Влад Поляков

Опалённые

Пролог

СССР, Москва, апрель 1932 года

Крайне приятно осознавать, что ты больше не один. Не в чисто бытовом плане, а в куда более широком. Ведь, надо быть честным с самим собой, вся моя жизнь, начиная с двадцатого года, проходила под печальным знаменем полного, абсолютного одиночества. Только я и желание отомстить виновникам гибели моей семьи. Что ж, непосредственные виновники теперь либо мертвы, либо представляют собой лишь телесную оболочку без малейших признаков разума. Вот только это лишь исполнители, а не те, кто «заказывал музыку».

О чём это я? Да о том, что ликвидированные мной четверо чекистов, отбросов рода человеческого, как ни крути, а выполняли приказы. Да, делали это от души, искренне наслаждаясь своей работой, но… Останавливаться на мести исполнителям, напрочь забывая про тех, кто их послал – в высшей степени наивный и близорукий подход. А я на зрение что обычное, что «духовное» испокон веков не жаловался. Именно поэтому, наряду с устранением непосредственных виновников – по сути своих кровников – предпринимал действия, ведущие меня дальше по дороге отмщения. И вроде как они были вполне удачными.

Волею не то случая, не то столь любимой в краях восточных пресловутой кармы мне сперва удалось выяснить, что ОГПУ сумело заслать своих агентов не просто в РОВС – эту самую влиятельную из белоэмигрантских структур – а в самое сердце этой организации. Только вот полученная информация сама по себе не значила ничего без возможности переправить её в нужное место, нужным людям, да к тому же добиться того, чтобы её приняли, а не отмахнулись, как от очередной провокации, на которые «товарищи» из ОГПУ столь горазды.

Повезло. Точнее сказать, я сам сумел на пустом месте создать пусть одноразовый, но всё же канал передачи информации за рубеж, используя в качестве курьера человека, в преданности которого сомневаться было невозможно. Девушка по имени Елена, у которой чекисты на глазах убили родную мать, причём в своей излюбленной жестоко-тупо-примитивной манере – она точно не побежала бы в «оны органы» сдавать меня с потрохами.

Отправилась она не просто со словами, а с фотокопиями важных, крайне важных документов, которые как вскрывали агентов ОГПУ в среде белоэмиграции, так и давали козыри уже против чекистов и иных видных персон страны советов. Тех, которые были тут, в пределах СССР. Зачем они тому же РОВС? Глупый вопрос, однако. Ведь с их помощью можно шантажировать тех или иных субъектов, вынуждая их даже не сливать информацию – толку от неё РОВС было не так чтобы много – а помогать их агентам проникать на территорию СССР.

И вот в феврале, около месяца тому назад, проявилась «первая ласточка» – шикарная леди по имени Лариса, выдающая себя за прибывшую из города Харькова начинающую актрису. Документы у неё были в порядке. А как иначе то, если работал в тамошнем горкоме один замазавшийся в связях с ныне расстрелянным за «антисоветскую деятельность» нэпманом персонаж. Вот и постарался, выправляя агентессе РОВС не только документ, но и вполне себе реальную биографию, трясясь от страха за лоснящуюся от жира коммунистическую шкуру. И будет хранить содеянное им в секрете, иначе никак. Ведь если вскроются те самые связи, то в лучшем случае отправится в тот же СЛОН, он же Соловецкий лагерь особого назначения, курируемый ОГПУ, куда они – равно как и в несколько других столь же паскудных мест – любили посылать врагов советской власти, причём как реальных, так и назначенных.

Лариса Коломенцева, по новым документам Пашкова, дочь бывшего поручика Российской империи и капитана Белой Гвардии, ныне инвалида, обитающего в Париже, появилась в моей жизни девятого февраля тридцать второго года. И один лишь факт её появления ознаменовал собой новый этап жизни. Уже четвёртый. Да, точно четвёртый! Детство, пусть и омрачённое гибелью большей части се семьи, закончилось осенью двадцатого года, когда сгинул отец. Затем было взросление, проведённое в попытках не просто выжить, но и подготовиться к мести. Третьим этапом можно было назвать собственно месть, но лишь непосредственным исполнителям, вкупе с попытками связаться с теми, кто будет мне духовно близок… И вот он, новый этап под номером четыре, начавшийся совсем недавно.

Как оказалось, Ларису заслали в СССР перво-наперво для того, чтобы выйти со мной на связь. Руководство РОВС, которому на стол легли не только свидетельства предательства, но и возможности начать, точнее возобновить работу на территории СССР, решило не упускать шанс. Ведь истинность предоставленной им информации сомнений не вызвала. Да и как тут вызвать, если они получили доказательства предательства Скоблина и Дьяконова, сведения о внедрённом в РОВС сыне генерала Абрамова, данные об исполнителях и организаторах похищения и последующего убийства бывшего председателя РОВС генерала Кутепова. ТАКОЕ никак не могло быть игрой ОГПУ, слишком уж жирный кус информации был сдан, такое никакой агентурной игрой не оправдать.

Вот поэтому и рискнули, послав «первую ласточку», то есть Ларису. Как она сама сказала: «Мне было приказано связаться с тобой, убедиться в твоей готовности продолжать. Затем придумать способ переправить копию всего полученного тобой архива с компрометирующими видных коммунистов сведениями, после чего задуматься о восстановлении агентуры РОВС на территории страны советов».

Планы были воистину наполеоновские. Но назвать их утопией я бы не осмелился. Хотя бы потому, что уж очень удачная обстановка складывалась вокруг. Громкие убийства чекистов, они создали в Москве очень нервозную обстановку. А учитывая тот факт, что главе Иностранного отдела ОГПУ Артузову при моём непосредственном участии была скормлена ну просто роскошная деза о причастности к тем убийствам троцкистов… Стоило лишь самую малость подтолкнуть громоздкий механизм ОГПУ, и он начнёт перемалывать уже не врагов соввласти, а по сути своих же. В таких условиях можно сделать многое.

К слову сказать, первые шаги уже делались. Перевод подозрений на троцкистов был весьма своевременным и вызывающим интерес у руководства ОГПУ и лично Менжинского. Что ни говори, а это была одновременно и реальная сила в СССР – ослабленная за последние годы. но всё ещё весьма могущественная – и сила, по которой лично Сталин-Джугашвили плакать точно не станет, то есть не отдаст приказ председателю ОГПУ свернуть разработку. Именно то, что сейчас и требуется.

Очень помог тот факт, что с относительно недавних пор я работал в Иностранном отделе. Это давало возможность на законных основаниях работать с происходящим за пределами СССР, что, учитывая местонахождение символа троцкистов, то есть самого Льва Давидовича, открывало интересные перспективы. Особенно учитывая появившийся у меня источник ценной информации с той стороны. Ага, Ларису разумно снабдили многими сведениями, которые могли мне понадобиться, в том числе и по Троцкому с его прихлебателями.

И правильно сделали! Ведь имея информацию от тех, кто, готовя покушение на бывшего председателя Реввоенсовета, собрал о нём и об окружении много-много полезных сведений, легко было выдать часть оной за полученное в результате анализа имеющихся у Иностранного отдела ОГПУ сведений. Что я и делал, выставляя эту самую информацию в нужном мне свете. А заодно и добавляя толику ложных выводов, которые однако, очень хорошо ложились в уже существующую картину. Взять, к примеру. организованное РОВС покушение на Троцкого. После него он, само собой разумеется, малость подлечившись, сменил место обитания, перебравшись из Турции в иное место.

Какое? Сначала были мысли насчёт Франции, но потом болезный вспомнил, что именно там находится штаб-квартира РОВС. Следовательно, организаторам покушения подобный переезд был бы самым настоящим подарком. Германия тем паче отпадала, равно как и ещё несколько европейских стран, а бежать за океан Лев Давидович пока что не был готов. Потому и выбрал другой привычный для политэмигрантов вариант, а именно Швейцарию. Там и Ленин в своё время обитал, и многие другие «товарищи по партии». Много их таких было, вот, судя по всему, и этого ностальгия по стране сыра, часов и банков одолела. Спокойная страна, тихая. Уютная, если имеется достаточное количество денег. У Льва Давидовича они имелись в избытке.

Кстати, именно покушением на Троцкого и его последующим лечением я, помимо прочего, объяснял лично Артузову временное затишье в Москве. Ведь после «резни в Филях» новых убийств сотрудников ОГПУ не наблюдалось, что с одной стороны успокаивало чекистов, а с другой – откровенно нервировало. С чего вдруг? Потому что они не понимали сути происходящего. Я же предлагал хоть какое-то, но объяснение. Дескать, если было совершено покушение на «главный символ» и отнюдь не номинального лидера, то «боевое крыло», действующее в пределах СССР, вынужденно притаилось, не будучи уверенным в верности своих дальнейших действий. А вдруг лично Троцкий прикажет сменить вектор атак? Такое тоже возможно, потому как Лев Давидович всегда был весьма импульсивным человеком. К примеру, ему вполне могла прийти в голову идея, что боевиками РОВС незаметно для тех руководили советские агенты.

Это моё, хм, предположение, к слову сказать, легко сходило за правду. Хотя бы потому, что агенты ОГПУ в Европе подтверждали, что сторонники Троцкогодействительно крутились поблизости от европейских штаб-квартир РОВС, выспрашивая и вынюхивая, но вместе с тем ведя себя по возможности осторожно. Особая прелесть ситуации заключалась в том, что трактовка истинная – опасения сторонников Троцкого относительно повторения покушения – идеально ложилась в трактовку ложную, а точнее дополненную ложью. Да, ОГПУ могло похитить кого-то из мелких сошек, начать выпытывать информацию. Ну так и что с того? Они скажут лишь то, что действительно знают. Дескать, послали следить за белоэмигрантами, выяснять, не готовят ли те новое покушение, а если готовят, то какими силами и с чьей помощью. Исполнителям поручений ведь сроду не говорят о всей картине.

Только разного рода теории следует подкреплять фактами. Например, показательным убийством кого-то из важных персон страны советов, причём никоим образом не связанного с троцкистами. Более того, ярого сторонника нынешнего «великого вождя». Я уже успел неплохо так изучить психологию сего горного абрека и понять, что от пяток до усов Сталин-Джугашвили озабочен сохранением своего места на «красном троне». И пока ещё довольно сильно опасается покушения на собственную власть со стороны разного рода «уклонистов» от «генеральной линии партии» Следовательно, просто не сможет не среагировать на наглое и показательное устранение одного из своих сторонников. Того из них, который проявил себя выступлениями лично против Троцкого. Вот в этом направлении и шла работа.

А Лариса… Она, как человек абсолютно доверенный, могла и должна была в этом помочь. Не зря же её сюда отправили, право слово! Наверняка учитывали рассказанное Еленой Устиновой о том. в каком свете я выставил свою личину перед чекистами. В том числе и о своей «крайней слабости» к красивым девушкам. Расчёт был как раз на то, что новая красотка поблизости от моей персоны будет принята чекистами за совершенно естественное явление.

Собственно, именно так и вышло. Интерес старшего сотрудника особых поручений Фомина к приехавшей откуда то из Харькова провинциалке был хоть и замечен, но воспринят совершенно нормально, без каких-либо проблем и тем паче подозрений. Да к тому же помог и тот факт, что из общежития для сотрудников ОГПУ меня как раз переселили. Аккурат в начале года, выделив вполне себе пристойную по любым меркам двухкомнатную квартиру. Внутри садового кольца, окнами на Мясницкую. В общем, душевное место, хорошее и престижное как до СССР, так и в нынешние времена.

Что до жилищного кризиса… Право слово, он в СССР был для всех, кромевидных партийцев, а сотрудники ОГПУ к ним однозначно относились. Более того, выделялись в отдельную, скажем так, касту охранителей режима. Лидеры же страны советов были хоть и теми ещё упырями, но не клиническими идиотами, потому даже не мыслили о том, чтобы заставлять «главную опору» соввласти жить в конурах коммуналок. Ну а чем выше звание, тем лучше становились жилищные условия. Условные «унтер-офицеры» и обладатели одного-двух кубиков в петлицах ещё могли проживать в «общежитиях», а по сути в маленьких, но отдельных квартирах. А вот дальше – исключительно отдельные и весьма комфортабельные жилищные условия. Моя маска до этого уровня уже успела дорасти.

Где отдельная квартира, там и появление в её стенах гостей, в том числе и из числа прекрасной половины человечества. Что тут сказать, я тщательно поддерживал реноме неисправимого бабника. Вот и визиты Ларисы из той же серии были. Более того, становились всё более частыми, создавая впечатление, что «товарищ Фомин» решил обзавестись постоянной любовницей и хоть на время, но остепениться. Всегда приятно, когда заблаговременно созданная легенда начинает приносить постоянные дивиденды.

Вот только во время визитов Ларисы занимались мы отнюдь не тем, о чём думали мои, кхм, «коллеги» из ОГПУ. Куда более важными и опасными вещами.

Глава 1

СССР, Москва, апрель 1932 года

Выходной день – это всегда хорошо. Для меня особенно, потому как в это время я лишён «счастья» видеть глубоко отвратительные мне рожи чекистов. К тому же возможность общения с нормальным, разделяющим мои взгляды на жизнь человеком – это дорогого стоит. Уже не в новинку, успел привыкнуть, но приятственность подобного времяпрепровождения ничуть не понизилась. И это откровенно радовало.

О, а вот и она, девушка по имени Лариса, красивая и опасная. Величаво шествует со стороны кухни, неся поднос с чашками, чайничком и разными лёгкими закусками, которые как нельзя лучше годятся для завтрака. Аж посмотреть приятно! Фигурка почти идеальная, да и халатик красного шёлка, расшитый серебряными драконами, мало что скрывает. Эротизм так и прёт во все стороны! Для СССР это очень редкое явление, практически не встречающееся. Посмотришь на «сознательных гражданок» – аж плакать хочется. Даже те, у кого с внешностью более-менее в порядке. как правило всеми силами скрывают свои достоинства, стремясь всеми силами отмежеваться от «нэпманских замашек». Кто-то из-за дурной идеологической накачки, а кто-то из вполне обоснованных опасений, что соввласть опять устроит какую-нибудь травлю «буржуазных пережитков», к коим уже не первый год стали относить и нормальную одежду и вообще женскую красоту.

– С добрым утром, Алекс, – привычное уже сокращение, потому как Александр и Алексей можно сократить таким вот образом, вполне естественным. – Надеюсь, что я не ошиблась с напитком?

– Разумеется, Лариса, – от души, без капли притворства улыбаюсь девушке. – Сама же знаешь, кофе я пью лишь когда голова болит или надо срочно взбодриться. А шоколад… лучше в естественном, то есть твёрдом виде потреблять. Хотя чай…

– Что такое?

– Боюсь, что скоро обычные люди лишатся любого выбора, будут пить откровенные помои. НЭП ведь того, долго жить приказал, а с ним и любая нормальная торговля.

Тут девушка лишь пожала плечами, сервируя завтрак на двоих, а затем присаживаясь рядом. Её сей факт волновал не слишком, потому как отношение Ларисы к оставшимся в СССР варьировалось от безразличия до откровенной ненависти. Она считала, что уж во время расцвета НЭПа можно было изловчиться и покинуть юдоль мрака и безумия. Переубеждать её я не видел особого смысла, хотя порой разговоры случались. Просто так, не с целью изменить восприятие окружающего мира. В главном мы по любому сходились, равно как и в средствах достижения желаемого.

– Ну что, ма шери, я так думаю, что пора начинать более активные действия, – усмехнулся я, ставя чашку, в которой оставалось совсем немного ароматного напитка. – Архив, доставшийся от Руциса, ныне давно покойного, не только изучен весьма досконально, но ещё и фотокопии переправлены куда подобает.

– Благодаря тому же архиву. Сведениям из него, – промурлыкала Лариса. – Как же трясся и корчился этот червяк из наркомата иностранных дел. Вспомнить приятно!

Ну как же, как же, такое забыть сложновато. На крючке у Руциса, как оказалось, был аж целый заведующий протокольным отделом наркомата иностранных дел Флоринский Дмитрий Тимофеевич, птенец гнезда Чичерина. И грешков на нём было, как блох на барбоске. Да таких, от которых не отмахнуться и даже парой лет в местах не столь отдалённых не отделаться. Для начала – связь с несовершеннолетними мальчиками, от которой даже в СССР сложно было отпереться. И доказательства железные – фото скрытой фотокамерой. Равно как и признательные показания совращённых этим… дипломатом мальчиков, собственноручно написанные и заверенные. Плюс крайне подозрительные связи с германскими дипломатами. Не интимные, а самые что ни на есть шпионские. Как вишенка на торте финансовая нечистоплотность, хотя последнее, в сравнении с предъидущим – это мелочь, о которой и упоминать не обязательно. Мальчики плюс связь с иностранными разведками – гарантия либо очень долгого срока, либо пули в затылок в расстрельном подвале.

Вот и перехватили мы с Ларисой этого педераста. Разумеется, будучи в «личинах», чтобы не создавать искушения для Флоринского попытаться покаяться во всех возможных грехах. И надавили имеющимся компроматом, да так, что тут чуть было не рыдал от ужаса, попутно заверив нас в готовности сделать всё, что только будет в его силах. Я даже немного удивился сухости его штанов к концу нашей беседы. Ренегат поганый!

Почему ренегат? Да потому что сын профессора Киевского университета, бывший атташе при посольствах империи в Константинополе и Софии… После революции первое время находился за границей, но потом прибыл в Архангельск, тогда занятий Белой гвардией. Только прибыл, как оказалось, не с целью послужить правому делу, а чтобы остаться в СССР. Ведь при эвакуации войск из Архангельска эта двуличная скотина осталась. Добровольно и сознательно. И есть переходящие в уверенность подозрения, что состоя адъютантом при начальнике архангельского гарнизона, он шпионил в пользу краснюков. А дальше – приглашение Чичериным в НКИД и очень быстрая карьера. Ну да, великое и нерушимое братство любителей мужских задниц. По сути большая часть этого наркомата была из любителей мальчиков. Ведь Чичерин набирал туда тех, кто разделял его весьма своеобразные пристрастия в интимной сфере. Вот только эта публика, как испокон веков известно всем разведкам, очень неустойчива к шантажу. Что и подтвердилось в очередной раз, в нашем конкретном случае.

Флоринский предоставил мне возможность связи, а точнее канал отправки корреспонденции, которую гарантированно не станут перлюстрировать. Это было как раз то, что сейчас требовалось. Ну а ещё он, опасающийся за собственную шкуру, готов был предоставить любую нужную информацию и оказать любую услугу. Любую! А НКИД, как всем понятно, мог неслабо так помогать людям как выезжать из СССР, так и попадать сюда. Я уж не говорю про такую мелочь как доступ к паспортам и прочим документам. Мало ли что и когда пригодится. Да что я, ведь некоторые услуги Флоринский уже оказал. И я не про канал связи, точнее не только про него.

– Скоро должна прибыть первая группа, – напомнила Лариса, намазывающая подсушенный ломтик белого хлеба то-оненьким слоем вишнёвого джема. Вечные дамские хлопоты о фигуре, никуда от них не денешься. – Они уже перешли границу, и я получила телеграмму-подтверждение. Граница с Финляндией самая незащищённая. Даже немного удивляюсь!

– А чего тут удивляться то? Края суровые, а контрабандисты успели тайные тропки проложить. Им заплатить, они кого угодно протащат.

– Особенно если знают, что в случае попытки предать убьют их самих, – посуровела девушка. – Но другие пойдут не только там, но и через Монголию. Там границы почти и нет, а Дальневосточный отдел РОВС хорошо знает, как пробираться в совдепию.

– Но это долго. И большой риск того, что даже с подлинными документами они хоть чем то, да выдадут себя. Сложно подделываться под советского человека, если долгие годы не жил здесь.

– Они будут осторожны. Но сперва будут те, которые перейдут через финляндскую границу. Они знают, как надо себя вести. И имеют опыт. Ты знаешь.

Ещё бы мне не знать! В СССР должен был вновь проникнуть тот, кто несколько лет назад душевно и успешно потоптался на больных мозолях ОГПУ, а именно капитан-марковец Дмитрий Ларионов. Тот самый, который вместе с двумя помощниками подорвалв двадцать седьмом году партклуб Ленинградского коммунистического университета. Показав тем самым, что и в центре города, названного большевиками в честь своего вождя, они не могут и не должны чувствовать себя в безопасности.

Конечно же, это была чисто показательная акция, но таковой и задумывалась. Тут претензии не к исполнителям, сработавшим превосходно, а скорее к организаторам. Ларионов сделал всё, что от него требовали: пробрался на территорию СССР, провёл громкую акцию, а после этого сумел и сам выбраться, и группу сохранить. Единственное, чего смогла добиться ОГПУ – настоять на его высылке из Финляндии, только и всего. Впрочем, это ему ничуть не помешало проникнуть туда по поддельным документам и снова рискнуть, перейдя границу страны советов. Что характерно, он не испытывал ни малейших сомнений и тем более страха. Белая Гвардия, чего уж там.

А вот его спутников я не знал, о них не имела ни малейшего представления даже Лариса. Поведала лишь о том. что во главе каждой забрасываемой в СССР группы должен был стоять человек с опытом, а двое-трое ведомых – это уже из числа «молодого поколения», примерно как она сама. Хорошо ли это? Бог весть… Тут уж надо смотреть по первому опыту.

– Не слишком ли озлобился капитан?

– На красных? – отозвалась Лариса. – Эта злоба у него вечная, закончится лишь тогда, когда от этой нечисти только могилы останутся.

– Я не про это. Про лицо.

– Он понимает. И признаёт необходимость таких мер. На тебя не озлобится, но советских может возненавидеть ещё сильнее.

Печальная, но необходимая мера. Это я про то, что пришлось претерпеть Ларионову перед собственно заброской в СССР. Его лицо, как ни крути, было очень хорошо известно любому чекисту. Висело довольно длительное время во всех городах европейской части СССР, да и до сих пор его могли бы узнать. Могли бы, потому как теперь всё изменилось. Огонь, а точнее его последствия. Ожоги на лице, они, знаете ли, сводят на нет любые попытки опознать человека. Искажённые черты лица должны были поставить жирный крест на любых попытках представителей власти опознать Ларионова при любой проверке. Особенно учитывая тот факт, что он тоже должен был стать… маской. Как я, Александр фон Хемлок, надел на себя личину Алексея Фомина, так и Ларионов должен был стать уроженцем Минска Виктором Владимировичем Загорулько, участником гражданской войны на правильной стороне, несколько лет назад чуть было не сгоревшим в собственном доме.

Настоящие люди должны были подменяться на агентов РОВС. Только так и никак иначе реально было создавать действительно надёжные боевые группы, которые могли открыто жить в СССР, легально работая, не вызывая каких-либо подозрений. На собственном опыте проверено.

Группа Ларионова была не то что нужна, жизненно необходима. Ведь для нормальной боевой акции нужен не один боец и даже не два, а несколько больше. А их, боевые акции, требовалось провести в самом скором времени. Те самые, долженствующие доказать причастность троцкистов к уничтожению верных Сталину-Джугашвили людей. Именно о выборе подходящих целей и хотелось поговорить с Ларисой. Не в первый раз, но сегодня надо было подвести жирную черту, выбрав две-три кандидатуры, из которых и выбирать наиболее подходящую. А может и подходящие, тут уж как дело пойдёт.

– Ну что, Лар, настало время выбирать, – откинулся я на спинку стула и, полуприкрыв глаза, наблюдал за сменой эмоций на красивом лице. – Знаю, что хочется кого-то особо важного к чертям на сковородку отправить, но надобно быть реалистами. Нам нужны заметные, но слабо охраняемые цели. Именно поэтому армейцы и чекисты пока отпадают.

– И не только поэтому. Троцкисты не стали бы убивать только чекистов.

– Тоже верно. Тогда…

– Мехлис! Бывший личный секретарь Сталина. Его убийство может дать нам очень многое. Эта смерть напугает усатого абрека и заставит его обрушиться на сторонников Троцкого из страха за собственную жизнь.

– Перспективная мишень, – вынужден был согласиться я. – Вот только его могут охранять куда сильнее, чем хотелось бы. Как-никак бывший личный секретарь Джугашвили в прошлом, а теперь заведующий отделом печати в ЦК и редактор «Правды» – этого главного коммунистического рупора. Хотя… Именно там его и можно будет достать. Дальше кто?

Лариса, видя, что первая кандидатура не отвергнута, а значит получив подтверждение верности курса, продолжила:

– Главные приближённые Сталина занимают такие посты, которые очень хорошо охраняются. Такие как Мехлис – исключение, а не правило. Но есть важные люди, которых почти не охраняют. Потому, что они уже бывшие. Я про бывшего наркома Чичерина, который сидит на даче в Клязьме и пишет мемуары… наверно. Все пишут. А знает он очень много.

– Слабо связан с Троцким…

– Не совсем, – улыбнулась Лариса. – Он подписал Брестский мир, против которого так яростно выступал Троцкий. Потом договоры с Турцией, Ираном и Афганистаном, которые Лев Давидович тоже не поддерживал. Может подойти как сведение старых счётов. И на обоих, Мехлисе и Чичерине, могут быть такие таблички, которые ты любишь вешать как знак. «Подписавший позорный мир» и «Главный лжец усатого узурпатора». Как тебе?

– Может ты и права. Две таких цели очень хорошо ложатся в наш план. Один – символ начала красной чумы, приложивший руку к переходу от величия дипломатии к её полнейшему позору. Не вынужденному отступлению, а именно что к позору, когда достижения России просто слили в выгребную яму. Второй, который Мехлис – здесь другое. Ближний круг Сталина, а этот спустившийся с гор дикарь не сможет не среагировать та такую смерть. И к проискам троцкистов обе цели пристёгиваются.

– Чичерин может много полезного знать, – приняла невинный такой. ну прямо ангельский вид Лариса. – Он стар, не слишком здоров. Но разум не затуманен. И охраны почти нет. При удаче…

– Я тебя хорошо понял. Сначала допросить, быть может получить нечто его рукой написанное и подписью украшенное. После чего отправить на суд не земной, но высший. Мне нравится.

Никакого лукавства, я действительно одобрял предложенное Ларой. Две цели, одна из которых практически не защищена, вторая же имеет хорошую такую дыру в защите. Причём шум от этих смертей поднимется куда больший. нежели от смертей чекистов. Про этих советская пресса всё замолчала, слухи передавались исключительно из уст в уста. А вот гибель бывшего наркома и главного редактора газеты «Правда» – это при всём желании не скроешь.

Но сейчас… сейчас у меня выходной день. Учитывая же, что будущие цели выбраны, а до прибытия в Москву группы Ларионова делать как бы особо и нечего, можно и по настоящему отдохнуть. В приятной женской компании.

* * *

К сожалению, любой отдых имеет тенденцию заканчиваться. Особенно если это всего лишь выходной день, а не полноценный отпуск. Вот и у меня на следующий день вновь наступили противные рабочие будни. Противные хотя бы потому, что сейчас я по большей части выжидал, а не действовал. Однако и в этом режиме можно было кое-что сделать. Точнее сказать, подготовиться к намечающимся событиям, заодно продемонстрировав начальству высокий уровень профессионализма.

А для демонстрации что прежде всего требуется? Предстать пред очи начальства иприоткрыть некоторые из имеющихся карт. Исключительно те, которые в данный момент являются подходящими. Ну и блефовать, куда ж без этого.

К счастью, из фавора у Артузова Артура Христиановича, главы Иностранного отдела, я покамест не выпал. Да и с чего бы вдруг? Система засылки агентов, которых сажали на привязь путём связи с чисто уголовными преступлениями, совершёнными уже по новому месту жительства, была признана перспективной и набирала обороты. Аналитика, которой я также занимался, являлась вполне качественной и перспективной. А подкоп под троцкистов… Артузов был реалистом, а потому понимал, что я могу давать лишь прогнозы и примерное направление для поиска, но никак не называть фамилии конкретных исполнителей убийств сотрудников ОГПУ.

Самое интересное, что «показательных расстрелов» по убийствам чекистов не последовало. Важную роль здесь играло то, что их постарались скрыть от широкой публики, причём вполне успешно. А слухи… Они да, ползли, но очень осторожно, ведь простые советские граждане хорошо понимали, чего можно дождаться от «товарищей» из ОГПУ. В любом случае, дело оставалось открытым и расследование продолжали вести. Более того, председатель ОГПУ Менжинский уже ездил на доклад к Сталину-Джугашвили, изложив тому всю картину, как он сам её понимал. А понимал он её примерно в таком виде, в каком получил от Артузова. То есть понятно, кто именно стоит за убийствами, но конкретных исполнителей найти прямо сейчас не представляется возможным. Хотя бы потому, что они могут быть за пределами страны.

Результат? К условным «троцкистам» стали присматриваться ещё сильнее, чем раньше. Более того, был готов указ о лишении Льва Давидовича Троцкого гражданства СССР, в ЦК выжидали лишь удобного момента для того, чтобы его огласить. Но ясно было, что это случится в ближайшие месяцы, а то и недели. Единственный «тормоз» – опасения очередных убийств в качестве мести за подобное деяние. И на этом тоже стоило играть.

Заходя в кабинет начальника Иностранного отдела, я уже знал, что и как буду говорить Артузову. Более того, был готов немного менять направление разговора в зависимости от реакции последнего.

– А, товарищ Фомин. Надеюсь, что без маленького пистолета в кармане? – улыбнулся Артур Христианович, жестом предлагая присаживаться и не изображать статую нерукотворную. Ну а шутки насчёт пистолета в кармане… это уже привычно. – Можете чем то порадовать или как?

– Принёс важную аналитику. Артур Христианович, – произнёс я, усевшись в действительно удобное полукресло, и выкладывая на стол папку с составленной аналитической запиской. – Мне никак не удаётся докопаться до исполнителей, но думаю, что я понял, какими будут следующие действия Эмигранта.

Эмигрант – условное прозвище Троцкого, которое было предложено использовать и пришедшееся по душе Артузову. Мне оно и лучше, ведь порой полезно скрыть истину за флёром тайны и вуалью загадки.

– По последним сведениям агентуры, Эмигрант почти восстановил своё здоровье и вновь активно действует. Согласитесь, что потеря руки для отдающего приказы не столь важна.

– Знаю, мне докладывали.

– Покушение было совершено боевиками РОВС, это факт. СССР к нему не причастен. Однако Эмигрант может думать иначе и у него имеются на то веские основания.

– Интересно…

– Для нас скорее печально. В аналитической записке всё подробно расписано, но, если позволите, сейчас я кратко изложу, – дождавшись подтверждающего кивка, я продолжил. – У объекта остаётся много сторонников в СССР, а следовательно, он получает информацию не только общедоступную, но и скрытую от народа. Например, намерение лишить его советского гражданства. И если после таких известий следует покушение, то это могло натолкнуть Эмигранта на вполне определенные мысли.

– Он умён и понимает, что СССР никогда не станет использовать РОВС. Они даже не станут слушать, если вдруг у нас такое желание и появится.

– Не обязательно разговаривать напрямую, можно подбросить ценную информацию, которая сделает покушение привлекательным именно в ближайшей перспективе, – слегка улыбнулся я. – А после покушения люди Эмигранта следили за штаб-квартирами РОВС очень пристально. И кто знает, что могло прийти в голову чудом оставшемуся в живых и искалеченному человеку. Можно лишь строить предположения. Вот я и построил…

Сделав паузу, я бросил быстрый оценивающий взгляд на Артузова. Глава Иностранного отдела был мрачноват, но заинтересован. Ему не нравились возможные неприятности, но он осознавал, что лучше быть к ним готовыми, чем получить их, словно снег на голову. Это и подтвердил своими словами:

– Полагаете, товарищ Фомин, что Эмигрант может продолжить использовать методику устранения с целью распространения паники среди ОГПУ?

– Не среди ОГПУ, – покачал я головой. – Это уже пройденный этап, ему надо двигаться дальше, усиливать воздействие. Сначала он показывает, что никто, даже мы, чекисты, не может быть спокойными за свои жизни. Затем перейдёт к знаковым убийствам. Тот самый террор, которым многого достигали эсеры и анархисты. Всё новое – всего лишь хорошо забытое старое.

– И кто?

– Полагаю, что узнаваемые простыми людьми персоны, имеющие вес в партии. Те, чьи фотографии постоянно появляются в газетах. Сами понимаете, что даже к хорошо защищённому человеку можно подобраться. Выстрелы, бомбы… Люди у Эмигранта для этих дел найдутся. А имеющиеся компрометирующие бумаги из вывезенного с собой архива позволят ему использовать кое-кого из морально нестойких граждан, тем не менее, занимающих значимые посты. Последствия могут быть очень серьёзными, учитывая сложности во внутренней политике.

Сложности – это я ещё мягко выразился. СССР весны тридцать второго года представлял собой весьма печальное и своеобразное зрелище. Взятый курс на индустриализацию был сам по себе разумен. Но вот методы, которыми предполагалось достигнуть развития промышленности, откровенно ужасали. Промышленность по сути решено было развивать, опираясь на уничтожение аграрного сектора. Раскулачивание с последующей коллективизацией были первым шагом. Плюс низкие закупочные цены на зерно и иные экспортируемые сельским хозяйством товары с одновременным повышением плана по их сдаче государству. Те самые низкие цены, из-за которых крестьяне не желали сдавать продукцию соввласти сверх минимума. И из-за чего было принято решение взять всё силой, попутно выселив в дальние края или физически истребив всех мало-мальски зажиточных. То есть начало двадцатых, вновь повторившееся.

Колхозы… Те самые коммуны, где люди погружались даже не в бедность, а в нищету и тотальное бесправие. Чего там говорить, если вместо денег с ними рассчитывались так называемыми трудоднями, а колхозники не имели при себе документов. Для любого вояжа за пределы колхоза и окрестностей требовалось согласие председателя и выданная им справка. Возрожденное крепостное право? Пожалуй, гораздо хуже оного. Помещики старого времени хотя бы понимали. что голодный крестьянин и работать толком не будет, да и обобществлять весь скот им бы и в голову не пришло. В отличие от разного рода товарищей!

Стоило ли удивляться, что немалая часть сгоняемого в колхозы крестьянства ударными темпами теряла любую лояльность советской власти. Оставался лишь страх, усиленный недавней памятью о том, что было сотворено с «кулаками», частью высланными в жуткие условия, частью расстрелянными.

Городское население тоже было хоть и придавлено, но поводов любить «товарищей» у некоторых было маловато. Полная ликвидация остатков НЭПа ударила по тем, кто поверил соввласти и не один год развивал собственные мастерские, магазины, иные дела. Теперь всё это было конфисковано «в пользу государства», а они выкинуты пинком под зад. В лучшем случае, потому как у многих ещё и квартиры стали уплотнять, и проводить обыски с последующим изъятием «неправедно нажитого».

А ещё… Неурожай прошлого года недвусмысленно намекал о том, что страна может вновь встретиться с голодом. Любая власть, обладающая хотя бы осколками здравого смысла, создаёт стратегические запасы продовольствия. Любая, но только не советская! Партия приняла решение скорейшей индустриализации во что бы то ни стало? Вот и двинулись «товарищи» напролом, игнорируя законы здравого смысла и даже инстинкты самосохранения. ЦК поставил задачу. а нижестоящие инстанции принялись проводить её в жизнь. Тупо, грязно, примитивно. И умные люди, которые в системе покамест оставались, это понимали.

Артузов тоже был ни разу не дурак. Циник, приспособленец, хамелеон, но не дурак. Потому и сказал:

– Если будет неурожай или даже просто плохой урожай, может начаться голод. План по сбору зерновых и прочего не понизят. Таково принятое решение, индустриализацию будут проводить в сжатые сроки. И если начнутся политические убийства, могут начаться бунты. Да, Троцкий мог решиться на такое! Я внимательно прочитаю ваш доклад, товарищ Фомин, очень внимательно. Надеюсь, что вы ошибаетесь.

– Я тоже на это надеюсь, – тут пришлось скорчить подобающую мину. Положение обязывало. – К сожалению, я редко ошибаюсь.

– Была возможность убедиться, – не слишком весело усмехнулся Артузов. – В случае, если вы снова окажетесь правы в своих прогнозах, нужно будет решать проблему с Эмигрантом.

– Отрубив змею голову, можно решить многие проблемы. Это дракон, а не лернейская гидра. Новая голова не отрастёт, я не вижу фигуры, сравнимой с Львом Давидовичем, среди его верных сторонников. Пока не вижу! Так что в любом случае его ликвидация даст выигрыш по времени.

– Не тебе принимать решение. И не мне. Даже не Менжинскому. Это прерогатива самого! – палец главы ИНО устремился вверх, к «небесам». Но кого он имел в виду, нам обоим было понятно. – Я оценил твою работу. На всякий случай попробуй продумать варианты устранения Эмигранта. И чтобы ни одна живая душа не видела.

– Само собой. Артур Христианович, я к болтовне не склонен.

– В том числе за это тебя и ценю, – да-а, если Артузов в беседе не один раз обратился на «ты», а стал делать это постоянно, но это очень хороший знак. Проверено. – Я хочу в будущем использовать тебя не только тут, но и за пределами СССР. Не как нелегала, а как наблюдателя за работой других. Прояви себя ещё раз, и это станет из возможности реальностью.

Тут оставалось лишь поблагодарить за предоставленную возможность. По меркам ОГПУ этого времени перевод на работу то здесь то за границей было знаком серьёзного доверия и признанием имеющихся заслуг. Да уж, заслуги у меня были те ещё! А вот упомянутая возможность периодического выезда за границу откровенно порадовала. Равно как и пожелание Артузова заняться возможными вариантами устранения Троцкого.

Я уже собрался было покинуть кабинет, как Артур Христианович, глядя на меня с несколько необычным выражением, выдал такое, от чего я чуть было воздухом не подавился:

– Молодость – это хорошо, товарищ старший сотрудник особых поручений Фомин. И вашу тягу к красивым юным девушкам я понимаю и даже разделяю. Но для сотрудника ОГПУ в не самом низком звании приходит время, когда следует задуматься и о семье. Особенно для тех сотрудниках, которые выезжают за границу. Вы меня понимаете?

Подтверждаю своё понимание, а вместе с тем убеждаюсь, что слова насчёт возможных выездов за границу становятся всё более реальными. Почему? Один из любимых приёмов соввласти – наличие своего рода заложников. Дескать, если ты, будучи за пределами СССР, вдруг решишь туда не возвращаться, то за это расплатятся твои родные: родители, жена, дети, сёстры-братья… Подобная тактика, испробованная во время гражданской на так называемых военспецах – офицерах старой ещё армии, которые в большинстве своём воевали на красных исключительно из страха за взятых в заложники родных – была должным образом оценена и принята на постоянное использование. А поскольку у моей личины близкой родни не было, то логичным было хоть так обезопаситься. К слову сказать, это не идея лично Артузова. Скорее уж обычная, стандартная процедура для таких вот одиночек, которых нельзя отнести к числу фанатично преданных соввласти.

– Это действительно необходимо? И если да. то в какие сроки мне придётся сковать себя кандалами Гименея?

– Таковы установленные правила игры, Алексей. Сроки же в разумных пределах. Но я советую не затягивать дольше нескольких месяцев.

– Я понял, Артур Христианович.

– И будь осторожнее при выборе невесты. Она не должна доставлять неприятности.

Тут же убеждаю Артузова, что благодарен за предупреждение и ни в коем случае не собираюсь создавать себе проблемы на пустом месте. Равно как и в том, что есть на примете, хм, кандидатура на роль «добропорядочной супруги сотрудника ОГПУ». И вместе с тем намекаю, что амплуа верного мужа – явно не мой случай. Впрочем, тут глава ИНО никаких иллюзий не питал.

Вот и отлично. Оставалось лишь поблагодарить Артузова за высказанное доверие и дельные советы, после чего поинтересоваться, не нужно ли что-либо ещё сделать… И получив отрицательный ответ вкупе с пожеланием идти и заниматься своими делами, покинуть кабинет начальства.

Вот и что тут сказать? Месяцы напряжённой работы принесли свои плоды. Созданная репутация аналитика, который практически не ошибается, дала возможность выхода на новый уровень. Для шага на следующую ступень незримой пирамиды в структуре под названием ОГПУ не хватает ещё одного успешного действия. А раз его не хватает, то… его надо самому организовать. Особенно учитывая тот факт, что это идеально сходится с моими планами.

Было сделано предупреждение о том, что сторонники Троцкого перейдут к новой фазе активных действий? Следовательно, надо воплотить это в жизнь. И вот тогда ранее сделанные прогнозы станут особенно значимыми, от них в принципе нельзя будет отмахнуться. Равно как и от тех планов, которыми рекомендовал заняться Артузов. А уж я ими непременно займусь. Троцкий, как ни крути, очень вреден. Зато его знаменитый архив, который не рискнули изъять – это совсем даже наоборот. Его обладатель может получить такое весомое оружие, от которого способна содрогнуться вся громоздкая машина госаппарата СССР. Остаётся лишь придумать, как добраться до этого сокровища. Всё же у меня явная тяга к архивам! В хорошем смысле этого слова.

Глава 2

СССР, Москва, апрель 1932 года

Несколько дней после разговора с Артузовым прошли своим чередом. Разве что я куда более часто приглашал к себе Ларису. Ну да, именно её, кого ж ещё! Вот только о своих планах относительно будущего официального статуса девушки пока не распространялся. Ждал, так сказать, подходящего момента. потому как создание хоть и прекрасное, но порой очень уж горячее. Лара вполне могла воспринять это как в чисто деловом стиле, так и устроить скандал на ровном месте. Согласиться, но устроить, и это было бы вполне в её стиле.

А затем, двадцатого апреля, Лариса обнаружила знак, свидетельствующий о том, что группа Ларионова уже в Москве. Знак простенький, никого не могущий удивить. Всего лишь матерное слово, нацарапанное на стене одного из домов. Не особенно заметное даже для внимательного взгляда и уж тем более не вызывающее подозрений. Что до места и времени встречи, то они были заранее обговорены, Лариса их знала ещё до прибытия сюда. На следующий день после появления сигнала о прибытии и пять дней после. В случае сорванной встречи – резервный вариант, но это уже не то. о чём стоит упоминать.

Разумеется, открыто и без предосторожностей идти на место встречи – это было не для меня. И не для Лары, которая и так была не слишком доверчивой, а уж после общения со мной переняла немалую толику моей откровенной паранойи, сильно помогающей выживать в абсолютно враждебном окружении… Поэтому оба мы собирались идти на встречу, будучи не только вооружёнными, но и хорошо загримированными. Готовься к худшему, а лучшее пусть будет приятным сюрпризом. Пожалуй, эта фраза могла бы стать девизом почти всей моей сознательной жизни, как бы грустно это ни прозвучало.

Меня немного забавлял тот факт, что из собственной квартиры порой приходилось выскальзывать незаметно для соседей. Из собственной, чтоб ёё, квартиры! Ирония судьбы во всей красе. Но не мы такие, обстановка вокруг столь нехорошая. Учитывая же то, что встреча была назначена в восемь часов вечера, фактор времени также работал на нас. В темноте все кошки серы. И в Ботаническом саду, где должна была состояться встреча, тоже.

Разделение. Я отдельно, Лариса отдельно. Так гораздо лучше и надёжнее. Она будет выходить на контакт, ну а я – осуществлять прикрытие. Случись что, можно будет решить ситуацию либо с помощью удостоверения работника ОГПУ – настоящего, но с вклеенной фотографией моей нынешней личины – либо с помощью оружия. Бесшумного оружия, конечно, ведь оно до сих пор является большой редкостью и на его применение мало кто рассчитывает.

Без пяти минут восемь. Всегда лучше быть пунктуальными и даже более того, появляться на месте рандеву немного раньше другой стороны. Вот Лариса и появилась. Причём, что самое важное, именно она должна первой подойти к Ларионову. Лариса знает его телосложение, цвет глаз, походку, цвет волос. Ларионов же не знает ту маску, под прикрытием которой появится девушка. Ему известны лишь кодовые фразы, которые та должна произнести и то, как должен отвечать он сам. И это правильно, потому как значительно снижает возможный риск.

Мы же знаем, что Ларионова ОГПУ если и поймает, то ничего от него не добьётся. Хотя бы потому, что он дал слово чести, что при подобном раскладе скорее отравится, чем даст возможность палачам из числа чекистов применить свои навыки выколачивания информации. А яд у него, равно как и других членов группы, был всегда при себе, всегда доступен.

Ладно, не стоит совсем уж о печальном! От души надеюсь, что никому не придётся воспользоваться таким средством. Но именно поэтому и стоит быть максимально осторожным, не забывая, что тут, в стране советов, любой может оказаться угрозой. Кто-то из страха, каковых среди всех граждан СССР немалая часть. Ну а кто-то из совершенно искренней ненависти к «осколкам прошлого мира». Поверьте, таких тоже хватает, даже несмотря на то, что соввласть вот уже более десятка лет открыто и беззастенчиво демонстрирует людям оскал, свойственный разве что морлокам и зверолюдям из книг английского писателя Уэллса.

Сижу, изображая из себя совслужащего средней руки, которому не хочется идти домой, к жене, которая будет пилить выпившего мужа. Для особо недоверчивых и не самый слабый запашок алкогольный присутствует. К такому и милиция без настоятельной необходимости не подойдёт по причине достаточно пристойного вида. И шпана малолетняя не подкатит, потому что Ботанический сад почти в центре города, они там не особо куролесят. Разве что совсем лыко не вяжущего обчистят, но я не этот типаж изображаю. Удачный образ, как раз для такого вот случая. Ну а если вдруг… Волшебная книжечка сотрудника ОГПУ решает большинство проблем.

Восемь часов. Три минуты девятого… Ага! Лариса, изображающая из себя брошенную кавалером, утирающую слёзы девушку – один раз даже вежливо отшивала какого-то простецкого вила парня, пытавшегося не то утешить, не то познакомиться – кого-то заметила. Чуток по иному сдвинутая шляпка – знак того, что обнаружен искомый объект. Или очень на оного похожий. Это хорошо, но… Я тоже кое-кого обнаружил. Наблюдатель. Очень хорошо скрывающийся по моим меркам, но всё же слишком долго находился в одном секторе. Да и папиросы ТАК не курят. Если уж изображаешь курильщика, то затягиваться надо не напоказ, а по настоящему. Но этот конкретный человек не был заядлым курильщиком. Он его изображал. Плюс то самое малость навязчивое для понимающего человека присутствие.

А вот сейчас мы с тобой познакомимся. Только сначала подать знак Ларисе, что есть возможный «враждебный элемент». Достать папиросу из пачки и… выронить её, после чего, коротко выругавшись, отпихнуть ногой упавшую «курительную палочку». Дескать, подожди малость, дай проверить возможный фактор риска. Система знаков заранее разработана, почти что на любой случай. Вот и пригодилась.

Иду. Специально шатающейся такой походкой подвыпившего человека. Только вот на моём пути как раз должен оказаться этот, не совсем курильщик. У него вроде как не возникает подозрений. Бросил взгляд в мою сторону, оценивая и прикидывая возможную опасность, но всё, что сделал – несколько шагов в сторону. А этого мало, ведь я его смогу хоть через карман плаща пристрелить – там, собственно, кармана и нет, есть подвес для нагана с насадкой, обеспечивающей бесшумную стрельбу – хоть одним рывком рядом оказаться, нож к почке приставив. Для понимающего человека – а он явно из таких – угроза быстрой и довольно мучительной смерти.

– У Бориса Хемлока вырос достойный сын…

Неожиданные слова. И неожиданно знакомый голос, раздавшийся слева-сзади. С той стороны, где вроде бы не было ничего и никого опасного даже потенциально. Поворачиваю голову, одновременно беря на прицел «курильщика», и вижу… человека, который хоть смутно, но всё же знаком. Лет пятидесяти, с не особенно запоминающимися, словно бы смазанными чертами лица. И глаза, в которых словно навеки застыли боль и гнев. Человек из прошлого. Того самого, которое неожиданно ожило. И стало ясно – это не ловушка, не засада. Это свои.

– Павел Игнатьевич… Живы.

– Сам удивляюсь. Девочке дай знак.

– Конечно.

Снимаю очки с простыми стёклами, носимые исключительно как деталь созданного образа, а спустя пару секунд снова их надеваю. Знак того, что всё в порядке, угрозы нет, все вокруг свои. Но внутри бушует настоящий ураган эмоций, казалось бы, давно потерянных и не собирающихся воскресать. Ан нет, вернулись, пусть и малой частью от тех, которые могли бы быть.

Теперь стоило позаботиться о том, чтобы переместиться отсюда в более подходящее для разговора место. Тихое, относительно спокойное, где не будут задавать ненужные вопросы. Сложно, но всё же реально.

Минута, не более того, потребовалось мне, чтобы принять решение – слишком большое число собравшихся в одном месте не есть хорошо. Следовательно. нужно было разделиться. Как? Лариса должна была взять «курильщика» под ручку и двинуться на прогулку по вечерней, почти ночной уже Москве. Ну а мне есть о чём поговорить с Павлом Игнатьевичем Ставрогиным и Ларионовым. Парень с девушкой и трое мужчин как две разные группы – это нормально. Это не бросается в глаза, в отличие от четырёх мужчин разного возраста и единственной дамы среди них. Азы, однако, но ведь и их довольно часто не принимают во внимание некоторые люди.

Ушла Лариса со своим, хм, «кавалером», а потом и мы двинулись, но в другом направлении. Обычная неспешная прогулка трёх человек по неожиданно тёплой для Москвы погоде – совершенно нормальное, естественное явление. Что территория Ботанического сада, что другие места сейчас отнюдь не были безлюдными. Даже советские граждане не могли быть лишены удовольствия пройтись на свежем воздухе после тяжёлого и утомительного рабочего дня. Вот их мы и изображали. Только разговоры были ну совсем не советские, скорее уж подчёркнуто антисоветские. Вместе с тем тихие, мгновенно прерывающиеся и меняющиеся на что-то нейтральное, стоило в пределах слышимости показаться посторонним.

Право слово, мне стоило большого труда не начать расспрашивать старого друга моего отца о его жизни, о случившемся за все эти годы, о том, как закончился жизненный путь отца в конце концов… Это подождёт, в отличие от дел неотложных, связанных с прибытием группы в Москву и её тут укоренением. И тут следовало прежде всего обратиться с капитану Ларионову как к лидеру. Он, как и ожидалось, охотно отвечал, причём первым делом показав, что не собирается пытаться оспаривать мою ведущую роль, невзирая на такие факторы как возраст и отсутствие звания, помимо полученного в ОГПУ, от наших общих врагов.

– Границу перейти – дело нехитрое, – невесело улыбаясь, говорил опытный боевик РОВС. – Чекисты и особенно пограничники с каждым годом становятся всё более ленивыми, небрежно относятся к самым обычным мерам предосторожности. Некоторые имеют долю с контрабандистов, а граница с Финляндией велика, всегда есть возможность найти лазейку или подход к нужным людям. Главные сложности с документами и личностями, но благодаря вашим, Алекс, связям…

– Теперь это так называется?

– А как ни назови, результат один, – цинично усмехнулся Павел Игнатьевич. – Шантаж есть важный инструмент работы с агентурой, только и всего. За страх порой работают не хуже, чем за совесть. В некоторых ситуациях.

Ларионов лишь кивнул, соглашаясь, а затем продолжил.

– У меня и Олега, это третий член группы, документы не просто настоящие, но и личности подтверждены. Виктор Владимирович Загорулько, которым я теперь являюсь, уехал в Москву на лечение, ожоги его замучили, полученные по пьянке несколько лет тому назад. Так считают в Минске и пускай считают. Дрянной был человечишко!

– А Олег?

– С ним, Алекс, ещё интереснее. Олег Петрович Бурцев из беспризорников, затем некоторое время был в детском доме в том же самом Минске. Умственно ограниченный человек, страдающий припадками, похожими на эпилептические, при любом нервном напряжении. Вместе с тем хорошо развит физически. Хорошая маска, под ней очень удобно прятаться.

– А сами «источники», как я понимаю…

– Да, с ними случилось то же самое, что и с вашим. Концы лучше всего прятать в воду.

– Лариса – очень умная девушка. Она многим нам помогла. Проделала всю подготовительную работу, устроив всё прежде, чем оказалась в Москве, – вымолвил старый друг моего отца. – Нам оставалось лишь устранить объектов и занять их место.

– Объектов два, а в группе трое. Сами то вы, Павел Игнатьевич, отчего не позаботились о прикрытии?

Улыбка, пристальный взгляд в мою сторону и мягкие, с едва заметным укором, слова:

– Эх, молодёжь! Виктор, по моему представлению, должен будет устроиться на постоянную работу. Желательно на ту, где есть возможность длительных периодов свободного времени и ношения оружия.

– ВОХР?

– Именно эта структура, – подтвердил Павел Игнатьевич. – Боевое прошлое Загорулько позволяет, а на рабоче-крестьянскую милицию я не стал бы замахиваться. Возраст не тот и вообще… Хотя на будущее это не лишено оснований.

– Согласен. Для тех, кто прибудет в составе других групп. Но лучше для молодых, это будет более естественно. Ну а с Олегом что? И главное с вами…

– Олег должен играть роль психически не совсем здорового человека. С такого взятки гладки во многих ситуациях. С психиатрическую больницу таких стараются не класть, но и серьёзно относиться к человеку ограниченного ума и со склонностью к эпилептическим припадкам… сложно. А симулировать их Олег научился. Зато для себя я выбрал третий путь – маскировку под уголовника.

Вот так фокус! И ведь ничего не скажешь, подобный вариант был вполне себе логичен и даже полезен в нынешней обстановке. В уголовном мире столицы кого только не было, в том числе и людей с неплохим уровнем ума и высокой культуры. Да, это были исключения из правила, но они имелись. В основном подобные типажи затесались в криминальную среду в первые послереволюционные годы, когда всё перемешалось на руинах великой империи. Да и не играло в то время социальное происхождение никакой роли в криминалитете. Бывшие гимназисты соседствовали с потомственными ворами, врачи прочно переходили на нелегальное положение, врачуя исключительно людей по ту сторону закона. Вчерашние солдаты и порой даже офицеры легко перековывались в налётчиков, причём даже оправданий особенных искать не приходилось – грабить имело смысл исключительно новых «хозяев жизни» насыщенно красного оттенка души.

К нынешнему времени, само собой разумеется, уголовный мир пришёл в упорядоченное состояние. Большинство действительно опасных фигур было выбито – частью посажено, но в основном убито при попытке задержания или по приговору суда – но некоторые реликты минувшего всё ещё здравствовали. И вот за одного из таких реликтов Павел Игнатьевич Ставрогин, по нынешним документамСтаростин, вполне может сойти. Оставался лишь вопрос относительно того, сможет ли он внушить хотя бы минимум доверия московским ворам. Об этом я его и спросил.

– Я некоторое время назад довольно плотно, хоть и вынужденно, общался с местным ворьём. Не московским, но суть от того не меняется. Они народец тёртый, доверять людям со стороны не склонны. Нужны рекомендации, а здесь вы бы их получить не смогли. Остаются заграничные. Так?

– Точно так и есть, – отозвался Павел Игнатьевич. – Меня за минувшие годы по миру помотало, в том числе по Польше, да и в Финляндии бывал не единожды. А поскольку знания со старого времени сохранились, то пригодились для того, чтобы местных лихих людишек себе во благо использовать. Кое-кто из них мне сильно обязан, а о сути моей разве что догадываться может, да и то, по причине разума не шибко сильно развитого, это вряд ли. Хитрые они – это да. Но вот умом из них мало кто похвастаться в состоянии.

– Это действительно может сработать. У уголовников свои каналы связи, они порой не хуже разведки сработать могут. Разве что только в своей сфере. И «верительные грамоты» от польских коллег быстро получить могут.

– Думаю, уже получили.

– Тем более, – принял я к сведению сказанное Ставрогиным. – Использовать московский воровской мир втёмную было бы неплохо. Правда, за бесплатно они точно не станут утруждаться, но финансовый вопрос мы решим. В СССР деньги есть, надо только знать места их залегания. Другое сейчас больше интересует. Кем вы для них будете, Павел Игнатьевич?

– Авторитетный человек по прозванию Ключник, прибывший из Польши по причине того, что там на нём несколько убийств и пара взломанных сейфов.

– А они были?

– Безусловно, – слегка склонил голову старый жандарм в знак признания собственных заслуг. – Людишки те дрянными были, о них жалеть не уместно будет. А содержимое сейфов частью на благое дело пошло, в фонды РОВС, а часть украшений специально с собой захватил, сюда. Вроде как там сбыть за достойную цену не удалось, больно известные, а тут есть скупщики, готовые нужную сумму выложить.

– Достоверность?

– Натурально, Алекс, она и есть! Воры, как я только что говорил, хитрые и осторожные, любят проверять. И пусть проверяют, всё моим словам соответствовать будет. А перед соввластью я, Павел Ключник, по большому счёту чист. Милиция меня пока что сильно искать не будет, я для них не слишком важен окажусь. А там уж посмотрим, может и сменю личность по тому варианту, как Виктор, хм, Загорулько.

Ларионов, услышав свою новую фамилию, лишь невесело ухмыльнулся. Понимаю, звучание не нравится, но тут уж ничего не поделать. Могло и нечто куда более непотребное оказаться.

– Место нужно искать, вам всем. В Москве давненько уже принято постукивать на всех новоприбывших.

– Я сниму какую-нибудь комнатку или вообще койку, – поморщился Ларионов. – А потом вы, Алекс, через зависимых людей устроите в ВОХР. Это даст нужное свободное время, ведь можно найти такую работу, чтобы сутки заняты, двое свободных. Или что-то похожее.

– Неделя, может две, после чего вы будете устроены. Это и впрямь не очень сложно. А вот вам, Павел Игнатьевич, лучше поближе к Марьиной Роще. Там милицию не любят, да и «товарищи в форме» появляются лишь при крайней надобности или по прямому приказу высокого начальства. Вот только Олег… с ним даже и не знаю как быть.

– Да в ту же Марьину Рощу со мной отправится. Будет изображать из себя простого работягу или сторожа при каком-то складе. Воры иногда используют таких, разумом обделённых, но сильных телом, для простейших дел.

– Как вариант, – вынужден был согласиться я. – Ну а теперь поговорим о местах встреч и тех делах, для которых ваше присутствие в Москве было жизненно необходимо. И поверьте, вы не будете разочарованы!

* * *

Действительно, какое может быть разочарование, если в качестве первоочередных целей на устранение выбраны столь яркие и известные персоны. Причём приведены веские доводы в пользу того, что ликвидация обоих не то что теоретически возможна, но и риск не переходит условную «красную черту». Павел Игнатьевич как жандарм с опытом противодействия политическому террору и Виктор Ларионов в качестве того, кто этим террором успешно занимался – более чем неплохие оценщики. И оба они признали, что в первом приближении обе операции по ликвидации провести не только можно, но и нужно. А раз так, то… надо начинать активную подготовку.

Впрочем, это уже не сегодня. Поэтому стоило временно попрощаться с Ларионовым, отправив его искать себе ночлег в надёжном месте. Но предварительно…

– Виктор, прежде чем мы попрощаемся, мне нужно от вас две вещи.

– Слушаю вас.

– Оружие. Не думаю, что снимать комнату или угол, будучи вооружённым, правильно.

– Передам Павлу Игнатьевичу, как и запасные магазины. При мне останется только нож, это не вызовет подозрений. Второе?

Хм. Приятно слышать, что рекомендация временно расстаться с огнестрельным оружием не вызвала негативной реакции. Полная адекватность, грамотная оценка ситуации. Очень, очень хорошо, что Ларионов оказался действительно мастером в своём нелёгком деле. Что же касаемо второй просьбы, то она ему уже известна, как я полагаю.

– Письма за подписью известных лиц. Они должны быть у меня.

– Разумеется. Вот они, держите. Оба подписанта отнеслись к этому не только с пониманием, но и с юмором. Им показалось забавным использовать свои имена против предателей.

С этими словами Виктор передал мне запечатанный пакет, после чего уже к Павлу Игнатьевичу перекочевал браунинг и несколько запасных магазинов к нему. Теперь Ларионову оставалось лишь попрощаться и отправиться по своим делам.

Что до переданного мне пакета, то в нём были всего лишь листы бумаги, зато их содержание… Типичная фальсификация, но попавшая в нужные руки и в подходящий момент времени, она могла в прямом смысле уничтожить некоторых весьма влиятельных в СССР людей. Кого именно? Бывших офицеров Российской империи, которые ещё до революции достигли высоких чинов, но предпочли предать своих братьев по духу, променяв честь и гордость на прислуживание «красным морлокам».

Конкретные фамилии? Шапошников, Егоров, Каменев, иные, помельче масштабом и уровнем значимости. Сам факт их довольно успешного прошлого в рядах армии Российской империи был поводов держать их в категории «возможных врагов», пусть и полезных, пусть и используемых. Никакая верная служба красным не могла изменить сего факта. Плюс периодически допускаемые высказывания о творящихся «красными опричниками» кровавых зверствах, они тоже не способствовали тому. чтобы вышеперечисленные считались «идейно безупречными и всецело преданными делу партии». Именно на этом и стоило играть, для того и письма.

Содержание – отдельный разговор. Часть из документов – это как бы внутренние документы из глубин РОВС, где периодически всплывали фразы о наличии доброжелателей на территории СССР, из числа «разочаровавшихся в советской власти и желающих искупить своё предательство, совершённое во время гражданской войны». Недвусмысленные такие намёки даже сами по себе, без конкретных упоминаний. И ссылки на те области знаний, в которых они могут быть более полезны. Это в одних документах. В других – псевдонимы этих самых доброжелателей, из которых можно было сделать определённые выводы. В третьих – некоторые нюансы относительно беспокойства доброжелателей о могущих приключиться с ними неприятностях. В четвёртых… Именно так из отдельных кусочков составлялась мозаика, из которой умный человек мог сильно сузить круг подозреваемых.

И вишенка на торте – своего рода индульгенции, подписанные председателем РОВС генералом Миллером, в которых объявлялось о полной амнистии. Для каждого своя, с чётким указанием имени-фамилии, с датой и печатью РОВС. Если у кого-то из бывших офицеров империи, продавшихся красным, найдут ТАКОЕ, да к тому же после попадания в руки чекистов «подлинных документов, выкраденных из штаб-квартиры РОВС»… Думаю, что судьба этих людей будет крайне печальной. Оправдания? А кому они в СССР вообще помогали? Тут ведь даже нормального суда отродясь не водилось, приговоры всегда выносились исходя не из вины, а по «революционной целесообразности» или как там сейчас всё это безумие называется.

Сильное оружие. Но для того, чтобы сломать этих людей. нужна будет довольно сложная подготовительная работа. Прежде всего потребуется создать в верхах атмосферу паранойи в высоком градусе, когда будут искать врагов повсюду и особенно среди вчерашних соратников и союзников. Впрочем, это уже начинается, надо лишь добиваться усиления и ускорения процесса. Ну и направкой оного в нужную сторону, куда ж без этого. И вот тогда… Ведь предавшие один раз уже показали гниль в душе, они уже лишились стержня. А таких людей куда легче ломать.

– Таких ломать гораздо легче…

Последние слова я прошептал, не знаю уж по какой причине. Ну а Павел Игнатьевич, умудрённый как жандармским прошлым, так и последующими годами жизни, явно понял, к чему это я. И показал, что знаком с содержанием переданного мне Ларионовым пакета, произнеся:

– Их не надо даже ломать, они уже сломаны. Сами, по доброй воле. Я таких видел, работал с ними. И теперь могу рассказать некоторые методы тому, кто готов слушать. А ты, Алекс, готов.

Тут можно было лишь кивнуть, соглашаясь. Конечно же, я готов. И доказательством тому не слова, а дела. Грязные, кровавые, но, при всём при этом уже многое изменившие. Только этого мало, чрезвычайно мало. Поэтому за первым шагом надо делать второй. третий… и так до тех пор, пока не будет достигнута цель. Та самая, заключающаяся в очистке Родины от тех странных существ, которые уничтожили и исковеркали всё то, что раньше было Россией.

Время шло, а мы всё продолжали говорить, неспешно перемещаясь по улицам столицы. Павел Игнатьевич говорил, а я в основном слушал. Слушать я привык, только была большая разница в том, кто именно мой собеседник. Одно дело – слушать, поддерживать разговор и даже улыбаться тем, кого ненавидишь до глубины своей души. Совсем другое – беседа не просто с разделяющим твои убеждения человеком, а с тем, кто словно бы вынырнул из «великого ничто», в которое канули все, кто был тебе дорог. Словно бы внезапный луч света пронизывающий слякотный, промозглый, невыносимо серый туман.

Слушать его слова о том, как непросто приходилось вынужденным эмигрантам во всех странах, где они оказывались, было печально. И особенным ядом были наполнены слова о том, как вроде бы союзники России, а именно Англия и Франция, по сути предали… в очередной раз. О как бы поддержке Белой армии, точнее армий, которая оказывалась скорее для вида, а не на самом деле. Про то, как велись переговоры о признании большевистского правительства ещё тогда. когда держались Врангедь в Крыму и Семенов на Дальнем Востоке. Про Галлиполийские лагеря, куда «великодушно поместили на жительство» немалую часть эвакуировавшихся из Крыма. Про невыразимую скудость бытия, отсутствие минимально необходимого для жизни. Про свирепствующие там болезни, про попытки тех, у кого были хоть какие-то возможности, оказать помощь страдающим соотечественникам. А затем РОВС, эта попытка собрать воедино то, что осталось.

Вот только и тут никакой помощи от правительств ведущих европейских стран. Разве что не мешали. Да и то по причине того, что всерьёз не считали РОВС угрозой для новой власти, установившейся на месте бывшей империи. А вот сближению РОВС и КИАФ (Корпуса Императорской армии и Флота), этой второй по величине организации белой эмиграции, пусть скрыто, но мешали. Играли, так сказать, на противоречиях, всеми силами мешая слиянию двух структур в одну. Однако теперь это могло бы и измениться. О чём я и задал вопрос:

– Павел Игнатьевич, а как сейчас отношения с КИАФ, улучшились? Сдача столь крупного агента ОГПУ, каким был Дьяконов, она дорогого стоит.

– Да, это немного помогло. Ведь казнь советского посла, которую он вынужден был осуществить – это по требованию Туркула было сделано. И лишь потом уведомили руководство КИАФ. Потом покушение на Троцкого, оно тоже повысило влияние РОВС, – сделав небольшую паузу, бывший жандарм продолжил. – В РОВС грядут перемены. Известный тебе, Саша, Туркул вот-вот сместит Миллера. И это к лучшему.

– Сторонник более жёстких и активных действий. Это сейчас важно.

– А ещё он сторонник объединения с КИАФ, но без сохранения значимой роли его нынешнего руководителя. Туркул не простил тот самый «красный бант». И не простит, считая Кирилла Владимировича недостойным и потерявшим честь человеком. Он может какое-то время не показывать этого, но в итоге растопчет того, кого искренне презирает.

Как по мне, правильно сделает. Я, по причине нахождения на службе в ОГПУ, имел доступ к самой разной литературе. В том числе и к книгам, написанным белоэмигрантами. О, ОГПУ непременно заказывало доставку для служебного пользования всех мало-мальски значимых книг, потому как в них порой удавалось находить нечто полезное для борьбы с теми же РОВС и КИАФ. Ну а я читал их просто по причине душевного порыва. И в воспоминаниях генерала Половцева наткнулся на интересный фрагмент, как раз о Великом князе Кирилле и его красном банте: «Из числа грустных зрелищ… нужно отметить появление Гвардейского экипажа с красными тряпками, под предводительством великого князя Кирилла Владимировича… Появление Великого князя под красным флагом было понято как отказ Императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции… А неделю спустя это впечатление было ещё усилено появлением в печати интервью с Великим князем Кириллом Владимировичем, начавшееся словами: „мой дворник и я, мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет всё“. И кончавшееся заявлением, что Великий князь доволен быть свободным гражданином, и что над его дворцом развевается красный флаг».

Оправдания же самого Кирилла звучали бледно и жалко. Я даже не знаю, как им вообще можно было поверить. Какой-то жалкий лепет о том, что таким образом он хотел сберечь своих людей и впоследствии восстановить законную власть… Ну да, тому свидетельство его собственные записки, разосланные некоторым частям в Петрограде. Вот такие вот. «Я и вверенный мне Гвардейский экипаж вполне присоединились к новому правительству. Уверен, что и вы, и вся вверенная вам часть также присоединитесь к нам. Командир Гвардейского экипажа Свиты Его Величества контр-адмирал Кирилл».

Комментарии, как говорится, вряд ли требуются. А потом, после октябрьских событий, уже находясь в Финляндии, он даже не подумал о том, чтобы присоединиться к Белому движению. Так, взвизгнул парой воззваний, попытался о чём-то договориться с Юденичем, а затем… Затем это недоразумение просто отбросило мысли о вооружённом сопротивлении большевизму и удалилось в Швейцарию, тем самым окончательно расписавшись в собственной серости и никчемности.

Уже потом, в двадцать четвёртом году. он объявил себя Императором Всероссийским Кириллом I.Вот только поддержали его немногие и даже среди немногих поддержавших были те, кто согласился на это от безвыходности, думая хотя бы таким образом поддержать саму идею монархии. Февральскую «краснобантовость» и пассивность во время гражданской Кириллу не забыли и не простили. Да и созданный им КИАФ заметно уступал влиянием РОВСу.

Все эти мысли быстро пронеслись у меня в голове, но говорить обо всём этом было лишним. Поэтому ограничился лишь несколькими словами:

– Чем больше будет успехов у РОВС и лично Туркула, тем лучше нашему общему делу. А КИАФ нужно поглотить хотя бы потому, что у Кирилла Владимировича остались немалые деньги. Да и субсидии он наловчился выбивать из ныне правящих монархов. Это не будет лишним, особенно учитывая далеко идущие планы.

– Планы… Необычно видеть тебя, Саша, после стольких лет, не просто взрослым человеком, но состоявшимся, много добившимся и стремящимся к ещё большим высотам.

– Месть, Павел Игнатьевич, всего лишь месть. Она много даёт, но и отнимает не меньше. У меня по сути не было нормальной жизни с того момента. как сгинул отец. Борьба за выживание, постоянная память о случившемся и единственная цель – уничтожить тех, кто во всём этом виноват.

– Их ты уничтожил.

– Исполнителей, но не тех, кто отдавал приказы. Сейчас они тут, в Москве, за стенами Кремля и рядом с ними. Так что путь «живого мертвеца» ещё не окончен.

Ставрогин печально так на меня посмотрел, но смолчал. Понимаю его, он явно не желал сыну своего друга такой жизни, но поделать с этим ничего не мог. Так уж легли карты, оставалось лишь продолжать начавшуюся игру. А она становилась всё более масштабной, вовлекая в себя даже тех, кто несколько месяцев назад не мог об этом даже помыслить.

Глава 3

СССР, Москва, апрель-май 1932 года

Успешное прибытие группы Ларионова многое меняло. Для начала, у нас появились трое людей, умеющих как проводить силовые акции, так и наблюдать за объектами. Причём двое из них – Павел Игнатьевич и Олег – из-за своих легенд могли делать это уже сейчас. Что до Ларионова, но он в первые дни вёл жизнь тихую и благопристойную, ожидая момента. когда его официально устроят на работу в ВОХР, как структуру, признанную наиболее подходящей для дальнейших целей. Устраивающий график работы. Возможность официального ношения оружия, перспективы для дальнейшего продвижения в силовых структурах… Самое то, что требовалось.

А сам факт трудоустройства проблемой не являлся. Требовалось всего лишь отловить одного из упомянутых в архиве Руциса из числа московских жителей, да и малость надавить. Не в качестве Алексея Фомина, сотрудника ОГПУ, конечно, а чужими руками. Достаточно было лишь намёка на «наследника архива товарища Руциса», как один из московских партийцев повыше среднего уровня, имеющий отношение в силам правопорядка, быстренько согласился посодействовать «достойному человеку», устроив того в тот самый ВОХР на непыльную должность. Оно и понятно, ведь никому не хочется рисковать открытием собственных грехов, больших и малых.

В общем, Ларионов, он же теперь Загорулько, в течение недели должен был приступить к работе, посменно охраняя одно из многочисленных партийных учреждений. Само оно, охраняемое, никому из нас и даром не требовалось, но это и хорошо. Давно известно, что не стоит пакостить там, где работаешь или живёшь. У нас имелись конкретные цели, которые надо было отправить в мир иной в самом скором времени.

Две цели. И если с той, которая Мехлис, требовалось приложить определённые усилия для разработки проникновения в здание, где располагалась редакция газеты «Правда». самого устранения и последующего отхода, то вторая мишень была практически беззащитна.

Парадокс, но факт! Бывший ещё совсем недавно наркомом иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин действительно сидел на своей даче, что на Клязьме, ведя весьма уединённый образ жизни. Разумеется, шпана туда подобраться не могла. Охрана вокруг этих самых дач, где часто отдыхали важные для партии люди, имелась, но… Всё дело в этом самом «но». Конкретной охраны каждой дачи обнаружить так и не удалось. Сильной и качественной охраны, я имею в виду. А так, само собой разумеется, имелся «сторож», а по сути охранник на постоянной основе, да ещё и «садовник» в марте появился, который не так чтобы умел ухаживать за садом. Наверняка в связи со случившимися убийствами сотрудников ОГПУ было принято решение таким вот образом обеспечить безопасность. Неужто они действительно считали это достаточным? А ведь похоже на то!

Ни черта это не достаточно, ручаюсь. Ведь если даже наблюдение получалось вести без каких-либо проблем, всего лишь будучи под личинами и с документами сотрудников ОГПУ в кармане на всякий случай Надо было лишь выглядеть так, как подобает партийцам из числа не самых рядовых, только и всего. На Клязьме подобной публики было в избытке. И местные, кто имел там дачи, и приезжие, прикатившие в гости к знакомым. Коловращение партийного народа, чего уж там. Там побывали мы все, поочерёдно, само собой разумеется. Ознакомились, так сказать, с будущим «театром военных действий». Ну что тут следовало отметить? Если подобраться в тёмное время суток, да к тому же с прикрытием, то можно сделать всё и быстро, и качественно. А перед тем, как ликвидировать цель, выбить из него массу полезных сведений.

Впрочем, как раз насчёт последнего Павел Игнатьевич предложил кое-что получше. Одним из вечеров, когда я, естественно, в малость изменённом облике, сидел с ним в одном из марьинорощинских не то кабаков, не то закусочных, которые там никуда не исчезли после свёрнутого НЭПа, лишь официальные вывески поменяли. А в остальном… та же картина. Там продавали всё, от пива до марафета, от бутербродов до потёртых «наганов» и прочего оружия. Были бы у клиента деньги, а у продавца товар и рекомендации насчёт непричастности покупателя к легавым и чекистам.

Моя физиономия – изменённая гримом, конечно – была тут неизвестна, зато Павел Игнатьевич, уже познакомившийся с несколькими влиятельными московскими ворами и предъявивший им, скажем так, рекомендации, считался за дорогого гостя, отдыхающего тут от проблем, которые могли догнать его дома. А встреча с неизвестным человеком… Тут не принято было лезть в чужие дела, ведь за одну лишь попытку можно было получить в лучшем случае матерную отповедь. Ну а в худшем – перо в бок или маслину в брюхо. А это, как всем известно, для здоровья весьма печально, порой и вовсе фатально.

Вот и сидел я спокойно, не опасаясь совсем уж пристального внимания. Правда говорить с Павлом Игнатьевичем приходилось тихо, чтобы всякие и разные уши не навострили. Хотя свободное пространство вокруг, за что отдельно заплачено, плюс понимание того, что за любопытство тут могут уши отрезать в самом прямом смысле слова… Вряд ли будут пытаться узнать то, что знать не полагается, но предосторожности всё едино не вредят. Разговор же, откровенно говоря, был интересный. Старый и опытный жандарм многому мог поучить, в том числе и тому, как из ситуации выжать максимум полезного для нас.

– Убить – дело нужное и важное. И перед этим вытянуть, угрозами или пытками, нужное нам – тут ты тоже верно помыслил. Но время. Этого может оказаться недостаточно.

– И каков выход?

– Сунуть на пару суток в какой-нибудь подвал, а там уже провести долгую и обстоятельную беседу. Ты и сам это делал, только на скорую руку обошёлся.

Сложно спорить. Месье Лабирского я именно что вывозил, причём как раз в район Марьиной Рощи. Успешно, надо отметить. Вот и сейчас ничего не помешает повторить успешные действия. К тому же теперь у меня гораздо больше возможностей. Тогда я был одиночкой. Сейчас же совсем иной расклад, под рукой трое головорезов с большим опытом и одна очаровательная дама, также гуманизмом не страдающая. Логика в словах Павла Игнатьевича была, чего скрывать. И отмахиваться от его предложения я не собирался. Более того, собирался принять, хотя и внеся определённое уточнение. Насчёт времени обеих операций.

– Если первую цель прихватим ночью, то вторую надо устранить следующим утром, пока шум не поднялся.

– Перенимай опыт у старших и добавляй свои мысли, – улыбнулся Ставрогин. – Я рад, что ты это делаешь.

– Стараюсь по возможности. Но тогда, с учётом вами предложенного, придётся подготовиться к «приёму гостя». Как считаете, здесь или в другом районе?

– Можно и здесь, – мой собеседник не придал вопросы особого значения. – Только не сегодня и не в этом облике. А список людей, которые готовы предоставить подходящие помещения, я тебе сейчас назову. Десятка хватит?

– Само собой.

Пока Павел Игнатьевич произносил адреса и имена-прозвища тех, кто предоставлял за приличные деньги дома с подвальными помещениями – при этом не имея пакостной привычки проявлять излишнее и вообще любопытство – я и слушал, и пытался проникнуться местной атмосферой. Она, что ни говори, довольно знакомая, с учётом моего прошлого. Не самые приятные ощущения при нахождении рядом с ворами всех мастей и оттенков. Но они хотя бы не прячут своё истинное нутро, не пытаются казаться лучше, чем есть. А вот «товарищи» – это совсем другое. Те наловчились дурить некоторую часть людей, выставляя гниль собственных душ за добродетель. Хотя как это может обманывать хоть кого то… ума не приложу. Однако, факт остаётся фактом. Ведь существует СССР уже более десятка лет, а немалая часть граждан свято верит в истинность и единственность особого коммунистического пути. И это несмотря на всю ту гадость и мерзость, которой их окатывают с ног до головы день за днём, год за годом. Мда… Некоторые говорят, что религия – опиум для народа. Вполне возможно. Но разве этот клятый коммунизм не есть нечто схожее? Та же вера в «светлое будущее», те же необходимости терпеть и смиренно работать за ради достижения «коммунистического рая», где будет всё и для всех. Не-ет, это даже не просто религия, а какая-то особенно извращённая секта, по-другому и объяснить невозможно.

А бывший жандарм сумел хорошо так устроиться. Буквально за несколько дней стал чуть ли не своим в местной воровской братии. Нет, рекомендации это понятно, но, помимо них, требовалось и умение вести себя так, как полагалось Павлу Ключнику, убийце и взломщику сейфов, пусть и происходящему явно не из числа пролетариев.

Конечно же я спрашивал Павла Игнатьевича, какие усилия он для этого прилагал, чего добился уже сейчас и чего планирует достичь в ближайшем будущем. Оказалось, что к нему уже присматривались местные «деловые» на предмет привлечения к своим делам. Сейфов то в столице хватало. А вот грамотных специалистов по их вскрытию ощущался заметный недостаток.

Он внимательно выслушивал, вежливо благодарил, но вежливо отказывался, ссылаясь на то, что в деньгах недостатка не испытывает. Вот несколько позже – это другое дело. Зато справлялся о местных скупщиках краденого из числа наиболее надёжных. И даже успел встретиться с парой из них, засветив перед теми часть специально привезённой ювелирки. После такого вот действа сомнений насчёт его поведения остаться не должно было. Фарт был у человека, добыча есть, но её сначала продать нужно, а уж потом… Потом либо привычный для представителей криминального мира загул «до последнего», либо загул короткий и поиск нового выгодного дела.

Казалось бы. зачем оно и Павлу Игнатьевичу, и мне? Ан тут всё гораздо сложнее. чем могло бы показаться на первый взгляд. Во-первых, финансировать нашу тут деятельность по любому надо. А какие средства потребуются – этого я даже предположить не могу. Покамест у меня есть весомый кнут, то есть документы из архива покойного чекиста Руциса. А вот с «пряником» дела обстоят куда хуже. Подкупать советских чинуш не особо сложно, главное знать кого, когда и как. А я, как работник ОГПУ, имеющий доступ к самым разным документам, видел множество примеров того, как «носители коммунистического духа» банально продавались за хрустящие заграничные денежки и звонкие жёлтые монетки.

Да и помимо средств на подкуп нужных людей, был ещё один аспектик. Для прибывающих боевых групп – легализации, необходимых закупок, работы с информаторами и всего в этом духе – нужны будут немалые деньги. А РОВС, увы и ах, организация хоть и мощная, но отнюдь не богатая. Скорее уж наоборот, в её закромах мыши от тоски вот-вот повесятся. Причины то вполне понятные – никому не нужно настоящее усиление того, что осталось от солдат Империи. Так. подбрасывают мелочишку на предмет того, чтобы РОСВ окончательно не загнулся, но и не более того. Увы, но СССР на месте России слишком многим политикам в Европе банально выгоден. И страшненькое пугало для избирателей, и в то же время замечательный поставщик одних товаров и потребитель других. Вовне сырье, внутрь мало-мало технологическую продукцию. Учитывая же последствия Великой депрессии… Не-ет, крупный капитал удавится, но не станет резать «курочку с золотыми яйцами».

В общем. деньги нужны. Много денег. Следовательно, требуются и выходы на криминалитет, эти господа знают людей, у которых эти деньги присутствуют. Это сами они далеко не всех рискнут потрогать за вымя, ибо опасаются испортить вполне себе устоявшиеся отношения с властью. Для нас же последний фактор абсолютно несущественен. К слову сказать…

– Пройдёмся на свежем воздухе?

– Можно и пройтись, – соглашается Ставрогин. – Потом я сюда, а ты по делам.

– Это само собой.

Хм, а на улице свежо так стало. Ветерок поднялся, вот-вот дождик зарядит, А что поделать, апрель на дворе. В Москве это времечко отличается тем ещё непостоянством на предмет погодных условий. Вот и Павел Игнатьевич смотрит на набежавшие тучки с печальной такой обречённостью. Не любит он дождь, чего уж там.

– Так что ты сказать хотел, Алекс? – спрашивает он, предварительно убедившись, что любопытных ушей не наблюдается.

– Деньги, Пал Игнатьевич, деньги. Пусть не срочно, но они понадобятся. И грешно было бы не взять там. где они не просто есть, а в большом количестве. Плохие деньги, из обычных людей выдавливаемые.

– Это ты о чём сейчас?

– О мерзопакостном изобретении, «Торгсином» именуемым. Если правильно подгадать, то уж сотню тысяч старыми взять можно легко, да и шум поднимется большой А шум сейчас нам более чем полезен. Только…

– Не только своими, но и чужими руками действовать, – понимающе улыбнулся бывший жандарм. – Хочешь не только использовать старый метод экспроприации, но ирасходным материалом московских урок пустить. И так. чтобы они этого не пережили. Дерзко, опасно, но возможно.

– Рад, что в штыки идею не встретили.

Ставрогин лишь отмахнулся в ответ. Дескать, не тот случай. Но от слов тоже не отказался.

– О налётчиках забывать стали, «леньки пантелеевы» давно перевелись, урки смирные стали. Только безобидных пощипывают, людей от власти почти не трогая. Напомнить соввласти, что «классово близкие» разные случаются, полезным будет. Но не теперь, несколько позже.

– Само собой. Всё хорошо делать тогда. когда время и ситуация благоприятствуют. Пока у нас на очереди другие дела. Про «Торгсин» я на перспективу вам поведал. Теперь о нынешних делах. Медлить особо не стоит, как только будет тихое место для пленника да график работы второго объекта, можно начинать.

– Сначала определись, как по второму действовать станем.

– Уже. От женщины сейчас угрозы не ждут. Вошла, представившись курьером, предъявила важный документ охране…

– Какой?

– Тот самый, где я сейчас подвизаюсь. Волшебный документик для людей советских. Затем дошла до нужного кабинета в сопровождении. Дальше, я думаю. всё просто. Выстрела не услышат, на то револьвер особый, я про него говорил.

Внимательно слушает Павел Игнатьевич, сразу вино. Оценивает, прикидывает все «за» и «против».

– Одной опасно.

– Прикрытие будет, без него и впрямь нельзя, – охотно соглашаюсь я. – Только лучше раздельно. Она отдельно, он сам по себе. И лучше. если документик милицейским окажется.

– Действительно так куда лучше. Он раньше, проверить. Повод найти всегда можно, советские люди властью пуганые, а к начальству ему не идти. Она зайдёт позже, выполнит порученное и покинет. На нём прикрытие. Или на них.

– На них, но остальные снаружи, в автомобиле.

– Тоже с документами?

– А без них никуда. И лица не свои. Но это уж как всегда.

– Тут ты молодец, Алекс, – в голосе старого жандарма звучит гордость. И это, чёрт побери, весьма приятно слышать. – Сейчас эти уркаганы с открытыми лицами на дело зачастую идут. Кто самые умные, кепочкой часть лица прикрывают и воротник повыше. А проку чуть! Даже платком лицо скрыть, как за океаном часто поступают, не сподабливаются! Неудивительно, что ловят их легко и быстро.

– Мы не они.

– То верно. Дождик пошёл, будь он неладен!

– Уж замелит, – поёжился я. – Ну тогда я по своим делам, а вы по своим, но неизменно общим. Жду скорых и радующих вестей.

– И обязательно дождёшься, Алекс. До скорого.

Да, раньше бы сказал «честь имею», но не то место. Честь у Павла Игнатьевича как и прежде, а вот говорить о ней в стране советов никак нельзя. Сдаётся, что само это слово тут как стало бранным с семнадцатого года, так им и остаётся. Ничего, я надеюсь, что это ещё поменяется. Кардинально, то есть тогда. когда совдепия канет туда, где ей и следует быть – на помойку истории. Ведь канула же её предшественница, революционная Франция. Хотя… слишком многое в пережившей кошмарную революцию стране осталось от смутного времени и никоим образом не скажу, что той самой Франции это пошло на пользу.

Ну что, поговорили-обсудили, теперь мне можно и покинуть сие место. Павел Игнатьевич же дело иное. Пусть пока тут остаётся, у него ещё много разговоров с довольно неприятными, но могущими быть полезными людишками.

Что до меня, то пройтись по городу – самое оно для нынешнего состояния. И плевать на дождь – зонтики не вчера придумали. Куда я собирался? Добраться сначала до здания, где размещалась газета «Правда», а затем и до Арбата. Ведь именно там находилось довольно пафосное по нынешним меркам здание «Торгсина», несколько лет назад построенное для кооператива «Московское объединение». Кооператоров, равно как и НЭПа в целом, уже не было, зато здание осталось. И активно использовалось для выжимки из хомо советикус того жирка, который они накопили со времён НЭПа. Разумно, эффективно… и подло. Но когда это подлость останавливала соввласть? Правильно, никогда.

Зачем мне эта прогулка? Исключительно чтобы свежим глазом осмотреть оба места. Пригодятся. Одно сразу, другое чуть позже.

* * *

Клязьма… Клизьма, мать её с присвистом в центр мирового равновесия! Мелкая речушка, как по мне особо ничем не примечательная. Разве что неплохими пейзажами по берегам. Но именно поэтому эту местность и облюбовали под дачи сильные мира сего. В том числе и объект нашего интереса, бывший нарком иностранных дел Чичерин Георгий Васильевич. Именно сегодня он, если всё пройдёт по запланированному нами сценарию, последний раз в своей жизни находится на уютной, комфортабельной дачке.

Работали втроём, а именно я, Олег и Павел Игнатьевич. Последний, как наиболее опытный, особенно в плане наблюдения, прикрывал нас с Олегом, находясь рядом с автомобилем. Угнанным, конечно, как без этого. И очень хорошо, что тут, рядом с дачками партийных, автомобили отнюдь не редкость, скорее уж правило. Если кто подойдёт полюбопытствовать, бывшему жандарму найдётся что сказать. Ну а в случае особой недоверчивости любопытных… Ножом его работать тоже учили. Хорошо учили, дай боги каждому!

Остальные? Лариса у меня дома, создаёт громкое алиби с помощью заведённого патефона, скрипящей кровати и специфических стонов. В меру, конечно, чтобы соседи жаловаться не припёрлись. Что до Ларионова, так он бдит в снятом домике, который находится в пределах той самой Марьиной Рощи. Ожидает прибытия почётного гостя-с. Того самого, особо наркомистого. А Ларионова огорчать мне совершенно не хочется, так что…

Красота, однако. Символическая изгородь, через которую не то что перепрыгнуть – перешагнуть можно, усилий не прилагая. Никаких капканов или даже натянутой проволоки, подведённой к жестянкам, от рывка долженствующим задребезжать так, что и мёртвого разбудят. Свет в окнах дома горит, и это есть неплохо. Почему? Можно будет приблизительно понять, где находятся объекты. А их тут явно не один и даже не два, о разведке то заранее позаботились. Пара охранников минимум. Один, к слову сказать, на крылечке сидит, так и просится, чтобы его пристрелили. Нет, любой из нас это может устроить без проблем, только вот шум поднимать нет ни малейшего резона. Тишина в данном случае залог успеха. Поэтому действуем по заранее намеченному плану.

Как я выяснил совсем недавно, проверяя навыки прибывших боевиков РОВСа, Олег обращается с ножом не просто хорошо, а прямо таки замечательно. В том числе и в тех случаях, когда требуется этот самый нож метнуть. Вот и сейчас, подобравшись на расстояние уверенного поражения цели, он бросил уже проверенный на тренировке клинок. Мда, лезвие в шее – верный путь на тот свет. А короткий хрип, который издал умирающий, обмякнув в кресле… кого он мог взволновать. Ну разве что повисшую на небе бледную луну, да и то сильно сомнительно.

Одной проблемой меньше. Теперь следует окончательно удостовериться, что вне дома нет подлежащих устранению целей, после чего нам оставалось лишь проникнуть внутрь. Хотя нет, Олег пусть проследит, чтобы никто из окон не сиганул. Шанс на такое невелик, но исключать всё ж не стоит. Слова тут не требуются, достаточно жестов. Ага, меня поняли. Так что можно не волноваться.

Дверь? О как, открыта. Приятно осознавать, что в этом доме всегда готовы принять гостей. Иронизирую, да, но так гораздо легче, чем если пытаться относиться к происходящему с предельной серьёзностью. Это я успел по собственному опыту усвоить. Пусть одержимого исключительно местью пройден, сейчас к нему добавилось и иное, дополняя жизнь какими-никакими, но красками… помимо цветов крови и пепла. Последних и так было много, порой даже слишком.

Прихожая… пустая. В комнате слева точно никого, а вот впереди чувствуется присутствие кого-то живого. Ага, негромкое покашливание и скрип половицы. Нет, никакой засады, там человек явно своими делами занят. Ну или бездельем, что ещё более облегчит мою задачу. Стараюсь двигаться осторожно, грамотно распределяя массу тела при ходьбе. Питерские, то есть теперь уже ленинградские воры, с которыми сталкиваться доводилось, научили – кто добровольно, но за деньги, кто под действием страха иудейска – кое каким своим ухваткам. Сейчас пригодилось умение тихого шага, столь ценимое ворами, грабящими квартиры даже в присутствии спящих хозяев.

Останавливаюсь у порога и замираю, прислушиваясь. По доносящимся звукам многое можно понять, если только умеешь не просто слушать, но и переводить услышанное в нужную форму. Сейчас мне требовалось понять как местоположение человека в комнате, так и то, в какую сторону он смотрит.

Точно, один. Стоит, метрах в трёх… а вот смотрит в сторону двери. Не есть хорошо. И что? Ждать, конечно же. Ага, не прошло и минуты, как неизвестный повернулся и уже сделал было шаг, вроде как к окну. Берусь за ручку двери, нажимаю вниз, искренне надеясь, что обойдётся без звуков, без малейшего щелчка. Ага, тихо. И теперь на себя её, дверь эту клятую. Тихо, тихо… скрип. Ети ж твою налево! Теперь счёт на мгновения пошёл.

Резкий бросок вперёд, а глаза словно фотокамеры фиксируют обстановку в комнате. Кабинет. Точно кабинет. Стол, стулья, бюро, книжные полки и книги, находящиеся в кажущемся беспорядке. И много исписанных листов бумаги. Видимо, бывший нарком и впрямь мемуарами балуется. А человек в помещении находящийся, это ни в коем разе не Чичерин. Охранник номер два – здоровый такой бугай с пудовыми кулачищами и явно вооружённый. Однозначно вооружённый. Вон наган за поясом заткнут. Только в глазах неслабое такое изумление, мешающее начать действовать, как по инструкции положено, то есть одновременно тянуться к оружию и громко орать, тревогу поднимая.

Нет, мил человек, ты опоздал, а значит проиграл. Всё, включая собственную жизнь. Мне даже метать нож не надобно. достаточно, сблизившись, вонзить его тебе аккурат между рёбер, с той стороны, где сердце. Некоторые не любят подобный удар наносить, но это от недостатка опыта. Если не поставить сей удар, лезвие легко соскользнёт по ребру, давая врагу возможность предпринять ответные действия. Но если удар наработан, тогда всё, каюк. У меня он был не просто наработан, но и опробован на людях. Неоднократно. Сказались, хм, тяжелые двадцатые годы в обществе криминалитета всех мастей и рангов. Тогда шпалер себе заиметь было сложно в силу малого возраста. А вот нож – это иное дело.

Ф-фу. Нахлынуло! К ангельской бабушке те воспоминания, они сейчас совсем неуместны. Особенно когда ловишь взгляд, из которого уходит жизнь. Знакомый взгляд, вот только привыкнуть к нему до конца вряд ли у кого получится. Можно не бояться, не сожалеть, но вот привыкнуть… шалишь!

Опустить тяжёлое тело на пол, вынуть клинок. попутно обтерев его о рубаху покойного. А теперь прислушаться к происходящему в доме. Тихо? Тихо, что ни говори. Итак, оба охранника выбыли из разыгрываемой нами партии, а вот главный объект интереса остался. Он точно в доме, в этом сомнения нет, но не в кабинете. Не на кухне тем паче, да и в гостиной нема Чичерина. Неужто уже почивать изволит? Впрочем, так оно даже и лучше будет.

В спальню значит в спальню. Но только мой туда визит старику Чичерину удовольствия явно не доставит. Я ему, знаете ли. не приверженец содомской «любви», к коей он изначально был склонен и так до сих лет и не изменил. Следовательно максимум телесного контакта, который он получит – соприкосновение моего кулака с его физиономией. В случае пинка под ренегатскую задницу полноценным контактом как-то и не назовёшь. Впрочем, сие вопрос философского характера, а мне сейчас не до абстрактных умствований.

О, спальня. Ну что, будем стучать в стиле «тук-тук, я ваш друг» или обойдёмся? Однозначно обойдёмся. Пробую открыть дверь… закрыто. Но не на ключ, а на щеколду. Отмычкой не открыть, пинком… дверь довольно крепкая. Зато если фомкой поддеть, самое оно будет. Тут один рывок и с мясом выверну.

Опасаться вроде как уже нечего, так что лучше позвать Олега. Тихий свист он должен расслышать. Ага, расслышал, потому как слышу звук приближающихся шагов. Особо таиться смысла уже нет, хотя и шум поднимать нежелательно. Шаги же… Чичерин наверняка привык к шагам в доме, как-никак охранники всегда рядом. берегут… берегли покой важного для партии человека. Плохо берегли, если быть откровенными, но нам от этого сплошной прибыток и никакой досады.

Показываю появившемуся Олегу фомку, после чего жестом предлагаю ему лично проявить силушку молодецкую, дверь выворачивая. А он что, рад стараться. Принял этот сплющенный с одного конца ломик, аккуратно просунул в щель, примерился и… рванул со всей мочи.

От раздавшегося треска любой бы проснулся. Чичерин исключением не стал. Аж подскочил с невнятным криком, озираясь спросонья, да только что он мог увидеть? Два силуэта, один из которых был совсем рядом с ним? И даже это видеть довелось недолго, потому как несильный удар ребром ладони пониже уха погрузил видного большевика в короткое, но довольно глубокое беспамятство.

– Не слишком сильно?

– Не-а, – отрицательно мотаю головой. – Даже без нашатыря минут через пятнадцать в сознании окажется, а с ним и раньше. Вяжи руки и про кляп не забудь, а я быстро по комнатам ещё раз пробегусь.

– Нужно ли? В доме никого нет больше. А что надо забрать, так у него спросим, он всё расскажет, жизнь сохранить желая.

– И то верно, Олег. Только вместо пижамы в нормальную одежду переодень, сам может брыкаться начать.

– А в пижаме что, не донесём до авто?

– Сам пойдёт. Под контролем, но сам. Это лучше, а то встретится кто по дороге случаем. Не хочу лишний шум поднимать.

Аргументы подействовали. Да. я мог бы приказать, но не стоит злоупотреблять, если есть время и объяснения простые. Так лучше и гораздо. Это я успел накрепко понять за минувшие годы.

Вот и готово. Георгий Васильевич Чичерин, не приходя в сознание, обзавёлся подобающей для выхода за пределы дома одеждой, а также связанными руками и кляпом. Малый джентльменский набор так сказать! Как раз для его неблагородия. Право на благородство он да-авно уже утратил, не один десяток лет тому назад.

Теперь можно и нашатырю подать ценному трофею. Пузырёк с этой вонючей гадостью у меня с собой, специально в расчёте на подобный случай захватил. Ну же, рожа наркомовская, нюхай! Ага, дёрнулся, в сознание приходя, отворачивается, пытаясь отдалиться от источника запаха, а затем как-то очень резко, разом приходит в сознание. Только вот говорить не получается по причине вставленного в пасть кляпа. Что до раздающегося возмущённого мычания, нас им не удивишь и тем паче не напугаешь.

– Вот только попробуй звуки издавать, сразу жертвой сифилиса станешь, – дотрагиваюсь кончиком ножа до носа Чичерина. – У них, конечно, носы медленно отваливаются, ну а тебе быструю ампутацию устроим. Хочешь?

Замер, лишь глазами хлопает, да дрожит мелкой дрожью. Понимаю, страшно ему. Зато он не понимает, что такое вокруг творится. Да и рано ему пока понимать. Ничего, скоро будет в самый раз.

– Значит так. Я вытаскиваю кляп, а ты молчишь. Говоришь лишь по приказу и тихо. При попытке заорать от тебя будет что-то отваливаться. Может нос, может ухо, это уж как мне пожелается. Понял, болезный?

Кивает. Часто и быстро, но звуков при всём при том издаваться даже не помышляет. Что ж, посмотрим. Извлекаю кляп и… тишина. В очередной раз убеждаюсь в правоте того же Павла Игнатьевича, рассказывавшего о том. что разного рода извращенцы особенно податливы ко всем методам давления, в том числе и самого грубого. Вредны они на любом значимом посту, сдадут всех и вся при первом же признаке угрозы. Это я ещё моральный аспект не включаю, здесь вообще отдельная матерная песня.

– Что ценное есть в доме?

Вопрос для затравки, но тоже важный. Не рассчитываю. Что тут великие «закромаРодины», но в нашем положении лишним ничего не будет. Однако…

– Всё что есть в сейфе… в кабинете. Немного, но вы берите. Я ничего не скажу я сделаю… Открою.

– Откроешь, – охотно соглашаюсь я. – Куда ж ты теперь денешься. Но что в сейфе помимо денег? Я видел там какие-то рукописи. Обо всём и ни о чём или же нечто вроде воспоминаний? Ага, судя по всему я угадал. Это хорошо. Но что всейфе?

– Это… только бумаги.

– Понятно, что не шумерские глиняные таблички и не египетские свитки из папируса, – услышав это, Олег не может удержаться от улыбки. – Что за бумаги, нарком ты наш… бывший? Не молчи, а то ведь голову отрежу, дело то давно привычное.

Проняло! Глазки закатились, обмяк. Пришлось ещё раз нашатырь использовать. Зато в очередной раз оклемавшись, Чичерин уже не запирался, пролепетав:

– Для мемуаров… копии. Брестский мир, Турция, Персия, работа в комиссариате. Нужно было ссылаться, а память уже подводит.

– Ай молодец, ай умница содомитствующая, – непритворно обрадовался я. – Вот и заберём документики вместе с твоей рукописью. Иди уж, сейф то вскрывать надо, а ты код знаешь.

Код бывший нарком знал, как же иначе. И это хорошо, потому как вскрывать их я банально не умел. Замок в двери – это ещё ладно, а вот такую сложную систему при всём желании не получилось бы. За подобными делами лучше к Павел Игнатьевичу обратиться, он может.

Щёлк! С некоторым усилием открываю дверцу сейфа – тяжёлая, зар-раза – и просто не могу не удержаться от восхищённого комментария по поводу доставшегося нам богатства. Не финансового, ведь денег там мало, другого, куда более важного. Документы, относящиеся ко всем заключенным в советское время мирным договорам – такая прелесть на дороге не валяется. Я не особый специалист в делах дипломатических, но мастера своего дела наверняка смогут найти там массу полезных нюансов. С какой целью? Раскопать некоторые крайне неприглядные для страны советов нюансы, чтобы потом использовать в своих целях. Да и сам Чичерин нам на мно-огие вопросы должен будет ответить.

– Документы в портфель и уходим.,- командую Олегу. После чего обращаюсь уже к Чичерину. – Ты изображаешь из себя прогуливающегося под луной видного партийца в сопровождении охраны. Вздумаешь пискнуть… Думаю, последствия понятны.

– Руки…

– Обойдёшься. Плащик на них набросим. Вроде как несёшь его на случай дождя. Пшёл!

Люблю слабых духом использовать. Они хоть и трясутся, как осиновый лист на ветру, зато делают ровно всё, что им прикажут. Главное. чтобы абсолютно верили в прозвучавшие угрозы. Остальное же… рыпнуться не даёт заячья душа, да и для попыток позвать на помощь требуются ну очень благоприятные обстоятельства. Их я предоставлять Чичерину точно не собирался.

Так и дошли до места, где нас ожидал у автомобиля Ставрогин. И а, по дороге нам так никто и не встретился. Зря старались. Хотя нет, конечно же не зря. Просто на этот раз обошлось без форс-мажора, только и всего. И дай боги, чтобы и дальше так было. Но увы, надежды на это слабые. Жизнь, она полна сюрпризов и неожиданностей, причём лишь малая их часть относится к приятным.

Глава 4

СССР, Москва, май 1932 года

Поездка на автомобиле по улицам Москвы с ценным пленником в салоне… Знаю, уже случалось. Только в прошлый раз я действовал исключительно на свой страх и риск. Сейчас же мне помогали, да к тому же люди, на которых можно было рассчитывать. Как по мне, разница просто огромная.

Добрались спокойно, без лишних приключений. Пусть на улицах столицы автомобильное движение и днём невеликое, а ночью и говорить нечего, однако в этом то всё и дело. Мало кому придёт в голову интересоваться, а куда это по ночной поре кто-то важный намылился. Немногочисленным же милиционерам тем более неприятности не требуется. Остановишь кого-то, а он р-раз и видным партийцем с дурным характером окажется. И отправят такого всего из себя инициативного легаша куда-нибудь на Чукотку или Камчатку, оленей караулить.

К снятому для наших целей дому, само собой разумеется, мы подъезжать и не собирались. Павел Игнатьевич остановил машину, высадив меня с Олегом и ценный двуногий груз, сам же должен был отогнать авто куда-нибудь в другой район Москвы Как говорится, ищите ветра в поле.

Хорошо, когда пленника не надо никуда тащить, когда он сам идёт, собственными ногами. Не очень быстро, согласен, ну так причина уважительная. Возраст, куда от него денешься. А местные, если кто и увидит, что двое ведут третьего, то точно вмешиваться не станут. Марина Роща место особенное, проверялось. Правда по дороге Чичерин попытался было что-то пискнуть, но толку то. Разве что кляп вернулся на своё законное место, тем самым вовсе убирая возможные раздражающие звуки. Хотя один нюанс мне интересен… Он вообще понимает ситуацию, в которой оказался или, подобно многим и многим, тешит себя какими-то иллюзиями? А ведь совсем скоро мы это узнаем.

Условный стук в дверь снятого для нас дома, где должен ожидать Ларионов. Домишко так себе, покосившийся, из числа тех, которые по внешнему виду вот-вот рухнут. На самом же деле всё далеко не так плохо, как может показаться. Одна из обманок, которая должна вводить в заблуждение как обычных людей. так и представителей властей. Особенно последних. На деле же и внутри вид вполне пристойный, и подвал обширный, в котором можно пленника хоть на куски тупым ножом резать, воплей один бес никто не услышит. Хорошая звукоизоляция, чего уж там. А на десерт ещё и подземный ход имеется, через который можно уйти подобру-поздорову даже в случае, если дом будет милицией или кем иным обложен. И таких домиков в Марьиной Роже не один и не два. Много больше. Востребованы они, вот и делают, причём как для себя, так и для таких случаев, в аренду интересующимся людям сдавать.

Отлично, дверь открывается… Виктор Ларионов собственной персоной. Вид у него довольный, потому как видит и нас в целости-сохранности, и трофей, способный к разговору.

– Проходите. Надеюсь, всё чисто?

– Чище не бывает, – отвечаю ему, вталкивая Чичерина внутрь. – Наш общий друг проблему с транспортом решает, потому присоединится позже.

– Сразу вниз?

– Точно так. Чаем с тульскими пряниками его тут точно никто потчевать не собирается.

Ларионов понимающе усмехнулся, что на его обожжённом лице выглядело довольно пугающе. Особенно для Чичерина, который явно да-авно не сталкивался с суровой прозой жизни. Тем более такой, лично его касающейся.

Подвал был и впрямь хорош. Довольно просторный, освещённый несколькими керосиновыми лампами, довольно сухой. И уж точно не заполненный разного рода соленьями-вареньями. Зато присутствовали несколько грубоватых стульев. Три лежанки, пара сундуков, ещё по мелочи… Учитывая, что подвал предназначался ещё и для того, чтобы отсидеться тут некоторое время при необходимости – логичный набор. Вот к одному из таких стульев мы и привязали бывшего наркома иностранных дел. Зато кляп вытащили, конечно, тут он мог орать, сколько его душе угодно. Об этом ему Ларионов не преминул сообщить, попутно представившись своим настоящим именем. Оно… не оставило пленника равнодушным. Ну а что похитившие его люди причастны к недавней эпопее с отрубанием чекистских голов, Георгий Васильевич и раньше понял, по одной специально допущенной обмолвке. В общем, отставному наркому совсем «хорошо» стало.

– Что вы от меня хотите? – из последних сил пытаясь не сорваться в истерику, выдавливал из себя слова Чичерин. – Я уже не нарком, моё похищение лишено смысла. Документы из сейфа вы уже забрали.

– Если ты такой бесполезный, то нам не нужен, – нехорошо так улыбнулся Ларионов. – Тогда остаётся лишь отрезать тебе голову и выставить в людном месте по уже сложившейся традиции. Да, Алекс?

– Дипломат, однако, хоть и советский! Умеет убедить. Сейчас топор найду и приступим к процедуре декапитации.

– Постойте! Я могу рассказать о послах СССР в других странах, о их слабостях, о готовности того или иного человека сотрудничать за деньги или под давлением обстоятельств. Я кое-что знаю и о Литвинове, нынешнем наркоме.

Похоже, топор отменялся. На некоторое время, хотя про последний нюанс Чичерину точно знать не стоит.

– Ладно, проверим, чего там вы знаете и какую ценность сии знания представляют, – усмехнулся я. – Виктор Александрович, не сочтите за труд дать нашему пленнику ручку с чернилами, потребное количество бумаги… Ну и руки развяжите, без этого тоже не получится. Пусть пишет… красивым почерком, как в гимназии учили. А мы потом из сырого материала несколько отдельных документов сформируем, на все случаи жизни.

Пошла писать губерния! Понявший, что прямо сейчас его убивать не будут, Чичерин попросил водички. Получив требуемое, осушил разом два стакана, после чего с тяжкими вздохами, разминая затекшие от верёвки руки, пересел на стол. И начал… творить. Уж не знаю, что именно нам удастся получить с него, но лишним точно не окажется. Дипломат с его стажем просто обязан знать многие грязные секреты и секретики как своих подчинённых, так и других важных персон. Советских, иностранных… нам всё сгодится. Про некие компрометирующие нынешнего наркома иностранных дел, Литвинова, сведения я и вовсе молчу. Ведь если прозвучат не просто слова, а всплывут допросные листы, собственноручно написанные Чичериным… Весовая оплеуха партийцам гарантирована, ведь международные скандалы даже страну советов не красят, а напротив. приносят кучу разнокалиберных проблем на всех фронтах.

– Олег!

– Да.

– Остаёшься здесь. Глаз с пленника не спускать. А мы с Виктором Александровичем покамест наверх поднимемся. Поговорим о делах наших тяжких.

Младший член группы Ларионова лишь понятливо кивнул. Действительно, ну кто ж в здравом уме столь ценного пленника одного в помещении оставит. Он ведь и сбежать может попытаться, и самоубиться, и броситься на пленителей, выбрав подходящий, с его точки зрения, момент. Да, последние варианты в случае Чичерина маловероятны, но чужая душа потёмки, особенно в критических ситуациях.

Не люблю подвалы. Не подземные помещения, а именно такие вот подвалы, где пахнет подгнившим деревом и землёй. Сильно там или слабо – невелика разница. На дух не переношу эти запахи даже по отдельности, а уж их сочетание и подавно.

Совсем другое дело наверху. Вдыхаю полной грудью, задерживаю дыхание и с шумом выдыхаю. Хорошо. Теперь точно хорошо, никаких сомнений. Вот только покой, он исключительно для покойников. У нас же дел более чем достаточно, даже больше, чем я мог рассчитывать.

– Виктор, а ведь этого красавца придётся в подвале как минимум пару-тройку суток подержать. Ну до тех пор, пока досуха его не выжмем.

– Я понимаю. И заниматься им должен тот из нас, кто к подобной работе привык. Ставрогин.

– Спору нет, прямо с языка снял. А значит кончать Мехлиса придётся вам троим – тебе с Олегом и Ларисе. Я завтра на работе должен быть, это без вариантов. Ну а Павел Игнатьевич тут, потому как я не рискну оставлять одного наш источник сведений.

– Мы справимся. Лариса и я внутри, Олег снаружи, у автомобиля.

– Именно Олег?

– Да. Он молодой ещё, не привык себя вести с барственной такой спесью, пусть и на новый лад. Да и в России пожить не успел. Нет, пойду я.

– Тебе виднее. Только для всех для вас… Как только Ставрогин возвращается, вам с Олегом отдыхать. Не выспавшемуся в бой идти – не самое лучшее решение.

– Иногда приходится.

– Спору нет. Только сейчас у вас будет возможность восстановить силы, грех не воспользоваться. А за пленником и Пал Игнатьич присмотрит.

Выложенная мной карта не билась. Да и не собирался Ларионов копья ломать из-за подобного пустяка. Вот и сидели, болтая о разном. До тех пор, пока не вернулся Ставрогин, успевший «позаботиться» о машине, а заодно проверить как там варианты для нового угона поживают. В нескольких словах описав ему ситуацию и попросив проконтролировать, чтобы Виктор с Олегом немедленно отправились в царство Морфея, я распрощался в ними со всеми, отправившись до дому до хаты.

Забавно, но меня попытались ограбить. Тупо, нагло, словно забыв о том, что в Марьиной Роще по ночам ходят лишь те, кто чувствует себя достаточно уверенно в любой части города и умеет за себя постоять. Обращать на требование остановиться и вывернуть карманы, прозвучавшее от пары юных грабителей… Много чести! Вместо ответа я лишь выстрелил из выхваченного из кармана «браунинга», попав одному из незадачливых любителей чужих кошельков повыше колена. Готов был пальнуть и во второго, но… Так быстро развернуться и драпать со столь впечатляющей скоростью в направлении «чтоб и пуля догнать не успела». Мда. талант.

Первый же лежал, выронив ножик, которым явно думал внушить мне чувство бесконечного ужаса. Обхватил обеими руками простреленную ногу и блажил во весь голос. Пристрелить его что ли? Нет, нерационально. Любой труп, даже здесь, в этом донельзя криминальном районе столицы, приведёт к расследованию, лишнему шуму. Сейчас это ну совсем лишнее. Пусть и дальше лежит, оглашая окрестность воплями. Потом, когда любопытствующие убедятся, что угрозы попасть под шальную пулю нет, они обязательно выйдут. Тут все друг друга хоть немного, да знают. Вот и помогут… добраться до ближайшего врача, не задающего лишних вопросов. Может по пути ещё и самому подраненному страдальцу карманы почистят. Такое тоже случается, я эту публику за минувшие годы хорошо успел узнать.

К счастью, дальнейший путь прошел без эксцессов. Сначала на своих двоих, потом поймать попутную машину, посулив шофёру достаточную по его меркам сумму, довезти… до адреса близкого к истинному. Лучше ещё чуток ножками потопать, чем потом разгребать многочисленные проблемы.

Дома. Разумеется, в квартиру пришлось проникать осторожно, чтобы без свидетелей. И первое, что я увидел – направленный на меня пистолет в руках Ларисы. Впрочем, опознав в визитёре мою персону, шпалер она опустила, извиняюще разведя руками. Дескать, мало ли кто может ночью дверь открывать.

– Без обид, – подтвердил я, после чего добавил, уже сняв обувь и проходя из коридора в большую комнату. – Объект захвачен, сейчас исповедуется. Прошло всё гладко, получили даже больше. чем могли ожидать. А вот завтра уже твоя очередь работать. Готова?

– А может быть иначе?

– Вряд ли. Но спросить я обязан. Работаете втроём, Павел Игнатьевич пленника караулить будет. Если я прав, то он ещё дней несколько поживёт, пока полезность не утратит. Много знает, стервец, готов продать всех и вся, только бы жить оставили.

– Неужто оставите?

Задав этот вопрос. Лариса расположилась на диване в этакой королевской и в то же время с нотками развратности позе, жестом поманив присаживаться рядом. Совсем рядом. Хороша, чертовка! Кровь. Сразу видно, что это у неё исконное, с молоком матери приобретённое. Ну а я что, я ничуть не возражаю. Жаль только. что посидеть-поговорить сколько-нибудь долгое время не получится. Мне надо отдохнуть, ей тоже, а на дворе уже давно ночь.

– Конечно нет. Оно заманчиво было бы вывезти паршивца за пределы СССР, но нет возможностей. А тут, в положении пленника… нет ни ресурсов. ни особого смысла. Выжмем досуха и устраним.

Довольна Лара. Это сразу видно тем, кто пообщался с ней мало-мальски длительное время. А сейчас она не скрывает истинных эмоций, сейчас она настоящая, со всеми своими достоинствами и, увы, недостатками. К последним относится просто запредельный цинизм, относящийся первым делом к тому. что девушка способна на любые действия ради достижения поставленной цели. Переспать с нужным человеком? Без вопросов. Убить совершенно случайных людей, которые виноваты лишь в том. что оказались в ненужное время в неподходящем месте? Без сомнений и колебаний. лишь бы оно пошло на пользу делу РОВС и во вред разного рода «товарищам».

Казалось бы я и сам где-то около и рядом, только вот совсем посторонних людей всегда старался не впутывать. А Лариса… женщина. Понимающему же народу известно, что прекрасная половина человечества нам. мужчинам, может дать значительную фору во всём, что касается уровня жестокости к врагам. Проверено веками. Другое дело, что лишь малая часть женщин способна перейти черту. Зато если уж перешли, то… идут до конца. Но завтра это будет плюсом, никак не минусом.

Вставал я с гудящей как чугунный котелок головой. Да-а, дела. Явно не стоило после всего напряжения минувшего дня, прибыв домой поздно ночью, соблазняться красотой мадемуазель Ларисы Коломенской. Оно, конечно, дело крайне приятное и необходимое, но вот подъём после интимных забав спустя всего нескольких часов… А пришлось. Работа официальная, то бишь чекистская, ждать не будет. К тому же именно сегодня мне надо быть там от и до. Более того, не просто быть, а внимательно отслеживать ситуацию в городе. Уверен, что о похищении Чичерина станет известно уже сегодня. Вот не могут его охранники, ныне покойные, не отчитываться о состоянии охраняемого объекта раз в сутки минимум. Следовательно, пропуск их выходя на связь сразу заставит «товарищей» из ОГПУ зашевелиться и послать людей на проверку. Не обязательно сотрудников, возможно простую милицию. Увидят они именно то, что там есть, а именно трупы охраны и полное отсутствие присутствия бывшего наркома. И тогда…

Именно эти мысли, вкупе с размышлениями о том, как пройдёт покушение на Мехлиса, бывшего личного секретаря Сталина-Джугашвили, а нынешнего заведующего отделом печати ЦК и главного редактора «Правды», занимали меня во время пути на работу, да и там не оставляли. Разумеется, виду я не подавал, с головой зарывшись в очередную кипу бумаг по направлению моей основной деятельности. Мысли – дело другое, они витали совсем далеко от всей рутины. Ожидание, что ни говори, страшная штука. Особенно такое, когда рискуют твои люди. да не абы где, а при выполнении очень важной операции. Хорошо ещё, что кабинет отдельный. Спасибо тебе, Артур Христианович Артузов, за этот весьма большой плюс, помогающий продуктивной работе! Без тени иронии ему благодарен, но только за это. Врагом, что логично, он от этого быть не перестаёт. Умным, опасным, чуть ли не самым опасным в ОГПУ после самого Председателя, то есть Менжинского.

Сегодня день был особый. Мне требовалось держать руку на пульсе происходящего. Вот и приходилось то и дело выходить из кабинета, пересекаясь со множеством чекистов, каждый из которых был хоть мельком, но знаком. Разумеется, все эти пересечения были должным образом замотивированы. У каждого можно было спросить что-то такое. что я, по своему нынешнему положению, знать не мог, но что требовалось для работы. Обычная, общепринятая практика в стенах любой тайной полиции. А по ходу дела можно было свернуть разговор с деловой темы на отстранённую. К примеру, на ту же обстановку в городе. и никаких подозрений в мой адрес. Почему так? Всё просто – люди уже привыкли к подобному интересу со стороны старшего сотрудника особых поручений Алексея Фомина.

Как тут не привыкнуть? Многим в Иностранном отделе известно, что я работал в том числе и по теме убийств сотрудников с отрезанными головами. И сейчас наверняка работаю, хоть и не для широкой публики. В ОГПУ секретов, конечно, много, но слухи, они всегда ходят. Уверен, что и разработка на предмет причастности к произошедшему троцкистов уже давно ни разу не тайна. Внутри ОГПУ, само собой разумеется.

Время приближалось к обеденному, я уже готовился отправиться в столовую – качеством не уступавшую неплохому ресторану – как следует пообедать, как стало ясно, что началось. Словно сквозняком протянуло по всему зданию. Только вот вместо воздушного потока были слухи, переходящие в факты. Следовательно…. Ага, вот стоят себе трое чекистов, шушукаются, причём двое из них мне неплохо так знакомы. Сотрудники особых поручений из Иностранного отдела и старший сотрудник из Оперативного. Причём говорил как раз последний, а двое, хм, коллег, слушали. Ну вот как тут не присоединиться?

– День добрый, Гриша, – поприветствовал я Григория Тепличного, а затем кивнул второму, Марку Чуридису. – И тебе не хворать. Что тут такого важного вам двоим рассказывают, что про обед забыли и слушаете, раскрыв рты и глаза выкатив?

Секундная пауза, то вот уже Марк, первым отвлекшийся от восприятия интересных ему слов, здоровается и говорит:

– Товарищ из Оперативного пришёл, Давид Либерзон. Говорит, что опять головы резать стали.

– Неужто опять кого-то из наших? – изображаю глубокое душевное переживания и готовность глубочайшего сочувствия к пострадавшему. – Странно, если так.

– Пусть Давид сам скажет, ещё раз. Тебе несложно? Товарищ Фомин с этим чуть ли не сам столкнулся, его друга и наставника в Филях убили.

– Знаю, Аркадия Яновича, – вздыхает Либерзон, показывая свою осведомлённость. Неудивительно, учитывая отдел, в котором он работает. – Я расскажу. Вам, товарищ Фомин…

– Можно просто Алексей и на «ты».

– Расскажу… тебе то, что уже знаю. Пока в двух словах. Убили главного редактора «Правды», завотделом печати ЦК товарища Мехлиса Льва Захаровича. Посреди дня, прямо в его кабинете. Зашли, убили, а потом ушли. Никто даже не услышал. Убийц было не то двое, не то трое, у одного точно были документы сотрудника ОГПУ. У женщины. Она и убивала. И голову она отрезала. Мясницким ножом, который там, в кабинете, бросила. Спохватились только позже, через четверть часа, когда пришли к Льву Захаровичу по важному вопросу, а никто не открывает. Думали, что-то случилось, стучали, потом дверь запасными ключами открыли. А там голова на письменном столе и табличка.

– С лживой надписью, как и тогда?

– Она, проклятая! «Главный лжец СССР». Вот прямо эти слова и написаны были.

– Печально. И очень опасно, – процедил я, изображая глубокую озабоченность, а на деле ликуя от радости. – Вот что, товарищи, давайте вместе в столовую отправимся, там Давид нам более подробно расскажет. Чем больше будем знать, тем легче понять случившееся, равно как и то, что будет дальше. И как это будущее предотвратить. Лично меня пугают и уже отрубленные головы, и те, которые могут таковыми стать.

Отлично! Мехлис мёртв, голова отрублена – и наверняка сфотографирована, такое по возможности Лариса тоже должна была сделать – все члены группы сумели уйти, на нашумев. Ровно то, что и требовалось.

Хм, аппетит у «товарищей»-чекистов явно так себе после полученных известий. Нервничают, болезные, наверняка переживают из-за возможных последствий убийства. Ну вот откуда им знать, какие цели на очереди о «отрезателей голов»? Вдруг они опять за их коллег примутся. Лишаться же головы никому из работников ОГПУ неохота, инстинкт самосохранения более чем работает, исчезать никуда не собирается.

Разговоры о случившемся велись не только за нашим столом. Весть о случившемся, словно лесной пожар, охватила всё здание. И как об этом не поговорить? То-то и оно! Я, не отрываясь от общества, сидел, слушал сначала Давида Либерзона, потом иных чекистов, периодически подсаживающихся за наш столик. Затем и сам попутешествовал по столовой, выискивая особо интересные разговоры. Хотя все они крутились вокруг одного и того же события и его возможных последствий. В общем к тому моменту. когда надо было бы и честь знать, я отправился обратно в свой кабинет, желая посидеть в тишине, немного расслабиться, а потом уже подумать относительно предстоящих разговоров… со многими людьми.

Оказалось, что я ошибся. Сильно ошибся. Дело в том, что у двери в мой кабинет стоял, переминаясь с ноги на ногу, чекист в звании агента первого разряда. Этот «унтер», как оказалось ждал именно меня, что и подтвердил своими словами:

– Товарищ старший сотрудник особых поручений! Вас требует к себе товарищ Артузов. Приказано сопроводить.

– Киваю, соглашаясь следовать за «вергилием» местного розлива. Никакой опаски, данный визит был вполне предсказуем. Единственное чего я не ожидал – столь быстрой реакции на случившееся. Хотя оно и неплохо. Если столь быстро зашевелился начальник Иностранного отдела, значит вспомнил как о высказанных мной теориях, так и о том, что именно в них было изложено.

Уже неплохо знакомый кабинет начальника ИНО, но вот сам Артур Христианович явно в смятении находится. Вид у него откровенно взволнованный, сам он папиросу жадно докуривает. Увидев меня, появившегося на пороге, лишь махнул рукой, предлагая присаживаться, после чего буквально впрессовал окурок в уже наполовину полную пепельницу.

– Началось! Про убийство Мехлиса слышал?

– Разумеется, – соглашаюсь я, поудобнее устраиваясь во вполне комфортном полукресле. – И про отрезанную голову с табличкой тоже знаю. Всё как и прогнозировалось. Сначала мы, чекисты, затем переход на публичные персоналии. Так страшнее, так нагляднее.

– Нам и повезло, и нет. Одновременно! Я чуть больше недели назад рискнул, подал доклад Менжинскому о возможных покушениях на узнаваемых людей со стороны людей Эмигранта. Вячеслав Рудольфович не отмахнулся, но сказал, что я «сгущаю краски». А теперь это убийство. И ещё одно…

– Второе убийство?

– Похищение. Исчез бывший нарком иностранных дел Чичерин. Охранники убиты, сейф в его кабинете в доме на Клязьме вскрыт, нет и следа от хранившихся там документов. Боюсь, скоро и его найдут мёртвым, как только похитители узнают всё им необходимое.

– Тайны нашей дипломатии. Понимаю… Это очень серьёзно, НКИДу нужно будет повысить бдительность.

– Это их проблема, – отмахнулся Артузов. – После того, как мой доклад прочитали, а он возьми и начни сбываться, Менжинский это вспомнит. И привлечёт меня к скорейшей ликвидации угрозы. Скорейшей, Алексей!

Ну да, конечно. Попадёт Артур Христиановик, аки кур во щи. А заниматься Троцким и его последователями в нынешних условиях – удовольствие крайне сомнительное. Зато я помню, что он говорил некоторое время назад. Вот и подсластим пилюлю.

– Артур Христианович, я, как вы и сказали, посидел в свободное время над планами по ликвидации Эмигранта. И у меня возникло несколько интересных идей. Не желаете ли ознакомиться? Пока на словах, я тут эти документы не держу.

– Ознакомлюсь. Но сейчас кратко скажи, в двух словах. Ликвидация возможна?

– Даже несколькими способами. Но если хотим получить ещё и архив, то остаётся один. И если у вас есть желание… повысить роль Иностранного отдела, то имеется один нюанс.

– Какой же?

– Минимальная вовлечённость людей. Даже исполнители должны быть из сверхпроверенных вами сотрудников. А уж про суть плана ликвидации объекта и захвата документов число знающих и вовсе должно стремиться к однозначному числу. И даже дальше. Нам, увы, неведомо, кто питает симпатию к Эмигранту.

– Достаточно одного слова. чтобы все планы рухнули, – подхватил мысль Артузов. – Я знаю. Операции «Трест» и «Синдикат» строились по такому же принципу. Но с Эмигрантом сложнее, ты прав, везде прав. Печально признавать, но Эмигрант до сих пор окружён ореолом героя Гражданской, многие и в армии, и у нас его уважают. Даже там, наверху. А ещё Трилиссер! Надо подумать…

Тут взгляд главы ИНО как-то слишком внимательно, оценивающе прошёлся по мне. Словно я ему даже не подчинённый, а редкостный экземпляр из некой коллекции.

– Несите планы, товарищ Фомин. Сейчас, без промедления! И сразу после этого готовьте обоснование, позволяющее вам отправиться наблюдателем. Будете следить за теми, кто станет исполнять ваши же планы. Если, конечно, они будут утверждены сначала мной, затем Вячеславом Рудольфовичем и Самим, – палец Артузова указал на потолок, понятно кого подразумевая. – А после убийства его бывшего секретаря Он санкционирует, я не сомневаюсь. Это личное оскорбления, такого не прощают.

Из кабинета Артузова я выходил в некотором… остолбенении, механически переставляя ноги. Ведь думалось, что придётся долго подводить к мысли насчёт того, что мне, как разработчику, тоже полезно будет ознакомиться с выполнением плана. Хотя бы для того, чтобы в будущем ещё более усовершенствовать подобные методики. Ан нет, без сложностей обошлось. Начальство само решило о целесообразности использования старшего сотрудника особых поручений Фомина в качестве наблюдателя-координатора. Разумеется не в качестве активного исполнителя и лишь при одобрении общего плана всеми инстанциями вплоть до самой высшей. Так без этого по любому не обойтись было.

Однако! Похоже, что убийство Мехлиса и похищение Чичерина послужило даже не щелчком по носу, а пинком под задницу всей соввласти и лично усатому абреку. Точно, так и есть, иначе Артузов не всполошился бы так. Тот факт, что он отправил Менжинскому доклад с опасениями по поводу покушений людей Троцкого на видные во властной пирамиде СССР фигуры – оно и вовсе замечательно. Похоже сработал почти тот же вариант, что и в случае Руциса. Только на сей раз Артузова нужно холить и лелеять. Его устранение не даст ничего. Зато повышение веса Артура Христиановича, его потенциальное выдвижение на замену больному Менжинскому… Да, вполне вероятно. Это в обычных условиях ему на смену пришёл бы кто-то вроде Бокия или Ягоды, а может и помесь шута с лизоблюдом вроде того же Паукера. Зато теперь, когда Сталин-Джугашвили почувствует угрозу лично для себя… при подобном раскладе всё может измениться.

Едва я спустился на первый этаж и вышел на улицу, как снова удивился. Несильно, но всё же. Автомобиль. С шофёром. И поручение доставить меня до дома, подождать, а после этого вернуть на работу. Вот и ещё одно доказательство крайней заинтересованности Артузова. Явное нежелание терять темп, раз уж даже не на часы счёт ведёт, на минуты.

Что по дороге до дома, что на обратном пути – дома было некогда, я лишь быстро прихватил нужные документы, попутно отметив отсутствие Ларисы – я продолжал размышлять о складывающейся ситуации. Если будет принято решение устранить Троцкого, невзирая на реакцию его сторонников внутри СССР, то начнётся то, что для нас, стремящихся восстановить настоящую Россию, будет манной небесной. Начнётся охота! На кого? На троцкистов всех мастей и сочувствующих. Ведь срубленной головой лидера дело явно не ограничится, тому есть исторический пример. Французская революция. Та самая, на которую большевики так любили и любят ссылаться. Тогда после завоевания власти началась грызня пауков в банке. И устранение путём казни на гильотине или другим образом одного из лидеров не означало, что его последователей оставят в покое. Напротив. их начинали вырубать с огромным усердием. Думаю, нечто подобное может начаться и здесь. Мы же… должны помочь сим паучье-каннибальским порывам «товарищей».

Должны… и поможем. Пусть жрут друг друга, погрязая в обстановке всеобщей подозрительности. Тут главное что? Правильно. подбрасывать дровишки в костёр. В особо сложных же ситуациях можно и керосинчику плеснуть, дабы от яркой вспышки и усиленного жара у желающих погреть руки совсем ум за разум заходил. Чем слабее будут они, тем сильнее станем мы. В обстановке, где все подозревают всех… могут сработать и те инструменты давления, которые доставил Ларионов. Впрочем, их время пока ещё не пришло. Пока.

По возвращении в ОГПУ второго разговора с Артузовым не получилось. Он принял составленные мной планы, поблагодарил. Более того, пообещал в скором времени вызвать к себе или связаться по телефону. Но сейчас… Сейчас его срочно вызывал к себе председатель ОГПУ. Я догадывался по какому поводу. Что ж, оставалось пожелать Артуру Христиановичу удачи. Чем успешнее пойдут в ближайшей перспективе дела у него, тем легче будет мне. Только так и никак иначе.

* * *

Спящая красавица. Именно эти слова всплыли в голове когда я, вернувшись с клятой работы, стоял и смотрел на Ларису, уютно устроившуюся на диване и чему-то улыбающуюся во сне. Красота да и только. Даже будить рука не поднимется. К тому же было бы что срочное и спешное, эта хищница в человеческом обличье не стала бы так качественно дружить с Морфеем. Вот и пусть себе отдыхает, а я займусь иными делами. Их хватает.

Какими именно? Выстраиванием схем выхода на контакт с тем или иным отделом РОВС, если мне таки да удастся вырваться за пределы СССР по поводу участия в попытке ликвидации Троцкого. Он ведь у нас нынче в горах швейцарских скрывается. Хотел бы добавить «как партизан», но не получится. Уютная вилла это вам не лес, это совсем иной уровень комфорта, к которому Лев Давидович очень даже склонен, к коему с самого детства привык. Прошлое тому яркое свидетельство. Он с самого начала Гражданской войны если куда и выбирался, то на бронепоезде. Не простом, а специальном. Его личный вагон был обставлен как номер-люкс в гостинице высшего разряда. Странно для видного революционера? Однако ж исторический факт. Пользовался не каким-то новоделом, раньше бронированный вагон принадлежал не то последнему императору, не то кому-то из ближних родственников Николая II. Так что можно было не сомневаться, никуда Троцкий из арендованной им виллы не денется. Разве что на другую, примерно такую же по комфортабельности. А подобные сделки в стране «альпийских гномов» очень плотно отслеживаются. Про продажность человеческую я и вовсе умолчу.

Как въехать в Швейцарию и под каким соусом? Да, это существенный вопрос уже потому, что дипломатические отношения с этой страной у СССР отсутствуют. Здесь я снимаю шляпу перед руководством маленькой страны, славной банками, часами и высокоточными производствами. Как не захотели иметь дело с «раем для рабочих и крестьян», а на деле воплощением безумия на земле, так и не идут на контакты. Действительно уважаю. Но это значит и то, что попасть туда легально, по дипломатическим каналам, будет нереально. Зато можно «с пересадкой», через одну из четырёх граничащих со Швейцарией стран: Францию, Италию, Германию или Австрию.

Через какую из этих стран? Это мне неведомо, тут уж от слишком многих факторов зависит. По сути особой разницы нет, с любого из четырёх направлений границу пересечь довольно легко, если иметь хорошие документы. Хорошие в данном случае – это фальшивка, но сделанная не кустарно, а на уровне государства. С этим то у ОГПУ всё более чем в порядке. А что потом… Вариант дальнейших действий был уже разработан и эту разработку как раз сегодня и получил на ознакомление Артузов.

Почему именно мне поручил? Репутация. Не стаж работы в ОГПУ, а именно что сложившаяся репутация грамотного аналитика, прогнозы которого сбываются и который способен выдвигать нестандартные, но вместе с тем работающие идеи. Надо отдать Артузову должное – людей он себе подбирает неплохих. Более чем неплохих, тот же клятый Руцис чего стоил! Плюс те самые операции «Трест» и «Синдикат», будь они неладны. Одна почти полностью прополола сохранившееся в СССР белогвардейское подполье. Вторая… вытащила из-за границы столь лакомую для ОГПУ персону как Савинков, этого бывшего руководителя боевого крыла социалистов-революционеров, более известных под названием эсеры. Бывшего эсера, ужаснувшегося результату столь чаемой в прошлом революции и перешедшему на сторону тех, кто сражался за восстановление Российской империи.

Проклятые операции. Удачные операции. И слава всем богам и демонам, что с той поры ОГПУ лишь деградировало, причём чем дальше, тем сильнее. Старели, коснели, а то и вовсе по тем или иным причинам умирали старые кадры, в том числе из дореволюционного подполья и боевого крыла различных близких к большевикам партий. Те самые, которые прошли жесточайший естественный отбор, не попавшись жандармам или попавшись, сумели так или иначе выкрутиться, не попасть на виселицу. Хотя заслуги тут больше не их, а излишнего гуманизма российских судов. Зато на их место приходили новые кадры, которые интеллектуально были развиты еще меньше. чем предшественники. Да и через мелкое сито естественного отбора не проходили. Из всех условно положительных качеств – верность заветам Ильича да готовность исполнять любые приказы вышестоящих. Для работы в тайной полиции… маловато будет.

Задумавшись, я даже и не заметил, как проснулась Лара. Спохватился лишь когда её тень упала на разложенные на столике листы бумаги.

– Приветствую десницу правосудия… немного сонную, но всё такую же прелестную.

– Льстец! – припечатала меня девушка. – Но касаемо правосудия ты прав. Оно настигло ещё одного из заслуживающих смерти.

– Извини.

– За что?

– Голова. Убить – это одно. А вот голову резать… Хотя я и говорил, что ты можешь обойтись и без этого, но знал, что всё равно сделаешь предельно возможное.

– Глупый малыш… Храбрый, умный, но иногда такой наивный, – устроившись у меня на коленях, Лариса обняла меня. А слово «малыш». Хм… Учитывая, что по жизни, но не по документам, она была лет на шесть старше, то что тут поделать. Женщины, они такие. – Не буду клясться, что мне это понравилось, но и плохо от этого не стало. Это как… паука раздавить. Немного брезгливости, но кошмары сниться не станут.

– Поверь, я этому рад. Кошмары – это жутко. Уж я знаю.

Лара понимающе кивнула. Ага, как-то меня угораздило рассказать ей про постоянно повторявшийся на протяжении долгих лет кошмар. Тот самый, про моменты гибели большей части семьи. И про то, что мне потребовалось сделать для того, чтобы избавиться от вечных ночных мучений. Это её… впечатлило.

– Забудь ты про этого безголового. Лучше расскажи про то, что там в ОГПУ происходит. А потом я тебе кое-что расскажу. Интере-есное!

Если прекрасная дама чего-то захотела узнать, то удержать её от этого практически невозможно, не поругавшись вдрызг. Реально только чуток отсрочить неизбежное. Ну или совместить рассказ с чем-то другим. Например, с ужином.

Впрочем… кулинар из Лары тот ещё. Я это знал, да и сама она не скрывала, что все кухонные радости для неё лишь гадости и не более того. Поэтому все её хлопоты в этой области ограничивались исключительно нарезкой чего-то или разогревом уже готового. Вот она и нарезала то, что в наличии имелось. Ну и чайник поставить невелик труд. Я же. как и обещал, рассказывал всё то. что сегодня приключилось. От и до, во всех интересующих Ларису подробностях. О реакции чекистов на произошедшее убийство, о вызове к Артузову и уже его реакции на похищение Чичерина. О том. что было потом и какие перспективы открываются для нашего общего дела.

Грядущая ликвидация Троцкого – вот что особенно впечатлило Лару. Оно и понятно, ведь сия живучая тварь явно зажилась на свете. Под сурдинку удалось намекнуть ей, что в скором времени из-за вполне вероятного моего выезда за пределы СССР начальство непременно озаботится семейным положением Алексея Гавриловича Фомина. И самый лучший вариант, он же единственный…

Намёк был понят. Более того, подобное развитие событий явно развеселило мадемуазель Коломенскую, заявившую:

– Не думала не гадала, что свадьба у меня состоится в богом проклятой совдепии! Папа был бы скандализирован, узнай он про это.

– Тут свадьбы не в чести, особенно у сотрудников ОГПУ, – улыбнулся я. – Тут скорее «регистрация семейной ячейки». В ЗАГСе, то есть ведомстве записи актов гражданского состояния. Рождение, смерть, похороны – всё в один мешок. Только книги вроде бы разные. Бюрократия и никакой торжественности, всё в стиле бездушного красного голема. А потом ещё…

– Что потом?

– Принимать поздравления от сослуживцев и поить их до скотского состояния. Плюс ко всему немалая их часть водочку кокаином отполирует, совсем в непотребном виде оказавшись. Готовься. Тебе предстоит увидеть весь этот зоопарк из гиен, грифов и прочих падальщиков.

– Трепещу и предвкушаю, – аж зажмурилась Лара. Её перспективы и впрямь забавляли. – Ну где ещё я, потомок рода, отмеченного в Бархатной книге, могла бы увидеть чекистов в естественной среде обитания, без масок, во всей натуральной красе. Теперь я тебя сама в этот ЗАГС потащу. Хоть ты всеми ногами и руками упирайся.

Странная она… но тем более привлекательная. Необычность в прекрасной половине человечества зачастую притягивает. Да и самого меня назвать типичным представителем хомо сапиенс при всём на то желании не выйдет. И не думаю, что это плохо. Я нравлюсь себе такой какой есть и менять ничего не собираюсь. Только усовершенствовать уже имеющееся, помогающее в достижении поставленных целей. Они ещё очень далеко, цели эти.

– Ой! Я же хотела тебе про очень интересную вещь рассказать, – внезапно спохватилась Лариса. – После того как Мехлиса прикончили, я к Павлу Игнатьевичу заскочить решила. Хотела узнать, что нового там с пленником.

– Чайник вскипел.

– Чайник… Ах да, сейчас, – поднявшись со стула и выключив пышущий паром агрегат, девушка продолжила, попутно сервируя холодные закуски, именуемые ей ужином. – Там уже на полсотни листов исповеди мелким почерком. И он Ставрогина подкупить пытался.

– Чем, интересно? Собственной проткнутой задницей?

Лара громко, от души рассмеялась. Видимо, представила себе сию «немую сцену», где потрёпанный жизнью нарком пытаетсяЭТИМ соблазнить жандарма с большим опытом работы с разнокалиберными выродками всех мастей и оттенков.

– Ты, Алекс, если что скажешь, то не забыть. Нет, спаси бог от такого! Счетами в банках с доступами по паролю. Франция и Швейцария.

– Любопытно. Только ведь если даже и не врёт, то вполне может назвать неверный пароль. Проверяй потом!

– Нет, – отрезала Лариса, ставя на стол тарелки и чашки. – Сначала выдаёт один счёт, а потом, после освобождения, другой. Упирает на то, что все его собственноручно начертанные признания – смертный приговор от соввласти, если только они про них узнают. А он считает, что узнают и быстро.

– Хочет попробовать бежать. Понимаю. Ладно, в таком случае один счёт из двух мы получить можем гарантированно. А второй… как повезёт. Может и в могилу унести, сказав неправильный пароль. В любом случае, часть лучше. чем ничего. Пусть Ставрогин начинает действовать. Я только «за».

Судя по довольному лицу Ларисы, она даже не сомневалась в подобном моём решении. А в том, что на любом из счетов бывшего наркома немалая сумма находится, я даже не сомневался. В первые постреволюционные годы вся эта шайка-лейка награбилась от души. Золото, драгоценности, немалая сумма в валюте. У наркома иностранных дел возможностей не просто хранить награбленное, а ещё и вывезти немалую часть за границу, после чего положить на запароленные счета, было более чем достаточно. Наверняка тащил в норку год за годом. используя своих «сладких мальчиков» в качестве курьеров. Страшно подумать, сколько ценностей уволокли туда, на тайные счета. Не только он, многие другие тоже. Просто он сейчас в нашей власти, а остальные… Надо будет некоторых красавцев не просто ликвидировать, а предварительно ещё и выпотрошить в финансовом смысле. Это не их деньги, а империи и её лучших детей. Так пусть украденное послужит приближению возрождения однажды уже потерянной нами Родины. Только так, иначе и подумать невозможно. Лично мне эти деньги не нужны. Совсем. От них не то что кровью, смертями тысяч и тысяч достойнейших людей смердит, болью, ужасом и безнадёгой. Очистить такое можно лишь пустив на действительно благое дело, причём не абы какое. а то, которое пришлось бы по душе тем самым жертвам.

В общем, настроение этим вечером стало не просто хорошим, а воистину замечательным. Что ещё надо для полного душевного комфорта? Хотя… знаю. Вот эту красавицу в неглиже, да на мягкой кровати, да разными способами. И, сдаётся мне. она и сама возражать не станет.

Глава 5

Франция, Париж, затем Швейцария, окрестности Берна, конец июня 1932 года

Оказаться за пределами СССР – это было нечто. Я словно бы заново ощутил давным-давно забытое, почти неуловимое. То, о чём даже не вспоминаешь, пока вновь не вернёшь, не ощутишь. Чувство… свободы. Пусть к Франции у меня не было особых симпатий, но парижские улицы, где люди просто гуляли, улыбались, занимались своими делами… И не боялись. Чего? Визита чекистов, появления «комиссии по уплотнению», лишения гражданских прав из-за того, что те или иные действия вызвали недовольство партии. Необязательно их собственные. Достаточно наличия близкого или даже дальнего родственника, замеченного в неблаговидных с точки зрения строителя коммунизма поступках.

Тут этого не было. Зато были многие естественные для европейца ценности и блага цивилизации. Какие? Да несть им числа! Здесь инженеры, учёные, юристы, учителя не ютились по коммуналкам, деля ванную комнату и туалет с пьяными маргиналами. Женская красота не была под негласным запретом. Напротив. стиль, шарм, элегантность были нарасхват, притягивая внимание любого здравомыслящего человека. И уж точно вчерашний недоучка, не способный из-за скудости ума получить даже среднее образование, не становился властителем душ и тел людских, не раздувался, аки гнойный прыщ у всех на виду.

Да, это место не являлось раем на земле. Зато не было и преддверием «нижних миров», полным боли, тоски и безумия. А страна советов была, это являлось очевидным фактом не только мне, но, я уверен, практически любому. кто имел возможность сравнить. Контраст был слишком уж разительным, наглядным. Не зря же партийные товарищи высоких рангов столь тщательно выстраивали заградительные барьеры, не давая советским гражданам выезжать за рубеж. Тем, кто мог, кому по должности было необходимо, надевали ошейник в виде остающейся в СССР семьи. Дескать, если смоешься – им совсем худо будет. Понимали, что без подобных заградительных барьеров мало кто из людей с уровнем повыше среднепролетарского останется «строить коммунизм».

Вообще же за последние несколько недель случилось много событий, которые и привели меня сюда, в город Париж. Для начала сюда. ведь французская столицабыла не более чем перевалочным пунктом по дороге в совсем другое место. А началось всё с того самого разговора с Артузовым, во время которого он, взбудораженный убийством Мехлиса и похищением Чичерина, приказал мне предоставить планы по ликвидации Троцкого. Не столько даже для него, сколько для передачи их Председателю ОГПУ Менжинскому, дабы получить предварительную санкцию. Окончательную, что и логично в иерархии СССР, должен был дать один усатый грузин, взобравшийся на самый верх.

Что там да как, мне. само собой. не сообщали. Точнее сказать, кое-что таки да рассказали, но процент полученной информации был явно невелик. Понятно было лишь одно – если сначала Сталин-Джугашвили ещё колебался, то спустя несколько дней дал добро на любые меры по устранению угрозы со стороны Льва Давидовича Троцкого. Любыми средствами.

Почему именно так легли карты? А вот на сей вопрос у меня имелся ответ. Сама смерть Мехлиса, его бывшего личного секретаря, была унизительным щелчком по носу для этого человека с психологией горного абрека. Но тут он ещё мог сдержаться. На время, конечно, выжидая наиболее, по его мнению, подходящего для мести момента. Вот только в наши планы это не входило. Поэтому спустя пару дней на территорию посольств – по уже испробованному мной рецепту – были подкинуты крайне жареные материалы. Фотографии обезглавленного Мехлиса, главного редактора главной коммунистической газеты с табличкой «Главный лжец СССР». Голова Чичерина и опять же поясняющая причину казни табличка, гласящая: «Человек, подписавший похабный Бресткий мир и иные невыгодные для СССР договора».

Очень, чрезвычайно прозрачный намёк для понимающих людей. Ведь именно Троцкий, несмотря на всю его отвратительность и все беды, причинённые России и русским людям, был против Брестского мира. Договора с Турцией и Ираном тоже того, сильно критиковал. Что до претензий к Мехлису, то и они имелись. Не зря же именно в «Правде» много чего нелестного – и это ещё мягко сказано – про Льва Давидовича писалось. Проще говоря, обе ликвидированные персоны были для Троцкого крайне несимпатичны. Вот и получился перевод вины с больной головы на здоровую, с истинных виновников этих смертей на ложных, специально под это дело подставленных.

Европейская и заокеанская пресса в очередной раз охотно скушала новую порцию сенсаций. Пытаться блокировать выход статей ни в одной стране не стали, резонно посчитав, что где-то всё едино опубликуют, а оттуда уже и до их стран дойдёт. Представать же в виде «душителей свободы слова» никому из европейских лидеров не хотелось. Тем паче статьи то были направлены против СССР, цитадели коммунистов, коих любить было и не за что.

Пресса завывала на все лады! Журналисты может быть были и гиенами пера. Но никак не клиническими идиотами. Быстро связали старые убийства и новые, выстраивая различные версии, порой совсем уж безумные, а порой вполне себе логичные. Хаос и сумятица во всей красе. Зато в советских газетах – гробовое молчание. Об исчезновении и последующей казни Чичерина вообще помалкивали, но смерть главного редактора «Правды» скрыть не получалось. Обошлись фразами про «подлое убийство верного ленинца» и «виновные будут найдены и наказаны по всей строгости советского закона». Зато про способ убийства и поясняющую причины оного табличку, конечно же. молчали. Только вот слухи. они всё равно вот-вот готовы были поползти.

Тут то Сталин-Джугашвили и взбеленился. Два убийства, европейская и заокеанская пресса, полоскающая его персону и приближённых партийцев в грязной луже… множество версий. Одна другой краше, но неизменно весьма нелестных для и так печальной репутации страны советов. Так или иначе, но Менжинскому был дан приказ найти и уничтожить того, что стоял за организацией убийств, серьезно раскачивающих стабильность внутри советской республики.

Менжинский, не будь дураком, поскрипел мозгами и принял и впрямь самое верное со своей точки зрения решение – передал тот же приказ главе Иностранного отдела Артузову Артуру Христиановичу. Добавив, что раз его особо умный подчинённый смог предсказать случившееся, то сможет и ликвидировать источник угрозы. Пообещал любые ресурсы, но и пригрозил нехилыми карами в случае провала. Ах да, в довесок пообещал лично контролировать подготовку к операции по устранению Эмигранта.

Для меня это обернулось предсказанным, но от этого не менее сложным разговором с Артузовым. И его, разговор этот. забыть долго не получится. Хотя бы из-за некоторых возникших нюансов, обещающих в чём-то неслабо осложнить мои планы. Дело было вот в чём…

– Заходите, товарищ Фомин.

Голос начальника Иностранного отдела был вполне доброжелательным, а вот интерьер кабинета дополнился одной неприятной деталью. Деталь была двуногой и в настоящий момент сидела на стуле, смотря на меня изучающее так. Я даже знал как звать-величать сию «деталь» – Серебрянским Яковом Исааковичем. Опасная тварь, которая была причастна к очень, чрезвычайно большому числу смертей. Похищение и последующее убийство генерала Кутепова лишь наиболее известная его операция. По сути же «товарищ Яша», как его часто называли, специализировался по вербовке агентуры за рубежом и проведению диверсионно-террористических операций.

Сейчас он являлся начальником Первого отделения Иностранного отдела. А параллельно не выпускал из рук нити, позволяющие ему руководить так называемой Особой группой. Что это был за зверь такой? Кубло диверсантов-террористов, подчиняющихся лично Менжинскому. При этом члены группы могли параллельно работать в любом подразделении ОГПУ. Ну как сам Серебрянский официально возглавлял Первый отдел ИНО.

«Что эта тварь тут забыла? Хотя вопрос скорее риторический. Догадываюсь я о причинах присутствия „товарища Яши“, ой догадываюсь. Артузов наверняка сейчас мне сообщит, подтвердив догадку. И точно».

– Товарищ Фомин. Разработанные при вашем участии планы операции по устранению объекта Эмигрант и захвата принадлежащей ему ценной документациибыли рассмотрены и признаны пригодными для реализации. С внесёнными изменениями вы ознакомитесь в скором времени, – немного помедлив, глава ИНО добавил. – За успехи в аналитической работе решением председателя ОГПУ вам присваивается звание «начальник оперативного пункта». Можете добавлять в петлицы ещё по одному кубику.

– Служу трудовому народу!

– Послужите, не сомневайтесь в этом. В скором времени отправитесь в Швейцарию через Францию. Туда поедете с дипломатическом паспортом сотрудника нашего представительства. Затем получите поддельные документы и уже с ними отправитесь в Швейцарию в составе группы товарища Серебрянского. Нужно объяснять, кто он и чем известен?

– Излишне.

– Тем лучше. Запомните, ваша задача наблюдение и помощь советами, если они потребуются. Решения будет принимать товарищ Серебрянский. Он, кстати, о вас тоже наслышан.

– Мне понравилась идея сохранения контроля над агентами, – несколько елейно произнёс «товарищ Яша». – План по Эмигранту в целом тоже неплох. Нам будет о чём поговорить. Зайдите ко мне в кабинет через… два часа. А пока я пойду?

– Идите, – едва заметные нотки недовольства в голосе Артузова показывали, что он только рад уходу из его кабинета Серебрянского.

Действительно рад. Всё же настроение главы ИНО можно было улавливать. Не всегда, но в такие моменты точно. Касаемо же причин его теперешнего недовольства, то тут и гадать нечего. Вроде бы Серебрянский находился в его подчинении, а на деле и вне оного. Подобная двойственность всегда раздражает, если не сказать больше. И, как мне кажется, тут реально съимпровизировать.

Выждав с минуту, я обратился в Артузову с вопросом:

– Артур Христианович, можно быть с вами в некоторой степени откровенным?

– И это говорит человек, который при первой встрече пришёл с малышом-«браунингом» в кармане, – усмехнулся Артузов. – Говори, Алексей, для того ты сейчас тут и находишься.

– Серебрянский был назначен сверху? На руководство этой операцией.

– Да. Его прошлые успехи. Доверие Менжинского и лично товарища Сталина.

– Блюмкин… Яков Григорьевич Блюмкин.

Меня укололи взглядом, но пока ничего не сказали. Лишь кивнули, разрешая продолжать.

– Именно Блюмкин привёл Серебрянского в ОГПУ. Ему же он во многом обязан первичному взлёту по карьерной лестнице. И все его успешные операции за рубежом, они были направлены против белоэмигрантов и иных явных врагов советской власти. А теперь… Теперь его назначают руководить ликвидацией того, чьим ярым сторонником был его патрон Блюмкин. Неспокойно мне.

– Доводы?

– Были бы доводы, вы бы о них немедленно узнали. Увы, Артур Христианович, есть лишь предчувствия.

– Серебрянскому доверяют наверху. И я не стану высказывать свои сомнения.

Отлично. «Не стану» и «не вижу повода для сомнений» – это совершенно разные понятия. Несомненно Артузов с радостью бросил бы на съедение крокодилам начальника своего Первого отдела, но увы… ситуация не позволяла. Пока тот пользовался доверием.

– И не надо ничего высказывать, Артур Христианович. Просто сохраните в своём сейфе документ, который я составлю сегодня-завтра. На случай непредвиденных осложнений. Он и вам пригодится, если вдруг…

– Вот ты что подозреваешь, Алексей. Причастность. Ладно, – после недолгих колебаний глава ИНО решился продолжить. – Напишешь докладную на моё имя, но в очень мягких выражениях. Я у себя придержу. А если что, задним числом завизирую и лично председателю вручу. Но тебе то это зачем? Ты у нас не идеалист, а прагматик.

– Страховка, Артур Христианович. Таких как я не всегда стремятся убить.

– Понимаю. Но я надеюсь, что это лишь подозрения и они окажутся ошибочными.

Тут я лишь улыбнулся. Дескать, сам на то надеюсь, но соломку подстелить всё едино требуется. Подобные действия идеально ложились в тот образ Алексея Гавриловича Фомина, который создавался не для общего пользования, и лично для Артузова. Учитывая же уже не раз сбывавшиеся прогнозы, отмахнуться от очередной версии Артузов не мог. А вдруг и впрямь Серебрянский либо сдаст информацию Троцкому, либо завалит дело, либо и вовсе причастен к произошедшим громким убийствам. Не лично, само собой разумеется, а посредством своих многочисленных воспитанников.

Покидая кабинет Артузова, я чувствовал себя превосходно. Игра на противоречиях и добавление в правду элементов лжи – это очень полезная тактика. Излишне говорить, что докладную записку, в которой были изложены в витиеватой форме подозрения в излишне крепких связях Серебрянского с расстрелянным троцкистом Блюмкиным, я подал ещё до ухода с работы. Со словами я обращаться неплохо навострился, особенно в последнее время. Зато знакомство с Серебрянским…

Оно мне сильно не понравилось. От этого человека несло даже не кровью, а могилой. Опасен, въедлив, педантичен. Неудивительно, что многие его операции заканчивались успешно. Многие. Но не все. не просто ж так в прошлом году он попался румынской тайной полиции, сигуранце. Правда его предпочли спустя некоторое время выпереть за пределы страны. Причина? Наверняка чем-то важным откупился, иначе и быть не могло. Что, румыны не понимали, какую важную птицу им удалось прихватить? Вряд ли. Хотя может и не Серебрянский что-то важное сдал, а его выкупили старшие товарищи из ОГПУ. Он им был нужен.

Как бы то ни было, даже первая наша с ним встреча утомила. «Товарища Яшу» интересовал не только разработанный план – хотя и по нему он задавал множество вопросов – сколько почему та или иная его часть вообще родилась в моей голове. Слава всем богам и демонам, я предвидел нечто подобное. Ещё и с Павлом Игнатьевичем последние дни советовался на предмет предельной достоверности любой детали.

Поймать меня было просто не на чем. А Серебрянский старался. Только все его потуги разбивались о заслоны, большинство из которых маскировали истинную суть сутью циника, прагматика и карьериста, который всеми силами пытается предстать перед сослуживцами идеалистом и романтиком революции.

Мнение его обо мне, если и было сколько-нибудь высоким, упало и сильно. Дело в том, что «товарищ Яша» был классическим террористом-идеалистом, преданным идеалам коммунизма. Следовательно «вскрытый» во мне карьеризм и цинизм заставляли видеть недостойного звания «правоверного чекиста» человека. Меня это даже забавляло. Пускай тешится демонстрируемым пренебрежением, мне от того ни холодно, ни жарко. Более того, такое с его стороны отношение может и пригодиться. Он ведь считает, что раскрыл мою истинную сущность и, найдя второе дно, третье искать не собирается.

Затем началась собственно подготовка к операции. Подбор людей, вписывание их в рамки разработанного плана, проверка каналов, по которым должны будут эвакуироваться обратно в СССР члены группы. И многое другое, дел более чем хватало.

Группа Ларионова покамест выжидала. Работать в условиях повышенной бдительности было, конечно, можно, но рисковать всё же не стоило. Тем более они пока сделали всё, что от них требовалось и даже сверх того. Сейчас им стоило затаиться. Но не просто, а готовясь к приёму новых групп, которые должны были прибыть в относительно скором времени. Прибыть не в чисто поле, а на «согретые» места. Да, то самое замещение существующих людей на новых, оно показало себя с самой лучшей стороны. Без работы им скучать не придётся.

Ах да, особенности мышления соввласти, от него скрыться так и не удалось. Мне вежливо напомнили, что холостому сотруднику ОГПУ сложно отправиться за пределы СССР. И предложили в ускоренном порядке исправить сие «безобразие». Партия сказала надо… дальше и так понятно. Разумеется, никаких торжеств не было, обычный визит в ЗАГС с парой свидетелей из числа чекистов. Всё как и полагается работнику ОГПУ. Плюс пришлось поить своих так называемых друзей-приятелей, причём в двойном объеме. А как же, тут ведь не только создание семьи, ещё и получение четвёртого кубика в петлицы, что для моего возраста и стажа работы было ну очень успешным карьерным взлётом.

Что до Ларисы, то она получила возможность полюбоваться на выводок змей и пауков, наблюдая за «товарищами» из числа чекистов. Внимательно на них смотрела, словно под микроскопом изучая. Мне это было хоть немного, но заметно. А вот им… чёрта с два. Лара умела скрывать истинную свою сущность, прикидываясь красоткой без особых мыслей в голове, озабоченной лишь поступлением в одно из театральных училищ столицы. И громко рассказывала всем об этой своей «мечте», тем самым притягивая внимание лишь к одному аспекту.

К слову сказать, ей пару раз намекнули, что после женитьбы на столь перспективном человеке не поступить будет просто невозможно. И даже получить роли в одном из театров максимум через годик. С чекистами в СССР нет дураков ссориться. Я то эти речи, к ней обращённые, почти не слышал, но Лариса потом сама передала их чуть ли не дословно, да ещё в меру доступного ей актёрского мастерства. Мда. актрисой она и впрямь могла бы стать… в другой жизни. где не было крушения великой империи и последующего безумия. Сейчас же все её таланты были направлены на уничтожение столь ненавистного ей красного голема.

Ко второй половине июня подготовка была закончена. В очень сжатые сроки, чего уж там. Но Серебрянского, Артузова и даже самого Менжинского подгонял сам усатый абрек, так что тут уж не до жиру. В итоге Серебрянский, я и ещё один член группы женского полу, как и было намечено, отправлялись во Францию с диппаспортами, а оттуда уже с фальшивыми документами в Швейцарию. Другая часть группы, под руководством одного из учеников «товарища Яши», Сергея Шпигельгласа по оперативной кличкеДуглас, должна была разными путями просочиться в Швейцарию через Германию и Италию. И лишь в горной Швейцарии они должны были встретиться с нами. Само собой, не у всех на виду, а в заранее подготовленном месте.

Началось. Очередной шаг был сделан, и мне оставалось лишь ухитриться не только убедиться в ликвидации Льва Давидовича Троцкого, но и сделать так, чтобы оно пошло на пользу не СССР, а исключительно РОВС, Сложная задача, это верно. Но кто сказал, что невозможная? Уж точно не я.

И поезда. Из Москвы в Париж, с диппаспортом в кармане. Имя пока своё, сменится оно позже, уже во Франции, но кого волнуют такие мелочи? Явно не меня, да и не двух спутников. Серебрянскому вообще не привыкать менять личности как перчатки. Второй же, девушке лет двадцати с небольшим, представленной мне как Светлана Кожина… Она ещё не успела окончательно привыкнуть к подобному, но за границу едет не в первый раз, это также заметно. Официальная причина поездки в представительство СССР во Франции – проверка безопасности и выяснение, не завелись ли на территории представительства агенты Франции или иных стран. Рутина, ничего особенного, ведь к подобным ревизорам со всех советских посольствах и представительствах давно привыкли. Пролетарская бдительность, будь она неладна.

Что характерно, «десант из столицы» состоял не из нас троих, а из достаточно большого числа людей. Прячь лист в лесу. Всё абсолютно правильно, всё по Честертону. Сам Серебрянский недвусмысленно дал понять, что на первом этапе мы как бы друг друга почти не знаем и уж точно не общаемся сверх необходимого минимума. Как-никак все к советским дипломатам относится на этот период.

Мне такой подход нравился. Можно было отдыхать, думать свои мысли и особенно не утруждаться общением с разного рода «товарищами». Аж до прибытия в Париж. Там ситуация несколько изменилась.

Серебрянский был давно и неплохо знаком с временным поверенным в делах СССР во Франции Марселем Розенбергом. Не друзья, но всё же неплохие знакомые. Этого, вкупе с поступившими из Москвы приказами от Литвинова, нынешнего наркома иностранных дел, оказалось более чем достаточно для получения всей необходимой помощи. Главное, что требовалось от Розенберга – прикрытие нашего отсутствия. И с этим он точно должен был справиться.

А пока суд да дело, я мог и прогуляться по городу Парижу. Просто так с точки зрения Серебрянского и прочих. Зато на деле – продемонстрировать своим друзьям из РОВС тот факт, что прибытие во Францию прошло по плану и скоро группа, собранная для ликвидации Троцкого, будет в Швейцарии.

Елисейские поля… Красивое место. И постоянно присутствующий там народ в большом количестве. Чуть ли не лучшее место для подачи сигнала на расстоянии. Да, именно на расстоянии, потому как разговаривать с кем-либо я не собирался, вполне обоснованно предполагая слежку за собой. Лучше уж знаки на расстоянии, благо о них договориться было не бог весть как сложно.

Несложно… если есть канал для передачи посланий за пределы СССР. А он у нас был, не зря же у нас на зазубренном, неизвлекаемом крючке с некоторых пор сидел сам глава протокольного отдела НКИД Дмитрий Тимофеевич Флоринский. Через него и шли шифрованные письма к верхушке РОВС, да и ответы тоже доставлялись. Разгадать шифр было практически нереально. Шифр состоял из групп по четыре цифры, первая из которых обозначала страницу, вторая строку, третья слово, а четвёртая использовалась лишь по необходимости и обозначала букву в слове. Не зная используемую для шифровки книгу, разгадать код было малореально. Требовалось предательство кого-либо из посвящённых, что, учитывая минимальный круг доступа к тайне, сводило вероятность подобного к нулю. Книги менялись в зависимости от времени года, что вносило ещё один усложняющий элемент.

Хорошо вечером прогуляться по Елисейским полям, посидеть на скамейке, выпить бутылочку прохладительного… И посмотреть на многочисленных красавиц. Их весьма открытые по причине жаркого лета наряды поневоле притягивают взгляд. Ну кто заподозрит меня в чём-то неправильном? Уж точно не посланные сесть на хвост филеры из новых. А у новых, увы и ах, качество работы не внушает особого уважения. Право слово, даже среди уголовников более умелые люди встречаются. Мне есть с кем сравнивать, имел неудовольствие общаться.

Серебрянский, собачий сын! Ну а кто ещё мог подобное учудить? Только он, иного варианта не просматривается. Поверенному в делах Розенбергу это не требуется, у него своих хлопот полон рот. Не-ет, здесь «товарищ Яша» подозрительность изображает, явно спит и видит, чтобы попытаться подловить начальника оперпункта Фомина на поведении, неподобающем строителю коммунизма и верному ленинцу.

Очень хотелось обрубить хвост, но я легко и привычно сдержал естественный душевный порыв. Это у меня уже много лет на уровне рефлекса – сдерживания различных порывов души. Она, душа то есть, постоянно подталкивает с толь нерациональным действиям как выхватывание пистолета и отстрела «товарищей», которые находятся в пределах досягаемости. Привык я с этим бороться. Понимаю, что толку чуть, а все далеко идущие планы рухнут. Конечно, сейчас иная ситуация, хотелось не пристрелить уродов, а всего лишь напакостить, вынудив их потерять объект наблюдения. Однако этим я бы выдал себя сразу в двух аспектах. Во-первых, показал бы своё умение уходить от слежки. Профессиональной, а вовсе не любительской. Подобных же навыков у Алексея Гавриловича Фомина быть не могло. Кое чему в ОГПУ обучали, спору нет, но так, на уровне азов. Во-вторых, подобный афронт мог перевести туманную и неопределённую подозрительность Серебрянского в уверенность. А это совсем никуда не годилось.

Вот и таскал за собой периодически сменяющихся филеров, развлекаясь тем. что пытался предсказывать время смены и особенности маскировки. Но это было раньше. а теперь… Теперь должны были появиться те, кого я ждал. Внешность? Без понятия. Зато отличительные особенности – это совсем другое, не перепутать. Две девушки, в одежде определённого стиля. Не думаю. что подобных персон будет слишком уж много. А из присутствующих выбрать тех, которые требуются – довольно легко.

Вот одна парочка прелестниц. Красивы, чертовки! Так и хочется подойти, познакомиться, пофлиртовать в меру отпущенного природой обаяния и выработанного стиля общения с женщинами. Язык тоже знаю на пристойном уровне, лингвистического барьера и в помине наблюдаться не будет. Закуриваю папиросу, предварительно сминая гильзу, а потом, сделав затяжку, провожу рукой по волосам. И никакой реакции с их стороны, помимо лёгкого интереса во взгляде одной из девушек, высокой брюнетки с немного резкими чертами лица. Не они.

Ждать… Но не сидя на месте, а ведя себя так, как и полагается выбравшемуся на Елисейские поля любителю хорошей погоды и девичьей красоты. Встаю, после чего неспешно иду к тележке мороженщика. По погоде в самый раз, тем паче бутылочка прохладительного ощутимо нагрелась. Ну её.

Очереди за мороженым тут, в отличие от Москвы, практически нет. Была бы, продавцов с тележками сюда побольше бы понагнали. Коммерция, она всегда чувствительна к подобным мелочам. Выкачка денег из клиентов должна идти в ритме хорошо отрегулированного конвейера и никак иначе. А в СССР даже несчастный НЭП и то того, звонким медным тазом накрыли. Теперь или ничего нет, или очереди огроменные. Нет, к партийцам, в том числе сотрудникам ОГПУ, это не очень сильно относится, хотя даже эта категория не остаётся в стороне от «прелестей коммунизма». Ощущаются они далеко не в той мере, каковая постоянно преследует простых советских граждан, но всё же.

Ага, единственный человек передо мной получил заказанное и удалился, расплатившись. Теперь и мне можно выбрать. И лучше двойную порцию. Да, месье, я её легко переварю и ничего со мной не случится. Вот вам монета, сдачи с которой я не потребую. Просто так. в благодарность за нормальное обслуживание, когда продавец не корчит из себя пуп земли и пролетарскую сознательность одновременно.

Комплимент проходящей мимо девушке, чьи ножки настолько хороши, что не удержаться как минимум от восхищённых слов. Про взгляды я и не говорю! Кокетливая улыбочка и взгляд. Дескать, рискни, красавчик, может и получится. Увы и ах, я сейчас не в том положении. Поэтому отшучиваюсь, обещая при следующей встрече бросить к ногам как минимум полсотни роз, а может и весь мир. Краем взгляда вижу, что одного из наблюдателей ах корёжит. Нет, если даже до этого могли возникать сомнения относительно их принадлежности, то теперь сплыли бы. Серебрянский… не самый умный человек в этом конкретном случае. Кто ж посылает следить за объектом таких вот, лицо держать не умеющих? И ведь наверняка отметит сей дурачок в рапорте, что «товарищ Фомин вёл себя недостойным образом. заигрывая с девушками в непристойной одежде». Точно такие словами или какими-то в этом роде. Мда, дураков учить, что мертвецов лечить! Вот только я всегда радуюсь, когда вижу проявления дури в рядах своих врагов.

Ещё одна парочка прекрасных юных фей. Брюнеточка и рыжая, весело друг с другом переговаривающиеся. Опять же папиросу в зубы, гильзу заломить… Ага, есть контакт. Рыженькая что-то шепчет на ухо своей подружке, а та хихикает, прикрыв рот ладошкой. А ладошка то в перчатке кружевной, что тоже очень важно в данном случае. Значит, не ошибся я, это по мою душу. Разговаривать с ними нельзя, да и нет такой договорённости. Жесты, знаки, естественные со стороны, не позволяющие меня и их в чём-либо заподозрить.

Поразительно, как много можно узнать и передать, не произнеся ни единого слова. Однако факт остается фактом. Мне дали понять, что отныне знают о прибытии в Париж и рады осознавать, что операция по уничтожению Троцкого будет осуществляться. Само собой разумеется, в случае нужды я всегда могу рассчитывать на помощь боевиков РОВС. Как тут, так и в Швейцарии. Это из самого главного. По разного рода мелочам тоже удалось кой-чего узнать, весьма полезного, пусть и не критично важного.

Всё, безмолвный разговор был окончен, а смотрящие во все глаза филеры так и не поняли, что практически у них на виду произошла встреча объекта наблюдения с главными и наиболее последовательными врагами Советского Союза. Лепота, однако! Мне можно было отправляться обратно, но… лучше ещё пару часиков поболтаться по парижским улицам да переулочкам. Когда ещё доведётся то? Ведь совсем скоро «товарищ Яша» завершит все приготовления и отправимся мы на вокзал, а оттуда. По железной дороге, да до самого города Берн, швейцарской столицы. Там и начнётся основной этап заранее спланированной ОГПУ операции.

* * *

Хорошо путешествовать в купе первого класса, под ритмичный перестук колёс. Вдвойне хорошо, если путешествие проходит в компании красивой девушки, на которую приятно как посмотреть, как и кой-чего ещё сделать. Мда… Насчёт последнего, что характерно, мне фортуна явно не улыбнулась. Не насчёт красоты – мадемуазель была вполне симпатичная и с фигурой – а касаемо хотя бы доброжелательного к себе отношения. Печально, но вместе с тем ожидаемо. Пролетарская, ети её с присвистов в паровозную топку, сознательность и ярая неприязнь к любому отходу от рабоче-крестьянских идеалов.

Подобные мысли были направлены по адресу Светланы Кожиной, с которой я, согласно легенде, должен был делить купе на протяжении всей поездки. По фальшивым, но крайне качественным документам, наша троица была связана родственными узами. Серебрянский стал Матиасом Ракоши, коммерсантом из Австрии, занимавшимсяпосредническими услугами. Я превратился в его племянника Виктора Ракоши, ну а Светлана Кожина перевоплотилась в мою жену Аллу. Разумеется внешний вид наш полностью соответствовал надетым маскам. Хорошая, дорогая одежда. подобающее число ювелирных украшений на Алле-Светлане и аксессуары вроде серебряных часов и портсигаров у меня и Серебрянского. Про пару-тройку перстней-печаток тоже не позапамятовали.

Немецкий язык стал основным для разговоров, ну а французский побочным. Акцент же… Так фамилия недвусмысленно намекала, что все представители почтенного семейства хоть и имеют австрийское гражданство, но родной язык для них другой. Разумно, чего уж там.

Я был весьма рад, что не поступило команды изображать из себя полунищих босяков, отправляющихся на заработки и, вследствие этого вынужденных ехать чуть ли не в товарных вагонах, экономя каждый медяк. А то с Серебрянского бы сталось настоять на «классово близкой» легенде! К счастью, пронесло. Два купе первого класса, в одном из которых располагался он, а в другом мы со Светланой.

Что я могу сказать о девушке, с которой вынужден был делить купе и более того, на людях изображать супружескую пару? Много чего мог сказать и далеко не всё можно писать на бумаге. Неприлично изображать на ней виртуозные матерные загибы. Идейная, больше и добавить нечего. На людях вполне пристойно изображала из себя супругу молодого, состоятельного коммерсанта, полностью довольную нынешним положением, любительницу развлечений, красивой одежды и дорогих украшений. Но это на людях. Наедине же смотрела на меня с явной неприязнью, причём даже не давала труда скрывать мотивы такого вот своего поведения.

Причина… ехала в соседнем купе и звалась Яковом Серебрянским. «Товарищ Яша» изволил пооткровенничать со своей помощницей-воспитанницей относительно моих не слишком соответствующих его понятиям о правильном черт характера, и теперь Светлана Кожина изволила изображать ледяную отстранённость. Дескать по работе сотрудничать необходимо, а вот в обычной жизни желания разговаривать нетути. Да ии бес с ней! Самой же, хм, хуже будет. Могла бы скрасить ту лёгкую меланхолию, которая поневоле накатывает, когда сидишь и смотришь на проносящиеся за окном деревья, дома, поля… Хотя может Светлане меланхолия чужда по определению, ведь все мы индивидуальны. Даже те, кто всеми силами пытается слиться с человеческой массой.

А спустя пару часов после отправки поезда к нам в купе заявился «дядюшка». С точки зрения кого угодно со стороны – обычное дело сей визит родственника. Право слово, не одному же сидеть человеку, если хочется пообщаться, а в вагон-ресторан идти покамест недосуг. На деле же Серебрянский припёрся не просто так, а по существу. Захотелось ему проверить, всё ли мы помним о том, что и как предстоит делать по прибытии в Берн.

Если «товарищ Яша» хотел к чему то придраться, то у него не вышло. Впрочем, сомневаюсь я, что дело в такой мелочи. Скорее уж проверял не нашу память, а общий настрой. Мне то что, а вот Кожина пусть немного, но нервничала, что не укрылось от опытного взгляда руководителя группы. От моего, кстати, тоже. Поэтому когда инструктаж – проверка явно подходил к концу, я предложил:

– Дядюшка Матиас, а не выкурить ли нам по сигаре? Только не в нашем с Аллой купе, вы же знаете, как чувствительна она к табачному дыму. Даже дома вынужден курить, лишь удостоверившись, что её нет поблизости из-за опасений по поводу её драгоценного здоровья.

– Понимаю тебя, Виктор. В моём купе есть только я, потому дым от сигар лишь обрадует. Пойдём… А Алла пока может отдохнуть от мужского общества. Или поискать компанию в вагоне-ресторане.

Алла-Светлана, судя по всему, предпочла остаться в купе, в то время как мы с Серебрянским перебрались в соседнее. Естественно не сигар ради, хотя их раскурили по вполне понятной причине. Затем начался разговор, пусть и не повышая голоса. На немецком, используя временные имена.

– Что случилось, Виктор?

– Алла. Она немного нервозна. Это нехорошо.

– Это не помешает ей выполнить необходимое, Виктор.

– Надеюсь на это, – криво усмехнулся я. – Только вот ваши, дядюшка, высказывания в мой адрес, наверняка допущенные при разговорах с ней, не способствуют нормальной атмосфере в нашей группе. Это непрофессионально.

Каблуком тебе, да на больную мозоль, да со всей силы. Личными выпадами такого как «товарищ Яша» не уязвить, у подобных индивидов быстро вырабатывается иммунитет. Зато потоптаться коваными сапогами по душе, уничижительно отозвавшись о профессионализме – это совсем другое дело. Особенно если не на пустом месте, а по делу. Сейчас именно что по делу. Вот кто заставлял Серебрянского поливать грязью одного подчинённого перед другим? Никто. Пользы для дела с этого ноль без палочки, а вот вред мог случиться.

– Я только ответил члену своей группы, с которой работаю не в первый раз, о качествах прикреплённого к нам, в том числе моральных.

– И сделали это так, что она на меня волком смотрит. Ну-ну… Давайте уж тогда раскроем карты. Чем моё присутствие так уж вам не угодило, дядюшка Матиас? Вы руководите группой. Я лишь наблюдатель и возможный советник в случае возникновения трудностей.

– Ты не наблюдатель, ты контролёр, Виктор. Не приказываешь, а советуешь, смотришь, запоминаешь. И если с тобой что-то случится, меня будут подозревать. Ты, племянник, как гадюка в сточных водах: скользкий, ядовитый и готовый впрыснуть яд в любого, кто окажется рядом. Ты чужой!

– Вам, дядюшка? – провоцирую Серебрянского на ответ, хотя и не уверен в успехе. Однако уровень его раздражения чересчур высок, он вполне может перебороть обычную осторожность. – Но глава нашего концерна ценит и вас, и меня. И точно не допустил бы проникновения людей конкурента.

Пристальный взгляд и улыбка, больше напоминающая оскал. А ведь он такими темпами начнёт меня открыто ненавидеть.

– Ты озабочен лишь собой, а не предприятием, Виктор. Глава концерна об этом знает, его это устраивает. Считает, что другие не предложат того, что может дать он.

– И это так. Мне невыгодно пытаться переметнуться. Но ваше отношение мне понятно. Только… относитесь к этому проще. Любить меня не следует, а вот взаимовыгодно сотрудничать стоит. Цели общие, да и исходящие от меня советы могут оказаться полезными, план по поглощению конкурента, как ни крути, по большей части разработал я.

Вроде как градус неприязни чуть понизился, потому как Серебрянский пробурчал что-то невнятное, но от дальнейших шпилек в мой адрес воздержался. Потом и вовсе взял себя в руки. Более того, признал, что погорячился и добавил, что постарается вразумить нашу спутницу, потому как не дело, чтобы внутри группы была столь явная неприязнь.

Как же, прямо взял и поверил. Скорее уж временно унял свою искреннюю ко мне нелюбовь, поняв, что этим только вредит делу. Зато эта не столь и длительная беседа дала мне пищу к размышлению. Серебрянскому явно намекнули, что моё невозвращение с операции будет воспринято очень, чрезвычайно плохо. А уж как умеет намекать глава Иностранного отдела я себе хорошо представлял. И очень вероятно, что Менжинский поверит именно Артузову, а вовсе не Серебрянскому. Это, в свою очередь, чревато для последнего большими проблемами.

Нет уж, пакостей во время этой операции ждать от Серебрянского не стоит. Зато после… можно было бы и опасаться. Только смысла в опасениях нет и быть не может. Кто сказал, что выживание этого самого Серебрянского вообще мной предусмотрено? Мне нужен не только труп Троцкого, но и его архив. Что-то в оригинале, что-то можно и в копиях. Я человек разумный, а потому понимаю – большую часть по любому придётся предоставить чекистам. Но не ранее, чем будут сняты фотокопии всех без исключения документов. Сотворить это при живом Серебрянском… Извините. тут не романы Беляева или графа Толстого! Тут самая что ни на есть суровая реальность. Именно посему «товарищ Яша» обязан помереть во время операции по ликвидации Льва Давидовича или сразу после неё. Иных вариантов просто не предусмотрено.

Впрочем, это должно было произойти в будущем, а не сиюминутно. Пока требовалось продолжать изображать из себя аналитика, отправленного исключительно с целью наблюдать за исполнением плана. Вот я и делал это, не выходя из проработанной на этот случай роли. Разговор… он тоже был естественным для второго слоя моей личины. Пусть «товарищ Яша» продолжает считать жадным до хорошей жизни карьеристом. От таких ждут неприятностей одного типа, ну а мы с другой стороны заходить станем.

Дальше было легче. Серебрянский и впрямь вправил мозги Светлане. Она перестала изображать оскорблённую невинность и даже пыталась изображать дружелюбие. Изображать, конечно. потому как на деле её отношение к моей персоне ничуть не поменялось. Но я с ней дружить и не собирался. На кой ляд мне эта фанатичка коммунистической идеи? Такая, завидь тень измены коммунистическим идеалам, собственных родителей в ОГПУ сдаст и ни мгновения жалеть о таком поступке не станет. Чего там. она даже свою нынешнюю личину ненавидела. Её раздражала красивая одежда, косметика, дорогие украшения… Светлана считала это «буржуазными пережитками» и не более того. Видел я и подобное. Более того, такой подход прямо таки вколачивался в головы народных масс по указанию сверху, формируя женщин страны советов исключительно на ударный труд ради светлого будущего, которое неведомо когда наступит. Угу, светлое будущее… ради которого в стране вот-вот мог разразиться такой голод, от которого многим областям долгие годы придётся оправляться. Вот только «товарищей» из ЦК это ничуть не заботило. Они готовы были положить в могилу большую половину населения, дабы продолжать коммунистические эксперименты с теми, которые останутся. И так до бесконечности. Знаем, видели, проходили.

Мысли были невесёлые, чего уж тут скрывать. Зато атмосфера улучшилась, и оставшийся путь до Берна прошёл гладко, спокойно. Выйдя же из поезда, нам оставалось лишь распорядиться, чтобы нас отвезли в гостиницу, про багаж не позабыв. Номера, что логично, были забронированы заранее.

Швейцария… В каком то смысле центр всей Европы. Уж в плане банковской системы и концентрации финансовых потоков точно. Не лондонское Сити, там был уклон во внешнюю мишуру. Здесь, в стране гор, часов и банков, бился пульс мирового капитала. Можно сказать, что хозяева швейцарских банков держали в своих холёных руках многие управляющие нити. Тайно, не показывая это посторонним, разумно считая скрытность лучшим в мире щитом.

Не шиковать, не привлекать излишнее внимание. Отсюда и выбор гостиницы. Она располагалась даже не в самом Берне, а скорее в его пригороде. Именно там нам предстояло провести некоторое время, ожидая прибытия кого-либо из второй части группы. Только тогда. после подтверждения успешного прибытия боевиков ОГПУ, Серебрянский отдаст приказ начинать. Что именно? Предварительную разведку той виллы, по местному шале, где расположился сам Троцкий и его охрана. Без разведки и думать нечего о штурме или там скрытом проникновении. К слову сказать, Лев Давидович обретался не в окрестностях Берна, отнюдь. Он предпочёл иное место, поближе к горам. Юг кантона Валле, неподалёку от города Церматт. И я понимал, почему Троцким было выбрано подобное место. Охране легко обнаружить посторонних подозрительных людей. Не в самом городке, туда люди порой заезжают, странным было бы их отсутствие. А вот шастать близ отдельно стоящих шале… тут это как то совсем не принято.

Думаю, что у Серебрянского хватит ума и сообразительности приказать членам своей группы воздержаться от излишнего любопытства, ограничившись мягким. Деликатным наблюдением. А если нет, то тогда придётся напомнить, что к некоторым советам стоит прислушаться. Так сказать, во избежание проблем.

Глава 6

Швейцария, Церматт, июль 1932 года

Вот ты куда забрался, негодник Лёва! Именно эти слова хотелось произнести мне, стоя на улице тихого городка Церматт на юге Швейцарии. Зарылся, словно крот, в тихую норку, дабы там отсидеться в это беспокойное время. И не просто так. а под надёжной охраной из полутора десятков верных лично тебе людей. Всяк твари по паре, ведь среди охранников были и русские, и немцы, и прибалты с китайцами. Классический такой интернационал, всё как в его многочисленных трудах!

Мне даже было немного интересно, неужто швейцарские власти не понимали, что пребывание на их земле Троцкого – это неплохой такой фактор риска. Да нет, наверняка понимали, просто пока не считали нужным реагировать. А может преследовали какие-то далеко идущие планы, кто ж их разберёт то. В любом случае, цель была не просто найдена, но и место её обитания люди Серебрянского успели в достаточной степени изучить.

Достаточной для чего? Для быстрой атаки и отхода спустя некоторое время. Разумеется, на территорию собственно шале и «приусадебного участка» попасть, не вызывая подозрений, не получилось бы. Вот туда и не совались, ограничившись наблюдением при помощи биноклей. Количество людей, примерный график обходов и всё в этом роде можно было узнать и так.

Надо отдать должное Серебрянскому, он неплохо выдрессировал своих людей. Вот и Шпигельглас, который прибыл в Швейцарию с основными боевиками группы через Германию и Италию, сделал всё, что от него требовалось. В результате группа в пять человек, включая его самого, прибыла пусть по отдельности, но в целости и сохранности, равно как и необходимое снаряжение. Какое именно? Оружие, в том числе и бесшумное – ага те самые «наганы» снабжённые устройством «брамит» – кое-какие специальные препараты, комплекты формы швейцарской полиции. Вдруг да понадобится. Про необходимые комплекты документов и говорить не стоило.

План проникновения на территорию шале уже имелся, требовалось лишь окончательно удостовериться в его действенности и, если что, внести последние коррективы. Так что в наблюдении я поучаствовал, отказать в этом у Серебрянского никак не выходило, не мог он подобрать достаточно веского довода. В отличие от моего непосредственного участия в боевой части операции. Тут Серебрянский упёрся рогами и копытами, заявляя:

– Вы разработали план, оценили ситуации на объекте и внесли несколько поправок. Признаю, что полезных. На этом ваша работа заканчивается. Но помня о полученном приказе, я не возражаю, если вы будете наблюдать и за нашей работой. Издалека.

– Насколько издалека? Неразумно не использовать одного из членов группы.

– Я использую, – слегка усмехнулся «товарищ Яша». – Вы и ещё один человек из группы будете группой прикрытия отхода. Если что-то пойдёт не по плану, нам понадобится автомобиль, на котором нужно будет или отрываться от преследователей, или перевозить бумаги.

Архив. Всё упирается в клятый архив. Сама по себе идея группы прикрытия была более чем логична, спорить относительно этого я даже не собирался, разве что самую малость, для вида. По сути же предложение Серебрянского меня более чем устраивало. Хотя бы тем, что я не собирался играть отведённую им для меня роль изначально. А присутствие рядом одного из членов группы делало его по сути агнцем на заклание. Нереально, чтобы он ожидал от меня удара в спину.

Касаемо же действий основной группы у меня особых опасений не имелось. Расчёт был как на внезапность нападения, так и на отвлекающий внимание фактор. В качестве оного должна была выступить единственная в группе женщина, Света Кожина. Как ни крути, но от женщин определённого возраста внешности и стиля не привыкли ожидать угрозы. Точнее сказать, успели отвыкнуть за прошедшие со времён революционного террора годы. Думаю, что и сам Лев Давидович подрасслабился, не ожидает такого вот афронта. А если даже и ожидает, то какие-то мгновения форы группа «товарища Яши» получит. Они, что ни говори, расходный материал. Для меня особенно.

Девятое июля одна тысяча девятьсот тридцать второго года. Обычный такой летний день, но именно сегодня должна была состояться ликвидация месье Троцкого. Забавным было лишь то, что один план прикрывался другим, ну да это уже нюансы.

Все члены группы были вооружены, да так, что мало не покажется. Бесшумные наганы у каждого, кроме девушки, вторым оружием либо нормальный пистолет системы «парабеллум» или «вальтер», либо, как у двух, автоматы Томпсона. Последние совсем уж на крайний случай, потому как поднимать шум откровенно не хотелось. В идеале лучше и вовсе обойтись без шума, однако все понимали, что сие маловероятно. Касаемо Светланы… Дамский «браунинг» и пара замаскированных стилетов – вот то оружие, которое она при себе имела.

Выдвигались вечером, когда уже начинало темнеть. Самое время для задуманного. Людей не так много, видно не так чтобы очень хорошо. А в то же время ещё не ночь, потому и появление девушки на территории близ шале вполне реально замотивировать.

Транспорт? Заблаговременно был на подложные документы приобретен «Ситроен С-6», вполне отвечавший поставленным задачам. Способный развивать высокую скорость, достаточно надёжный и с неплохой грузоподъёмностью. К тому же не абы какая колымага, такой покупали вполне обеспеченные люди. Не шикующие, а именно обеспеченные. За рулём был Григорий Рыжиков, в его же обязанности входил не то присмотр за моей персоной, не то охрана. Плевать, всё едино термин значения не имел.

Исходная позиция. Заранее выбранная, учитывающая как удобство наблюдения за шале, так и возможность на полном автомобильном ходу убраться в любом направлении. Здесь оставались я, Рыжиков и наш «железный друг». В случае получения того или иного сигнала нам следовало или подавать авто под погрузку или содействовать эвакуации остатков группы. А пока – ждать и только.

Я смотрел за «товарищем Яшей» и его группой, которые удалялись, разделяясь на двойки, как и было запланировано. Точнее две двойки, Светлана и прикрывающий её боевик, держащийся, однако, на должном расстоянии. Маловато будет, если учитывать те полтора десятка охраны Троцкого? Это ещё как сказать! Решает не количество, а качество. Я же, при всей своей ненависти к чекистам, признавал, что террор-группы, пусть и в небольшом числе, у них более чем пристойные. С не ожидающей такого нападения охраной, расслабившейся за прошедшие месяцы бездействия, они вполне способны справиться.

Двойки, ведомые Серебрянским и Шпигельгласом, первым делом должны ликвидировать внешнюю охрану. По предварительно проведённым наблюдениям их должно быть трое, максимум четверо. Бесшумное оружие… при должном мастерстве шума не поднимется. Светлана же должна идти открыто, прямо по направлению к дому, изображая жертву обстоятельств. Каких именно? Повредившая в результате падения ногу страдалица, нуждающаяся в медицинской помощи и словах утешения. Дорогая одежда для верховой езды, косметика, украшения – всё это работало на версию упавшей с лошади и травмированной бедняжки. Где лошадь? Убежала в неведомые дали, вот и пришлось девушке ковылять до ближайшего жилья.

Потом – выстрелы из миниатюрного «браунинга», звук которого глушился, если он был прижат к телу жертвы. Или же работа холодным оружием, в зависимости от ситуации. Высока вероятность, что одного-двух из числа охраны она ликвидирует без проблем. А дальше… тут уж от сложившегося расклада зависит. Как бы то ни было, после устранения внешней охраны группа Серебрянского должна проникнуть внутрь дома, устраняя там всех, кроме главной цели. Устранение обязано быть быстрым, дабы никто не успел подать сигнал тревоги. Каким таким образом? Уж точно не позвонив по телефону, кабель к моменту нападения был перерезан. Не зря же разведка местности осуществлялась не спустя рукава, а во всех деталях. Зато если кто-то из охраны, к примеру, будет палить из автомата длинными очередями, высунув ствол в окно… По любому подобное явление вызовет пристальное внимание полиции. В Швейцарии она и профессиональна, и быстро приезжает на место происшествия.

Поэтому тишина, тишина и ещё раз отсутствие слишком громких звуков. Несколько пистолетных выстрелов допустимы, особенно внутри дома. Стены частично приглушат звук, а удалённость этого шале сделает остальное. К тому же никто не мешает местным жителям стрелять ворон или просто повышать меткость, расстреливая бутылки за заднем дворе. Табу исключительно на многочисленные выстрелы и применение автоматического оружия. Недаром Серебрянский даже своим автоматчикам разрешил применять «томпсоны» лишь при крайней необходимости, когда уже терять нечего будет.

Смотреть и ждать сигнала. Именно на эти мои действия рассчитывал Серебрянский, приставляя Григория Рыжикова к моей персоне. Ну-ну! Ждать я и впрямь буду, но очень недолго. Ровно такой промежуток времени, чтобы убедиться в начале активной фазы операции. Бинокль в руки и внимательно следить за творящимся поблизости от шале. Сложно отслеживать происходящее, не видя, где именно находятся «боевые двойки». Зато Светлана, та даже не помышляла скрываться, ей оно по плану положено быть на виду.

Где она? А вот она, изображает из себя раненого лебедя, всем видом вызывает жалость и сочувствие. Учитывая же красоту и внешний вид – многие на этот крючок попадутся. Отлично, один из охранников уже идёт к ней, подавая какой-то знак своим коллегам. Знак внимания, сигнал о возможной угрозе? Кто знает. Подходит, о чём то говорит… И берёт за руку, помогая девушке в помятой одежде и с кровью на ноге идти. Сработало! Идут они по направлению к дому. Там Светлана может развернуться по полной, пусть и с повышенным для себя риском.

Знак и для меня. Активная фаза началась, её уже точно не остановить. Выходит, песок в верхней ёмкости часов, отмеряющих жизнь Григория Рыжикова, почти иссяк. Судьба его такая, он сам ёё выбрал.

– Григорий, там нечто интересное у дома происходит. Тебе стоит посмотреть.

– А может…

– Точно стоит, – делаю пару шагов в его сторону и протягиваю бинокль. – Возьми.

Берёт, однозначно ничего не подозревая. Начинает «наводиться» на нужную точку, поневоле хоть частично, да утрачивая связь с происходящим рядом. Извлечь узкий клинок из нарукавных ножен и, зайдя Рыжикову за спину, нанести первый удар в почку, а вторым, предварительно зафиксировав боевика группы рукой, перехватить тому глотку. Финита! Одним врагом меньше, да и вооружиться теперь можно как подобает. Серебрянский, собака краснопузая, вооружил «наганами» с прибором для бесшумной стрельбы всех… кроме меня. Считал, что наблюдателю такое оружие не требуется и хоть ему кол на голове теши! Зато у Рыжикова такой «наган» имелся, равно как и запасные патроны. Хорошо. Убрать тело, расположив оное среди раскидистого кустарника, дабы со стороны заметно не было. Кровь… Сорванными ветками её, на скорую руку, лишь чтобы издалека не заметили. Всё? Пожалуй. Теперь можно и даже нужно двигаться по направлению к шале. Внимательно, со всей возможной осторожностью, но двигаться. Необходимо появиться в нужный отрезок времени. Появишься раньше – велик риск поучаствовать в самой гуще событий, подставляя себя под пули охраны Троцкого. Сильно сомневаюсь, что люди «товарища Яши» сработают совсем уж безукоризненно. Промедлишь – у оставшихся членов группы могут появиться подозрения. Дескать, а чего это «группа прикрытия» на сигналы не отвечает?

Передвигаться бесшумно и незаметно – это я привык. Только больше в городе, среди камня и асфальта, а не на природе. Угроза может появиться откуда угодно, как со стороны охраны Троцкого – кто знает, может не всех ликвидировали – так и от членов группы Серебрянского. Последние крайне удивятся, увидев меня с «наганом» в руке и не в том месте. где я должен быть. Ай, они всё равно увидят, но надо, чтобы это произошло не сейчас.

Выстрел, затем ещё парочка. Слышны слабо, а это значит лишь одно – они раздались не снаружи, а внутри дома. Слава богам! Дальше звуковые эффекты будут? Нет, снова тишина. Душа прямо радуется, слов нет. Я уже близко к дому… шале. Хотя мне от смены названия особой разницы не наблюдается. Вижу труп, ещё парочку. Это всё снаружи. И не только трупы. Один из боевиков Серебрянского стоит, в руке «наган» с насадкой для бесшумной стрельбы, за спиной автомат Томпсона с большим круглым диском на сотню патронов. Вид прямо как у гангстера родом из Чикаго или иного крупного американского города. Шляпы только не хватает и сигареты в зубах.

Пристрелить его так, чтобы он и не заметил? Далековато, но в принципе возможно. Нужно ли делать именно это? Сомневаюсь. Фактор неожиданности пока не исчерпан, пусть сейчас он относится исключительно ко мне. Януш Пильнек – именно так зовут этого боевика – меня знает. Более того, считает чуть ли не вторым лицом после самого «товарища Яши», этаким куратором лично от Артузова. По большей части это так и есть, следовательно, данным козырем можно воспользоваться.

Появляюсь из-за дерева, но жестом показываю, что прошу сохранять абсолютную тишину. Сработает? Да. Пильнек даже не попытался крикнуть, оповещая о моём прибытии других членов группы Мне оставалось лишь подойти к нему, стараясь не издавать ни малейшего шума, после чего прошептать:

– Была попытка нападения на нас. Что в доме?

– Стоцкий убит, Шпигельглас ранен в плечо. Не смертельно, но нужна операция, – тоже зашептал боевик, не осознавая происходящего, но на инстинктах подчиняясь старшему по званию. – Ликвидированы все, кроме главного…

Больше мне ничего не требовалось. Выстрел вплотную, да с прижатым к телу стволом, да в солнечное сплетение. Пильнек и звука издать не успел, шума же практически не было. Оставалось лишь подхватить тело и уложить его на землю, попутно оценивая полученную информацию. Без меня в группе было семь человек. Двое устранены мной, один охраной. Итого имеем четверых, один из которых ранен. Неплохая бухгалтерия!

Изымаю «наган» Пильнека в довесок к своему. Стрельба с двух рук, если ты действительно умеешь это делать – штука весьма действенная. Вне дома никого нет, остальные внутри. Туда мне и надобно.

Захожу, сконцентрировавшись, готовясь улавливать любой доносящийся звук. И вот они, с разных сторон. Стон кого-то, кому явно обрабатывают рану. Шпигельглас… Не один, явно не сам себя врачует. Ещё один источник шума, со стороны… кухни. Никак кто-то решил чайку или кофию испить? Или что-то полезное ищет? Второе более вероятно. Трое. А куда четвёртый делся? Второй этаж, там тоже какие-то шевеления. Троцкий, я уверен, тоже там, его сразу убивать точно не станут.

План действий? Очевиден при текущем раскладе. Ликвидация находящихся на первом этаже сначала. Расчёт на то, что находящийся наверху не станет при непонятных звуках убивать ценный объект, попытавшись хотя бы выяснить происходящее. Итак… начали.

Скольжу в сторону кухни, готовясь нашпиговать свинцом всех, кто окажется в поле зрения. Вдруг упустил какой-либо источник звука… Здра-асьте! Сам «товарищ Яша» навстречу выплывает, а в руках железная миска с водой и какие-то железки из числа встречающихся только на кухне. Смысл? Похоже, что пуля, засевшая в Шпигельгласе нуждалась в скорейшем извлечении. Морфий у боевиков группы на случай ранения имелся, а вот хирургические инструменты как-то не брали. Суррогат же вполне можно и на кухне обнаружить. Если знать что именно искать. Серебрянский знал.

Удивление в глазах, которое так и не успело перерасти ни в панику, ни в осознание ситуации. «Товарищ Яша» всего лишь удивился моему тут появлению. Я же должен был находиться у автомобиля, вместе с Рыжиковым, а никак не шастать по дому. Затем удивление уступило место печати смерти… и «третьему глазу» от выпущенной револьверной пули.

Звяканье упавших на пол миски с водой и рассыпавшихся кухонных железяк… Услышали ли его? Наверняка. Придали ли внимание? Сомневаюсь. Скорее всего посчитали обычной неаккуратностью. Но лучше не испытывать везение на прочность, надо как можно скорее ликвидировать подранка и того, кто готовит его к операции.

Быстро в сторону комнаты, откуда был слышен стон. Ага! Шпигельглас на диване в полубессознательном состоянии. оглушенный морфием. Рядом с ним еще один член группы Серебрянского, пытается что-то сделать с его раной. Поздно. Больше тебе ничего делать не придётся. Пуля в голову одному, затем второму. И остаётся лишь один, точнее одна. Светлана Кожина, красная фурия, чтоб ей пусто было. Выходит, что охраняет Льва Давидовича именно она. Понимаю, что она не могла не слышать три хлопка, очень даже знакомых. Точно!

– Что случилось? – вскрик со второго этажа. – Товарищ Яша?

Ага, давнее прозвище для членов его группы до сих пор актуально. Обращались раньше, обращаются и теперь. Хотя всё, больше не придётся. Группа Серебрянского канула в Лету вместе с её главой. Остатки никуда не денутся, но называться точно станут по иному.

Лирика… Сейчас надо ликвидировать последнее препятствие – Светлану Кожину. Вот я и поднимаюсь на второй этаж в резвом темпе, держа под прицелом обоих стволов всё окружающее пространство. Параллельно прислушиваюсь, не изменилось ли положение Светланы. Кажется нет, но всем свойственно заблуждаться. Коридор. Двери, но куда идти – уже понятно. Знакомый мужской голос подсказывает, куда именно мне надо идти. Знакомый не вживую, а из радиотрансляций. Доводилось слышать этого упыря с козлиной бородкой, ой доводилось. Тогда ещё, во времена, когда Лев Давидович Троцкий был одним из верховных людей в совдепии. Живой голос ещё более неприятен, но тут уж могут быть личные мотивы. Наверняка они и есть. Плевать! Главное, что сейчас он волей-неволей, но помогает, обозначая своё местоположение. Более того, отвлекает Кожину, которая наверняка нервничает, не понимая, что случилось с её товарищами и начальником.

Интересно, может он надеется на что-то? Хм, не исключено. Хуже то ему уж точно не будет, а «враг моего врага» может кем угодно оказаться. Прав, хуже ему точно не будет, только и лучше тоже. Куда ни кинь – всюду клин! А у Светочки положение хуже губернаторского, с какой стороны ни посмотри. Оставить Лёвушку нашего Давидовича? А ну как куда-нибудь смыться попробует или до спрятанного оружия доберётся. Пристрелить? Приказа от начальства на ликвидацию ещё не поступило. Вдруг всё это лишь ложная тревога или сложности, которые вот-вот решатся. Тогда её начальство покарает «по всей строгости пролетарских законов», озлобленное невозможностью допросить Троцкого перед смертью за ради получения архива, а может и чего-то иного, но неизменно материального.

– Заткнись!

Ага, вот и голос «красной фурии». Я могу примерно понять её местоположение, а значит… Ставка на резкое появление и неожиданную позицию. Один револьвер падает на пол, сейчас он лишний. Бросок к открытой двери и стрельба, но из положения лёжа. Всё правильно, ведь прыжок с целью упасть аккурат к моменту, когда моё тело окажется в дверном проёме. Большая часть меня в комнате, ноги ещё наружу, но это уже мелочи бытия. Главное, что три подряд выпущенные пули были не напрасны. Одна ушла в никуда, зато две других пробили живот и грудь Светланы, поставив окончательную точку в нашем не слишком долгом и несомненно малоприятном знакомстве.

И сразу перевожу прицел на человека, знакомого по сотням фотографий в книгах и газетах, сидящего за столом в массивном кресле, обтянутом красной кожей. Троцкий… собственной персоной

* * *

Поднимаюсь, улыбаясь столь искренне и радостно, что любая акула мне позавидует. Попутно пускаю пулю в голову вроде и так мёртвой Светлане. Просто так, для гарантии, чтобы точно не восстала из царства мёртвых. Сейчас это было бы совсем уж неуместно. В барабане ещё три патрона и сейчас этого более чем достаточно.

– Здравствуйте, «товарищ» Троцкий, весьма неприятно с вами познакомиться… Красная ты тварь.

Сразу карты на стол. Отсутствуют причины для лицедейства, всё равно теми или иными способами я выжму из Льва Давидовича нужные сведения и материалы. Я это знаю. Он тоже понимать должен, что миндальничать с ним ни посланники от Сталина-Джугашвили не собирались, ни я не стану.

– Кто меня убьёт? – криво усмехается. Понимая и принимая очевидное.

– РОВС.

– Вторая попытка станет удачной. А имя, звание?

– Александр Борисович фон Хемлок, скрывающийся под маской ценного сотрудника ОГПУ и орденоносца в звании начальника оперативного пункта.

Недовольно кривится, уж не знаю по какой причине. Оно и неважно. Внимательно смотрю на человека, который был одним из главных разрушителей Российской империи и причинившего множество бедствий всему русскому народу. Сила духа тут действительно есть, невзирая на то, что тело уже однозначно едва-едва держится. Последствия того, первого покушения, осуществленного людьми генерала Туркула. Протез вместо кисти левой руки, шрамы на лице… всё это след от взорвавшейся бомбы во время его пребывания в Турции, на Принцевых островах. С тех пор малость оправился, но явно не до конца.

– Убивай, мне молиться перед смертью не надо.

– Зато исповедаться придётся, – оскаливаюсь я. – Мне. Грехи не интересуют, в отличие от архива, счетов в банках и предсмертных записок. Сделаешь, что велят – твои сыновья останутся жить.

– Не ваши методы… Пугаешь.

– Про «отрезателя голов» слышал? – кивает. – Это хорошо что прессу почитываешь. Собственно, уже познакомились. Вот теперь и подумай, какие мои методы могут быть. Лично обе головы упакую и, перевязанные красивыми ленточками, в людных местах оставлю. Теперь веришь?

Вот сейчас верит, сразу чувствуется. А то ишь чего выдумал про «не ваши методы». Времена меняются, а вместе с ними и люди. С вами многие уже пробовали сражаться по правилам чести… и ошиблись. Правы были лишь такие генералы как барон Унгерн, Манштейн, Кутепов, из ныне живых Туркул и его сторонники.

– Считаю, что мы с тобой договорились. Архив тут или в банковских сейфах?

– Тут часть, остальное в копиях. Большая часть подлинников в банковских сейфах.

– Хорошо. Теперь деньги. До вкладов в США мне явно не добраться, там тебя слишком хорошо знают и посторонним людям не выдадут. Бес с ними, тут пока не дотянуться. Зато тут, в Швейцарии, ты, Лев Давидович, на безликих счетах добро хранишь. Вот их полностью отдашь. Напишешь номера счетов и пароли к ним.

Кривится, корчится, но не возражает. Понимает, что это отдать по любому придётся. А там очень, очень много. Помню я статьи от двадцать первого года в «Нью-Йорк Таймс», этой влиятельнейшей американской газете, которые были посвящены лидерам большевистской партии и их безудержному обогащению за счёт рухнувшей империи.

«Целью „рабочих“ лидеров большевистской России, видимо, является маниакальное желание стать вторыми Гарун-аль-Рашидами, с той лишь разницей, что легендарный калиф держал свои сокровища в подвалах принадлежащего ему дворца в Багдаде, в то время как большевики, напротив, предпочитают хранить свои богатства в банках Европы и Америки. Только за минувший год, как нам стало известно, на счет большевистских лидеров поступило… От Троцкого – 11 миллионов долларов в один только банк США и 90 миллионов швейцарских франков в Швейцарский банк. От Зиновьева – 80 миллионов швейцарских франков в Швейцарский банк. От Урицкого – 85 миллионов швейцарских франков в Швейцарский банк. От Дзержинского – 80 миллионов швейцарских франков. От Ганецкого – 60 миллионов швейцарских франков и 10 миллионов долларов США. От Ленина – 75 миллионов швейцарских франков.

Кажется, что „мировую революцию“ правильнее было назвать „мировой финансовой революцией“, вся идея которой заключается в том, чтобы собрать на лицевых счетах двух десятков человек все деньги мира. Из всего этого мы, однако, делаем скверный вывод о том, что Швейцарский банк все-таки выглядел с точки зрения большевиков гораздо более надежным, нежели американские банки. Даже покойный Урицкий продолжает держать свои деньги там».

И это за один только год. Публикации эти вызывали истинное бешенство среди большевистской верхушки, да только они ничего не могли поделать. Только скрежетать зубами в бессильной злобе, понимая, что уж чего-чего, а хорошей репутации ни в одной приличной стране им не видать, аки своих ушей без зеркала.

Они бесились, а та же «Нью-Йорк Таймс» продолжала издеваться, подкрепляя свои слова неопровержимыми фактами.

«Банк „Кун, Лейба и Ко“, субсидировавший через свои немецкие филиалы переворот в России 1917 года, не остался внакладе от своих благодарных клиентов. Только за первое полугодие текущего года банк получил от Советов золота на сумму 102 миллиона 290 тысяч долларов. Вожди революции продолжают увеличивать вклады на своих счетах в банках США. Так, счет Троцкого всего в двух американских банках за последнее время возрос до 80 миллионов долларов. Что касается самого Ленина, то он упорно продолжает хранить свои „сбережения“ в Швейцарском банке, несмотря на более высокий процент годовых на нашем свободном континенте».

Банки по сути ничего и не скрывали. Разве что швейцарские, которые с давних пор сделали анонимность своей визитной карточкой и главным преимуществом. Узнать про безликие, номерные счета было просто нереально. Отсюда и склонность многих держать сомнительного происхождения капиталы именно в стране «альпийских гномов». В США же всё было несколько в ином ключе. И газеты продолжали орошать «товарищей» ушатами отборных помоев, мусоля тему разграбления ими собственной страны вплоть до конца двадцать четвертого года, когда процесс выкачки денег заметно ослабел.

Обо всём этом я и напомнил Льву Давидовичу, дабы тот не запирался, отрицая очевидное. Он и раскололся, поведав о своих счетах в швейцарских банках. Там действительно были не миллионы и даже не десятки миллионов. Общая сумма приближалась к двумстам миллионам швейцарских франков в золотом эквиваленте. И это не считая американских активов, до которых мне и впрямь было покамест не дотянуться. Впечатляющая сумма даже для РОВС, который и должен будет получить доступ к счетам. Более чем впечатляющая, если вспомнить о том, с каким трудом лидеры организации получали самые ничтожные суммы. Около двухсот миллионов это… возможности. Большие.

И не только эти деньги. Я выжимал из Троцкого все его знания о том, у кого мог быть доступ к иным номерным счетам, где хранились средства, украденные у России Зиновьевым, Дзержинским, Урицким, самим Лениным-Ульяновым наконец, да и другими, менее значимыми персоналиями. Обо всех он, само собой разумеется, знать не мог, но часть сведений получить удавалось. Равно как и его мнение, что скоро Сталин-Джугашвили начнёт под угрозой физического устранения заставлять хранителей этих самых счетов и паролей к ним передавать доступ к ним на «дело партии», то есть своё лично.

– Ценные знания, – кивнул я, выслушав очередную порцию откровений бывшего председателя Реввоенсовета СССР. – Но я так и не пойму другое. Почему такие крики-стоны из-за архива? Кляузы, внутренняя партийная грызня, копии доносов ещё того, дореволюционного периода. Как будто вся ваша революционная братия не знала, что одна часть доносит на другую и наоборот. Секрет полишинеля!

– Вам, бывшим, не понять, – отмахнулся Троцкий, которому было позволено принять внутрь некоторое количество коньяка для лучшего развязывания языка. – Партийная борьба. Это оружие. Левый уклон, правый уклон, примиренцы, замеченные в неправильных связях. Пошатнув позиции одних, укрепить других. Сталин это понял раньше других, начал аппаратную борьбу и сейчас близок к абсолютной власти.

– А ты, Лев Давидович, проиграл. Я понял, благодарю. И раз ты настроен по отношению к Джугашвили столь… недружелюбно, то следующие действия не вызовут внутреннего неприятия. Не хотелось бы использовать силовые методы убеждения.

Вопросительный взгляд в мою сторону. Не понимает. Будем объяснять, во всех необходимых для выполнения деталях.

– Письмо напишешь. В нескольких экземплярах, адресованное своим сторонникам, но направленное в газеты. Суть в том, что тебя предупредили о возможном покушении, организованным лично Сталиным. Но предупредивший опасается что не сможет ни предотвратить, ни помешать своим подчинённым. Исходя из этого, ты решаешь подстраховаться и рассказать всему миру о том, кто именно виноват в твоей возможной смерти. Одно покушение ведь чуть было не увенчалось успехом, потому никто не удивится подобному душевному порыву.

– Моими руками, руками мертвеца, жар загребать захотел.

– Пиши уже, мертвец. Красивым почерком и в обычной манере. И учти, мне хватит ума понять, если начнёшь не свойственные речевые обороты в текст вставлять. Дату поставишь… недельной давности. И упомяни, что все экземпляры послания вручаешь доверенным, но не известным сторонникам. Для пущей убедительности.

Вздыхает, кривится, но пишет. Осознаёт, что иначе я его ломтиками резать буду, но всё равно добьюсь необходимого результата. И один за одним из-под его руки выходят четыре идентичных послания. Когда Троцкий дописал первое. поставил дату и расписался, я незамедлительно взял его и принялся внимательно изучать.

Сгодится. Стиль выдержан, не свойственных Льву Давидовичу слов и выражений не наблюдается. Почерк правда не идеален, но этому есть разумное объяснение – крайне сложно оставаться спокойным, когда над твоей головой нависает вполне реальная угроза. Зато соответствует внутреннему содержанию, что тоже хорошо.

Четвёртая копия дописана. Писанина окончена? Не-ет, есть и ещё кое-что. Беру нехилую стопку листов бумаги хорошего качества, бросаю её на стол перед Троцким и приказываю:

– Подписывайся внизу каждого листа. И без разговоров, – кривится, но берётся за ручку, готовясь выполнить и это моё требование. Не последнее. – Какими пишущими машинками пользовался из находящихся в этом доме?

– Только этой, – взгляд в сторону агрегата, стоящего на отдельном столике.

– Хорошо. А теперь вспоминай, какими именно пользовался раньше, но уже будучи за пределами СССР.

Ох и не понравилось Льву Давидовичу это вспоминать. Понимал, самка собаки, что с имеющимися подписями и машинками, на которых он печатал свои документы. можно создавать шикарные фальшивки. Понимал, но сделать ничего не мог. Выбора у него не было. Потому скрипел зубами, дёргался, но подписывал листы и рассказывал. Что мне и требовалось.

Вот и всё, остался лишь последний, заключительный этап, крайне мне противный. Я не могу верить тому, кого даже ближайший соратник, Владимир Ильич Ульянов-Ленин чаще всего «ласково» называл Иудушкой. Каждому понимающему человеку известно, что Троцкий лжив до глубины души своей и это неизменно. Поэтому придётся его не просто пристрелить, а сперва применить самые жёсткие и нелицеприятные методы допроса. Вдруг соврал насчёт тех же счетов в швейцарских банках, выдав мне неверные пароли? С него станется. И часть архива также мог утаить, не говоря уж о чём-то ином. Способном пригодиться.

Час. Ровно час прошёл до того момента, как Лев Давидович Троцкий, второй человек после Ленина по значимости в процессе богами и демонами проклятой революции, председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, народный комиссар по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета и прочая, прочая, прочая… окочурился после долгих мучений и пущенной в лоб пули в качестве последнего, завершающего аккорда.

Мучила ли меня совесть? Отнюдь. Я слишком хорошо помнил, что сотворил этот человек с Россией. Помнил про знаменитую политику «расказачивания», когда по сути уничтожалось это своеобразное сословие, принесшее немалую пользу империи. Про массовые убийства офицеров в семнадцатом году, про расстрелы всех несогласных с политикой большевиков. Про… Перечислять можно было долго, просто не было особого смысла. Он заслужил. Заслужил сполна все те мучения, которыми завершился его извилистый жизненный путь.

И не просто так я его потрошил, результат впечатлял. Лжец с многолетним стажем не изменил себе и в этот раз, попытавшись утаить от меня часть информации. Правда лишь той. которая касалась своего финансового положения. Ещё без малого сотня миллионов на швейцарских номерных счетах. Пользя, которую принесут эти деньги для возрождения России, однозначно стоила того, чтобы с часик послушать истошные вопли потрошимого заживо революционера. Никаких сомнений и колебаний.

Дела мои тут закончены. Все находившие в доме изначально и пришедшие сюда в составе группы Серебрянского мертвы. Абсолютно все, потому как «товарищ Яша» загодя отдал приказ убивать всех, кроме Троцкого, включая прислугу. Не привыкать его братии бултыхаться в грязи и дерьме, пПричём по самую маковку. Кто ж мешал просто вырубить, лишить сознания? Никто… помимо собственной кровожадности и привычке к бессмысленным и беспощадным кровопролитиям.

Пора собираться и уходить из этого места, где навеки поселилась смерть. Лишь прихватить с собой действительно ценные документы, которых наберётся ой как немало, в руках не унести. Да и за один раз до автомобиля дотащить тоже проблематично окажется. Остаётся лишь подогнать автомобиль ближе к дому, а там уж и заполнить его под завязку ценными бумагами. Или не очень ценными, тут на глазок не определить. Брать буду всё найденное. за исключением откровенного мусора. Пусть потом люди знающие разбираются.

Дом. Что с ним не так? Сам факт существования оного в нынешнем виде. И следы произошедшей тут бойни надобно подчистить. А что там лучше всего скрывает следы? Очищающий огонь. Если добивать некоторое количество бензина, правильно разместить начальные очаги возгорания… от строения мало что останется. Не говоря уже о внутренней обстановке.

Смысл затеи? Двоякий. Перед Артузовым буду упирать на необходимость оставить неопознанными погибших членов группы. На деле желание максимально скрыть произошедшее. По обгоревшим телам крайне сложно восстановить картину происходившего тут даже для самых опытных следователей и криминалистов.

И пошла работа… Добраться до так и стоявшего «Ситроена С-6», куда нужно было сперва закинуть уже успевший подостыть труп Гриши Рыжикова. Затем припарковать автомобиль поближе к «дому смерти», вытащить тело из салона и занести в дом. Равно как и иные тела. Затем озаботиться загрузкой находящейся в доме части архива Троцкого – оригиналы и копии в целом составляли большую часть из всех имевшихся у того документов. Печатную машинку и чистые листы с подписями покойничка тоже не позабыл. Всё? Вовсе нет. Подготовить необходимое для организации пожара, но отложенного по времени. Замедлителями вполне способны послужить самые обыкновенные восковые свечи. Как только догорят до определённого уровня – подожгут горючий материал и… Минут двадцать форы – как раз то, что мне требуется.

Готово. Можно садиться в автомобиль и убраться прочь от места. где нашли своё последнее пристанище как сам Троцкий с охраной, так и те, которые пришли убивать одного выродка по поручению другого, ничуть ему по мерзости душевной не уступающего. И жалко тут только обычную прислугу, сгинувшую просто так, за ради большего числа пролитой крови, которая столь мила носителям идей всеобщего равенства и братства.

Глава 7

Швейцария, Сьон, июль 1932 года

Город Сьон ничем таким особенным не выделялся. Обычный такой город, административный центр кантона Валле, на территории которого был расположен городок Церматт. Тот самый, где совсем недавно Троцкий помер.

Зачем мне нужно было оказаться в этом месте? Договорённость с теми, с кем я очень давно хотел встретиться, но банально не имел возможности. РОВС. Не знаю, кто именно появится на точнее рандеву, но это однозначно должен быть кто-то из узнаваемых персон. Иначе я просто не смогу передать имеющуюся у меня ценную информацию.

Сама дорога никаких хлопот не доставила. Приличный человек на пристойной машине, едущий по своим делам. На крайний случай в кармане имеется дипломатический паспорт СССР, что как бы тоже штука полезная. Предъявлять его, само собой разумеется, лишь в крайнем случае, но сам факт наличия неслабо успокаивает. С дипломатами без великой нужды даже полиция старается не связываться. Даже с советскими, которые… не пользуются любовью и уважением.

Я знал, куда именно мне надо прибыть. Обычное кафе, расположенное на окраине Сьона, ничем не примечательное, для клиентов среднего достатка. Там меня должны были ждать. Кто именно? Человек, в задачи которого входило сказать пароль, получить нужный ответ и, удостоверившись в безопасности, вывести меня уже на более значимую и узнаваемую персону. Вот и сижу я, пью некрепкий кофе, читаю местную свежую прессу, всеми силами изображая из себя беззаботного туриста. Хорошая маска для многих жизненных ситуаций, проверено мастерами своего дела.

Вокруг меня…. обычная жизнь. Простая, но та, которой я был лишён с детства, с зимы семнадцатого года. Завидно и немного грустно. Минувшее не воротить – это да, но я мог бы бросить этот безумный ритм, отомстив непосредственным виновникам гибели семьи. Мог бы… Ха! Гордость и честь не позволили бы, ведь уничтожить исполнителей и тех, кто за ними стоял – это большая разница. Мертвы «руки», но «мозг» продолжает существовать и претворять в жизнь давно разработанные и вот уже почти полтора десятилетия реализуемые замыслы. Те самые, которые не принесли и не принесут моей Родине ничего, помимо рек крови, мириадов смертей и океана слёз и боли. Уж мне ли это не знать!

– Разрешите посмотреть вашу газету, – вежливая просьба от парня лет тридцати, вставшего из-за одного из соседних столиков и подошедшего к моему. – Неловко получилось, опрокинул на свою чашку с кофе.

– Неприятности случаются, порой совсем неожиданно. Извольте.

Оно. Опрокинутая на газету чашка кофе, правильно произнесенные слова, полученный от меня ответ. Как и было договорено ранее и подтверждено на Елисейских полях в городе Париже. Теперь я должен узнать место и время настоящей встречи. Скажет сам или?.. Или. В мой карман незаметно для посторонних падает прямоугольник картона, судя по всему, визитная карточка. Проявлять какие-либо эмоции и сразу смотреть на полученное явно не следует. Немного выждать, с минуту-полторы. Вот теперь можно и полюбопытствовать.

Действительно визитка. Лицевая сторона меня не интересовала. Зато на обратной было написано то, чего я и ожидал. Время – через час. Место встречи – возле дома, который находился в паре минут ходьбы отсюда. Посижу пока, подожду, наслаждаясь вкусом кофе, хорошей погодой и просто атмосферой спокойствия, которая столь свойственна швейцарской земле. Последняя заварушка, если память не изменяет, была в начале прошлого века. Немалый срок мира и спокойствия не мог не сказаться на общей атмосфере горной страны.

Время пролетело незаметно. Расплатившись по счёту и оставив щедрые чаевые, я загрузился в «ситроен» и проехал совсем немного, остановившись на некотором расстоянии от места встречи. Случись что, сумею удрать, дав по газам и отстреливаясь, благо оружия в машине более чем достаточно. Не хотелось бы такого исхода, очень многое я ставил на успешность встречи…

Ф-фух, отлегло, с души прямо камень свалился, стоило мне увидеть человека, неспешно прохаживающегося возле дома в сопровождении двух спутников. Этот точно не агент ОГПУ, а самый что ни на есть видный в структуре РОВС человек. Дело в том, что на встречу прибыл лично генерал Туркул Антон Васильевич, командир прославленной в боях Дроздовской дивизии, непримиримый враг красной чумы и без пары месяцев а то и недель Председатель РОВС.

Выхожу из автомобиля, чувствуя себя. Словно из пустынного ада внезапно перенёсся в прохладу средней полосы, да ещё на берег небольшой речушки. Больших усилий стоит сохранять хотя бы часть настороженности по отношению к окружающему миру. Туркул – это одно. Зато возможные угрозы с других сторон совсем уж исключать нельзя. Вроде всё в порядке. да и люди генерала должны были проверить обстановку вокруг, а всё едино нервишки пошаливают.

Никаких официальных приветствий с обеих сторон, даже упоминаний имён. Приветственные кивки и тут же Антон Васильевич жестом приглашает пройти в дом, перед которым мы сейчас находимся. Я же показываю на автомобиль. Дескать, там важные вещи хранятся. Кивает, показывая, что посыл принят, и вот уже один из его спутников идёт к «ситроену». Вот и ладно, дальше разберёмся. Стоит мне оказаться в доме, можно будет и говорить. Нужно будет, мне есть что сказать.

Несколько вежливых фраз, которые произнёс генерал по пути от двери к гостиной, были обычной прелюдией к беседе. Главное началось тогда. когда и он присел, и мне предложил устроиться хоть в кресле, хоть на диване. Ноги и впрямь с трудом меня держали – напряжение последних дней дало о себе знать полным упадком. Туркул, как фронтовик с огромным стажем, это прекрасно понимал, поэтому даже тени улыбки на сей счёт себе не позволил. Лишь спросил:

– Говорить в состоянии, Александр Борисович, или сначала отдохнуть требуется?

– Только говорить и могу, – поневоле усмехнулся я. – Всё остальное лишь при чрезвычайной необходимости. Простите, дико устал.

– Понимаю, со всеми такое бывало. Со мной также. Итак?

– Сначала кратко. Троцкий мёртв. Лично застрелен и сомнений в его смерти быть не может. Большая часть его архива у меня. Нужно срочно фотокопировать, потому как сами бумаги придётся отдать чекистам, дабы не нарушать мою личину и для дальнейшего моего там продвижения. Счета на более чем полмиллиарда швейцарских франков будут переданы РОВС. Равно как и пути, следуя которым, можно добраться и до остальных средств, выжатых красными из России и осевшими на их личных, но безликих счетах. Ах да, чуть было не забыл. Ликвидирован также Яков Серебрянский, он же «товарищ Яша», ответственный за смерть генерала Кутепова. Вместе с Серебрянским отправилась в Великое Ничто и часть собранной лично им группы матёрых террористов. Теперь точно всё.

– После такой краткости вдвойне интересно услышать полный рассказ, – генерал идеально держал лицо, делом доказывая, что разговоры об умении русских офицеров оставаться невозмутимыми вовсе не были пустыми слухами. – Автомобиль разгружают и к фотокопированию приступят незамедлительно. Ну а нам подадут… Коньяк, виски, водка, просто чай?

– Не имею склонности к алкоголю. Хотя для соответствия чекистской личине приходится порой употреблять. Лучше чаю. Очень крепкого и сладкого. Помогает взбодриться. И приготовьтесь слушать, рассказ будет долгим.

– На это время найдётся…

Время и впрямь нашлось. Туркул умел слушать, не перебивая по ходу и не задавая вопросов до поры. Понимал, что все уточнения подождут, сперва надо получить полную картину, выдаваемую рассказчиком, а лишь потом прояснять оставшееся недопонятым. Хотя легендарный дроздовец не упустил возможности что-то черкать в блокноте, явно оставляя для себя подсказки для будущих уточнений и планируемых для задания вопросов.

Говорил я долго, время от времени взбадривая себя крепким до черноты и сладким до состояния полусиропа чаем. А когда наконец закончил, прозвучал первый вопрос со стороны генерала:

– Эти письма в газеты должны доставить мы?

– Да. Обязательно так. чтобы ни малейших подозрений в причастности не возникло. Британская «Таймс», американская «Нью-Йорк Таймс», французская «Фигаро» и немецкая, допустим, «Фёлькишер беобахтер». Туда подлинники писем Троцкого, а в другие достаточно фотокопий. Чем громче поднявшийся шум, тем лучше для нас.

– Гонения на сторонников Троцкого внутри СССР. А их там много, особенно в армии. Сильный ход. Принимается. Через несколько дней все газеты будут трубить о «коварном красном тиране, расправляющимся с политическими противниками не словами, а пулями». Хорошо что вас, Александр Борисович, это не затронет. Дата писем перебросит обвинения на других.

– На Серебрянского. Я об этом уже заранее позаботился.

Выражение полнейшего довольства на лице Туркула, хоть картину маслом пиши.

– Один враг будет обвинён в пособничестве другому. И оба они уже мертвы. Сделано хорошо. Остаткам его группы тоже не будет доверия, невзирая на мастерство и успешное выполнение поручений.

– Но это ещё не всё, Антон Васильевич. Есть целая кипа пустых листов с подписью Троцкого в нижнем углу. А ещё печатная машинка, на которой он работал в последнее время.

– Фальшивки за подписью мертвеца! Он не сможет опровергнуть.

Эх, ну почему не все генералы Белой Гвардии были такими? Ещё печальнее, что таких почти не было наверху. Почему-то командующие были мастерами своего дела. искренними патриотами, но… слишком мягкими, не понимающими, что сражаться с красной заразой, будучи в «белых перчатках» просто невозможно. Невозможно сражаться и победить, если совсем уж точно. Хорошо хоть сейчас всё меняется.

– А ещё у меня есть список других машинок, которыми он или его секретари пользовались. Их надо бы очень осторожно изъять. Вы ведь знаете, что каждая пишущая машинка уникальна, легко определить появляющиеся дефекты?

– Наука криминалистика. Знаем-с, почитывали, – понимающе усмехнулся генерал. – Возьмём фотокопии документов за подписью Троцкого, после чего сравним с добытыми печатными машинками. Но они будут у нас, а это… не совсем верно.

– Согласен. Одну лучше направить в СССР, в мои руки. Есть… определённые каналы из числа дипломатических. Только вместе с машинкой, которую придётся украсить, например, перламутром и слоновой костью, отправить ещё каких-нибудь статусных предметов. Советские дипломаты падки на такое, везут из европейских стран много всего. Никто не обратит внимания на такую посылку.

– Это перспективно. Я пошлю людей этим заняться. Осторожно, чтобы и комар носа не подточил.

Вошедший в комнату порученец Туркула по имени Виктор и с неизвестной пока фамилией прервал генерала, доложив:

– Прервали фотокопирование из-за нехватки плёнки. Скоро продолжим.

– Продолжайте работу, поручик. Сортировку производить нехватка фотоплёнки не помешает.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Армия. Раньше только слышал, а сейчас воочию убедился, что РОВС действительно остался воинской структурой, несмотря ни на какие сложности и особенно прошедшее время. Очень хороший признак, внушающий осторожный оптимизм и усиливающий надежду, что всё ещё можно вернуть на круги своя. Сам генерал явно понял промелькнувшие на моём лице чувства, сказав:

– Империя не умирает, пока живы её солдаты. Мы, несмотря на все тяготы, живы и продолжаем борьбу.

– Теперь невзгод и тягот должно стать меньше. Деньги должны помочь, только…

– Что?

– Крайняя осторожность, Антон Васильевич. Нельзя перевести деньги на счета РОВС. Лучше всего перебросить с одних номерных на другие, но не выводя капиталы из Швейцарии. Замкнуть их на вас и тех немногих, кому вы доверяете абсолютно. И лишь потом аккуратно переводить деньги по цепочке, создавая впечатление поступающих сумм от дарителей, желающих сохранить своё инкогнито.

– Вы не упомянули нынешнего Председателя РОВС генерала Миллера.

Улыбаюсь, понимая, что вопрос задан специально, на обострение разговора. К нему я готов.

– Генерал Миллер интересен лишь в одном… Когда он уступит своей место вам, генерал?

– Скоро. Если интересна дата – собрание, на котором он сложит с себя полномочия Председателя, пройдёт двадцать девятого июля в нашей штаб-квартире в Париже. Вопрос решённый, большую часть руководства не устраивает его мягкость и пассивность, особенно заметная в сравнении с Кутеповым, мир праху его. Деньги, уже поступившие на скрытые счета, успели упрочить положение тех, кто ратует за более активные действия.

– Уже поступившие?

– Чичерин. Там были суммы заметно меньше тех, которые вам удалось получить от Троцкого, но более трёх десятков миллионов франков золотом… Это уже позволило нам строить серьёзные и далеко идущие планы. Поверьте, Александр, мы и сотне-другой тысяч были бы счастливы. А тут вдруг такое.

Ч-чёрт! Чуть было не позапамятовал, что эти сведения успели уйти по каналу связи с РОВС ещё до моего отбытия из СССР. И сейчас мне об этом вежливо напомнили.

– Неужели с деньгами было настолько плохо?

– Увы-с, – поморщился Туркул. – РОВС не КИАФ, это великому князю Кириллу, объявившему себя Императором Всероссийским, довольно охотно жертвуют деньги члены иных правящих Домов. Мы же не можем назначить хоть немного достойные пенсии ветеранам Белого Движения, которые не в силах сами себя содержать. Даём столько. сколько можем… крохи. Давали. Ныне это изменится.

– И мобилизация. Осторожная, пошаговая, не вызывающая подозрений… сверх обыкновенного. Мне кажется, теперь средства позволят стягивать людей в Европу. И привлекать молодёжь, готовую сражаться за землю отцов.

– Вы, научно выражаясь, оптимист, Александр Борисович. Молодость! Уж не изволите ли забегать вперёд?

– Нет, Антон Васильевич, отнюдь. Просто убеждён, что это дело не на месяцы, а на год-другой. Быстрее восстановить РОВС до его предельных возможностей не получится при всём желании. Лучше всего воюют тогда. когда в тылу спокойно. А тыл для многих сейчас – это их семьи, которые будут обеспечены при самом печальном для кормильца раскладе. Нужно ещё и оружие, транспорт, к тому же подготовка требует места, времени, финансов. Дай боги и демоны, кто там вообще в иных сферах есть, чтобы выжатых у Троцкого средств на эти дела хватило.

– Масштабно мыслите. И мне это нравится, – Туркул крутил в руках сигарету. Но закуривать медлил по какой-то причине. – Я и сам о похожем на досуге подумывал. Останавливало лишь отсутствие прочного положения в РОВС и скудость средств. Положение упрочилось. Теперь стали появляться деньги. Соблазнительно, фон Хемлок, очень уж соблазнительно.

Верю. Более того, я считал именно Туркула наилучшим из возможных лидеров РОВС. Причина проста и непрошибаема – его готовность бороться с захватившей Россию красной чумой любыми средствами, равно как и стремление вернуть утраченное. И личный фактор – месть. Три его брата были даже не убиты, а именно замучены большевиками. Такое человек чести никогда не простит и сделает всё, дабы отомстить, как и положено в подобных ситуациях. Посулы денег, спокойствия, райской жизни… пустое. Такой же «опалённый», как и я, только в несколько другой ситуации и занимающий значимое положение, известный широкому кругу лиц, имеющий многочисленных сторонников.

Численность РОВС – вот он, давний больной вопрос. Я, волею судеб попавший в ОГПУ на весьма ответственную должность, имел возможность пролистывать материалы довольно высокой степени секретности. Иностранный отдел как-никак. РОВС же числился чуть ли не главной внешней угрозой для советской власти, особенно с того момента, как была практически полностью уничтожена засланная туда чекистами агентура. А пока она работала, да ещё такая – покойный Скоблин, будь он неладен, но особенно его жадная до славы и концертов жёнушка-певица – ОГПУ получило практически полные данные о нынешних возможностях организации. Списочный состав более пятидесяти тысяч. Активное ядро, то есть люди призывного возраста, умеющие воевать, регулярно отчисляющие членские взносы, находящиеся на постоянной связи и готовые в любой момент бросить все посторонние дела – чуть менее двадцати тысяч.

Много ли это? Смотря с какой стороны смотреть. Если как база для засылки диверсионных групп – более чем достаточно. Зато при рассмотрении активного ядра и даже списочного состава как армии, готовой к настоящим боевым действиям… скромно.

Безнадёжно? Вовсе нет. Для начала стоило вспомнить, что и помимо РОВС были белоэмигрантские военизированные организации. КИАф самая крупная, да и помимо неё имелись. РОВСу требовалось в сжатые сроки подмять под себя… можно даже не сами структуры «конкурентов», но большую часть их рядового состава. И начать собирать рассеявшихся по всему миру людей, которые умели воевать, но пока не имели для этого достаточной мотивации. Кто-то не верил в успех Белого движения после поражения и эвакуации остатков армии за пределы потерянной России. Другие не желали рисковать жизнью исключительно за идею… а большего РОВС до недавнего времени предложить просто не мог. И тот самый «списочный состав», его также было вполне возможно пробудить к активности процентов на восемьдесят, а то и девяносто.

– Я могу быть полностью откровенным, генерал?

– Можете, – отвлёкся от своих мыслей Туркул. – Для того я и приехал сюда сам, а не послал кого-то из верных лично мне офицеров. Ваши, фон Хемлок, подарки, сделанные РОВС, дают право откровенно говорить что угодно и кому угодно.

– Собирайте всех, кого сможете. Антон Васильевич. Не активных членов РОВС, даже не списочный состав… Полсотни тысяч – это и много и мало одновременно. Подомните под себя КИАФ, совсем уж малые группы. Обещайте, льстите, сулите златые горы и серебряные берега. Теперь есть что показать, что предъявить, кому и чем заплатить! Пусть звон золота приманит умеющих воевать бывших солдат империи. Их ещё много, которые живы и не ослабели.

– Наёмники, – проворчал генерал. – Но свои, одной крови, единого духа, языка. Эти миллионы помогут их притянуть. Значит, вы уверены в необходимости увеличения числа. Покойный Кутепов верил, что при вторжении частей РОВС начнутся восстания внутри России.

Невесело улыбаюсь. Не зло, не иронично, просто Кутепов, при всём моём к нему огромном уважении, не жил внутри СССР, не видел творящееся там и усугубляющееся год от года.

– Кому там восставать то? Есть фанатики – их мало. Есть серая масса, которая запугана и забита так, что впору сравнивать с крестьянами в поместьях Салтычихи. А ещё те, которые исповедуют «стратагему премудрого пескаря». Сидят по углам и норам, надеясь, что как-нибудь всё обойдётся. НЭП их малость приободрил, вот и надеются, что он снова вернётся. Не вернётся… Джугашвили решил «убить» деревню, чтобы методами азиатского сатрапа построить заводы. Только кто работать то на них будет? Тут не труженики лома и лопаты нужны, а умные люди. Хотя и тут…

– Что «тут»?

– Есть такое слово «шарашка», но лучше бы о нём не знать. Только это немного в сторону от темы разговора.

– Лучше я выслушаю. У вас, Александр, такое лицо сделалось, что мне неуютно стало. Мне, а я многое повидал.

– Вы не жили в СССР и благодарите все высшие силы за это, уважаемый Антон Васильевич, – скривился я в гримасе омерзения. – Ладно, хотели слушать о «шарагах» – не смею возражать. Итак, этот ужас во плоти организовали в рамках «борьбы с вредительством», аккурат после «Шахтинского дела» и ряда других, на него похожих, просто менее известных. Высшее партийное руководство, понимая, что у фанатиков коммунизма с разумом не бог весть, а всю интеллигенцию под корень изводить всё же нельзя, приняли… решение. Стали воплощать в жизнь «использование на производствах специалистов, осуждённых за вредительство». Куйбышев и Ягода лапки паучьи к документу приложили – председатель Госплана и заместитель Председателя ОГПУ…

Про «шарашки» я мог рассказать очень много, ведь по сути они являлись подведомственными ОГПУ структурами. Цель создания являлась очевидной – заключённым не требовалось платить, не нужно было предоставлять им дефицитную жилплощадь. Про методы «воспитания» и говорить нечего – вспомогательный персонал, а по сути те же надзиратели, очень любил распускать руки по отношению к «интелихентам сраным» при полнейшем попустительстве начальства. И постоянный «дамоклов меч» перевода обратно в лагерь или вообще пересмотр приговора в сторону расстрельных статей. В СССР вопросами права сроду не интересовались, внутри страны так уж точно.

И это ещё не всё. «Шарашки» становились угрозой и для работающих на воле. Дескать, если будешь финтить, то найти статью, по которой можно посадить – дело нехитрое. А уж потом р-раз и в очередную «шарагу», но не сразу, а дав хлебнуть всей мерзости лагерной жизни, после которой многим и поганая «шарага» раем покажется.

Заодно уж решил не мелочиться и упомянуть про далеко идущие планы об использовании массовой и предельно дешёвой рабочей силы, которым занималось Главное Управление исправительно-трудовых лагерей ОГПУ, в просторечии ГУЛАГ. Про те самые планы, на основании которых просчитывалось необходимое количество заключённых для выполнения наиболее тяжелых и сложных работ. В том числе в толком неосвоенных землях. Чего стоили высказывания относительно освобождения заключённых вроде: «Мы плохо делаем, мы нарушаем работу лагерей. Освобождение этим людям, конечно, нужно, но с точки зрения государственного хозяйства это плохо… Нельзя ли дело повернуть по-другому, чтобы люди эти оставались на работе – награды давать, ордена, может быть? А то мы их освободим, вернутся они к себе, снюхаются опять с уголовниками и пойдут по старой дорожке. В лагере атмосфера другая, там трудно испортиться».

Шок. Даже у, казалось бы, многое повидавшего Туркула. Не говоря про находящихся в комнате двух его офицеров. Отношение к собственным, как ни крути, согражданам как к вещи, инструменту, которую можно и нужно максимально эффективно выжимать в жутких условиях, а потом. по миновании надобности выбрасывать. И в особо зверской, циничной форме. Это я привык. ежедневно пребывая в окружении чекистов, слышать и не такое. Потому и добавил:

– А Кутепов, земля ему пухом, о каких-то восстаниях говорить изволил. Не будет там восстаний, потому только силовой путь. Ведь при такой забитости, пассивности… не будет и активного сопротивления. Оно появится лишь если начать массовые расстрелы, как естественная самозащита. Но этого то делать никто из РОВС не собирается.

– Виновны большевики из крупных, а не рядовые, – тяжко вздохнул генерал. Это понимают все. Боже, за что такое наказание Руси?

– Ни за что. Я не верю в активного и наказующего творца… Скорее уж можно меня считать деистом, признающим творца безразличного, давно «удалившегося от дел».

– Сложно сохранить веру, будучи там… Я понимаю. Они ж воинствующее безбожие у себя творят, зная, что их коммунизм тогда займёт место, где раньше была вера в Создателя.

– Вытесняют одной верой другую.

Туркул лишь развёл руками, может соглашаясь, может просто не желая пускаться в богословский диспут. А вот полстакана водки выпил, явно таким образом пытаясь прийти в себя после услышанного. От души сочувствую, но знать это он должен был. Кто ж ещё расскажет такие новости, родом из самого нутра «красного голема».

– Вернёмся к делам нашим скорбным, – отстранившись и полностью взяв себя в руки, отчеканил генерал. – Группа Ларионова посланная вам в помощь, прижилась, освоилась и уже выполняет поручения. Успешно.

– Есть такое дело.

– Готовы и другие группы. Заброска, легализация путём подмены реально существующих людей и переезд из провинции в значимые для нас города. Направления перехода – основное через финскую границу и запасное на дальнем востоке. И цель – уничтожение значимых в СССР персон.

– А вот с последним не готов согласиться. После устранения Троцкого и кое-каких действий, которые будут мной предприняты, «товарищи» начнут жрать друг друга, уподобившись паукам в банке. И содействовать им в этом будут лишь одна-две боевые группы. Этого вполне достаточно. Задача остальных – низовое внедрение.

Туркул посмотрел этак оценивающе, но от слов воздержался. Лишь жестом показал, что готов слушать дальше.

– Внедрение в армию. Подбор подходящих личин и последующее получение младших офицерских званий. Это не так просто, но всё же реально. Подобное будет крайне важным фактором после того, как мы посадим на крючок тех предателей, которые перешли к большевикам в самом начале. Шапошников, Егоров, Каменев, иные, весом помельче… Средство воздействия на них есть. Сейчас использовать его рано, но после разгоревшейся в СССР «охоте на ведьм», которую мы и должны устроить, кто-то из них непременно пойдёт на сотрудничество.

– А не пошедшие…

– Умрут естественной смертью от рук «коварных троцкистов», – пожал я плечами. – В данном случае цель оправдывает средства. С не признающими правил чести людьми не стоит ограничиваться себя чем-либо. Один раз уже доограничивались.

Намёк был более чем понятен, но именно Туркула он не касался. Скорее уж его оппонентов из числа тех, чересчур мягкие действия которых и привели Белую Гвардию к поражению.

– У вас полный карт-бланш, Александр. Безумием стало бы пытаться ограничивать действия, которые приносят столь весомые плоды. Мы переориентируем группы на внедрение в армию СССР. Я же, после становления Председателем РОВС, начну переманивать рядовой состав КИАФ и прочих организаций эмиграции. С их руководством тоже начнутся переговоры о слиянии.

– Одиночки и наёмники.

– Они тоже. Но вот о чём хочется вас спросить… Какое «знамя» должно быть у РОВС, помимо освобождения России от большевистского ига? Слишком много различных мнений. Одни видят возрождённую Россию парламентской республикой. Другие некой федерацией. Третьи мечтают о восстановлении монархии, причём кандидатура объявившего себя Императором Всероссийским Кирилла Владимировича… не пользуется авторитетом.

– Моё мнение может сыграть сколь-либо значимую роль?

– Скромность, Александр, вам не приличествует. О вашем существовании знает менее двух десятков человек во всём РОВС. Это знание из числа особо секретных, даже сам пока ещё Председатель получит перемешанные правду и ложь. Для него вы представлены в образе сразу нескольких людей, что затрудняет понимание.

– Впечатлён.

– Сейчас впечатлитесь ещё сильнее. В этом доме восемь моих людей, но лишь двое появляются в этой комнате. Те, которые сопровождали меня при встрече с вами. Остальным запрещено даже приближаться, дабы и голос опознать не смогли. Вот такие меры предосторожности, дабы не расширить круг тех, кому известно о вашем существовании и особенно личности.

Однако! Многое я мог ожидать от командира Дроздовской дивизии, но чтобы вот так, чтобы до столь жуткой степени секретности… Действительно, знание такого рода способно произвести самое мощное впечатление на любого. И абсолютная серьёзность Туркула. Пожалуй. если кто-нибудь случайно узнает мою личность, может схлопотать не порицание и не угрозу, а пулю в лоб. Жёстко, рационально, эффективно. С таким методом ведения дел Туркул и впрямь способен на многое.

– Приятно удивлён вашей решимостью, генерал.

– Иначе нельзя. Сейчас вы для РОВС как полковник Австро-Венгерского ГенштабаАльберт Рэдль и лидер Боевой Организации эсеров Евно Азеф без его второго дна в одном лице. Только работающий не за деньги, а по идейным соображениям.

– Сравнения у вас… – чуть было не подавился я чаем. – Обе персоны, знаете ли. крайне омерзительны. Один жадный до денег наркоман и педераст. Другой – подлейшее создание с манией величия и ненавистью ко всем вокруг, кто хоть в чём-то его превосходил.

Туркул тут лишь улыбнуться соизволил. В целом я понимал, почему он привёл именно такие сравнения. Завербованный агентами нашего Генштаба тогда ещё майор Альберт Рэдль имел доступ к самым важным документам Генсштаба Австро-Венгрии. И эти самые документы он передавал своим русским кураторам, по сути парализуя эффективную работу австрийской разведки, контрразведки и частично даже всей армейской машины. Делал он свою работу столь умело, что попался исключительно по причине собственной наглости и беспечности.

Евно Фишелевич Азеф – это уже совсем другая история, да и фигура сего р-революционера отличалась от фигуры Рэдля. Схожи они были лишь патологической любовью к деньгам и красивой зизни. Азеф… Ценнейший провокатор Охранного отделения Российской империи, на протяжении многих лет сдававший с потрохами всю революционную шелупонь – как из партии социалистов-революционеров, так и из других, для него никакой разницы не было. Хотя тот ещё жук! О части готовящихся терактов сообщал, другую часть утаивал, а их исполнение возносило его на самый верх. Двурушник, интриган… талант. И сумел даже после провала выйти сухим из воды, бежав как от Охранного отделения, так и от «товарищей по партии».

– Вернёмся к вашему мнению, которое вы так и не огласили, Александр. Среди узкого круга посвящённых в ваше существование это мнение главного лица нашей… резидентуры в СССР. Для иных, не столь посвящённых – глас круга лиц, выделяющих крайне значительные средства для продолжения борьбы против большевизма и за возвращение России. В любом случае – голос весомый. Мне он тоже нужен, для придания дополнительного веса уже собственному голосу и голосам сторонников. Я объяснил мотивацию своего вопроса?

– Бесспорно, Антон Васильевич. Если уж зашла речь о таких делах, то скажу абсолютно серьёзно, как мыслю. Монархия, но ограниченная властью парламента. Не декоративная, о нет, но системы сдержек и противовесов необходимы, пускай в них я не великий специалист. Скажу лишь, что германская модель, установленная во времена Бисмарка, видится наиболее продуктивной.

– Голос крови, – усмехнулся Туркул. – Я бы поставил на британскую, они не сильно отличаются.

– Не скажите… У бриттов слишком велика власть денег и продажа всего и вся, даже титулов. Особенно титулов. Опасно. Впрочем, разумные черты есть и там и там. Однако дело не столько в монархии…

– Сколько в монархе, – без проблем уловил мысль генерал. – За Романовыми триста лет правления, их не отбросить в сторону. Связи в иных правящих Домах, возможности дипломатические, финансовые. Но только не лже-император, не Кирилл!

– Меня вам в этом убеждать не придётся. Краснобантовый… ничтожен как личность и вреден при любой ситуации.

Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон! Именно так говорил один вечно пьяный монтёр из недавно получившей известной книги, весьма, к слову сказать, забавной. Насчёт Кирилла Владимировича у нас с Туркулом как раз и было это самое согласие. Кандидатура жа не престол империи…

– Единственный достойный претендент на престол, который приходит на ум – Великий князь Дмитрий Павлович. Далеко не почтенного возраста, офицер, храбр и не раз это доказывал в Великой войне.

– Признаёт Кирилла, женат на американке, а его юный сын пожалован этим любителем красных бантов титулом светлейшего князя. И это, с позволения сказать, движение Младороссы… Заигрывания с совдепией на пользу никому не шли. ОГПУ просто выпасает немалую часть членов этого… движения.

– Есть надежда оторвать Дмитрия Павловича от всего этого… сборища примиренцев и пораженцев.

– Надежда всегда есть. Но направлять её лишь на одного человека было бы излишне рискованно.

– Есть иные известные члены дома Романовых?

– Пожалуй. Внучка Александра III, Ирина Александровна. Ныне княгиня Юсупова.

– Вновь удивили, Александр. Надобно подумать…

Думал Туркул минут десять, я же не мешал. Попивая чаёк и наслаждаясь спокойствием, столь редким в моей жизни. Даже сам разговор с генералом, несмотря на всю его значимость и сложность, был отдыхом для души. Безопасное место, надёжные люди вокруг, никакого красного рукотворного ада снаружи дома. Прелесть да и только!

– Не Великая княгиня, а лишь княжна императорской крови. И подписала отречение, выходя замуж за Юсупова.

– Бумажка. Не более того. Вдобавок старшая ночь старшей из сестёр последнего императора. Её мать, в силу понятных причин, как кандидатура рассматриваться не может. Слишком уж оторвана от любой политической жизни с давних пор, да и муж её ничего не предпринял для спасения России, предпочтя бежать из страны. Далее… Муж Ирины Александровны, в отличие от жены Дмитрия Павловича, родовитейший аристократ, а не неведомо кто. Касаемо же того, что нет великокняжеского титулования, так это в нынешних условиях не самое важное. Её муж очень известен и репутация его после убийства Распутина поднялась весьма высоко.

– Как и у Дмитрия Павловича, – прищурился Туркул, хитро так посмотрев на меня.

Хитро? Не-ет, скорее уж испытующе. Дескать, если ли что возразить против доводов, которые непременно будут у противников. Выдаю желаемое за действительное? Далеко не факт. Проверим… прямо здесь и сейчас, продолжая опровергать доводы условного оппонента.

– Не связан с Кириллом Владимировичем, не тянет вниз сомнительное в своих заигрываниях с Советами движение Младороссия. И никаких симпатий к СССР даже не думал высказывать. Единственный значимый минус – отсутствие боевого прошлого, но компенсируется тем самым убийством Распутина. Это можно обыграть соответствующим образом.

– Принимаю. Но наследник?

– Уже есть дочь, вполне здоровый ребёнок, да и не ребёнок уже, вот-вот совершеннолетней станет. Думаю, супруги не видели смысла в многодетности, не будучи уверены в способности дать должный достаток не одной, а многим. И у четы очень теплые отношения с Дмитрием Павловичем. Вряд ли он будет ставить палки в колеса, если вам, Антон Васильевич, удастся убедить чету Юсуповых.

– Тогда они обязаны стать Романовыми…

– От перемены фамилии ничего не теряется, лишь приобрести можно.

Ещё несколько доводом против со стороны Туркула разбивались мной в силу знаний и умения плести словесные кружева. В конце это уже окончательно приняло форму этакой своеобразной игры. Наконец, сей словесный пинг-понг подошёл к концу, а генерал вымолвил:

– Позиция не беспроигрышная. Подкреплённая штыками и золотом тем более. Через пару-тройку месяцев после занятия мной поста Председателя РОВС, я встречусь как с Романовыми-Юсуповыми, так и с Великим князем Дмитрием Павловичем. К тому времени финансовые вливания оживят деятельность РОВС, выведя организацию на новый уровень, помогая наращивать списочный состав. Чёрт с ними, пусть будут и наёмники. Если не сорить золотом направо и налево, его хватит.

Я поневоле навострил уши. До царедворца мне столь же далеко, как пешком до града Вашингтона, через леса и горы, по дну морей-океанов, но слова Романовы-Юсуповы сказали о многом. Туркул прямо признал для себя главенство крови Романовых, в душе – а может уже и на деле – наплевав на все отречения и отсутствие «великокняжения». С его радикальными позициями склоняться даже к Дмитрию Павловичу было слишком… мягко. А вот Ирина Александровна могла стать не то чтобы идеальным, но приемлемым вариантом.

Разговор же словно по мановению волшебной палочки свернул в несколько иную сторону, и касался он моих действий по возвращении в СССР. Безопасности выстраиваемой системы.

– Ограничьте контакты с вами до минимально необходимых. Лариса Коломенцева, группа Ларионова, быть может ещё двое-трое из числа тех, кого сочтёте действительно необходимыми. И то если будет крайняя нужда! Ваш провал недопустим, он отбросит нас чересчур далеко. Пусть члены группы Ларионова станут вашим голосом, передающим «рукам» приказы. Скоро исполнители начнут прибывать, как я вам говорил недавно. Это приказ. Хотя я и не вступил пока в должность Председателя.

– Я не сторонник, формализма… Председатель. И не имею обыкновения оспаривать разумные приказы.

– Связь. Любые каналы, по которым идут письма, могут оборваться. И время… Обзаведитесь рациями, частоты выхода на связь и временные периоды я вам дам. Вас будут слушать, но вы не обязаны каждый раз давать о себе знать. Возможность, а не обязанность, запомните это!

Я запомнил. Равно как и многие другие советы и наставления, которые последовали вслед за этими. Отмахиваться от них было бы верхом глупости. Сразу отмечалось, что генерал далеко не всегда говорит от своего имени. Большинство предложений, советов, даже приказов были проработаны другими. Туркул лишь озвучивал их, пользуясь возможностью. Зато подходил к процессу со всем тщанием, стараясь ничего не упустить.

А за пределами гостиной шла работа по копированию архива Троцкого. Работа, работа и ещё раз она. Это потом будут отделять зёрна от плевел, вдумчиво читать и перечитывать показавшиеся полезными страницы, а вроде бы ненужные отправятся в сторону, но всё так же останутся до поры секретными. Сам факт наличия у РОВС этого архива становился очередной тайной для крайне узкого круга. Просочись информация об этом и закономерно возникнут вопросы. А откуда у вас эти бумаги? Кто их предоставил? Подобный поворот ударит лично по мне, да так, что костей не собрать. Сложно всё в этом мире, простота же, она для наивных дурачков, верящих в крылатых фей и белых единорогов.

Закончилось всё это… утром. Хорошо хоть поспать удалось, прямо на диванчике в гостиной. Туркул старательно оберегал тайну моей персоны даже от большинства своих людей, как и говорил. Можно было, причём без каких-либо сложностей, отправиться спать в более предназначенную для этого комнату, но… я не увидел в этом особого смысла. Знал, что как только закончится фотокопирование архива, я загружусь в автомобиль – не этот, а другой, которых пригонят подчинённые Туркула – и отправлюсь восвояси из этого города. Куда? Сначала в Берн, где собирался поместить архив в арендованный сейф. Или сейфы, в зависимости от того, какого они объёма. И только после этого, воспользовавшись дипломатическим паспортом, эвакуироваться обратно в СССР, спеша доложить как о выполненном, кхм, задании, так и о сложностях, возникших в процессе выполнения оного. План переноса проблем с живой головы на мёртвые был уже отработан в деталях. Позиция также была воистину бронебойная, по большому счёту предъявить мне было нечего, помимо благодарности. А проверки… переживу. Дырок в выстроенной при помощи Павла Игнатьевича версии быть не должно. Всё ж старая жандармская школа и уровень ОГПУ – это несколько разные весовые категории.

Глава 8

СССР, Москва, сентябрь 1932 года

Лето выдалось жаркое! Не столько даже в прямом, сколько в переносном смысле слова. После встречи с генералом Туркулом мне без особых проблем удалось добраться до Берна, поместить документы в пару больших сейфов, а там и воспользоваться одним из резервных каналов для эвакуации на «советскую родину», заешь её клопы.

И началось… хождение до кругам бюрократического ада внутри уже привычного «гнездилища чекистов», ОГПУ. Задание было выполнено, тут ни у кого сомнений быть не могло. Лев Давидович Троцкий скончался от острого свинцового отравления, сей факт признавали все европейские газеты. Более того, я сумел добыть немалую часть его архива, что служило дополнительным взносов в «копилку» лично мою и главы ИНО Артузова. Гибель группы под руководством Серебрянского в таких условиях без особых душевных мук списывалась в приемлемые потери даже без учёта посторонних факторов. Однако именно они и вызывали «бурление болотных газов» не только в ОГПУ, но и там, за стенами Кремля.

Письма Троцкого, спустя несколько дней после его убийства всплывшие в редакциях крупнейших газет Европы и за океаном. Их подлинность была несомненная. Содержание, учитывая ранее произошедшие события, тоже практически никем не опровергалось. Вот потому советскую верхушку и лично «товарища» Сталина-Джугашвили крючило, словно эпилептика в момент особо сильного припадка. Покойный Лев Давидович и из своей могилы ухитрился испортить Сталину настроение, посмертно обвинив того в своей гибели. Более того, письма показывали, что даже командир группы, посланной убить бывшего председателя Реввоенсовета оказался из числа симпатизирующих беглецу из СССР, проигравшему раунд, но продолжавшему быть опасным и пользоваться поддержкой не только вовне, но и внутри «красной машины».

Генеральный секретарь ЦК ВКПб был в ярости и эхо от этого его чувства расходилось во все стороны, подобно взрывной волне. В том, что Троцкого предупредили, сомнений не было. В виновности Серебрянского практически не имелось. Против «товарища Яши» играли такие факты как давнее покровительство расстрелянного троцкиста Блюмкина, связи с иными симпатизантами Троцкого, туда же подшили и порой звучавшие высказывания, бывшие не самого верноподданнического по отношению к Сталину-Джугашвили тона. Был бы человек а обвинить его в СССР всегда могли. А уж если он и защититься не может по причине смерти…

Остатки его группы рвали в клочья. Многих уже арестовали в превентивномпорядке, часть оставалась на свободе, но… Один пустился в бега из естественного чувства самосохранения, сим фактом столь роскошно сыграв на руку моей версии, что я чуть не прослезился от умиления… когда был уверен, что этого никто не увидит.

Подозрения в мой адрес? Упаси боги! Главная цель – собственно Троцкий – устранена, а с ней и неожиданные, из разряда «гнусных предателей-троцкистов». В их число попали сам Серебрянский – по понятным причинам – а также его ученица и протеже Светлана Кожина. Почему именно она? Хотя бы по причине выказываемой антипатии к моей персоне, которую не могли не заметить ещё в Париже. Всего то и надо было заменить истинную причину на подкорректированную. Вуаля, готова убеждённая троцкистка, под стать «товарищу Яше», её наставнику и кумиру. Я узнавал раньше, она и впрямь считала его образцом для подражания. Итог, как говорится. закономерен, грешно было не воспользоваться такой хорошей картой. Ах да. я ещё и не позволил, чтобы в руки швейцарской полиции попали формальные доказательства причастности СССР к убийству Троцкого. Устроенный пожар повредил тела до такой степени, что ни о каком опознании и речи быть не могло. Разве что по зубным картам, но их можно применить лишь к тем, у кого они есть. А карты Серебрянского со товарищи имелись лишь в СССР, откуда их никто выдавать не собирался.

К сожалению, я недооценил степень бюрократизма и волокиты, которая царила в ОГПУ. Меня допрашивали и передопрашивали, прося и настаивая. Требуя и приказывая как можно более подробно расписать все действия Серебрянского, Кожиной. Иных членов группы от и до. Проклятье, да их даже что они ели на завтрак и сколько раз в сортир ходили интересовало! Изучение проявивших своё нутро троцкистов во всех мельчайших подробностях. Чёрт, чёрт, чёрт!

Почти месяц этого донельзя раздражающего безумия. Предельно вежливого, доброжелательного, но я находится под постоянным присмотром как особо важный и ценный источник информации. Лариса аж со смеху покатывалась, наблюдая за выражением безграничного страдания на моём лице. Лишним было бы упоминать, что контакты с группой Ларионова поддерживала она, да и то в довольно усечённом варианте. Сейчас от них требовалось лишь готовиться и ждать. Готовиться к новых операциям и ждать прибытия очередных групп.

К слову сказать, за время моего отсутствия они разок отличились, в порядке личной инициативы совершив ещё одно громкое убийство. На сей раз под раздачу подвернулся Шкляр Моисей Изральевич, председатель правления Торгсина. Его изрешетили вместе с водителем прямо в автомобиле у собственного дома, из трёх пистолетов. Два были в руках у Павла Игнатьевича, один у Ларионова. С отрезанием голов возиться времени не было, но табличку «Красный ростовщик подавился скупаемыми за бесценок золотом и валютой» на капот автомобиля положили и про фото не забыли. Этакая коррекция планов. Грабить Торгсин за ради получения необходимых для функционирования резидентуры средств уже не было смысла. но совсем отказываться от работы со столь гнусной конторой никому не хотелось. Вот и результат.

Особо важной персоной Шкляра назвать не получилось бы. но его принадлежность к успевшему получить довольно гнусную известность Торгсину многое значила. Зарубежная пресса ухватилась и за эту смерть. Произошла то она не абы когда, а спустя несколько дней после смерти Троцкого, когда о ней писали во всех газетах. В том числе и советских. Сложить два и два мог даже тупой как пробка рабфаковец.

Новый виток безуспешных попыток найти виновных, новые передовицы в газетах о происках врагов советской власти и всё в этом духе. И куда более важные разговоры на верхних ярусах, где серьёзно обсуждалась возможность начала открытой кампании против малейших проявлений троцкизма. Невзирая ни на какие прошлые заслуги перед советской властью. Припекло болезных!

Лишь к сентябрю от меня отвязались, перестав с утра до вечера мучить очередными беседами со всей их безграничной занудливостью. Вовремя. Потому как именно в этом месяце, пусть и без привязки к определённому моменту, должно было произойти очередное весьма интересное событие. Нужно было только дождаться его, а потом уже начинать действовать, плетя паутину таким образом, чтобы в неё попались нужные жертвы.

В кои то веки выходной день! Возможность прогуляться по городу в раннюю осеннюю пору, насладиться отсутствием вокруг опостылевших по самое не могу чекистских физиономий. Никого не мог удивить факт моего желания прогуляться по улицам столицы. Затеряться на них и того проще, если знаешь местность и некоторые специфические маршруты. Это мы с Ларисой и сделали, предварительно убедившись, что за нами никто не следит. Кто мог бы? Родное, мать его, ОГПУ, причём исключительно из беспокойства за ценного сотрудника. Но нет, до такого пока не дошло.

– Что, милый ты мой муженёк, совсем замучили тебя на работе? – источая иронию пополам с ехидством, поинтересовалась Лара. – Расспросы, допросы, желание выяснить всё и обо всех?

– Допросами они это не называли. Все из себя такие благожелательные, улыбающиеся. И сама знаешь, что они мне как очередной подарок вручили за «заслуги перед партией и трудовым народом».

Девушка цинично усмехнулась, благо на память сроду не жаловалась.

– В твоём положении и второй орден… Иронично.

Что да, то да. Был орден Красной Звезды, теперь вот «Красное знамя» вручить изволили, сделав, таким образом, дважды орденоносцем. Лично председатель ОГПУ вручал, Менжинский Вячеслав Рудольфович. Благодарил за проявленные мужество и героизм, выразившиеся в мертвом Троцком, ликвидированных «предателях» и доставленном архиве. Аж плакать хочется от умиления… и сдерживаемого смеха.

– Полезно, Лариса. Два ордена, четыре кубика в петлицах – это для моего возраста и стажа работы более чем успешный карьерный рост.

– Смена кубиков на шпалу была бы ещё полезнее.

– Бесспорно. Но по сути повышение я получил авансом, перед отправкой в «зарубежное турне». Для нового взлёта потребуется очередной весомый повод.

– Но ты ведь его уже придумал?

– Есть такое, – не стал я скрывать.

– Значит, сейчас и расскажешь, – улыбнулась очаровательная и опасная леди, – после чего посмотрела в сторону одного из двориков, который, как она знала, отличался как малолюдностью, так и удобными лавочками. – Надоело ходить, пойдём туда, присядем. Там тебя и попытаю.

Возражать, отказывая девушке в такой малости? Даже не собираюсь. Так что уже через несколько минут мы с ней сидели на одной из лавочек, украшавших тот ещё, старого вида московский дворик, не особо испоганенный даже пронесшимися переменами. Людей в нём и правда почти не было. Только одна женщина гуляла с карапузом лет трёх, не более, да четверо мальчишек играли в ножички. Безобидная публика, к излишнему и неуместному любопытству не склонная. Но даже если и попытаются греть уши, то мы это заметим. Осторожность у меня на уровне инстинкта вбита, у Лары немногим менее серьёзное отношение к подобному. Иначе с такой как у нас жизнью просто не выжить.

– Рассказывай уже, – игриво ткнула мне пальцами под рёбра Лариса. – Не заставляй добропорядочную девушку применять недозволенные меры.

– Даже интересно, какие именно, – усмехнулся я, но заострять внимание на этом аспекте не стал. Знал, что у Лары с фантазией… богато. – Скоро в тех же газетах, которые получили «предсмертное письмо Троцкого, опасающегося смерти от рук людей Сталина», появится кое-что новое. Вроде как от тех же «верных троцкистов».

– И что это будет в этот раз?

– Раскрытие личностей тех, кто участвовал в «подлом убийстве великого революционера». Как мёртвых, так и единственного живого среди исполнителей, так и тех, кто отдавал приказы, то есть цепочки Артузов-Менжинский-Сталин. Понимаешь, к чему я веду?

– Известность такого рода… может сослужить как хорошую, так и плохую службу.

– Верно. Если не предпринять кое-что дополнительное, способное повысить мою значимость в глазах власть имущих. И это…

Лариса лишь пожала плечами, тем самым признаваясь, что сей нюанс не просчитывает. И ждёт открытия карт с моей стороны.

– На кого обычно устраивают покушения «троцкисты»?

– Целями становятся важные фигуры на «шахматной доске». Мы специально… – тут Лариса осекслась и очень внимательно на меня посмотрела. Выражение глубокого изумления и неверия на её лице постепенно сменялось пониманием. – Алекс, ты… сумасшедший. Устроить покушение на самого себя, дабы показать собственную значимость и выводя из-под потенциально возможных в будущем подозрений. И те статьи, они подведут основу под покушение, сделав тебя публичной фигурой. Кто?

Последнее слово-вопрос в пояснениях не нуждалось. Лара спрашивала о том. кто именно будет это самое «покушение» осуществлять. А ещё, кого именно планируется подставить в качестве организатора. Что ж, у меня имелись ответы на обе части вопроса.

– На роль организатора очень хочется притянуть некоего Трилиссера, Меера Абрамовича, бывшего видного чекиста, ныне заместителя наркома Рабоче-крестьянской Инспекции. Главное для нас, что прослеживаются явные связи с Блюмкиным, Серебрянским и иными троцкистами, действительными и назначенными в результате определённых событий. Никто особенно и не удивится.

– Сам он с наганом наперевес в подворотне не окажется, – ехидно заметила Лариса. – Он же аж замнаркома!

– Группа Ларионова изымет в нужный момент парочку людей из его окружения, замеченных в симпатиях к Троцкому. И устроят так, чтобы их тела, лучше всего живые по поры, оказались на месте покушения с пистолетами в руках и следами пороха на руках. Про отпечатки пальцев и говорить не стоит.

– Коварненько… Мне нравится.

– Я и не сомневался. Жаль, меня придётся немного ранить. В неопасные для жизни места, но так, чтобы недельку-другую в больнице подержали, создавая впечатление лишь чудом спасшегося от неминуемой смерти.

Девушка откинулась на спинку лавочки с мечтательной улыбкой на лице. Она смотрела на небо, на деревья, листву которых шевелил лёгкий ветерок. Зная её, я понимал. что Лариса находится в состоянии лёгкой отрешённости, предвкушая очередное событие, радующее до глубины души. Три минуты, четыре… Всё, витание в облаках закончилась и девушка вновь стала тем. кем обычно и являлась – матёрой, опытной, безжалостной агентессой РОВС.

– Устроить покушение можно. Похитить в нужный момент кого-то из сотрудников, связанных с Трилиссером, тоже. Список лучше сделать с запасом. не двух, а человек пять.

– Подстраховка?

– Да. Вдруг кто-то уедет или окажется постоянно на виду.

– Разумно, – согласился я с таким подходом. – В окружении Трилиссера таких более чем достаточно.

– И вот ещё что… Почему именно он?

Хороший вопрос. Напрашивался ответ: «А почему бы и нет?». Только лучше будет более развёрнуто, а не ограничиваться обычной иронией.

– Во-первых, заместитель наркома весьма важного с политической точки зрения наркомата. Подозрения в его адрес и наверняка неминуемое в скором времени устранение – в той или иной форме – внесёт добрую толику хаоса в работу наркомата. Во-вторых, чекист со стажем с самого начала создания сей структуры, имеющий связи с Блюмкиным. Серебрянским и прочими. Первого, явного и открытого троцкиста, он и вовсе всеми силами защищал от расстрела. Этого ему не забыли и не забудут. В-третьих…

– Есть ещё и в-третьих?

– Есть, Лар, очень даже есть. Прямо вытекающее из «во-вторых». Если Трилиссеру не удастся «обделаться лёгким испугом» и последующим просто увольнением со значимой должности, то перед нами открываются обширные перспективы по дискредитации и подведением под троцкизм или пособничество оному немалой части сотрудников ОГПУ. А что значит расколотое ОГПУ в преддверии определённых событий?

– Падение эффективности работы. Атмосфера не просто страха, он после отрезанных голов не утихал толком, а взаимной подозрительности. Возможные доносы с целью упрочить своё положение или защититься от порочащих связей в прошлом. И возможности для тебя шагнуть ещё выше.

– Умница ты у меня, равно как и красавица. Ну так что, стоит это одной двух неопасных ран?

Лариса лишь кивнула, хотя посмотрела на меня с неслабой долей сочувствия. Догадывается, что мне ни разу не улыбается терпеть боль и потом валяться в больнице за ради полной достоверности покушения. Но игра по любому стоит свеч!

– Алекс, а ты не забыл, что скоро прибывают две новые группы через финскую границу? – вернула меня с небес на землю Лариса. – Планы насчёт них не изменились?

– Прежними остаются. Одна тут будет, другая в Ленинграде, – тут я привычно удержался от гримасы отвращения от одного упоминания нового названия великого города, Северной Пальмиры и бывшей столицы империи. – Документы им передадут самые что ни на есть настоящие, а те, кого они заменят, как я понимаю, уже «исчезли» или готовятся это сделать.

– Ага, на дно реки или в топки кочечарок, – улыбнулась девушка. – Павел Игнатьевич с Олегом умеют заметать следы.

– Замечательно. Пару месяцев на освоение и врастание в местный быт, а затем можно начинать подготовку.

– К новым устранениям?

– Им – да. А вот новые группы, те уже исключительно на внедрение в стройные ряды Рабоче-крестьянской Красной армии. Скоро начнётся новый этап нашей партии. Куда более интересный, масштабный, рассчитанный на весьма своеобразных людей.

– Я знаю, Алекс… Но ты уверен, что двух групп на силовые действия нам хватит?

– Будем надеяться. Не в числе дело, а в умении. Руководители групп люди с достойной подготовкой, сама знаешь.

Лариса знала, равно как и я. Дело в том, что группами руководили Солодов и Монахов – доверенно-перепроверенные, абсолютно преданные идеям РОВС и сработавшиеся лично с Ларионовым, который готовил их под свои цели, готовясь рано или поздно снова оказаться в СССР с вполне конкретными задачами. Это также было немаловажно. Группа Монахова в составе четырёх человек должна была прибыть сюда, в Москву. Солодов со своими тремя бойцами останется в Ленинграде. Работы что для одних, что для других будет более чем достаточно.

Был вопрос с внешностью. Монахов с Солодовым хоть и не настолько известны среди чекистов как Ларионов, но всё же и не абы кто. Агенты ОГПУ могли отследить контакты Ларионова, а ведь именно он давал им основы. Плодить же обожжённых как под копирку – не вариант. Зато изменение лица на постоянной основе – это другое дело. Я не говорю про такие нюансы как изменение причёски, усов с бородой, походки и прочие мелочи, тут требовалось нечто иное, более весомое.

И оно нашлось. Многим понимающим людям известно, что шрамы не только украшают мужчину, но, будучи расположенными на лице, меняют его – лица то бишь – выражение очень сильно. Вот оба и обзавелись парочкой заметных шрамов. Поневоле притягивающих к себе внимание и отвлекающих от остального. Эти «украшения» они получили заблаговременно, ещё только готовясь в заброске на территорию СССР. Доверенные врачи из числа состоящих в РОВС, затем изоляция от большей части своих боевых товарищей и появление исключительно в скрывающих лицо масках. Всё было более чем серьёзно, повторения ранее случившихся провалов обновляющийся РОВС не хотел. И берущее власть в свои руки радикальное крыло делало всё, чтобы избежать не то что провалов, но даже минимальной утечки информации.

– Не нами едиными, – перевела Лариса тему. – Помнишь, ты на днях говорил мне, чтона Украине, в Поволжье и в иных местах вот-вот начнётся голод?

– Как тут не помнить? – поневоле поморщился я. – Эти озабоченные исключительно пожеланиями вождя партийцы ничего ни понимать, ни даже думать о последствиях творимого не собираются. После коллективизационных безумий средняя урожайность по стране снизилась более чем на двадцать процентов. Ну нет энтузиазма у людей работать на чужой карман, пребывая при этом в положении, которое куда хуже, чем у крепостных крестьян. Зато план по заготовкам зерна и прочего по Украине и тому же Поволжью вырос более чем на треть. Вот ты только представь – урожайность снижается, а они план только вверх задирают. И это не я говорю, а неумолимая наука под названием статистика.

– Я не удивлена.

– Я тоже. Потому те, кто ещё не утратил разум, осознают, что грядёт голод. Большинство молчит, некоторые пытаются что-то сказать, вразумить власть имущих.

– Результат, я так думаю, отсутствует.

– Ну почему же? – скривился я. – ЦК во главе лично со Сталиным всё выслушал, ознакомился с докладами партийцев с мест и принял очень своеобразное решение… выполнить план заготовок зерновых культур и прочего в полном объёме. А для неукоснительного выполнения директивы послать на Украину и в Поволжье две чрезвычайные комиссии. Возглавлять их будут члены ЦК, правда. кандидатуры я пока не знаю. При них же значимые персоны из числа чекистов. По предварительным сведениям будут задействованы Ягода и Бокий.

– Не Артузов?

– Нет. А что вдруг?

– Алекс, разве ты не понял? Два наиболее вероятных кандидата на место Менжинского, ты сам говорил!

Твою дивизию под хвост кобыле Будённого и усами Джугашвили поглубже утрамбовать! Моя промашка, не обратил внимания совсем уж на очевидное, в глаза так и бросающееся.

– Каюсь, оплошал. Неужто своего рода последняя – или одна из последних – проверка?

Попробуй узнать. У самого Артузова, – подмигнула Лариса. – Он ведь очень хочет занять место Вячеслава Рудольфовича. Не станет отказываться поговорить об этом с тем человеком, которых так полезен ему, настолько оправдывает возложенные на него чаяния.

– Рано! – отрезал я. Впрочем, не сразу. а спустя полминуты размышлений. – Пусть комиссии отправятся, а на меня нападут «злобные и коварные троцкисты». Вот тогда и впрямь настанет время для разговоров по душам.

– Тебе виднее, – не стала спорить Лариса. – Но голод сейчас… он неестественный. Вот что действительно страшно. Даже разрухой не оправдать, её давно нет.

– Когда это им нужно было что-то оправдывать.

Невесёлая усмешка, поневоле появившаяся у меня на лице, к комментариям не располагала. Потому Лара и предпочла промолчать, давая мне немного посидеть в тишине и подумать. Мысли были тоскливые. Голод – это всегда ужасно. Я хорошо помнил то, что творилось в начале двадцатых. Достаточно сказать лишь о том. что каннибализм был отнюдь не редким явлением.

Излишний пессимизм ещё до того, как что-то произошло? Вовсе нет. Право слово, я хотел бы ошибиться, но весь мой опыт даже не шептал, а вопил насчёт того, что нет, не обойдётся. Если апологеты «единственно верного учения» сочли необходимым ради индустриализации пустить под нож сельское хозяйство, то непременно это сделают. План есть, план будет выполнен. И точка! Никаких сомнений. Никаких колебаний. Что до голода, возможных массовых смертей, каннибализма… им на это наплевать. Ведь по дороге к «светлому будущему» допустимо угробить большую часть идущих. Не себя, разумеется, себя они всегда будут холить и лелеять.

Две чрезвычайные комиссии с членами ЦК во главе и с участием высокопоставленных чекистов – заместителя Председателя ОГПУ Ягоды и главы Специального (шифровального) отдела Бокия. И поставленные перед ними задачи – выполнить план, не останавливаясь перед самыми жёсткими мерами. Понятно, какими они, эти самые меры, будут. Очередная реинкарнация печально известных продразвёрсток. Проще говоря, будут выгребать всё подчистую, оставляя лишь запас на будущий посев, да и то под личную ответственность партработников среднего звена. А что в колхозах будут, извините, жрать – это чрезвычайные комиссии точно волновать не станет.

Особых бунтов ожидать не стоило. Уж точно не через столь короткое время после активного раскулачивания. Пассионариев – хотя называть так пытавшихся защитить собственное добро значило очень сильно польстить последним – уже частью постреляли, частью посалили, а остаток просто выслали в далёкие северные края. Зато симпатии к соввласти напрочь испарятся даже у тех, кого она, власть, считала своей опорой. Когда в желудке волки воют, иллюзии быстро слетают у немалой такой части людей, даже если с мозгом не так чтобы хорошо дело обстоит.

Цинизм с моей стороны? Не сказал бы. Сейчас этим людям никак не помочь. Они сами посадили себе на шею уродливого красного голема и терпели его почти полтора десятка лет, давая тому как следует отожраться. Теперь просто так не скинуть.

Зато появляются возможности и планы на среднесрочную перспективу. Реальные планы, основанные на прочном фундаменте. Какие именно? Персонификация конкретных людей, ответственных за грядущий голод. От этого им при всём на то желании не отвертеться. Но не сейчас, позже. Пока придётся ждать и наблюдать. На этом направлении. само собой разумеется, потому как на остальных следует действовать более чем активно.

– Не унывай, Алекс, – видя моё не самое лучшее настроение, Лариса попыталась меня приободрить. – Вот возьму тебя под руку и поведу в один из немногих оставшихся в Москве нормальных ресторанов. Посидишь там. хорошую музыку послушаешь, немного выпьешь для лучшего аппетита. А потом домой на машине. Там тоже… расслаблю и воодушевлю. Как тебе такие планы на вечер?

– Найди дурака, который от такого откажется! – поневоле улыбнулся я. – А отвлечься мне и впрямь надо. Тем более и повод очень уж красивый.

Действительно. всё время о делах думать – это никакой крепости духа не хватит. И так уже много лет только и делал, что выкладывался на пределе собственных возможностей, а порой выходя за оный. Надо снижать нагрузку. Не эпизодически, а на постоянной основе. Иначе и загнать себя недолго. Нервный срыв, он никому на пользу не идёт.

* * *

А через несколько дней грянул гром! Неслышно для подавляющего большинства людей, но весьма громко для той малой части советских граждан, которые имели доступ с зарубежной прессе и относились к числу сотрудников ОГПУ. Иными словами, европейские и американские газеты разродились статьями с новыми подробностями об убийстве Троцкого. «Удивительно», но на сей раз они узнали от «одного из верных соратников» покойного Льва Давидовича имена как убийц в целом, так и того, кто остался жив после перестрелки с охраной. Особо пикантным был факт, что имя Серебрянского как-то не упоминалось.

Более того, тот же самый источник заявлял, что верные сторонники подло и коварно убитого Троцкого непременно отомстят сначала исполнителям, а потом и организаторам жестокого убийства. И не будут откладывать это дело в долгий ящик по причине необходимости «дать укорот коварному тирану, обманным путём захватившему власть в СССР».

Прелестно, просто прелестно! Опубликованное в газетах письмо за авторством анонимного приближённого почившего Льва Давидовича было написано неплохим публицистом. Сразу видно, Туркул явно нашёл среди доверенных людей того, что с печатным словом на короткой ноге да к тому же умеет достоверно изображать речевые обороты и стилистику самых верных и упёртых сторонников Троцкого. Выпад в сторону Сталина-Джугашвили и сам по себе многое значил, но угрозы в адрес сначала исполнителей а потом и организаторов… О, это была воистину «вишенка на торте»! Не сейчас, а чуть позже, когда угрозы начнут сбываться. Естественно, при самом непосредственном участии агентов РОВС.

Последовавший вызов к начальнику ИНО не удивил меня. Предсказанное событие. что ни говори. Зато проходя мимо его секретарши – симпатичной такой дамочки, далёкой от «советского стандарта», отрицавшего само понятие красоты, тем паче изысканной – я услышал слова, которые были довольно любопытными:

– Товарищ Фомин, у заместителя Председателя ОГПУ Артузова начальник Секретно-политического отдела товарищ Молчанов.

– Хорошо, я подожду, – философски и без тени раздражения ответил я, ища взглядом кресло, которое поближе.

– Нет-нет, вас там тоже ждут.

Хм, однако! Меня, начальника оперпункта, носителя всего лишь четырёх кубиков в петлицах ждут носители двух и трёх ромбов, если по старому, то генералы. Душевно! И да, никакой ошибки, Артуру Христиановичу Артузову после ликвидации Троцкого немало благ перепало. В том числе и повышение в звании до зампреда ОГПУ. Тем самым он встал на одну ступень с тем же Ягодой, оказавшись в одном шаге от самой вершины, нарастив условный вес до максимально возможного. Официальный вес, потому как количество ромбов в петлицах значило далеко не всё в запутанной советской иерархии.

Ждут, значит медлить не стоит. А робеть перед врагами своими… Право слово, это даже не смешно, особенно если учитывать то, что они всё сильнее запутываются в тщательно выплетаемой паутине. Стучусь, пару секунд дожидаюсь разрешения войти и захожу в кабинет начальника ИНО. На сей разведу себя предельно формально, понимая, что сейчас именно эта тактика лучшая.

– Начальник оперпункта Фомин по вашему приказанию прибыл.

И вытянуться в струнку, ожидая разрешения пройти или же продолжать изображать застывшую статую нерукотворную.

– Не утруждайтесь, товарищ Фомин. Вы ведь знакомы с начальником Секретно-политического отдела товарищем Молчановым?

– Я его знаю… Знакомство – это не то, что может связывать начальника оперпункта и начальника отдела. Кубики и ромбы – большая разница.

– Вот видите, Георгий Андреевич, каков у меня сотрудник, – улыбнулся Артузов, явно довольный чем-то. – Своеобразен, прагматичен, не без цинизма. Зато эффективно выполняет любое поручение и способен удивить своими прогнозами.

– Вижу, Артур Христианович. Далеко пойдёт, если не оступится.

И пристальный взгляд в мою сторону. Пытается таким вот образом проверить на силу духа? Ну-ну, успеха тебе, приспособленческая твоя душа!

Именно так и никак иначе. Ещё один выходец из вполне пристойной, на сей раз офицерской, семьи. Примкнул к большевикам, вступив в их партию аккурат в семнадцатом, когда стало понятно, что именно они могут взять власть в свои руки. С самого начала болтался близ видных большевиков, особенно из числа их высшего военного командования, в частности, являлся адъютантом Фрунзе. Оттуда, с той должности, перепрыгнул в ВЧК, сочтя эту структуру наиболее перспективной в карьерном плане. В общем, того же поля ягода, что и глава Иностранного отдела, не из дубоголовых красных фанатиков, хотя с уровнем ума и хитрости похуже чем у Артура Христиановича. И это более чем хорошо. Второй Артузов – это было бы чересчур. Я вообще сторонник увеличения процента тупых и ограниченных чекистов.

Всё равно, Молчанов был довольно опасен именно из-за занимаемой должности. Секретно-политический отдел использовался Сталиным-Джугашвили для сведения счётов с политическими противниками. Цепной пёсик вождя, абсолютно верный и послушный, но вместе с тем себе на уме. И вот он тут, в кабинете Артузова, явно с целью, помимо всего прочего, меня не то увидеть, не то со мной поговорить.

Стою, улыбаюсь эдак слегка, смотрю выжидающе на главу Секретно-политического. Спокойствие и ещё раз оно. Нервничать, в общем то, не моё амплуа. Доброжелательной улыбке очень способствует в мыслях представлять себе этих двоих на эшафоте, поблизости от пустых петелек, в которые оба чекиста вот-вот просунут свои головы. Лепота то какая будет!

– Присаживайтесь, товарищ Фомин, – процедил Молчанов, поняв, что меня его взгляды абсолютно не смущают. – Вы знаете, почему вас сегодня вызвали?

– Я догадываюсь, товарищ начальник отдела.

– Можно по имени-отчеству, – вздохнул Молчанов. – Излагайте.

– Угрозы приспешников Троцкого. Публикация тех самых статеек, которые явственно показывают, что одним Серебрянским и даже членами его группы дело не ограничивается. Они не могли знать, кто выжил в той операции. Сначала не могли. А потом им бы просто не дали передать информацию.

– Один из членов группы бежал, – счёл нужным напомнить Артузов.

– Маловероятно это, Артур Христианович. В смысле, им не могло ограничиться. Мне необходимо пояснять очевидное?

– Нет. Это лишнее, – отмахнулся глава ИНО. – Председатель ОГПУ и лично товарищ Сталин относятся к угрозам, отправленным в газету как к не слишком возможным, но всё же возможным. Мы не можем их игнорировать. Сначала исполнители…

Тут я обошёлся согласным кивком. Дескать всё внимательно читал, угрозу понимаю, но паниковать не намерен. Артузов особо – да и вообще – не удивился, поскольку успел, как искренне считал, меня изучить. Правда принимал второй слой маски за истинную суть, но не в том дело. Зато Молчанов не удержался от высказывания:

– Не боитесь проснуться с отрезанной головой, Фомин?

– Страх – это не моё, Георгий Андреевич. Согласен с императором Марком Аврелием. Кажется, именно он говорил: «Делай, что должно и будь что будет». Вот и я буду делать всё, чтобы избежать печальной участи обезглавливания, но затуманивать свой разум бессмысленной паникой не намерен. Надеюсь, что удастся выстрелить быстрее и точнее тех, кто придёт за мной. Если придёт.

– Видите, Георгий Андреевич, как я и говорил.

– Да… уж, – слегка поморщился Молчанов при прозвучавших словах Артузова. – Типаж!

– Зато результат. Так что с документами? Он будет работать с особенным усердием, его лично касается.

– Пришлю курьера. Под вашу. Артур Христианович, личную подпись. Работа по «рютинцам», «смирновцам» и по сторонникам Троцкого в целом. Первые две части подробны, третья… не очень. И охрану ему выделите. Это важно.

Мда, вот это я вляпался. Да по самые уши, с громким плеском! Охрана – это хоть и можно было ожидать, но хотелось бы избежать такой помехи. Нет, лжепокушению она помешать в принципе не способна. Ну будет ещё пара-тройка трупов, только и всего. Проблема в том. что я уже в самом скором времени лишусь значительной части мобильности. С охраной на встречи с группой Ларионова особенно не потаскаешься. Печально и досадно. Ай, справлюсь, как-никак такой вариант развития событий также предусматривался, Будет немного сложнее руководить людьми, но… всё равно возможно.

Затем меня вежливо попросили удалиться. Не совсем, а на время, пока снова не позовут. Что ж. не проблема. Посидеть в приёмной, обмениваясь ничего не значащими фразами с секретаршей – тоже неплохое времяпрепровождение. Параллельно подумаю над меняющейся обстановкой и тем, что именно предстоит сделать в ближайшее время.

Однако, я заметил нечто особенное в отношении к своей персоне. Предупредительность со стороны Диты, новой секретарши Артузова. На сей раз ради меня расстарались на чай с печеньем, да и тон обращённых ко мне фраз понимающему человеку о многом говорил. Перспективность! Вот какое клеймо на меня поставила сия довольно проницательная девушка. А с такими людьми лучше всего проявлять вежливость и доброжелательность, что она всячески и демонстрировала. Вне зависимости от того, что основным патроном для неё однозначно был сам Артузов.

Любопытно. Что именно? Многое, но особенно появление тут Молчанова и моё при сём событии присутствие. Если бы глава Секретно-политического отдела захотел на меня посмотреть – легко мог вызвать к себе. А тут вон оно как, в присутствии Артузова. Интрига со стороны главы Иностранного отдела? Возможно. Смысл? Мало информации, сделать определённые выводы просто не получится. Остаётся лишь ещё более пристально наблюдать за происходящим и корректировать собственные действия исходя из узнанного.

В компании секретарши и чая с печеньками я просидел минут двадцать. Потом пришлось встать, потому как из кабинета Артузова вышел Молчанов, важно прошествовав по направлению к выходу. Меня он на сей раз практически полностью проигнорировал, лишь мимолётным взглядом удостоил. Вроде как обо всём нужном уже поговорили и нет больше необходимости обращать внимание на «четырёхкубикового» сотрудника, к тому же из другого отдела. Ну-ну, прямо вот взял и поверил! Вдвойне поверил, потому как в дверях кабинета появился Артузов и произнёс одно только обращённое ко мне слово:

– Зайди!

А видок у Артура Христиановича стал ещё более озабоченный, чем был до того. Никак Молчанов чем-то серьёзным моё как бы начальство озадачил? Так и хочется узнать о сути произошедшей после моего ухода части беседы. Но я понимал – суетиться насчёт этого не стоит. Удастся определить по косвенным признакам и обмолвкам – хорошо. Не удастся… невелика потеря, переживём.

– Чай не предлагаю, видел, что Дита уже позаботилась, – криво усмехнулся Артузов после того, как мы оба присели, а сам глава ИНО пододвинул к себе папку с какими-то бумагами. – Ты привлёк к себе внимание очень важных людей, Алексей.

– И это помимо ликвидации Троцкого?

– Помимо. Тогда тебя не знали вовне замкнутого мира «тайных полиций». Сейчас имя выплеснулось наружу, этого больше не изменить. «Человек, убивший Троцкого» – несколько газет в Европе уже тиснули такие вот заголовки. Хорошо, что пока без твоих фотографий.

– Я не люблю фотографироваться.

– К счастью, – процедил Артузов. – Но этого всё равно не избежать. Найдутся «доброжелатели», готовые передать и фотокарточку, и более полные о тебе сведения. Потому рассматривается вопрос об ответных мерах. Догадываешься, какими они будут?

– Засекретить внутри страны можно, но выгоды никакой. Задвинуть меня на малозначительную должность можно, но лишено смысла. Я полезен, в том числе и вам лично. Визит же главы Секретно-политического отдела показывает его ко мне интерес. Он… присматривался? – увидев подтверждающий жест Артузова, я продолжил. – Тогда остаётся одно – меня начнут «выводить в люди».

– Скорее на газетные полосы, – поправил Артур Христианович. – Это даст тебе большие возможности, но… Ты, Алексей, не глуп и должен понимать.

– Что мне выгодно держаться вас.

Циничная такая улыбка Артузова показала, что мы друг друга понимаем. Мне и впрямь было выгодно его держаться. Более того, полезно всячески содействовать нынешнему начальству, делая его положение как можно более прочным. Он… мой щит. В случае чего и от недоброжелателей прикрыть способен в межфракционной борьбе внутри ВКПб, и послужить «искупительной жертвой», если это вдруг понадобится. Однако именно сейчас самое время прощупать почву касаемо одной интересной темы.

– Вы ведь имели возможность убедиться в том, что я делаю неплохие прогнозы, Артур Христианович… Не желаете ли услышать ещё один?

– Тема сторонников Троцкого сейчас крайне уместна, Алексей. К одному из разработчиков плана ликвидации Льва Давидовича и непосредственному исполнителю прислушаются. Тем более я.

– Не троцкистами едиными, – позволил я себе лёгкую улыбку, которая должна была немного да подействовать на Артузова. – Тема другая, не по профилю ИНО, но для вас, зампреда ОГПУ, способная оказаться интересной.

Навострил уши, едва только заслышал слова «зампред ОГПУ». Для обладателя столь высокого звания, особенно полученного совсем недавно, важно упрочить своё положение. А в конкретном случае, учитывая состояние Менжинского… В общем, всем всё понятно.

– И до аппаратных игрищ успели добраться. Слущаю…

– Вот и я привык внимательно слушать и смотреть, Артур Христианович. Две чрезвычайные комиссии, которые скоро отправят в Поволжье и на Украину, для контроля за выполнением плана заготовки зерновых и прочего. При каждой видный сотрудник ОГПУ. Не просто в высоком звании, а с самого верха нашей структуры.

– Это не тайна, знают многие, кому хоть чуточку интересно.

– За место представителей от ОГПУ шла, скажем так. борьба?

– Естественно, – кивнул глава ИНО. – Шанс выполнить ответственное поручение даже не Менжинского, а самого товарища Сталина. Повышенное внимание при успехе, награды.

– И возможный взлёт в итоге, Артур Христианович. Не сейчас, через некоторое время.

Явный намёк на продолжающее ухудшаться здоровье Председателя ОГПУ был услышан. На меня посмотрели очень внимательно, но замолчать не приказали. Сказалось то, что предъидущие наработки привели к возвышению Артузова до звания зампреда ОГПУ и закрепления репутации человека, умеющего быстро и надёжно устранять реальные угрозы для СССР. Операции «Трест» и «Синдикат» были раньше, дивиденды от них успели растаять, а вот ликвидация Троцкого случилась совсем недавно.

– К чему это упоминание, Алексей?

– Чем дальше будут представители ИНО и лично вы от этих комиссий, тем лучше. По сделанным прогнозам, исполнителей сначала похвалят, но случившееся потом… Может и не накажут, но не забудут, припомнив в нужное время.

– Опять ты за своё, Алексей! После таких слов мне ничего другого не остаётся, кроме как приказать рассказать обо всём, что привело к такому умозаключению.

– К вашим услугам, Артур Христианович. Началось всё с того, что я посмотрел кое-какую статистику, к которой у нашего ведомства есть полный доступ…

Поняв, что Артузов всерьёз заинтересовался, я вывалил на него прогноз о печальном будущем заготовок зерновых и надвигающемся голоде, который будет не слабее того, случившегося в 1921-22 годах. О том, что выгоды от участия в таком деле крайне сомнительны, а показное дистанцирование может в будущем принести много пользы. О вероятных масштабных арестах и судах над не желающими сдавать всё зерно, тем самым обрекая себя на вполне вероятную гибель от голода. О вполне вероятных голодных и просто бунтах, которые при мало-мальски серьёзной поддержке могут полыхнуть так, что и по ту сторону океана заметно будет. В общем. много чего было сказано и с карандашом в руках доказана весьма высокая вероятность подобного развития событий.

Глава Иностранного отдела хоть периодически и изображал саркастическую улыбку, но меня не прерывал. Более того, даже задавал уточняющие вопросы. Понимаю. вникать во внутренние дела, тем более такого рода, у него времени совсем не осталось. Тут бы с основным фронтом работ управиться.

– А ведь тебе очень хочется, чтобы именно я со временем сменил Вячеслава Рудольфовича на посту Председателя ОГПУ, – саркастически хмыкнул Артузов после того, каквыслушал мой прогноз от и до. – Каков предел мечтаний?

– Чем выше, тем лучше, – не стал я скрывать естественные для второго слоя личины стремления. – В моём случае естественно опираться на сильного покровителя, которому я могу быть полезен.

– Там посмотрим. Но насчёт голода и последствий не сгущаешь ли краски, Алексей?

– Отнюдь, Артур Христианович. Скоро начнутся действительно тяжёлые времена. И если к ним добавятся очередные акции сторонников покойного, но не ставшего от этого безопасным Троцкого… Советскому государству может стать очень неуютно. А они начнутся.

– Снова террор? Даже после устранения «головы».

– Скорее уж символа. Голова, а скорее даже несколько голов – они здесь, внутри СССР. Хотя и за пределами страны наверняка имеются руководители. Я пока не готов назвать их, мне нужно время и доступ к широкому пласту информации. Не только нашей, но и из других отделов. Тут документы из Секретно-политического сильно помогут.

– Время?

– На то, чтобы понять, где хотя бы одна из голов притаилась? Два месяца. Минимум полтора.

– Месяц! – сказал, как отрезал глава Иностранного отдела. – Нужны будут дополнительные документы, сразу обращайся лично ко мне. Я смогу достать почти всё. Может поможет архив Троцкого?

Тут я улыбнулся во все тридцать два зуба, показывая своё скептическое отношение к подобному. И объяснил такую реакцию.

– Столь важные вещи такие люди как Троцкий держат в голове. И уж точно не в архиве, который могут выкрасть. Но месяц сроку – это очень сложно.

– Больше дать не получится, – вздохнул Артузов. – Вячеславу Рудольфовичу приказано уже через три недели начать аресты виновных и вообще троцкистов. Внимательно прочитай про «рютинцев» и «смирновцев», дела на которых принесут из Секретно-политического. Возможно, они и есть организаторы террора. Не террористы, хотя… Сам Рютин бывший боевик.

– Тогда мне предстоит очень много работы. Разрешите начинать?

– Начинай! И с этого дня ты под охраной. Автомобиль с прикреплённым шофёром и охранник-порученец Хочешь прогуляться с женой – охранник идёт сзади. Выбрать что-то в магазинах – только на автомобиле… Хорошо, что живёшь в центре города. не придётся переселять. Понял?

– Буду исполнять, Артур Христианович, – даже не пытался спорить я. Понимал, что всё едино не избежать, а подозрения в свой адрес уж точно не требовались.

– Иди. Документы принесут в твой кабинет уже сегодня. И автомобиль с шофёром и охранником тоже.

– Принесут?

– Шутник! Будут ждать у выхода. Привыкай, Алексей, теперь ты перешёл на более высокий уровень. Партия заботится о тех, кто ей нужен.

Поблагодарив, да так, чтобы звучало искренне и от всей души, я вышел из кабинета начальства и отправился в свой. Дел предстояло много, но все они были более чем полезны. Уже потому. что не противоречили планам. Забота партии, ха! Знаю я её заботу, видел во всей красе. Сначала нужен, а потом р-раз, и по миновании надобности быстренько в лагеря или и вовсе к расстрельной стенке. Красный голем чувств не ведает, да и со здравым смыслом у него большие проблемы. В этом его сила, но в этом же и огромная слабость.

Глава 9

СССР, Москва, октябрь 1932 года

Новая жизнь… с охраной. С того момента. как ко мне её приставили, прошло две недели, и были они довольно своеобразными. С одной стороны – знак внимания со стороны начальства и вообще партии, единственной и всем руководящей в СССР. Хороший знак, что ни говори. С другой – источник хлопот и проблем не только для меня, но даже для Ларисы. О нет, к ней охрану приставлять даже не думали, но меры предосторожности она повысила на порядок. На всякий случай, во избежание так сказать.

Изменилась система работы вновь создаваемой на территории СССР сети РОВС. Я связывался с группой Ларионова через Ларису, а они, в свою очередь, должны были управлять остальными. Пока что всего двумя группами, московской и ленинградской, но это было лишь началом. Зародыш сплетаемой паутины, которая должна будет в сжатые сроки оплести… Конечно же не всю страну. я привык здраво оценивать силы. Зато проникнуть в ключевые места через пару лет – это вполне реально. При условии, что удастся в скором времени реализовать ещё несколько стадий нашего многоходового плана.

Две недели. Они были заполнены делами и хлопотами не только у меня. Лариса и «ларионовцы» тщательно готовили лжепокушение на меня, подбирая подходящие условия для атаки, находя козлом отпущения с запасом, дабы похищение и последующее использовании парочки из них прошло как по нотам. И им это удавалось. Шесть! Они нашли шесть подходящих кандидатур из окружения бывшего видного чекиста, а ныне замнаркома Трилиссера. А найдя, следили и ждали команды, позволяющей начать.

Что до меня, то я работал. В том числе и над полученными из Секретно-политического отдела документами по подозреваемым в троцкизме, а также по намеченным для скорых арестов группам «смирновцев» и «рютинцев». Эти жертвы должны были послужить мерилом работы Секретно-политического отдела, его готовность в указанные сроки находить и карать «врагов партии». Виноваты они там или нет – это дело десятое, никого особо не волнующее. Партия назначила врагами – никто суть и причины выяснять даже не станет. Только на сей раз привычная тупая исполнительность должна будет сыграть против дуболомов из Секретно-политического. Заодно и против его особо хитрого и услужливого начальника.

– Ты только посмотри на этот бедлам, Лар, – не возмущался, а устало удивлялся я одним из вечеров, сидя в гостиной на диване рядом с девушкой, показывая ей выписки из дел по обеим группам. – Эти актёры погорелого балагана из ОГПУ всерьёз будут выдавать что «рютинцев», что «смирновцев» за этакие части «тайного троцкистского подполья в СССР». Безумие! Кого обманывают? Себя?

– Исключительно начальство, – улыбалась Лариса, куря вставленную в несуразно длинный мундштук папиросу. – С Троцким связи есть? Сталину возражали? Под суд! А он, всегда готовый и неизменно пролетарский, своей карающей десницей кого угодно унасекомит… или раздавит.

– Ну Смирнов со своими единомышленниками ещё ладно. Почти все действительно были связаны с Троцким, пусть и шарахались как от чумы от одной мысли силового и вообще жёсткого противостояния Сталину-Джугашвили и его политике. Там же почти все из важных так называемые «капитулянты». Одно название о многом говорит! Но «рютинцы» то как к числу троцкистов привязаны будут?

– С фантазией и безудержным усердием.

– Разве что. Рютин же. которого главной персоной и идейным организатором является, сроду к Троцкому отношения не имел. Чистой воды сталинец, боевик, только расходящийся во взглядах. Выглядеть суд будет глупее некуда, обвиняя его в терроризме не просто, а с целью помочь Троцкому, которого тот ну очень сильно не любил.

– А вот скоро и увидим, – улыбкой, достойной разочаровавшейся в роде людском Кассандры сопроводила свои слова Лариса. – У этого начальника СПО Молчанова план по разоблачению поскрипывает, сроки поджимают.

Пророческими слова оказались. Спустя всего лишь восемь дней после того разговора с Артузовым и Молчановым, начальник Секретно-политического отдал приказ хватать «рютинцев». Быстро, массово, с почти мгновенным предъявлением обвинений в троцкизме, терроризме и убийстве высокопоставленных членов партии. Проще говоря, именно на них решили на скорую руку свалить ответственность за все случившиеся ранее убийства. С размахом действовали, ничуть не стесняясь.

Пардону просим, такого слова как «стеснение» в словарном запасе чекистов сроду не наблюдалось. Зато планировался очередной громкий процесс, где раздувшийся от осознания собственной важности начальник Секретно-политического отдела явно желал наглядно продемонстрировать качество работы вверенного ему подразделения. Не своим, само собой разумеется, присутствием, а самим фактом организации очередного громкого и пафосного судилища.

За три дня до запланированного лжепокушения, я специально напросился к Артузову с целью «предварительных консультаций» по поводу порученной работы. И с ходу вывалил бочку помоев на Молчанова. Вежливо, конечно, с подобающим «уважением с старшим товарищам», но суть от этого всё едино не поменялась.

– Георгий Андреевич может арестовать и вывести на суд всех до единого «рютинцев», «смирновцев», прочих из числа бывших и не очень сторонников троцкистских идей из тех документов, которые у меня находятся. Но что толку? Убийства от этого всё равно не прекратятся.

– Аргументы?

– Все без исключения «смирновцы» – просто болтуны. Они могут говорить, но не убивать, – скривился я в презрительной гримасе. – О да, такие могут быть опасны, но только в определённых условиях, когда за их спинами реальная сила, открытая, готовая защищать. А её не видно. Можно их всех сослать, посадить, хоть расстрелять… Если что-то и изменится, то лишь интенсивность террористических атак. А Рютин… Нет коварства, должной степени имморализма, да и считать его самого и членов группы сторонниками Троцкого – ошибка. Если глава Секретно-политического отдела хочет ошибаться, я ложиться на рельсы не собираюсь.

– Подробнее, Алексей.

– Это не головы, даже не руки. В лучшем случае – лужёные глотки и болтливые языки. Головы троцкистков-руководителей надо искать в другом месте. И идти от двух исходных точек – Блюмкин, пусть и давно расстрелянный, а также бывшие подчинённые Троцкого в бытность его председателем Реввоенсовета и наркомом по военным и морским делам.

Ох как на меня пристально посмотрели! С полным пониманием ситуации, но в то же время как на совсем редкий экземпляр. Редкостной ядовитости, вроде маленькой, незаметной, но крайне опасной змейки. Артур Христианович затушил окурок сигареты, вдавив его в пепельницу так, что казалось ещё немного и старая бронза промнётся.

– У тебя, Алексей, неповторимая способность. Умеешь в любом данном поручении находить не просто дерьмо, а такое вонючее, что хоть на улицу беги!

– Должность такая, – пожал я плечами, попутно задумываясь о том. не придётся ли мне устранять самого Артузова броском ножа, находящегося в нарукавных ножнах, после чего пускаться в бега. Уж очень взбудораженным выглядел сейчас глава Иностранного отдела. – И вы сами даёте мне такие неоднозначные поручения.

– З-знаю, – прошипел Артузов, уже к концу слова словно бы сдуваясь, выпуская излишки пара из перегретого котла. – Думаешь я не осознаю, что нити ведут сюда, – громкий стук кулаком по столу. – Сюда, в ОГПУ! Серебрянский с его группой не мог быть сам по себе. Только его самого не спросишь, а те, кого мы допросили, ничего не знают. Он всё замкнул на себя! Яков был верным другом и учеником Блюмкина! С ним многие дружили, многие были обязаны этому авантюристу. Как их всех проверить?

– Осторожно.

– А то я буду вокруг них половецкие пляски устраивать! – вызверился начальник. – После истории с Серебрянским и его группой уже начались шепотки. Люди опасаются и отрезанной головы и начала «охоты на ведьм» среди своих. И того, что не начав её, можно оказаться с ещё большей опасности. Оттуда! – палец устремляется к потолку. – Почему, ты думаешь, Молчанов вцепился в группы Рютина и Смирнова? Он же умный, он всё понимает, но отводит угрозу, показывая, что мы работаем, что хватаем виновных. Иначе сочтут не соответствующим занимаемой должности. Сначала его, потом и других.

Вот и началось. Первые шаги в нужном направлении, способные не просто ослабить ОГПУ, но ввергнуть структуру через какое-то время в пучину хаоса, всеобщей взаимной подозрительности и всепоглощающего страха за собственные шкуры. Как раз то, что и требуется в сложившейся ситуации. И всё же не могу устоять, удержаться от того, чтобы не плеснуть керосинчику в и так яростно пылающий костёр.

– Ваш отдел сейчас защищён недавним устранением Троцкого.

– Сам понимаешь, Алексей, всё дело в том, что НЕДАВНИМ, – впервые за долгое время глава ИНО ощутимо повысил голос, пусть и выделив всего одно слово. – О прошлых успехах и в обычное время быстро забывают, а когда угроза собственной жизни налицо, срок ещё сильнее сокращается.

– Зато у нас хоть какое-то время есть, чтобы к устранённому символу найти хотя бы одну-две головы «троцкистской гидры», – вплетаю в свои слова «якорь», ориентированный на условную многоглавость противника. На то, что одним или двумя лидерами дело может и не ограничиться. – Быть может не так всё и плохо, как кажется. Артур Христианович, – еле заметно улыбнулся я, показывая присутствие осторожного. Но оптимизма. – «Головы» могут быть и не в самом ОГПУ.

– Даже не вздумай говорить, что в нашей доблестной милиции, – невесело хмыкнул Артузов. – Про наркоматы иностранных дел или там торговли и слушать не хочу.

– Я же вам не Молчанов, Артур Христианович, – рискую пошутить на грани дозволительного. Хм, проскочила шуточка, начальство даже улыбнуться соизволило. – А если серьёзно, то «головы» могут скрываться либо в армейской среде, либо в числе выходцев из ОГПУ. Выходцев, а не действующих сотрудников! Действующими, как я понимаю, являются «руки», исполнители. Серебрянский с частью его группы, иные, пока не выявленные. А организаторы, планировщики… Им выгоднее находиться вне ОГПУ, но знать наше ведомство изнутри. Хорошо знать, не только на нижних уровнях, но и до самого верха.

– Уже имеются конкретные подозрения?

– У меня недостаточно данных о командном составе РККА, да и работы там предстоит немало. Зато по второму направлению я склонен быть более оптимистичным. Я запросил дополнительные сведения о нескольких видных персонах из числа работавших в ВЧК-ОГПУ, осталось лишь перепроверить. Сейчас же я не готов. Обвинишь человека, а он ни при чём окажется. Мне не нужны враги такого масштаба!

– Осторожный, – протянул глава Иностранного отдела. – Хорошо, будет тебе ещё немного времени. Столько. сколько и раньше было дано.

Жмот! Но я его понимаю. Очень хочется Артуру Христиановичу получить новую порцию лавров. Не в суп, а исключительно с целью обезопасить себя от гнева усатого горного человека, обладающего в СССР практически всей полнотой власти.

Боится он его, я на сей счёт даже не сомневаюсь. И многие боятся, потому как Сталин-Джугашвили успел не раз показать свою безжалостность ко всем, кого считает хоть на волос отклонившимися от угодной только и исключительно ему партийной линии. А вдобавок очень не любит сильных личностей, потому как те потенциально способны вырасти в серьёзных конкурентов и побороться за власть.

Эх, с такими замашками главный советский «вождь краснокожих» в скором времени начнёт сокрушать не только противников, но и чрезмерно усилившихся – по его собственному представлению – союзников. Тогда для последних останется лишь бегство «до канадской границы», потому как вся система красного голема построена на беспрекословном почитании пирамиды власти и готовности принимать любую волю партии, даже создающую лично объекту максимум проблем. Впрочем… мне на это по любому плевать!

Или не плевать? Да нет, до стадии пожирания сподвижников месье Сталину-Джугашвили дойти просто не удастся, если ничего разрушающего наш план не случится. Сейчас же, перед угрозой действительно реальной угрозы – ага, так называемых троцкистов, хотя наделе исходящей от совсем иной организации – ему нет никакого резона использовать «метод тирана Фразибула», руководя исключительно серой и покорной массой посредственностей или до одури запуганных, лишённых всяческой инициативы людей. Инстинкт самосохранения, присущий любому – даже такому, в лучших традициях древне- и просто азиатских деспотий – правителю не позволит. Следовательно, Менжинского и, что для меня ещё важнее, Артузова убирать по надуманным поводам точно не станут. Пока не станут. Ну а мы подкинем вождю новые и новые поводы как следует побояться за собственный трон и даже жизнь. Средства имеются, особенно с учётом возрастающих возможностей.

* * *

Оставшиеся дни до лжепокушения пролетели совсем уж незаметно. И это было очень хорошо. Любая незапланированная суета в такие момента, мягко говоря, неуместна. Но вот и настало четырнадцатое октября – пасмурный такой денёк, когда взглянешь на небо и сразу о дожде вспоминаешь. Обложном таком, противном!

Был ли я готов к предстоящему? В меру, потому как понимать, что придётся не столь даже убивать – дело привычное – сколько настраивать себя на добровольно получения ранений – то ещё сомнительное удовольствие. А куда деваться? Сам эту кашу заварил, вот теперь и расхлёбывать! Очень уж выгоды большие намечаются от неудачного покушения, да и про возможность шикарно подставить Трилиссера забывать не стоит. Его кандидатура на роль одной из голов тайного троцкистского заговора даст возможность развязать полноценную охоту на ведьм, о которой с большой опаской говорил Артузов. Нет, никаких сомнений быть не может! А дырки в собственной шкуре… перетерплю как-нибудь.

День проходил… суматошно. Сосредоточиться на работе толком не удавалось, приходилось лишь изображать бурную деятельность, благо это умение было подвластно даже в таком взвинченном состоянии. Когда рабочий день заканчивался, я был как на иголках, слишком часто посматривая на часы. Не то чтобы это кто-то видел, но сам факт говорил о многом.

Всё, началось. Точнее пока всего лишь кончилось. Рабочий день подошёл к своему логическому концу. Мой рабочий день, что следовало отметить отдельно. Всем было известно, что порой я мог и задержаться, работая с документами. Вот как сейчас. Почему мне было нужно продлить срок нахождения на работе? Темнота. Она позволит провернуть задуманное куда легче, чем при более-менее приличном освещении. Ведь «троцкисты», решившие организовать убийство сотрудника ОГПУ, непосредственно виновного в смерти их лидера, не дураки, чтобы нападать у всех на глазах, да ещё чуть ли не в центре столицы на троих вооружённых и готовых к отпору людей. А вот поздно вечером, да у дома, да после тяжелого для цели дня – это уже что-то.

Откуда они теоретически могли это узнать? Право слово, не зря же я ещё несколько дней назад поделился с несколькими особо болтливыми сотрудниками насчёт того, что дел навалилось жуть как много. Отсюда и досада по поводу необходимости в ближайшие дни задерживаться на работе сверх обычного. Вот и специально оставленный след, который хоть и вряд ли куда приведёт следователей, но быть просто обязан.

Как бы то ни было, а я, изображая обычное своё поведение, вышел из здания, выискивая глазами автомобиль, за мной закреплённый. Ага, вот и он, довольно распространённой даже в СССР модели «Форд-А». Не бог весть какое качество, да и скорость не ахти, но учитывая общую беду с автомобилестроением в стране советов… Я не оговорился, именно беду, причём полную. То, что производилось СССР или только начинало идти пусть в небольшую, но серию… Без слёз не взглянешь.

По сути единственным легковым автомобилем, уже производившимся, был НАМИ, от слов «Научный автомоторный институт». Так себе была машинка, потому как при её создании целью ставилась максимальная дешевизна, простота конструкции, а на остальные качества… закрывали глаза. Вроде бы и ничего для первой модели страны советов, однако не всё так просто. Создан автомобиль был в двадцать седьмом году, а за всё время было создано всего около пятисот машин. Пятисот! Умники даже не пытались организовать конвейер, автомобили собирались вручную, а уровень персонала, задействованного на сборочном производстве, ужасал своей неквалифицированностью. А около года назад даже это хилое производство взяли и… свернули.

Да-да, именно свернули! Не ради модернизации и выпуска усовершенствованной версии, а просто законсервировали. Дескать может быть когда-нибудь потом, когда жареный петух на горе три раза раком перекрестится! Что вместо этого? О, тут вообще песня и сказка. В серию решили запустить… «Форд А», переименовав оный в «ГАЗ А». Точная реплика не самого лучшего представителя школы американского автомобилестроения. Устаревшего представителя. Как я слышал из вполне внушающих доверие источников, купили по принципу «возьми убоже, что нам негоже» со стороны продавца и «дывись, Мыкола, яка дешёва штука» со стороны покупателя. Оно и понятно, в Европе к началу тридцатых такое бы точно никто не купил, свои имелись модели, куда более современные. Стыд, мрак и позор!

О чём именно это я? Да обо всём. Начать с того, что в Российской империи на одном лишь заводе «Руссо-Балт» производилось сравнимое число легковых автомобилей. А времена до революции и вторая половина двадцатых – несколько разные понятия. Совсем разные с точки зрения массовости производства. Тогда автомобиль был куда более редким и дорогим товаров.

Однако советские бонзы явно считали, что нечего устраивать массовую автомобилизацию обычных людей. Как раньше. так и теперь. Это было ясно уже по той причине, что ещё до официального закрытия НЭПа человек с собственным автомобилем рассматривался как подозрительный элемент. Если только он не видный партиец. А уж в настоящее время и подавно! Да и кто из числа советских граждан мог позволить себе этот самый автомобиль? Инженер, учитель, совслужащий? Прямо смешно становится. Только и исключительно партийные товарищи, большей части которых из числа выше среднего звена автомобили выделяли даже вместе с шофёрами.

И не с одними автомобилями был такой бедлам. Взять хотя бы телефоны…

– Алексей Гаврилович, садитесь!

Голос Фёдора Мальцева, шофёра, подогнавшего авто почти вплотную, разом вырвал меня из состояния лёгкой задумчивости. Не здороваюсь, потому как утром уже виделись, когда меня отвозили на работу, лишь киваю в знак того, что всё слышу. Сажусь. На заднее сиденье, само собой разумеется. Впереди, помимо шофёра, ещё и классический охранник, тоже Фёдор, но Телегин. Точнее он садится после меня, удостоверившись, что с объектом. Порученном его вниманию, всё в порядке. никто нападать не намерен.

Вот они, оба-двое, агенты соответственно третьего и второго разряда, то бишь по старому представители унтер-офицерства. А как иначе? ОГПУ – довольно замкнутая структура, со стороны тут разве что уборщицы и повара с истопниками, да и те парой десятков подписок озадаченные, чтобы даже не думали не то что язык распускать, дышать громче, чем положено. Абсолютная власть – вот что представляла собой сначала ВЧК, а теперь ОГПУ. И если даже её ещё раз переименуют – а слухи уже ходили, довольно упорные – то ничего не изменится, помимо названия да мелочей вроде атрибутики. Такие организации никогда не меняются.

– Прямо домой, никуда заезжать не будете?

– Куда уж тут заезжать, – отмахнулся я. – Устал после всех сегодняшних хлопот. А если что надо было купить, так о том пусть у Ларисы голова болит. Поехали уже, Феодор.

Ага, водитель Феодор, охранник Фёдор. Надо же было как-то разделять обращения, а по фамилиям почему-то обращаться не хотелось. Вот и использовал архаичный и современный варианты имени. Странное чувство юмора во всей красе. Они, что ни говори, смертники, которые об этом даже не догадываются. Невозможно, чтобы эти двое ожидали угрозы со стороны того, кого им поручили охранять. Для одного лишь предположения чего-то подобного надо обладать очень своеобразным мышлением и весьма высоким, гибким интеллектом. Явно не их случай!

Тот ещё интересный нюанс. Если интеллект среди чекистов попадался довольно часто – особенно в сравнении с иными большевичками – то с гибкостью всё было куда как сложнее. Лишь у верхушки, да и то далеко не у всех. Менжинский, Артузов, те же Трилиссер с Аграновым – это исключения, а вовсе не правило. Взять того же зампреда ОГПУ Ягоду или начальника отдела Бокия. Первый откровенно тупоумен, второй – классическая серая посредственность. Оба выделяются лишь повышенным уровнем исполнительности, а первый ещё и жестокостью ради неё самой. Если же взять начальника Оперативного отдела Паукера, так там вообще мрак и ужас. Типичный лакей, подхалим и шут низкого пошиба лично при Сталине-Джугашвили. Вечно пытающийся рассказывать анекдоты, не гнушающийся бегать для «великого вождя» за любыми мелочами, всячески проявляя предельную услужливость. Был бы у Паукера хвост – вилял бы на зависть любой собаке. И где тут ум? У халдеев с ним вечная беда.

Радующая тенденция, если умные вроде Артузова и Менжинского замещаются Паукерами и Ягодами. Ограничены, предсказуемы, бессмысленно жестоки, не особо пригодны к мало-мальски тонкой игре. Прелесть для понимающего противника… для нас, агентов РОВС.

Хорошо, удалось немного отвлечься, окончательно успокоив нервишки. Хватило минимума времени. Да и вообще. времени на то, чтобы доехать от здания ОГПУ до моего дома требовалось совсем немного. И там нас уже ждут… с нетерпением.

Рука на инстинктах гладит находящийся покамест в кобуре пистолет. Не револьвер системы «наган», упаси меня от этого дерьма все боги и демоны! Это раньше я не мог особенно возражать против стандартного оружия. Сейчас же, получив не самое низкое звание и довольно весомый авторитет, легко заменил недостойное называться нормальным оружием недоразумение на «парабеллум». Обычный, конечно, ибо «артиллерийскую» модель с её несуразно длинным стволом таскать на поясе крайне неудобно. Как по мне, сейчас это лучший из имеющихся пистолетов. Меткость, неплохая пробивная способность, дальность, слабая отдача. Что ещё надо для того, чтобы сродниться с ‘этой моделью?

Жаль. Сегодня я буду стрелять из своего любимого оружия, но исключительно в не способные к сопротивлению цели. Двух же способных оказаться не просто беззащитными жертвами должна прикончить Лариса. Если ей это удастся сразу и без проблем – хорошо. Нет? Вот тогда вступлю в игру я, но убивать буду не из своего пистолета. Подобное было бы верхом идиотизма. На такой случай у меня за поясом одна из моделей «браунинга», а именно «FN Model 1910». Стандартный представитель семейства, но для боя на близкой дистанции вполне пригоден. Семи патронов в магазине более чем достаточно, хотя выпустить придётся все или лучше почти все. Создание иллюзии огня на подавление – важная часть замысла.

Почти приехали. Автомобиль замедляется, вот-вот и вовсе остановится. Свет фар, равно как и довольно тусклый свет фонаря, освещают знакомую фигуру Ларисы. Хорошо стоит, правильно. Её видим мы, но вот из окон дома заметить крайне сложно. Виден лишь силуэт, а вот опознать личность и даже половую принадлежность – это уже очень непросто.

Да уж… Если оба Фёдора чему и удивились, так исключительно тому, что Лариса Фомина появилась в мужской одежде. А затем удивляться стало просто некогда. В руках девушки, ранее засунутых в карманы плаща, появились два пистолета: системы «коровин» и «браунинг» первой модели. Почему именно они? А что нашлось у похищенных людей Трилиссера, то и надо было использовать. Это Ларе повезло, что никто «маузером» не баловался. Стрелять из подобного массивного оружия ей было бы куда сложнее.

Стрельба с двух рук… Редкое умение, мало кем тренируемое, зато очень полезное. Я заранее знал, что будет, поэтому и вытянулся вдоль сиденья, одновременно нащупывая ручку, открывающую дверцу авто. А надо мной пули рвали воздух, пробивали стекло, плоть, застревали в спинках сидений и обшивке салона.

Вываливаюсь наружу, уже успев выхватить свой «браунинг», заранее снятый с предохранителя и с патроном в стволе. Что я вижу? Обмякшее тело Фёдора-охранника. Готов, правки тут точно не требуется. А вот Фёдор шофёр уцелел. Как раз сейчас тоже выбирается из автомобиля, уже с «наганом» в руках, который отплёвывается свинцовыми осами в сторону Ларисы. Не особо прицельно, но разумно, ведь так есть шанс что-то сделать, хотя бы сбить ей прицел. Ранен… плечо. Только вот рана явно не смертельная, хотя и лёгкой её не назвать.

Плевать! «Браунинг» в моей руке дважды дёргается, и вот уже живой человек становится однозначно мёртвым. Как тут выжить то, с развороченным двумя пулями затылком? Взгляд в сторону Ларисы… Отлично, она всё поняла и раздаётся своеобразный свист, сигнализирующий нашим людям о том, что нужно немедленно доставить сюда «статистов», они же «реквизит».

Та-ак, рядом с Ларой из тени буквально выныривает Ларионов, который тащит за собой одну из мишеней. В глазах этого человека безграничный ужас, но сказать ничего не может. Толстый мягкий шарф, он работает ничуть не хуже кляпа, а следов для криминалистов не оставляет. Руки тоже связаны мягкой тканью, не оставляющей на коже следов. А с другой стороны… Павел Игнатьевич. Улыбается, видя, что всё прошло без сколь-либо заметных огрехов. Тоже тащит «реквизит», но у того ах глаза закатились, человек явно пребывает в полуобморочном состоянии. И молчание. Сейчас не та ситуация, чтобы говорить. Единственные раздающиеся звуки – периодические выстрелы, создающие впечатление продолжающейся перестрелки. Иначе было бы странно – сначала интенсивная стрельба, затем затишье, а потом ещё несколько выстрелов. Не-ет, странности это совсем не то, что нам нужно. Необходима обычная картина покушения, пусть и неудачного. Отсутствующие загадки, однозначное толкование произошедшего – как раз то, что и предусмотрено по плану.

Бросаю старому отцовскому другу «браунинг», даже не беспокоясь о его падении. Столь опытный человек его легко на лету поймает. Точно так… Поймал, после чего прицелился в меня и замер, ожидая Ага, так и должно быть. Сначала я из своего официального «парабеллума» должен прикончить «реквизит», а только потом ранят меня. Будучи раненым, стрелять… то ещё удовольствие.

Выстрел, ещё один. Живот и грудь – «реквизит» рядом с Павлом Игнатьевичем не жилец. Совсем. А остальные пять пуль уходят в сторону второго. Три в цель, две в пустоту. Специально. И сразу же выщёлкиваю магазин «парабеллума», загоняя на его место запасной. Поворачиваюсь с Ставрогину, кивая в знак того, что готов. Тот, уже давно успевший убрать «кляп» и связывающую руки «реквизита» ткань, стреляет. В меня… Правый бок обжигает словно огнём. Больно, но терпимо. А вот вонзившаяся в бедренную мышцу пуля взрывается в голове ослепительной вспышкой боли, чуть было не заставляя меня упасть. С-сука! Боль… сильная, не утихающая. И извиняющийся взгляд Павла Игнатьевича. Он всё понимает, от души сочувствует, но помнит, что я сам это предложил и даже настаивал на такого рода достоверности.

Палю из пистолета как бы в направлении отступающего врага. «Враг» – это Павел Игнатьевич, успевший вложить «браунинг» в руку трупа и резво уходящий в ту сторону, где его и Ларионова ждёт автомобиль с сидящим за рулем Олегом, третьим членом группы. Автомобиль угнан, потом его не просто бросят, а сожгут ко всем херам, чтобы ни единой улики не осталось. По дороге он ещё и свежую кровь из флакончика разливает. Дескать, сумевший уйти участник покушения ранен. А чья кровь? Да бесы ведают, наверняка какого-нибудь совершенно постороннего человека.

Болит… надо перевязаться. Благо никого не удивит, что у меня в автомобиле есть аптечка, причём весьма неплохая. Я её уже давно засветил, даже выслушал несколько шуточек на тему чрезмерной предусмотрительности. Заблаговременная и тщательная подготовка – это хорошо. Хотя и об импровизации также забывать не следует. Только сочетание этих двух сторон одной медали даёт действительно хороший результат.

Нога. Пуля прошла насквозь, что неплохо. Кость тоже не задета – опытный жандарм знал, куда именно надо стрелять. Чтобы добиться такого результата. Обеззаразить рану. У-у-у! Болит то как… И быстро тампоны, после чего начать бинтовать. Кровопотеря – она совсем не к месту, шататься от слабости мне никак не улыбается. Бок… Пуля лишь скользнула, разорвав кожу, не более того. Иллюзия того, что я чудом избежал по-настоящему опасной раны. Продезинфицировать, перебинтовать и вообще не проблема.

Зашевелились! А пока звучали выстрелы, добропорядочные советские граждане сидели себе по домам, аки мыши в норах, и ожидали, пока всё закончится. И лишь теперь кто-то появился на балконах, раздавались крики о том. что нужно звонить в милицию, проверить, нет ли раненых. Только крики, потому как пока никто проверять не решался. Ну, помимо Ларисы, которая успела войти через чёрный ход, проскользнуть до квартиры, набросить на себя обычную женскую одежду и, хлопнув дверью, выйти уже через парадный ход. И сразу кинуться ко мне, без криков-причитаний, но с искренним беспокойством. Хоть всё и было чётко распланировано, но форс-мажорные обстоятельства, от них никто не застрахован.

– Ты как, Алекс? – негромко, почти шёпотом спрашивает она, помогая мне встать и выбраться из изрешеченного пулями салона. Ну а где мне ещё быть, не бинтоваться же на асфальте сидючи, право слово.

– Живой и даже не особо простреленный, – цежу слова сквозь зубы. – Болит. И пару недель ограниченно работоспособен.

– Больница…

– Первые дни по любому придётся, – тяжко вздыхаю я. – И заранее готовься, охранять меня, а может и нас. будут на порядок сильнее. Ч-чёрт!

– Что случилось?

– Нога как не своя. И когда уже хоть милиция, хоть кто другой приедет? Беременные черепахи!

О, легки на помине. Похоже. кто-то из жителей дома таки да вызвал доблестную милицию. Это хорошо. Больше всего мне хочется отправиться туда. где можно лечь, получить дозу обезболивающих лекарств и попробовать отрешиться от непередаваемых ощущений вызванных раной в бедре. А вот в обморок хлопаться нельзя, я, чай, не выпускница института благородных девиц. Проклятье… как же всё это мерзко.

Вижу выходящих из автомобиля людей в милицейской форме, которые., загодя увидев «картину боя», выходят с револьверами в руках. Поэтому удостоверение сотрудника ОГПУ в раскрытом виде, да в их сторону, чтобы сразу заметили. Не они тут банкуют, совсем не они.

– ОГПУ, начальник оперпункта Фомин. Вызывайте моих коллег. Попытка покушения на меня. Срочно! – взгляд в сторону Лары. – Лариса, я тут сам, граждане милиционеры помогут. А ты домой с одним из них. Телефоны знаешь. Расскажи кратко, а он пускай подтвердит. И мне бы в больницу.

– Так вот же машина, Алексей…

Хм, и точно. Это простого человека не повезут, зато сотрудника ОГПУ – легко и без вопросов. Власть ОГПУ над иные ведомствами близка к абсолютной. Поэтому…

– Выполнять!

Вытянулись в подобие стойки «смирно». И сразу засуетились. Один ко мне. помогать добраться до машины. Второй, тот с Ларисой. Ну а что касаемо третьего, он оставался караулить место происшествия. Тоже дело полезное, как ни крути. Эх, больница, где ты? Надеюсь, что быстро доберёмся. Я хоть и перевязался, но медик из меня тот ещё…

Глава 10

СССР, Москва, октябрь 1932 года

Пребывание в больнице – гадость! Я всё понимаю о необходимости оного, нообщая обстановка. Атмосфера, присущая подобным местам меня категорически раздражали. Следовательно мне надо было выбраться отсюда на домашнее долечивание как можно скорее. Хорошо ещё. что это и впрямь можно было сделать, ведь даже рана бедра оказалась довольно чистой и без признаков воспаления. Помогла быстрая обработка, равно как и то, что в меня стреляли не просто так, а с целью ранить, но не так чтобы серьёзно и тем паче без последствий.

Доставили меня в больницу быстро, можно даже сказать с ветерком. Затем был осмотр, квалифицированная медицинская помощь, то бишь профессиональная обработка раны, новая, куда как более грамотная перевязка, уколы, таблетки и всё в этом роде. Лишь после этого меня отправили в отдельную палату. Правда попытались было отобрать пистолеты… Оба, то есть «парабеллум» и малыша модели «браунинг». Того самого, которого я так ни разу и не использовал по прямому назначению. Получилось лишь с первым, потому как второй пришлось бы вырывать у меня из рук, а это было бы… не совсем разумно.

Всё? Как бы не так! Менее чем через час у входа в палату расположились двое охранников. Сначала из числа милиционеров, а потом их сменили другие, относящиеся к сотрудникам ОГПУ. Как я это узнал? Так уши у меня ничуть не пострадали, надо было лишь внимательно прислушиваться к происходящему за дверью. Мда… уж. Если так быстро установили не просто охрану, а из числа сотрудников, то информация успела дойти до важных персон. До Артузова точно, может и до других, не менее, а то и более главных. Даже любопытно стало. Увы, но вымотанность и прекратившиеся наконец вспышки боли поневоле тянули в сон. Опасения? А чего именно мне опасаться, позвольте полюбопытствовать? Уж точно не повторного «покушения». Кошмары мне тоже с определённых пор не снились. Оставалось лишь зевнуть, устроиться поудобнее, дабы даже случайно не потревожить раны, после чего… заснуть. Крепко и без сновидений.

Утро добрым бывает, но не так чтобы всегда. Особенно для меня и это конкретное. Боль… вернулась. Несомненно она была слабее, да и проснувшись, я сразу принял очередную дозу обезболивающего, но это же не панацея, а всего лишь частичное снятие симптома. Окончательно раны заживут ещё ой как нескоро. Затем утренний осмотр врача. Кстати, врача действительно хорошего, ещё той, старой школы. В глазах никакой симпатии к пациенту, лишь выполнение долга. Молодец, доктор, хорошо хоть не лебезишь, изображая любовь к тем, кто разрушил привычный, родной для тебя мир. Жаль, что не могу сказать это вслух, но… так уж карты легли. Может быть потом, через несколько лет, ты и сам всё узнаешь.

А после обхода ко мне пустили посетителей, неожиданных в какой-то мере. Я думал, что первой, как и полагается, пустят Ларису. Ан нет, не тут то было! Появились представители «родной чекистской братии». Их я ожидал, спору нет, и сначала всё выглядело именно так. как и ожидалось. Появился субъект в форме с двумя кубиками в петлицах, а за ним ещё один в штатском, явно в более высоком звании. Это было заметно как по его поведению, так и по реакции «двухкубикового» чекиста. Оба незнакомые, но оно и неудивительно. Оперативный или Секретно-политический отдел, тут и гадать нечего. Они были… ожидаемы. Зато появившийся третий являлся гостем неожиданным. О нет, в перспективе я ждал его, но или несколько позже. или вообще не здесь. И был этим третьим ни кто иной как сам глава ИНО Артур Христианович Артузов, мой непосредственный начальник.

Вот и что тут сказать? Ничего. Лишь изобразить на лице подобающие эмоции, а именно смесь удивления с толикой радости, после чего сделать вид, что пытаюсь подняться, принять более подобающий при явлении высокого начальства вид.

– Не пытайся! – одновременно со словами рука Артузова вытянулась в запрещающем жесте. – Если будет легче, считайте, что это приказ, товарищ Фомин.

– Слушаюсь, – не стал я спорить, но внимательно посмотрел в сторону двух незнакомых мне чекистов. Глава ИНО не дурак, наверняка сейчас скажет.

– Сотрудник особых поручений Лацис и начальник оперпункта Петренко из Секретно-политического прибыли сюда. чтобы вы полностью рассказали им о произошедшем покушении. Любая мелочь может быть полезна. Я тут не совсем официально, но вы и сами понимаете настоящую причину.

– Конечно.

– Это хорошо. Лично вы догадываетесь, кто именно стоит за покушением? – тут начальство изволило хитро как сверкнуть глазами. – Нам уже известно, но хочется знать, вы успели понять?

Намёк на проводимую мной работу? Пожалуй, именно он и есть. Что ж, мне ответить легко. Причём не абы что. а именно то. что сейчас будет лучшим из вариантов.

– У меня были две основные кандидатуры в разработке и элемент возможного риска. Я запросил известные вам материалы и более других заинтересовали две персоны. Во-первых, член Реввоенсовета Георгий Леонидович Пятаков, который затем стал не кем-нибудь, а целым Председателем правления Госбанка СССР. Во-вторых, очень хорошо вам известный Меер Абрамович Трилиссер. Большие подозрения вызывала первая кандидатура. Ну и был маленький шанс, что их обоих просто могли выдвинуть как ложные цели, своего рода страховку.

Я говорил и видел, как все трое слушают, а Петренко – тот, что в штатском – ещё и стенографировал в своём блокноте всё, что мной произносилось. И глубокое удовлетворение на лице Артузова, смешанное с некоторым… страхом? Нет, сСкорее уж предчувствием не самых приятных хлопот. Оно и понятно, ведь одна из названных мной фамилий и была специально подобранным «козлом отпущения». Неудивительно, что следующими словами, произнесёнными главой Иностранного отдела, были:

– Те двое, кого ты застрелил, были из окружения Трилиссера. Ещё один, может двое, ушли.

– Я видел одного, Артур Христианович. Раненого куда-то в бок.

– Ты видел одного, но мог быть ещё один, за рулём автомобиля, – со снисходительной усмешкой поправил меня начальник. – Их сейчас ищут. А Трилиссер уже задержан. Ему многое предстоит объяснить. Старую связь с Блюмкиным и его защиту вплоть до самого расстрела. Встречи с Серебрянским незадолго до вашей поездки к Троцкому «на огонёк», контакты с иными людьми. И деятельность Рабоче-крестьянской инспекции вызывает вопросы, слишком он… накрутил. Раньше это было просто странно, а теперь даже подозрительным не назвать. Заговор! – поднятый вверх указательный палец и глубокомысленное выражение лица чуть было не заставили улыбнуться. Ну-ну. И сразу же полная серьёзность. – Почему Пятаков?

Та-ак. Тут лучше чуток замедлиться, словно бы сразу не понял суть.

– Ну ведь… Если Трилиссер уже задержан, то при чём здесь…

– Сосредоточьтесь, Фомин! Я понимаю, что рана, затем обезболивающие, но попробуйте мыслить на полных оборотах.

– Ах да, простите, – теперь сделать мало-мальски виноватую физиономию. – Нет явного лидера, есть несколько «центров силы».

Артузов кивает, явно будучи довольным восстановлением привычного уровня мышления своего сотрудника, то есть меня, ну а двое чекистов из Секретно-политического тут сейчас явно вместо мебели. Или пишущей машинки плюс свидетелей. Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд.

– Пятаков…

– Конечно, Артур Христианович. Человек, способный быть жёстким, проявлять необходимую жестокость по отношению к врагам, убивать лично и посредством приказов, то есть обладающий нужными качествами характера, – предельная осторожность, Алекс, предельная. Никто не должен понять твоё истинное отношение к этой твари, уничтожавшему всех, не щадившему, ни женщин, ни стариков, вообще никого. – Имелись и связи с Троцким, что неудивительно по причине его нахождения в Реввоенсовете сначала Шестнадцатой, а потом Шестой армии. Всегда был близок к «левой оппозиции».

– Характер и вхождение в РВС не являются поводом для подозрений. Членство в оппозиции и связь с Троцким уже важнее, но… Ты руководствовался иным.

– Конечно, – пробую чуть повернуться, но укол боли показывает, что это не было очень уж хорошей идеей. – Его карьера.

– Что не так с карьерой? Он уверенно двигался вверх, даже был Председателем Госбанка, а сейчас тоже на значимом посту.

Скептически улыбаюсь. Артузов сам сказал то, что требовалось мне надо лишь чуточку заострить внимание на акцентах сказанного.

– То-то и оно, Артур Христианович! Он рвался вверх, делая шаг за шагом, потом добился очень значимого поста Председателя Госбанка, а потом… Сначала отстранение от должности. Потом назначение всего лишь заместителем председателя Высшего совета народного хозяйства. Очень значительное понижение. Такой человек мог затаить злобу.

– Обиду?

– Нет, именно злобу, – настоял на своём я. – Обида бывает у таких как Смирнов, Преображенский, даже Рютин. Тут именно злоба! Человек ещё в двадцатом году в полной мере ощутил вкус ВЛАСТИ. А потом изо всех сил шёл к ней и стал очень важной частью советской власти. И вдруг его, такого заслуженного и проверенного… скинули.

– Отстранили, после чего перевели на другую должность, – распечатал уста Петренко, оторвавшись от своего блокнота. – Его неудачно проведённая кредитная реформа была достаточным основанием.

Раздраженный взмах рукой начальника Иностранного отдела. В сути жеста можно было не сомневаться, он однозначно заменял слова: «Заткнись и не мешай!» Артузов был не чета тем двум. Он хорошо понимал сказанное мной. равно как и возможные действия любителя безграничной власти, которого буквально силой оторвали от «живительного источника», пересадив к корыту с мутноватой тёплой водицей. Неравноценная такая замена.

– Если мог один, то и другой… – Петренко! Запишите, что я, как зампред ОГПУ, рекомендую товарищу Молчанову обратить внимание на окружение замнаркома тяжёлой промышленности Пятакова. Проверить связи с Трилиссером. Любые. И с окружением последнего. Осторожно, не привлекая внимания. Ни в коем случае не спешить, Если не подтвердится – хорошо. Если он связан с террористами – спугнуть его не имеем права… Выполнять!

– Но у нас при…

– Выполнять, начальник оперпункта Петренко! – рявкнул на нижестоящего аж целый зампред ОГПУ, то есть человек, стоящий лишь на одну ступень ниже вершины в организации.

Хорошо рявкнул, душевно. Оба чекиста из молчановского отдела вымелись из палаты быстрее, чем успели это осознать. Попасть под вспышку ярости – искусственную, но они это или не поняли, или просто решили зря не рисковать – чекиста такого уровня им явно не хотелось. Зато я это понимал, потому и посмотрел на начальство этак вопросительно. Слов тут точно не требовалось, Артузов и сам скажет, если есть чего, без моей инициативы, сейчас определённо лишней.

– Трилиссер ошибся, послав убивать тебя связанных с ним людей. Это хорошо для нас всех.

– А что плохо, Артур Христианович?

– Состоявшееся покушение, чуть было не достигнувшее цели. Тебя спас случай и хорошая подготовка, – покривился глава ИНО. – Расстрел машины с малого расстояния, с двух сторон, в подходящем месте. Ничего не напоминает?

– Убийство директора Торгсина, – кинул я пробный шар.

– Да. Тот же организатор, может и среди исполнителей был один или двое побывавших в обеих акциях. Но плохо для нас не это, Алексей. Получается, что мы, Иностранный отдел, гадали на звёздах, не зная точно, откуда будет нанесён удар. И предотвратить не смогли, только чудом не допустив выполнения троцкистами угрозы, которая во всех газетах Европы прозвучала.

Вот он о чём беспокоится! Понимаю и сочувствую. Нет, в вину такое не поставят, но определённый осадок останется. То есть большой успех вследствие ареста Трилиссера, которого несомненно сделают центральной фигурой предстоящего процесса, но в то же время… Осадочек нехороший у понимающего народа и особенно лично Сталина-Джугашвили. Артузов же, как я понимаю, хочет этот нюанс по возможности сгладить. Но как? Последние слова нуждались в озвучивании.

– И что тут можно сделать?

– Есть у меня одна мысль, нужно только твоё согласие. Готов меня выслушать? – киваю, показывая полнейшую готовность, после чего начальство изволило продолжать. – Можно сделать так. что мы готовились к предстоящему покушению, ожидая его со стороны Трилиссера и Пятакова.

– Только Пятаков был признал более подозрительным, поэтому большую часть ресурсов пеербросили в его направлении. Отсюда и случившееся. Всё замолчать не получится, поймут. А вот так… лучше, чем ничего не делать.

Артузов призадумался, стоит ли поступить именно так, с моим уточнением. Потом, приняв решение, кивнул.

– Так действительно правдоподобнее. Тогда уже сегодня мои люди составят все необходимые документы. часть из которых тебе придётся подписать. Прошедшим числом.

– А Вячеслав Рудольфович?

– Неужели ты думал, что у меня получилось бы обмануть самого Менжинского? – ухмыльнулся зампред ОГПУ. – Он это и предложил, не желая неприятностей для себя. Ты же знаешь, он тяжело болен, доживает последние не месяцы, конечно. но несколько лет. И хочет их провести так, чтобы сохранить имеющееся и без волнений. Мне нет причин идти против его пожеланий.

Недоговаривает начальство. А может просто не желает воду в ступе толочь, лишний раз произнося то, что обоим присутствующим очевидно. Артузов всеми силами будет стремиться к тому, чтобы стать преемником Менжинского. Он уже подошёл вплотную по формальному признаку, остаётся лишь произвести впечатление. на кого? Уж точно не на самого Вячеслава Рудольфовича, там и так всё в порядке. Сталин-Джугашвили. Вот главное и единственное олицетворение извращённой силы красного голема. Отсюда и эти финты, цель которых – изобразить Иностранный отдел самым эффективным подразделением ОГПУ, а его главу высокопрофессиональным и к тому же безопасным лично для Сталина человеком.

Выгодно ли это нам? Более чем. Артузов будет лучшим вариантов в кресле Председателя ОГПУ. Его мастерство и опасность будут скомпенсированы охотой на ведьм, которая вот-вот начнётся, равно как и тем. что я буду знать почти всё о его планах. Как ни крути, а мне он… Нет, не доверяет – о доверии со стороны такого матёрого чекиста говорить не стоит – но уж точно считает полезным подчинённым сейчас и союзником в будущем. Не удивлюсь, если в его голове успели проклюнуться мысли о подъёме меня на свой нынешний пост. Со временем, конечно.

Повеселел Артузов, заметно так, словно тяжёлый груз с плеч сбросил. И это хорошо, ведь в копилку моего авторитета упало ещё несколько монеток… золотых. И разговор аккуратно так свернул, хотя перед уходом сказал ещё нечто важное.

– Пятакову теперь несладко придётся. Виновен он или нет, но Секретно-политический всю его жизнь наизнанку вывернет. И если найдут хоть самые незначительные признаки…

– В компанию к Рютину, Смирнову и прочим?

– Я этого не исключаю, – процедил глава Иностранного отдела. – Там, наверху, и раньше опасались, а после вчерашнего покушения на тебя стали гораздо сильнее беспокоиться за собственные жизни. Охрану уже увеличили. Сильно. А ты, Алексей, выздоравливай, мне твоя голова нужна.

– Голова скоро будет в порядке, а вот нога подвела, – отшутился я. – Впрочем, если разрешите работать большую часть времени дома, а заезжать лишь для доклада и за особо важными документами…

– Разрешаю!

– И ещё помогите со скорейшей отсюда выпиской.

И хочется, и колется, и мама не велит. Примерно такие эмоции читались на лице Артузова. Неужто опасается повторения покушения? Забавно, но похоже так оно и есть. И ведь нет способов убедить его, что второй попытки быть в принципе не может.

– Я не буду возражать против охраны, если вы обеспокоены безопасностью. Но очередная попытка меня убить, она маловероятна.

– Этого нельзя исключать, – подтвердил мои догадки глава ИНОР. – Ладно, будет тебе выписка… вместе с усиленной охраной. Только потому, что нужно, чтобы ты эффективно работал. Раз уж «дома стены помогают», то будут тебе и дом, и стены. Доволен?

– Благодарю, Артур Христианович, – искренне улыбнулся я, даже актёрствовать не пришлось.

– Тогда отдыхай. Охрана в коридоре, никого постороннего не пропустят, только по составленному мной списку. Жена твоя в него входит, не волнуйся.

– А эти, расспросы-допросы?

– Подождут, – небрежно отмахнулся Артузов. – Вкратце ты уже рассказал, другие сотрудники отдела всё оформят и принесут на подпись. Главное другое – ТЕ бумаги.

– Которые «задним числом»?

– Они. Ну всё, отдыхай, поправляйся и жду твоего возвращения к работе. Сам понимаешь, ничего не кончилось, Трилиссером тут не ограничится.

Это я хорошо понимал. И был рад аж до потери пульса! Как только Артузов вышел из моей палаты, я широко, от всей души улыбнулся, будучи уверенным, что сейчас можно на несколько секунд снять столь утомляющую личину.

Началось! Точнее началась. Та самая «охота на ведьм», столь ожидаемая и всеми силами приближаемая. Тут все как в романе Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». Если человек открывает справочник существующих болезней и начинает «примерять их на себя», то практически гарантированно найдёт нечто в реальности отсутствующее лично у него, но вполне подходящее по симптомам. Дальше – больше. В конце концов обнаружится, что единственное, чего у него нет – это «воспаления коленной чашечки», да возможно «сенной лихорадки». А остальное… Вот именно такого самодиагностирования я и желаю «коллегам» по ОГПУ.

Пока же мне стоит попробовать немного подремать. Если получится, конечно. Затем и Лариса навестить должна, что хоть как-то примирит с окружающим бедламом. И вообще, надо завтра, край послезавтра, начать прощупывать почву относительно выписки с целью долечиваться дома. Вдруг да получится, особенно учитывая соизволение высокого начальства.

* * *

Выпустили меня, увы, без малого через неделю. И то с печальными вздохами и чёткими указаниями относительно постоянных визитов врача и приёма лекарств по составленному графику. Вроде рана хорошо заживала – на бедре. Про царапину вдоль ребёр и говорить не стоило – а всё равно, слуги Гиппократа, они такие.

Что я делал в больнице? Отсыпался за долгий бессонный период, принимал периодически заглядывающих посетителей – в основном из числа чекистов – да работал в свободное время. Не напрягаясь, само собой разумеется, но не лежать же мне кверху пузом в пошлейшем ничегонеделании. К подобному состоянию я категорически не привык-с. Плюс чтение прессы, которую мне приносили ежедневно.

Пресса. Да, на первых полосах всех значимых советских газет только и было, что яростные крики о «гнезде троцкистов-террористов», окопавшихся прямо под боком у самого ЦК ВКПб. Гневные речи членов совнаркома и лично Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили о том, что никто из убийц и предателей советского государства не уйдёт от заслуженного наказания. И уверения в том. что открытый процесс над самыми важными персонами из числа арестованных начнётся уже в этом году.

Ну-ну! О нет, насчёт даты процесса я охотно верю, с ним действительно затягивать не станут. Зато про «самые важные персоны» – тут ещё вилами по воде. Уверен, что если в разгар этого самого процесса случится ещё одно или два громких политических убийства, то это пойдёт на пользу всем… кроме самого советского государства. Как раз московская и ленинградская группы успеют как следует освоиться, привыкнуть к здешней обстановке и будут способны выполнять порученное им.

Зато я наконец был дома. После больничного бытия воистину рай на земле! Несмотря на то, что лежал в отдельной палате и в максимально возможных для этого заведения комфортных условиях, сравнивать невозможно. Хотя нет, одно сравнению поддавалось. Что именно? Количество охраны. У парадного входа, у чёрного, поблизости от дома. Видно было, что Артузов не бросал слова на ветер, серьёзно обеспокоился возможностью вторичного покушения. Лару это особенно сильно забавляло. При одном лишь взгляде из окна на охранников, то и дело меняющихся. Её разбирал даже не смех, а гомерический хохот. Оно и понятно, ведь они охраняли нас… от нас самих. Полный оксюморон!

Наряду с доставлением Ларисе минут здорового, продлевающего жизнь смеха. были в этой плотной опеке и неслабые минусы. Ей стало гораздо сложнее контактировать с группой Ларионова. Можно, но по большей части эпизодически и с предосторожностями. Такова была плата за переход к следующему этапу плана. И в скором времени мы готовы были сделать очередной шаг. Но пока…

Пока, спустя всего три дня после выписки из больницы, ко мне возжелали нагрянуть гости из числа «уважаемых коллег». И нагрянули, пёсьи дети! Стоило заметить, что сам не то что согласился, но всячески приветствовал их появление в количестве аж четырёх штук то бишь экземпляров. Почему? Видимость поддержания близких, воистину «дружеских» отношений. Двое, сотрудники особых поручений Виталий Поморин и Степан Лидов, из числа сотрудников Пятого отделения ИНО, того самого, которое работало по РОВС и иным белоэмигрантским организациям; один, старший сотрудник особых поручений Михаил Каганов из Секретно-политического; и последний, Давид Вартанян, в звании обычного сотрудника из Оперативного отдела.

Зачем они мне понадобились? Не сегодня, конечно, а в целом. Ответ прост – информация. Важнее всего, само собой разумеется, творящееся в Иностранном отделе ОГПУ вокруг РОВС и иных организаций поменьше масштабом. Но и дела Секретно-политического и Оперативного отделов не стоило упускать из виду. Вот отсюда и вынужденная необходимость поддержания псевдодружеских отношений с этими четырьмя и приятельских со многими другими коллегами, сожри их крысы и клопы. В разговорах со своими, тем более получившими неслабую такую известность, языки у многих развязываются. Кусок сплетен оттуда, случайная оговорка отсюда, пьяное откровение или похвальба о собственных успехах… Сложи всё это вместе и получишь вполне себе полную картину о происходящем в том или ином отделе.

Корысть, я думаю – нет я даже уверен – была не только с моей стороны. Эти четверо наверняка хотели «прицепиться ко мне», словно рыбы-прилипалы к акуле. Дабы впоследствии прорваться на более высокие уровни иерархии внутри ОГПУ. Устраивало ли меня это? Более чем. Обычное дело, к тому же меня не без оснований считали тем же самым относительно главы Иностранного отдела. С учётом, разумеется, собственных реальных достижений, которые внутри ОГПУ точно не были тайной.

Вот и сидели они все за хорошо, богато накрытым столом. Лариса расстаралась, закупив в близлежащем магазине, коммерческом естественно. Надо заметить, что цены в коммерческих были откровенно заоблачными, особенно если учитывать тот факт, что с двадцать девятого года в СССР вновь возродилась сложная карточная система нормирования различных товаров. В пределах, так сказать, низшего прожиточного минимума для основной массы населения. А дальше, с учётом «полезности для партии», шло существенное повышение. Иными словами, по фиксированным карточным ценам подавляющим процентом населения выкупалось лишь то, что не позволяло окончательно ноги протянуть. Остальное – или у перекупщиков или в коммерческих. Прямо возврат к началу двадцатых во всей красе! Был перерыв на НЭП да и сплыл. Советское бытие… оно такое советское, что даже слов нет, если исключить матерные.

Театр двух актеров… это я про Лару и собственную персону. Я играл роль товарища по партии и ОГПУ, а она выступала в амплуа недалёкой, но верной жены ответственного товарища, мечтающей исключительно о красивой жизни и карьере в одном из столичных театров. К слову сказать, её уже обещали туда устроить, правда. сперва на эпизодические роли. Ну а как иначе? Людям. тесно связанным с ОГПУ, в СССР отказывать было категорически не принято. Хотя бы из чувства самосохранения.

Та-ак, вот уже и вторая бутылка коньяка дно показала. Разговоры стали куда как более откровенные, не чета прежним, когда в основном о состоянии моего здоровья речь шла, да о красоте Ларисы и недостатке оной в большинстве «советских гражданок с правильной биографией».

– Одни хлопоты в нашем отделе, – кручинился Стёпа Лидов, зажёвывая коньяк ломтиком лимона. – Эти клятые беляки из РОВСа чем дальше. тем злее. К стенке бы их и из пулемёта, как тогда, в Гражданскую!

– Ой ты там был, на гражданской, – с ноткой издёвки протянул Вартанян. – Мы тут все из молодых, не заставших.

– Давид, не шерудись! – а это уже Виталий Поморин за коллегу по Пятому отделению вступиться решил. – У нас и впрямь плохо стало. Агентов офицерьё наших почистило. Кто мёртв, кто просто пропал.

– Под землёй или в воде, – понимающе ухмыльнулся Каганов из СПО. – И я слышал, что научились, клятые. Хуже, чем при Кутепове стало. Миллер то ничего был, только говорил. А этот, Туркул который… У-у, вражина! Сколько он там у них главный?

На этот вопрос я лучше сам отвечу.

– Скоро будет три месяца, как он занял пост Председателя РОВС.

– У-у, – тоскливо загудел Лидов. – Всего три месяца, а хлопот, как за всё время от Ктепова.

– Вот и скажи, чем он ваш отдел так извёл? – подначил того Давид. – Сам начни, Виталик тебе поможет, а мы послушаем. Может и хозяин дома чего посоветует.

– Не-не, я по другому направлению, – заранее открестился я от подобной чести. – И так голова пухнет от объёмов информации, которую приходится туда загружать. Зато послушаю и даже утешительный стакан налью. Хоть виски, хоть рома, хоть чего угодно ещё, что только в доме есть. Не годится, когда такие бравые чекисты носы вешают.

Вот по поводу виски гости соблазнились ещё сильнее. Коньяк – это дело привычное. Пусть даже с хорошим в СССР не так чтобы очень. Виски же – явление более экзотическое. Нет, в ОГПУ, через собственные распределители, и не такое можно было достать, но знак оценили. Дескать, не абы чем угощают, а по высшему разряду.

Большую часть того, что дополняя, а порой и перебивая друг друга, рассказывали Лидов и Поморин, я знак получше их двоих вместе взятых. Но до чего же приятно было смотреть на их душевные страдания и слушать тоскливо-злобные излияния душ… прелестно. Ситуацию ничуть не портило то, что мы с Ларисой продолжали играть роли, всем своим видом выражая полную поддержку и глубокое сочувствие.

– Деньги у этого Туркула появились. Не то, деньжищи! – шипел змеюкой Лидов. – Раньше, при прежних руководителях, золотопогонники чуть не с сумой по миру ходили, прося пожертвовать на их замыслы. А теперь что?

– Таперича всем нуждающимся пособие платят, – вторил приятелю Поморин. – Ананасы в шампанском жрать не станешь, но на жизнь хватает, можно и не работать. У, эксплуататоры трудового народа! Тока-тока хлебнули помоев из ушата, а тут опять снова-здарова!

Пока гости не дорогие, но званые продолжали злобиться насчёт улучшения финансового положения РОВС, я волей-неволей вспомнил источник оного. Счета Троцкого были выпотрошены доверенными лицами Туркула до дна, средства же перегнаны на другие счета, но в той же Швейцарии. И теперь РОВС, постоянно страдавший от жуткого безденежья, получил мощнейшее финансовое вливание. Однако…

Да, было и то самое «однако». Не токмо счетов Троцкого ради, но и счетов иных революционеров для! Ведь перед тем. как пристрелить бывшего председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам, я с ним долго и обстоятельно беседовал. Да так, что и не захочешь, а расколешься до головы до жопы. Вот, помимо всего прочего, он выдал и информацию о тех, кто наравне с ним сразу после революции выводил в банки Европы и США огромные суммы. Дзержинский, Зиновьев. Урицкий, Ганецкий. Сам Ленин наконец. И предупредил, выплевывая очередную порцию зубов, что счета Дзержинского уже растащены Менжинским, Аграновым. Мессингом и прочими из числа чекистской верхушки. Да и большую часть счетов Урицкого тоже того, распотрошили по разным адресатам, выбив из родственников пароли и номера счетов, оставив лишь детишкам на молочишко.

А вот у Крупской пока ничего существенного не изъяли, по словам Троцкого, хотя у Сталина и имелись подобные мысли. Но пока, только пока он не рисковал «Раскулачивать» вдову того, для кого аж целый зиккурат выстроили и готовились сделать оный еще более монументальным. Хотя пригляд за ней был очень даже серьёзным. Просто так не подберёшься. Это вам не Ганецкий, бывший управляющим Народным банком РСФСР сразу после революции и продержавшийся на этом посту довольно долгое время! Очень, очень вкусная и полезная цель дляполучения доброго куша денег для деятельности РОВС в особо крупных масштабах.

Зато Зиновьев… Этого видного соратника Ленина уже того, взяли за шею. И, по некоторым, пусть и обрывочным, сведениям, сей невеликой храбрости человек. жалобно пища, откупился всем, что у него имелось. Печально… не успели подсуетиться. Что ж, жизнь она такаа, полосатая. Тем больше было причин, как следует подготовившись, вернуть награбленное у оставшихся. До кого ещё не добрался усатый грабитель банков, ныне работающий начальником всея СССР.

Пока же работники Пятого отделения ИНО продолжали плакаться по поводу своей тяжёлой жизни.

– РОВС откусывает куски от КИАФ, – ныл Поморин. – А движение «младороссов», на которое мы так рассчитывали, клеймит соглашенчеством и выдвигает ультиматум.

– Какой такой ультиматум?

– Или присоединяетесь к нам, или считаем вас сообщниками тех, кто «пирует на развалинах империи». Это он про нас, Давид! Шкура белогвардейская!

– И?

– И им это удаётся! – раздался крик души, на сей раз со стороны Степана. – Главного «младоросса», Казем-Бека, травят в своей печати, припоминают ему любые связи с нашими агентами, работниками НКИД и просто советскими гражданами. Говорят, что все они из наших, из чекистов.

– Из наших, из тех, кого мы использовали, чего тут скрывать, свои вокруг! – скривился Каганов. – Ну пустили в расход наших агентов, теперь за тех, кто хотел договариваться с нами, взялись. Умные они, твари, опытные. Не слёзы лить надо и не зубами скрежетать, а думать. А то через полгода-год этот генерал Туркул, проклятый дроздовец, под себя и КИАФ подомнёт, и тех «младороссов», которые не хотят договариваться. И что тогда?

Повисла неловкая пауза. Десять секунд, двадцать. И вот Лидов, зыркнув взглядом по сторонам, чуть ли не прошептал:

– Товарищ Фёдоров приказал начать готовить план по похищению или убийству Туркула. Ну чтоб как с Кутеповым получилось. Только…

– Что?

– Охраняют его куда лучше, – вздохнул чекист, отвечая на мой вопрос. – И скоро это сделать не получится. сейчас все силы на троцкистов брошены. Может только в следующем году по настоящему заняться получится.

– Вот за это и выпьем. Чтобы получилось и с троцкистами, и с беляками, и вообще со всеми врагами советской власти!

Против такого моего тоста собравшимся возразить было нечего. А там и разговоры в другую сторону свернули. Однако… крайне интересная информация. Ведь «товарищ Фёдоров» – это ни кто иной как глава Пятого отделения ИНО, того самого, работающего исключительно по белой эмиграции. Разрабатываю, значит, похищение, а скорее банальную ликвидацию. Что ж, это вполне предсказуемо. Теперешний Председатель РОВС осознаёт факт, что покушаться на него будут, а потому сделает всё, дабы обеспечить собственную безопасность. Проклятье, да он уже это делает, мне ли не знать! Центральная штаб-квартира РОВС с месяц тому назад перебралась из Парижа в Берн. Швейцария – это вам не Франция, в которой местами даже невооружённым взглядом просматриваются симпатии к СССР разного народца. Зато в стране «альпийских гномов» даже посольства СССР и того нет.

А ещёШвейцария – это более престижно. Для кого? Хотя бы для тех гостей, кого Председатель собирается довольно часто к себе приглашать и вести значимые для организации беседы. Гостей, что характерно, чуть ли не со всего мира. Часть из них потребуется заинтересовать возможностью реального продолжения борьбы. Другая часть скорее соблазнится финансами, ведь наёмники, они личности своеобразные. Плюс попытки получить поддержку от некоторых правящих домов Европы. Да. их осталось не так много в сравнении с дореволюционной эпохой, но они пока есть. И некоторые более чем договороспособны. Например, югославские Карагеоргиевичи, очень многим обязанные России. Правящий Болгарией Борис III, который искренне и от всей души ненавидит коммунистов. Сложно знаете ли. любить тех, кто не раз пытался убить тебя. Да и король Румынии Кароль II был вполне договороспособен, пусть ипридерживался пробританской ориентации. Сложности же при возможном разговоре с ним вполне можно было решить деньгами и обещаниями. Румыны, они… всегда были склонны пасовать, услышав звон монет или шелест банкнот.

Меж тем гости, упившиеся по полубессознательного состояния, были аккуратно так изъяты из дома. Вызов машин, погрузка шофёрами едва ворочавших языком и с трудом перебирающих ногами тел… всё. В квартире воцарились тишина и спокойствие. Которых мне так долго не хватало. Да и пусть небольшое, но всё же выпитое количество алкоголя. Оно было не слишком хорошо воспринято организмом. Требовалось немедленно прилечь прямо на диване и отдохнуть. Зато Ларе ещё предстояло убирать весь этот беспорядок, устроенный гостями, леший бы их побрал! Насвинничали гости, не шибко знакомые с правилами приличия.

– С такими гостями от обстановки в квартире скоро ничего не останется, – от всей души высказывала свое недовольство девушка, – сгребая разный хлам в мешок для мусора. – Чего здесь не хватает, так это прислуги.

– Здесь? Я даже не говорю о том, что квартирка невелика. Уши у прислуги имеются, а это совсем не к месту было бы.

– Ой, а то я не понимаю! – отмахнулась Лариса. – Просто вздыхаю о желаемом, но недостижимом сейчас. Ты мне лучше скажи, как доверенный и проверенный чекист, что там в ОГПУ за слухи пошли о том. что новое изменение грядёт. Ну вроде как когда ВЧК в ОГПУ превращалось.

– Есть такое, чего тут скрывать. Планируют-с. Хотят слить в единое целое собственно ОГПУ и народный комиссариат внутренних дел СССР, по есть по сути добавить к ОГПУ ещё милицию и тюремное управление.

– Монструозность какая-то получится, – не впечатлилась Лара. – До старого МВД им всё равно не дорасти, они и так толком управлять не могут, ты и сам говорил.

– И говорил, и буду говорить. Тут цель иная. Сталин явно забеспокоился, хочет создать ведомство абсолютно верных «опричников», а заодно противовес армии, среди руководства которой, как он понимает, немалое число сторонников покойного Троцкого. Вот и засуетился усатый.

Агентессе РОВС такие вещи подробно объяснять не приходилось, тактику и стратегию поведения власти в подобных ситуациях она и сама хорошо представляла.

– Когда и кто во главе?

– Время точно не определено. После нового года, но не позднее весны. А насчёт главного… Менжинского снять не осмелится даже Джугашвили. Это человек лучший из всех возможных, да к тому же безопасен. А вот заместителей начальников отделов могут и перетрясти. И чем бездарнее они будут, тем лучше для нас.

– Но Артузов должен остаться.

– Само собой. Что до остальных… Ждём начала процесса над «троцкистами», после чего в подходящий момент устраивает парочку показательных ликвидаций. Минимум одна должна состояться в Ленинграде.

Девушка, уже успевшая мало-мальски навести порядок, присела рядом со мной. осторожно так. чтобы. Не дай бог, не задеть заживающую рану.

– Кто-то из тех чрезвычайных комиссий по заготовкам зерновых и прочего. Это воспримут… правильно. А в Ленинграде нужно устранить не просто яркую, но важную для Сталина фигуру.

– Есть подходящие варианты?

– Есть, – улыбнулась Лара. – А лучший – это первый секретарь Ленинградского обкома ВКПб Киров Сергей Миронович. Протеже Сталина, его глаза. уши и «карающая рука» в Северной Пальмире. Его смерть будет серьёзным ударом.

Киров, значит. По нему нормальные люди рыдать не будут. Председатель революционного комитета, Охотно санкционирующий расстрелы всех подряд, даже своих же красноармейцев. Публичные и наглые расстрелы крестных ходов, которые даже не были прямо направлены против большевизма. Захотелось р-рэволюционэру пострелять, вот он и тешился, власть свою показывая. Большой друг горных кавказских людей, чьи интересы неслабо так продвигал, долгое время пребывая на должности Первого секретаря ЦК Азербайджана. Проще говоря, наместник ЦК в этой местности, царь и бог. А затем… перемещён лично Сталиным в Ленинград, руководить и контролировать всю деятельность партии. И плевать, что ленинградские «товарищи» его не сильно то любили. Ему доверяя сам Сталин-Джугашвили и это было достаточным основанием.

Относительно же метода устранения… Обычные, то есть привычные варианты явно не сработают. Нужно нечто новое, непривычное. Хм, кажется, есть одна интересная идейка. Надо будет сначала с Ларой обсудить, затем с Ларионовым и Пал Игнатьичем посоветоваться. Если же идея найдёт отклик в сердцах старого жандарма и опытного террориста РОВС, то Солодову в Ленинград отправится пакет инструкций для подготовки его группы. Да. так и надо будет сделать. Пока же, несмотря на беспокоящую рану, от маленьких житейских радостей я отказываться точно не буду. Особенно учитывая то, что Лариса очень уж откровенное платьице сегодня выбрала. Просто прелесть…

Интерлюдия

Королевство Югославия, Белград, ноябрь 1932 года

Договориться об аудиенции с королём всегда непросто. Даже для человека, обладающего немалым политическим весом. Даже в том случае, когда монаршая особо вполне себе расположена к ожидающему аудиенции. Председатель РОВС генерал Антон Васильевич Туркул хорошо это понимал, а потому даже не собирался нервничать по поводу несколько затянувшегося ожидания. Родившийся и выросший в Российской империи, он понимал необходимый церемониал. К тому же дни до аудиенции проводились в более чем приличной гостинице, да и дел хватало.

Любое ожидание заканчивается, окончилось и это. Получив вчера уведомление, что ему надлежит явиться на следующий день ровно к двенадцати часам, оставалось лишь должным образом подготовиться. Хотя готов он был уже три дня тому как. Парадная форма генерал-майора, знаки принадлежности к Дроздовской дивизии. которой он командовал. Ордена, как ещё имперские, так и учреждённый Верховным Правителем бароном Врангелем орден Святителя Николая Чудотворца. «Золотое оружие» на боку, как весьма почётная награда. Ну а то, что он с недавних пор является ещё и Председателем РОВС… это в форме никак не отражалось. Да и не нужно было, ведь кому надо, то и так это знает. Король Югославии Александр Карагеоргиевич точно знал и понимал все реалии.

И вот он здесь, во дворце, где сейчас находится югославский король, много сделавший для всей русской эмиграции. Более того, немалое число эвакуировавшихся за пределы нынешнего СССР так и осели в королевстве, где к ним относились не в пример лучше, чем почти во всех европейских и иных странах. Немалое число бывших офицеров и солдат Белой Гвардии оказались в рядах югославской армии. В общем, в очередной раз подтвердилась крепкая связь русских и сербов. Именно в очередной раз.

Теперь он, Председатель РОВС, прибыл сюда, чтобы предложить королю Александру не только идейно близкие, но и выгодные для его страны предложения. Выгодные не прямо сейчас, но спустя определённое время. Туркул надеялся, что ему удастся не просто заинтересовать монарха, но распалить его интерес до такой степени, что тот сделает хотя бы половину от чаемого.

– Его Величество король Александр готов принять вас, – произнёс появившийся в комнате ожидания придворный. – Прошу вас следовать за мной.

Туркул поднялся, кивнул в знак того, что услышал и понял, после чего последовал за своим «вергилием». Первая в его жизни аудиенция… и ни малейшего трепета. Лишь осознание того, что должен использовать имеющиеся на руках козырные карты самым лучшим образом. На мгновение задумавшись, генерал нашёл ответ. Ответственность за судьбы тех людей, которых он возглавил. Не полк, не дивизия, а почти все те люди, которые остались от Русской армии и готовы были продолжать борьбу.

А вот и король Югославии Александр. Ещё нестарый, всего сорока с небольшим лет от роду, уверенный в себе, успевший не только поцарствовать, но и повоевать. Обе Балканские войны, затем Мировая война… Это было хорошо, потому как воевавшим людям куда легче понимать друг друга. Языкового барьера и вовсе быть не могло, потому как король Югославии рос в России, да и образование получил в Пажеском корпусе.

– Ваше Величество, – поклонился королю Туркул. Не слишком глубоко, потому как его нынешнее положение иного и не позволило бы.

– Рад видеть вас, Антон Васильевич, – вставший с кресла король сделал шаг вперёд, что было явным показателем симпатии к визитёру. – Поздравляю вас со становлением Председателем РОВС. Это большие возможности, но не менее большая ответственность.

– Истинно так, Ваше Величество. По причине возложенной на меня ответственности за судьбы Русской армии и самой России я и попросил вас об аудиенции.

Карагеоргиевич явно заинтересовался таким поворотом дела. Жестом указал в сторону небольшого столика, рядом с которым стояло два кресла, а на нём бутылка вина, блюдо с фруктами, а также бумага с письменными принадлежностями.

– Так с чем ко мне пожаловали, Антон Васильевич? – спустя некоторое время спросил Карагеоргиевич. – Не думаю, что за субсидиями. Мне доложили, что с деньгами у вас намного лучше стало. Пособия нуждающимся выплачиваете, собираете тех бывших воинов, которые вне РОВСа. Даже деньгами немалыми соблазняете некоторых.

– Отдаю должное вашей разведке.

– Пустое, – отмахнулся король от попытавшегося было встать Туркула. – Я рад, что вы наконец можете «вздохнуть полной грудью». И не думаю, что вы приняли бы деньги от враждебных вам персон и организаций.

– По иному и быть не могло, Ваше Величество.

– Обращайтесь по имени-отчеству, когда мы без свидетелей, Антон Васильевич. Для меня вы наследник Врангеля, а он был Верховным Правителем России.

– Благодарю.

Тут Туркул почувствовал, как часть груза упала с плеч. Его не просто доброжелательно встретили, но и показали, что заинтересованы в разговоре как с важной и влиятельной персоной. Заодно упомянули, что не в последнюю очередь это связано с тем, что РОВС сам, без явной посторонней помощи, смог решить часть своих проблем: организационную, финансовую. Но не только… И вот эти нюансы ему предстояло донести до югославского короля.

– РОВС начал возрождаться после того упадка, который ощущался после убийства Кутепова, у вас появились деньги. Но вы здесь. Зачем?

– Мы усилились, Александр Петрович. Очень сильно, сильнее, чем вы можете себе представить. Дело не только в деньгах, хотя и они очень важны.

– И эти области, где вы стали сильнее…

– Безопасность. Мы смогли выявить и ликвидировать всех агентов ОГПУ в своих рядах. К моему прискорбию, главным из них оказался генерал Скоблин. Именно он стал главным виновником смерти генерала Кутепова. Аналогичной угрозой в рядах КИАФ был генерал Дьяконов. Теперь их нет. Помимо этих были и другие…

Король слушал внимательно, не испытывая никакого желания перебивать. Ценные сведения, с какой стороны ни посмотри. А знать методы работы ОГПУ лишним не будет. Кое-что стоило даже записать, что он и делал, дабы точно не забыть.

– Устранить предателей, не открыв сам факт предательства перед людьми. Умно! – констатировал Карагеоргиевич. – Выходит, теперь ОГПУ мало что знает о ваших планах.

– Это так. Зато мы многое знаем о них. Ваше Величество, я прошу вас дать обещание, что услышанное останется тайной. Это чрезвычайно важно!

– Не переживайте, Антон Васильевич. Я вижу, что вы хотите сказать нечто важное, а потому даю вам своё слово.

– Его более чем достаточно, – успокоился Туркул. – Дело в том, что мы полностью восстановили разведывательную сеть внутри СССР, почти до основания разгромленную несколькими годами ранее. Более того, нам удалось проникнуть в самое нутро партии большевиков и даже ОГПУ. Результаты вы можете видеть.

– Результаты? Позвольте, что-то я ничего такого не заметил, хотя мне регулярно докладывают о происходящем в мире, в том числе и в СССР.

– Прощу прощения, но нужно иметь своего рода линзу, чтобы увидеть истинную картину, – улыбнулся довольный собой Председатель РОВС. – На самом деле нет никаких «троцкистов-террористов», о которых трубит вся советская и даже европейская пресса. Убийства чекистов, смерти Мехлиса и Чичерина, готовящийся в Москве процесс – всё это наших рук дело. Даже решение о ликвидации Троцкого, принятое в ОГПУ, не состоялось бы без приложенных нами усилий. Просто было решено, что не стоит громко объявлять о своей причастности. Гораздо эффективнее оказалось свалить ответственность за смерть одних наших врагов на других. Пусть они пожирают друг друга, ослабляя себя. Мы же тем временем будем готовиться.

Югославский король задумчиво смотрел на гостя, вращая в руках наполненный красным вином бокал. И вино в этот момент казалось ему чрезвычайно похожим на свежую кровь. Ту самую, которой он насмотрелся. Ту, которую ещё явно предстоит увидеть в больших количествах. Но лучше, когда кровь принадлежит врагам. Именно в этот момент он окончательно решил не просто дослушать до конца, но и сделать определённые шаги навстречу. Ведь угрозу со сторону СССР нельзя было не учитывать. Если же появится реальный шанс уменьшить её… глупо не воспользоваться.

– Познавательно. И достойно всяческой похвалы в ваш адрес и в адрес тех, кто сумел осуществить столь умелую комбинацию. Вы ослабляете своих врагов. Но ослабляют не просто так. а с конкретной целью. Кутепов мечтал о том. что внутри СССР поднимутся восстания. Вы же не романтик-мечтатель. Тогда что?

– Используя засланных в СССР агентов в ближайшие годы мы можем добиться хаоса, всеобщей подозрительности и очень заметного снижения боеспособности Красной армии. К моменту, когда я стал Председателем, в РОВС было более пятидесяти тысяч бойцов списочного состава, из них немногим менее двадцати активного, готового в месячный срок «встать в строй». Сейчас идёт перевод «списочного состава» в активный, равно как и усиление за счёт КИАФ, иных, менее значимых структур, а также «свободных стрелков».

– Успехи?

– Более половины членов КИАФ, недовольные бездействием руководства и самим Кириллом Владимировичем Романовым, уже изъявили желание присоединиться к РОВС. Немала часть движения «младороссов». Те люди. которые недовольные соглашательской политикой руководства и тем более попытками искать компромиссы с коммунистами. При благоприятном стечении обстоятельств мы в следующем году готовы будем заново сформировать до десяти дивизий, должным образом вооружённых и оснащённых.

– Своеобразный Экспедиционный корпус… Внушительно.

Карагеоргиевич призадумался. Десять дивизий, пусть даже пехотных, вооружённых стрелковым оружием – это внушало уважение. Его гость был настроен решительно, явно рискнув поставить на карту всё, что имелось. Деньги, агентуру в СССР, оставшийся от некогда могучей русской армии личный состав. С другой сторону, а был ли у него выбор? Или рискнуть всем, или медленно «умирать от истощения», надеясь неведомо на что, находясь за пределами своей страны.

Становилось понятно, что Председатель РОВС хотел от него. Поддержки. Но вот какой именно, на каком уровне? Это и предстояло выяснить.

– Разумно было бы обратиться к Англии и Франции. Союзнический долг, прошлые сражения против Германии, – закинул пробный шар король. – Армии этих стран помогали Белой армии в гражданской войне.

– С такими помощниками врагов порой не нужно, – оскалился Туркул. – Они нас окончательно предали в двадцатом. Никакой значимой помощи даже при эвакуации из Крыма. Затем Галлиполийские лагеря, нахождение в которых было почти таким же удобным. Как у военнопленных. А затем они признали СССР и радостно принялись устанавливать общие финансовые интересы. На словах и бритты и французы против советов, а на деле всё обстоит немного по-другому. Вы же, Александр Петрович, до сих пор не признали СССР как глубоко чуждое достойному человеку образование на месте России, которую вы хорошо знаете.

– Могу вас понять, Антон Васильевич. Но моя страна, при всём сожалении, не относится к числу великих держав. Прискорбно, но я вынужден быть реалистом. Хотя на публике говорю порой совсем другое. Сила СССР и наша, они несравнимы.

– РОВС от моего имени просит совсем не того, о чём вы могли подумать. Не военной помощи, хотя видит бог, мы бы от неё не отказались.

– Тогда…

– Места под переподготовку ветеранов и подготовку новобранцев. Возможность закупить с помощью вашего военного министерства винтовки, ручные пулемёты, грузовые автомобили. Частным лицам это куда сложнее. Возможности для некоторых солдат и офицеров пройти обучение управлению техникой. Танки, танкетки, по возможности современные самолёты.

Тут Александру и думать особенно не пришлось. Если у РОВС есть деньги и организация желает их потратить на закупку оружия, используя его военное министерство как посредника – почему бы и нет. Обучение же специальностям танкистов и лётчиков – оно тоже возможно. Пусть и в ограниченных количествах. Чрезмерно истощать моторесурс двигателей король не собирался. Всё должно быть в меру, в том числе помощь.

– Это допустимо. Но вы только начали, да, Антон Васильевич?

– Обманывать вас не входило в мои намерения. Просто сначала я изложил самые… обычные просьбы, которые не должны были вызвать у вас ни удивления, ни затруднений. И благодарен за то, что вы готовы их выполнить. И от своего лица, и от лица всего РОВС.

– Дальше… дальше.

– Нам нужно будет другое место. То, через которое мы сможем добраться до границ нынешнего СССР. Ваше королевство, к моему огромному сожалению, не имеет общих границ с Советским Союзом.

– Кароль II не мой вассал, – невесело усмехнулся Карагеоргиевич. – Он движется в фарватере британской политики. Уже потому, что любит получать подачки…

Осекшись, югославский король посмотрел на довольного Председателя РОВС, который словно только и ожидал этих его слов.

– Румыны, – развёл руками Туркул. – Верно про них говорил великий Бисмарк, недоумевая, являются ли они нацией либо профессией. Нам не требуется от них поддержка, нужен только проход по территории. Тот, за который придётся заплатить. И опять же, одно дело, когда просят потерявшие собственную страну изгнанники. Другое, если предложение прозвучит пусть и по неофициальным каналам, но от легитимного правителя, обладающего политическим весом в Европе.

– Кароль II довольно жаден. Достанет ли вам денег, Антон Васильевич?

– У него сложности, Александр Петрович. С этим… Корнелиу Кодряну и его «Легионом Архангела Михаила». Мутная организация, признаться. Если играть на противоречиях, то он будет куда более податлив. А деньги, они ему нужны.

– Такие действия могут дать желаемый результат. Но если ваша борьба с советами увенчается успехом…

Лидеру РОВСа не надо было объяснять дважды. Да и не рассчитывал он на то, что серьёзные услуги будут оказаны просто так, из одной лишь нелюбви к СССР и симпатиям к той, прежней России.

– У обновлённой России будут возможности вознаградить союзника, который оказал неоценимую помощь. Доля в концессиях, возможность перевооружить вашу армию современными танками и самолётами на крайне выгодных условиях, прочие привилегии. Россия всегда была богатой страной, лишь большевики получают рубль, чтобы девять спустить в мусорные отвалы. Мы готовы подписать необходимые соглашения уже сейчас. Однако…

– Да?

Если вы позволите начать нашим людям перемещаться на земли Югославии уже сейчас, то пока этого будет достаточно. А спустя несколько месяцев в СССР должны произойти знаковые события. Они окончательно убедят вас не только в искренности наших намерений, но и в тех возможностях, которыми мы обладаем.

– Пусть будет так, – отчеканил король. – Границы Югославии откроются для всех членов РОВС. Будут выделены подходящие земли, открыт доступ к инструкторам нашей армии и части техники. Я буду ждать, чем таким особенным вы сможете меня удивить. И, как жест доброй воли, пошлю к королю Румынии своего специального представителя. Тайно, без огласки, прощупать почву относительно предстоящих переговоров. Вы удовлетворены?

– Всецело, Ваше Величество.

– Тогда поднимем бокалы за успех наших начинаний. А потом… Дела. Антон Васильевич.

Туркул понял, что аудиенция подходит к концу. Однако поводов расстраиваться у него не имелось. По сути необходимые договорённости были достигнуты, частям РОВС разрешили использовать территорию королевства как базу. Да и переговоры с Румынией, хоть и на предварительной стадии – тоже очень важное дело. В дальнейшем, после тех событий, которые планировались к реализации в СССР, появятся совсем убедительные доказательства серьёзности целей РОВС и возможности их осуществления. Оставалось только выждать, одновременно воплощая в жизнь то, на что и теперь хватало сил и возможностей.

Глава 11

СССР, Москва, ноябрь 1932 года

Процесс пошёл! Точнее сказать, он не просто начался, но набрал обороты, перемалывая судьбы людей, словно бешеная мясорубка. Та мясорубка, куда бросают людей, в то время как судьи с прокурорами – абсолютно подконтрольные воле партии – крутят ручку, а на выходе получается фарш мелкого помола из костей и жизней, крови и судеб, дерьма и боли. Привычное дело для СССР, где сначала выносится приговор, а уж потом начинается профанация суда.

Только вот сейчас было большое отличие от всего происходящего ранее. На сей раз подследственными оказались свои же. Те самые, приложившие свои скрюченные лапки к крушению империи, уничтожению лучшей части русского народа и… недоумевающие, истошно вопящие на тему того: «Почему именно мы?!» А почему бы и нет? Что Французская революция, что Октябрьская… Они были чрезвычайно схожи истоками, повадками организаторов, бессмысленной жестокостью. И обе, словно свиньи, охотно пожирали своих детей, смачно при этом подхрюкивая и перерабатывая бывших верных функционеров в кучи дымящегося навоза, который выпадал аккурат из-под революционного хвоста. Сейчас навоз отдавал непревзойдённым ароматом троцкизма, ну а в следующий раз… Неприкосновенных тут не было, просто мало кто имел достаточно мозгов, чтобы понять сей факт, провести исторические параллели и сделать должные выводы.

Одно название дела чего стоило! «Дело антисоветского троцкистко-террористического центра», изволите ли видеть. Такое название прямо намекало относительно того, что приговоры будут расстрельными. Может и не для всех без исключения, но для главных фигурантов точно. А их, фигурантов, хватало. Так и подмывало воскликнуть: «Какие лица, какие имена!»

Главными персонами, которым было явно не избежать скамьи подсудимых, являлись бывший замнаркома Рабоче-крестьянской инспекции и бывший же видный чекист Трилиссер, а также некто Пятаков, гнуснопрославленный резнёй в Крыму и бытием на посту Председателя Госбанка СССР. Так сказать, «примы» на готовящейся судебной сцене. Затем шли люди калибром чуток помельче: Рютин и Смирнов, лидеры одноимённых оппозиционных партийных групп; Преображенский, Тер-Ваганят и прочие «близкие сподвижники», видные персоны среди теоретиков, но неожиданно для себя самих обвиняемые но самым что ни на есть террористическим статьям. Про мелюзгу даже упоминать не стоило, хотя она присутствовала в довольно большом количестве, выхватываемая из числа помощников, подчинённых, приятелей. Главное требование было одно – причастность хотя бы краем к критике курса Сталина-Джугашвили и симпатии троцкистской идеологии либо к самому покойному Льву Давидовичу.

Ах да, чуть было не забыл! Имелась и ещё одна группа, стоявшая особняком и привлекающаяся по более мягким статьям. Кто входил в её состав? Зиновьев, бывший некогда одним из доверенных советников Ленина и председателем Коминтерна; Каменев, ещё один близкий соратник Ильича, член Политбюро ЦК, но не особо стремившийся к видным постам, предпочитавший играть роль «серого кардинала»; ну и несколько их ближайших соратников, которые сами по себе ничего значимого не представляли. В чём был смысл отделённости сей группы от остальных? Её членов пока не собирались расплющивать в тонкий блин, решив ограничиться высылкой в далёкие и не сильно уютные для жизни края. Ну и ободрать как липку, взамен уверений в собственной безопасности получив доступ к зарубежным счетам.

Счетав зарубежных банках! Они были важны, чего скрывать. Не зря же группа Монахова пару недель назад прихватила за жирные бока бывшего главу Народного банка РСФСР Якуба Ганецкого по партийной кличке Машинист. Это было легко сделать, ведь начальнику Государственного объединения музыки, эстрады и цирка особой охраны не полагалось, разве только личный водитель. Достать его можно было во множестве мест, куда он то и дело заезжал с целью лично проконтролировать и получить очередную толику денег, до которых был страсть как жаден. На том и погорел!

Дальше всё по отработанному сценарию. Вывоз пленника в укромное место, где не видно происходящего и не слышно даже самых истошных криков. Допрос с применением разного рода… инструментов. Вуаля, всё готово, извольте получить результат. А результат был на загляденье. Как всегда. Именные счета выцарапать было малореально, зато номерные – иное дело. Швейцарские же счета революционеров практически все были такими, безликими. Причина подобного подхода? Опасения того, что даже не шибко брезгливые владельцы швейцарских банков могут экспроприировать счета тех, кого их страна до сих пор приёмом посольства и то не удостоила. Зато безликие – это совсем другое дело.

Сто тридцать миллионов. Именно эту цифру – с некоторым округлением – выжмут доверенные люди Туркула из банков альпийской горной страны. И опять же не выведут куда-то, а переведут на счета там же, но уже под своим контролем. Затем, аккуратно и осторожно, начнут перекачивать уже на счета организации. Относительно малыми дозами, маскируя под вклады различных дарителей, желающих остаться анонимными.

Но не только деньгами и собственной смертью был полезен Ганецкий. Он по совместительству стал ещё и ценным источником информации о некой группе лиц, непосредственно замешанных в подготовке той проклятой революции, обрушившей могучую империю и нашу Родину. Печально известный Парвус был лишь едва-едва приподнявшейся над водой верхушкой айсберга. А вот за его спиной стояли куда более серьёзные персоны. Знал ли их сам Ганецкий? Увы, конкретных имён он назвать не мог. Зато дать, скажем так, несколько «нитей Ариадны» оказался в состоянии. Для находящихся в пределах СССР они были абсолютно бесполезны, зато для РОВС будут весьма полезны. Опасно пребывать в неведении относительно того, какие именно силы стояли за самим фактом рождения красного голема. Кто был заинтересовал в появлении на сцене мировой политики столь монструозного создания. А заинтересованные были, это очевидно уже по той причине. что слишком многие и палец о палец не ударили, дабы обрушить голема ещё на этапе зарождения оного.

Впрочем, Ганецкий – это уже пройденный этап. Зато готовящийся открытый процесс над «троцкисто-террористами» – дело близкого будущего. Они готовились, но и мы на месте не сидели. И цели… тоже были разные.

Что действительно мне мешало, так это охрана. Артузов всерьёз был обеспокоен, а потому не выпускал меня из-под наблюдения. Точнее сказать наблюдали не за мной, а за теми, кто мог бы подобраться со злыми намерениями. Увы, суть оставалась неизменной. Встретиться с Павлом Игнатьевичем или Ларионовым могла только Лариса, да и то с большими предосторожностями. Звонок по телефону тоже не был хорошим вариантов. Мало ли, вдруг работникам коммутатора дан приказ слушать и записывать все разговоры, входящие на мой номер и исходящие с него? ОГПУ, оно вполне способно сделать нечто этакое, ничуть от подобного афронта не страдая.

Прав был Туркул, когда во время нашей с ним беседы говорил о необходимости передать группе Ларионова руководство над другими, оставив для себя лишь общий контроль. И вместе с тем от этой правоты тошно на душе становилось. Рядом был единственный человек из той ещё прежней жизни, а я с некоторых пор был лишён возможности с ним встретиться. Плата за безопасность! Не только свою, но и его тоже, и всей организации, которая вновь восстанавливалась на территории СССР.

Зато у меня была Лариса. Не просто красивая девушка, отличающаяся хорошо развитым умом, но и агентесса высшего разряда, подготовленная к самым разным жизненным ситуациям. Не зря она выбрала прикрытие начинающей актрисы. Оно позволяло ей даже сейчас постоянно отлучаться в театры, галереи, на выступления певцов. Мотивация подобного была совершенно естественной, особенно для тех, кто за ней присматривал. Дальше дело техники. Вот и сейчас она без каких-либо проблем прикрывалась маской артистки, встречаясь с членами группы Ларионова в не самых обычных местах.

* * *

Театр имени Вахтангова был весьма известным как в столице. Так и за её пределами. Попасть туда было не так просто даже на представление, не говоря уже о том. чтобы оказаться на репетициях или в гримёрках. Однако нет ничего невозможного, тем паче если знать подходы. А Лариса Коломенцева их изучала тщательно, пользуясь как заготовками, так и импровизацией. Амплуа начинающей актрисульки с минимумом таланта, большими связями и повышенной дружелюбности – это ключ, способный открыть многие двери, особенно учитывая тот факт, что немалая часть спектаклей театра были зарублены по приказу из соответствующего отдела ОГПУ. Чего стоила одна лишь попытка руководства театра заказать пьесу не абы у кого, а у самого Булгакова – человека, в «симпатиях которого» к СССР никто и сомневаться не мог. Более того, автора «Белой гвардии», «Собачьего сердца» и иных, менее едких произведений многие и многие партийцы люто ненавидели, просто таки мечтая отправить его в лагеря, а лучше прямиком к расстрельной стенке.

Что мешало? Исключительно своеобразное отношение в творцу самого главного из всех большевиков. Сталин-Джугашвили не то чтобы ценил автора, тут было нечто иное по мнению тех кто хорошо знал главного в СССР человека. Странная смесь искренней ненависти и в то же время понимания, что этот человек неизмеримо выше многих и многих расстрелянных, посаженных, изгнанных за пределы «рая страны советов». Потому и не позволял уехать, в то же время не позволяя и как следует работать. Горный абрек словно бы игрался с выдающимся творцом, делая жизнь невыносимой, но в то же время не уничтожая до конца.

Лариса имела возможность прочитать практически все произведения благодаря Алексу. В ОГПУ было всё из числа запрещённого, да и доступ сотрудники мели. Они имели, в отличие от всех прочих, от простого и не очень люда, вне зависимости от членства в партии. А прочитав, понимала, насколько прав был Булгаков, описывая торжество в СССР Швондеров, Шариковых и их промежуточных форм.

Увы, сегодня ей было не до полюбившегося писателя. Зато использовать гримёрку одной из актрис второго состава, мотивируя это встречей с любовником, о котором не должен был знать муж – это совсем другое дело. Кто, скажите, отказался бы оказать столь небольшую услугу той, которая, случись что, может и помочь имеющимися в ОГПУ связями? То-то и оно!

Место использовалось ей всего второй раз. Пока что второй, чего скрывать. И было оно не одно. Театров много, укромных мест в них тоже. да и оказать кому-то из людей искусства услугу тоже не шибко сложно: кому-то деньги. другому совет, третьему помощь в выезде на лечение. Вариантов, равно как и нуждающихся в услугах, было много. Главное использовать представляющиеся возможности разумно, с должной степенью осторожности.

«Любовником» же был Павел Игнатьевич Ставрогин – мужчина хоть и в возрасте, но крайне импозантный, способный произвести на случайно встреченных близ гримёрки работников театра неизгладимое впечатление. И лёгкий грим на его лице присутствовал, не без того.

Девушка изобразила искреннюю радость, встретив «кавалера» в коридоре, после чего повисла у того на шее, но тут же оглянулась, изображая крайнюю степень тревоги. Вроде как мысль внезапная проскочила: «А не видел ли тут меня кто, такую всю и себя неверную жёнушку?»

Стоило же обоим оказаться внутри гримёрки, как Лариса скользнула к патефону, который почти сразу исторг из себя пусть негромкую. Но донельзя романтичную музыку. Шумовой фон, дабы никто не мог толком подслушать происходящее. Любопытство среди театрального народа, оно воистину неискоренимо!

– Лара, я в восхищении вашим видом и умением играть, – приложился к ручке агентессы старый жандарм. – А как эти… наблюдатели?

– Всего один, – отмахнулась та. – Привык уже. что я к разным актрисам езжу поболтать и опыт сценический перенять. Я проверялась, всё чисто, никаких подозрений.

– Ваши слова да богу в уши. Итак, что просил передать наш общий друг и общий же командир?

– Цель – Сергей Миронович Киров. Работает группа Солодова.

– Непростой человек, достать очень сложно, уйти после акции почти невозможно. Слишком много охраны вне дома и работы, а собственно дом и работа – это и вовсе не вариант.

– Поэтому Алекс предлагает нечто новенькое. Желаете послушать?

Жандармский ротмистр желал, да ещё как. Он вообще любил всё новое и необычное, относящееся к своей работе. Потому услышанное одновременно и порадовало, и удивило. Переосмысление давно известного и, так сказать, возврат к корням.

– Как изволите говорить, использовать винтовку для стрельбы с дальней дистанции? С крыши одного из домов или из окна снятой квартиры? Любопытно!

– Охранники защитят цель от тех, кто вблизи, но не от находящихся далеко. Просто не увидят, – улыбаясь, произнесла Лариса. – Объект выходит из машины и идёт к дому или зданию обкома. Объект выходит из дома или с работы и делает сколько-то шагов до машины… Такого вида покушения просто не ждут, слишком давно его не было. Снайперы есть, а вот использовать их для такого не догадались.

– Да, позабыли про длинноствольное оружие. Все больше кинжалы, бомбы да револьверы. А ведь ещё во Франции, перед Варфоломеевской ночью, из первобытного ружья, кажись аркебузой называемого, чуть было не прикончили адмирала Колиньи, одного из гугенотских вождей. Стрелок был не очень или ружьишко хлам – того уже не узнать. В методе разочаровались и отставили в пыльный угол на несколько веков.

– А тут мы!

– Да, мы… Это действительно достойная идея. Мы проинструктируем Солодова и его группу. Как там здоровье Алекса?

– Выздоравливает. Ранение не из лёгких, хотя и не тяжёлое.

– Он сам так хотел для достоверности. Расчёт оправдался, не так ли?

Лариса кивнула, соглашаясь. Пока всё и впрямь шло согласно плану. Сложному плану, порой даже чересчур, по её мнению. Она бы предпочла двигаться вперёд чуть помедленнее. А вот Ларионов со Ставрогиным ждать хоть и умели, но не любили. Потому Павел Игнатьевич и задал интересующий его вопрос:

– Начинают прибывать новые группы. Те, которые будут внедряться в советскую армию. Они это сделают, сомнений нет, но что дальше?

– Ждать и всеми силами делать карьеру, обращать на себя внимание начальства боевой подготовкой и «преданностью делу революции». Их время придёт, но чуть позже, когда мы выйдем на отдельных представителей армии.

– Мы об этом говорили, я помню. Интересуют сроки.

– Тут только богу известно, – невесело усмехнулась Лариса. – Алекс ждёт, пока они начнут жрать друг друга, как стая крыс в запертом трюме. Готовящийся процесс над «троцкистами» должен стать началом. Страх…

– И тогда один раз предавшие испугаются до такой степени. что готовы будут предать снова. Уже новых своих хозяев. Да, это более чем возможно, Лара. И Кирова требуется устранить до окончания процесса?

– Идеально, если получится во время.

– Мы сделаем всё от нас зависящее. И ещё одно. Постарайся удерживать Алекса от попыток встреч с нами. Он слишком… искалечен в душе многолетним пребыванием тут, в СССР. Сейчас он почувствовал себя не в одиночестве и тянется к нам, к своим, к людям, которые ему близки по мыслям и делам. Но это опасно. Игра, которую он ведёт, привлекает к нему внимание важных в СССР персон. Да и тебе, красавица, нужно сократить до предела встречи с нами.

Коломенцева лишь отрицательно покачала головой, добавив к жесту слова:

– Не получится. Немного уменьшить число встреч – да. Сильно – невозможно. Скоро начнутся такие дела, по которым записками не проинструктируешь. Только живой разговор. Или телефонный.

– Тогда телефоны, – согласился жандарм. – Придётся иносказаниями выражаться. А то телефонистки на коммутаторах любят слушать чужие разговоры. И не всегда по своей инициативе.

– А то я с домашнего номера звонить стану! Да и вы легко можете составить график, на какой номер в какое время вам звонить.

– График я, конечно, составлю. Но всё равно лучше быть осторожными даже в таких делах. Не хочется вызвать подозрение из-за того, что какая-то любопытная телефонистка решила уши погреть. Пока не забыл! Со следующей группой должна прийти необычная посылка, заказанная Алексом. Ты слышала о её составе?

– Да. Это пригодится в будущем. Пули и взрывчатка иногда неуместны.

Тут Ставрогину возразить было сложно. Но заказ, который должен был быть передан – это, по его представлениям, было нечто совсем уж экзотическое. Различные яды, от довольно типичных до весьма редких. Хитроумные и очень компактные устройства, выталкивающие короткую иглу при помощи сжатого воздуха или посредством распрямляющейся пружины. Несколько одно- и двухзарядных малокалиберных пистолетов. замаскированных под совершенно безобидные предметы вроде зажигалок, ручек и портсигаров. Понимал ли он суть? Бесспорно. Сын его старого и увы покойного друга явно планировал вывести устранения врагов РОВС на совершенно новый уровень. И шансы на успешную реализацию таких вот покушений внушали. Да-с, внушали. А пока он лишь сказал.

– Посмотрим, Лариса, что принесут нам эти новинки в нашем нелёгком ремесле. Надеюсь, что мы сможем удержать под контролем джинна, выпущенного из кувшина.

– Об этом мы подумаем завтра…

Цитата из известного американского романа пришлась как нельзя более кстати, немного сняв повисшее напряжение. Теперь оба проводника воли РОВС могли продолжить разговор о деталях, ну а минут через двадцать-тридцать разойтись каждый по своим делам. А дел у них хватало.

* * *

Коллегия у Менжинского. Много я слышал про это явление, но не рассчитывал, что так скоро там окажусь. Конечно же не в качестве одного из докладчиков, это было бы чересчур. Зато в качестве сопровождающего главы ИНО, как оказалось, я уже вполне соответствую.

Каждой собаке в ОГПУ было известно о тяжелой болезни Председателя. Да и чем именно болеет Вячеслав Рудольфович также тайной не являлось. Сердце у него было ни к чёрту. Стоило помнить и про последствия того, что он в давние времена попал под колёса автомобиля. Даже самые оптимистично настроенные врачи не решили бы пообещать ему более трех, максимум пяти лет жизни. В действительности же многие из имеющих шансы занять его кресло спали и видели скорейшую смерть Менжинского, благо она и впрямь могла случиться в любой день.

Стоило ли удивляться, что почти все коллегии Председатель ОГПУ проводил у себя на квартире, приглашая туда тех, кому требовалось отдать важные распоряжения или выслушать доклады о проделанной работе. Эта коллегия исключением не стала.

Артузов, как глава ИНО, а нынче ещё и зампред, был на множестве подобных, а поэтому не преминул обрисовать мне общую картину и правила поведения.

– Вячеслав Рудольфович интеллектуал и сибарит, – наставлял меня глава Иностранного отдела за день перед коллегией. – Ненавидит отсутствие хороших манер и когда его пытаются перебивать.

– Тогда я объектом его ненависти точно не стану.

– И своеобразный юмор, которым ты, Алексей, отличаешься, ему тоже может не понравиться. Поэтому воздержись.

– Артур Христианович, я же туда как ваша тень иду. Безмолвная такая тень, теням вообще разговаривать не положено. Вы начальник отдела, вы и докладываете. Тем более тема слишком уж важная и опасная, чтобы о ней даже заикался какой-то нам начальник оперпункта.

Попытка поскромничать оказалась весьма кстати. Уже потому, что Артузов посмотрел на меня внимательно, да и заявил:

– Представление к званию начальника горотдела уже готовится. Скоро сменишь свои кубики на шпалу. Агент по особым поручениям у начальника отдела и зампреда ОГПУ со всего лишь четырьмя кубиками в петлицах – это не внушает уважения.

Я начал было, опираясь на трость, вставать, чтобы гаркнуть во всю глотку: «Служу трудовому народу!» Однако, повелительный жест Артузова заставил остаться на своём месте. Вопросительный взглядс моей стороны заставил начальство расщедриться на объяснение:

– Передо мной играть «верного сына партии» не нужно. Тебе нужна карьера и даваемая ей власть. А идеология коммунизма… Таким как ты она недоступна, – тут глава ИНО на мгновение запнулся, словно бы проглотил остаток фразы. Наверняка о том. что и ему, в общем. тоже коммунизм ни разу сам по себе не интересен. Однако вовремя спохватился, уважаю. – Ты должен смотреть и слушать.

– За кем? С какой целью?

– За всеми собравшимися. Вячеслав Рудольфович пригласил к себе на коллегию немногих: меня, Ягоду, Бокия, Молчанова, Леплевского, Паукера.

– Хм?

– Хочешь спросить, по какой причине там появишься ты? – уточнил Артузов. – Иногда кто-то из приглашённых приводит с собой помощников. Это допускается. Если коллегия не начальников отделов а по более узким вопросам, то там бывают очень разные люди. Сам со временем разберёшься.

Интересная такая оговорочка. Хотя я вовсе не против подобного. Чем ближе к главным врагам, тем больше пользы можно из этого извлечь. Вместе с тем я пока так и не понял, что именно хочет от меня начальство.

– И моя задача…

– Проследить за реакцией собравшихся на мой доклад. Меня они знают, а вот тебя нет.

– Молчанов знает.

– Едва-едва, – отмахнулся Артузов. – Сам понимаешь, Алексей, после всего случившегося я не могу быть уверенным в непричастности кого-либо. Сторонников Троцкого и его идеологии оказалось гораздо больше, чем можно было представить. Очень активных сторонников. Трилиссер, Пятаков… Кто ещё окажется не тем, за кого его принимали?

Вопрос был адресован «в никуда», поэтому я и не собирался на него отвечать. Зато в очередной раз порадовался нарастающей подозрительности внутри самого ОГПУ и особенно его верхушки. Пятакова ведь задержали, а потом и арестовали исключительно по общим подозрениям. А потом стали изучать под микроскопом, выискивая следы связей с Троцким, Трилиссером, Блюмкиным и прочими, рангом помельче. Нашли, вестимо! А как не найти, если он в Реввоенсовете состоял чуть ли не с самого начала, да и «заслугами» себя с ног до головы покрыл! А там и финансовые махинации всплыли, и странные аферы с участием зарубежных сообщников. Разбираться в осторожном режиме не стали, сразу включив «режим костоломки». Сразу же выяснилось, что любитель массовых казней сам оказался очень неустойчив не то что к битию по морде лица, но и к обычному психологическому давлению на допросах. Результат известен – признался в грехах как истинных, так и мнимых. Вот только в мнимых очень уж путался, валя всё на других. Дескать, это всё они, запутали, ироды, сбили с пути истинного, пути ленинско-сталинского единственно правильного. Наверняка надеялся на то, что многословные признания во всём, на что укажут, посодействуют дальнейшей судьбе. А это было чрезвычайно сомнительно. Красный голем чувств не ведает, охотно перемалывая всех, кто попался в его руки.

Понимали ли члены «банды красных товарищей», что выбитым признаниям грош цена? Подавляющая часть даже и не думала этим утруждаться, считая признание – любое, пусть даже сапогами выбитое – царицей доказательств. Меньшая же часть, к коим относились Артузов, сам Менжинский и кое-кто ещё – эти считали, что если доказана часть прегрешений, то остальные… это уже вторично. Всё по давней пословице: «Лес рубят – щепки летят». Привычное для носителей коммунизма представление об окружающем мире. но очень уж ошибочное. Оно работает… до поры, а потом ударяет таким рикошетом, что вероятен любой печальный исход, вплоть до летального. Но про это я говорить им не собирался, ибо с чего бы вдруг? Чем им всем хуже, тем лучше нам.

– Для того вы и собираетесь делать тот самый доклад, – без особых эмоций ответил я. – Проверка бывших соратников Льва Давидовича по Реввоенсовету не повредит. Аккуратная проверка, неспешная, без… методов давления.

– Неспешная может не получиться. Ещё одно громкое убийство или даже покушение могут стать критическими. Ты же читал очередное послание «наследников Троцкого».

– Читал. И понимаю наличие весомых доводов в пользу ускоренной проверки.

Более того, я знал, что оно выйдет задолго до его появления в печати. Нынешний Председатель РОВС продолжал развивать столь удачно зарекомендовавшее себя направление, создавая нам, агентам организации на территории СССР, шикарную дымовую завесу. Очередное послание содержало в себе требование к властям СССР и лично Сталину не доводить дело о «троцкистах-террористах» до суда. А если уж и доводить, то с непременным оправдательным приговором. Разумеется, звучало это несколько иначе, не так прямолинейно. В тексте указывалось на категорическую нехватку доказательств, выбивание признаний с помощью физического и психологического давления, напоминалось об отсутствии в СССР принципов состязательности судебного процесса и всё в этом роде. Требование восстановления коллегии присяжных, допуск иностранной прессы…

Само собой разумеется, на это власти СССР идти даже не мыслили. Потому была и угроза, что при несоблюдении выдвинутых требований «наследники Троцкого» совершат показательную казнь близкого к правителю Советского Союза человека. А то и не одного.

Провокация однозначно удалась, причём по всем фронтам. Во-первых, внимание к готовящемуся процессу со стороны всей европейской и американской прессы было гарантировано. Ну кому из акул пера не захочется первыми изложить сенсационный материал? И плевать, что иностранцам в «страну советов» доступ был практически закрыт. Имелись дипломаты, готовые за определённые услуги предоставить необходимые материалы. Дипломаты, они такие, на них даже в СССР никакой управы не было.

Во-вторых, нагнетание страха среди красной верхушки. Ведь в предъидущем письме «троцкисты» обещали отомстить исполнителям и заказчикам убийства из лидера и символа. В результате состоялось вполне себе правдоподобное покушение на меня, при котором были убиты двое чекистов, пусть и из числа рядового состава. Но обещание, как ни крути, а чуть было не выполнили. Первую его стадию. Это поневоле заставляло со всей серьёзностью отнестись к новой угрозе. Присутствующий страх… это тоже очень важно. Как только в душах и сердцах врагов поселяется страх – ты становишься гораздо ближе к победе над ними. Доказано множеством исторических примеров.

Было и «в-третьих». После появления в прессе такого рода угрозы «красная верхушка» окончательно удостоверилась в виновности подследственных. Иными словами, была устранена даже теоретическая возможность дальнейшего расследования. Настоящего, а не типичной советской профанации оного.

В общем, после всех полученных от Артузова инструкций, меня «допустили до святого». То есть до коллегии у самого Председателя ВЧК… Ой, уже ОГПУ. Хотя от смены названия нутро этой структуры не изменилось, оставшись столь же зловонным и гнилым до основания. Какие люди, такова и структура, так всегда был, так и будет в этом мире. Следовательно, сборище садистов, кокаинистов, приспособленцев, неучей и маргиналов – некоторые сотрудники успешно сочетали в себе сразу несколько пунктов из вышеперечисленного – представало в совсем уж ярких и шибко «привлекательных» красках.

Квартира Менжинского была хороша! Нет, я совершенно серьёзно, без тени иронии. В такой пристойно было бы жить и обладателю первых пяти классов «табеля о рангах». Богатство, но без пафоса, стиль, но не отдающий «мещанином во дворянстве». С ходу и не скажешь, кто именно здесь обитает. И даже увидев хозяина сего дома, многие люди не увидели бы в нём ничего особенного, не будь он им заранее представлен. Умный, начитанный, с богатым словарным запасом и изысканными манерами человек, который вполне органично бы смотрелся как за профессорской кафедрой, так и в коридорах одного из министерств той, старой империи. Не на низших уровнях, что особенно характерно. Ан нет, он был тем, кем был – очередным олицетворением самой зловещей, пожалуй, организации на всём континенте. Что ж, Вячеслав Рудольфович, знакомство наше состоялось, мне есть на что посмотреть, многое стоит понять и попробовать изучить. Ведь поняв врага своего, легче будет его переиграть.

Игра на минном поле, она же в прятки со смертью в тёмном лабиринте. Только вместо взрывчатки или чудища вроде минотавра – один тяжело больной телом, но чрезвычайно опасный человек. Самый опасный во всём ОГПУ. Это не тупологоловый наподобие Ягоды и не угодливый холуй вроде Паукера, который и вовсе не утруждал себя чтением чего-то помимо отчётов или газетных передовиц. Иной масштаб личности так сказать.

Мы с Артузовым появились не самыми первыми, но и не последними, минут за пять до назначенного срока. Тут уже присутствовали глава Секретно-политического Молчанов и неожиданно появившийся с нм начальник оперпункта Петренко, начальник шифровального отдела Бокий в гордом одиночестве и Ягода, притащивший в качестве сопровождающего не абы кого, а целого Агранова. Ныне он был полномочным представителем ОГПУ по Московской области, а по сути оставался и куратором всей «творческой интеллигенции», каковым стал ещё в начала двадцатых. Артузов говорил, что Агранов – личный протеже Ягоды, которому было обещано, в случае становления последнего Председателем ОГПУ, место начальника Секретно-Политического как минимум. А может и пост первого заместителя.

Неискренние улыбки, насквозь лживые слова, атмосфера взаимной подозрительности и надежд на скорое возвышение. И ожидание… смерти хозяина дома, старательно маскируемое, но всё же всем понятное, включая самого Менжинского.

Появились Паукер и последним Леплевский, глава Особого отдела. Первый сам по себе, второй же приволокся в сопровождении заместителя Марка Гая. В общем, собрался весь «цвет» выгребной ямы под названием ОГПУ, во всей сомнительной красе и убойном «аромате». На меня особо не смотрели, хотя несколько любопытствующих взглядов я всё же заметил. Да уж, это называется получил определённую известность своими действиями. Вдобавок меня считали не просто человеком Артузова, но и тем, кого он вознамерился «поднимать» вслед за собой. Тут это было естественным делом. Не зря же кое-кто из начальников отделов появились вместе с сопровождающими. Ну а пара скеретарей-стенографистов Менжинского присутствовали изначально. Кому-то требовалось фиксировать от и до всё произнесённое тут. Официальное мероприятие, пусть и проводимое на квартире вследствие особых обстоятельств.

Однако! Это я относительно того, что Ягода и Бокий вообще-то должны были ударно трудиться в чрезвычайных комиссиях. Тех самых, связанных с выполнением планов по заготовке зерновых и прочих сельхозпродуктов. Их я увидеть не ожидал, поэтому, улучив минутку, тихо так спросил у непосредственного начальства:

– Артух Христианович, а что тут делают товарищи Ягода и Бокий? Они же должны быть… совсем в других местах.

– Срочный вызов, – не моргнув глазом и даже не думая удивляться. ответил Артузов. – Бокий вылетел из Харькова вчера вечером, Генрих Григорьевич уже ночью из Ростова-на-Дону. Игнорировать пожелание Вячеслава Рудольфовича, отговариваясь какой-то там комиссией… Он запомнит.

– Я понимаю.

– Понимай. И смотри. Слушать тоже не забывай, Алексей. Сейчас начнётся самое главное.

– Что именно?

– Реакция на мой доклад. С Молчановым я договорился, он поддержит жёсткие меры, если они понадобятся. Пришлось пообещать… многое, – тут глава ИНО недовольно поморщился. Судя по всему, цена за поддержку оказалась выше ожидаемой, но отказаться он уже не смог. – Ягода и Бокий будут против меня, даже если я скажу, что зимой выпадет снег. Агранов, он в хвосте у Ягоды, на него поставил. Паукер… Этот как Иосиф Виссарионович скажет, своего мнения у него не было и не появится.

– Остаётся Леплевский.

– И Гай! Особые отделы есть везде, во всех округах, армиях, дивизиях, прочих частях. Если он нас поддержит…

Понимаю важность подобного. Вот как начальство глаза вверх устремило, явно позволив себе пару секунд повитать в мечтаниях. И поводы надеяться на желательный для себя исход у Артузова имелись. Уже потому, что он знал о том, кто такой Леплевский. Точнее сказать, про некоторые «милые» особенности его характера.

Израиль Моисеевич Леплевский обладал одной чертой, которую в ВЧК_ОГПУ очень высоко ценили с самого момента образования сей организации. Он был патологическим садистом. Не просто легко подписывал расстрельные приговоры и отдавал приказы с помощью пыток выбивать нужные показания. Тут нельзя было говорить даже о «железной руке, собственноручно карающей предателей революции». Это ему было… интересно, но не совсем. Другое дело – собственноручно проводимые жёсткие, точнее жестокие допросы. Лично избивал арестованных до полусмерти, порой и не до полу-, а совсем с концами. Благо отписаться было легко, никто особенно и не выяснял, отчего помер «классовый враг» или «предатель революции». По мере роста в званиях эта черта никуда не исчезала. Более того, приобретала новые формы. теперь ему было не интересно мордовать абы кого, требовались влиятельные кандидатуры, которых было особенно причтено избивать, унижать, калечить. Именно поэтому Леплевский был вполне способен поддержать инициативу проверки верхушки РККА на предмет сотрудничества с троцкисто-террористами. Я это хорошо понимал. Касаемо же Артузова… тут уверенности не имелось. Поднимать же тему в таком прямом аспекте я сейчас просто не рискнул. Мало ли как отнесётся к такому аргументу! Лучше уж оставить это у себя в голове и действовать чуть позже, по ситуации. О, само собой разумеется, не здесь! На коллегии я буду изображать живую тень главы Иностранного отдела и не более того. Буду смотреть, слушать… и делать выводы, лишь часть из которых окажется произнесённой вслух перед Артузовым.

Дзин-нь! Недавно заведённый Менжинским серебряный колокольчик оповестил всех пришедших на коллегию о том. что пора перестать заниматься собственными делами и рассаживаться по местам. Благо этих самых мест в гостиной квартиры Председателя ОГПУ хватало. Множество кресел и полукресел, в которых было удобно даже самой требовательной чекисткой заднице. И диван в восточном стиле, на котором возлежал сам Вячеслав Рудольфович, устроившись с предельно возможным для себя комфортом. Как раз сейчас он поставил колокольчик обратно на низкий столик, на коем было всё. что могло ему понадобиться и до которого легко было дотянуться, совсем не напрягаясь.

– Все собрались? – скользнув взглядом по креслам и лицам, Менжинский сам и ответил. – Все. Тогда начинаем нашу коллегию, товарищи. Особую коллегию. Главный вопрос на повестке дня – новые угрозы руководству нашей партии, исходящие от троцкистов. И их требования, к которым нужно отнестись серьёзно. Не стоит пренебрежительно улыбаться. Карл Викторович, они уже доказали, Что готовы не только говорить, но и стрелять. Один из приглашённых на коллегию товарищей получил две пули и чудом выжил.

Подкузьмил Менжинский! Теперь на меня смотрели куда более внимательно. Особенно Паукер Карл Викторович, причём без тени симпатии. Не понравилось заслуженному холую Сталина-Джугашвили, что Менжинский заставил его стереть с лица неуместную улыбку. На Председателя то ему пасть разевать никак нельзя, трусость не позволит даже за пятку укусить попытаться, а вот на меня сталинский лакей взирал так, что и тени сомнений не было. Каких? Что запомнил и при удобном случае попробует либо под дверь нагадить – метафорически, конечно – либо включить в расклад аппаратных игрищ, что тоже не есть хорошо.

– А может опасность преувеличена? – прошелестел Бокий, всегда старающийся оставаться тихим, почти незаметным, но вместе с тем претендующий на высокое положение. – Следы привели к Трилиссеру и Пятакову, исполнители убиты или скрылись. Троцкий мёртв, эти двое и не только арестованы. Некому отдавать приказы.

– Вы готовы лично доложить об этом товарищу Сталину, Глеб Иванович? – усмехнулся Молчанов. – Так давайте, идите и докладывайте! Но если произойдёт очередное убийство важного товарища, то я вам не позавидую.

– Я высказал гипотезу…

– А товарищ Артузов хочет сделать доклад, – не унимался глава Секретно-политического отдела. – Подробный, обстоятельный, посвящённый возможным угрозам от троцкистов с той стороны. откуда мы пока не готовы его встретить.

– И ради какого-то … доклада нас с Бокием оторвали от важнейшей работы! – Ягода, по обыкновению своему был груб. Недостаток образования и отсутствие культуры давали о себе знать. – Вячеслав Рудольфович, слушать жалобы Артузова я могу и потом, после…

– Будете слушать, товарищ зампред, – вежливость, приправленная ядом и угрозой, вот что было в голове главного чекиста СССР. – А если не хотите. то может быть вас устроит должность, скажем, одного из замнаркомов сельского хозяйства? Будете биться за урожай и выполнение плана сдачи зерновых. Что, уже захотели слушать? Прошу прощения, товарищи, может кто-то хочет что-то добавить?

Ох как шикарно Ягоду размазали тонким слоем по всей гостиной! Наверняка до Менжинского дошли слухи о том, что его первый зампред не просто спит и видит себя на его месте, но и уверился, что должность перейдёт к нему и только к нему. Уверившись же, окончательно обнаглел, начав выходить за пределы разумного. Вот и получил жёсткую, унизительную отповедь.

Может кого-то другого – например Бокия, Молчанова и Артузова, учившихся в тех ещё, старых, имперских университетах – Менжинский отчитывал бы по иному, но не Ягоду. Безграмотный, малокультурный и наглый, он понимал только такую вот отповедь. Впрочем, Агранов и Леплевский были ему под стать. Председатель ОГПУ это хорошо знал, потому и действовал именно таким образом, донося свою мысль до всех без исключения собравшихся, порадовав одних и изрядно огорчив других. Кого огорчил? Ягоду и его союзников, почти прямым текстом заявив, что тот не соответствует своей нынешней должности. Следовательно, шансы зампреда занять председательское кресло пусть не исчезли, но несколько усохли. Как ни крути, поддержка нынешнего Председателя значила многое, особенно в теперешней неспокойной обстановке. Там, наверху, понимали, что Менжинский рекомендует в качестве преемника того, кто подходит по профессиональным качествам, а не по происхождению и наиболее громкому и показательному следованию «линии партии». В спокойное время на такую рекомендацию Сталин-Джугашвили и его свора положили бы с пробором, но теперь, когда реально опасались за собственные красные шкуры… Дубоголовый, но верный мог ничем не помочь, в то время как профессионал-прагматик вроде того же Менжинского стал бы куда более надёжным щитом от внутренней угрозы.

Зато у тех, кто не относился в «партии Ягоды» и имели хотя бы минимальные шансы занять кресло главы ОГПУ, появился ещё один повод заново оценить свои нынешние позиции. С целью? Принять решение стоит ли самим пытать удачу или же присоединиться к кому-либо из более вероятных кандидатов. Впрочем, раньше кандидатов было двое: Ягода и Бокий. С относительно недавних пор прибавился третий – Артузов. Сейчас же шансы Ягоды заметно упали, Артузова соответственно выросли, ну а Бокий сохранял исходные позиции. Неплохой такой ребус как для присутствующего на коллегии «узкого круга», так и тех, кто не был допущен в «святая святых».

– У меня есть, – приторно сладким голосом напомнил о себе «лучший друг советской интеллигенции» Агранов. – Я хочу слышать товарища Артузова, а уже потом иметь что сказать.

– Услышите. Артур Христианович поскольку у остальных товарищей пока нет вопросов. прошу вас доложить то, о чём упоминалось в поданной на моё имя докладной записке. Только…

– Что, Вячеслав Рудольфович?

– Ограничьтесь экстрактом, а то общий объем может быть, – тут Менжинский сделал неопределённый жест. – Подробности желающие могут уточнить потом, у вас или по документам. Я могу рассчитывать на… умеренность?

– Конечно-конечно, – улыбнулся глава Иностранного отдела. – Как говорили великие древние: «Краткость – сестра таланта». Немного подождите, я сейчас приготовлюсь…

Приготовления не затянулись. Да и что там готовить то? Достать кожаную, с серебряными уголками папку для бумаг, раскрыть да и начать излагать там находящееся. Мне же и вовсе можно было расслабиться, потому как по большей части это было моё собственное творчество, пусть и переработанное Артузовым в должном ключе, для наиболее эффективного восприятия главные чекистом всея СССР. Про аспект благожелательности Артузов наверняка также не позабыл, но вот получится ли – большой вопрос.

Пошло-поехало! Глава Иностранного отдела и зампред ОГПУ начал излагать Председателю версии о возможной причастности к троцкисто-террористам не абы кого, а людей из верхушки РККА. Не абы каких, а тех, которые были в Реввоенсовете в те годы, когда этой структурой руководил Троцкий. Прямых обвинений конечно же не прозвучало, зато намёки были более чем весомые. Оставалось фактом, что проходящий по делу в качестве одного из основных обвиняемых Пятаков не просто был в РВС, но и играл там к концу гражданской войны довольно значимую роль. Связи с Троцким опять же присутствовали, равно как и благоволение последнего к «перспективному товарищу».

Если нашёлся один предатель из числа значимых персон в РВС, непосредственно связанный с Троцким, то почему бы не проверить и некоторых других на причастность? О, разумеется не всех, ведь подозревать ближайшее окружение товарища Сталина-Джугашвили было бы не просто глупо, но и абсолютно неправильно. Артузов аккуратно так прогибался перед вождём, пусть и в отсутствие оного. Гибкость спины была оценена понимающей улыбкой Менжинского и позволением дальше развивать тему, выразившемся в словах:

– Преданные делу партии не могут подозреваться в таком. Я не сомневался в том, что вы, Артур Христианович, это понимаете. Председатель Реввоенсовета товарищ Ворошилов, товарищ Будённый, иные проявившие себя товарищи. Они и Троцкий… это невозможно.

– Конечно, Вячеслав Рудольфович, – охотно согласился Артузов. – Про это я и говорю. Но бдительность и ещё раз бдительность! В отношении других, имевших в прошлом контакты с самим Троцким или его верными сподвижниками. Например, можно вспомнить…

Вспоминалось главе Иностранного отдела очень хорошо. Вот смотрел в папку, листы переворачивая, и вспоминал один факт за другим. Как тут не вспомнить, еслибольшая часть находящихся на значимых постах в Реввоенсовете естественным образом пыталась проявить себя перед главным начальником. Да и сам Троцкий старался окружать себя теми, кто разделял если и не все его идеи, то определённую часть точно. РККА, как ни крути, была в своей верхушке нашпигована если и не явными троцкистами, то уж точно сочувствующими сей идеологии. Явно об этом никто не говорил, но сей факт был своего рода «секретом полишинеля».

Я же следил. Покамест за выражениями на лицах собравшихся, но и это давало пищу для размышлений. Насчёт Молчанова вопросов не было, он поставил на Артузова в нынешнем раскладе. Ягоде с Аграновым услышанное явно не нравилось, а по причине невысокого уровня развития они и скрывать естественные душевные порывы толком не умели. Паукер, тот следил исключительно за начальством, то есть за Менжинским. Сталина здесь не было! Хотя не приходилось сомневаться, что верный лакей и почётный лизоблюд сразу помчится к спустившемуся с гор абреку не просто докладывать – стенограмму главный большевик СССР всё равно получит – а с униженной просьбой подсказать, как именно себя вести. Леплевский чуть не подпрыгивал от предвкушения возможности порыться в грязном белье высшего командного состава РККА. Не всего состава, но всё же и часть его более чем устраивала. Особенно с надеждами на то, что кого-то из бывших и действующих заправил Реввоенсовета удастся привязать к активно действующим троцкисто-террористам. Такой пир души для заправского садиста! Ну и Бокий… Этот решил прикинуться ветошью и не показывать своё отношение до поры. Значит будет выжидать, чтобы потом или примкнуть на завершающем этапе или помочь растоптать проигравшего.

Закончилось… выступление начальника Иностранного отдела, а вовсе не коллегия в целом. Менжинский был вполне удовлетворён услышанным, даже не пытаясь сей факт скрывать.

– Ваш доклад был полезным и познавательным. Артур Христианович, – благосклонно кивнув, отметил Председатель ОГПУ. – Есть мнение, что проверка товарищей из РККА, ранее связанных с Троцким, будет полезной. Я сегодня же доложу об этом самому Иосифу Виссарионовичу и рассчитываю на то, что он с пониманием отнесётся к печальной необходимости. Возражения? А дополнения? Слушаю вас. Генрих Григорьевич.

– Проводить проверки тоже будет Иностранный отдел? – Ягода едва-едва пар из ушей не пускал, прямо человек-паровоз какой-то. Хотя эмоции были мне вполне понятны, чего уж скрывать. – Это вне компетенции товарища Артузова! Я решительно хочу заявить…

– Успокойтесь, зампред, – Менжинский посмотрел на Ягоду как на беснующуюся крысу, чем несколько охладил энтузиазм бывшего ученика аптекаря. – Проверку будет производить Особый отдел. Вы же не сомневаетесь в товарище Леплевском? Или сомневаетесь?

– Я верю… в его надёжность, – процедил Ягода. – Израиль Моисеевич показал себя беспощадным к врагам партии. Но нужна осторожность. Проверки старшего комсостава вызовут брожение.

– Чего брожение? – хмыкнул Молчанов. – Закваски или чего другого? Товариш Леплевский не даст соврать, подтвердив, что не замешанным в заговорах против партии нечего бояться.

– Подтвержу! Бояться надо виновным.

А глазки то как загорелись! По сути почётному садисту всея ОГПУ объявили, что если найдутся следы заговора, то можно работать так, как он предпочитает. Молчание Менжинского, оно было крайне многозначительным. И пугающим для части из собравшихся здесь. Даже Бокий почувствовал себя несколько неуютно, хотя он то как раз всеми силами сторонился формирующегося зародыша противостояния снутриядра ОГПУ. Ох, чую я, Ягода с Аграновым будут его на свою сторону перетягивать. А это… интересно. На первый взгляд опасно, но это лишь если не знать всего расклада. Из здесь присутствующих его знаю только я, что придаёт особую пикантность происходящему.

Дальше… пошло обсуждение деталей. Ягода пытался смягчить полномочия. Которые планировалось предоставить главе Особого отдела, в чём его явно поддерживал Агранов и с оговорками Бокий. Паукер чуть ли ножками не сучил от желания, чтобы коллегия поскорее завершилась и он мог помчаться известно в каком направлении. Артузов, тот при частичной поддержке Молчанова пропихивал Леплевского, но так, чтобы ограничить его поисками подозрительного исключительно в РККА. Логично, чего уж тут скрывать. Артур Христианович осознавал, насколько может быть опасен лишённый ограничителей садист. Насмотрелся на творимое в разгар и сразу после гражданской. А он хоть и был беспринципным авантюристом и циником, но инстинкт самосохранения ещё никто не отменял.

Заканчивается всё, даже коллегия, оказавшаяся неожиданно длинной и выматывающей. Пусть я был своего рода тенью, но суть от этого не поменялась. Хотелось добраться до дома, лечь на диван, ощутить рядом присутствие Ларисы, перед которой можно не изображать того, кем я сроду не являлся и… отдыхать. Ан нет, Артузов желал кое-что обсудить. Впрочем, по причине того, что коллегия и его вымотала, тащиться с квартиры Менжинского обратно в ОГПУ он не собирался. Решил ограничиться разговором в машине, предварительно выгнав «на мороз» водителя и охранника. Этот разговор был логичен, заранее предусмотрен, вот я и не удивлялся. Удивился бы, не последуй он после прямого приказа начальства «смотреть и слушать».

– Вот такие они, коллегии у Вячеслава Рудольфовича, – кривовато улыбнулся Артузов почти сразу после того, как мы остались вдвоём в салоне авто. – Впечатлений хватило?

– Вполне. На собравшихся я посмотрел, а себя показывать мне… не по чину.

– Стремись. Нет тех вершин, которые нельзя покорить Ты и так несёшься вверх как скаковая лошадь. Но меня интересует другое.

– Я понимаю вас, Артур Христианович. Итак, вот что может быть важным. Как мне представляется, зампреду ОГПУ Ягоде не нравилось всё, что вы сделали и предложили. Он видит в вас угрозу.

– Так таки и угрозу?

– Он метит на место Менжинского, – пожал я плечами, озвучивая очевидное. – У вас есть успехи, у него их куда меньше. Вы стали зампредом, а он им всего лишь остаётся. А ещё Ягоде не нравится сама мысль о проверке на причастность к троцкизму верхушки командования армии. Это немного настораживает.

– И тебя тоже, – процедил Артузов, смотря в никуда. – Что же ты скрываешь, Генрих?

Взгляд в мою сторону, очень красноречивый. Дескать, ты этого не слышал и вообще лучше пока отставить сей нюанс в сторону. Отставить, но не забыть. Разумно, ведь нет ненужной информации и лишних гипотез. Имеются лишь несвоевременные, только так и никак иначе в системе чекистских координат.

– Продолжай. Алексей.

– Как скажете. Артур Христианович. Агранов целиком находится под влиянием Ягоды. Бокий ушёл в сторону и будет ждать.

– Но поддерживать Генриха в общих вопросах.

– Не без этого. Только эта поддержка ситуативная, не постоянная. Как и исходящая в вашу сторону от Леплевского. Глава Особого отдела себе на уме, если позволите так сказать.

– Ещё как позволю, – тут лицо Артузова на мгновение исказилось в неконтролируемой гримасе… Ненависти? Отвращения? Предчувствия? Нет, не скажу, не удалось понять. – Израиль Моисеевич высоко нацелился. Хочет получить для Особого своего отдела особые полномочия. А получив, не отдавать. Стать тем, кто контролирует лояльность армии. Он немного похож на Карла.

– Паукера? Странно…

– Ты подумай, Алексей. Хорошо подумай! Один постоянно возле товарища Сталина. Делает всё, чтобы стать незаменимым, готов даже анекдотцы ему рассказывать и кривляться, как шут при царе. Зато он начальник личной охраны Сталина, это большой вес и в ОГПУ и вне его. А Леплевский хочет стать…

Пауза. Не случайная, а специально допущенная Артузовым. Проверяет на предмет умения быстро ориентироваться? Наверное.

– Неужто главным «армейским инквизитором»? – попробовал я уловить ход мыслей главы ИНО. – Такую власть ему в руки не дадут. Опасно.

– Зато он хочет. Теперешний глава Особого отдела не великого ума человек, но хочет многого. Только он не твоя забота. Зампред ОГПУ здесь я, а ко мне прислушиваются. Шиш Леплевскому, а не та власть, которую он хочет получить.

– Не скажу. что меня это расстроит, – ухмыльнулся я. – Тем более товарищ Менжинский из всех бывших на коллегии благоволит именно вам.

– Вячеслав Рудольфович ценит результат, а не пустые слова, – довольно так произнёс Артузов. И тут же сменил тему. – Жду от тебя через два дня докладную записку о бывших на коллегии. Эмоции, поведение, что будут делать по твоему представлению. В одном экземпляре. Лично мне в руки. Понял?

– Конечно.

– Тогда можешь быть свободен.

С огромным нашим удовольствием! Не заставляя себя ждать, я выбрался из салона шикарного автомобиля Артузова. Проклятье, нога всё ещё болит, хоть далеко не так сильно, как было сначала. Теперь сесть в закреплённый за мной «форд», отдать шофёру приказ ехать домой и облегчённо выдохнуть.

Процесс пошёл, господа, процесс пошёл! Пусть начинают проверку бывших членов Реввоенсовета, ныне видных персон в РККА. И не только там, что тоже важно. Зная особенности «товарищей», слишком многие из них успели настолько отметиться связями с покойным Львом Давидовичем, что пристегнуть их к «троцкистскому заговору» будет вполне возможно. Особенно после новых убийств, ещё более громких и показательных. А они, убийства эти, будут, можно не сомневаться. Как-никак, я один из их главных организаторов.

Интерлюдия

СССР, Ленинград, декабрь 1932 года

Покинувшему Россию в двенадцать лет Филиппу Солодову было что вспомнить. Не из красот «града на Неве», где он побывать не сподобился из-за малолетства. Вот Москва – это дело другое. Недоучившийся из-за вполне уважительной причины гимназист помнил родные улочки, знакомые с самого детства дворы, ощущения того, что всё в жизни будет хорошо, надо только жить так, как говорили ему мать и отец. Особенно отец – инженер-путеец. И даже война, она была где-то там, не затрагивала империю всерьёз, бушуя на окраинах вроде Польши, Кавказа и Прибалтики. А затем случился февраль семнадцатого, затем октябрь… и всё рухнуло в пучину безумия. Бегство отца со всеми ними – матерью, им и тремя сёстрами – из Москвы на юг, туда, где начинала формироваться Белая Гвардия, с возможностью взять с собой лишь самое необходимое. Ростов, Новочеркасск, Севастополь – это те места, где побывал он с сёстрами и матерью, в то время как отца, вступившего добровольцем в пехоту, помотало по многим местам. И ему повезло. Сначала сумел выжить в нескольких сражениях, получив лишь одно не опасное для жизни ранение, затем вспомнили про его основную специальность, переведя на присмотр за одним из участков железной дороги.

Присмотр… Точнее охрану от саботажа и диверсий. Вездесущие сторонники красных всегда готовы были вывести из строя паровоз или сделать подобную пакость, после чего исчезнуть. Или попытаться это сделать, ведь контрразведка из немногих уцелевших жандармов и армейских специалистов работала как подобает. Только было их и мало, и кое-кто всё так же не давал им работать в полную силу. Глупцы!

Но его отцу всё так же продолжало везти, вплоть до самого момента эвакуации из Крыма. В отличие от семьи, которую не обошли стороной болезни, опасные в условиях хаоса и нехватки нормальных, качественных медикаментов. Проклятые союзнички лишь чесали языками, а помощь предоставлять даже не думали. «Испанка» прибрала сестру, а вроде бы перенесшая болезнь мать получила через месяц осложнение на сердце… Доктора помочь просто не могли.

Затем была «ла бель Франсе», прекрасная Франция. Только прекрасной она являлась лишь для тех, у кого было достаточное количество денег, но никак не для отца с тремя несовершеннолетними детьми. Иллюзий Солодов-старший не испытывал, но ему всё равно было больно видеть, как столь громко кричавшие о союзном долге французы не просто бросили столь много сделавшую для них Россию в самую сложную минуту, но ещё и отнеслись к вынужденным бежать из своей страны людям как… к отбросам, которых и замечать то ниже собственного достоинства.

Филипп это тоже запомнил. Ненависть к захватившим его Родину большевикам и их союзникам. Презрение к тем, кто должен был помочь, но предпочёл начала просто отвернуться, а потом налаживать финансовые и политические связи с выродками рода человеческого. Эти чувства просто не могли не привести его в единственную организацию, которая пыталась хоть что-то изменить. В РОВС. Туда, где состоял и его отец, пусть и всего лишь в «списочном составе». Для активных действий у Солодова-старшего, вынужденного крутиться изо всех сил, чтобы помогать сначала несовершеннолетним своим детям, а потом и просто, по причине того, что жила семья… скудновато, не было особых сил. Желание имелось, а вот сил уже нет.

Зато они были у Филиппа, который хотел не слов и не «действий когда-нибудь», а активного участия в сокрушении большевизма в России. А таких как он при Кутепове замечали и предлагали достойную альтернативу словам и подготовке в расчёте на будущее. Террор-группы. Пусть смертность в них была чрезвычайно высока, но это было ДЕЛО, а не слова. С гибелью генерала Кутепова на некоторое время всё затихло, но потом не только вернулось на круги своя, но и усилилось. Громкие и успешные акции по ликвидации, усиление боевой подготовки. А с недавних пор ещё и в разы увеличившаяся финансовая поддержка, оказываемая РОВС. Не из открытых источников, но была ли в том разница? Для членов организации точно разницы не имелось, ведь они впервые за долгое время почувствовали, что руководство не только хочет, но и может оказывать достойную помощь нуждающимся.

И активизация подготовки групп для засылки в СССР. Только теперь упор был не на общий террор против большевиков, а на долговременное внедрение. Попасть, получить реальные, настоящие документы от находящихся на территории страны советов агентов, после чего устроиться на рекомендованное место и ждать приказов.

Солодову, равно как и прочим готовящимся было ясно, что им многое не говорят, но этого следовало ожидать. Полную картину должно знать ограниченное число людей во избежание утечки информации. Ведь риск попасть живым в лапы чекистов был более чем реален. А если рядовой агент РОВС мало что знает, то и рассказать что-либо действительно важное не в состоянии.

Рассказать он действительно мало что мог. Хотя бы потому, что в последние перед переходом через финскую границу месяцы видел лица лишь трёх членов своей группы, а о личностях остальных мог только догадываться. Как так? Всё было довольно просто с одной стороны и очень необычно с другой. Для подготовки групп были не то сняты в аренду. не то и вовсе куплены несколько больших особняков в сельской местности, расположенные поблизости. Никого постороннего на этой территории, даже обслуга из числа людей, крепко связанных с РОВС. Запрет для курсантов выходит за пределы своих комнат без маски чёрной ткани, закрывающей лицо. Голос, и тот требовалось изменять, для чего использовались носимые за щеками резиновые вкладки. Простое средство, но голос и впрямь меняющее, порой и вовсе до неузнаваемости. Сам Солодов мог лишь догадываться, есть ли кто-то из ранее ему знакомых людей в числе курсантов вне его группы.

Нарушение влекло за собой отчисление. Не из РОВС, а из числа кандидатов на засылку на вражескую территорию. Он и сам видел, как исключили двоих, нарушивших правила. Простое человеческое любопытство подвело. А приехавший к ним после этого командир легендарной Дроздовской дивизии генерал Туркул, который на днях должен был сменить на посту Председателя РОВС генерала Миллера, подробно объяснил недопустимость такой неосторожности. Даже привёл примеры того, как легко будет чекистам, взяв одного агента, через него выйти на других. Не всех, но многих. Отсюда становилось ясно, что если не знаешь своих товарищей по агентурной работе, то и выдать их не получится.

А учили серьёзно. Правила поведения в СССР, особенностям тамошней жизни, лексикону, поведению. Упор на боевую подготовку был раньше. сейчас этого уже не требовалось, в отличие от умения оставаться незаметными тенями. Уход от слежки, слежка за нужными людьми, умение изменять внешность и манеру двигаться. И самое главное – тренировка способности видеть, но не реагировать не то что словом, но даже виду не показывать, насколько отвратительно им находиться в окружении тех, кто уничтожил то, что было дорогого в детстве.

Именно в детстве! Почти все курсанты были такого возраста, что успели запомнить Россию, но в то же время были слишком молоды, чтобы даже краешком лично поучаствовать в войне.

– Вы достаточно взрослые, чтобы ненавидеть красную сволочь, лишившую вас Родины и вынудившую ваших родителей спасаться за её пределами, – говорил генерал Туркул выпускающимся курсантам. – Вы достаточно молоды, чтобы вас никто не заподозрил в участии в гражданской. И у молодости есть ещё одно важное преимущество – молодым людям с правильными документами и верной биографией легко будет быстро продвигаться вверх. Ум, который у вас есть. «Верность» коммунистическим идеалам и делу партии, которые вас научили изображать. Поддержка, которую вам окажут люди, имеющие вес в советском государстве. Как их в этом убедят – не ваше дело. Россия надеется на вас. Да, господа, именно Россия. Империя жива до тех пор, пока живы и готовы сражаться её солдаты. Мы не спустили свой флаг, мы готовы не погибнуть с честью, а победить, обрушив царство красных морлоков, питающихся не плотью даже. а душами человеческими. Мы в вас верим, так не подведите меня, РОВС, Россию.

Эта речь запомнилась Солодову, запала в душу раз и навсегда. Даже сильнее многих, потому как он знал, что его группу подчинят не абы кому, а лично капитану Ларионову. Тому самому, который ухитрялся ускользать от чекистов в самых сложных ситуациях. Тому, который выбрал его и ещё нескольких людей и преподал им азы тайной войны. И было понятно, что уж им долго сидеть и ждать точно не придётся.

Когда в начале октября его группа прибыла в Санкт-Петербург, ныне названный большевиками Ленинградом, их уже ждали как документы, так и инструктаж от агента, который оказался в СССР раньше них. Правила выхода на связь, разные для обычных и чрезвычайных случаев; места закладок оружия, взрывчатки, запасных комплектов документов и прочего нужного для работы. Вдобавок первый пакет инструкций, а именно кому и куда лучше устроиться на работу, чтобы иметь и достаточное для основного дела время, и не привлекать к себе внимания, не выбиваться из серой массы совслужащих и прочего пролетариата.

Инструкции пригодились. Каждому из четырёх, включая самого Солодова. Он теперь стал Андреем Соколовым, а его люди Глафирой Локтевой, Антоном Овсовым и Русланом Манцевым. Да, в его группе имелась девушка, впрочем, как и в других, а то и по две. Ещё при доводке навыков для работы в СССР им объясняли. что женщина порой способна сделать то, что мужчинам при всём желании провернуть не получится. Равно как и наоборот. Но это и так все знали. Вообще, подход к формированию групп заметно изменился, теперь прослеживалось разделение труда, если так можно было сказать. Руководитель, он же аналитик, планирующий операции. «Тень», то есть человек, специализирующийся на слежке, незаметном проникновении, бесшумных ликвидациях при необходимости. «Казанова» или «леди-вамп» в зависимости от пола, чей сектор работы был понятен и без особых уточнений. Обаять нужного человека, заставить разговориться, в том числе и посредством постельных откровений. Ну и ориентированный на боевую составляющую, без этого тоже нельзя. Однако разделение на специализации вовсе не означало, что каждый член группы занимался чем-то одним. Вовсе нет! Просто одна область была основной, к остальным же подключали по необходимости. Только так и никак иначе, ведь вредна была как излишняя концентрация на узкой области, так и попытка объять необъятное, быть абсолютным универсалом.

Месяц был дан на вживание в новые личины, устройство на подходящую, малозаметную и оставляющую достаточное количество свободного времени работу. Это получилось на удивление легко и просто. Теперь Солодов понимал, что значили те слова генерала Туркула о том. что им помогут встроиться в новую жизнь. Действительно помогли. Сотрудник военизированной охраны, журналист одной из второстепенных ленинградских газет, пианистка в одном из немногих уцелевших после свёртывания НЭПа ресторанчиков. Ну а сам он стал… таксистом, что тоже было неплохо в смысле свободного времени. Никто не следил за тем, где он был, требовалось лишь выполнять план по выручке, только и всего. А деньги у группы имелись, причём во вполне достаточном количестве.

Сложнее всего было жить в привычных для советских граждан условиях и ждать сигнала. Ждать, ждать и… И когда его. как лидера группы, вызвали на встречу с куратором, он был просто счастлив. Это чувство не оставило Филиппа Солодова даже после того как стало известно, что именно предстоит сделать. Лликвидацию фактического главы всего Ленинграда, первого секретаря Ленинградского обкома ВКПб, сложно было назвать простым делом. Однако… приказ есть приказ. Тем более предложенный способ значительно повышал шансы как на успех выполнения операции, так и на то, что исполнителям удастся ускользнуть.

Отследить маршруты, которыми постоянно пользовался Киров, оказалось несложно. Самым перспективным вариантом оказался, как и было сказано куратором группы, «обком-квартира». Особенно момент выхода из квартиры или возвращение туда.

Найти место для стрельбы было несложно. Более того, таких мест было подготовлено сразу несколько, дабы использовать наиболее подходящее в нужный момент. Крыши двух домов и одна квартира на последнем этаже, хозяева которой были настолько пьющими, что погрузить их в тяжёлый алкогольный сон было проще простого. А крыши… Тут уж всё зависело от того, не возникнет ли непредвиденных обстоятельств вроде незапланированного ремонта или повышенной бдительности жильцов.

Разумеется, все три позиции были предварительно разведаны Манцевым, «казановой» группы, и Глафирой, которая была скорее «тенью» из-за умения оставаться незаметной тогда, когда этого хотела. Хотя, при использовании должной толики косметики и подобающей одежды превращалась из серой мышки в весьма яркую даму. Правда не очень то этот образ любила, ну да это не мешало использовать оный при нужде.

Оставалось лишь дождаться нужного времени. Куратор предупредил, что наибольший эффект ликвидация Кирова даст в то время, когда будет идти публичный процесс над «троцкисто-террористами». Как и почему – этого куратор не сообщил, но Солодову и остальным и без того было понятно. Пусть в СССР доступ к зарубежной прессе имело очень ограниченное число людей, зато слухи, они частично восполняли. Угрозы «наследников Троцкого» тоже входили в число разлетевшихся по городу и всему СССР слухов.

Дождались. Процесс в Москве не только начался, но и был в самом разгаре. Цель группы вела обычный образ жизни, что облегчало задачу. И вот десятого декабря тридцать второго года главному большевику «града на Неве» должно было стать очень плохо от пули, попавшей в голову. Именно в голову, потому как выстрел в любую другую часть тела оставлял шанс на выживание. А это было недопустимо!

Работать решили утром. Меньше людей, больше путей отхода, понижены шансы на то, что особо любопытный человек сумеет увидеть что-то лишнее. И вот уже с семи утра Солодов и Антон, сохранивший имя, но получивший фамилию Овсов, мёрзли на крыше дома, расположенного на вполне существенном отдалении от дома. где проживал Киров.

– Можно было и поближе место для стрельбы найти, – шёпотом, хотя никто не мог услышать, делился своим недовольством Антон. – Мудрят старшие чего-то.

– Они мудрят, а ты иногда глупишь, – отмахнулся Филипп, играющий роль бойца прикрытия и корректировщика, осматривая в бинокль окрестности. – Первым делом будут дома поблизости проверять, говорил же тебе раз двадцать уже! Твоё дело метко выстрелить, чтобы правки не потребовалось.

– Уж будь спокоен, по такой цели я не промахнусь. Его в расход пустить, это ж отомстить за многих наших, кого он и ему подобные душегубы извели. И тренировался я именно с этой «мосинкой», как куратор наш и приказал.

Что да, то да. Когда куратор группы передавал указания, он сообщил место закладки, где должна была находиться снайперская винтовка и оптический прицел для неё. Большой запас патронов с точной навеской пороха для обязательной пристрелки оружия также присутствовал.

Антон, как главный «боевик» и по совместительству специалист по оружию, был приятно удивлён. Винтовка была не обычная, а именно снайперской модификации. Прицел соответствовал, марки ПЕ, явно не использовавшийся, с новёхоньким кронштейном для крепления. А ведь прицелы ПЕ начали выпускать лишь к концу прошлого года, а серийное производство «мосинских» снайперок и вовсе в этом году. Просто так такое оружие в СССР было не достать. Так вот оно, новое, идеально работающее… и со спиленными опознавательными знаками, дабы никто не смог понять, откуда именно пришла эта винтовочка.

– Холодно, – не обращаясь к Антону, скорее самому себе сказал Филипп. – Снег бы не начал валить, тогда стрелять сложнее будет.

– Не успеет. Да я его и в снег достану, хрюкнуть не успеет, как мозги на мостовой окажутся. Погода ладно, это мелочи… Хотя Руслану нашему хорошо. Сидит себе в автомобиле, ждёт, готовится, если что, любопытных граждан чекистскими документами отпугивать.

Солодов лишь криво усмехнулся в ответ. У каждого из группы была своя задача. Антон был стрелком. Сам он его помощником-корректировщиком и прикрытием при отходе. Руслан сидел за рулём угнанного вчера вечером автомобиля, водитель которого сейчас спал сном праведника в багажнике, получив очередной укол снотворного. Что же до Глафиры, то у неё были куда более рискованная задача. Если что-то пойдёт не по плану и Кирову удастся выжить после выстрелов Антона, именно она должна была это исправить. Как? При помощи пистолета, находящегося с муфте, где она прятала от мороза свои руки. Учитывая же, что пистолет был системы «маузер», то можно было не переживать относительно его убойности и дальнобойности. Но это на самый крайний случай. При нормальном стечении обстоятельств она должна была смотреть за обстановкой и при необходимости помочь хоть Руслану, хоть им двоим.

Допустимость риска. Все четверо понимали, что устранение такой важной персоны как Киров оправдает любые потери. Однако… им сказали, что их главная задача не умереть, побеждая, а победить, чтобы умирали лишь враги. Остальное – это уже печальные исключения из правила. Такой подход к работе не мог не радовать. Особенно с учётом знаний о том, как много агентов РОВС погибло во второй половине двадцатых на территории СССР.

– Задерживается цель, Филипп.

– Спокойно, он же большое начальство, для них это нормально. Без него важные дела не начнутся. Главное, чтобы не захворал. Такие к докторам не ездят, они сами к ним на дом выезжают.

– Беспокоиться о здоровье того кого намерены застрелить… – хохотнул Антон. – Мир перевернулся!

– Уже давно, в семнадцатом. Будь оно проклято, то время.

– Время и впрямь… Кажется, его авто!

Услышав восклицание, Солодов и сам навёл бинокль на подъезжающую к дому Кирова машину. Та самая, которую они и ждали. Значит, осталось совсем недолго. Минут пять, может десять.

И верно, прошло чуть больше пяти минут до того момента, как первый секретарь Ленинградского обкома, член Политбюро ЦК ВКПб и обладатель многих других постов и регалий Сергей Миронович Киров вышел из парадного подъезда своего дома. Решительно вышел, ничего не опасаясь, как делал это каждый рабочий день. И не доходя каких-то трёх-пяти метров до машины, вдруг всплеснул руками и рухнул на припорошенную. Выпавшим вчерашним снегом мостовую. Тело, кровь, алая на белом фоне, суетящиеся вокруг убитого начальства охранники и шофёр. Пустая суета, мёртвых вообще в обозримой истории никто воскрешать не сподобился, а уж хвалящимся своим показным атеизмом большевикам про это и задумываться то не стоило.

– Винтовку бросаем, – напомнил об очевидном Солодов. Отпечатков пальцев на ней не было, оба были в перчатках, а перед делом тщательно протёрли всё, даже патроны, которые были в обойме. – Ходу, Антон, ходу!

– Сейчас, только подарок оставлю…

Филипп лишь пожал плечами, оставляя этот нюанс на усмотрение товарища. Подарком Антон назвал гранату системы Миллса, которых на складах, в том числе и советской армии, было более чем достаточно. Вот её он и приспособил таким образом, что при попытке поднять брошенную винтовку натягивалась незаметная под снегом леска и… граната приводилась в готовое к взрыву состояние. Замедлитель в семь секунд – не то время, за которое можно успеть оценить обстановку, найти собственно гранату или укрыться. Укрытий на крыше того, не было, а добраться до двери и оказаться внутри дома вряд ли кому удастся.

Задержка была совсем небольшой, Антон приготовил всё нужное заранее. Секунд пятнадцать прошло, и вот уже оба быстро, но без лишней суеты начинают отход с уже отработавшей своё позиции. Чердак. Обычная лестница чёрного хода. Дверь, само собой. была открыта. Сами несколько дней тому назад сделали так чтобы никто и не подумал, что можно войти… если знать как. Подпиленные винты засова и нетронутый замок вполне удачным решением проблемы оказались.

Спокойствие. Но лишь здесь, потому как на месте убийства наверняка уже стоял дым коромыслом. А тут… тут пока было тихо, даже звук выстрела не особенно потревожил местных жителей. Хотя безлюдным участок, где они находились, назвать не получилось бы. Люди, собирающиеся на работу, идущие по своим делам. Утро и не такое ранее. Всё как всегда. Всё как обычно. Завернуть в проулок, затем через проходной двор ещё один. Вот и автомобиль, за рулём которого Руслан. Нет лишь единственной в их группе женщины, но она при таком развитии событий должна была сама выбираться. Её не в чем подозревать, а на крайний случай имеется удостоверение. Не чекистское, работницы уголовного розыска, но и этого должно хватить.

– А ведь получилось! – удерживая не слишком удобный для него руль, оскалился Руслан. – Теперь начнётся… как и хотели старшие.

– Обязательно начнётся, – подтвердил Солодов с позиции старшего группы. – Чекисты, милиция… Весь город вверх дном перевернут. Иначе их самих воронкой кверху и вдумчиво да с затеей использовать станут. И арестуют тьму народа.

– Это они могут.

– И любят, Антон. Только валить всё равно придётся на троцкистов. На других не получится, потому совсем непричастных к красной заразе хватать даже они не смогут. Глупо даже для них.

Говоря это, Филипп надеялся, что так оно и будет. Хотя понимал, что предсказать поведение партийных заправил всё равно что предугадать, куда понесётся хряк, в которого влили пару литров крепчайшего самогона и пинком под зад выставили из хлева. Невозможно предсказать… такое.

Глава 12

СССР, Москва, декабрь 1932 года

Седьмого декабря в Москве начался процесс по «Антисоветскому троцкистко-террористическому центру». Шумно, с помпой, с всесторонним освещением в печати и на радио. В общем, судилище было то ещё. Сам я там не присутствовал, слава богам, хотя могли бы и вызвать в качестве свидетеля. Обошлось. Хотя данные по делу показания зачитывали, чего уж так скрывать. Без этого даже самый советский в мире суд не обошёлся, понимая. что не стоит пренебрегать одним из весомейших – ложных, конечно, но обвинители и судьи об этом не ведали – и немногих имевших под собой хоть какой-то фундамент обвинений.

А обвинений было более чем достаточно. От некоторых и вовсе оторопь брала, потому как безумие оных переходило все возможные пределы. Ладно Трилиссер, которого мы умело и с фантазией подставили в качестве организатора покушения на меня и вообще связанного с Троцким человека. В эту схему укладывалось и участие Пятакова, реально замешанного в финансовых махинациях – их можно было выставить и как финансирование «троцкистко-террористического центра» – и способного, тряхнув стариной, организовать убийства видных партийцев. Мотив имелся, возможности тоже. Но Рютин, Смирнов, Преображенский и прочие… Чистому смех, как говорят в одном портовом городе! Любой начинающий адвокат в нормальном европейском суде вытащил бы их из-под статей в два счёта. Но тут им не там. Как ни крути, они сами за этот строй боролись, на него в итоге и напоролись. Жалко мне их не было, ибо какой мерой мерили, такой и отмерилось им. Так, мысли на тему неискоренимой ущербности во всех сферах жизни страны советов, не более того.

Окончание процесса и торжественное вынесение приговоров, по большей части расстрельных, планировалось пятнадцатого числа. Всё шло гладко и ровно по мнению организаторов, но тут… случилось десятое число. И пришедшая утром новость о том, что в девятом часу утра в Ленинграде возле собственного дома выстрелом из винтовки убит первый секретарь Ленинградского обкома, член Политбюро Киров.

Стоило ли удивляться тому, что известие оказало эффект внезапно разорвавшейся бомбы? Как по мне, не стоило. Совсем. Появление в стенах ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского, ради такого форс-мажорного случая пересилившего свою болезнь, и вовсе воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Всем было понятно, что одна винтовочная пуля изменила очень и очень многое. Дело даже не в том посту, который занимал Киров. Не только в этом. Убитый был верным другом и соратником Сталина-Джугашвили, тем, кому абрек доверяя и с чьей стороны не боялся предательства. Таких людей можно было перечислить по пальцам даже не рук, а руки.

Реакции Сталина, вот чего боялись все, даже в стенах ОГПУ. Непредсказуемой реакции, ведь человек, правящий СССР, был склонен проявлять жестокость даже там, где для неё не было никаких предпосылок. Более того, проявлять внезапно, до самого последнего момента демонстрируя полнейшее расположение и давая любые обещания. Слова для Джугашвили всегда были всего лишь словами, а про понятие честь этот спустившийся с гор бандит и вовсе не имел ни малейшего понятия. Разве что чисто теоретическое. Хотя нет, он с охотой использовал честь как слабость своих врагов, но не более того.

Все начальники отделов, а также некоторые их заместители были вызваны «на ковёр» к Менжинскому. Не для ругани и начальственного разноса, даже не для упрёков, ведь Председатель ОГПУ был умным человеком и понимал, что сейчас не до претензий. Требовалось в самые сжатые сроки представить Сталину хоть что-то, близкое к версии, равно как и уверить в скорейшем раскрытии имен пусть не исполнителей, но уж точно организаторов убийства. И словами «троцкисты» и «террористы» отделаться не получится.

Я был рад, что Артузов не потащил меня с собой на эту внеочередное совещание. А в обязательном порядке меня, несмотря на недавно полученную шпалу в петлицы и звание начальника горотдела, туда приглашать точно не собирались. К лучшему это. Там не «раздачу слонов» проводить собирались, а скорее обрисовывать довольно мрачноватую и страшноватую перспективу. Сталин в ярости – это, я вам скажу. их действительно пугало. Тут многие могли полететь с должностей. Как ни крути, обвинить в некомпетентности можно было каждого из собравшихся. Особенно с учётом того, что в верхах расползалась всеобщая подозрительность и откровенная паранойя.

Я шёл по коридору, гоняя в голове разные мысли, когда меня остановил возглас:

– Алексей, постой!

Обернувшись, я увидел одного из своих так называемых друзей, Михаила Каганова из Секретно-политического. На нём действительно лица не было. Белый как мел, лицо периодически подёргивается в нервном тике, руки и то трясутся. Тот ещё вид, особенно для «бесстрашного сотрудника ОГПУ».

– Да, Миша?

– Пойдём, покурим, – затравленно озираясь по сторонам. предложил он. – Курево есть?

– Найдётся. Ко мне в кабинет?

– Не-не! – замахал тот руками, аки ветряная мельница. – На улицу! – видя, что мне не очень-то хочется спускать по лестнице. Он посмотрел на меня щенячьим таким взглядом и заныл. – Алексей, ну надо, очень надо..

– Кому?

– Обоим. Это по ТОМУ делу, самому важному.

– Ну-ну… посмотрим, чего там такого нужного скажешь. Пошли уж.

В конце концов, отлучиться на некоторое время мне положение позволяло. Начальство давненько не требовало неукоснительного соблюдения рабочего графика, понимая, что эффективность работы в моём случае с этим совершенно не связана. А этот самый Миша Каганов, раз уж так суетится, может и нечто дельное сказать. Хотя тут бабушка надвое сказала, знаю я этих, кхм, сотрудников.

На улице шёл снег, будь он неладен! Я скептически так посмотрел на Михаила, когда протягивал ему открытую папиросницу. Дескать, раз уж вытащил меня, человека со всё ещё побаливающей ногой, на мороз, то будь любезен не разочаровывай. Тот трясущейся рукой сначала ухватил папиросу, но тут же выронил. Схватил вторую, с другом донеся до рта, после чего крепко прихватил гильзу зубами. Потом пытался попасть кончиком папиросы в огонёк зажигалки, опять же моей. Мда, нервишки то чекисту лечить надо… желательно посредством пули в затылок. Но это, увы, было бы несвоевременно. Он мне нужен живой, потому как полезен. Конечно же, он думает, что всё совсем наоборот и это я ему буду полезен не только сейчас, но и в будущем. Ничего, пускай витает в розовых мечтах, это наиболее устраивающий меня расклад.

– Итак, Мищ… Для начала ответь, ты чего такой дёрганый?

– К-кирова убили, Сергея Мироновича.

– У нас не первый раз убивают важных людей. Сначала нашим головы отрезали, затем похищение Чичерина. убийство Мехлиса. Прочие события тоже. И чего ты именно сейчас такой, словно тебя в проруби вместе с бельём полоскали?

– Я в Секретно-политическом работаю…

– Ни разу не бином Ньютона. Давай уже, не изображай умирающего лебедя, меня эти паузы в разговоре ни разу не радуют.

Каганов парой затяжек дожёг папиросу. Затем попросил ещё одну, которую и взял и прикурил уже с меньшими проблемами. Похоже хоть самую малость, но успокоился. И снова заговорил.

– Лёш, тут вот что. Моя бывшая подружка, она сейчас… с Георгием Андреевичем общается.

– С Молчаномым?

– Ага, с ним.

– И общается, как я понял, не о рабочих делах, – усмехнулся я. – Надеюсь, ты не из-за страданий по бывшей любовнице такой потерянный.

– Какие страдания, о чём ты, – печально вздохнул Каганов. – До баб ли мне сейчас. Просто я её час назад видел, когда в архив спускался, документ нужно было взять. Она меня по старой памяти и предупредила.

– Так, а вот сейчас стало куда интереснее. О чём?

Чекист переступил с ноги на ногу, поморщился от внезапного порыва ветра, быстро впрочем утихшего. Явно собирался с силами, чтобы даже заговорить. А ведь сам меня сюда притащил. И хочется ему, и колется. Ну-ну!

– Товарищ Сталин в ярости. Он звонил Молчанову в кабинет и так орал…

– Прямо так и орал?

– Сонечка слышала, она тогда была там. Ну ты понимаешь.

Понимаю. Утро, чашечка кофе, любовница прямо на рабочем месте. Может на столе, а возможно что и в кресле. Кресла у начальства, они такие. удобные во всех отношениях. Получается, в этот самый момент звонок, на который нельзя не ответить. И выставить любовницу нельзя, потому как почти не одетая, да выскакивающая в приёмную… То ещё было бы впечатление. Неудивительно, что этой самой Соне удалось услышать то, что для её ушек совсем не предназначалось.

– Почему ты решил поделиться столь важными сведениями со мной?

– Ну мы же друзья… Ай, ладно, – обреченно махну рукой Каганов. – Ты у Артузова на хорошем счету, а к начальнику ИНО у товарища Сталина вроде претензий не было.

– Из разговора прямо так чётко было ясно?

– Куда уж понятнее. Товарищ Сталин кричал, что хоть в Иностранном отделе не всё хорошо, но они хоть что-то делают. Троцкого ликвидировали, врагов хоть в лицах не всегда определяют, но угрозу чувствуют. Настоявшую, а не ту, которую по политическим надобностям. Про охрану руководства партии нелестно отзывался. Головы полетят… если только до конца месяца виновных не найдут. Настоящих, а не назначенных.

– Все по разговору?

– Н-нет, – заикаясь от волнения, помотал головой чекист. Отбросил окурок, вновь стрельнул у меня папиросу и опять продолжил исповедоваться. – Соня вот что дословно запомнила уже к концу того разговора: «…не сможете найти тех, кто Сергея убил, я половину вашего ОГПУ разгоню. Совсем работать разучились, только ордена носить и важно пыжиться можете, прошлыми заслугами прикрываясь».

Сильно сказано. А у горца этого угрозы редко когда остаются словами, он их всегда рад по малейшему поводу в дело воплотить. Сейчас же и вовсе повод и поводов. Ещё чувствовался страх. Джугашвили однозначно стал серьёзно бояться за целостность своей потрёпанной шкуры, вот и бесится. Такое его поведение позволит сделать ещё несколько шагов. Что же до того, кто принёс мне эту очаровательную новость…

– Миша, ты пойми меня правильно, я благодарен за столь ценные сведения, но что ты от меня то хочешь?

– Чтобы ты запомнил этот разговор.

– И в случае неприятностей помог. Так?

Каганов лишь развёл руками, показывая, что большего он и не ждёт. Вполне логичное желание заранее соломки подстелить в надежде смягчить возможное падение. Оставалось лишь пообещать, что у меня с памятью всегда хорошо было, после чего предложить возвращаться на рабочие места.

Разговор заставил всерьёз призадуматься. О чём? Для начала, правда ли то, что мне сейчас рассказали. Тот ёще вопрос! Сам Каганов точно не врал, я за ним давненько наблюдал и вполне смог бы определить фальшь в его голосе, жестах. Другое дело его бывшая любовница. Эта персона была мне практически незнакома, потому возможны самые разные варианты.

Второе исходило из первого. Стоит ли делиться информацией в Артузовым, учитывая её недостоверность? Я склонялся к мысли, что даже если да. то уж точно не сейчас. Для начала аккуратно выяснить про девушку Соню из архива, а там уж и принимать решение. От состояния самого главы ИНО также будет многое зависеть.

Вот так, гоня по голове важные мысли, я дошёл до кабинета, закрыл за собой дверь и плюхнулся в кресло, продолжая думать. Тем для размышлений хватало. Дальнейшие наши действия по любому зависели от того, до какой степени жёсткая реакция последует со сторону Сталина-Джугашвили в ответ на убийство Кирова. Чем жёстче – тем лучше. Единственным неподходящим вариантом было бы мягкое завершение идущего процесса «троцкисто-террористов», с символическими сроками заключения, а частью и вовсе ссылкой либо высылкой обвиняемых из СССР. Это означало бы по сути полную капитуляцию нынешнего руководства перед лицом «наследников Троцкого» и объявленных теми угрозами.

Пойдёт ли на это Сталин? Шансы минимальны. И как ни странно, в основе этого опять же будет лежать страх. Страх потерять сначала власть. а потом и жизнь. Слишком много лютых врагов нажил себе усатый абрек с момента начала своего восхождения к «красному трону». Следовательно, будет защищаться, причём в своём излюбленном стиле, сея вокруг себя страх и ужас, запугивая окружение до такой степени. чтобы оно и подумать не могло о неверности и малейшем отклонении от звучащих из его уст приказов.

Рука на рефлексе потянулась к ручке, дабы набросать на листе бумаги примерную схему действий нашего главного врага, но тут же пришлось успокоить душевный порыв. Не здесь! Если кто-то увидит непонятную схему я конечно же отговорюсь чем-то весьма правдоподобны, но не хочется привлекать к себе даже толику подозрительного внимания. Нет уж, сотрудник ОГПУ Алексей Фомин должен быть вне подозрений, за исключением чисто бытовых вопросов вроде любви к гулянкам и девочкам. Ах да, про видимый мало-мальски умным чекистам карьеризм забывать не стоило. Пусть этими выставляемыми пороками и тешатся, будучи уверенными, что нашли уязвимые места. И ничего больше!

Касаемо же собрания глав отделов у Менжинского я практически не беспокоился. Артузову и впрямь мало чего можно было поставить в вину, в отличие от многих других. Почти все к текущему моменту оказались в замазке по самые уши. пусть и по разным причинам.

Секретно-политический, Особый и Оперативный отделы можно было одарить клистиром с патефонными иголками по причине того, что первые два так и не смогли начти настоящих руководителей «троцкисто-террористов». Пыжились, важно квакали, а толку чуть. Поиск измены в рядах верхушки РККА, ведущийся под началом Леплевского, покамест также не успел дать нужных результатов. Подозрения то у него возникали, но обосновать их он по скудоумию и недостатку фантазии просто не мог. Ну а прав допроса с применением силы ему пока не давали. Из-за этого Леплевский злобился, не имея возможности проявить садистское своё нутро в полную меру.

Начальнику Оперативного, то есть Паукеру, тоже мало не покажется. Охрана, это в его сфере обязанностей. А если вот так просто прихлопнули Кирова в Ленинграде, то кто поручится, что и Сталина-Джугашвили в Москве не прикончат? То-то и оно!

Ягоде с Бокием тоже хвастаться нечем, но уже по совсем иным причинам. Их участие в чрезвычайных комиссиях по выполнению плана сдачи зерновых и прочих сельхозпродуктов обернулось не совсем ожидаемым образом. Молотов с Кагановичем, стоящие со главе комиссий, сразу поняли ситуацию. Для выполнения плана требовалось изъять у колхозов практически весь хлеб, подчистую, оставляя в лучшем случае на следующий посев, но уж точно не на прокорм крестьян. Аналогичная картина относительно иных продуктов. Это было равносильно обреканию немалой части сельского населения на голодную смерть. И они это сделали, без малейших сомнений и колебаний. Партия сказала, что план должен быть выполнен, вот они и сделали это, тем самым искусственно создавая в стране голод, который обещал быть сравнимым с тем, который случился в начале двадцатых.

Ягода с Бокием, состоявшие при этих самых комиссиях, развернулись во всю ширину гнилых своих душ, ища контрреволюцию и вредительство во всех, кто отказывался сдавать все продукты, не делал подыхать от голода или же обрекать на него подведомственные колхозы. Сначала хватали отдельных людей, потом ручеёк арестованных превратился в полноводную такую реку. Ко второй половине ноября и вовсе пошла депортация целых деревень, сёл, станиц… Более двадцати тысяч арестованных и депортированных в Поволжье, более сорока на Украине. И это лишь к началу декабря. Меж тем волна арестов даже не думала спадать, просто шла уже в отсутствие Ягоды с Бокием. Они, поняв, во что их угораздило вляпаться, аккуратно и, как им казалось, незаметно, перебросили свои обязанности на подчинённых, сами вернувшись в столицу. Благо найти повод для этого в нынешней обстановке было несложно.

План по заготовкам был выполнен… почти. Только достаточно было грамотного доноса, чтобы обвинить обоих в лучшем случае в «неразумном усердии», а если положение кого-то из этой парочки пошатнется, то и статья о вредительстве корячится. Голод, он уже схватил цепкими пальцами как Поволжье, так и немалую часть Украины. Излишне было говорить и о том. что в следующем году этим слаборазвитым при всём на то желании и усилиях не выкачать из уже разорённых областей такое же количество зерна и прочих продуктов. Станет меньше людей, а оставшиеся могут оказаться настолько истощёнными, что о мало-мальски эффективной работе и говорить не придётся. Только сейчас это волновало далеко не всех. И уж точно не глав и видных членов обеих чрезвычайных комиссий. Они же жили по принципу: «Помри ты сегодня, а я завтра». Подленький такой, но очень распространённый в стране советов, которая на словах проповедовала совсем другие идеалы.

Впрочем, сейчас было важнее другое. Ягода с Бокием хотели повысить своё влияние участием в работе комиссий. Результат же оказался далёким от желаемого. Лавров хлопоты не принесли. Мало того, теперь оба горе-ревизора постукивали зубами от страха по причине того, что их деятельность могли оценить двояко. И какая именно сторона медали окажется главнее, мог знать лишь один человек, лично Иосиф Виссарионович Сталин-Джугашвили. С учётом же того, что условные троцкисты могли начать разыгрывать ещё и карту искусственно созданного голода – это вдобавок к остальным, также неслабым – вероятность печального для Ягоды с Бокием развития событий существенно повышалась. Особенно если убийц Кирова не найдут в кратчайшие сроки. Настоящих убийц! Тут от Сталина искупительными жертвами, назначенными на роль убийц, при всём на то желании не отделаешься. На кону стояла и его собственная безопасность. А в таких вещах любой правитель требует настоящего, правдивого расследования и доказательств причастности обвиняемых. Иначе себе дороже станет.

Как ни странно, сегодня ничего особенного не произошло. Разве что звонок от Артузова, в котором тот, пребывая во вполне себе пристойном настроении, напомнил, что не стоит почивать на лаврах. Не в целом, а относительно необходимости во что бы то ни стало найти если уж не зарубежных «наследников Троцкого», то хотя бы местных, находящихся на территории СССР. И его ничуть не волновало, что это довольно косвенно относилось к компетенции Иностранного отдела. Понимаю, ведь при желании можно представить дело так. что главное тут связи с заграницей, а расследуя их, поневоле выходишь и на местных функционеров.

Намёк был понят. Начальство желало раскрыть убийство Кирова с помощью собственных сотрудников или хотя бы найти след, ведущий к реально виновным людям, исполнителям или организаторам. Артузов правильно рассчитывал, что за такие успехии виновного простят и непричастного наградят, причём взлёт будет стремительный. А уж ему, и без того стоящему лишь на одну ступень ниже желаемого поста. Подобный успех даст серьёзные гарантии встать во главе ОГПУ если не в ближней, то среднесрочной перспективе. Менжинский мало того что не вечен, он на последнем издыхании.

Задачка, однако! Так и тянуло подставить под топор ОГПУ какого-нибудь подходящего на роль организатора убийства кандидата. Но это решение в одиночку принимать не стоило, Более того, даже разговор по душам с Ларисой окажется недостаточным. Тогда… Хм, а чего это я напрягаюсь? Всё равно как раз на сегодня у Лары намечена встреча, только на сей раз не с Павлом Игнатьевичем, а с Ларионовым. В кинотеатре, куда она отправится одна, я же, ссылаясь на боль в ноге и завал по работе. останусь дома. Мда, вот и хотелось бы попробовать повидаться с соратников, а не получится. Охрана, ети её! Всегда рядом, всегда бдит, защищая от возможного повторения покушения. И теперь бдит действительно серьёзно, потому как и самим охранникам совершенно не хочется получить по паре пуль в жизненно важные места.

* * *

Оказавшись дома, я быстро поставил перед Ларой несколько изменившуюся задачу, после чего она быстренько собралась, оделась-накрасилась, да и ушмыгнула вроде как на «культурный променад» до кинотеатра и обратно. На деле же этим нехитрым действом маскировалась встреча с человеком, чьё мнение было необходимо для принятия решения. Ну, не только его, откровенно то говоря. Впрочем, не суть.

Вернулась Лариса довольно поздно, хотя это как раз нормально. Сам киносеанс, затем неспешная прогулка по ночной Москве, которая была в числе демонстрируемых привычек. Тех самых, которые агентесса РОВС тщательно поддерживала, дабы в будущем ни у кого и тени сомнения не возникло насчёт любви к долгим прогулкам, театрам, встречам с интересными для её маски актрисы людьми.

– Успешно прошло? – спросил я девушку, помогая ей снять шубку, а затем и узковатые, но придающие форму ногам сапожки.

– Встретилась, поговорили. В темноте кинозала так легко разговаривать, особенно когда идёт комедия. Люди смотрят лишь за тем, что на экране, тычут пальцами, хохочут. Вообще раздражает, но как маскировка почти идеально.

Понимаю. Оба мы не любили комедии или нам до сих пор не попадались те, которые действительно могли бы заставить смеяться. А у имевшихся были слишком глупые, прямолинейные шутки вроде «торт в лицо», «падение на пол из-за разлитого масла» или нечто в том же роде. Никогда не любил дешёвую клоунаду что в жизни, что на экране. И Лара тоже.

Зато сейчас, когда я сидел на диване, а она лежала на нём же, пристроив голову у меня на коленях, чувствовалось, что девушка наконец немного расслабилась. В начале нашего знакомства я ещё мог этого не замечать, но спустя некоторое время Лариса Коломенцева стала если и не открытой книгой, то и не тайной, завёрнутой в вуаль.

– Устала, принцесса?

– Мне до принцессы, как тебе до балеруна, Алекс, – фыркнула девушка. – А так да. устала. Оба мы устали, а конца-края никак не видно.

– Движемся и успешно. Сама знаешь.

– Знаю. Просто хочется поскорее, – тут я почувствовал, что она снова напряглась. Значит, заговорит о делах. И точно. – Ларионов поддерживает твоё решение и думает, что в штаб-квартире это также одобрят. Тогда и начнём.

– Когда?

– Он передаст сообщение по радио через два дня. Один из сроков для сеанса, ты помнишь.

Я лишь кивнул, подтверждая сей факт. Помню, конечно, а как иначе! Послания по дипломатическим каналам идут далеко не мгновенно, да и излишне напрягать нашего завербованного агента не стоило. Он после каждого такого действа сильно нервничает, содомитская его душа. А нам не нужно, чтобы он, однажды сорвавшись с резьбы, натворил глупостей. Каких? Попробовать скрыться за пределами СССР или же побежать каяться во всех своих грехах. Хотя первое на порядок более вероятно. Каяться в стране советов опасно для жизни, это всем ведомо. Покаяние перед властью лишь убыстряет путь до расстрельной стенки, любому мало-мальски соображающему человеку понятно. Другое дело, что таких в СССР маловато осталось.

А предложение было такое… Помочь ОГПУ найти «троцкистов» среди верхушки РККА, но сделать это мягко и ненавязчиво, к тому же с двух сторон. От меня – подача главе Иностранного отдела идей, используя которые можно будет найти у некоторых важных персон компрометирующие документы, привязывающее тех к Троцкому лично. С другой стороны, верхушка РОВС должна будет постараться слить определённую дезинформацию, довольно специфическую. Дескать, на них опять выходили троцкисты и пытались договориться о сотрудничестве, упирая на то, что у них есть серьёзная поддержка в армейских кругах. Не самая простая задача, но в РОВС дураков сроду не было, а сейчас и решительность заметно выросла. С таким Председателем как генерал Туркул оно и неудивительно.

Зачем использовать такой ход именно сейчас? Ну, помимо очевидного, то есть ослабления Красной армии. Причины были более чем весомыми. Требовалось показать всему советскому генералитету, что и до них добралась разгорающаяся «охота на ведьм», поселить страх в их душах. И только затем выйти на контакт с теми, которые ранее занимали не самые низкие посты в империи, но предали всё и всех, перейдя на службу к отбросам рода человеческого, уничтожавшим их братьев по крови и духу. Страх, он делает податливым. Если же уже надломленному человеку показать всю реальность его окончательного краха, но предоставить возможность этого избежать… Предавший однажды сделает это снова, причём без особых душевных мук. Проверено веками и эпохами.

– Не изменил мнение насчёт того, кого первым делом собираемся под монастырь подводить?

– Мнение прежнее. Лучше всего Тухачевского.

– Почему? – задала естественный в её положении вопрос Лара. Она знала сделанный мной выбор, но пояснить его я пока не успел. Времени не хватило. – Можно было найти более подозрительного для советской власти. А Тухачевский, он же с самого начала сделал карьеру, многократно награждённый и отмеченный красными. Был начальником штаба всей Красной армии, потом заместителем наркома по военным и морским делам. Потом подал в отставку но его снова попросили занять эту должность. Стой, Алекс… Кажется, я поняла!

– Ты у меня умница.

– Не подлизывайся, – меня щёлкнули по носу, пусть и несильно, после чего продолжили. – Желание получить пост наркома?

– Оно тоже. А ещё искренняя неприязнь Тухачевского к нынешнему наркому Клименту Ворошилову и другим, из числа ему подобных. Будённый, Городовиков, другие, несть им числа, неучам и бездарям. Помнишь, я как то упоминал о докладе Тухачевского по поводу степени готовности Красной армии к возможной войне?

Лариса отрицательно покачала головой. Понимаю, помнить всё просто невозможно, а у девушки несколько иные задачи, в которых уже я не слишком-то хорошо разбираюсь и тем более не могу помнить разного рода мелкие детали.

– Интересные вещи говорились. Например, такие… «В случае благоприятного для блока вероятных противников на Западе развития боевых действий первого периода войны, его силы могут значительно вырасти, что в связи с „западноевропейским тылом“ может создать для нас непреодолимую угрозу… Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться, особенно в условиях блокады… Задачи обороны СССР РККА выполнит лишь при условии высокой мобилизационной готовности вооружённых сил, железнодорожного транспорта и промышленности». А далее самый интересный вывод: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы». Это было сказано в конце двадцать шестого года, а ситуация не сказал бы что коренным образом изменилась. Догадываешься, почему?

– Нарком и его политика.

– Она, то есть они, – радостно оскалился я. – Ворошилов вообще не имеет отношения к армии. Ноль образования, исключительно лакейство перед Сталиным, за что и был возвеличен. Даже книжонку «Сталин и Красная Армия» накропал, где прославлял усатого, объявляя любые его решения гениальными. В результате в войскахстрелковое оружие то же, что во время той ещё войны. «Наганы», «мосинки», «максимы». Пулемётов Дегтярёва мало, пистолет-пулемёты так и не приняты на вооружение, всеми силами тормозится их запуск в серию, самозарядныхи автоматических винтовок и вовсе нет. То есть имеются, ещё с шестнадцатого года, Фёдоровым созданные. А толку чуть! Так в массовое производство и не пустили.

– Так нам оно в чём-то и лучше.

– Верно, Лар. Что-то я разгорячился. Просто всегда раздражает, когда смотришь на глупость человеческую, косность и ограниченность.

– В других областях то же самое?

– С авиацией и танками лучше, но от методики применения, которой учат, не то плакать хочется, не то смеяться. Флот… Он в заднице.

– В какой?

– Глубокой, – ухмыльнулся я. – По сути если что и делают, то пытаются поддерживать в мало-мало пригодном состоянии то, что осталось от флота империи. В начале и середине двадцатых вообще накуролесили. Разрезав на металл немалое количество вполне боеспособных кораблей. Сейчас самую малость одумались, засуетились. Хотя получается у них плохо, через пень-колоду. С подводным получше, но не блестяще. Да и где у них блестит то?

Тут Лариса ничего не ответила, понимая, что этого в общем и не требуется. Я же вновь поразился беспомощности советского государства во многих, даже самых жизненно важных вопросах. Дилетантство, бессистемность прикладываемых усилий, неумение грамотно распределить имеющиеся ресурсы. И патологическое нежелание партийной верхушки слушать и воспринимать мнение тех своих сторонников, кто хоть немного в этом разбирается.

– В общем, Тухачевский на дух не выносит Ворошилова и всех его сторонников, в современных военных делах ничего не смыслящих. Если подкинуть сведения, что он переметнулся к троцкистам в обмен на обещание назначить его наркомом по военным и морским делам… Это будет правдоподобно. А где Тухачевский, там и его приближённые: Якир, Уборевич и другие.

– Будешь подкидывать письма с автографом Троцкого, – догадалась Лариса. – Не зря же у тебя и листы пустые с подписями, и та самая печатная машинка в нужном месте дожидается.

– Почти верно, дорогая.

– Почти?

– Ага. У себя такие опасные бумаги никто хранить не будет. Их или прячут в надёжных тайниках вне дома и работы, или вообще сжигают. Ничего, есть у меня мысль насчёт того, кому именно их стоит подкинуть. Тут нам понадобятся новые знакомства Пал Игнатьевича, который сейчас вовсе не жандармский офицер, а авторитетный вор по кличке Ключник. Хорошая личина для того, что предстоит сделать.

Уточнять моя подруга не собиралась, задачка для начинающих. Где воры, там и умение обносить квартиры и иные помещения. А ведь можно не только уносить, но и оставлять хозяевам что-то своё. Незаметно, так, чтобы никто и не заметил. Более того, спереть какую-нибудь папку или иной предмет, на котором наверняка найдутся отпечатки пальцев хозяев, после чего поместить подброшенные бумаги туда. От такого точно не отвертеться при нахождении. Свидетели подбрасывания лишнего? Если таковые будут, то… смертность у воров высокая. Плакать по сему народцу ни я, ни Павел Игнатьевич точно не станем.

– А что там с процессом? – сладко зевнув, поинтересовалась Лариса, не собирающаяся прекращать использовать меня в качестве подушки. – Изменения будут или всё то же?

– Поимей совесть, ма шери, только сегодня Кирова пристрелили. Однако… Если судить по предварительным сведениям, Сталин на попятную не пойдёт. Не удивлюсь, если вообще всех фигурантов процесса к расстрелу приговорят. Чтобы прочим, так сказать, неповадно было.

– Неудобно сидеть на штыках…

– Выплавленных не из стали, а из страха, – уточнил я. – «Охота на ведьм» среди партийцев, которая скоро и на армию перекинется. Брожения после коллективизации и раскулачивания. Голод, который уже начался… Краснопузики сами роют себе могилу, нам останется лишь подтолкнуть их туда.

– И закопать, чтоб не выбрались!

Здесь Лариса правильно заметила. Ослабленного врага надо будет добить. Быстро, не считаясь с усилиями. Ведь они не просто так, а носители пусть и чудовищной, но всё же идеологии. А она, идеология, тварь живучая как лернейская гидра. Пока все головы не срежешь и не прижжёшь во избежание отрастания новых, о полной победе говорить даже не приходится. Ничего, мы постараемся. Обязательно.

Глава 13

СССР, Москва, декабрь 1932 года

Стремление Сталина и его ближайшего окружения показательно пролить побольше крови просто поражало! Это я к тому, что процесс «Антисоветского троцкистко-террористического центра» не то что не был приостановлен, его погнали вперёд с ещё большим усердием. Про накал речей и вовсе говорить не хотелось. Это не пустые слова, я внимательно читал советские газеты, где приводились совсем уж яркие отрывки. От подобного чтения даже меня, ко многому привычного, откровенно тянуло блевать.

Примеры были… те ещё!

«Более недели длится судебный процесс над антисоветским троцкистским центром и участниками антисоветской троцкистской организации.

Более недели Верховный суд Союза ССР, а с ним и все народы великой страны социализма, нить за нитью распутывали клубок грязной, кровавой деятельности презренных предателей родины, шпионов, диверсантов, прямых агентов буржуазных разведок.

Перед лицом всего мира на судебном следствии развернулась потрясающая картина преступлений, совершенных этими наймитами империалистического капитала по прямой указке продолжателей дела злейшего врага народа – иуды Троцкого, ликвидированного в этом году доблестными чекистами.

Азефы и Малиновские казались младенцами и простаками, когда из гнойных уст непревзойденных мастеров двурушничества и предательства сочились цинично-развязные показания о содеянных ими преступлениях. Во всей истории человечества нельзя найти примеров более низкого и более подлого падения, где так цинично попирались бы основные законы человеческого общежития и человеческой морали».

Про мораль заговорили… И кто?! Те самые, без суда и следствия расстреливавшие сотни и тысячи людей просто за принадлежность их к элите страны. За умение думать, мыслить и не бежать в стаде, радостно при этом блея. Но в надрывном пафосе явственно ощущался страх. Тот самый, появившийся после того, как некоторые представители высших партийных кругов померли от неестественных причин. Показательно померли, напоминая пока ещё живым, что и на них найдётся своя пуля, топор, нож.

Более того, они в рамках этого процесса ухитрились обвинить подсудимых в том. что случилось всего пару дней назад, а именно в смерти Кирова. Клоуны из дешёвого балагана, не заботящиеся даже о минимальных нормах приличия! Странно, что в приговоре про Кирова не упомянули. Но слова, слова!

«В дни процесса эта подлая банда убийц, еще осквернявшая своим существованием советскую землю, с деловитостью профессиональных убийц рассказывала суду об осуществленных и подготовлявшихся ею злодеяниях. Отребье человечества, объединившееся в троцкистско-террористический центр, они использовали для своей подлой деятельности еще невиданные в истории методы провокации, предательства и лжи; все наиболее бесчестное и преступное из грязнейших арсеналов подонков человечества было избрано ими в качестве орудия борьбы. Годами плелась сеть провокаций, диверсий, шпионажа и подготовки убийств. Они и только они виновны в смертях Чичерина и Мехлиса. Смерть любимого народного трибуна, пламенного борца за дело Ленина-Сталина, обаятельного человека Сергея Мироновича Кирова – дело этих трижды презренных убийц. Нет преступлений, которые бы не числились в признаниях Трилиссера, Пятакова, Смирнова. Преображенского, Зиновьева и прочих убийц и их соучастников. И все они неразрывно связаны с именем главного преступника и вдохновителя всех этих злодеяний, с именем и делами Иуды Троцкого. Это он – Троцкий объединил убийц в центр для осуществления террора против великих вождей коммунизма. Это он – Троцкий совместно с подлыми буржуазными кликами плел шпионскую диверсионную сеть на важнейших участках народного хозяйства и обороны социалистической страны. Это он – Троцкий провоцировал войну против Советского Союза, мечтая захватить власть в свои руки. Презренный Иуда заклеймен судом истории, как подлый предатель и главарь убийц… И даже после смерти его наследники продолжают гнусное дело Иуды Троцкого».

Крысы в запертом трюме, пауки в закрытой стеклянной банке… Красные с таким азартом стали пожирать себе подобных, что это не могло в очередной раз не напомнить ту, первую революцию, случившуюся в конце XVIII века во Франции. Другие декорации, но суть неизменна. Достаточно было лишь самую малость подтолкнуть и… пир каннибализма во всей паскудной красе. Выяснять меру виновности и виновность вообще для каждого отдельного подсудимого тут даже не собирались. Уверились, что кто-то причастен и… пошло-поехало. Бей своих, чтобы все вокруг боялись. Только боялись другие из числа таких же р-рэволюционэров, а извне это казалось – да и являлось – безумным шабашем, в котором участвуют давние пациенты психбольниц.

И везде одно имя… Троцкий. Троцкий! Троцкий!! Плевать, что он уже помер, они и после смерти продолжали использовать труп как главное пугало. Трупы, чтоб их. Один лежит в зиккурате как красная икона и нетленные мощи. Другой труп становится воплощением всемирного зла. И вот кто после этого скажет, что коммунизм не сродни религии? Уж точно не я.

Результат процесса тоже соответствовал… прошлой революции. Более половины обвиняемых, включая главных, получили расстрельные приговоры, остальные осуждены минимум на десять лет. Да уж, меняется лишь форма смертной казни. Якобинцы обожали изобретение доктора Гильотена, красные же предпочитали более тривиальный расстрел. И не в публичном варианте. Вот, собственно, и все отличия нового витка от старого.

В день вынесения этого самого приговора напилась Лариса. Сильно, именно с целью оглушить себя алкоголем. Не потому, что ей было жалко всю эту красную шушеру, пострадавшую от себе подобных. Просто… общая атмосфера безумия и кровавого ужаса напомнила то, что она видела в юношеские годы. Та же кровь, но уже не в виде бессудных расправ, а в обличье пародии на суд.

Тяжело было исключительно мне. Следить за пьяной до изумления девушкой, затем обнимать её, пытающуюся уснуть, но не способную это сделать. Потом, уже на утро следующего дня, лечить комбинацией народных и медицинских средств, потому как Лару настигло воистину королевское похмелье. Излишне говорить, что сам я тоже вынужден был сказаться больным, благо была пока ещё возможность сослаться на последствия ранения.

Меж тем Сталин был действительно в ярости после ликвидации одного из немногих своих доверенных людей. Он требовал крови… Желательно, конечно, виновников случившегося, но на крайний случай годилась и другая. Той же, которая должна была пролиться после расстрела большей части обвиняемых по делу «Антисоветского троцкистко-террористического центра» усатому явно было маловато. Уверен, именно по этой причине в его воспалённом мозгу родилась совсем уж безумная мысль, которая и была спущена в зловонные недра Секретно-политического отдела ОГПУ. Что за мысль? О, это был «шедевр», хотя и обещающий определённые проблемы. И имелись там очень интересные слова:

«…надо иметь в виду, что Ленинград является единственным в своем роде городом, где больше всего осталось бывших царских чиновников и их челяди, бывших жандармов и полицейских, что эти господа, расползаясь во все стороны, разлагают и портят наши аппараты, а близость границ, облегчающая возможность укрыться от преследований, создает у преступных элементов чувство безнаказанности, что именно ввиду этого большевистская бдительность является той путеводной звездой, которая должна освещать дорогу прежде всего и в особенности именно ленинградским работникам».

Просто слова? О нет! Они были лишь вводной частью к распоряжению создать специальные «тройки», состоящие из начальника ОГПУ по городу, области или краю, соответствующего начальника милиции и прокурора. Этим самым «тройкам» должны были даваться полномочия во внесудебном порядке принимать решения о высылке, ссылке или отправке в лагеря на срок до пяти лет. И особое внимание рекомендовалось уделять так называемым «бывшим людям», большая часть из которых и без того была лишена многих гражданских прав. Дескать, неблагонадёжные и всё тут. «Испытательным полигоном» должен был стать Ленинград и область, а в дальнейшем опыт планировалось распространить и на всю территорию СССР.

Разумеется, всё это должно было произойти не моментально и уж точно не в этом году. Скоро уж конец декабря, однако! Но в следующем году процесс выйдет на полные обороты, тут и гадать не приходится. Плохо ли это для нас? Скорее неоднозначно. С одной стороны, ту часть населения СССР, на которую РОВС может опереться в среднесрочной перспективе, в очередной раз подвергнут тяжёлым испытаниям, что не есть хорошо. С другой же… Подобное окончательно должно убедить даже самых прекраснодушных оптимистов, что как ни старайся, а своими они для советской власти не станут. Да и запланированное давление на изменивших России офицеров, добившихся у краснюков высокого положения, оказывать станет не в пример легче. Дескать смотрите, как те, на сторону кого вы переметнулись, с радостными визгами и половецкими плясками даже спустя более десятка лет с момента своей победы втаптывают в грязь и размалывают в труху судьбы и жизни тех, кто «происхождением не вышел». Точнее наоборот, кто имел это самое происхождение, ум, честь, историю рода за спиной.

Воззвание к совести? Отнюдь. Скорее к здравому смыслу. Ведь если топчут их, то растопчут и вас. Без сомнений и колебаний, потому как для красного голема люди лишь «глина», строительный материал для своего уродливого тела. Не понравился кусок стройматериала – его мигом оторвут и прилепят новую заплатку. Незаменимых для голема нет, перед ним все равны… в самом худшем смысле этого слова.

Но пока имелось другое дело, ради которого я приложил много сил, выкладывая перед Артузовым версию того, как можно выполнить данное Сталиным-Джугашвили поручение найти следы убийц Кирова. И мне это удалось, потому как на сегодня глава Иностранного отдела и зампред ОГПУ изволил вызвать к себе главу Особого отдела Леплевского вместе с его заместителем, Марком Исаевичем Гаем. Как-никак именно на Особый отдел изначально были возложены обязанности контролировать обстановку в армии. А они – по мнению как Сталина, так и Менжинского – преступно долго топтались на месте, не в силах обнаружить хоть какие-то следы. Хотя Леплевский и требовал для себя неких особых полномочий, но их ему давать остерегались. Было понятно, что он их использует по предельному варианту, а результат будет… Тот ещё будет результат!

Я рассчитывал на то, что Артузов сам будет снимать с «особистов» тонкую, завивающуюся на солнце стружку, сравнивая их с учениками школ для умственно отсталых и награждая иными нелестными эпитетами. Ан нет, стоило мне появиться в своём кабинете и только-только приступить к делам, как раздался звонок телефона.

– Алло!

– Товарищ Фомин, – раздался знакомый голос Диты, секретарши Артузова. – Артур Христианович просит вас быть у него в кабинете к одиннадцати часам ровно по известному вопросу. Приглашены начальник Особого отдела и его заместитель.

– Благодарю. Я обязательно буду.

Мда-с. Начальство желает моего личного присутствия. Не присутствия с какими-либо словами, а именно присутствия. Говорящий такой факт. О чём? О стремлении Артузова, продвинувшись уже до поста зампреда ОГПУ, тащить наверх и свою команду. Меня он в её состав явно включил. Оно и понятно, слишком много пользы от выдвинутых «Фоминым» идей, а стремления к самостоятельной игре не просматривается. Такие помощники, готовые следовать в кильватере, на дороге не валяются. Не удивлюсь, если в перспективе хочет протащить меня сначала на пост заместителя начальника ИНО, а потом и начальника… в случае, если сам дорвётся до вожделенного кресла Председателя ОГПУ.

Мечты, мечты… Его, не мои! Мне то это всё абсолютно неинтересно, другие планы присутствуют, где нет места ни Артузову, ни чекистам вообще. Впрочем, разубеждать начальство я не собирался, ведь вести врага в заблуждение… ну куда ж без этого в нашем деле.

Скоро уже названный артузовской секретаршей час. За оставшееся до одиннадцати часов время надо бы по возможности подготовиться ко всем возможным вариантам. Вероятнее всего я буду сидеть и молчать, а разговоры разговаривать станет сам Артузов, но мало ли. Вот и освежим в памяти собственные аналитические записки. Те самые, подводящие чекистов из Особого отдела к мыслям, где именно надо искать доказательства причастности кое-кого из верхушки Красной армии к троцкистам.

Поседел, почитал… освежил в памяти, а там и время подошло. Выйдя из кабинета и закрыв дверь на ключ, я двинулся на территорию начальства, по ходу здороваясьс чекистами разной степени знакомости и невольно отмечая печать великого беспокойства на лицах почти всех из них. Неудивительно, ведь успехов то у ОГПУ в последнее время маловато, а хлопот на порядок прибавилось.

В приёмной Артузова меня давненько уже встречали как родного. Секретарша, а по совместительству ещё и любовница главы ИНО заулыбалась, обратившись на сей раз по имени-отчеству, после чего сказала, что меня уже ждут. Если так, то грешно заставлять себя ждать. Посмотрим, как на сей раз карты лягут.

А легли они… замысловато, но вместе с тем удачным раскладом. Начальник Особого отдела вместе с заместителем появились уже спустя пару минут после меня. По такой весомой причине с Артузовым поговорить толком и не получилось. Оно, честно сказать, и к лучшему, темы для беседы особо не просматривалось, вчера-позавчера он меня и так как лимон выжал относительно возможности выйти на след убийц Кирова. Лучше уж тихо посидеть в уголке, помолчать, посмотреть-послушать как запмред ОГПУ пропесочивает начальника отдела.

Взаимные приветствия, необходимые слова перед собственно делом. Та-ак. Расселись, приготовились… И вот уже вместо пустых слов начинается деловой разговор.

– Есть чем похвастаться, Израиль Моисеевич? – зампред ОГПУ уколол взглядом главу Особого отдела. – Декабрь скоро кончится, а товарищ Сталин сами знаете какие сроки поставил.

– Не только перед моим отделом.

– Да, не только. Но за поиск среди командного состава Красной армии отвечаете вы. Искать троцкистов начали раньше, чем случилось то злосчастное убийство. Времени у вас было достаточно. А каков результат? Я слушаю вас, товарищ Леплевский.

– Мне. Нужны. Особые полномочия, – упёршись, как баран рогами, занудел Леплевский. – Без них я могу лишь приходить в кабинеты комкоров, комдивов и прочих, да спрашивать, спрашивать, спрашивать…

– Головой работать не пробовали? – ухмыльнулся Артузов. – Это вам не классовых врагов ловить, у тех всё в биографии есть, думать даже не нужно. С армейскими не получится! Почти все они были в подчинении у Троцкого, почти все встречались с ним, разговаривали, получали письма. Даже товарищи Ворошилов, Будённый. Сам товарищ Сталин! Их тоже… особыми полномочиями будете разъяснять?

Побледнел Леплевский. Хуже того, аж позеленел! Кажется, даже до его ограниченного разума дошло, что «особые полномочия» – штука такая, обоюдоострая. Чуток не так их использовал, можно и самолично под подобный инструмент попасть. Хм, неужто он пытался и кого-то вроде Будённого допрашивать? Ну тех самых, из числа особо тупых, но потому абсолютно безопасных для Сталина, а потому им сильно ценимых. А ведь мог по скудоумию своему, ещё как мог.

Затянувшуюся, становящуюся оч-чень нехорошей паузу прервал Гай, заместитель Леплевского.

– Мы опросили почти всех значимых членов Реввоенсовета, которые состояли в нём во время главенства Троцкого. Выправы, Артур Христаинович, все опрошенные имели неоднократные с ним разговоры. состояли в переписке, встречались. Но встречались все, даже товарищ Сталин, как вы, только что сказали. И ничего больше.

– Столько времени потеряно впустую, – притворно закручинился зампред ОГПУ. – Скажите мне. вы оба скажите! Разве кто-то из вас стал бы рассказывать о столь опасных грехах, как связь с троцкисто-террористами на простой беседе? Нет! А особые полномочия, которых вы, товарищ Леплевский, так упорно добивались, что даже Вячеслав Рудольфович ваши стенания уже слышать не может… Вы ведь хотите для начала получить право на обыски, да?

– Хочу… – промямлил до сих пор не отошедший от приступа паники Леплевский. – То есть хотел.

– И искать стали бы у тех комкоров-комдивов-командармов. Можете мне не отвечать, это и так видно. Если бы мы так же работали против белого подполья, товарищи чекисты, то они бы до сих пор чувствовали себя в СССР как дома. Скажите мне, кто в здравом уме будет прятать что-то по настоящему опасное у себя дома или на работе? Вот вы бы стали делать такое?

– Никогда!

Это Гай взвился, демонстрируя хоть какие-то проблески разума. Зато Леплевский хлопал бараньими глазами, явно не в силах понять суть. И тем самым явно вызвал у Артузова очередные подозрения в своей полной профессиональной несостоятельности. Не удивлюсь, если Артур Христианович в самом скором времени поставит перед Менжинским вопрос о полнейшем несоответствии начальника Особого отдела занимаемой должности.

– Начинаете думать, Марк Исаевич, пусть с опозданием. Такие опасные вещи лежат в тайниках, если не уничтожены сразу по миновании надобности.

– Не всё готовы уничтожить.

– Снова верно, – на глазах расцвёл Артузов. – Ищите не главных фигурантов, а доверенных лиц. Трилиссер же не сам пошёл убивать, а послал своих подчинённых. Так и тут. Порученцы, адъютанты, обязанные карьерой краскомы, ещё до шпал в петлицах не добравшиеся. Эти могли что-то позаимствовать и потом сохранить как средство возможного давления на начальство. Или соломки себе подстелить в случае чего. Пошарьте у них в домах, но очень осторожно, чтобы не спугнуть.

– Обыск не бывает бесшумным. Ордер, понятые…

– Это смотря как всё представить. В столице уголовники шалят. Сделайте вид, что они в отсутствие хозяев в квартирах были. но их спугнули. Но не по всем адресам, которые стоит проверить. В других иначе сделайте. Представьте всё так, будто беспокоитесь за хозяев. Скажите. что поступили слухи. будто их хотят отравить, подбросив… Товарищ Фомин, что такого ядовитого можно подбросить?

– Вещества, содержащие, к примеру. ртуть или сурьму, – откликнулся я. – Есть соединения, которые довольно быстро испаряются. Отравляя всех, кто близко находится. Смерть часто кажется вызванной естественными причинами.

– Будет обыск, но замаскированный под заботу об их же безопасность, – тоном строгого ментора вещал Артузов. – А то придумали свои «особые полномочия» выпрашивать. Просите и просите. только как с ними поступать толком и не знаете.

– А если найдём… что-то важное?

– Вот тогда, Марк Исаевич, можно идти за санкцией к Менжинскому. Мне идти, потому что не кого-то подозревать станем, а людей, сделавших себе громкое имя в борьбе с врагами революции. Понимаете?

Гай-то понимал, потому как был поумнее начальника. Леплевский же, только-только придя в относительный разум, лишь кивал, не рискуя больше высказывать своё мнение. Меж тем Артузов начинал объяснять, окружение кого из видных в Красной армии фигур стоит проверить в первую очередь. Ну как кого? Тухачевского, подозрительность которого в свете событий последних лет я всеми силами доказывал Артуру Христиановичу совсем недавно. Сейчас же он делал почти то же самое, но используя своё начальственное положение. Ему было всяко легче.

Я же наблюдал… и радовался. Приятно, когда враги делают за тебя твою работу. причём будучи при этом искренне убеждёнными, что действуют себе во благо. Благодать да и только!

Насчёт результатов обыска в паре-тройке мест я даже не сомневался. Не зря же Пвел Игнатьевич, воспользовавшись своими нынешними связями в уголовном мире Москвы и не только, устроил несколько проникновений в квартиры. Где-то так и оставшихся незаметными, где-то более шумных, но суть не в том. Главное, что в нужных адресах остались скрытые от хозяев подарочки. Скрытые то они скрытые, а вот отпечатки пальцев на папках, сумках, саквояжах, в которых находились сфабрикованные доказательства связи Тухачевского и его ближнего окружения с ныне покойным Троцким, они имели место быть. От такого доказательства не так просто отпереться даже в нормальном суде. Мотив есть? Да. Возможности имеются? Тоже положительный ответ. Этого достаточно для первоначального подозрения и начала следствия. Но если в нормальных странах следствие стремилось в большинстве случаев выяснить истину, то в СССР всё обстояло совсем иначе. С самого начала образования этого, хм, государства.

Было лишь одно лёгкое беспокойство. Достаточный ли уровень мастерства у сотрудников Особого отдела, смогут ли они найти тайники в нужных адресах? А то с таким начальником как Леплевский поневоле возникают отнюдь не смутные сомнения насчёт квалификации его сотрудников. Остаётся лишь надеяться, что не всё так хорошо, как нам полезно. В данном случае пусть хоть немножко мастерства, но останется. В этом конкретном случае… случаях.

Интерлюдия

Королевство Югославия, Белград, январь 1933 года

Как только известия из СССР об аресте замнаркома по военным и морским делам Тухачевского, а также его ближайшего окружения достигли Европы, в том числе и Югославии, король Александр Карагеоргиевич не мог не среагировать на это. Он прекрасно помнил ту первую беседу с Председателем РОВС генералом Туркулом, состоявшуюся около двух месяцев тому назад. Разумеется, были и ещё несколько после, но первая запомнилась сильнее прочих. Тогда генерал попросил его подождать несколько месяцев для того, чтобы он, король, смог в полной мере оценить имеющиеся у РОВС возможности.

Оказалось, они были ещё сильнее. чем он мог предполагать по итогам первой беседы. Убийство Кирова в прошлом месяце, теперь вот аресты наиболее талантливой части советского «военного министерства». Не просто аресты, а с крайне высокой вероятностью дальнейшего их распространения, которое обязательно должно было снизить эффективность Красной армии до предельного значения. Теперь становилось ясно, в каком направлении работала агентура РОВС.

Медлить не стоило. Но прежде чем назначить генералу Туркулу время для очередной аудиенции, Александр Карагеоргиевич предпочёл обсудить происходящее с теми двумя приближёнными, кому доверял сильнее прочих: двоюродным братом Павлом, который. случись что, должен был стать регентом при малолетнем Петре, начальником Генштаба генералом Миланом Миловановичем. Кроме них на встречу был приглашён бывший русский генерал и бывший же военный агент Российской империи в Сербии Артамонов Виктором Алексеевичем, ныне генерал уже югославской армии. Пусть Артамонов не входил в число совсем уж доверенных лиц, но был лучшим специалистом сперва по делам России, а потом и СССР.

И вот эти трое собрались в его кабинете, готовые сделать всё, что от них зависело. Ссмогут ли они ответить на все возникшие вопросы… этого король Югославии не знал. Однако надеялся. Тем более что, ранее будучи связанным данным генералу Туркулу обещанием, сейчас он от него частично освободился. Специально во время последней встречи с лидером РОВС оговорил нескольких людей, которым имеет право сказать суть того, первого разговора. Более того, все трое приглашённых уже понимали, о чём пойдёт речь. Так было проще и правильнее.

– Господа, я пригласил вас по важному поводу, – начал Александр, нервно барабаня пальцами левой руки по подлокотнику кресла. – Вы знаете, что мной было принято решение оказать помощь Русскому общевоинскому союзу в его борьбе против коммунизма. К настоящему времени более двадцати тысяч его членов уже находится на югославской земле, пользуясь дарованными им возможностями. Вы что-то хотите сказать, Милан?

– Да, мой король, – склонил голову начальник Генерального штаба. – Их уже более тридцати тысяч. И они будут продолжать прибывать.

– Благодарю, но это неважно. Они получили на это право, к тому же не просят никаких субсидий. Платят за продовольствие, аренду земель, хоть и по очень льготной цене, скоро оплатят и поставки так нужного им вооружения с амуницией. Сейчас важнее другое. Вы, тут присутствующие, знаете о планах РОВС, о моём разговоре с генералом Туркулом. И вот они, последние события в СССР. Что скажете, господа?

Все трое приближённых монарха переглянулись между собой, но никаких вопросов относительно того, кто будет говорить первым, не возникло. В конце концов, лишь один из них приходился родственником королю. Он и нарушил повисшее было молчание.

– Ты начал опасную партию, брат. Поддерживать РОВС так сильно значит вызвать пристальное внимание к нашей стране. Этот их новый Председатель настроен решительно, он не остановится на полпути, – тут Павел прервался, но потом продолжил. – Храни нас боже, если мы двинемся дальше.

– Зато при успехе выигрыш велик.

– Да, Милан, я это понимаю! – отмахнулся от реплики главы Генштаба Павел. – Если удастся эта безумная авантюра, восставшая из пепла Россия даст нам много, мы сможем окончательно придушить коммунистическое движение, усилить армию с флотом, может даже решить оставшиеся территориальные проблемы. А если она провалится?

– То мы ничего не потеряем, принц. У нас нет даже дипломатических отношений с Советским Союзом. Это государство нами не признано. Его Величество имеет полное право делать всё, что пожелает и ни одна европейская страна не сможет высказать даже самого лёгкого неодобрения. Заступаться за большевиков на виду у всей Европы? Фи! Даже теперь подобное признак дурного тона, даже в либеральничающей Франции. Более того, я осмелюсь предложить Вашему Величеству игру на повышение.

– Ход ваших мыслей становится любопытным, Виктор Алексеевич. Вы можете продолжить.

Дозволение от самого короля. Это значило многое. Хотя бы то, что идею Артамонова внимательно выслушают. А уж примут или нет… тут заранее никто не мог предсказать. Зато бывший русский, а ныне югославский генерал хорошо знал нынешнего короля, чуть ли не с самого момента восшествия отца Александра, Петра Карагеоргиевича на трон. Тот самый трон, с которого скинули труп последнего из династии Обреновичей, малахольного выродка, ненавидимого всей Сербией. За минувшие с того момента годы Артамонов успел в совершенстве изучить и пристрастия нынешнего короля Югославии, и слабые места, на которые нужно было надавить для получения желаемого результата. Именно это он и собирался сейчас проделать… в очередной раз. Слишком важным был момент. Артамонов, как ни крути, оставался патриотом России, пусть и давшим присягу королю Югославии.

Нарушение чести? Отнюдь. Просто возможность представить дело так. чтобы выгоду, весьма немалую, получили обе стороны. Это было более чем реально.

– Вы не признали СССР. Но ничто не мешает вам даже не признать, а подтвердить правопреемника Российской империи, которыми были сначала Колчак, пПотом Деникин, Врангель… Барон Врангель основал Русский общевоинский союз, по сути лишь для того, чтобы сохранить армию, без которой нет и не может быть государства. И эта армия сейчас, вопреки многим злопыхателям, преодолела кризис, заметно усилившись. Так признайте «де-юре» то, что давно существует «де-факто». Только сперва посоветуйте генералу Туркулу принять титул Верховного Правителя и сформировать «правительство в изгнании». Правитель, кабинет министров, армия из того самого десятка дивизий. Это весомая ПОЛИТИЧЕСКАЯ заявка.

Военачальник, генштабист, дипломат… Всем этим был генерал Артамонов. Именно эти три составляющие делали его слова весьма весомыми, в том числе и для югославского короля. Александр Карагеоргиевич понимал, что сейчас ему предложили не просто политическую авантюру, а настоящую «Большую игру». Одну такую с давних пор вела Британская империя, соперничая с континентальными державами как за влияние в Европе, так и за полное доминирование в Азии. Индия, Ближний Восток, Среднеазиатские регионы, Босфор и Дарданеллы плюс связанные с ними кавказские дела… вот то, что было ставкой в давно ведущейся партии.

Сейчас Британия была близка к абсолютной победе. В той «Большой игре». Влезать туда с нынешними возможностями королевства… настоящее самоубийство, может даже не только политическое. Но Артамонов предлагал «обнулить» своё пусть эпизодическое, но участие в одной «Большой игре» ради того, чтобы начать другую, где можно воспользоваться преимуществом на старте. Начинающий игру «расставляет фигуры», ну или «сдаёт карты», это уж кому как удобнее представлять себе оную.

– Предлагаете начать вторую «Большую игру», генерал?

– Под знаменем противостояния коммунизму, Ваше Величество, – хитро улыбнулся умудрённый жизнью дипломат. – Это даст нам большую фору на начальном этапе. Мешать не станут, может даже немного помогут. А потом, когда осознают случившееся, будет уже поздно. Основателя «Большой игры» так просто не вышвырнуть из «игорного дома». Могут лишь принизить значимость, ограничить число фишек, но не удалить из-за стола… пока есть противостоящая сторона и игра продолжается.

– Вы авантюрист, Артамонов, – возведя глаза к потолку, простонал принц Павел. – Но уж если мой брат решится на… это, то я дам совет. Вокруг нас страны, правители которых коммунистов не любят, порой даже ненавидят. Болгарского короля Бориса III дважды чуть было не убили коммунисты. В Греции неспокойно, монархисты получают всё большее влияние, а они тоже не испытывают любви к коммунистам.

– Союз правителей государств, направленный против распространения коммунистической отравы, – улыбнулся король. – Я понимаю. Я доволен вами, господа. Решение принято! Председателю РОВСа пора вновь стать Верховным правителем. А мы станем первыми, кто официально признает его в этом качестве. И хотел бы я посмотреть на тех королей или президентов, кто попробует найти достаточно убедительные слова для того, чтобы возразить против такого.

Все четверо, находящиеся сейчас в кабинете. Понимали значимость этого момента. Даже не для них, а для Югославии – государства, образовавшегося вокруг Сербии и ставшего магнитом для объединения южных славян. И вот сейчас Югославия, сформировавшая с нынешних своих границах всего полтора десятка лет назад, выходила на новый уровень… политический. Как бы ни сложилось дальше, но этой заявки на весомую роль в мировой политике уже не отменить. Подобный шанс выпадает далеко не каждому государству и уж точно не чаще одного, максимум двух раз за век. И король Югославии Александр I Карагеоргиевич свой шанс упускать не собирался.

Глава 14

СССР, Москва, февраль 1933 года

Мороз. Лютый февральский мороз и тихо шуршащая за окнами поземка как нельзя лучше характеризовали происходящее к этому времени во всём СССР. Над этим государством распростёрла свои крылья ледяная и безмолвная смерть. Вот только сейчас, в отличие от прошлого, смерть дотягивалась и до тех, кто считал себя неприкосновенными из-за принадлежности не просто к большевистской партии, но и к самой её верхушке.

Наша игра удалась. Удалась по настоящему, начав приносить впечатляющие результаты, которые отражались уже не только на моральном состоянии красных заправил, но и на реальной обороноспособности красного голема.

Заместитель наркома по военным и морским делам Тухачевский пал. Пал неожиданно для всех, но с таким грохотом, что это было услышано всеми как внутри СССР, так и за его пределами. А в падении потащил за собой многих и многих, оказавшись тем самым камнем, который вызывает настоящую лавину, сносящую всё и всех на своём пути.

Сфальсифицированных писем Троцкого, которые группы Ларионова и Монахова подбросили адъютантам Тухачевского, оказалось вполне достаточно. Тем более, что их и впрямь проверили на предмет подлинности. Подпись Льва Давидовича была признана достоверной, печатная машинка также соответствовала одной из тех, которые отметились при печати документов из доставшегося ОГПУ архива. Немного стёртая литера «у», немного ниже располагающаяся «р» и ещё несколько менее заметных признаков стали достаточными доказательствами истинности.

А дальше… Дальше особо не мудрствовали. Причём по личному приказу Сталина-Джугашвили, который приказал Председателю ОГПУ Менжинскому проявить предельную жёсткость при арестах и последующих допросах. В переводе с его языка на понятный это означало, что можно применять любые средства при допросах. Правда лишь по отношению к тем, кто хоть краем был упомянут в тех самых письмах. Но если мордовать этих самых упомянутых, то они не только во всём признаются – в том числе и в том, чего не было – но и оговорят других. И так пойдёт по цепочке, которую практически невозможно остановить без приказа сверху. То есть от того самого Сталина. А он жаждал крови. Большой крови.

Тут ещё и из штаб-квартиры РОВС бросили несколько… половников перца в и без того жгучее варево. Точнее сказать бросили то они давно, а вот дошло до адресатов лишь недавно. Иными словами, произошёл целенаправленный слив дезинформации касательно того, что троцкисты пытались выходить на контакт и соблазнять сотрудничеством. Главный аргумент – имеющаяся у этих самых троцкистов поддержка в высших кругах Красной армии. Не знаю, кто именно послужил невольным передатчиком информации, какой агент ОГПУ или просто симпатизант СССР, но дело своё он – а может быть и они – сделал. Вдобавок к уже имеющимся фальсификатам против Тухачевского и компании добавился очередной, к тому же пришедший из совсем иного источника и подтверждающий уже имеющиеся подозрения. Результат очевиден.

Готовился очередной процесс против «троцкисто-террористов», второй по счёту, но куда как более масштабный. На сей раз большинство подсудимых должны были быть из числа командиров Красной армии высшего звена. Красота и прелесть. Те, кто зверствовал в гражданскую, теперь готовились стать жертвами таких же как они сами, своих вчерашних коллег по массовым расстрелам, взятию заложников, организациям химических атак гражданского населения… Вот уж действительно «принцип бумеранга» во всей своей красе.

Как это отразилось на нас? Исключительно с положительной стороны. Убрать с командных должностей в Красной армии немалую часть действительно неплохих командиров само по себе большое достижение с учётом планов входа частей РОВС на территорию, сейчас называющуюся СССР, но заслуживающую вернуть своё исконное названия – Россия.

К слову сказать, устраняли этих красных командиров не просто так, а резко, сразу, с заместителями. Тем самым возникала даже не заминка в управлении войсками, а полный хаос. Хватали, к примеру, того же замнаркома Тухачевского и начинали выдавливать как личное признание, так и выдачу сообщников, реальных или мнимых. Под пытками же мало кто может устоять… Вот и начиналась сдача всех и вся, в основном совсем непричастных. Если же, например, наряду с командармом прихватить начальника штаба, комдивов и комкоров – не всех, а даже половину – то порушенную структуру управления армией ещё долго не восстановить. У новоназначенных же никуда не исчезнет страх, что через день, месяц или год и их могут точно так же взять под белы ручки и отправить на допрос к любителям выбивать зубы и ломать пальцы костоломам из особого отдела ОГПУ. Слухи, они исправно ходят в любое время и в любой обстановке.

Впрочем, процесс обезглавливания РККА был в самом начале. Зато обещал растянуться как минимум на полгода. Может даже и больше, кто ж заранее предскажет уровень энтузиазма особо ретивых чекистов. Европейская и американская пресса уже зубоскалили по поводу того, что руководство СССР уничтожает наиболее перспективных командиров собственной армии, да так, что не каждый враг бы лучше справился. Эх, знали бы борзописцы, как близко они подошли к истинной подоплёке событий! Да только кто ж им скажет то?

Однако кое-что им действительно «говорили». Точнее сказать, посылали. Нужно же было «наследникам Троцкого» вновь напомнить о себе. Вот это самое напоминание и произошло спустя некоторое время после того, как приговоры по процессу «Антисоветского троцкистко-террористического центра» были приведены в исполнение. «Наследники» писали, что, судя по всему, смерти одного из ближайших сподвижников Сталину Иосифу Виссарионовичу показалось недостаточно. Поэтому они непременно нанесут новый болезненный удар. Нанесут в любом случае, но если будет официально дан старт второму похожему процессу, то жертв среди членов Политбюро будет немало. И напоминание, что они всегда держат свои обещания.

Неплохая вышла пугалочка! В том смысле. что подействовала именно так, как мы, члены РОВС, и рассчитывали. Не знаю уж насколько испугались «ближники» Сталина-Джугашвили, но он сам решил работать по принципу больших чисел. Дескать, если выпалывать всех подозрительных, то мимо целей не попадёшь. Отсюда и приказы расширить поиск «троцкисто-террористов» по «делу Тухачевского и сообщников».

Был ли Сталин-Джугашвили доволен работой ОГПУ? Спорный вопрос. Конкретно Иностранного отдела и его начальника Артузова? А вот тут ответ был сугубо положительный. Артур Христианович не был альтруистом, потому потянул одеяло на себя, представив общую картину так. что именно его отдел выполнил большую часть работу. которая хоть и не совсем по профилю, но результат то налицо. И возразить тут было сложновато. В результате с начала этого года именно Артузов воспринимался практически всеми как наиболее очевидный преемник Менжинского, к тому же «благословленный» самим Сталиным. Последнее в условиях СССР было наиболее важным фактором.

Само же ОГПУ готовилось с реорганизации и очередному переименованию. Наверняка под сурдинку часть начальников переведут на менее значимые должности. Другую перекинут на иные направления работы, может и вовсе не чекистские. Зато оставшаяся часть может и взлететь. Ещё как может, на то она и реорганизация, чтобы такое происходило. Впрочем, плевать! Мою персону всеми силами тянет за собой Артузов, что полезно во всех отношениях.

Последним фактором однозначно стоило воспользоваться в собственных, а не личины, целях. С учётом больших заслуг Иностранного отдела в процессе раскрытия «заговора троцкистов внутри Красной армии» для меня не составило особых усилий попросить Артузова дать мне возможность пообщаться кое с кем из тех красных командиров, кого эта волна не затронула. Заявленная цель общения? Проверить, не могут ли они – исключительно случайно, сами того толком не подозревая – рассказать нечто весьма полезное.

Просьба то невеликая. Даже не просьба – просьбишка. Вот Артур Христианович и не стал возражать. Мало ли, вдруг столь ценный помощник в моём лице возьмёт, да и выкопает очередную порцию ценных сведений. А если и нет, так невелика беда. Ведь все версии подтверждаться в принципе не могут, таковы особенности работы тайной полиции, как бы она ни называлась.

Это было как раз то, чего я давно добивался. Чего конкретно? Возможности открыто встретиться с теми людьми, которых надо было любыми средствами склонить на сотрудничество с РОВС. Без их участия нанести красному голему действительно смертельную рану становилось если и не невозможно, то на порядок сложнее. Не зря же многие предъидущие наши действия по сути являлись лишь подготовительной работой, ступенями к этому решающему моменту.

Ключевой фигурой был другой замнаркома по военным и морским делам, он же заместитель Председателя Реввоенсовета Ворошилова – Каменев Сергей Сергеевич, бывший полковник Российской армии. Один из нескольких, но самый важный среди тех, кого предстояло хоть добровольно, хоть силой заставить работать на РОВС.

Сложно проникнуть на приём к замнаркому? Для подавляющего большинства людей – да. Для сотрудника ОГПУ, к тому же уже успевшего заиметь крайне мрачную известность – нет. Ни для кого не было тайной. что за арестом Тухачевского, Якира. Уборевича и иных стоял лично Артузов Артур Христианович, а вовсе не какие-то там Леплевский, Гай и иные представители Особого отдела. Те лишь выбивали «царицу доказательств», то бишь чистосердечные признания. Выбивали кулаками, сапогами и иными предметами, пользуясь свалившейся на них возможностью не сдерживать свои естественные душевные порывы. Мда, какова душа, таковы и порывы, больше и добавить то нечего.

Однако в моём случае всё было не так просто. Я не видел смысла появляться непосредственно в кабинете Каменева. Уши, они порой оказываются там, где их совсем не ждёшь. В этом плане куда безопаснее обычная прогулка по улице, но, учитывая крайне нервозную обстановку после убийства Кирова и февральские холода…

Выбором стал автомобиль. Там и теплее, и подслушивающим оказаться негде. Если на какое-то время изъять шофёра и охранника, которые с определённых пор были приставлены к каждому мало-мальски важному партийцу. А уж особо важным была выделена и вторая машина, целиком забитая охраной.

Подозрительно будет? Вовсе нет. Не к Каменеву же я первым делом сунулся, право слово. Сначала к другим, абсолютно для меня не важным. И с ними встречался то у них дома, то в автомобилях, то в немногих оставшихся в Москве нормальных ресторанах. Мотивировалось это тем, что не стоит делать беседу излишне нервозной, что я «пришёл с миром», а вовсе не в качестве официального и опасного лица.

По такому же сценарию прошла и подготовка встречи с Каменевым. Только в этот раз мне крайне желательна была встреча не на квартире и даже не в ресторане. Что тут можно сказать? Встречаться со мной никакого желания не испытывали, но и отказать у замнаркома не получилось. А ну как пожалуется клятый чекист своему начальству – начальнику Иностранного отдела и целому зампреду ОГПУ. Плохо тогда будет. До того плохо, что не исключено ещё большее сокращение заместителей у наркома по военным и морским делам.

Одним словом, Сергей Сергеевич Каменев согласился встретиться на предложенных ему условиях. И случиться это должно было вечером двадцатого февраля, в конце его рабочего дня, рядом с наркоматом.

Это должно было произойти и это произошло. Приехав к месту встречи немного раньше, я дождался выхода из дверей наркомата Каменева и лишь потом сам выбрался из салона. Мороз, однако. Шофёру и охраннику уже даны были указания следовать за автомобилем замнаркома и лишь потом. когда встреча закончится, доставить меня домой.

Вид у Каменева был усталый и измученный. Понимаю и даже немного сочувствую. И уже случившиеся, и намечающиеся аресты делали работу пока что остающихся на своих местах руководителей воистину адовой. Копились нерешённые вопросы, требовалось как можно быстрее назначать новых людей на освобождающиеся места, вводить их в курс дела. Заодно осознавать, что несмотря на все старания, уровень боеспособности армии всё равно падает. Заметно падает, а лекарства от такого вот бедствия, способного вылечить «болезнь» в сжатые сроки попросту не имеется.

Поприветствовав высокопоставленного деятеля, как и полагается в таких ситуациях, я ждал, что он скажет в ответ. Дождался лишь вялого жеста, указывающего в сторону автомобиля и слов:

– Пройдёмте, товарищ начальник горотдела.

Симпатии ноль, ну да оно и понятно. Сейчас в армии к любому чекисту относятся с явной опаской и подозрительностью. Понимают, что начавшиеся аресты просто так на нет не сойдут. И хватать могут всех, невзирая на звания и заслуги перед советской властью.

Подхожу к автомобилю Каменева, жду, пока замнаркома окажется внутри салона, после чего и сам ныряю туда. Захлопнувшаяся дверца отрезает от холода снаружи, а автомобиль спустя несколько секунд трогается с места. Куда? Думаю, пока просто по произвольному маршруту. Но мне нужно не совсем это.

– Нам стоит поговорить без свидетелей, товарищ замнаркома. Будьте любезны, прикажите шофёру остановиться где-нибудь в относительно тихом месте, а потом пусть он и охранник выйдут из машины. Могут просто постоять, могут в моём авто погреться.

– Семён, выполняй, – привычно приказал Каменев. – Поближе где-нибудь.

Уже через пару минут автомобиль остановился, а водитель с охранником, исполняя полученный от начальства приказ, вымелись на мороз так. как будто от этого их жизнь зависела. Благодать. Я же, удостоверившись, что они ещё и отошли на достаточное расстояние, чтоб и по губам прочитать не могли, буде таковое редкое умение вообще могло у этих двух присутствовать, произнёс:

– Ну так что, господин бывший полковник, поговорим…

Эх как дёрнулся то! Не удивлюсь, если подумал, что я его арестовывать пришёл таким вот экзотическим манером. Вот оно безграничное доверие к власти, которой служил более десятки лет. Какой там десяти, уже пятнадцати! Служил так служил, а уверенности в собственной безопасности до сих пор так и не обрёл. Оно и понятно, особенно учитывая последние события, связанные с завершившимся липовым процессом, арестами Тухачевского и прочих. Вот как тут не испугаться, когда обращаются словами «господин бывший полковник»?

– Боитесь ареста, суда с понятно каким приговором, тяжёлой судьбы для жены и дочери. Да, Сергей Сергеевич? – прерываюсь на пару секунд, но заметив, что Каменев уже готов что-то ответить, продолжаю. – А ведь это может как сбыться, так и остаться невоплощённым в реальность. Вам что предпочтительнее будет, остаться свободным и влиятельным или оказаться за решеткой, в полном ничтожестве, да ещё почувствовать на себе кулаки того самого маргинального отребья, которому вы служите полтора десятка лет?

Мозг офицера той ещё, имперской школы, да к тому же генштабиста, явно включился. Включившись, начал работать на полных оборотах, отделяя словесную шелуху от настоящего смысла сказанного. Мда, вот оно, отличие настоящих мастеров своего дела от их жалкого подобия.

– Чекист так говорить не может. Но вы именно Фомин Алексей Гаврилович. Фотографии в газетах, описания. Я лично вас видел несколько раз рядом с зампредом ОГПУ Артузовым. Объяснитесь!

– Охотно. Для того я и организовал нашу сегодняшнюю встречу в таком вот формате, сугубо тет-а-тет. Могу подтвердить, я действительно Фомин, которого вы видели лично и на газетных фотографиях. И я действительно в состоянии устроить всё так, что вас уже завтра арестуют по обвинению в связях с белоэмигрантскими организациями. Представляете, оказывается вы работаете на них аж с двадцать восьмого года. Вот фотокопии документов, которые могут найти в местах, непосредственно с вами связанных. Смотрите.

Фотокопии имеющихся документов за подписью Миллера и Туркула, а также лично ими написанных, были более чем убедительны. По сути «охранные грамоты» для Каменева, подтверждающие его долгое и плодотворное сотрудничество с РОВС. Видно было, как замнаркона и бывшего полковника впечатлили документы. Руки, они просто так дрожать не начинают. А тут ещё и мои слова:

– На вас легко можно повесить участие в выдаче РОВСу агентов ОГПУ, туда внедрённых. И поверьте, мы умеем шить дела, к тому же отнюдь не белыми нитками. Ваши нынешние хозяева расстреляют вас с радостными визгами, будучи абсолютно уверенными в том. что им наконец удалось поймать того, что выдавал очень ценную информацию не первый год.

– В это я верю, – отбросил фотографии Каменев. Ну а я их подобрал, чтобы сжечь к ангельской бабушке. – Вы действительно можете меня уничтожить. А не боитесь, что я возьму и… застрелюсь? Оставлю вас ни с чем.

– Ничуть, – ухмыльнулся я, поднося огонёк зажигалки к фотографиям. Запахло палёным, но это нас обоих волновало меньше всего. – Вы, Сергей Сергеевич, разумный человек, к тому же любите свою семью. Ваша смерть ничего не решит, в её случае документы всё равно выйдут на свет, дабы разоблачить уже мертвого «врага советской власти». Вы опытный генштабист и должны понимать, что подобное делается не мелкой мстительности ради.

– Сделаете других более сговорчивыми. Того же Шапошникова. Увидев на моём примере, что и смерть не спасёт, остальные станут ещё более податливыми к шантажу.

– Вот именно, полковник, вот именно. И броситься в ноги хоть Менжинскому, хоть самому Сталину тоже не есть удачное решение. Вам просто не поверят. Поверят таким как я. Мы на хорошем счету у советской власти, с идеальным происхождением, показали себя бескомпромиссными борцами с врагами Советского Союза. Я так и вовсе лично уничтожил Лёвушку Троцкого, после чего лишь чудом выжил в организованном троцкистами покушении.

– А был ли мальчик?

– Иронизируете. Это хорошо, значит адекватно оцениваете ситуацию. Ну так что, Сергей Сергеевич, будет сотрудничать?

Небольшая пауза, во время которой бывший полковник и генштабист лихорадочно искал выход из по сути безвыходной ситуации. И… сломался, признал своё поражение. Это было видно по глазам. Как ни круги, а менять флаг он привык, подобное действо ему ой как не впервой.

– Я согласен. Моего слова будет достаточно?

– Особенно начертанного на бумаге, – улыбнулся я, давая понять, что тоже люблю поиграть словами. – В формулировках можете быть относительно свободны. Главное упомяните РОВС и поставьте дату соответствующую.

– Двадцать восьмой год?

– Он самый. Если угодно, могу предложить ручку.

– Своя имеется, благодарствую.

Пока Каменев, тяжко вздыхая, писал расписку о сотрудничестве, которая окончательно привязывала его к РОВС, я сидел, откинувшись на спинку сиденья и блаженствовал.

Удалось! Рыба оказалась на крючке и слезть с него ей при всём желании не удастся. Сейчас нужно лишь подождать, пока Каменев допишет окончательно привязывающий его к РОВС документ, после чего… ввести его в курс новоприобретённых обязанностей.

Ага, готово. Беру протянутый мне лист бумаги, читаю то, что на нём написано. Хм, неплохо, даже и не придерёшься, хотя такого желания у меня и не водилось. На всякий случай машу листом в воздухе, хотя Каменев уже промокнул его специальным листом бумаги, дабы избежать риска размывания начертанных им строк. Теперь убрать подписку о сотрудничестве с РОВС к себе и продолжить наш разговор.

– Думаю, вы хотите узнать о том, что должны будете сделать.

– А у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда, но в вашем случае иные варианты… крайне непривлекательны. Впрочем, к делу. Нынешний нарком по военным и морским делам Ворошилов – дурак и бездарь, ничего не понимающий в том деле, которым поставлен руководить. Или вы считаете иначе?

– Ни один умный человек иначе не считает, – поморщился Каменев. – Всеми делами наркомата в последние годы занимались я и Тухачевский. Теперь всё на мне.

– Гамарник?

– Абсолютно не разбирающийся в военных делах человек. Надзирающий от партии, не более того.

Я кивнул, показывая, что сведения приняты и усвоены.

– Выражайте полную поддержку Ворошилову. Он человек, обожающий признание со стороны тех, чьё полное превосходство в глубине души отрицать не в состоянии. Давайте научные обоснования всем его дурным мыслям, только уж, будьте любезны. Постарайтесь вносить туда хоть немного рационального, чтобы вас не заподозрили в чём-то нехорошем. После такого признания Ворошилов будет в восторге и к вам начнёт относиться предельно дружелюбно, пусть и несколько покровительственно… сами понимаете.

– Моё положение упрочится, вы это хотите сказать? – получив подтверждение Каменев тяжело вздохнул и продолжил. – Я могу это сделать. Но это же не всё?

– Конечно. Вам предстоит продвигать на указанные нами командные должности самых безъинициативных, пассивных командиров. Зато их происхождение будет полностью отвечать нынешним требованиям. На другие же места, менее заметные, но весьма важные, предстоит посадить тех, с кем, подобно вам, мы можем найти общий язык. Ну и через некоторое время вам нужно будет отправиться в нечто вроде инспекции по неким воинским частям. Там вы отметите «приглянувшихся» красноармейцев, дабы частью улучшить их продвижение по службе а местах. А частью перевести сюда, в Москву.

– Ваши люди.

– Может да, может и нет.

– Какова конечная цель всего этого?

– Вот об этом узнаете в своё время, полковник. И вот ещё что. Вам нужен будет канал связи, поэтому придётся… обзавестись любовницей.

Бедняга аж воздухом подавился. Закашлялся так, что мне пришлось пару раз хлопнуть его по спине, помогая продышаться. Мда, не думал я, что возникнет такая реакция. Но оказалось, что поразил не сам факт предложения, а тот абсолютно будничный тон, кои оно было сделано.

– И кто… это будет?

– Очень красивая по нынешним меркам женщина. Молодая, при одном взгляде на которую никто не усомнится, что она могла впечатлить вас, человека «со старого времени». Сейчас я расскажу вам, где она появится и как вы сможете её узнать..

Пошло-поехало. Рассказать пришлось не только о «любовнице», но и о кое-чём ещё, нужном для полноценного функционирования Каменева в качестве нашего агента. Но в целом… всё обстояло просто отлично. Пусть пока поработает для подготовки последней стадии разработанного плана. И лишь потом, когда большая часть оной будет реализована, бывший полковник узнает конечную цель. Уверен, что она его сильно впечатлит. Хотя бы тем, что реализация этой самой цели не то что перевернёт всё вверх дном, а скорее уж вернёт всё на круги своя. А ради такого стоит постараться. Нам, оставшимся от империи осколкам, опалённым кровью и смертью.

Приложения

Глоссарий

Абрек – человек, ушедший в горы, живущий вне власти и закона, ведущий партизанско-разбойничий образ жизни.

«Бархатная книга» – родословная книга наиболее знатныхбоярских и дворянскихфамилийРоссии, составленная в 1687 году. Также известна как «Родословная книга князей и дворян российских и выезжих».

«Большая игра» – изначально геополитическое соперничество между Британской и Российской империями за господство в Южной и Центральной Азии в XIX и начале XX века. В широкий оборот термин был введён Редьярдом Киплингом. В более широком смысле – геополитическая игра с целью доминирования в какой-то значимой области мира с участием «ведущих игроков».

Восточный отдел – он же Шестое отделение Иностранного отдела ОГПУ. Занимался разведывательной деятельностью в странах Востока.

Зиккурат – многоступенчатое культовое сооружение в Древней Месопотамии, типичное для шумерской, ассирийской, вавилонской и эламской архитектуры. По сули мавзолей, где лежит мумия Ленина имеет массу схожих черт – как смысловых, так и архитектурных.

ИНО – сокращение от «Иностранный отдел»

Иностранный отдел ОГПУ – подразделение внешней разведки советских органов государственной безопасности. К началу тридцатых годов состоял из следующих отделений: 1-е отделение, занимающееся нелегальной разведкой; 2-е отделение, отвечающее за вопросы выезда и въезда в СССР; 3-е отделение, ответственное за разведку в США и основных странах Европы; 4-е отделение, занимающееся разведкой в Прибалтике и Финляндии; 5-е отделение, работающее по структурам белой эмиграции; 6-е отделение, ответственное за разведку в странах Востока; 7-е отделение, занимающееся шпионажем в экономической сфере; 8-е отделение, ответственное за научно-техническую разведку

Кантон – крупнейшая государственно-территориальная единица Швейцарской Конфедерации

КИАФ – Корпус Императорской Армии и Флота. Создан 30 апреля 1924 года под руководством Великого Князя Кирилла Владимировича. Объединял офицеров Российской Императорской Армии, также служивших в Белой Армии, признававших права Великого Князя Кирилла Владимировича на Престол. Включал с самого начала немалое число флотских чинов, конкурировал с РОВСом. Насчитывал более 15 тысяч солдат и офицеров.

Командарм – командующий армией. Воинское звание в РККА.

Комдив – командир дивизии. Воинское звание в РККА.

Комкор – командир корпуса. Воинское звание в РККА.

Коминтерн – международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран, образованная в 1919 году.

Лишенцы – граждане СССР (царские офицеры и гражданские чины; монахи и священнослужители; люди, использовавшие наёмный труд с целью получения прибыли; частные торговцы; лица, живущие на нетрудовые доходы, а именно ренту, проценты с капитала и т. д.), лишённые избирательных и иных прав с 1918 года согласно Конституциям РСФСР 1918 и 1925 годов. Не могли получить высшее образование, фактически лишались права проживать в Москве и Ленинграде. Не имели возможности «занимать ответственные должности, а равно быть заседателем в народном суде, защитником на суде, поручителем, опекуном». Они не имели право получать пенсию и пособие по безработице. Им не позволялось вступать в профсоюзы, тогда как не члены профсоюза не допускались в руководство промышленных предприятий и организаций. Лишенцам не выдавались продуктовые карточки, либо же выдавались по самой низшей категории. Зато налоги и прочие платежи для «лишенцев» были существенно выше, чем для остальных граждан. С середины 20-х началась масштабная кампания по выселению лишенцев из коммунальных квартир, а также исключению их детей из школ. Детям «лишенцев» было почти невозможно получить образование выше начального (о высшем и речи не шла. К началу 30-х количество лишенцев заметно превышало три миллиона человек, т. е. более 4 % населения СССР.

Марафет – кокаин на уголовном жаргоне

«Метод тирана Фразибула» – коринфский тиран Периандр (XII век до н. э.) послал спросить у своего друга милетского тирана Фразибула о лучших способах правления. Фразибул на глазах у посла тростью долго сбивал в поле колосья, поднявшиеся выше других, и отпустил посла, ничего не сказав.

Младороссы – эмигрантское русское социал-монархическое движение, созданное в начала двадцатых, но почти сразу дискредитировавшее себя контактами с властями СССР с целью «нахождения комспромиссов».

Муфта – женская одежда, представляющая собой пустотелый цилиндр из тёплой ткани, часто покрытой мехом, внутри которой прячут руки.

Нарком – народный комиссар, синоним термина «министр» в СССР.

НКИД – наро́дный комиссариа́т иностра́нных дел СССР, по сути министретсов иностранных дел.

Оперативный отдел ОГПУ – занимался производством обысков, сотрудники довольно часто использовались для ликвидаций. Также был ответственен за непосредственное обеспечение операций внутри СССР и вовне (машины, техника, оперсостав групп наружного наблюдения, явочные квартиры, тайники, и прочее).

Особый отдел ОГПУ – создан путём слияния фронтовых и армейских ЧК (чрезвычайных комиссий) со структурами Военного контроля. Отвечал за военную контрразведку, в его основные задачи входило: наблюдение за политическим и моральным состоянием армейских частей; выявление лиц, подозреваемых в измене, шпионаже, диверсиях и терроризме; выявление контрреволюционных организаций и групп лиц, ведущих антисоветскую агитацию; ведение следствия по государственным преступлениям под надзором прокуратуры с передачей дел в военные трибуналы.

Паспортная книжка – в СССР к началу 30-х годов документ, удостоверяющий личность. Без вклеенной фотографии, в отличие от того же партбилета.

Политбюро – руководящий орган коммунистической партии. В СССР, в условиях однопартийной системы, Политбюро по сути руководило всей страной.

Рабоче-крестьянская Инспекция – орган, осуществляющий государственный контроль в СССР. Де-факто министерство, аналог современной Счётной палаты.

Рабфак – рабочий факультет. Система народного образования в СССР, осуществлявшая подготовку рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения (выпускники зачислялись в ВУЗы без экзаменов, занимая около 40 % всех мест). Отличались крайне низким качеством обучения, не в последнюю очередь из-за преобладания политической составляющей (биография учащихся ставилась во главу угла).

Реввоенсовет (Революционный военный совет, РВС) – высший коллегиальный органом военной власти в СССР, созданный в сентябре 1918 года. Председатель одновременно записал пост наркома по военным и морским делам.

РОВС – крупнейшая военизированная организация Белой эмиграции, созданная последним Верховным правителем России генерал-лейтенантом бароном Врангелем. Списочный состав (солдат и офицеров, готовых к несению службы) превышал 50 000 человек.

Секретно-политический отдел ОГПУ – занимался борьбой с антисоветской деятельностью отдельных лиц, структур, партий и организаций

Уплотнение – проводимое с начала установления советской власти изъятие «излишков жилплощади» в пользу лиц пролетарского происхождения. Именно оно привело к появлению такого уникально массового явления как коммунальные квартиры. Основная волна прошла в 1918–1921 годах. Вторая, пусть менее массовая – после свёртывания НЭПа. Однако применялся подобный инструмент весьма часто и к началу 30-х годов никуда не исчез.

Филер – агент полиции, занимающийся наружным наблюдением и негласным сбором информации о лицах, представляющих интерес в рамках того или иного дела.

ЦК ВКПб – Центральный комитет Коммунистической партии большевиков. Являлся высшим партийным органом власти в промежутках между съездами партии

Шале – загородный дом в Швейцарии. Отличается архитектурными особенностями, особенно сильно выступающими карнизными свесами. Стены выполнены из дерева, а в многоэтажных зданиях первый этаж часто делают оштукатуренным кирпичным или каменным

«Шахтинское дело» – дело 1928 года по обвинению большой группы руководителей и специалистов угольной промышленности во вредительстве и саботаже. Примечательно тем. что стало первым полностью сфабрикованным крупным делом конца двадцатых, ознаменовало собой сворачивание НЭПа и дало старт другим политическим процессам в СССР.

Приложение 1

Звания в ОГПУ

Сотрудник ОГПУ. Знаки различия – 1 треугольник в петлицах

Агент 3-го разряда. Знаки различия – 2 треугольника в петлицах

Агент 2-го разряда. Знаки различия – 3 треугольника в петлицах

Агент 1-го разряда. Знаки различия – 4 треугольника в петлицах

Сотрудник особых поручений ОГПУ. Знаки различия – 1 кубик в петлицах

Сотрудник особых поручений ОГПУ. Знаки различия – 2 кубика в петлицах. (звание следующее, что подтверждается знаками в петлицах, но название совпадало с предыдущим).

Старший сотрудник особых поручений. Знаки различия – 3 кубика в петлицах.

Начальник оперативного пункта. Знаки различия – 4 кубика в петлицах.

Начальник горотдела. Знаки различия – 1 шпала в петлицах.

Начальник следственной части. Знаки различия – 2 шпалы в петлицах.

Помощник начальника отдела ОГПУ. Знаки различия – 3 шпалы в петлицах.

Начальник отделения ОГПУ. Знаки различия – 4 шпалы в петлицах.

Заместитель начальника отдела ОГПУ. Знаки различия – 1 ромб в петлицах.

Начальник отдела ОГПУ. Знаки различия – 2 ромба в петлицах.

Заместитель Председателя ОГПУ. Знаки различия – 3 ромба в петлицах.

Председатель ОГПУ. Знаки различия – 4 ромба в петлицах.

Приложение 2

Хронология цикла «Осколок империи»

1909, 19 октября – рождение главного героя книги, Александра Борисовича фон Хемлока.

1918, 27 февраля – убийство семьи фон Хемлока чекистами, кроме отца, отсутствовавшего тогда в Петрограде

1920, ноябрь – гибель в Крыму отца Александра фон Хемлока. Сам Александр, оставшись в юном возрасте абсолютно один, не имеет возможности покинуть СССР.

1930, 21 июня – ликвидация Степана Анохина, первого из убийц семьи Александра фон Хемлока. Получение от него сведений обо всех остальных живых к этому времени убийцах семьи.

1930, 15 августа – фон Хемлок примеряет маску Алексея Гавриловича Фомина, уроженца Иркутска, студента недоучки, проявившего себя в коллективизации и рекомендованного для работы в ОГПУ.

1930, 22 августа – прибытие в Москву. Знакомство с Руцисом Аркадием Яновичем, видным функционеромИностранного отдела ОГПУ

1930, сентябрь – вербовка агентами ОГПУ генерала Скоблина, бывшего командира Корниловской дивизии при помощи жены, певицы Надежды Плевицкой.

1930, 6 ноября – поступление фон Хемлока под видом Фомина на работу в первый отдел Особого отдела ОГПУ в звании сотрудника особых поручений

1931, февраль – начало операции по выявлению одного из сегментов французской агентуры на территории СССР, предложенной «Фоминым». Цель – закрепиться в ОГПУ и обратить на себя внимание руководства.

1931, конец марта – вербовка фон Хемлоком Устинова, видного сотрудника наркомата внешней торговли, равно как и его дочери на дальнюю перспективу.

1931 июнь – повышение «Фомина» в звании, награждение орденом Красной звезды

1931, 20 июля – похищение и казнь второго из убийц-чекистов, Лабирского. Во время «разговора» фон Хемлок узнаёт о предательстве генерала Скоблина, а ещё о том, что Руцис собрал большое количество компромата на важных персон в ОГПУ. С целью отвлечения внимания и в качестве акции устрашения голова чекиста с поясняющей факт не убийства, но казни табличкой подброшена к британскому посольству.

1931, 18 августа – казнь Якова Мелинсона, чекиста, наряду с прочими грехами, увлекающегося юными мальчиками. Голова с табличкой и содомитские фото оставлены у французского посольства.

1931 20 августа – второе убийство видного чекиста вызывает волну страха в ОГПУ. Проводится внеочередная коллегия ОГПУ под председательством Менжинского, посвящённая «зверским убийствам сотрудников», а также освещению данных казней в зарубежной прессе. Очень нелицеприятному для СССР освещению.

1931, 5 сентября – «резня в Филях», предварительно подготовленная и устроенная фон Хемлоком. Заранее устроенный ложный след, посредством введённого в заблуждение Руциса переправленный начальнику Иностранного отдела ОГПУ Артузову. Жертвы – пять видных чекистов во главе с Руцисом. Перед смертью Руцис сдаёт фон Хемлоку архив с компроматом, равно как и сведения о предателях в рядах РОВС и иных структурах белой эмиграции. Фотографии «резни» переправлены на территорию иностранных посольств.

1931, 8 сентября – очередная коллегия у Менжинского, посвящённая «резне в Филях». Паника в ОГПУ сравнима с лондонской в среде проституток, когда тех резал Джек Потрошитель.

1931, 13 сентября – вызов «Фомина» к главе ИНО Артузову. «Перевод стрелок» за вину в убийствах чекистов на всё ещё влиятельную в СССР группировку сторонников высланного за пределы страны Троцкого. Повышение до старшего сотрудника особых поручений и перевод в Иностранный отдел.

1931, 17 сентября – фон Хемлок получает архив Руциса, где обнаруживает массу полезных сведений как компрометирующих сотрудников ОГПУ и иных видных советских функционеров, так и связанных с предателями в рядах РОВС.

1931, 19 сентября – начало работы фон Хемлока в третьем отделении Иностранного отдела, занимающемся разведкой в США и основных странах Европы.

1931, 11 октября – постановление о полном запрете частной торговли в СССР, официальный конец НЭПа.

1931, 20 ноября – сходит с ума от нервного напряжения и страха за собственную жизнь Семён Мелинсон, последний из кровников фон Хемлока.

1931, 26 ноября – отъезд во Францию Елены Устиновой, завербованной фон Хемлоком. Цель – передача сведений Русскому Обще-Воинскому Союзу о внедрившихся туда агентах ОГПУ, а также иных полезных документов.

1931, 16 декабря – покушение на Троцкого, проживающего в то время в Турции, на одном из Принцевых островов, осуществлённое боевиками РОВС. В результате Троцкий теряет левую руку, становясь калекой. Равно как получает множество иных ран, с трудом выживая.

1931, 23 декабря – «самоубийство» Скоблина, вызванное «случайной» гибелью под колёсами автомобиля его жены, певицы Надежды Плевицкой.

1932, 7 января – убийство советского полпреда (посла) во Франции, Довгелевского Валериана Сауловича, непосредственно на территории советского посольства Исполнитель – генерал Дьяконов, давний агент ОГПУ в одной из белоэмигрантских структур.

1932, 9 февраля – на связь с фон Хемлоком выходит представительница РОВС, засланная в СССР.

1932, 21 апреля – встреча с прибывшей в Москву группой капитана Ларионова.

1932, 5 мая – убийство бывшего секретаря Сталина и главного редактора газеты «Правда» Мехлиса и похищение бывшего наркома иностранных дел Чичерина.

1932, 11 мая – после подтверждения казни Чичерина, Сталин-Джугашвили санкционирует устранение Троцкого, для чего формируется террор-группа под началом Якова Серебрянского, одного из главных специалистов СССР по ликвидации и похищениям «классовых врагов».

1932, 18 июня – выезд из СССР террор-группы под руководством Серебрянского, в состав которой включен «Алексей Фомин», получивший звание начальника оперативного пункта ОГПУ.

1932, 9 июля – в предместьях швейцарского городка Церматт ликвидирован Лев Давидович Троцкий. Фон Хемлок, пользуясь фактором внезапности, уничтожает остатки группы Серебрянского. От Троцкого же перед ликвидацией получены архив и доступ к банковским счетам.

1932, 11 июля – встреча фон Хемлока с генералом Туркулом. Передача последнему копии архива Троцкого и договорённости о дальнейшей разведывательной деятельности РОВС на территории СССР.

1932, 29 июля – в штаб-квартире РОВС в Париже происходит переизбрание Председателя этой организации. Вместо генерала Миллера им становится командир Дроздовской дивизии генерал Антон Васильевич Туркул, представитель радикального крыла РОВС.

1932, 16 сентября – перенос штаб-квартиры РОВС с столицу Швейцарии Берн, вызванный недоверием обновлённого руководства организации к французским властям.

1932, 2–5 октября – прибытие в СССР групп РОВС под руководством Монахова и Солодова

1932, 14 октября – «покушение» на «Алексея Фомина», на месте которого находят трупы людей, приближённых к замнаркома Рабоче-крестьянской инспекции и бывшему видному чекисту Трилиссеру.

1932, 9 ноября – встреча Председателя РОВС Туркула с королём Югославии Александром Карагеоргиевичем. Договорённость о возможности перемещания на территорию королевства большей части бойцов организации и аренда как тренировочных лагерей, так и инструкторов по работе с современной военной техникой.

1932, 7 декабря – в Москве начинается процесс «Антисоветского троцкистко-террористического центра», где главными обвиняемыми становятся Трилиссер, Пятаков, а также Рютин со Смирновым.

1932, 10 декабря – в Ленинграде группой РОВС ликвидирован первый секретарь Ленинградского обкома и личный друг Сталина Киров Сергей Миронович.

1932, 19 декабря – окончание процесса «Антисоветского троцкистко-террористического центра». Более половины обвиняемых, включая главных, получили расстрельные приговоры, остальные осуждены минимум на десять лет.

1933, 10–17 января – в связи с волной проверок после убийства Кирова по сфабрикованным агентурой РОВС доказательствам арестованы замнарком по военным и морским делам Тухачевский, командармы Уборевич, Якир и прочие.

1933, 20 февраля – Встреча Александра фон Хемлока с замнаркома по военным и морским делам Каменевым, бывшим полковником Российской армии. Результатом встречи становится согласие Каменева – данное под давлением угроз представить его давним шпионом белоэмигрантских организаций в СССР – работать в интерасах РОВС.

Content

Влад Поляков
Опалённые

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Интерлюдия

Глава 11

Интерлюдия

Глава 12

Глава 13

Интерлюдия

Глава 14

Приложения

Глоссарий

Приложение 1 Звания в ОГПУ

Приложение 2 Хронология цикла «Осколок империи»