Константин Стогний

Утерянное Евангелие. Книга 2

Трагедия в небе Найроби

Глава 1

«Держитесь, гады!..»

На стенах кабинета висели грамоты, дипломы, письма благодарности от Красного Креста и других международных организаций… Все это выглядело безмолвным свидетельством достижений еще совсем недавно живого украинского журналиста Виктора Лаврова. «Журналист года», «Человек года», «Лучшему репортеру», «Мужество и Честь»… Гордость театрального артиста — афиша, а гордость журналиста — письма зрителей, написанные от руки. Сколько их было у Лаврова? Видимо-невидимо. Просто какие-то обои из грамот и дипломов. Но кроме этих листков было у него еще кое-что более важное: всенародные любовь и признание.

Уволившись с телеканала, Виктор еще не успел забрать свои вещи. Может быть, надеялся, что однажды он еще сядет в это кожаное компьютерное кресло, откроет ящик стола и достанет записи, сделанные где-то в поездке — по старинке, размашисто, от руки, — и родится очередной эксклюзив, который станет сенсацией для всей Украины. Он опять произведет фурор в средствах массовой информации, и о нем вновь заговорят даже в отдаленных уголках большой страны, которую Лавров так самоотверженно любил… На столе в аккуратной рамочке было фото его дочек — одновременно похожих и не похожих на отца. Девочки стояли в обнимку где-то в ботаническом саду на фоне сирени, которая только что зацвела. «Моя настоящая съемочная группа», — шутил Виктор.

— А что мы им скажем? — глухо произнес Радуцкий, проводя пальцами по деревянному багету.

На Максима было страшно смотреть. Продюсер посерел и осунулся. Известие о гибели Лаврова состарило его сразу на несколько лет. Во всем, что произошло в небе над Кенией, он винил только себя. Возможно, если бы Лавров остался на канале и поехал в командировку официально, этого бы не случилось. Конечно, это была наивная мысль, но расставание Максима с Виктором нельзя было назвать теплым, поэтому продюсер себя и корил.

— Что мы скажем детям? — обведя кабинет отсутствующим взглядом, опять спросил Радуцкий. Скорее всего, он спрашивал себя самого.

— …Ничего не скажем, — отозвался Короленко. — Пока ничего и никому…

— Но…

— …в интересах следствия.

— А разве кто-то ведет следствие? — Максим с недоверием посмотрел на Короленко.

— Я веду… — утвердительно ответил полковник. — …Вот как узнал о Витьке, сразу решил, что веду. И если это не несчастный случай… Поверь мне. Те, кто его убил, ответят за это.

Короленко было не узнать. Всегда непробиваемый, в этот раз он пальцами своей единственной руки нервно мял… кусок хлеба. Плохая, даже чудовищная привычка истязать хлеб, но — у каждого свои недостатки. Может быть, это был единственный минус пенсионера спецслужб.

— Перед кем ответят? — удивленно спросил Максим.

— Передо мной…

— Ты же офицер… и… — растерялся Радуцкий.

Он не мог понять полковника. Что это? Ребяческое позерство? Глупость? Просто нервы?

— …Я пенсионер спецслужб, — спокойно ответил Короленко. — К тому же с очень плохим характером.

— Но что же делать? — Макс выглядел беспомощным. — Мне как руководителю необходимо объявить…

— …Максим, — строго перебил полковник. — Ничего не нужно объявлять. Сведения о гибели группы Лаврова нам поступили по засекреченным каналам из посольства в Кении. Об этом знают люди, которых можно пересчитать по пальцам одной руки, включая тебя.

Произнося эти слова, Короленко демонстративно положил свою единственную руку на стол ладонью вверх.

— Ты хочешь спросить, для чего я пришел и рассказал о разбившемся самолете тебе? — предвосхищая вопрос Радуцкого, Короленко спокойно уселся в кресло у стола. Максим только кивнул головой в ответ. Он никак не мог привыкнуть к способности Короленко угадывать мысли собеседника.

— Я пришел, чтобы попросить тебя об одном очень серьезом деле…

* * *

Шитый, взяв в руку шумовку, неторопливо снял свежую наледь с поверхности лунки, затем аккуратно опустил в воду тоненькую леску с двумя мормышками. Удивительно видеть, как блестящая снасть исчезает в темной глубине просверленной коловоротом окружности. Да и сам поиск и сверление лунок во льду — занятие забавное. Сначала стучишь пешней по льду то тут то там, будто спрашиваешь у рыбы: «Можно войти?» Затем начинаешь сверлить лунки. Для любого настоящего рыбака предвкушение ловли на мормышку, мотыля или блесну сродни ощущениям атлета, учуявшего запах железа спортзала в раздевалке, или водителя, открывающего гараж, где стоит его новая машина. Обалдеть можно от счастья. И Шитый балдел: у него были и машина, и спортзал, и пруд.

Зимняя рыбалка хороша для сытых, состоятельных, довольных жизнью людей. Снаряжение и обмундирование для такого вида отдыха стоят недешево, а если еще и водоем свой… И все лишь ради того, чтобы весь день просидеть на морозе, а иногда и на ветру. Можно, конечно, спасаясь от ветра, поставить шатер или вернуться на виллу, стоящую неподалеку. Но не для того рыбак выходит на лед, чтобы куда-то уходить, и Виталий Евгеньевич с удовольствием вдыхал морозный воздух, сосредоточившись на кивке коротенькой удочки для подледного лова и медленно то поднимая, то опуская ее, дразня хищника.

Рядом, справа, у широкого рыбацкого сапога лежал десяток окуней размером с ладонь — замерзших, но не успевших уснуть на свежем воздухе. Застывшая рыба, произвольно изогнутая в разные стороны, покрылась инеем. Оттают — оживут. А пока — опять поклевка, и чиновник принялся вытягивать из лунки очередного полосатого красавца. Судя по ходу лески и сопротивлению пойманной рыбы, она была достаточно крупной. Вскоре из воды показалась довольно-таки большая пасть с мелкими-мелкими зубами. Осталось только подцепить окуня пальцами под жабры и…

— Что, клюет?!

Неожиданный громкий вопрос за спиной не смутил Шитого. Он спокойно завершил свое дело, вытянув из лунки самого большого за сегодня окуня с темной спинкой и такими же темными полосками по слегка зеленоватым бокам.

— А-а-а. Хорош, бродяга, — сладко протянул Сысоев, показываясь на глаза Шитому. — Грамм триста будет.

— Какие новости, Геннадий Александрович? — так же, без приветствия, обратился Шитый к Сысоеву. Чиновник знал, что если офицер спецслужб потревожил его в выходной день да еще и начал издалека, то новости определенно есть и, скорее всего, не очень хорошие. Срочные и неотложные известия, как правило, не из разряда приятных.

— Лавров погиб, Виталий Евгеньевич.

Шитый на мгновенье застыл с окунем в руке, затем бросил его на лед и молча достал из кармана платок, вытирая руку от слизи.

— Кофе будешь?

Дымящаяся бурая душистая струйка из термоса щекотала ноздри бодрящим ароматом. Рядом с Шитым стоял еще один раскладной стульчик. Сысоев кофе взял, но присесть отказался.

Чиновник сделал глоток и только после этого нарушил молчание.

— Быстро вы сработали.

— …В том-то все и дело, что это не мы, — вздохнул Сысоев. — Лавров с группой успел отбыть за границу. В Кении пилот «Цесны» не справился с управлением на взлете и… без шансов. Несчастный случай…

— …Счастливый. Счастливый случай, Геннадий Александрович, — поправил обрадованный Шитый. — То, что планировали сделать вы…

— Мы, Виталий Евгеньевич, — в свою очередь поправил Сысоев.

— Ну да! Мы! — кивнул головой чиновник. — Произошло само собой.

— Рано радуетесь, — спокойно обрубил эмоциональный подъем Шитого офицер спецслужб. — Люди, подобные Лаврову, могут оставлять за собой такой след, что подчищать и подчищать.

— Что вы имеете в виду, Геннадий Александрович?

— Жена, дом, дети — все они могут быть свидетелями.

— И до-о-ом? — глаза продажного чиновника округлились, как у кукольного пупса из его советского детства.

— И дом, — кивнул в ответ Сысоев.

— Ну так подчистите! — возмущенно сказал Шитый, будто отчитывая спеца за какую-то промашку, и тут же запнулся в неуверенности. — Или как?..

— Я думаю, Виталий Евгеньевич, нам с вами стоит пересмотреть условия нашего контракта, — безмятежно ответил Сысоев и, нагнувшись, бесцеремонно взял с небольшого столика кусок яблочного штруделя, который лежал прямо перед носом у Шитого и предназначался к кофе.

Глава 2

«Глок-глок-глок-глок…»

Дом Лаврова стоял в глубине коттеджного поселка и ничем особенным не выделялся. Виктор не любил «выделываться», и его жилище не отличалось вычурной архитектурой. Журналист терпеть не мог нуворишской жажды собственной значимости и в душе всегда посмеивался, проходя по аллеям престижных кладбищ, где одна могила соревнуется с другой в великолепии и напыщенности. Покойнику-то все равно, что над ним — двухэтажная часовня с лифтом или простой нетесаный камень. Нужно ли это живым? Вздор. Память людей — лучший памятник, а все остальное — от лукавого. Так и здесь, в поселке, где живут живые. Зачем тебе крытая колоннада? Ты что, Понтий Пилат? Для чего кремль по периметру двора? Ты — Ленин? Как часто ты бываешь на третьем этаже своей халабуды-переростка? За какое время ты сможешь убежать со своего поля для гольфа от грозы, если электрокар, который тебя возит, сломается?

А что же дом Лаврова? Да — двухэтажный и эксклюзивной планировки. Да — дорогой и сделанный на совесть. Да — с русской парильней и финской сауной. Но кого сейчас этим удивишь? А вот аккуратный дом состоятельного человека, который может себе позволить строить то, что нравится — в самый раз.

Сегодня ночью сигнализация в доме Лавровых была отключена. Его обитатели — две дочки журналиста — должно быть, крепко спали. Ничто не предвещало беды. Этого и было нужно двум мужчинам в черных масках и костюмах «милитари». Они вынырнули из ниоткуда, будто материализовались из воздуха. На самом деле в двух километрах к северу, в стороне от поселка, на обочине трассы стоял их микроавтобус. Мужчины же, никем не замеченные в такое позднее время, проскользнули мимо соседских строений и, легко перемахнув через забор, бесшумно подобрались к дому журналиста. Собаки на цепи не было. Тем лучше… Темные окна дома плотно прикрыты шторами. Бандиты прекрасно знали, что дети Виктора Лаврова дома. Вчера днем один из них под видом монтера несколько часов провисел на электрическом столбе прямо напротив дома журналиста, ремонтируя провода и следя за окнами. Опытный взгляд наблюдателя успел изучить приблизительную планировку жилища и понять, как действовать ночью.

Для двух профессионалов не составило особого труда вскрыть замки. Люди в черных масках сделали это очень тихо и проникли внутрь дома за две минуты. Еще на пороге один из наемников подал знак своему напарнику, и мужчины, достав пистолеты, присоединили к ним глушители.

Небольшой коридор и лестница наверх. Там, в детской, когда дома не было отца, старшенькая укладывала спать младшенькую и оставалась ночевать рядом, чтобы сестричке не было страшно. Бедные девочки, конечно, не знали, зачем среди ночи к ним пришли дяди в черном.

Беззвучно крадучись, преступники живо осмотрели первый этаж. В каминном зале — легкий беспорядок: на журнальном столике лежала початая коробка шоколадных конфет, пульт дистанционного управления от телевизора — на полукруглом подлокотнике мягкого кресла. Конструктор «Лего» с недостроенным паровозом ждал, пока на него кто-нибудь наступит. Все говорило о том, что в доме живут и хозяева крепко спят где-то на втором этаже.

Пообщавшись жестами, мужчины приняли решение. Один их незваных гостей направился в сторону лестницы, второй остался внизу на подстраховке, наблюдая за всеми дверями первого этажа и держа оружие наготове.

Поднявшись наверх и приблизившись к детской спальне, наемник тихонько, без скрипа, приоткрыл дверь и оглядел комнату. На кровати под детским покрывалом угадывались контуры фигурок двух девочек: одной уже почти взрослой, другой маленькой, лет пяти. Преступник, словно тень, скользнул внутрь и поднял пистолет…

…Тяжелый кулак полковника Короленко опустился на голову киллера. «Человек в черном» не успел выронить пистолет и рухнуть на пол, как его подхватила подмышки единственная рука пенсионера спецслужб и плавно опустила на мягкий ковер детской.

Второй бандит заподозрил что-то неладное, когда его напарник не спустился обратно через пять минут. Соблюдая осторожность, он начал взбираться по лестнице. Тишина. Только где-то внизу послышался звук льющейся воды. Кто-то включил душ в ванной комнате на первом этаже. Киллер моментально двинулся вниз, на звук. Он шел осторожно, на полусогнутых ногах, словно ягуар перед прыжком. Казалось, от его зорких глаз не может ускользнуть ни одна мелочь. Но эта осмотрительность не помогла. Внезапно из боковой двери боевик получил удар по локтю, и пистолет, гулко ударившись об пол, оставил трещину в ламинате и проехал несколько метров вперед. Человек в черном, не теряя ни секунды, стремительно рванулся вперед, чтобы ухватить оружие. Однако кто-то успел быстрее и, оттолкнув бандита в сторону, отфутболил пистолет еще дальше.

Человек в балаклаве замер. Перед ним стоял уже немолодой мужчина в стеганой куртке и перчатках, улыбаясь одними лишь глазами.

— Не балуй.

В его взгляде не было ни капли ненависти. При этом было ясно, что в войну с ним лучше не играть. Мужчина протянул бандиту руку. Тот вцепился в нее и попытался дернуть противника на себя. Но… о ужас! Рука мужчины оторвалась. Это был протез, и киллер, не удержавшись, вместе с пластиковой «обманкой» упал на спину. В ту же секунду Короленко (а это был именно он) молниеносно подскочил к противнику и нанес ему сокрушительный удар кулаком в кадык. Убийца ударился затылком об пол и затих…

…Бандиты, уже без масок, сидели на стульях, к ножкам которых были примотаны скотчем их ноги, а руки застегнуты наручниками за спинками. В сознание пришел пока только один из них, получивший «кувалдой» мощной руки по макушке. Второй все еще был в «отключке», и это серьезно беспокоило Короленко. «Что, если этот Бэтмен загнется?» — думал офицер. Тем временем пришедший в себя наемник, проглотив сухой ком в горле, сосредоточил внимание на неожиданном странном враге.

Напротив, за журнальным столиком, сидел однорукий человек и спокойно перебирал один из пистолетов, честно добытых в неравном, но успешном бою. Удивительно, как ему удавалось справляться с оружием, умело помогая себе протезом?

— Вы… кто? — тихо спросил очнувшийся бандит, глядя на человека, который был с его оружием на «ты».

— Я тот, кто спасет вас… от стыда и позора, — без тени эмоций ответил полковник в отставке, прищурившись глядя в ствол разобранного на части пистолета. — Знаешь, что на зоне делают с детоубийцами?

— Я никого не убивал, — бесстрастно заявил бандит. Его простое незапоминающееся лицо, казалось, не умело выражать никаких эмоций.

Короленко, будто соглашаясь с ним, кивнул головой и продолжил деловито осматривать части пистолета.

— «Glok-19», с глушителем, — с любовью сказал он. — Стреляй — не хочу.

— Я никого не убивал, — повторил киллер. — Не докажете.

— А зачем доказывать? — удивленно поднял брови полковник. — Я тебе что, советский суд?

— А кто? — непонимающе спросил парень.

Короленко опять посмотрел на пистолет и погладил рукоять.

— «Glok-19». Тезка мой.

Киллера прошиб холодный пот. В кругах спецслужб не все знали, кто такой полковник Короленко, но прозвище «полковник Глок», которое закрепилось за старым СБУшником, было на слуху у каждого. Рассказывали, что он первым, еще в 1988 году, стал использовать пистолеты этой серии в работе, знал об этой марке все и стрелял как бог — всегда справедливо и в цель. Ходили легенды, что полковник Глок мог не опускать подброшенную бляху от ремня на землю, постоянно попадая в нее, пока не опустеет магазин. Он лишился одной руки, выполняя какое-то задание, и его списали по здоровью. Но его единственная рука порой действовала лучше, чем обе у другого спеца.

Наемник молчал. На вид ему было не больше тридцати, но боевая закалка и опыт говорили сами за себя. «Молокососов» на такие задания не отправляют, и Короленко знал это как никто другой. Поэтому он контролировал ситуацию четко, то и дело поглядывая на руки и ноги своего пленника. Некоторые профессионалы умудряются вывихнуть себе пальцы, чтобы освободиться из наручников, к тому же прячут оружие в любой части одежды: для опытного убийцы оружием может быть даже иголка, булавка, шпилька, аккуратно спрятанная в складках куртки или брюк так, что никакой поверхностный досмотр ее не обнаружит.

— Фу-х-х-х, фу-х-х-х, ш-ф-ф-ф-у-у-у-у…

Короленко старательно продувал механизм пистолета, продолжая комментировать:

— …Укороченный вариант. Рукоять короткая, но ничего… Патронов маловато взял. Сколько? Пятнадцать в обойме? Бывает и побольше… Что ж ты так прошляпил? На двух девочек, пяти и шестнадцати лет, пятнадцать патронов маловато.

— Это какая-то ошибка. Я никого не убивал, и вообще это не мое оружие, — попытался было разыграть спектакль наемник.

Было ясно, что он тянет время. Но для чего?

Крепкий молодой человек, по виду спецназовец с серьезной боевой подготовкой, почувствовал, что ему хватит сил, чтобы одним движением порвать наручники, затем вскочить на руки и, совершив кульбит вперед, ударить наглого старика ногами, прикрученными к стулу. Победить самого Глока — это круто.

— Не советую, — как всегда угадал мысли оппонента Короленко. — Хочу предупредить, что наручники у тебя пластиковые, зазора нет. Так что рвать их бесполезно. К тому же второй пистолет у меня заряжен…

Полковник несколько секунд смотрел наемнику прямо в глаза, затем как ни в чем не бывало продолжил, медленно собирая пистолет:

— Плотность огня потрясающая. Пятнадцать выстрелов — пятнадцать дырок. Хе-хе. Стреляет бесшумно. Правда, если сразу прострелить коленную чашечку, шум знаешь какой? — Короленко посмотрел на спецназовца в упор.

Обычный психологический ход: когда смотришь человеку чуть выше переносицы, в одну точку, он, сам не зная почему, приходит в ужас. И сегодняшний пленник не стал исключением.

— Ты сумасшедший? — пересохшими губами произнес киллер.

— Болевой шок? — переспросил Короленко, словно разговаривая с самим собой. — Я отлично умею выводить из этого состояния, и праздник продолжится.

— Кто вы? Чего вы от меня хотите? Это какая-то ошибка! — нарочито громко сказал он, надеясь своим голосом привести в чувство своего товарища, который все еще сидел без сознания.

— …А потом — вторая коленная чашечка. Опять крик… Хе-хе… Хотя этот побочный эффект можно и устранить.

С этими словами пенсионер вынул откуда-то рулон скотча и положил его на столик. Бандит уперся взглядом в этот моток липкой ленты и заерзал на стуле. Затем посмотрел на второго наемника, голова которого безвольно висела.

— Кадык перебит, — виновато пояснил Короленко. — Боюсь, не сдюжит. Ну, на все воля Божья. Ты знаешь, что такое глок, наемник?

Полковник смотрел сквозь парня безумным взглядом.

— Глок — это не пистолет. Это последний удар угасающего сердца. А я очень люблю слушать глок-глок-глок-глок-глок…

Полковник то ли пел, то ли завывал, и от этих звуков киллеру казалось, что по всему его телу снизу вверх ползет вечный холод. Предчувствие неминуемой кончины…

— Глок-глок-глок-глок… За это меня и прозвали Глоком, — обыденно сказал Короленко. — Ладно, задержался я с вами.

С этими словами старый особист встал, прикрутил глушитель к уже собранному пистолету, взял моток скотча и направился в сторону киллера. Парень понял, что сейчас этот старый маньяк залепит ему рот скотчем и выполнит свое обещание: одну за другой прострелит ноги, потом легкое или еще что-нибудь и смерть наемника будет долгой и мучительной.

— Не надо… Глок… полковник… товарищ полковник… пан… — наемник от страха нес все подряд. — Я скажу. Я все скажу, если не убьешь… Я…

Короленко остановился прямо у стула с несостоявшимся детоубийцей. Он вынул диктофон и сел в шаговой доступности от наемника.

— Говори…

* * *

…Перед отъездом полковник в отставке еще раз прошелся по дому Лаврова. Нужно было запереть все окна и на всякий случай проверить, все ли в порядке перед тем, как поставить на охрану, ведь в доме не оставалось никого. Да, он отпустил наемников. Один, еле живой от страха, понес на себе второго, который так и не пришел в сознание. Все, что Короленко нужно было узнать, он выведал. Людьми в черных масках руководил полковник Сысоев, который все еще служит и каждый раз успешно проходит переаттестацию.

«Сысоев, надо же! Какая дрянь», — думал Короленко. Он хорошо знал своего бывшего коллегу: тот был нечист на руку смолоду.

В 1991 году служба безопасности занималась расследованием громкого преступления: в одной из элитных квартир в центре Киева произошел пожар, в котором погиб сын народного депутата Украины. По особому распоряжению председателя представители спецслужб прибыли на место происшествия раньше, чем оперативники МВД. В составе группы был и молодой старший лейтенант Сысоев, который вместе с тремя другими коллегами обследовал пожарище. Вскоре выяснилось, что при пожаре исчезла пачка пятидесятидолларовых купюр, что на то время являлось внушительной суммой. Пропажу денег списали на пожар, ведь сгорели практически все вещи и даже труп был опознан только по золотым коронкам зубов. И все бы ничего, но спустя полгода молодая жена тогда еще капитана Короленко, отдыхая в Турции, случайно увидела, как ее подруга — возлюбленная Сысоева — меняла в одном из банков обгоревшие доллары… Женщина, конечно, не подала виду, но, вернувшись, рассказала мужу об увиденном. Позже было еще много историй, когда поступки капитана, затем майора, затем подполковника Сысоева не всегда отвечали негласному кодексу чести офицера, но он умудрялся оставаться в «конторе» и даже стать начальником отдела. И вот теперь полковник в отставке Короленко в очередной раз столкнулся с криминальными замашками своего бывшего коллеги.

— Ну ничего, Генка. Тебя при пяти председателях не посадили, так я тебя посажу. Или положу… Дай только срок, — бормотал Короленко, одну за другой обходя комнаты Лаврова.

Он понимал, что сам Сысоев не мог организовать захват судна с секретным государственным грузом. Значит, под кем-то ходит и есть заказчик. Короленко хотел выйти на него, а если получится, взять мерзавца с поличным. Конечно, все может случиться, но главное, что девочки уже в надежном месте.

Наедине со своими мыслями Короленко натолкнулся взглядом на стационарный компьютер, который стоял у Лаврова в комнате, приспособленной под кабинет. Лампочка питания на системном блоке мигала: спящий режим… Почему? Виктор уезжал в командировку, забыв выключить компьютер? На него не похоже. Может быть, настолько торопился, что не стал терять ни минуты? А может, он специально оставил компьютер включенным? Или думал вскоре вернуться назад.

— Эх, Витя, Витя… кто же знал, что все так обернется? — горестно произнес Короленко и сел за монитор.

Экран включился и… Что это? Автоматически запустился сервис хранения информации «облако». Одно из окошек с видеофайлами имело название «Одесса. Нота бене!». Полковник машинально кликнул на файл с загадочным названием. Одесса. Зимний пляж «Ланжерон», старый причал. Какая-то женщина. Короленко сделал звук погромче. С экрана на него смотрела Людмила Богомол.

— Я с ним говорила! Уже после того как их взяли в плен, — взволнованно произносила женщина. — Я же слышу, что у него голос совсем не такой, как всегда. Я ему: Васенька, сынок, что у тебя болит? А он мне — мама, все хорошо, успокойся… Но я-то знаю, что нехорошо. Я это чувствую! Понимаете?.. Эти сволочи их в порт не пускают! У ребят пресной воды на неделю осталось!..

За кадром послышался голос Виктора:

— …Людмила, а куда вы обращались по этому поводу?

— Ой, да куда мы только не обращались…

Короленко сразу понял, о чем идет речь. Это та самая мать матроса с «Карины», с которой беседовал Лавров.

…Минуточку. А это кто? За спиной у Людмилы на бетонном пирсе у самой воды стоял старик-физкультурник и размахивал руками. От удивления у полковника округлились глаза… Ко-о-рень? Конечно, пенсионер спецслужб не мог не знать этого старого шпиона. Он работал с «конторой» задолго до того, как Короленко родился. Он еще живой?! Старик на экране тем временем бросился в ледяную воду и, делая размашистые гребки, поплыл в сторону волнореза.

Полковник прокрутил видео со стариком несколько раз. Ошибки быть не могло: это был агент Корень. Так вот на кого он сейчас работает! Не было сомнений, что Сысоев и Корень — звенья одной цепочки. Конечно, все это стоило тщательно проверить, но старик на пляже оказался не случайно. Он мог следить за женщиной, а мог и за Лавровым. Даже обладая феноменальной журналистской интуицией, тот вряд ли заметил бы слежку. Когда работают профессионалы, каким, без сомнения, являлся агент Корень, их обнаружить трудно. А может, Виктор специально снял этого «моржа» на камеру, чтобы потом узнать, кто он? Не исключено. В любом случае это была очень полезная информация. «Ай да Лавров, ай да крендель! — с особым уважением думал о журналисте полковник. — Жаль, что эти твои качества больше никому не помогут, дружище…»

«А кулачок-то побаливает, — отвлекся пенсионер от мыслей о погибшем журналисте, шевеля пальцами единственной руки. Это было и не удивительно после двух нокаутов за один вечер. — Плохо. Надо чаще «грушу» навещать». Собираясь с силами, он спокойно смотрел в окно, в ту сторону, куда отправил наемников, потерпевших неудачу.

* * *

Трасса поседела от ночной поземки. Раннее утро еще не серело, когда со стороны коттеджного поселка со своим товарищем на плечах показался человек в черном. Пот стекал по его усталому лицу, однако он дотянул тяжелую ношу до микроавтобуса, стекло которого покрылось тонкой коркой льда. Из головы не выходил последний диалог с Глоком.

— Шефу своему скажешь правду.

— Правду?

— Скажешь, что девочек в доме не было.

— А как же он? — молодой бандит кивнул на своего приятеля, который все еще был без сознания.

— Этот кусок дерьма заберешь с собой, — сквозь зубы ответил Короленко и, подойдя ко второму боевику, приложил два пальца к его сонной артерии. — Думаю, если поторопиться, его еще можно спасти.

Уже полностью развязанный собеседник смотрел на легендарного спеца и даже не думал о нападении. Этот человек вселял… нет, не уважение — страх. Иди знай, чем может закончиться это нападение и что еще за мысли в голове у этого старого волка. Спасибо, хоть жив остался.

— И не вздумай болтать лишнего. Ты никого не видел, ни с кем не встречался. Спросят — скажешь, подрались друг с другом. И вообще это не мои проблемы. Но имей в виду… — Короленко многозначительно похлопал по карману, в котором лежал диктофон.

Боевик стоял у заведенного микроавтобуса, понимая, что деваться ему некуда. Его товарищ издал слабый стон. Парень оглянулся по сторонам, мучительно думая и кусая губы. Ночная дорога была пуста. Он быстро ухватил своего напарника и, отойдя на несколько метров от трассы, скинул тяжелораненого в сточную канаву. В темноте послышался удар и хруст льда. А может, и не льда… И опять тишина. Быстро вернувшись к микроавтобусу, наемник прыгнул за руль, и через две минуты звук мотора уже затих вдали.

Исцеление верой

Глава 3

«Я верю тебе, Павел!»

Страшнее, чем преследование собственной совести, для человека может быть только преследование властей. Любой оклик в городе вызывает тревогу, каждый незнакомец — подозрителен и потенциально опасен, а обычный стук в дверь кажется взрывом. Ты не можешь спокойно есть, спать, ходить, жить, даже если тебе просто сказали: «Берегись! Ты в розыске!»

Само осознание, что тебя ищут и совсем не для того, чтобы наградить, уже оборачивается страхом, а если это происходит в государстве, где свирепствует тирания… Так было и в Иудее под «покровительством» Рима во времена царей Иродов.

…Петр торопился на проповедь, зная, что гонения и преследования христиан все усиливались. Он шел по Иерусалиму, периодически оглядываясь и придерживаясь тенистой стороны. У одной из колонн, коих в то время в городе было немало, кто-то схватил его за полу халата.

— Кифа!

От неожиданности Петр подскочил. Перед ним прямо на земле сидел нищий.

— Кифа! — повторил человек с посохом из обычной палки и в ветхом отрепье.

— Прости, у меня ничего для тебя нет, — отвечал Петр, пытаясь вырвать из цепких пальцев нищего свой полосатый халат.

— Лжец! — дерзко заявил нищий. — Ты коптишь чудесных сазанов!

— Это было в прошлом! Я все отдал, — от удивления Петр даже перестал бороться за свой халат. Причем тут рыба, которой он уже не занимался?

Странный человек отпустил полу сам и надтреснуто засмеялся.

Не намереваясь продолжать разговор, Петр двинулся дальше, как вдруг услышал недовольный сиплый голос за спиной:

— Короткая же у тебя память, Шимон-рыбак, если не прошло и двух месяцев, а ты не помнишь, кто спас жизнь тебе и твоей жене. Хоть ты мне тогда и дал две рыбы… Что ж, и на этом спасибо…

Петр остановился в полном недоумении. Кто мог знать о том случае в переулке? Только жена и…

— Шаул?! — Петр подбежал к оборванцу, сел напротив и схватил его за ту руку, из которой только что пытался высвободить свой халат. — Шаул! Мы думали, что ты погиб.

Да, это был тот самый рав Шаул. Его борода отросла до груди, глаза ввалились, губы потрескались. Остро очерченные, шершавые от ветра скулы подчеркивали изможденность худого лица. Кто бы мог подумать, что это был тот самый рав Шаул, который еще совсем недавно ходил по Иерусалиму с гордо поднятой головой и брезгливо морщился, проходя мимо нищих.

— Я долго шел по пустыне без пищи и воды, но Бог спас меня, — ответил бродяга.

— Пойдем, рав Шаул, — поднимаясь, Петр потянул его за собой. — Агарь тебя накормит…

— Павел!

— Что? — не понял Петр.

— Павел. Больше нет человека по имени Шаул. Я не хочу пугать этим именем верных. Я принял Святое Крещение и теперь есть ученик Иешуа — Павел.

— Хорошо… — чуть помедлив, ответил изумленный Петр. — Я тебя понял, Павел Тарсийский. Пойдем, тебе надо поесть…

— …Я должен увидеть Мару! — Павел резко встал с земли и отряхнулся.

— Ну, не знаю. Захочет ли она… — засомневался Петр, глядя на то, как его новоиспеченный брат собирает свои нехитрые пожитки — ветхую суму и посох.

— …Тебя опасаются, — продолжил Петр. — Все слышали, что ты стал одним из нас, но никто в это не поверил.

— А ты? — Павел внимательно посмотрел на Петра.

Петр почувствовал, что это уже совсем не тот взгляд, который он видел почти три месяца назад. Петру очень захотелось поверить бывшему дознавателю Синедриона, но он промолчал.

— …Я должен ее убедить в своей искренности!.. Мара должна знать, что у Иешуа появился еще один последователь.

— Почему? — серьезно спросил Петр.

Этот вопрос застиг Павла врасплох. Он боялся признаться самому себе в том, что подсознательно тянулся к Маре, к той женщине, которую еще совсем недавно назвал сумасшедшей. Именно с Мары началась его новая история: история полного перерождения хитрого, жестокого и необузданного торговца в твердого, уверенного в себе и своей вере проповедника учения Иешуа. Но самое главное — его однозначно тянуло к ней. Нелепо, глупо, смешно… Тянуло, и Павел ничего не мог с собой поделать.

— Не знаю, — ответил он Петру после долгой паузы.

Бывший раввин смотрел бывшему рыбаку прямо в глаза, и тому вдруг показалось… нет, он был просто уверен, что это сам Иешуа смотрит на него!

— Я отведу тебя к ней.

При этих словах глаза Павла загорелись, и он склонил голову в благодарном жесте.

— …Но сначала я сам с ней поговорю, а потом ты ее увидишь, — тоном, пресекающим всякие возражения, продолжил Петр. — Пойдем. Отдохнешь, поешь.

И Петр отвел Павла в комнату, которую снимал вместе с Агарь у одного из щедрых последователей Иешуа.

* * *

Среди ночи, дождавшись, когда гостеприимные хозяева маленькой комнатушки уснут, Павел вынул свое сокровище — плинфу из черного обсидиана — и положил ее под голову вместо подушки. Тарсянин давно научился разговаривать с Камнем мысленно. Ведь думал он на арамейском языке, на котором разговаривал и сам Иешуа.

Иногда ему приходилось подолгу готовиться, чтобы его удивительный собеседник заговорил с ним. Павел не задавался вопросом, каким образом это происходило, и никто не смог бы объяснить этого феномена — ни тогда, в Древней Иудее, ни в наше время. Но то, что Иешуа общался с Павлом именно через этот кусок черного камня, на котором покоилась голова самого Иешуа, когда его мертвого отнесли в гробницу Иосифа Аримафейского, не было никаких сомнений.

— Я никогда так не боялся, Господи, — это были первые слова, «сказанные» бывшим раввином в эту ночь.

— Чего же ты боишься, Павел?

— Завтра мне идти к Маре. Ты же знаешь, сколько я сотворил зла на своем веку. Поверят ли мне?

— Если ты сам веруешь, то почему думаешь, что те, кто рядом с тобой, не должны тебе верить?

— Я отправил на смерть стольких людей, ни в чем не повинных иудеев. Одно мое имя заставляло трепетать многих. Меня не боялись только первосвященник и царь Иудейский, хотя и это спорно. Зато я сам не боялся никого и ничего, а сейчас… Боюсь… Что мне не поверят — боюсь.

— Не бойся, Павел. Ты уже сделал главное. Ты никогда не будешь с теми, от кого ушел.

— Но буду ли я с теми, к кому пришел? — Павел встрепенулся. Спящий на полу Петр перевернулся на другой бок и простонал во сне…

— Будешь, обязательно будешь, — твердо ответил голос. — Я с тобой и не брошу тебя.

— Вот Петр, — задумчиво глядя на рыбака, подумал Павел. — Он ведь поверил мне лишь потому, что я его спас от грабителей…

— …Он поверил не поэтому. На нем Дух Господень. Видел бы ты, скольких он исцелил и скольким подарил надежду… Он чтит Слово…

— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог…

— Да. Именно за этим я и позвал тебя за собой. Кому, как не тебе, лучшему из сынов Иудеи, нести это слово.

— Мне-е-е? — крайне удивился Павел. — Но… разве я смогу?

— Ты даже представить не можешь, на что способен, Шаул, сын скорняка. А чтобы тебя завтра поняли и поверили, слушай и запоминай…

Павел лежал на Камне неподвижно, боясь пошевелиться и что-то упустить. Полилась долгая, светлая речь, слова которой ласкали слух и погрузили тело в состояние такой легкости, что тарсянин абсолютно не чувствовал усталости.

Во дворах запели первые петухи, возвещая Иерусалиму о скором наступлении нового дня. Павел спал сном младенца.

* * *

Лишь на следующий день переодетого, помытого и постриженного Павла привели на старую заброшенную греческую арену.

— Почему сюда? — спросил он.

— За нами наблюдают, — еле слышно сказал Петр. — Если поймут, что мы пришли одни, без римской стражи, то к нам выйдут. Арена — самое подходящее для этого место.

Они стояли прямо посреди круга на давно не заменявшемся песке.

— Петр! — вдруг послышался сверху женский голос.

— Мара! — отозвался Петр.

Это была она — Мирьям из Мигдал-Эля, строгая, простоволосая, как принято у женщин из Галилеи, в горчичном хитоне до щиколоток с длинными рукавами и шерстяном плаще-ми5лоти. Простая и незыблемая, как учение ее покойного возлюбленного.

— Мара, — обратился к ней с заметным почтением Петр и указал на Павла. — Это…

— …Я знаю, — оборвала Петра Мирьям и тут же обратилась к Павлу: — Спаси тебя Господи, рав Шаул. Что привело тебя к нам?

— Он пришел… — начал Петр.

— …Подожди! — воскликнул тарсянин. — Дай я скажу. Мара… я ваш самый жестокий гонитель… Был… Я был таким. Но я похоронил в себе Шаула из Тарса и хочу дать родиться новому человеку с именем Павел.

Мирьям ничего не ответила, лишь слегка кивнула головой, внимательно всматриваясь в лицо Павла.

— Он помогал убивать Стефана! — вдруг раздалось у них за спиной.

Мужчины обернулись и увидели иудея лет тридцати пяти в длинном грязно-желтом хитоне с завязкой под самым горлом. Кудрявую голову незнакомца покрывала шапочка-кипа.

— Это Шимон из Каны, — шепнул Петр.

Шимон. Павел слышал о нем и ранее, еще от Нафанаила и Филиппа в синагоге Дамаска. Шимон Кананит, сводный брат Иешуа по прозвищу Зилот[1], был одним из самых ревностных служителей христианства. Это он во время пира, устроенного в его доме, обратил воду в вино.

Бывший дознаватель Синедриона и раввин от Храма первосвященника впал в ступор. Что ответить этому ревнителю? Как убедить его и всех присутствующих в том, что прежнего Шаула больше нет?

— Он многих взял под стражу, — продолжал обвинять Шаула Шимон Кананит.

— Это все правда, — еле слышно произнес Павел и потупил взгляд.

— Ты признаешься?! — поймал его на слове Шимон Кананит.

— Я просил Бога простить меня.

— Почему мы должны верить тебе? — спросил Шимон.

— Я говорил с Иешуа… — начал было объяснение Павел.

— …Не смей называть это имя! — вскричал Шимон.

— Я преследовал, отправлял на казни, иногда убивал непокорных сам. И все же… Это делал другой человек, Шимон…

— …Я тебе не Шимон! Я тебе вообще никто! — продолжал гневаться Кананит.

— Шимон, — вдруг вступилась Мара. — Позволь этому человеку высказаться. Путь к Богу у всех разный, но неисповедимы пути Господни.

Слова Мары слегка успокоили «ревнителя».

— Я принял Крещение от Филиппа и Нафанаила и… Я говорил с Иешуа! — торжественно объявил Павел, и все присутствующие издали возглас удивления.

— Ты лжешь! — опять закричал Шимон. — Лжец! Лжец! Гоните его!

— …Хорошо! — повысил голос Павел. — Если вы мне не верите, то…

Павел вдруг заговорил словами, которые слышал ночью от Камня:

— Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы…

Слушая бывшего гонителя и изувера, Мара, Петр и Шимон умолкли.

Это было невероятно! Павел говорил то, о чем нигде не было написано! Шимон, стоящий рядом, оцепенел. Мара, по-прежнему находящаяся высоко над ареной, склонила голову. Петр благоговейно улыбался.

— Я же не зря ему верил, — после долгой паузы обратился Петр к Маре и Шимону. — Он и вправду слышал голос Иешуа!

— Откуда ты знаешь, что это правда? — нервничал Шимон.

— Да, да. Все так. Именно так, — тревожно произнесла Мара. — Будто сам Иешуа рядом.

— Главная и единственная обязанность человека есть исполнение воли Бога, то есть любви к людям, — произнес Павел.

Глаза Мары заискрились, в них дышала сама жизнь. Она глубоко вздохнула и положила руку на сердце.

— Те же слова…

— А-а-а… — перебил Шимон. — Слова, слова, слова. Это ловушка для Мары и верных.

— В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… — ответил Павел языком Библии.

Шимон не нашелся что сказать и замолчал.

— Продолжать? — почти сердито спросил Петр. — Брат мой Шимон, продолжать?

Все знали вспыльчивый характер Петра. Это он мечом отрубил первосвященнику ухо, когда стражники пришли за Иешуа в Гефсиманский сад.

Шимон молчал. Павел же понимал, что главное оружие против скептика — это слово Иешуа, поэтому заговорил вновь:

— Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

— Брат мой Павел! Вручаю тебе свое благословение! — воскликнул Петр. — Отныне ты наш и никто не посмеет сказать, что ты не наш.

С этими словами он подошел к Павлу и обнял его.

— Но как ты… откуда ты узнал? — спросил пораженный Шимон.

Павел вспомнил, как этой ночью, кроме всего прочего, Иешуа попросил его никому не говорить о плинфе.

— Но почему? — изумился тогда тарсянин. — Мне казалось, что не стоит скрывать…

— …Стоит, дорогой мой. Стоит, — грустно ответил Иешуа. — Камень не должен попасть к злодею… А наши христиане по доброте душевной могут сами отдать его в злые руки…

— Но ведь я буду рядом!

— Этого мало… Даже Петр, уж на что «камень», не устоял и, боясь за свою жизнь, трижды отрекался от меня.

— А я? — нерешительно промямлил Павел.

— А ты? — переспросил голос. — Такие, как ты, не боятся ничего. Наперекор всем страхам. Поэтому прошу тебя: умей еще и держать язык за зубами.

— Обещаю, — твердо ответил тарсянин.

Обещал и молчал. Кананит так и не услышал от Павла ответа. Тот лишь повернулся лицом к Маре.

— Мара, я…

— …Я верю тебе, Павел! Ты внял моим словам — впустил в свою душу любовь, — горячо воскликнула потрясенная Мара. — И я помню, как ты велел римлянам отпустить меня. Ты хочешь остаться с нами?

— Вам не обязательно видеть меня рядом собой. За мной сейчас не охотятся, пожалуй, только инвалиды. Я не хочу подвергать вас опасности. Все, что я хочу, — это благословения и дозволения.

— Дозволения? — переспросила Мара удивленно.

— Нести Благую Весть Иешуа, — пояснил Павел.

— Даю тебе свое благословение, Павел из Тарса, — сказала Мара, спускаясь к нему по ступеням на арену. — И дозволение говорить об Учителе. Но предупреждаю: если в сердце твоем есть место лжи — ты погибнешь. Ибо говорить ты будешь о самом Боге, о Христе и Мессии, который придет снова и утвердит Царство свое.

Павел смотрел на нее и не узнавал — так горяча и внушительна была Мара. А она продолжала:

— Римляне тебе не помогут, ибо будут побеждены. Священники тебя не спасут и будут прокляты, если есть злоба в их сердце.

— Да исполнится воля Божья, — попытался подытожить ее речь Петр.

— А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, — продолжила Мара. — Но любовь из них больше.

Она слегка коснулась левого плеча Павла и улыбнулась ему, искренне и открыто.

Любимая женщина Учителя развернулась и ушла, Павел и Петр повернулись к Шимону. Тот принял их взгляды и молча пошел скорым шагом за Марой.

Петр развел руками перед Павлом в жесте «Ну вот видишь!» и бросился его обнимать. Так они и стояли на древней пустой арене, обняв друг друга, похлопывая по спине и потряхивая за плечи. А слов у них не было.

Глава 4

За добро — убийством

— Так знайте же, братья, — раздавался голос Павла из тени небольшого четырехколонного портика, — что благодаря ему вам возвещается прощение грехов. Ибо через Иешуа всякий, кто верует, становится свободным.

Павлу внимало около сотни жителей Иконии — древнего города в центральной части Анатолии.

Шел второй год его служения. И кто бы сказал, что еще совсем недавно наглый, необузданный и жестокий раввин Иудейского Синедриона станет мудрейшим проповедником Слова Божьего? За год с небольшим бывший рав Шаул стал настоящим христианином, последователем Иешуа, другом и братом всех тех, кто знал Сына Божьего лично. На него можно было надеяться, как на себя самого, а его мудрость и просвещенность не знали границ. Никто и подумать не мог, что многое из того, что говорил Павел, он узнавал, общаясь с «камнем мертвых».

И сегодня он в очередной раз нес Слово Господа людям.

— Друг, ты веришь тому, что я говорю? — вдруг обратился Павел к старому косматому человеку с длинной седой бородой. Тот лежал на носилках, принесенных двумя юношами. Развлечений в Иконии было мало, так что не удивительно, что повзрослевшие дети решили дать возможность своему парализованному отцу послушать заезжего говоруна.

— Хотелось бы верить! — с иронией откликнулся лежавший на носилках.

— Хотелось бы… Эх, люди, люди. Что же мешает вам верить? — спросил Павел с сожалением, пробираясь сквозь толпу к калеке.

— У нас тут много богов, — ответил парализованный. — Я молился им, когда мои ноги перестали ходить. Но они не смогли мне помочь.

— Молиться мало. Надо веровать, — веско сказал Павел. — А это не одно и то же.

Калека непонимающе смотрел на странного оратора. Еще никто так не разговаривал с жителями Иконии.

— Как давно твои ноги не служат тебе? — спросил Павел и, уверенно сняв шерстяное покрывало с ног инвалида, передал его своему спутнику — Иосифу по прозвищу Варнава.

Это был однокашник Павла. Они вместе учились в Иерусалиме у знаменитого иудейского фарисея Гамлиэля. Судьба свела их, когда Павел-Шаул еще был жестоким дознавателем Синедриона. Но сегодня это было не важно…

— Ноги перестали мне служить после падения с коня, пять лет назад, — пожаловался калека Павлу.

— Веришь ли ты, что Иешуа может тебя исцелить? — спросил Павел и заглянул в глаза собеседнику.

— Ну, если он поможет… — неуверенно ответил грек, переводя взгляд на одного из своих сыновей.

— Не торгуйся! — строго сказал тарсянин. — Я не пахлаву тебе предлагаю!

Грек совершенно растерялся и, не смея глядеть в глаза Павлу, смотрел то на сыновей, то на Варнаву. Наконец он не выдержал и заплакал.

— Что я могу? Кому верить и во что, когда ни Зевс, ни Гера, дочь Крона и Реи, не помогли мне? — сквозь слезы выкрикивал старик голосом, полным отчаяния. — Я не могу ходить! Понимаешь ты это, чужеземец? Я — один из лучших всадников Анатолии! Добропорядочный отец и справедливый муж. Тот, кто никогда не был слабым и всегда приходил на помощь другим… И вот теперь я старая и немощная развалина…

— …Ты не развалина. Ты просто заблудший сын Господа нашего…

Тарсянин протянул правую руку к затылку калеки и посмотрел на него… Этот взгляд пронзил парализованного, дойдя до самых сокровенных тайн его измотанной души.

…Это было очень-очень давно, старец уже и не помнил, когда это было. А тут вдруг… Он словно увидел взгляд своего отца!

Помните ли вы взгляд отца тогда, когда вы совсем маленький, а он, такой сильный и всезнающий, кажется вам всемогущим богом? Вот такой же взгляд отца увидел пожилой грек на лице чужестранца-проповедника.

— Встань на ноги, — негромко, но очень проникновенно сказал Павел калеке, держа его затылок и глядя глубоким любящим отеческим взглядом.

Грек растерянно посмотрел на тарсянина, затем на Иосифа Варнаву. Тот кивнул ему и даже на мгновение закрыл глаза, как бы говоря: «Давай-давай, делай, что тебе говорят. Не бойся!» Старик сквозь просыхающие слезы виновато улыбнулся Павлу, как улыбался своему отцу в далеком детстве. И такими же движениями, как встает упавший на прогулке малыш, вдруг поднялся на ноги.

— Ох-о-о-о-о-о!

Вздох благоговейного трепета разнесся над колоннадой, когда тысячи глаз увидели, как старый грек обрел исцеление.

Павел справа, а Варнава слева поддерживали старика, чтобы он не рухнул, но исцеленный стоял твердо. Стоял сам. Ноги держали его в вертикальном положении. Его ноги! Он отказывался верить своему счастью.

Как и отказывался верить своему счастью Павел. Впервые его усилия, его беззаветное служение были щедро вознаграждены. Больше года он скитался по всей Малой Азии, исходил десятки городов и сотни поселений, проповедуя. Как горестно видеть тысячи несчастных и сотни больных людей. Как больно понимать, что не можешь помочь им ничем, кроме слова. Но сегодня ночью, лежа головой на заветной плинфе, Павел явственно услышал: «Ты наконец готов к тому, чтобы даровать людям спасение с именем Бога». И в первые же минуты проповеди тарсянин поднял на ноги безнадежно больного старика.

— Ах! — снова и снова повторял, не находя других слов, исцелившийся старец.

Его сыновья подменили Варнаву и Павла, то ли удерживая своего отца, то ли обнимая. А тот тоже их обнимал и отталкивал одновременно, наслаждаясь этим восхитительным чувством — чувством послушных ног.

— Боги пришли к нам в облике людей! — закричал кто-то в толпе ликующих греков.

Мужчины подхватили Варанаву и Павла на руки, подняли над землей и понесли в храм.

— Мы не боги, мы не боги! — тщетно пытались перекричать жителей Иконии ученики Иешуа.

Но крепкие руки греков держали проповедников, не давая им вырваться и спуститься на землю, будто люди боялись упустить свое счастье. В храме нашлись флейты и лавровые ветви.

— Он Зевс! — вскричали жители Иконии и надели Варнаве на голову лавровый венец. Варнава от души смеялся, довольный таким приемом.

— Вот бы Иешуа увидел, хохотал бы до слез.

— Мы не боги, — все еще неистовствовал Павел. — Варнава, останови их!

— Павел, дай мне немного побыть Зевсом, — смеялся Варнава.

— Не нравится мне все это, — через некоторое время вполголоса сказал тарсянин.

В этот момент Павлу на голову тоже надели лавровый венец со словами:

— Он Гермес!!!

— Люди, остановитесь! — вскричал проповедник. — Не мы исцелили старого всадника, а Он!

Павел поднял палец вверх, как бы указывая туда, откуда снизошло чудо.

Он стоял величественный и прекрасный в лавровом венке и длинном белом хитоне. Смуглое лицо и крепкое тело бывшего воина, закаленные жарким солнцем Средиземноморья, отливали бронзой, а глаза светились торжественным светом. Нет, он не был похож на тридцатилетнего проповедника из Тарса. В глазах забитых горожан он действительно казался богом.

Рядом стоял не менее торжественный Варнава, которому было не больше сорока, но даже пепельноволосые старцы внимали его речам, открыв рты, словно малые дети.

— …Только он! — продолжил Павел, подняв руки и развернув ладони к небу. — Только он — Бог. Ни Зевс, ни Гермес… а Бог!

Внимавшие речам Павла греки украдкой переглядывались, будто в каждом соседе видели шпиона, который доложит, куда следует. Такую крамолу не то что слушать, даже представить себе было страшно. Но проповедник продолжал еще громче, еще острее, еще мятежнее:

— Что для вас главное в человеке? Власть? Тяга к справедливости? Разум? Нет, говорю я вам! Любовь!

По толпе прошел удивленный ропот. Варнава подхватил мысль своего товарища:

— Бог есть Любовь! Вы молитесь Зевсу, но разве его можно назвать Богом с большой буквы? Бог — первоначало. Зевс — это первоначало? Нет! Зевс — это всего-навсего потомственный узурпатор.

Слушающие греки не прекращали гудеть. Перед ними стояли двое. Они только что явили чудо — исцелили старого всадника, и он встал на ноги. Но они — не боги! Не Гермес и не Зевс. Кто же они?

— Зевс сверг своего отца Кроноса, — тем временем продолжал убеждать Павел. — Тот сделал то же самое со своим отцом Ураносом… Вы думаете, что всем нашим миром правят тираны и узурпаторы, а я говорю вам, что Иешуа Христос! Не «Хрестос»[2], а Христос — помазанник, Мессия, Сын Божий и сам Бог.

Эти слова не укладывались в голове ни у одного грека. Они ставили под сомнение все их мировоззрение, все их устои…

— Бог и есть Господь! — увещевал слушателей Варнава. — Тот, кто правит нами, людьми, наш Господин. Призываю вас к Богу живому, который сотворил небо, и землю, и море, и все, что в них…

— Ты лжешь! — послышался одинокий крик из толпы, от которого передернуло всех слушающих.

— Иешуа повешен на дереве и проклят! Он не Христос! — добавил второй голос.

Это к месту проповеди подошли иудеи Иконии, уже несколько минут наблюдавшие за проповедью Павла и Варнавы.

— Тебя нужно наказать, как записано в законе Моисея! — опять выкрикнул первый голос.

Эти активные иудеи не показывались из толпы, а только провоцировали скандал.

Варнава посмотрел на только что исцеленного грека, но тот испуганно отвел глаза в сторону.

— Пойдем, отец, — спокойно сказал один из сыновей старика. — Тебе нужно отдохнуть.

И трое греков затерялись в толпе. Варнава удивленно посмотрел на Павла.

— Не жди благодарности, — спокойно ответил тарсянин. — Не для этого мы сюда пришли.

Шум среди слушателей нарастал. «Он прав!», «Он не прав!», «Он исцелил всадника!», «Он колдун!», «Он — Зевс!», «Они не Зевс и не Гермес. Они обманщики!» — неслось из людской гущи.

— Что ж, — улыбнулся Варнава и окинул взглядом всю толпу. — Отвечу словами Иешуа: «Кто считает, что седого всадника здесь, на ваших глазах исцелил не Господь, пусть первый бросит в меня камень».

В следующий момент несчастному проповеднику было бы впору пожалеть об этих словах. Увесистый окатыш, пущенный из толпы, ударил его в лицо, и Варнава, которого десять минут назад боготворили, заливаясь кровью, закрыл лицо ладонями.

— Варнава, брат мой! — только и успел вскрикнуть Павел, как получил удар камнем в висок и, потеряв сознание, рухнул на тяжелые плиты портика…

Со всех сторон в двух проповедников летели камни. Их кидали даже те, кто только что восхищался двумя последователями Иешуа. Кидали с оглядкой, боясь не кинуть и попасть за это в тюрьму или еще хуже — на крест.

Окровавленный Иосиф Варнава стоял на коленях, прикрыв лицо руками, и кричал:

— Братья! За что ж вы так, без суда?! Как бродячую собаку!

Но тщетно. Несколько иудейских молодчиков, подстрекая толпу, выбрали мишенью безоружного человека. Камень — и правая рука Иосифа повисла плетью, еще камень — и левое плечо окрасилось кровью от раны, нанесенной острым куском гранита…

Варнава понял, что ему не выжить. Из последних сил он обратил свое окровавленное лицо к Небесам:

— Господи, прости им, грешным, ибо не ведают, что творят!

Удар страшной силы поразил проповедника в подбородок, и он без сознания откинулся назад, оставаясь при этом на коленях.

Голые окровавленные тела Павла и Варнавы иудеи вынесли за крепостную стену и бросили там, куда сбрасывали нечистоты, помои и строительный мусор. Греки не стали вмешиваться, ибо по закону иудеи сами разбирались со своими соплеменниками. К тому же проповедники оскорбляли Зевса, так что особо ретивых защитников христиан остановили жрецы. Лишь исцеленный грек с сыновьями дождались темноты, когда иудеи и их соглядатаи ушли. Они положили Павла на носилки и унесли в свой дом.

Павел очнулся от мокрой губки, омывающей рану на его лбу. Над ним хлопотал тот самый исцеленный грек. Тарсянин вопросительно посмотрел на старика.

— Итудис… Меня зовут Итудис, равви, — как бы оправдываясь, сообщил полуживому христианину старик.

— Где моя сума? — спросил Павел, обнаружив, что он раздет и разут.

— Вот твоя сума, успокойся, — ответил исцеленный грек, умывавший Павла.

— А где Варнава? — задал новый вопрос раненый, шаря в суме рукой.

— Твой спутник не выжил, — горестно ответил старик, отводя взгляд.

Павел судорожно шарил в своей полотняной суме. Она была пуста. «Камень мертвых» исчез…

Глава 5

«Веруй и спасешься»

— Меня не интересует причина ваших неудач! Я спрашиваю, почему вы до сих пор не поймали этого негодяя!

Ирод Антипа был взбешен. Мало того, что эти проклятые христиане расплодились по всей округе, как чума, так они еще и выдирают из рядов римлян самых верных служителей. Рав Шаул, член Синедриона, уважаемый человек и преданный служака, которому было поручено важнейшее из заданий — задавить «христианскую гидру в Дамаске» — бросил все и переметнулся на сторону мятежников-сектантов.

Позднее выяснилось, что он подпоил самого старательного и усердного писца, которого пришлось казнить за ротозейство, и сжег все свитки с допросами последнего года. Теперь христиан, которые разбежались, не найти и не осудить за глаза! Потому что нет ни имен, ни доказательств их преступлений против веры.

Слыханное ли это дело, чтобы иудей, дознаватель священного совета и служитель иудейского Храма, совершил такое святотатство?

Никогда его, Антипу, не обманывали так дерзко и нагло. Он буквально сатанел от всего происходящего.

— О царь Иудейский! Каждый раз мы ловим христиан сотнями, казним десятками, но всегда Шаулу удается улизнуть, — оправдывался перед императором Иосиф Каиафа. — Даже в прошлый раз, когда мы не смогли его поймать и ты распорядился казнить каждого двадцатого воина в наказание за нерадивость, это ничего не дало. Несносный Шаул хитрый, как дьявол, ускользнул вновь. Моя школа…

— …Не желаю! Не желаю ничего слушать! — багровый Ирод Антипа ходил туда-сюда у своего трона во дворце на Храмовой горе, подобрав длинные полы одежды руками. — Где он сейчас? Ты обязан это знать, первосвященник! Иначе какой же ты первосвященник?

— …Я знаю, где он, — не теряя спокойствия, перебил царя Каиафа. — Он в Анатолии. Называет свои бредни проповедями и сеет смуту.

— Так поймай его!

— За ним уже отправились, — вздохнул с надеждой первосвященник.

— Отправились… Он опять обведет твоих посланников вокруг пальца!

— Этого не обведет… Я отправил Луция.

Начальник храмовой стражи римлянин Луций, старый товарищ Шаула, славился своей свирепостью и хитростью на всю округу. Последний год выдался для него особенно урожайным: было поймано несколько сотен христиан, часть из которых была казнена, а остальные отправлены на тяжелые работы в каменоломни в окрестности Иерусалима. И если раньше иерусалимские матери пугали непослушных детей Шаулом, то теперь — толстым римлянином Луцием.

— Что ж, Луций так Луций… — ухмыльнулся Антипа. — Ух, не завидую я предателю Шаулу. Ты сказал, чтобы его привезли живым?

— Конечно, о Великий! — с легким поклоном, но не теряя достоинства, ответил первосвященник. — Шаул предстанет пред твои очи в этом зале, как только его доставят в Иерусалим.

— Отлично! Я сам вырву ему сердце! — скрипя зубами, процедил Ирод Антипа и, успокоившись, сел на свой трон.

* * *

«Рав Шаул» — от этого словосочетания Павел уже давно отвык и даже не откликался на него. Оно вызывало у тарсянина отторжение, ведь с ним было связано все самое худшее в его жизни. С этим именем на губах римляне врывались в дома иудеев, разыскивая христианских сектантов. От него дрожали несчастные сироты, оставшиеся без родителей по милости жестокого дознавателя Синедриона. И только сам Шаул купался в лучах славы у фарисеев и книжников, пользовался авторитетом у римлян и ветхозаветных иудеев. Но это было в прошлом и казалось страшным сном.

Теперь Павел жил в совершенно другом мире. Путешествуя из города в город, пройдя сотни стадий пути, терпя голод и лишения, он чувствовал себя свободным, независимым ни от кого… Как тогда, на родине, в Тарсе, в далеком детстве, где в густых оливковых деревьях пели маленькие птички, а мать готовила пирог с пряностями…

— Рав Шаул, — послышалось где-то за спиной.

На шумном базаре Иконии было столько народу, что идти быстро, а тем более бежать не представлялось возможным, поэтому Павел, услышав свое бывшее имя, просто не стал оборачиваться. Да, его было трудно узнать: он отпустил волосы, и они локонами ложились на плечи. Его борода с проседью отросла и легла на грудь, да и само лицо давно не выражало той надменности и презрения к «окружающей челяди». Но все равно стоило остерегаться: узнать его все же могли.

Никто в Иконии не знал его прежнего имени. Спустя месяцы после того, как Павла побили камнями и убили его друга Иосифа Варнаву, после того, как пропал Подголовный Камень Иешуа, проповедник был вынужден уйти из города. Он скитался по всей Анатолии, продолжая проповедовать и исцелять, тоскуя о плинфе. Не было Камня, не было рядом голоса Великого Учителя. Павел полагался только на самого себя и осознавал, что сила Бога действует и без общения с голосом Иешуа. И все же тарсянин вернулся в Иконию в надежде найти Камень. Вчера вечером после долгого пути он остановился у исцеленного грека, а сегодня вышел к людям, но не проповедовать, а искать плинфу из вулканического стекла. Нападок Павел не боялся. Он вспоминал слова Иешуа о том, что камню нельзя попадать в плохие руки, и вот это по-настоящему пугало его. Что если камень таки попал к какому-нибудь мерзавцу?

В одно из воскресений сентября тарсянин шел по шумному базару Иконии, как вдруг услышал свое прежнее имя и стал прислушиваться к разговору за спиной.

— …Мы ищем его уже почти месяц, а все без толку, — возмущался голос на латыни.

— Да, если бы я нашел его, поправил бы дела. Каиафа дает за его голову тысячу сиклов[3].

«Тысяча сиклов! — удивился Павел, который все слышал. — За Иешуа Иуде дали тридцать серебряников. Значит, дорого меня ценит первосвященник. Сильно насолил я ему…»

— Ты смотри! — продолжал первый голос назидательно. — Тысячу сиклов не за голову, а за живого Рава Шаула!

— Помню, помню, — сквозь смешок ответил второй римлянин. — А хотелось бы…

Павлу было очень любопытно увидеть хозяев эти голосов, и он обернулся к торговцу маслинами, выбирая себе несколько сочных плодов.

— Будешь брать? — с недоверием спросил торговец — грек с бегающими глазами.

Внешний вид Павла не внушал ему особой уверенности. И действительно: тарсянин после очередного долгого пути порядком исхудал, и его вечный спутник — ветер — оставил свои отметины на резко очерченных скулах.

Бывший римлянин смотрел краем глаза на своих бывших подчиненных — римских легионеров. Да, это были они — Димас и Гедес. Когда-то он командовал ими и даже проявлял некую заботу о них, но теперь они были готовы отрубить ему голову. Один из римлян уставился на Павла. Трудно было узнать в благообразном смиренном мужчине в потрепанной сутане дознавателя Иерусалимского Синедриона. Воин и не узнал, но его будто что-то заинтересовало. Проповедник почувствовал этот взгляд. Человек, который остерегается, всегда чувствует, когда на него смотрят.

— Так ты берешь или нет? — почти возмущенно спросил торговец маслинами.

Павел быстро расплатился с продавцом за несколько крупных, величиной со сливу, маслин и, отвернувшись, зашагал подальше от римлян.

— Стой! — послышалось вслед.

Но тарсянин даже не остановился. Когда-то он сам обучал легионеров хитрой науке: если резко окликнуть виновного, он или подогнет коленки, или убежит. Павел не согнулся и не убежал, а шел как ни в чем не бывало. Зато подхватилась и понеслась парочка воров, промышлявших между торговыми рядами. Они скакали через большие плетеные корзины с товаром, расталкивая и покупателей, и продавцов, и вскоре началась потасовка, такая полезная для человека, желающего скрыться. Павел быстро прошмыгнул между дерущимися греками и был уже почти у края рынка, когда увидел, как приближается конный разъезд римских легионеров, сопровождаемый пехотой в полной боевой амуниции.

— Облава! — выкрикнул на греческом один из воров, и мирные жители Иконии бросились врассыпную.

Павел понял, что в такой толпе ему было не сбежать. Тем более что стараются догнать как раз тех, кто убегает. Шансов спастись от конницы практически не было. Он просто сел между двумя лотками и прикинулся нищим, накинув на голову капюшон так, чтобы не было видно лица.

Центральный всадник в шлеме с опущенным забралом поднял руку и что-то скомандовал на латыни. Пешие римляне бросились вдогонку за убегающими иконийцами. Вслед за пехотой между рядов пустились конники, хватая всех, кто не успел удрать.

Только Павла в образе нищего не тронул никто. Он сидел себе и молился, скрестив руки на животе. Вскоре топот конских копыт и человеческих ног затих вдали вместе с ржанием и криками. Павел облегченно вздохнул, как вдруг из-под края капюшона он увидел… заветную плинфу. Жилистые старческие руки кололи на куске черного обсидиана орехи. Невозмутимый торговец-грек — судя по виду, ровесник Иконии — не обращая внимания на то, что происходит вокруг, продолжал колоть орехи.

Павел, готовый кинуться на старого маразматика, откинул капюшон и… увидел перед собой сапоги и тунику легионера. Тарсянин поднял глаза. Перед ним стоял начальник Иудейской храмовой стражи Луций.

* * *

…Избитый и окровавленный, с руками, привязанными к большой балке за плечами, апостол Павел ехал на телеге в обозе конного арьергарда. Его мутило от побоев, у него кружилась голова. Запекшаяся кровь из разбитой в очередной раз головы засохла на лбу и сковывала веки. Пот растворял эту кровь и безумно щипал все раны и царапины. А еще были мухи! Несносные насекомые садились на кровавые рубцы по всему телу и откладывали яйца, которые через несколько часов должны были превратиться в червей-личинок и разъедать плоть.

Путь из Иконии в Иерусалим был неблизкий, около шести тысяч стадий[4]. Шел третий день дороги, и Павел то и дело терял сознание, все чаще повторялись приступы эпилепсии. Но ему было безразлично его состояние. Больше всего он думал о Подголовном Камне Иешуа и сожалел о том, что пришел в Иконию слишком поздно, не успев добраться до реликвии.

Впереди маячила широкая спина Луция, бывшего друга и соратника Шаула-Павла. За все время с момента задержания тарсянина начальник стражи не сказал ни слова. Он просто исполнял свой долг перед иудейским Храмом, оставаясь верным самому себе и своему делу. При всей своей жестокости, лютости, беспощадности он не прикоснулся к Павлу ни разу, хотя и не запрещал легионерам бить его. Почему? Может, хотел, чтобы бывший раввин Шаул не дожил до конца пути и не принял позорной смерти на площади у Храмовой горы? Кто знает.

— Трибун[5], он опять вырубился! — обратился к Луцию один из стражников.

Голова Павла, нещадно засиженная мухами, безвольно висела на плече. Казалось, что на ней не осталось живого места.

— Развяжите его… — пробормотал Луций после долгого созерцания того, кто еще полтора года назад был дородным крепким мужчиной. — А то еще загнется по дороге. Не довезем до суда.

Истощенное и обезвоженное тело Павла плюхнулось в телегу, словно мешок.

— Он больше не опасен, — добавил начальник храмовой стражи и, пришпорив коня, двинулся дальше, в голову своей конницы.

Павел очнулся среди ночи, когда все вокруг спали. Ночь выдалась лунной и светлой. Трудолюбивые римские инженеры, которые неотступно следовали за войском, успели возвести шатры для отдыха Луция и солдат, но пленник остался лежать на улице, в той телеге, в которой его везли с обозом.

Двое охранников, приставленных к Павлу, мирно спали, облокотившись на колеса деревянной повозки, а стреноженные кони, громко фыркая, паслись неподалеку в степи, выщипывая скудную растительность. Павел смекнул, что другой возможности улизнуть у него не будет.

Но единственное, что он смог сделать — поднять израненную голову и обессиленно опустить ее обратно. Руки не слушались, ноги тоже. Он попытался перевернуться на бок, но… О боги! Страшная, нечеловеческая боль пронзила все тело. Тарсянин едва сдержался, чтобы не закричать. Сцепив зубы до боли в деснах, он подавил даже стон, который, казалось, ушел куда-то внутрь, в глубину его измученного тела. Он лежал, как в беспамятстве, не осознавая, где он и что с ним. «Господи! Помоги мне…» — пронеслось в его отдаленном от реальности сознании. Но вдруг ему показалось, он услышал голос Иешуа:

— Ты же исцелял моим именем, говоря несчастным: «Если веруешь, встань и иди!» Почему же ты сам не можешь встать?

Что это было? Знамение свыше или игра помутившегося сознания? Не ясно, но времени на раздумья не было. Павел неуверенно поднялся и, встав на четвереньки, посмотрел за борт колесницы. Там, прислонившись к колесу спиной, прямо в доспехах спал легионер Димас. С другой стороны, точно так же прислонившись ко второму заднему колесу, спал римлянин Гедес. В полной тишине слышалось посапывание обоих солдат. Павлу пришлось вспомнить все свои навыки и сосредоточиться на главном: «Бежать! Иначе может быть уже поздно»… Безумным усилием воли Павлу удалось подползти к заднему борту телеги, затем перегнуться через край и, аккуратно соскользнув вниз, смягчить свое падение руками настолько, чтобы приземлиться почти беззвучно. Но этого хватило, чтобы быть услышанным. Один из спящих стражников зашевелился и проснулся.

— Димас, — позвал он сонным голосом. — Димас, черт бы тебя побрал!

— Ну, — ответил проснувшийся Димас.

— Ты слышал?

— Что?

— Звук.

— Да какой звук, Гедес? Кто здесь может быть? Разве что шакал за крысами охотится.

— Да?

— Да.

Вот и весь разговор. Через полминуты легионеры уже опять крепко спали, даже не подумав подняться и проверить повозку. А в это время позади телеги, держась рукой за бок с поломанными ребрами, исходил слезами от боли внезапно «оживший» пленник Павел.

Почувствовав неожиданный прилив сил, он поднялся и медленно захромал в темноту ночи, в бескрайнюю анатолийскую степь.

Так он брел и брел навстречу утру. Ночной суховей обжигал его тело, которое и без того ужасно болело и требовало лечения. Вскоре на горизонте забрезжил рассвет, и степь приобрела свои привычные очертания: низкие кусты на потрескавшемся грунте, невысокая трава и одинокие деревья, изредка появляющиеся вдали и пропадающие за небольшими холмами по мере продвижения вперед. На одном из холмов Павел обернулся. Где-то далеко в лучах восходящего солнца блеснули доспехи римских воинов. Это была погоня. Павел, конечно, пошел не в Иконию, а старался уйти в сторону, запутывая следы. Но обмануть профессиональных воинов ему не удалось. Тарсянин сел на пригорок, спокойно ожидая своей участи. Скоро римляне подойдут ближе и, увидев его, настигнут. Он посмотрел в небо. Восходящее солнце уже окрашивало синий небосвод в нежные голубые тона. Так не хотелось умирать… В расцветающем небосводе Павел увидел высоко парящих стервятников. «Лучше уж казнь, чем попасть к ним на обед…» — пронеслось в голове. «Обед?!» — вдруг осенило проповедника. Если кружат стервятники, значит, видят пищу. Будто подтверждая эту догадку, из кустарника вышмыгнул шакал и побежал в сторону. Прикрыв глаза ладонью, тарсянин проследил его путь. В паре стадий от него лежало что-то большое, вокруг чего крутилась стая шакалов и все ниже спускались стервятники.

Павел собрал последние силы и спустился с холма, уже не оглядываясь. В голове крутилось только одно: «Только бы успеть… Только бы успеть». Его передвижение из последних сил едва ли можно было назвать бегом, но он торопился, как только мог, то и дело падая, вставая и снова падая. То, что он задумал, было невиданным шагом, на который способны немногие. Более того, только единицы могли бы додуматься до такого. Расстояние в две стадии[6] Павел прошел за полчаса, так больно ему было передвигаться. По пути он ухватил сухую ветку. Хищники, завидев человека с дубиной, отбежали от падали, но ненадолго. Тарсянин оказался прав: это был павший верблюд, очевидно, совсем недавно оставленный в степи кочевниками. Павший, но еще практически целый. Хищники-падальщики успели только разорвать брюшину и полакомиться требухой. Этого Павлу и было нужно. Туша уже начинала портиться, и к горлу подступила тошнота, но тарсянин зажал нос рукой и дышал ртом. Лучше быть грязным, чем мертвым.

Не теряя времени, он нырнул в дырку, проделанную хищниками в брюхе «корабля степей», и уже через несколько секунд полностью спрятался в теле мертвого животного.

В то же мгновение на пригорок, на котором совсем недавно обреченно сидел Павел, выехал конный разъезд римлян во главе с Луцием.

Не обратив никакого внимания на падаль в стороне от намеченного пути, ведь такие картины не были редкостью в степях по всему миру, конница проследовала далее. Им было невдомек, что совсем рядом от них в туше дохлого верблюда лежал тот, из-за кого они уже третий месяц мыкались в походе и из-за пропажи которого прикажут выпороть каждого второго, а каждого третьего лишат жалованья и премиальных за этот проклятый поход.

— Я думаю, в степи он не выживет, — успокоил своих подчиненных Луций.

Павел же лежал ни живой ни мертвый от страха, периодически отпуская нос и вдыхая пары гнилого мяса, борясь с тошнотой. Любопытные шакалы пытались разорвать тушу дальше, и тарсянин чувствовал то с одной, то с другой стороны вибрацию тела верблюда от их остервенелого напора. От одного из зверей, наиболее наглого, проповедник отбивался ногами изнутри своего убежища. Он понимал, что долго так продолжаться не будет и вскоре ему придется убираться отсюда.

Наконец Павел не выдержал и вылез наружу. Голова кружилась от отравления ядовитыми газами гниющей плоти, и тарсянин, пошатываясь и не оглядываясь, двинулся подальше от этого зловонного места.

Луций ехал понурив голову, замыкая колонну легионеров. Он уже отдал команду возвращаться обратно в Иерусалим, как вдруг что-то его остановило. Он замер и посмотрел назад. Очень далеко, возле крохотной туши павшего верблюда, он увидел маленькую человеческую фигурку, вставшую на ноги и медленно бредущую в сторону, обратную движению римлян. Сомнений не было: это был их беглец, рав Шаул. Начальник храмовой стражи долго смотрел на удаляющуюся точку, затем обернулся и, хлопнув коня ладонью по загривку, тронулся вслед за своим войском.

* * *

Грек Метакса был на базаре Иконии местной диковинкой. Вот уже много лет он сидел в третьем торговом ряду и целыми днями колол орехи. Никто не помнил, когда старик впервые взял в руки молоток, поскольку даже два его внука, которые рядом торговали этими же орехами, были стариками. Уже сменилось пару поколений торговцев, уже девочки, которые прибегали поглазеть на странного дедушку, давно сошли в могилу, а Метакса все колол и колол. Его не пугали войны и пожары, ему были не страшны римские легионеры и вонючие кочевники диких степей Анатолии, в него не вселяла страх гроза или засуха. Потому что он был… слепым. Ходили слухи, что когда-то в молодости он выиграл спор у своего товарища — кто дольше просмотрит на солнце. Вожделенной целью спорщиков была красавица Афродика. Метакса выиграл невесту, но проиграл зрение. Никто не знает, правда это, ложь или полуправда, обросшая за столько лет красочными деталями, но Метакса действительно был слеп. Уже давно не было в живых второго спорщика — Логаникакиса, уже давно не было и прекрасной Афродики, которая ушла задолго до того, как родились внуки, а Метакса все колол и колол… Сам он говорил внукам, что его наказали боги за гордыню и что он прозреет только тогда, когда придет время умереть. «Выживший из ума старик!» — шептались между собой торговцы. Кто-то пытался его дразнить, кто-то жалел, кто-то испытывал к нему те же чувства, что к придорожным валунам. Но грек знал свое дело: он колол орехи.

— Отдай мне этот камень, старик, — попросил старого грека Павел, положив руку ему на плечо.

Да, Павел все-таки выжил и смог добраться до Иконии, где ему помог его верный друг, всадник Итудис — он вылечил проповедника, не дав умереть от голода, одел и обул. И вот тарсянин, бодрый и здоровый, пришел на тот рынок, где видел черную плинфу.

Метакса перестал колоть орехи и замер в удивлении. Много лет никто не разговаривал с ним так просто и ни о чем его не просил. Два бельма на его глазах ничего не выражали, но уголки тонких, синих от старости губ опустились.

— Что тебе надо от него! Иди подобру-поздорову! — вскрикнул один из внуков Метаксы, чей прилавок был тут же.

— Я не хотел никого обидеть, — миролюбиво ответил торгашу Павел. — Просто мне очень нужен этот камень.

— И что? Нам он тоже очень нужен, — в той же хамской манере вклинился в разговор второй внук Метаксы, который торговал орехами по правую руку от старика.

— Это очень крепкий камень, он прослужит долго, — поддерживая своего брата, продолжил первый внук. — На нем очень хорошо колоть орехи.

— Мне очень нужен этот камень! — твердо повторил Павел. — Я заплачу.

— Видал сумасшедшего? — засмеялся первый внук, глядя на второго.

Самому торговцу этот камень достался даром. Он нашел его на улице, когда проходил по площади после того, как толпа зевак закидала Павла и Иосифа Варнаву камнями. И теперь его глаза заблестели азартом торгового человека.

— Он стоит очень дорого… Сколько дашь?

— У меня нет ни драхмы, — ответил Павел, и толпа зевак, сбежавшаяся посмотреть на дурака, покупавшего простой камень с улицы, залилась хохотом.

— У меня нет денег, но у меня есть нечто бесценное…

— Бесценное? Значит, не имеет цены! — иронично возопил внук Метаксы. — Вы слышали?

И опять над рыночной площадью раздался хохот торговцев.

— Я так и знал, что ты — бродяга и попрошайка! — отсмеявшись, сказал второй внук грека. — Пошел вон отсюда!

— Я могу в обмен на камень вернуть тебе зрение, — невозмутимо сказал Павел, обращаясь к старику.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, и весь рынок умолк в один момент. Затем пронеслось удивленное: «Что?.. Что?.. Что? Что он сказал?..»

— Я могу вернуть зрение за камень, — еще тише и спокойнее повторил тарсянин.

Неодобрительный гул поднялся в массах.

— Безумец! Ты сам-то понимаешь, что сказал?! — крикнул старик, как не кричал уже лет шестьдесят. — Это наказание, посланное мне Зевсом за мою гордыню. Я посмел смотреть на солнце не мигая! И теперь ты издеваешься надо мной?!

— Нет! Он действительно сумасшедший!

— Гоните его в шею!

Внуки старика были вне себя от ярости.

Павел, не обращая внимания на крики, подошел к старику.

— Твой бог — не Зевс, а Великий Господь наш — Иешуа Христос! Запомни это и веруй!

С этими словами Павел положил обе руки на голову старика и поднял лицо к небу.

— Господи, именем Твоим исцеляю раба Твоего Метаксу.

В тишине, которая царила вокруг, были слышны даже крики погонщиков за много стадий от базара. Все зеваки онемели от происходящего. Метакса вдруг неистово заморгал веками, чего никто и никогда здесь не видел. Затем старый грек вскочил, протирая глазницы и… Глаза, чистые, до синевы яркие и совсем не старческие глаза взглянули на окружающих.

Вздох то ли истерики, то ли крайнего удивления взлетел ввысь.

Метакса по привычке незрячего начал ощупывать руками лица своих внуков, которые созерцали происходящее в шоковом состоянии. Затем старик схватился за голову и издал истошный крик. Он опрометью понесся незнамо куда. За ним побежали все, кто стал свидетелем этого чуда. Павел, скромно улыбнувшись, поднял с утоптанного грунта черную плинфу и, положив ее в суму, зашагал восвояси…

Князь Владимир Красно Солнышко

Глава 6

В Полоцк за невестой…

Юный княжич Хрольв Регнвальдсон поднялся на главную башню крепостной стены Полоцка, щурясь от яркого солнца.

— Погожий денек, — сказал он своему старшему брату Бьорну, уже попивавшему горячий мед и возлежавшему на теплой медвежьей шкуре.

Зимнее солнце пригрело так, что позволило сбросить тяжелые шубы и оставаться в толстых шерстяных туниках.

— Пришли дреговичи. Говорят, что с земель кривичей идет большое войско, — Хрольв с легким стоном присел на низкую деревянную скамью.

— Хватит думать об этом, — предложил Бьорн. Солнечные лучи сияли в его взъерошенных волосах платинового цвета, которые украшала длинная тонкая косица, свисавшая с правого виска. — Лучше отдохни.

— Я не устал, — ответил Хрольв, щурясь и оглядывая снежную даль устья реки Полотвы, впадавшую в Западную Двину.

— Отдохни! — требовательным тоном приказал старший брат и пояснил: — Кривичи станут мстить за оскорбление их князя. Скоро они будут здесь!

Хрольв испытующе посмотрел на Бьорна. «Неужели?» — говорил его взгляд.

— Снова?

— В тот раз приезжали сваты. Слова нашей Рагнхильд «Не хочу розути робичича» заставят Вальдемара что-то предпринять. Иначе получается, что он согласился с тем, что его мать — рабыня. Он будет нападать уже без переговоров.

— Когда? — спросил Хрольв.

— Этой ночью, — бесхитростно ответил Бьорн и отпил горячего меду из своей сильно потертой деревянной чарки.

Его брат сокрушенно покачал головой и встал. «Вот кто тянул за язык эту малолетку?!» — спросил он сам себя. Его младшей сестре Рагнхильд на момент приезда сватов от Владимира в позапрошлом году было четырнадцать лет. Все равно ее отдали за киевского Ярополка. Зачем надо было выказывать свое неуважение семнадцатилетнему новгородскому князю?

— Дни пошли на прибыль, не то что в снежене[7], — Хрольв перевел разговор на «о погоде».

В этот момент раздался звук трубящего рога с дозорной башни, выходящей на сторону истока Полотвы.

— Вероятно… — произнес Хрольв, но не договорил, услышав еще один рог с дозорной башни со стороны реки Бельчицы.

Полоцк контролировал торговый путь «из варяг в греки» в той его части, где купеческие ладьи заходили в Западную Двину из Рижского залива Балтийского моря. Из верховьев Двины они попадали в притоки Днепра. Сто лет назад Полоцк был завоеван Хрольвом Пешеходом — сыном Регнвальда Эйстейнсона, ярла Мера и ближайшего соратника норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Тот легендарный Хрольв был прозван Пешеходом, потому что ни одна лошадь не могла нести его, так он был велик и тяжел. Так что если не на ладье, то в условиях бездорожья он вынужден был всегда передвигаться пешком.

Город, которым теперь владел его сын Регнвальд Хрольвсон, состоял из двух замков, верхнего и нижнего, и города Заполотья. Он был окружен со всех сторон глубоким рвом, высокими валами и деревянной стеной. Верхний замок был укреплен стоячим тыном с девятью башнями, нижний — стенами из горизонтально уложенных бревен с семью башнями, а посад перед ними — врытыми в землю под определенным углом деревянными надолбами, не позволявшими атаковать коннице.

То есть Полоцк, окруженный двойным палисадом и глубоким рвом, был хорошо приспособлен к обороне. Вот почему были так спокойны ответы норвежца Бьорна на тревожные вопросы младшего брата. Вот почему выросшая первой красавицей города Рагнхильд, родившаяся с золотой ложкой во рту, под покровительством могучего отца и старших братьев привыкла помыкать юношами своего брачного возраста и не преминула пустить шпильку в адрес семнадцатилетнего новгородского князя, зная, что отец пообещал выдать ее за двадцатидвухлетнего великого князя киевского.

Все дружинники Регнвальда из норвежцев и дреговичей были уже на стенах. Предстояла ожесточенная оборона против кривичей, ильменских словен, чуди и персональной дружины Владимира, также состоявшей из норвежцев под командованием Сигурда Эйриксона.

На глаза Хрольву попалась шестнадцатилетняя Рагнхильд. На время своей беременности она предпочла приехать из Киева в Полоцк, к своей матери Герлок.

Внезапно набежавшие с моря тучи просыпались крупными хлопьями мокрого снега.

— Хоть пожара можно не бояться! — обрадовался Бьорн, вглядываясь в неясные пока фигуры, темневшие вдалеке на льду русла Полотвы.

— Селяне в ужасе, — заметил Хрольв. — Войско новгородцев кормит лошадей их посевным запасом зерна.

— Это не так уж важно, — ответил Бьорн, всматриваясь вдаль и пытаясь прикинуть количество вражеских воинов.

Ему мешал падавший снег, из-за которого ближе к горизонту ничего не было видно.

На стену поднялся сам князь Регнвальд с младшими дружинниками. Те принесли металлические шлемы и кольчуги.

— Держите, — сказал сыновьям старый норвежец и скомандовал зычным голосом: — Приготовиться всем!

К надолбам уже приблизились первые группы легковооруженных всадников-чуди.

Хрольв бросил перед собой мокрые доспехи. Надевать их совершенно не хотелось, снег уже набился в ячейки кольчуги и в его волосы. «Всемогущий Один! — подумал Хрольв. — Я зря тратил время, вынашивая пустые замыслы предстоящих походов. Враг сам пришел к отчему дому. Сейчас я прошу лишь об одном: дай мне прожить эту ночь достойно!»

Бьорн просто переодевался, без всяких молитв. Его мать Герлок собрала всех ребятишек княжеского терема в подполе и перепоручила их беременной Рагнхильд.

— Там сколько-то кривичей, словен и чуди, — попыталась она успокоить дочь. — Они пограбят окрестности, повоюют под стенами и уйдут, твои слова не стоят бόльшей мести.

Посад действительно уже легко преодолевали пешие воины названных племен, укрытые толстыми медвежьими шкурами. Их головы украшали и защищали медвежьи черепа с несодранной кожей. В руках атакующих были копья, дубины, редко у кого топоры.

«За все, что я должен был сказать, но не сказал», — мысленно говорил Хрольв, подтягивая кольчугу на плечах специальными ремешками. Молодой норвег надевал боевые перчатки с мягкой кистью и жесткими раструбами. «За то, что мы не извинились перед сватами новгородского князя Вальдемара, будем теперь откупаться кровью наших дружинников», — продолжал размышлять младший сын полоцкого князя Регнвальда.

Из снежной пелены показались всадники, рысью проникающие в посад. Конную лаву надолбы останавливали, а ручейки конников — нет.

— Они скачут сюда! — крикнул дозорный с башни, выходящей на реку Бельчицу.

Хрольв обнажил меч и откинул ножны. Нужды в них теперь не будет очень долго.

Со стороны нападающих раздался призывный рев рога. Между надолбов гарцевал всадник в медвежьей шкуре, накинутой прямо на голый торс. То был Торгисль. Он махал длинным отполированным до блеска мечом, вызывая на бой любого, кто решится выступить со стороны полоцких воинов — не важно, норвежцев или дреговичей. Шлем Торгисля украшали два больших костяных рога, облепленных снегом.

Еще раз протрубили рога, Торгисль кружил коня на месте, размахивая тяжелым мечом над головой. Регнвальд, Бьорн и Хрольв хмуро смотрели на гарцующего норвежца. Кто-то должен был выступить против него, иначе воинский дух защитников крепости падет. А этого допускать было нельзя.

Тут за снежной пеленой их взору предстало то, чего они никак не ожидали увидеть: тысячи хорошо вооруженных воинов в блестящих латах! Войска данов под стягами короля Харальда Синезубого с белым равноконечным крестом на синем фоне и йомсвикингов под стягами конунга Палнатоки с красным равноконечным крестом из молотов Тора с белой каймой и на черном фоне. Между ними возвышался самый большой стяг Рюриковичей — красное полотнище с золотым атакующим соколом.

— О, вижу я отца своего! — начал предсмертную песнь Регнвальд, расстегнув фибулу на плече.

Облепленный мокрым снегом плащ тяжело упал позади полоцкого князя.

— Вижу я и мать, и сестер с братьями, — подхватил его старший сын Бьорн. — О, вижу я, как наяву, предков своих, всех до единого!

Всадники нападающих «обтекали» Полоцк со всех сторон. Их было не менее четырех тысяч.

— Они призывают меня! — вступил Хрольв. — Зовут мое место занять рядом с ними в чертогах Валгаллы…

Даны преодолевали сугробы со стороны набережной Западной Двины. Йомсвикинги заняли берег реки Полотвы. Норвежцы — набережную Бельчицы. Кривичи, словене и чудь преодолели посад между руслами Полотвы и Бельчицы.

— …Где вечно живут храбрецы! — с этими словами старый Регнвальд поднял свои меч и щит.

Но Полоцк был обречен. Ночной штурм не позволял лучникам вести прицельную стрельбу с крепостных стен и башен. Мокрый снег сделал непригодными тетивы на луках, да и стрел с дротиками, метаемых в темноту на крики, было не бесконечное количество. Нападавшие же хорошо подготовились: их лестницы с возов окружали деревянные стены города со всех четырех сторон. По ним поднимались бесчисленные сотни озверевших от предвкушаемой добычи викингов…

Юную княгиню киевскую Рагнхильд грабившие княжий терем йомсвикинги под командованием тысяцкого Путяти нашли в подполе и притащили в пиршественный зал. По дороге с нее содрали всю одежду, кроме исподней шелковой туники. Добрыня, глумясь, велел посадить на тронные места за столом израненного князя Регнвальда, его жену княгиню Герлок, а также взятых в бою живыми княжичей Бьорна и Хрольва.

Восемнадцатилетний князь Владимир, закопченный, забрызганный грязью, покрытый чужой кровью, вошел в пиршественный зал, когда стол для него был уже накрыт. Два йомсвикинга держали Рагнхильд грудью на столе, растянув за руки.

— Отпустите ее! — скомандовал Владимир. — Все-таки княгиня… киевская, — засмеялся юный князь, и вместе с ним загоготала вся дружина завоевателя.

— Княже! — вдруг послышалось за спиной.

Двое дюжих викингов приволокли связанного половца.

— Он хотел видеть тебя! — доложил один из викингов.

Пожилой воин-половец с разбитой головой и в изрубленной кольчуге гордо смотрел на Владимира, не отводя глаз.

— Чего ты хотел? — насмешливо спросил Владимир.

В ответ старик плюнул князю в лицо и выкрикнул:

— Ты щенок!

От неожиданности вздрогнули даже самые бывалые воины из дружины Владимира. Взбешенный такой дерзостью восемнадцатилетний юнец, но при этом уже опытный воин, молниеносно выхватил свой меч и ударил им с такой силой и скоростью, что двое викингов, державших старого половца, едва успели пригнуться. Голова плюнувшего отлетела, но князь успел подхватить ее за волосы и поднять вверх, глядя в полуоткрытые глаза:

— Да, я щенок! Гав! Гав!

Затем он швырнул страшный трофей дружинникам.

— Выбросить псам!

Рагнхильд наблюдала за происходящим в пиршественном зале, оцепенев от ужаса, а князь, словно учуяв ее страх, подошел ближе.

— Дошли до меня слухи, Рогнеда, что ты называла меня сыном рабыни, — спокойно изрек он, будто только что не отрубил голову живому человеку.

Испуганная княгиня стояла молча, не смея сказать ни слова.

— …Теперь ты — моя рабыня, а я твой господин! — заявил юноша. — Имя тебе теперь — Горислава. А когда тебя крестят, то я, как и обещал, женюсь на тебе, потому что не подобает христианскому государю брать в жены поганую язычницу!

…Летописи гласят, что кровавый Владимир Красно Солнышко прилюдно изнасиловал шестнадцатилетнюю киевскую княгиню и убил ее родителей прямо на глазах у дочери… Правдивы эти записи или нет — кто знает, история нередко корректируется в угоду существующему строю. Однако доподлинно известно одно: Рогнеду действительно крестил епископ короля Харальда Синезубого по имени Поппон, и стала она зваться рабой Божией Анастасией, вышла замуж за Владимира Святославича и родила ему двух сыновей — Ярослава и Святополка.

Глава 7

Великая столица Кенугард

Широкий, могучий Днепр. На его крутом берегу издалека был виден белокаменный город — столица Руси. Варяги называли его Кенугард, а славяне — Киев. Его защищали глубокий ров, земляной вал, крепкие каменные стены с башнями и въездными воротами. Главным въездом в город служили Золотые ворота. В центре его стояли каменные княжеские палаты, дома знати, терема бояр. В богатых княжеских хоромах пировали князья с дружинами. Дубовые столы ломились от угощений. Совместная трапеза была не только способом насыщения, но и способом общения — друг с другом и с богами.

Ремесленники жили в нижней части города, прямо у реки. Нижний город был укреплен деревянным частоколом с башнями. Бревенчатые постройки тесно лепились друг к другу. В избах тускло горели светильники. На полках стояла глиняная посуда. В каждом доме были веретено и прялка.

Киевские ремесленники славились своим мастерством. С помощью круга, который вращался вручную, гончары делали из простой глины горшки, ковши и корчаги. С утра до позднего вечера работали кузнецы: в печах-домницах из руды выплавляли железо, а затем ковали из него топоры, железные сошники для сохи. Киевские кузнецы нашли форму топора, сохранившуюся до наших дней, викинги называли ее «тапр-окс». Для знатных горожанок киевские ювелиры-златокузнецы создавали драгоценные украшения. Золотая и серебряная посуда подавалась к столу князя.

Жителям Киева приходилось постоянно отражать набеги степных кочевников-печенегов. Отважно бились доблестные воины. На защиту города поднимались все его жители. Меткие стрелы обращали в бегство непрошеных гостей. На Подоле, на месте битвы с кочевниками, повелела княгиня Ольга выстроить величественный христианский храм — Свято-Ильинскую церковь. Таким запомнил свой родной город Владимир, когда в десятилетнем возрасте он покинул его…

У пристани стояли суда и раздавался стук молотков — это умелые плотники чинили по весне ладьи. С южной каменной башни верхнего города раздался трубный глас. Это дозорный давал сигнал, что видит приближающуюся флотилию снеккаров — военных кораблей. Услышав тревожный звук, подольские ремесленники, трудившиеся прямо на улице — кто мял шкуры, кто разделывал мясо, кто возился с парусами, — поспешили свернуть работы.

Уже вскоре дозорный на деревянной башне нижнего города начал отчаянно колотить в рынду. По переполоху было ясно, что возвращается кто-то из князей Рюриковичей. Но кто? Двадцатитрехлетний киевский князь Ярополк? Девятнадцатилетний новгородский князь Владимир? Оба, заключив мир в крепости Рόдне, что ниже по течению? Или кто-то один, а другой — убит?

Горожане с Подола бросились встречать флотилию. В одном доме даже забыли трехлетнего мальчишку, который совершенно голый и босиком тоже преодолел порог незапертой двери и заковылял в сторону пристани. Кто бежал, распугивая домашнюю птицу, кто шел скорым шагом, бранясь на сновавших под ногами коз.

Олаф Трюггвасон, зажимавший в княжеских палатах какую-то белокурую прелестницу, вдруг отпустил ее, прислушался к дозорной трубе и просиял.

— Сигурд! — воскликнул шестнадцатилетний юноша, хлопнул на прощанье девчонку по мягкому месту и выскочил во двор.

Златовласка осталась крайне недовольна таким обращением. Она заткнула уши, чтобы не слышать глас дозорной трубы, и завалилась на ложе из мягких оленьих шкур. А Олаф присмотрелся к стягу новгородского князя на мачте снеккара на двенадцать пар весел и радостно улыбнулся во весь рот. Стремянный подал ему буланого коня, юноша лихо вскочил в седло и поскакал под гору на Подол.

Викинги на переднем снеккаре развлекались тем, что бегали за бортом по веслам. Гребцы держали их горизонтально по отношению к воде, а удалые молодцы старались пробежать сначала за правым бортом по веслам над водой от кормы к носу, а потом обратно — за левым бортом — к корме. Те, кому не удавалось, падали в воду, и товарищи со смехом вытаскивали их на борт.

Встречающим киянам тоже понравилась эта традиционная варяжская забава. В одном из удальцов по кожаной безрукавке с нашитыми по всей поверхности серебряными бляхами в виде звезд они угадывали молодого князя Владимира. Вот и он не удержался на мокром дереве и ухнул вниз, но успел зацепиться за весло, подтянулся и встал на него ногами. Сделал еще шаг на последнее весло и, уже запрыгивая на борт, опять поскользнулся и упал в Днепр. От души хохотали встречающие кияне, заразительно смеялись даны, вытащившие князя из днепровской водицы.

— Славься, Владимир! Славься, Владимир! Славься, Владимир! — кричали горожане у причала. Гребцы на снеккаре по команде подняли вверх все двадцать четыре весла. Дюжие молодцы на причале поймали нос ладьи, и прибывшие вышли на доски пристани.

Растолкав толпу конем, Олаф наконец-то увидел того, к кому так торопился.

— Здравствуй, Сигурд! — выкрикнул Олаф своему дяде — новгородскому воеводе Сигурду Эйриксону.

— Здравствуй, Олаф! — так же громко ответил Сигурд своему племяннику — Олафу Трюггвасону.

Не успел Олаф спешиться, как увидел, что к его дяде подошел молодой человек в мокрой безрукавке, расшитой серебряными звездами.

— Что за мокрая птица?! — крикнул всадник.

— Олаф, не болтай! — предупредил его Сигурд. — Это наш князь новгородский, а теперь и киевский — Владимир Святославич.

— Это мой единственный племянник, — пояснил воевода своему князю. — Кичится своей красотой, не хочет слезать с лошади!

Но юноша уже подскочил к седеющему бородачу и схватил его за плечи:

— Сигур-р-р-р-рд! Медведь!

— Олаф-ф-ф-ф! — ответил ему той же монетой воевода и встряхнул племянника так, что у того чуть не отвалилась голова.

Они оба хохотали во всю глотку. Владимир же стоял рядом с подчеркнуто чопорным видом.

— Я восемь лет не был в Киеве, племяш. Так что, будь добр, покажи Владимиру, что тут к чему.

Наконец дядя и племянник расцепились, и Олаф развернулся к Владимиру.

— Покажу!

— У меня тут пока еще нет друзей, — сказал князь.

— Понимаю, — ответил Олаф.

— Подбери ему лошадь! — приказал Сигурд и сильно хлопнул племянника рукой по ягодице, как бывало, когда тот был еще ребенком.

— Я свою дам! — крикнул юноша и бросился в толпу за конем.

— Олаф! — рыкнул ему вдогонку Сигурд. — Как там моя сестра Астрид?

— При дворе княгини Ольги, — ответил юноша. — Занимаются хозяйством вместе с Мальфред.

— Надеюсь, что вы с ним станете друзьями, как подружились ваши матери, — пожелал князю его воевода и стукнул себя в грудь. — Он весь в меня! Наша кровь!

* * *

В княжеских палатах был пир горой и дым коромыслом. Слуги принесли на огромной жерди тушу кабана, запеченную целиком. Через низкую жаровню прыгали, резвясь, йомсвикинги. Из гигантской пенной бочки служанки прямо руками зачерпывали пиво в огромные турьи рога и разносили их пировавшим. Один из них, окованный золотом, принял Сигурд и, забравшись на деревянную скамью, поднял его двумя руками к потолку и закричал:

– Óди-и-и-и-ин!!!

Он, воевода покойного киевского князя Святослава, наконец-то вернулся в Кенугард и благодарил за это бога войны.

— Оди-и-и-и-ин!!! — поддержали воеводу даны, норвеги и йомсвикинги.

Пир ненадолго замолк, пока все осушали свои костяные кубки.

— Ты зачем Полоцк разорил, Владимир? — строго спросила старая княгиня Ольга, сидевшая на самом почетном месте.

— Новгород мы взяли без боя, бабушка, — объяснялся юный князь. — А викинги потребовали с каждого жителя по две гривны серебра. Не мог же я собственный город грабить… Вот Добрыня и посоветовал взять Полоцк. Тем и расплатились.

— По наущению воеводы Свенельда пошел на своего брата войной Ярослав. Олег ведь его сына, Люта Свенельдовича, убил за браконьерство. По наущению Добрыни ты изнасиловал Рогнеду и родителей ее убил… — с горечью в голосе сказала Ольга и спросила: — Мальчики, вы когда своей головой уже думать начнете?

— Бабушка, но ведь и ты по наущению Свенельда убила князя древлян Мала, — оправдывался Владимир.

— Я баба! — оборвала его княгиня. — Мне двадцать лет от силы было, на руках отец твой малолетний, мне пришлось быть жестокой, чтобы дружина не вышла из-под контроля.

— Вот и мне, бабушка, пришлось зверем стать, — отвечал ей Владимир. — Думаешь, три тысячи викингов пошли бы за мной, будучи уверенными, что я сын рабыни?

— Сына Рогнеды Святополком назови.

— Почему?

— «Свято» в честь отца твоего Святослава, а «полк» в честь его отца, тобой убитого — Ярополка.

— Слушаюсь, бабушка, — покорно согласился Владимир.

— Теперь ты князь киевский, — учила его пожилая женщина. — А это не военачальник, но прежде всего судья. Не смей карать людей смертной казнью! Не по правде это…

— Даже убийцу?

— Наложи на убийцу виру тяжкую, разорительную, а если не может заплатить, то пусть в рабы идет к родственникам убитого, там и отрабатывает.

Варяги затянули лужеными глотками песню, какую поют гребцы для ритма на ладье. В другом углу группа из двух метателей топоров и их болельщиков кидали тапр-оксы в огромное колесо из цельного куска дерева. Какой-то одноглазый гигант-дан валил прислужниц на стол, заливал им в рот хмельной мед, а потом жарко целовал, пытаясь выпить то, что только что залил. Его примеру тут же последовал норвег, стоящий рядом.

— Бабушка, посоветуй, что мне делать, — опять обратился Владимир к старой княгине. — С Киева варяги тоже требуют по две гривны с жителя. А мне хотелось бы понравиться киянам, ведь Ярополка они любили.

— А ты отправь свое войско на Червенскую Русь, — порекомендовала Ольга. — У меня человек есть, который проведет ваши ладьи по притокам от Днепра прямо до Западного Буга.

— А на лошадях никак? — на всякий случай осведомился юный князь.

— Придется просеки прорубать, леса-то глухие… А это и труднее, чем ладьи из притока в приток перетаскивать, и внезапности лишитесь.

— Ох! И мудра ты, бабушка! — восхитился внук.

— Новгородцев своих мне оставишь, а то не ровен час, набегут печенеги, как в тот раз… Помнишь, прятались вместе со мной ты, Ярополк и Олег? А отец ваш со всем войском ушел с болгарами воевать.

— Нет, я еще маленький был.

— И возьми с собой воспитанника моего Олафа с его людьми, а то засиделись они в Киеве.

Йомсвикинги перестали прыгать через жаровню, потому что норвеги и даны затеяли там новую игру: кто кого затянет в угли. Долго они тянули толстый пеньковый канат, по трое с каждого конца, но вот норвеги поднатужились и пересилили данов. Те, чтобы не упасть в огонь, отпустили канат и норвеги повалились один на другого прямо под стол, за которым пировали Сигурд, Торгисль, Олаф и Хальфредр Скальд, неразлучный со слепым Уисом-музыкантом. Норвеги расхохотались во все горло, радуясь победе своих земляков.

Сигурд, насмеявшись вдоволь, вернулся к прежнему разговору с Торгислем:

— …Забудь ее! Ну что тебе, других мало? Она христианка…

— Она прекрасна, — возразил Торгисль, хмурясь.

— Да ну-у-у-у, набожная такая, как старая ворона без перьев!

— Она убьет себя, если я ее брошу, — серьезно заявил Молчун, отпив пива из рога.

— Все так говорят, а на самом деле ничего с ней не будет!

— Но ее жизнь здесь зависит только от меня! — возразил Торгисль.

— Еще бы, ведь ты могучий воин, сын Торольва Вшивой Бороды!

В этот момент к норвегам подошла симпатичная белокурая славянка из полян и принялась подливать им пива в подставленные рога, заинтересованно поглядывая на Торгисля.

— Как тебя зовут, красавица? — по-славянски спросил ее Сигурд.

— Забава…

— А твоего отца?

— Путята…

Воевода по своему обыкновению крепко хлопнул по девичьему заду и гаркнул:

— Ступай к своему отцу, Забава Путятична!

Девушка взвизгнула и упорхнула. Воевода же пьяно расхохотался:

— Говорю тебе, Тор, ни одна женщина не стоит, чтобы столько о ней разговаривать, эхехехехе!

Четверо дружинников, забравшись верхом на товарищей, хлестали друг друга козьими шкурами, стараясь «выбить из седла», а то и свалить на пол соперников. То новгородцы и кияне выясняли, кто же крепче сидит «в седле». Наконец один новгородец свалился со своего «коня», а кияне грохнулись наземь сразу вдвоем. Гвалт стоял неимоверный.

— Я хочу тебя спросить, — сказал молодой норвежец, осушив очередной рог пива. — Твоя Ингеборге снится тебе?

Сигурд погрустнел и хмыкнул, опустив руку с рогом и откинув голову на спинку деревянного кресла.

— Снится ли, спрашиваешь?.. Когда я возвращался из похода, царапины на моей спине еще долго не заживали, живого места не было… Ах!.. Что была за женщина… — мечтательно ответил старый воевода.

— Вот и я чувствую то же самое к Улите… — признался Торгисль. — Есть славянки, которые не против мне уступить, но они мне не нужны. Я хочу себе такую женщину, которая будет со мной и на том свете.

Он сызнова хотел было отпить хмельного напитка, но рог был пуст. Сигурд схватил его за левое плечо:

— Ты сын моего друга и однажды вернешься в Норвегию с карманами, полными этим, — воевода указал на огромную золотую фибулу, удерживающую на нем плащ. — Не забывай, у нас не примут христианку.

— Не забуду… — мрачно ответил Молчун.

Командир не разрешал ему жениться.

Сигурд посмотрел на скисшую физиономию своего молодого земляка и, немного подумав, заявил:

— Торгисль, если эта христианка так тебе нужна… Женись на ней!

— Погоди, — воспрянул молодой норвежец. — Как это? Мы не будем дожидаться возвращения в Норвегию?

— Нет! Женись на ней завтра!

Оба норвега опять пьяно расхохотались.

— О! Я дам этой девушке повод царапаться и кусаться!

Торгисль вскочил на стол и провозгласил:

— Други мои, гребцы! Русь! Я женюсь!!!

— О-о-о-о-о-о!!! — ответил ему нестройный мужской хор.

— Пусть она крестится, я тоже крещеный! — пьяный Молчун пошел к выходу прямо по столам, расшвыривая кости и тарелки. — Прямо сейчас пойду к попу в церковь Ильи. Мы закатим такую свадьбу, что ее услышат даже в Миклогарде!

Сигурд так веселился, что лег поперек кресла и хохотал, глядя в закопченный потолок. Викинги снова затянули песню, на этот раз языческий свадебный марш.

В середину пиршественного зала вышел киевский князь Владимир и гаркнул что было силы:

— Дружина! Я иду на Червенскую Русь! Кто из вас поплывет со мной?

— Я! — первым отозвался Олаф, не раздумывая.

— Я!!! — рявкнул громогласный хор остальных варягов.

— Владимир! Владимир! Владимир! — скандировали даны, норвеги, йомсвикинги, поляне и кривичи.

Девятнадцатилетний киевский князь гордо оглядывал свою грозную рать.

Глава 8

Под флагом Одина

Полсотни снеккаров на двенадцать пар весел заполонили берег Западного Буга перед важнейшим червенским городом Волынью. Викинги спрыгнули за борт в теплую летнюю воду, и округу окатил грохот деревянных щитов, древков копий, огромных тяжелых колес, выбрасываемых варягами за борт. Засидевшиеся на веслах гребцы насаживали колеса на весла и так вытаскивали их на берег. Вода взбаламутилась до середины реки, и эта светло-коричневая муть спускалась к каменному замку Волыни, не предвещая тому ничего хорошего.

Спрыгнул в грязную воду и князь Владимир, нисколько не беспокоясь о своих поножах из белой овчины. Он надел на голову серебристый шлем с фигуркой золотого сокола на макушке — его родовой знак. С другой ладьи спрыгнул Олаф Трюггвасон в простом металлическом шлеме, зато с отличным заморским мечом из дамасской стали. Юноши переглянулись. Они и вправду подружились за время плавания, но, как это часто бывает, втайне соперничали.

Варяги в полном боевом снаряжении, с веслами на плечах, на которые были нанизаны гигантские колеса из цельных кусков дерева, двинулись к ближайшему лесу. Благо идти было недалеко.

Часа через три из леса выехало странное сооружение: огромный дуб, лишенный ветвей и с заточенной верхушкой, плашмя лежал на четырех осях. Восьмиколесная повозка двигалась медленно, влекомая впряженными в нее йомсвикингами под командованием тысяцкого Путяти. Кто-то из них тянул веревки, другие подталкивали руками колеса. Периодически они менялись. Ни со щитами, ни с топорами или мечами викинги при этом не расставались, всегда готовые к отражению конной атаки.

Колесницу пришлось тащить в гору, комель гигантского бревна сильно перетягивал сооружение, и мужчины в кольчугах и стальных круглых шлемах облепили грубо обрубленные корни, вынося тяжесть на своих плечах. Стопы гребцов скользили по траве кожаными подошвами грубых ботинок, голени были обмотаны поножами из дубленой овечьей шкуры. Такая конструкция обуви помогала быстро от нее избавиться в случае, если оказываешься за бортом. Работали молча, споро, лишь натужно кряхтели, когда колесница приостанавливала свое движение от тяжести и сильного трения деревянных осей в ступицах.

Первыми их заметили мальчишки, выпасавшие свиней в дубовом подлеске.

— Это викинги! — воскликнул один из них. — Викин-ги-и-и-и!

Пастушата бросились в город. В те времена в Европе не знали более страшного имени, чем Óдин — бог войны у викингов. Искусные судостроители, викинги совершали опустошительные набеги на своих соседей. Во время разбоя викинги проявляли жестокость, которой не знала история. Они не ведали страха. Каждый викинг мечтал умереть с мечом в руке и попасть в Валгаллу — райскую обитель душ павших в бою, где его должны были встретить как героя.

Компас еще не был изобретен, и викинги двигались на своих судах, ориентируясь днем по солнцу, а ночью по звездам. Ближайшей целью викингов было покорение всех берегов Балтийского моря и судоходных рек, ведь их корабли были предназначены для прибрежного плавания. Королевства и княжества в те времена были небольшими, и каждый государь видел в другом соперника. Поодиночке же они становились легкой добычей викингов. Морские разбойники обычно нападали ночью. Они убивали всех, кто оказывал сопротивление, и увозили с собой награбленное имущество и пленников, которых они обращали в рабов.

Волынь знавала набеги викингов. Иначе зачем было строить каменную крепость и замок в ней? Но раньше морские разбойники появлялись здесь через Гданьскую бухту Балтийского моря, реку Вислу и ее приток Нарев, в который впадал Западный Буг. Приплывут, округу пограбят, а замок был им не по зубам. Но на этот раз варяги пришли с юго-востока, от истока Буга, их было не менее двух тысяч и все, что им было нужно — это взять именно замок.

Мальчишки-славяне встретили селянок, собирающих молодые побеги съедобных трав. «Викинги!» — крикнули отроки бужанкам, и те поспешили к своим детям, игравшим на полянке. В это время в малый рыбацкий хуторок, где рыболовы варили уху в котелке на деревянной треноге, прискакал всадник без седла. «Викинги!» — прозвучал клич, и все тут же сорвались бежать, оставив котелок одиноко кипеть над костром.

А викинги неторопливо, но и неотвратимо двигались по еле намеченной дороге к замку, таща на канатах свою тяжелую колесницу. Около сотни данов приблизились к замку так, что их уже можно было заметить. Поэтому они присели в высокой траве, неотличимые от бурьяна в своих бурых шкурах. Владимир подождал, когда их догонит гигантская колесница Путяты, и поднял топор, давая знак своим данам следовать за ним.

В замке наконец заметили движение неисчислимой группы вооруженных мужчин, тащивших на канатах заточенный ствол гигантского дерева. Последние группы бужан преодолевали откидной мост, ища укрытия за воротами крепости, владельцам которой каждый год платились подати за защиту.

Волынский князь Доморад и его воевода Житоваб с тревогой наблюдали из бойницы башни за приближающимся войском противника. Тяжелый деревянный мост, управляемый цепным механизмом, поднялся над глубоким рвом и наглухо запер собой вход в крепость. Защитники крепости в это время лебедками поднимали на стены тяжелые камни в сетках. Хорошо экипированные латники поднимались по длинным приставным лестницам и занимали свои места у бойниц.

Подгоняемые дружинниками князя Доморада женщины и дети спешно преодолели еще один, более легкий деревянный мост в замок. Его также захлопнул цепной механизм, но на этот раз цепь была не столь циклопической, как на крепостных воротах. С остальных сторон высокий замок был окружен водами Западного Буга.

Владимир, Олаф и Торгисль подошли к крепостным стенам на такое расстояние, что еще каких-то сто метров — и до них будут долетать стрелы. Киевский князь плоской стороной боевого топора преградил норвежскому королевичу дальнейший путь: глупо было бы погибнуть в самом начале штурма от пробной стрелы, прилетевшей с крепостной стены. Дождавшись, когда скрип и шум от колесницы приблизятся к нему, Владимир обернулся, поднял топор и покачал им, давая сигнал остановить махину. Тянувшие канаты йомсвикинги остановились и, развернувшись, уперлись руками в затесанный конец гигантского бревна.

Воины-бужане выстроились на крепостной стене и башне замка. Ветер теребил знамена с родовыми символами князя Доморада. Даны, йомсвикинги и норвежцы стояли под их стенами стройными рядами — голубоглазые, светловолосые, бородатые, кучерявые и с прямыми волосами, молодые и средних лет, в металлических шлемах и в деревянных или кожаных колпаках, лишь окованных крестом железной ленты, сосредоточенные или улыбающиеся в предвкушении скорой битвы. Владимир по совету Сигурда держал длинную паузу — на случай, если Доморад предпочтет сдаться и платить Киеву дань. Ведь его золотого сокола на красном поле тоже было видно с башни замка. Доморад уже понял, что это не просто набег морских разбойников. Это Киев требует подчиниться его власти.

Ничего не дождавшись, Владимир повернулся к войску и снова взмахнул топором.

– Óди-и-и-и-ин!!! — закричало две тысячи глоток, и «бурлаки» сызнова принялись разгонять тяжелую восьмиколесную повозку. С крепости в ответ раздались бранные выкрики, и когда бегущие викинги приблизились на достаточное расстояние, катапульта со стены запустила в полет первые камни. Несколько нападающих пали, сраженные ими. Но остальные продолжали бежать, разгоняя деревянную махину все быстрее.

Вот уже первые стрелы нашли своих жертв среди атакующих, и снова сработала катапульта, тяжелые камни которой настигли пару бегущих под гору «бурлаков». Один из них попал под тяжелую повозку и громоздкие колеса расплющили бедолагу. Но вот йомсвикинги побросали свои верви на разогнанную деревянную торпеду, и она, легко преодолев ров, с невероятной силой пробила толстый настил моста, вертикально перекрывавшего вход в крепость. Восьмиколесная многотонная колесница стала одновременно и тараном, и новым мостом.

— О-о-о-о-а-а-а-а-э-э-э-э!!! — торжествующе закричали викинги, взметнув мечи и топоры. Владимир, привыкший бегать по веслам, не сбавляя ходу легко пробежал по бревну над глубоким рвом и расширил пролом ворот крепости, яростно рубя доски в щепы. Сверху на последовавших за Владимиром данов сыпались стрелы, копья и камни, но, закрываясь деревянными круглыми щитами, викинги были неуязвимы. И вот они уже взбираются по приставным деревянным лестницам на крепостные стены и вступают в бой на узкой опалубке. Кто сравнится с викингами в умении драться на тесном пространстве палубы? Уж точно не бужане.

Кони защитников крепости, привязанные к коновязи во дворе, тревожно ржали от беготни, боевых кличей, воплей раненых и брани на поле боя. «Надо было все-таки атаковать их конницей, — сокрушался волынский воевода Житоваб. — Зря понадеялись в замке отсидеться».

Отряд норвежцев под командованием Олафа бросился к закрытым воротам замка и нарвался на первый десяток стрел, прилетевших с башни. Норвежцы присели на одно колено и закрылись щитами. Олаф слева от них прижался спиной к невысокой каменной стенке-парапету.

Отряд данов во главе с Владимиром пробрался вдоль крепостной стены. Они осматривали деревянный помост на цепи, закрывший вход в замок перед глубоким, как пропасть, но узким рвом.

— Ничего они не смогут сделать, — уверил своего князя воевода Житоваб. — Второго такого бревна на колесах у них нет.

Двадцатипятилетний Доморад не ответил. Он внимательно следил за слаженными действиями двух стройных юношей-викингов. Над одним из них на опалубке шла страшная сеча йомсвикингов с бужанами. Но юноша с золотым соколом на шлеме не обращал никакого внимания на брань над головой, всматриваясь в пантомиму второго викинга, который кидал воображаемый топор.

Олаф дал команду, норвежцы слаженно встали, и их лучники выпустили тучу стрел в защитников башни. Тем пришлось присесть, чтобы не быть пораженными. Какое-то время пространство перед воротами башни не обстреливалось сверху.

Владимир понял замысел Олафа и снял мешавший ему шлем. Норвежцы, переждав град стрел с башни, встали и выстрелили, прикрытые щитами передних товарищей. На башне снова присели. В этот момент Владимир разбежался и в прыжке метнул топор в ворота башни. Железный клинок впился в дерево очень глубоко, а сам князь спрятался за каменное укрытие. За ним подбежал и метнул топор еще один дан, но защитники башни были уже наготове: смертельная стрела пронзила доблестного воина.

Казалось, этой дуэли длиться вечно. Норвежцы своими стрелами заставляли бужан скрыться за кирпичной кладкой, а даны в этот момент метали топоры в ворота башни. При этом даны приноровились выбегать и метать топоры по два. В какой-то момент все ворота были утыканы тапр-оксами. Олаф свистнул и помахал Владимиру, давая понять, что готовится что-то новое. Затем он назначил старшего лучника. Под прикрытием стрел норвежцев Олаф бросился к крепостному рву и перепрыгнул его, повиснув на глубоко засаженных в дерево топорах. Такое мог совершить только шестнадцатилетний юноша, потому как он еще не слишком много весил.

Олаф принялся подниматься наверх по топорам. Пара из них, плохо воткнувшись, сорвалась и улетела в бездонный ров. Лазутчика заметил Доморад и, закричав, мечом указал лучникам на приближающегося врага. Те пару раз попытались выстрелить в юношу, но норвежцы дождем стрел не давали им высунуться. Лишь со стены прямо над воротами бужане вслепую швыряли большие камни в надежде, что какой-то из них собьет мальчишку-викинга. Норвежцы-лучники взяли камнеметов на прицел, и вот уже двое бужан с простреленными шеями рухнули со стены в ров.

А Олаф, протиснувшись в щель цепного механизма, нашел запирающий рычаг и что есть силы дернул его. Затем лихо, по-моряцки спустился вместе с цепью на откинувшийся мост и с неистовым воплем бросился в замок впереди топающих за ним норвежцев. Владимир заорал что есть мочи и повел данов на штурм.

Олаф, присев, увернулся от копья встречающего его бужанина, пырнул его снизу кинжалом в живот, выхватил копье и тут же всадил его в набежавшего защитника башни. Забегающим в замок норвежцам и данам не было удержу! К ним тут же присоединились йомсвикинги, подавившие последнее сопротивление в крепости. Викингов было, во-первых, больше, а во-вторых, как воины они были гораздо опытнее бужан, привыкших лишь пасти селян и «стричь» с них дань.

Князь Доморад выпустил из башни свою личную охрану. Это был его последний резерв. На голове волынских воинов были стальные шлемы, на плечах — железные бармы и кольчуга, предохранявшие их от вражеских стрел и копий. В руках каждый княжеский телохранитель держал тяжелый булатный меч. С этим грозным для врага оружием волынские богатыри пошли в бой.

Их встретила разгоряченная разношерстная толпа варягов с топорами и в шкурах.

– Óди-и-и-и-ин!!! — заорали викинги, поняв, что еще один последний рывок — и победа будет за ними.

Олаф добежал до входной двери башни с мечом в руках. Оттуда на него выскочил воевода Житоваб. Он еще не ожидал увидеть здесь викинга и поэтому опешил. Юноша вогнал меч ему в живот, а когда тридцатипятилетний мужчина завалился на спину, Олафу пришлось приналечь на рукоять меча двумя руками, чтобы больше не дать смертельно раненому Житовабу подняться.

Пока норвежец возился с бужанином, в дверь башни забежал Владимир. Он искал Доморада. Волынский князь, оказавшись запертым в башне, метался, как раненая чайка. Наконец он наткнулся на запертую дверь и принялся вынимать из железных скоб деревянные запоры. За этим занятием его и застал Владимир.

— Доморад! — крикнул киевский князь.

Волынский князь не ответил. Он распахнул дверь и остановился как вкопанный: за дверью ничего не было, лишь пустота высоты. Владимир не избежал соблазна и столкнул хозяина замка. Доморад кричал до самой земли…

Новгородский дружинник Стоян, который должен был прикрывать князя Владимира, потерял его в ходе сечи. Он примкнул к йомсвикингам, которые добивали последних защитников башни. Те встали в круг щитом к щиту, а морские пираты закидывали в их ряды корабельные кошки на веревках и вытягивали того, кому не повезло, тут же забивая его топорами.

Стоян схватил кошку, но не стал охотиться на бужан-гвардейцев, а с силой размотав орудие, закинул его на крышу башни, где, как он заметил, было окно с витражом. А там, где цветные витражи, там непременно церковь. А там, где христианский храм, там всегда можно поживиться золотишком!

Подергав веревку, чтобы кошка получше зацепилась на крыше, Стоян ловко полез на башню. За витражом действительно была христианская часовенка, где спряталась от битвы жена князя Доморада — молодая хорватка Боголепа. Стоян поравнялся с витражом, оттолкнулся от стены и вместе со звоном разбиваемого стекла ногами вперед влетел в часовню. Там на коленях перед крестом со Спасителем молились священник и Боголепа. Монах вскочил и перекрестил новгородца.

— Оставь свою магию, старик! — зло сказал ему кривич.

— Церковь — это святыня! — предупредил его священник и встал на пути новгородца.

Стоян схватил его и с силой оттолкнул. Монах упал, гулко стукнувшись головой о кафедру. Он был без чувств. Золотые распятие и подсвечники со звоном попадали на каменный пол. Этот звон и сориентировал Олафа, пробирающегося в той же башне, но изнутри, в кромешной тьме.

— Батюшка! — княгиня бросилась к своему духовнику, но быстро спохватилась и попыталась выскользнуть из часовни. Стоян преградил ей путь. Тогда Боголепа подбежала к разбитому витражному окну. Солнце осветило ее лиловое платье с вышитым серебром подолом и широкими рукавами.

— Давай, — скомандовал новгородец. — Прыгай!

Он медленно, как бы опасаясь спугнуть, приблизился к молодой, не старше двадцати лет, женщине. Она не решалась прыгнуть и с нескрываемым страхом смотрела на вторгшегося в часовню кривича. Он схватил ее за грудь пальцами с засохшими потеками крови.

— А ну, прекрати! — раздался у него за спиной окрик Олафа.

— Пошел вон, щенок! Это моя добыча! — прорычал Стоян, обернувшись.

У норвежца в руке был обнаженный меч. Чтобы уравнять шансы, Стоян тоже выхватил из ножен клинок. Королевич совсем не хотел драться с личным телохранителем Владимира, тем более в храме Христовом. Он отступил за дверь, но Стоян погнался за ним, чтобы как следует проучить невежу. На крыше башни Олаф перестал убегать и развернулся в боевой стойке к гнавшемуся за ним Стояну. Тот гыгыкнул и бросился в атаку.

Первый удар новгородца норвежец отбил. Второй тоже, и даже атаковал. Но ему не хватало физической мощи, чтобы пробить оборону кривича, а Стояну не хватало скорости, чтобы настичь Олафа: все-таки он только что взобрался по отвесной стене и потерял много сил.

Обмениваясь ударами, они поднялись на самую верхотуру купола. Олаф надеялся, что его удары сверху вниз возымеют действие. Но Стоян не отставал. Внизу до самого горизонта блестел Западный Буг. По переливающейся в лучах вечернего солнца воде было разбросано несколько маленьких островков, каждый из которых был настолько перегружен растительностью, что казалось удивительным, почему он не опрокидывается под тяжестью огромной шапки леса. Позади островков поднимался берег, покрытый непрерывной густой стеной деревьев; вдали в закатной позолоте смутно вырисовывался величественный горный массив Карпат. Над башней два коричневых коршуна лихорадочно кружили в поисках чего-нибудь съедобного.

Наконец один из ударов Стояна был столь силен, что Олаф опрокинулся на спину. Кривич замахнулся еще раз, но получил сильный толчок снизу в грудь и покатился головой вниз с купола крыши. Норвежец съехал за ним на спине и с разгона разрубил новгородца пополам.

— Ты зачем убил моего телохранителя, Олаф?! — услышал он возмущенный возглас Владимира.

— Он хотел снасильничать в церкви, — ответил юноша.

— И что? — в полемическом запале спросил князь. — Это была его добыча!

— Не по-христиански это, Владимир! — укорил его Олаф.

— Это ты в Киеве с бабкой Ольгой христианничай, святоша! — заорал князь. — А здесь поход!

— Вспомни, друг, Адама! — предложил ему королевич. — Он с Богом разговаривал, общался с ним каждый день, когда хотел. А потом на минуточку перехотел…

Владимир озадаченно посмотрел на бабкиного воспитанника.

— «Вот я с Богом живу, а сейчас яблочко съем пока без Бога, а потом опять буду с Боженькой!» — передразнил Олаф воображаемого Адама. — Что с ним потом стало? А? С Адамом этим? Вот так и ты: как молиться, так «Боженька дай мне силы, дай мне богатства, дай мне ветра в паруса, дай мне удачи! А потом отвернись на минуточку, я тут немного погрешу!»

— Моя дружина идет в бой с именем Одина, — попытался оправдаться Владимир. — Отец мой даже креститься не захотел, чтобы быть с ними заодно всегда. Так и мне престало.

— Князь, — подчеркнуто официально обратился к нему королевич. — Если ты христианин, то уже не веришь ни в домовых, ни в гороскопы астрологов, ни в черную кошку, ни в гадание по полету птиц — Иисус освободил тебя от этого. Поворачиваясь к Христу, ты отворачиваешься от Одина. Делая шаг навстречу Христу, ты делаешь шаг от Одина.

— Но Стоян был язычником! — с чувством сказал Владимир.

— А я христианин! — спокойно и твердо ответил Олаф. — И не могу позволить осквернять храм Господень изнасилованием добродетельной христианки…

До того как лед встал, две тысячи викингов под командованием князя Владимира и королевича Олафа завоевали практически всю Червенскую Русь, называемую ныне Галичиной, примерно соответствующую территории современных Ивано-Франковской, Львовской и большей части Тернопольской областей Украины и югу Подкарпатского воеводства Польши.

* * *

После самых разнообразных тонов белого, в которые окрашены пейзажи загородного леса, краски открывшегося городского ландшафта выглядели слишком яркими, почти кричащими, поражая глаз своей резкостью и силой. Желтые пятна конской мочи, коричневые лошадиные «яблоки» навоза, крошка черной золы на дорожках… Над Киевом летали стайки серо-коричневых воробьев, разнося по городу пронзительное чирикание. Из паутины голых веток неожиданно появился снегирь, сверкающий красно-белым оперением. Земля и крыши домов все более освобождались от рассеивающегося дыма утренней топки. Все явственнее ощущался магический запах очагов. Запах этот становился сильнее, богаче, он опьянял воображение лыжника картинами русской печи, завешанных вениками сеней и жаркой закопченной бани, мирно дремлющей под шапкой нападавшего за ночь снега.

Мужчина подъехал к одному из киевских домов прямо на лыжах, ловко управляясь копьем вместо лыжной палки. Скрип лыж услышала женщина, хлопотавшая в доме у печи. Она никого не ждала и поэтому на всякий случай отставила ухват и взяла в руки топор. В дверь постучали требовательно, по-хозяйски.

— Кто там? — спросила женщина по-славянски.

— Это я! — ответил ей по-норвежски лыжник. — Торгисль!

— Ну, наконец-то! — воскликнула Улита, отпирая засов. — Явился!

— Да, — широко улыбнулся ей муж. — Князь решил засесть в Гостомеле, пришлось добираться оттуда на лыжах. Так что…

Улита смотрела строго, даже гневно, она, кажется, и не собиралась обнимать и целовать мужа, вернувшегося живым и невредимым из опасного похода.

— Ты давно уже должен был быть здесь! — упрекнула она его.

— Это заняло больше времени, чем мы думали, — оправдывался норвег. — Это было мое последнее задание, я обещаю, Улита!

— Ты обещал мне, что доделаешь дом! И что сарай будет готов! — жена уперла руки в боки темно-синей шерстяной туники.

— Я знаю, — согласился муж. — И он будет готов.

— К следующей зиме? — Датчанка посмотрела укоризненно.

— К лету, — пообещал норвег.

— К лету? — улыбнулась женщина. — Обещаешь?

— Я обещаю, Улита, — сказал Торгисль, не отрывая влюбленного взгляда от своей жены, по которой чудовищно соскучился.

Он подошел к любимой и легонько потрепал ее за левую щеку.

— Обещаю, больше никаких походов за данью. Я буду только тут, с тобой и Оттаром. Я обещаю.

Улита улыбнулась его словам, но все равно не поверила. Ее муж — личный охранник норвежского королевича Олафа, а тот страсть как любит ходить в походы с киевским князем Вальдемаром.

Торгисль услышал какой-то звук из глубины дома.

— Он спит? — спросил норвег у жены и, не дожидаясь ответа, отправился в избу.

Улита укоризненно улыбнулась в ответ — мол, ну что с тобой поделать? — и прошла вслед за мужем.

— Нет, ты не спишь, — обратился Торгисль по-норвежски к младенцу, лежащему в колыбельке.

Он поднял его на руки.

— Смотри сюда! — норвег указал наверх.

Сын посмотрел наверх.

— А теперь сюда! — указал отец перед собой.

Смышленый малыш посмотрел туда, куда пальцем показывал мужчина и даже сам указал туда ручонкой.

Улита сидела на медвежьей шкуре и с нежностью смотрела на эти мужнины забавы. Торгисль сел к ней и, удерживая руками младенца, дал ему прошагать к матери, которая его тут же подхватила.

— Тпру-тпру-тпру, — сказал Оттар маме.

— Да что ты говоришь? — с притворным сомнением улыбнулась она.

— Оий! — воскликнул Оттар и указал пальчиком на потолок.

— Оий! — повторил отец.

— Оий, — повторила мать.

Улита с Торгислем тихо засмеялись, довольные тем, как они разговаривают со своим первенцем. Когда его крестили, то назвали Иоанном, но Улита попросила дать мальчику еще и имя своего дяди, которого она сама же и зарезала три года назад. Дома они звали сына Оттаром, а в церкви — Иоанном.

Молодой мужчина достал из-за пазухи прибереженную глиняную лошадку.

— Тыгдык-тыгдык-тыгдык, — изображал норвег звуки скачущего коня, потом фыркнул и заржал по-лошадиному.

— Ая-а-я-а-я! — ответил ему Оттар и взял глиняного коника за ногу.

Торгисль погладил сына мозолистой от рукояти меча рукой, потом волосы Улиты, тихонечко привлек ее к себе и поцеловал. Улите так сладок был этот поцелуй, так ей не хотелось отрываться от губ мужа, но на ее коленях сидел маленький Оттар, и долго оставлять себя без внимания он не дозволял.

На другой день Улита колола во дворе дома дрова. Тепло укутанный Оттар сидел на большой мохнатой волчьей шкуре. Топот быстро мчащихся коней Улита услышала в морозном воздухе заранее, задолго до того, как их стало видно. Малыш заплакал. Ему тоже не понравился этот непривычный для Киева гул.

— Тише, тише Оттар, все хорошо! — попыталась успокоить сына датчанка, но сама предпочла укрыться в избе.

Зимний лес — отнюдь не такое ледяное, безжизненное, опасное место, каким изображают его городские художники; он не настолько густой и заросший, чтобы быть непроходимым. Густые заросли встречаются только на ранее обрабатывавшихся подсечным земледелием и затем заброшенных участках, где гигантские деревья вырублены, солнечный свет проникает глубоко вниз и в результате молодая растительность быстро распространяется по свободному пространству, поднимаясь навстречу солнцу. В больших же хвойных лесах деревья могут пробиться к свету только одним способом: они растут в высоту, голые, без ветвей, подобные шестам, пока не достигнут хвои на вершинах окружающих деревьев.

Когда Торгисль пришел в лес за дровами, тот после дневного света показался ему темным, мрачным, зато не продуваемым. Свет просачивается сквозь тысячи елочных иголок и приобретает зеленоватый оттенок, придающий всему вокруг призрачный сказочный характер. Множество опавшей хвои покрывает почву прямо под деревом толстым слоем, бурым, мягким, как ковер, издающим приятный запах. Кругом сверкают гигантские сугробы, нижние ветви сливаются с ними в бесконечную белую крышу. Пробираясь за сухостоем по лесу между стволами молодых деревьев, Торгисль находил извилистые, хорошо различимые в снегу тропинки. Это дороги, по которым передвигаются лесные обитатели.

Норвежец привез нарубленные стволы сушняка на больших удобных санках. Он оставил их во дворе у недорубленной Улитой кучки дров, отцепил лыжи от сапог и подошел к двери избы. Неожиданно она открылась, и оттуда вышел могучий мужчина, судя по одежде в ярких славянских орнаментах — полянский волхв.

Торгисль попятился назад, но был остановлен появившимися неизвестно откуда мужчинами, один из которых ударил его под дых, а другой огрел сзади дубиной по голове. Норвег охнул и упал на колени. Он выкашлялся, опершись на обе руки в позе, как перед забегом на стометровку, а потом внезапно бросился на волхва. Второй удар дубиной по голове тоже был смягчен шапкой из овчины, но был гораздо сильнее и ошеломил норвежца. Он на несколько секунд потерял сознание, а когда пришел в себя, то обнаружил, что висит горлом на лезвии меча.

— Жена у тебя очень суровая, — упрекнул его волхв, заметив, что Торгисль уже что-то соображает после удара дубиной. — Очень холодная.

— Что вы сделали с Улитой? — с тревогой спросил Торгисль, взял правой рукой мечника за запястье.

Послышался детский плач.

— Улита! Улита! — крикнул Торгисль, схватившись за руку мечника уже двумя руками.

— Тор, мы здесь! — отозвалась его жена.

— За победу князя Владимира надо принести жертву богам, — сказал полянский волхв. — Мальчика.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — похолодел норвег.

— Жребий пал на твоего сына… Ты действительно так равнодушен к нашему князю, что готов пожертвовать жизнью дружинников из-за одного маленького мальчика?

Торгисль молчал, слушая плач сына и выбирая подходящий момент для атаки. Наконец он произнес:

— Мы христиане, а боги ваши есть дерево. Сегодня есть, а завтра сгниют. Они не едят, не пьют, не говорят и сделаны руками из дерева. А Бог есть един, ему же служат греки и кланяются.

— Ну, тогда тебе придется как-то пережить это, — ответил ему волхв и отвернулся.

Торгисль кинул через себя мечника, увернулся от удара дубиной и, толкнув волхва в спину, заскочил в сени, запершись изнутри на кованый засов.

— Не дам сына своего бесам, — крикнул норвежец уже изнутри.

Он понял, что попал в западню. Один он был неуязвим, но как биться с врагами, если жена и сын сразу же попадают в заложники? И ведь не за ним охотятся язычники, а за Оттаром!

— Улита, Улита! — позвал жену Торгисль по-норвежски. — Дай мне Оттара, привяжи его мне на живот платком, давай попробуем вырваться и добежать до терема княгини Ольги.

Они встали в сенях и принялись сквозь щели в досках рассматривать, что творится вне дома. А там киян все прибывало. Разгоряченные волхвом молодцы разнесли им весь двор, особенно досталось недостроенному сараю. Кто-то из погромщиков заметил, что в сенях стоят две фигуры.

— В сенях они!!! — раздался вопль. — Руби подпорные столбы!

Торгислю, сыну Торольва Вшивая Борода и его жене Улите оставалось только молиться под бойкий стук топоров. Когда опорные столбы подломились и рухнули, норвежца и его сына придавило насмерть крышей дома. Улиту извлекли еще живой и отвезли на тех самых дровяных санках в терем старой княгини Ольги…

Торгисля, а во Христе — Федора, погубили неспроста. Языческая часть войска Владимира Святославича была недовольна возвышением христиан. Девятнадцатилетний Олаф, посоветовавшись с княгиней Ольгой и князем Владимиром, отбыл в Скандинавию с дядей Сигурдом и матерью Астрид, Хальфредром Скальдом и Уисом-музыкантом, а также со всеми дружинниками-христианами. Отбыл с твердым намерением вернуть себе норвежскую корону и крестить Норвегию.

Олаф с дружиной примкнул к датскому королю-христианину Харальду Синезубому в его войне с собственным сыном-язычником Свеном Вилобородым. После победы Олаф Трюггвасон рассчитывал вернуть себе норвежскую корону, принадлежащую ему по праву рождения.

Глава 9

«Герои не умирают!»

Весь день шел дождь, и только к вечеру над заливом Беррард устоялась ясная, довольно теплая как для февраля погода.

Пожилой канадский бизнесмен Кейт Войналович глядел в огромное окно своего кабинета. Багровое солнце опускалось в океан и играло бликами на стенах стеклянных небоскребов, видневшихся вдали. Миллионер окинул взором горы, погружающиеся в вечерний туман, равнодушно зевнул, задернул шторы, сел за стол и включил лампу. Для него, человека, родившегося и прожившего в Ванкувере всю жизнь, все эти завораживающие виды природы были обыденностью. Его прадед, помещик Любомир Войналович, прибыл в Канаду еще во второй половине девятнадцатого века почти сразу после отмены крепостного права, в первой волне эмиграции и в самый разгар золотой лихорадки. Поработав на приисках Нью-Уэстминстера, Любомир сколотил приличный капитал и был в первой тысяче поселенцев маленького лесного поселка Гастаун, который позднее стал Гранвиллем, а еще позднее — жемчужиной у моря Ванкувером. Удачно вложив заработанные средства в дело, бывший украинский помещик обеспечил безбедную жизнь и себе, и своим потомкам. Поэтому его правнук, Кейт, свой первый миллион заработал честно: просто родившись и получив наследство. И вот теперь восьмидесятипятилетний украинец в четвертом колене, сухой и расчетливый бизнесмен, приумножив капитал предков, жил в своем роскошном особняке в одном из пригородов четвертого по величине города Канады.

Но, видимо, его славянские корни не давали ему покоя. Сердобольный старик с особым вниманием и ответственностью подошел к визиту внучатого племянника по линии сестры своего прадедушки. Украинский продюсер Максим Радуцкий прибыл в Канаду с двумя дочками друга, погибшего в авиакатастрофе.

Радуцкий, как и подобает настоящему другу, решил на время спрятать Машу и Дашу у своей дальней родни, поэтому и привез их сюда, в Ванкувер. Его одолевали мысли о судьбе этих девочек, которые так внезапно лишились своего отца. Конечно, Радуцкий все сделает для того, чтобы у них было все хорошо: школа, колледж, престижные вузы Запада, лучшие наряды, поездки по самым красивым местам мира. Будет все… Но пока Максим не решался рассказать девочкам, что случилось. Младшая, Даша, была увлечена поездкой целиком и полностью, Маша же была удивлена, что в середине учебного года отец разрешил вырвать ее из учебного процесса, чего обычно не позволял себе, даже когда ему очень этого хотелось.

Этот вечер, такой обычный для хозяина дома, Кейта Войналовича, поразил Машу красотой пейзажа из окна второго этажа. Багровый зимний закат, океан, небоскребы с «огненными» окнами вдали и вечнозеленые деревья, будто собранные со всего мира — чилийские араукарии и японские клены, магнолии и азалии. А еще пальмы… пальмы… И рододендроны на клумбах прямо под окном, в аккуратном выложенном плиткой дворе.

Казалось, что все это просто огромный ботанический сад, в котором построили и сам город, и пригород. И мэр города здесь ботаник и…

— Дядя Максим, — вдруг обратилась Маша к Радуцкому. — Зачем вы нас сюда привезли?

Макс, который в это время разбирал свой заветный чемоданчик с оригинальным планшетом, ноутбуком и прочими новинками техники, купленными специально для Маши и Даши, почувствовал на себе пристальный взгляд девочки-подростка и замер.

«Удивительно. Какой взгляд. Копия Виктора», — с болью подумал продюсер. Девочка, казалось, выворачивает своим взглядом наизнанку и любая неправда, сказанная ей, будет раскрыта в один момент. Во дворе заливалась веселым смехом шестилетняя Даша, играя со щенком аляскинского маламута.

— Понимаешь, Маша, — начал Макс издалека. — Вы же ни разу не были в Ванкувере, вот и…

— …Ну, мы много где не были, — продолжала сверлить взглядом Радуцкого Маша.

Продюсер почувствовал, что пора рассказать, что произошло с Виктором. Это был самый тяжелый момент. Эх, лучше бы это сделал Короленко, еще в Киеве. Почему Макс решил взять ответственность за этот разговор на себя? Он был настолько занят быстрой подготовкой к поездке, что не думал об этом. А может быть, и думал, но максимально оттягивал сообщение о трагедии. А где нужно было рассказать? В аэропорту или в самолете, когда летели через океан? Или уже в машине, которая встречала гостей в Ванкувере? Этот разговор всегда не к месту и всегда ужасен. Тем не менее нужно было говорить правду, но Максим, сам не зная почему, все равно тянул время.

— Тебе здесь не понравилось? — начал увиливать он.

— Дядя Максим, я ведь уже не маленькая девочка… Что случилось? Папа…

— …Ну, хорошо! — тряхнул головой Макс, перебивая Машу. Он встал и зашагал по комнате из стороны в сторону.

Девочка внимательно смотрела на взрослого мужчину, который все боролся с самим собой и ходил, как тигр в клетке.

— Знаешь, есть такой небольшой легкомоторный самолет — «Цесна»?

Он вдруг почувствовал себя идиотом. Неплохой оратор, который мог рассказать все что угодно и кому угодно, он не находил слов для шестнадцатилетней девушки. Сама же Маша была крайне напряжена и внимательно следила за ним.

— …И вот, этот самолет недавно разбился… И там, в нем… в этом самолете был…

— …Папа! — послышался во дворе радостный голос Даши. — Алло, папочка!

Максим кинулся к окну. Дашка разговаривала по своему смартфону.

«Как?!» — Макс не мог поверить своим ушам. А Маша уже пулей вылетела из комнаты.

«Виктор жив?!» — плавая в мыслях, Радуцкий словно на автопилоте поспешил вслед за Машей.

Продюсер все еще не мог поверить тому, что слышал. Шестилетняя Даша связалась с отцом по вайберу, и он ответил ей! Виктор… Трагедия… Боль утраты… Весь этот кавардак последних дней… Все смешалось в голове. Максим сел на мокрую лавочку во дворе, тупо глядя на прыгающих от радости дочек Лаврова…

— Привет, Макс!

Виктор, живой и здоровый, спокойный и ироничный, глядел на Радуцкого с дисплея смартфона. Радостные Маша и Даша чуть поодаль водили хоровод вокруг щенка маламута. Собака забавно прыгала то на одну девочку, то на другую, норовя цапнуть своих новых знакомых.

— Чего молчишь? Зачем моих девчонок похитил?

Да, это действительно был Виктор. Никаких сомнений не было.

— Фу-х-х-х, Витя. Ну и перепугал ты нас, — наконец тяжело выдохнул Радуцкий. — И огорчил. Мы думали — все, отъездился.

— Угу… Не дождетесь! Герои не умирают! А что у вас там случилось? Дом цел?

Понятное дело, Виктору не нужно было объяснять, почему Радуцкий увез Машу и Дашу в Канаду. Если увез, значит, так было нужно. Главное, что целы и невредимы. Но причину такого срочного отъезда журналисту все-таки хотелось узнать.

— …Дом, слава богу, цел, — на подъеме эмоций сообщил Макс. — Но могло быть и по-другому, если бы Ко… наш общий друг не подсуетился.

Максим вовремя спохватился, чтобы не назвать фамилию Короленко. Мало ли что.

— Вот как? — процедил Виктор. — А я уж подумал, что меня просто стращали.

Он сразу вспомнил пирожные и понял, как он тогда ошибался, думая, что охота за ним — всего лишь домыслы полковника спецслужб.

— Собаку твою на передержку отдали к хорошему кинологу, — продолжал Радуцкий. — А девочки пусть, наверное, здесь побудут? Не возражаешь?

— О чем ты говоришь, Макс? — растроганно ответил Виктор. — Я твой должник.

Лавров был безмерно благодарен Максиму за его заботу о детях после своей «смерти».

— А на канал вернешься? — с хитрецой спросил продюсер.

— …А я разве уходил?

Вопрос Виктора поставил продюсера в тупик. После того, что Макс ему наговорил, уволив с канала, наверное, не вернулся бы никто. Но ведь журналист даже не забрал свои вещи, значит, все-таки надеялся, что Радуцкий «перебесится». Похоже, уже перебесился.

— Витя… Ты пока это… Не раскрывай себя… до поры. Хорошо? Умер — значит, умер, — запинаясь, сказал продюсер.

— А что, страховку на канал оформляешь? — не преминул съязвить Лавров.

Максим радовался, как ребенок. Лавров вернулся. Обычный Виктор Лавров. Вот он — в смартфоне Даши, как всегда насмешливый и надежный, сильный и смелый, рассудительный, умный и незаменимый.

Лавров же сразу понял, что, если его попросили не высовываться, значит, Короленко напал на след и ему очень нужно, чтобы Виктор оставался «мертвым». Во всяком случае, пока.

— Так. Что планируешь дальше? — серьезно спросил Радуцкий.

— То же, что и намечалось, — спокойно ответил Виктор. — Мы же планировали программу об Африке?

— Зараза… — только и сказал Макс.

— Скажу больше, Макс. Я такая зараза, что уколов от меня еще не придумали, — хихикнул в ответ журналист.

Лавров действительно планировал продолжать путешествие. Даже после того, что произошло.

Случилось так, что он в последнюю минуту отказался лететь со смешным пилотом на развалюхе «Цесне», чем вызвал явное недовольство съемочной группы. И летчик, как и обещал, взял на борт других пассажиров.

Но уже через несколько минут и Игорь Хорунжий, и Олег Маломуж окаменели от ужаса, когда их воздушный извозчик не справился с управлением и легкомоторная «старушка», потеряв управление, со всего маху стукнулась об один из пригорков неподалеку от аэродрома.

— Петрович, ты, наверное, шаман… — воскликнул Хорунжий, когда к нему вернулся дар речи.

— Пожалуй, таки шаман, — согласился Лавров и тут же добавил по-армейски: — Если что, и в бубен настучать могу, когда «духи» не слушаются.

Ему самому было совершенно не весело от увиденного. Не раз и не два его жизнь висела на волоске: начиная с войны в Афганистане в далекой юности и заканчивая бесчисленными поездками по горячим точкам уже в качестве журналиста. Но разве к такому привыкнешь? Вот и в случае со злополучной «Цесной»: глядя на столб черного дыма, Виктор ощущал кожей недавнее соприкосновение с креслом пассажира в этом самом самолете и в очередной раз благодарил свою потрясающую интуицию.

Спустя два дня Лавров вместе со съемочной группой был уже в Момбасе — втором по величине городе Кении, большая часть которого была расположена на коралловом острове с одноименным названием. Такой себе африканский мегаполис, соединенный с материком дамбами через протоки Тьюдор-Крик и Хилиндини-Харбор. На побережье со всех сторон были расположены пляжи, рестораны, отели, казино. Все это вперемешку с парками, населенными тропическими животными. Здесь можно покормить с рук жирафа или обезьяну, встретиться с хищниками, которых раньше видел только в зоопарке, или насладиться пляжами с теплой, как парное молоко, водой и жарким, подчас изнурительным солнцем. Коралловый атолл вдоль всего побережья оберегал купальщиков от акул. Для отдыхающих здесь был настоящий экзотический рай.

Момбаса — восхитительный курорт на берегу Индийского океана и самый значимый порт на восточноафриканском побережье. Здесь было место не только для кенийских судов, но и для арендаторов из Уганды, Бурунди, Руанды, Южного Судана и Демократической Республики Конго. Готовясь к поездке, Виктор узнал, что именно в этот порт должен был прибыть украинский сухогруз «Карина». Но это должно было случиться еще пять месяцев назад. А сейчас… Где-то там, в океане, в плену у пиратов затерялась команда, изнывающая от жары и голода, с мертвым капитаном в судовом холодильнике. Но никому до них не было дела: ни чужим, ни своим. Виктору казалось, что были бы силы — прыгнул бы с причала и поплыл бы к ним прямо сейчас. Но далеко… далеко… Решать этот вопрос приходилось через Сомали, откуда и были родом бандиты, захватившие «Карину». А до Сомали еще нужно было добраться.

Управление полиции, куда обратился украинский журналист Виктор Лавров, располагалось в материковой части города, в стороне от роскошных пляжей с отелями и казино. Стены помещения были аккуратно покрашены зеленой масляной краской, но, видимо, много лет назад. Виктору почему-то вспомнилась новая советская «двушка» на Борщаговке и как он еще ребенком вселился вместе с родителями в только что построенный панельный дом. Да, все было именно так: зеленая масляная краска, а потом побелка, плавно переходящая из стены в потолок. И если у тебя рост выше ста шестидесяти сантиметров, ты обязательно побелишь плечи о стенку. Потому что краска заканчивалась на уровне пришитого рукава.

«Где-то здесь должны быть новый унитаз, новые-старые трубы, щели в деревянных оконных рамах и розетки на соплях», — предался теплым воспоминаниям детства Виктор, проходя по коридору полицейского управления. Не очень хорошо освещенный проход был полон разношерстной массой посетителей, большая часть из которых внешне доверия не вызывала, и идущие следом за Виктором Маломуж и Хорунжий на всякий случай проверили, хорошо ли закрыты их сумки и кофры. Застоявшийся запах пота тиранил ноздри так, что хотелось не пройти, а пробежать. А пробежать было невозможно. Отовсюду торчали ноги сидящих на стульях посетителей, а из двери в дверь сновали работники управления. Трудно было поверить, что в нескольких кварталах отсюда город поражал туристов своим пышным великолепием, красотой парков и пляжей и изящной кухней ресторанов.

«Все по последнему слову техники. Здесь даже кондиционеры встроены в потолок», — иронизировал Виктор. Под потолком в кабинете начальника висели два допотопных вентилятора. Один из них или не работал, или его отключали для экономии электроэнергии. «Наверное — первое», — продолжал размышлять Виктор. Он уже полчаса сидел напротив немолодого кенийца, который занимался своими делами, не обращая на гостя ни малейшего внимания. На столе было полно картонных папок, половина из которых была раскрыта, и плешивый седеющий африканец в странной форме с погонами, по которым невозможно было определить звание, был с головой погружен в бумаги.

— Простите, мистер… — наконец не выдержал Лавров.

Начальник вдруг поднял глаза и посмотрел на журналиста так, будто ему принесли холодный кофе.

— Вы кто?

Это было, как минимум, невежливо, поскольку полчаса назад Виктор объяснил этому человеку цель своего визита. Он хотел нанять вооруженную охрану для поездки в Республику Сомали. В этом не было ничего необычного, поскольку передвигаться по территории постоянно воюющей страны без вооруженной охраны — равносильно смерти. Полицейские соседней Кении, как представители местных племен, владеющие языком сомали, нередко переодевались в «гражданку» и подрабатывали охранниками, сопровождая бизнесменов, журналистов и миссионеров.

Виктор еще раз подробно рассказал забывчивому начальнику, зачем он пришел в отделение. Тот, соглашаясь, кивал головой, словно торговец на рынке. Его маленькие хитрые глазки бегали из стороны в сторону. К концу речи журналиста полицейский преобразился. Его лицо источало такое дружелюбие, будто Лавров был его родственником, которого он не видел много лет.

«Народный артист Кении. Интересно, что он запоет об оплате?»

— Три тысячи долларов! — радостно сообщил кениец.

Виктору не терпелось узнать, за что же он будет платить. Три тысячи долларов за охрану? Или по тысяче с каждого члена съемочной группы за охрану? Сколько будет охранников и с каким оружием? Кениец на любой вопрос отвечал только одно: «Три тысячи долларов!» Куда-то сразу подевалось хорошее знание английского языка. Но вот фразу «Три тысячи долларов…» хитрый полицейский произносил четко и без акцента. Наконец после десятиминутных препирательств Виктор не выдержал и произнес на суахили:

— Мне очень нужно попасть в Сомали. Помоги мне, бвана[8].

Кениец, услышав из уст белого родную речь, онемел. Значит все, о чем он переговаривался со своими подчиненными, этот европеец понимал? Молчание продлилось с минуту, но Лавров и не торопил. Он любил огорошить собеседника и наблюдать за тем, как меняется его мимика.

— Приходи завтра. Будет тебе охрана, — наконец выдавил из себя полицейский на суахили.

— Вот и отлично!

— …Но сначала заплати три тысячи долларов, — тут же добавил кениец.

— Вот же козел, — буркнул Лавров на родном и полез за деньгами.

«А я бы его взял своим агентом, — думал Виктор, рассчитываясь. — Торгаш еще тот».

Конечно, это было шуткой. Главное, что дело было сделано и завтра группа выдвинется к цели своей экспедиции.

Каково же было удивление Виктора, когда на следующий день он не обнаружил на своем месте начальника, с которым договаривался. Зато в коридоре управления сидели трое кенийцев.

— Муслим! — представился старший группы. Это был приземистый крепкий африканец с шеей борца, совершенно не похожий на кенийца. Да и имечко у него было совсем не масайское.

— Это — Джоннидепп и Дикембе, — представил здоровяк двух других охранников.

Виктор совершенно не удивился экзотическому имени одного из них. Во многих бедных и малограмотных семьях мира любят называть детей именами известных, преуспевающих людей и даже названиями футбольных клубов. Считается, что так можно привлечь к своему чаду удачу и богатство. А иногда люди и сами меняют свои имена. Поэтому как в Европе, так и на любом другом континенте можно встретить рабочего с завода с именем Мохаммед Али или грузчика в порту, у которого в паспорте записано имя Манчестер, а фамилия Юнайтед. Вот и здесь Лавров встретил Джоннидеппа, сухого и жилистого чернокожего африканца, совершенно не похожего на своего тезку из Голливуда.

Третий охранник, по имени Дикембе, был тоже больше похож на сомалийца, чем на кенийца, как и старший группы — Муслим, небольшой приземистый человек неопределенного возраста.

— Это все? — удивился украинец.

— Да, мистер. Все. Больше никто поехать не смог, — докладывал старший группы. — Сейчас разгар туристического сезона и все полицейские обеспечивают охрану отдыхающих.

— А где ваш начальник? — спросил Виктор, познакомившись со всеми тремя сопровождающими.

— Наверное, занят каким-то важным делом, — строго ответил Муслим, будто он говорил, как минимум, о премьер-министре страны.

— Кстати, мистер, — как бы невзначай вставил Муслим. — Начальник сказал, что об оплате нужно будет договариваться непосредственно с вами.

— Об оплате? — глаза Виктора округлились.

— Да. Он обещал нам по пятьсот долларов каждому, — невозмутимо ответил старший охранник.

«Интересно, как это он обещал им по пятьсот долларов из моего кошелька? — возмущенно подумал Виктор. — А за что же я заплатил вчера?»

Стоит ли говорить, что ожидание начальника, как и попытки получить информацию о его местонахождении, были занятием бесполезным? Прождав до обеда, Виктор понял, что он просто теряет время. Да и в случае появления начальника — что бы он у него спросил? Отказался бы от охраны и потребовал три тысячи долларов обратно? Конечно же нет. Просто такая наглая комбинация, схожая с обыкновенной уличной аферой, вызвала огромное недовольство у журналиста, который не сталкивался с подобного рода баловством уже довольно давно.

Однако нужно было выдвигаться к месту назначения. На улице в маленьком грузовчике уже сидели Маломуж и Хорунжий.

— Разрешите представить! — произнес Виктор на английском. — Только не ржать! — добавил он на русском и тут же опять перешел на английский: — Наша охрана: Муслим, Дикембе и Джоннидепп.

— К-х-х, — чуть не поперхнулся Маломуж. — А Джонни Депп настоящий?

— А Муслим, часом, не Магомаев? — подхватил Хорунжий.

— Я же просил не прикалываться! — грозно воскликнул Лавров.

Сдерживая смех, телевизионщики легким поклоном приветствовали охрану и группа Лаврова наконец отправилась в путь. А дорога предстояла неблизкая: от Момбасы до Могадишо около тысячи километров вдоль побережья Индийского океана, бескрайними просторами самого дикого континента.

* * *

— Алло! Людмила?

В приятном мужском голосе с правильной дикцией, что раздавался из трубки телефона, вроде бы не было ничего опасного, но Людмила почему-то испугалась. Звонок был с засекреченного номера.

— Ой! А кто это?

За последние несколько месяцев мать матроса Василия Богомола перестала быть собой. Обычно бойкая и жизнерадостная женщина, потеряв надежду на помощь властей, стала все чаще ходить в церковь. Вот и сегодня она только вернулась из Свято-Успенского собора, где молилась за плененного пиратами сына, прося помощи у Касперовской иконы Божией Матери. И тут этот звонок…

— Людмила, здравствуйте. Лавров говорит, — продолжил голос.

— Виктор Петрович, вы?

Глаза женщины оживились. Не обманул! Он обещал помочь и теперь звонил ей лично!

От радости Людмила даже не поняла, что говоривший с ней — вовсе не тот, за кого себя выдавал.

— Слушайте меня внимательно, — продолжал разыгрывать свою карту полковник Короленко, представившийся Виктором. — О том, что я вам звонил, не должен знать никто.

— А-а-а-а…

— …Вы ведь хотите спасти своего сына? — оборвал Людмилу Короленко-Лавров.

— …Вы видели моего Васю? — вскрикнула женщина и тут же испуганно оглянулась.

Только тут она, измученная тоской и тревогой о сыне, по-настоящему вернулась в реальность и словно вспомнила, что она одна у себя дома. С трубкой у уха Людмила подошла к балконной двери и прикрыла ее. На всякий случай. О хорошем слухе соседей в одесских дворах ходят легенды. Тем временем голос в телефоне продолжал:

— Поскольку информация конфиденциальная, я попрошу вас мне помочь, — ровно говорил полковник спецслужб, не обращая внимания на эмоции Людмилы.

— Да-да, конечно! — она волновалась все больше и больше.

— Я только что приехал из Республики Сомали и собираюсь дать большую пресс-конференцию. Вам нужно собрать родственников моряков «Карины». Вы ведь знаете всех?

— Да, конечно. Мы вместе ходили по инстанциям и…

— …Ну, вот и отлично. Предупредите всех и желательно меньше говорите по телефону.

— А как я вам сообщу?..

— Я сам вам все сообщу… До связи.

Короленко отключил телефон и отдал его Максиму Радуцкому. Разговор происходил из кабинета Максима.

— Ну и для чего это? — робко спросил Макс пенсионера спецслужб.

— Хорошо, что ты прилетел из Канады, — сделав глоток крепкого кофе, невозмутимо произнес спец. — А то от кого бы я еще позвонил?

— Ты понимаешь, что можешь меня подставить?

— Я никогда не делаю необдуманных поступков, Максим… ка.

— Максимкой меня называла моя бабушка, — раздраженно ответил Радуцкий.

— Если бы я был твоей бабушкой, я бы тобой гордился.

Уверенный тон Короленко не вызывал никаких сомнений, и возражать ему было бы глупо. Он что-то задумал, но пока молчал. Оставалось только полагаться на его профессионализм.

— Я польщен, — только и ответил Макс, хотя, конечно, был недоволен. Он привык быть хозяином в своем кабинете.

Его взгляд упал на портрет Лаврова, который, как память, стоял у продюсера на столе с черной ленточкой. Максим взял его и посмотрел на улыбающегося с фотографии старого товарища. Он будто говорил: «Не дождетесь!» Максим не был наивным человеком, но сейчас почему-то почувствовал уверенность в том, что все будет хорошо.

— Конечно, не дождемся, дружище, — пробормотал он и, разобрав багет, снял с фото «траур».

Глава 10

Жизнь львиная, жизнь человеческая…

Сомали. Вечно воюющая республика, яблоко раздора многих европейских стран со времен Второй мировой войны. История войн в регионе берет начало еще со Средневековья, когда на территории нынешней республики распространился ислам. Возникали султанаты[9], которые быстро распадались из-за передела сфер влияния и внутренних конфликтов с местными племенами, придерживающимися древних доисламских культов.

В XIV–XV веках местные султанаты вели постоянные войны с соседями — христианской Эфиопской империей. В XVI веке — рука об руку с египетскими мамлюками и турками сражались против португальских завоевателей, поработивших Сомали во время похода Васко да Гамы. После этого сомалийские племена распались на мелкие союзы и… воевали между собой. Затем были турки и Оман, а в XIХ веке — Египет, Великобритания, Италия и Франция. Каждый хотел оторвать лакомый кусок от почти экваториального государства. И опять джихад, и опять яростное сопротивление потомков скотоводов и земледельцев, которые по объективным причинам стали бесстрашными воинами.

Но, даже получив независимость после 1960 года, сомалийцы не успокоились: произошло несколько государственных переворотов, а постоянная гражданская война, братоубийственная и жестокая, длится здесь по сей день. Даже всесильные Соединенные Штаты Америки не смогли принести сюда демократию и давно оставили эти попытки. С многочисленными буйствующими бандами не смогла справиться и миротворческая миссия ООН.

На почве отсутствия централизованного управления, профессиональных спецслужб и полиции в Сомали появилась новая исламистская организация аш-Шабаб. Ее цель — мир и шариат, но сначала джихад, война против всех врагов ислама на территории Сомали. И все бы ничего, просто борются за свободу и независимость своей родины. Но, как это часто случается в разных странах мира, высокие патриотические идеи служат ширмой для неоправданных жестоких убийств, грабежей, бандитизма. Не стала исключением и Федеративная Республика Сомали, вожди которой, прикрываясь патриотическими лозунгами и закрывая глаза на бесчинства своих армий, грабят и убивают свой народ. Организация Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин, «молодежное движение моджахедов» — не за «белых» и не за «красных», а только за свою гипотетическую независимость. Какую именно? Известно только им самим. Пока эта свобода выражается только в дружбе с «Аль-Каидой» и ненависти ко всему, что чуждо их идеологии.

Кроме всего прочего — внутренних проблем, обвала экономики и краха промышленности вследствие неграмотной и недальновидной политики — власти Сомали умудрились поссориться с соседями. Предметом раздоров явился «спорный треугольник» в Индийском океане площадью около 100 тысяч квадратных километров. Кто прав, а кто виноват — судить сложно, поскольку у каждого своя правда. Но реальность одна: напряженность между двумя восточноафриканскими государствами. Пограничные споры между Найроби и Могадишо сделали северный район Кении и Юг Сомали одними из самых опасных областей в Восточной Африке. Обе страны были на грани вооруженного конфликта.

Да, Виктор Лавров выбрал не самое удачное время для путешествия в Сомали. В любой момент он и его группа могли оказаться в эпицентре вооруженных разборок между боевиками аш-Шабаба и федеральным правительством Сомали, между войсками Республики Кения и аш-Шабабом. А хуже всего — полномасштабные боевые действия между Сомали и Кенией с бандитскими нападениями и на тех, и на других членами исламистской группировки аш-Шабаб.

— Восемь часов едем и никаких бандитов, — Маломуж крепко держался за борт, сидя в кузове небольшого грузовичка — такого старого, что его марку мог назвать либо хозяин, либо хороший эксперт.

— Не каркай, — настоятельно рекомендовал товарищу Хорунжий. — А то накличешь.

Группа Лаврова в сопровождении вооруженной охраны на удивление спокойно добралась до границы Кении и Сомали и пересекла ее. Было несколько небольших остановок, но, следуя инструкциям старшего охранника Муслима аль-Джалала, чтобы не привлекать особого внимания, больше десяти минут путешественники не отдыхали и, немного погуляв неподалеку от машины, все опять послушно усаживались в кузов, хотя боль в коленях из-за долгого пути уже давала о себе знать.

По дороге, на удивление неплохо асфальтированной, путешественникам встречались либо напуганные жирафы, решившие посоревноваться с машиной в скорости, несясь по саванне параллельно движению грузовичка, либо раздавленные обезьяны на дороге.

Здесь, как и во многих других частях Африки, павианы гамадрилы выходят прямо на трассу — просить подачки у проезжающих автомобилей. Но не все машины останавливаются, а некоторые, не сбавляя скорость, просто давят несчастных приматов и безнаказанно уезжают. Виктор любил зверушек и, будучи водителем, никогда не позволял себе наезжать на кошку или собаку. Он даже был готов поддержать ужесточение законов за издевательство и убийство животных, но здесь — что поделать? Оставалось только жалеть братьев наших меньших и скрепя сердце следовать дальше.

Но вот, когда устали уже даже полицейские, Муслим объявил часовой привал, чему был рад и осторожный Лавров, привыкший терпеть любые невзгоды. Хорунжий и Маломуж, крепкие и упрямые работяги телеканала, старались не подавать виду, что их что-то напрягает, но сообщение об отдыхе встретили с энтузиазмом. Грузовичок остановился на окраине небольшой кокосовой рощи, и мужчины радостно выскочили размять затекшие суставы.

— Ну, что? Чайку? — весело предложил Игорь, сделав небольшую зарядку и потянувшись.

— Все шутки шутишь? — обиженно насупился Маломуж.

— Во-во, — поддержал беседу Виктор. — Вам нужно дело делать, а вы в игрушки играетесь.

Лукаво улыбнувшись, Хорунжий сел на небольшой пригорок и стал расстегивать свой заплечный рюкзак.

— Хе-хе. Как говорил наш начальник штаба в армии: мы здесь полеты летать и учебу учить, а не безобразия хулиганить и водку пьянствовать.

Через несколько секунд он выудил из рюкзака несколько железяк. Вытащив из-за пояса нож, трансформировал его в отвертку и стал собирать какое-то устройство. Маломуж и Лавров переглянулись. А кенийские охранники, тараторя что-то на суахили, обступили сидящего навигатора и удивленно наблюдали за его действиями. Через минуту в руках у Игоря возникло нехитрое приспособление для разогрева пищи — маленькая плитка с небольшим пространством под спиртовую горелку.

— Оба-на, — вырвалось у Лаврова. — Но…

— Все просто, Петрович. В самолет с таким устройство могут не пустить. А отдельными железяками провезти — есть вариант. Если спрашивают на таможне — говорю, что сувениры. Да пока никто и не спрашивал…

Действительно, несколько металлических пластин с чеканкой по отдельности были больше похожи на детские работы из кружка «Умелые руки». Но как ловко Игорь превратил их в микроплитку!

— Это еще что. Я на «Ленкузне»[10] таким образом станок токарный сам сделал и по частям вынес. До сих пор помогает мне в гараже.

— Ну ты даешь! — улыбнулся журналист. — А как тебе в голову пришло?

— Ты же сказал: готовьтесь к выезду. Я и подготовился. Предполагая, что будет непросто, пришлось сконструировать намедни. А я без горячего не могу. У меня желудок шалит.

С этими словами Хорунжий вынул из того же рюкзака армейский котелок.

— Ну так что? По чайку? Тут на всех хватит.

— Елки зеленые! — Маломуж хлопнул себя по бедру. — Это ж надо. Игореха! Да тебя Самоделкин в макушку поцеловал!

— Скажи спасибо, что не Бокасса[11], — парировал Хорунжий.

Лавров смотрел на эту возню и сдержанно улыбался. Хорошо, когда твоя съемочная группа не уступает тебе ни в чем. С ними интересно. Они не перестают удивлять. Обычные «чернорабочие» телеканала, но на поверку — на них все и держится.

— Мистер Лавров, — после переговоров со своими подчиненными взволнованно обратился к Виктору Муслим. — Огонь разжигать нельзя. Нас могут увидеть.

Было около шести часов вечера, и солнце вот-вот должно было опуститься за горизонт. А рассветы и закаты здесь, как и везде на Экваторе, моментальные: не успеешь оглянуться, как стемнеет, будто кто-то выключил свет.

— А кто тебе сказал, что мы будем разжигать костер? — на неплохом английском спросил кенийца Хорунжий и положил кусочек сухого спирта внутрь устройства, а затем обернул кожух горелки своей брезентовой ветровкой.

— Голь на выдумки хитра.

Через пятнадцать минут Муслим и группа Лаврова весело пили чай, рассуждая о погоде. Начальник охраны выставил Дикембе и Джоннидеппа в дозор.

— Муслим, дай ребятам чаю попить, — попросил Виктор через некоторое время. Тот в ответ кивнул головой.

— Дикембе! — позвал он.

Через мгновенье кениец выступил из темноты, и Виктор предложил ему сесть рядом. Африканец отрицательно покачал головой.

— Маджо-маджо, — и с этими словами опять исчез.

Молоко кокосового ореха, который в Европе считают еще зеленым, для африканца — главный напиток, утоляющий жажду. На суахили это звучит как «маджо-маджо». В таком орехе, одетом еще не в жесткий панцирь, а просто в плотную зеленую кожуру, много жидкости. Стоит только взять орех, легким ударом большого ножа срубить его верхушку — и природный коктейль готов. Вот за этим «маджо-маджо» и нырнул в темноту Дикембе, отказавшись от чая.

— А разве орехи растут не на пальме? — спросил Игорь, ухмыльнувшись. Ему понравился рассказ Виктора о напитке, который тот специально озвучил на английском языке, чтобы понимал Муслим.

— Дикембе достанет, — спокойно сказал охранник, хлебнув чаю. — Он когда-то работал на пальмах. Собирал кокосы за деньги. Обезьяна так не может, как он.

Как подтверждение этому украинские путешественники увидели еле заметный контур кенийца, вскарабкавшегося на пальму с такой скоростью, что в это трудно было поверить.

— Мне бы так, — сказал Маломуж. — Я бы в селе у мамки весь урожай собирал бы за день.

— Угу, ты бы по тополю на балкон взбирался, когда жена пьяного в дом не пускает, — добавил старый холостяк Хорунжий.

— Ну, и это тож… — согласился Олег и, поднявшись, собрался отойти в сторону рощицы.

— Ты куда? — строго спросил Муслим и встал с автоматом наперевес.

— Тебе рассказать? — стушевавшись, спросил Маломуж.

— Одному нельзя, — твердо сказал кениец.

— Знаешь, кое-какие вещи мужик должен делать сам, — почти обиженно отозвался Олег. — Или ты решил меня подержать?

Начальник охраны вопросительно глянул на Виктора. Тот кивнул головой, как бы в поддержку оператора, и кениец сел на место, опять взяв свою кружку с недопитым чаем.

— Такие мы — европейцы, бвана, — с улыбкой пояснил Лавров кенийцу на его родном языке.

— Ты говоришь на суахили, как танзаниец, — вдруг заметил Муслим.

— Это танзанийцы говорят, как я, — пошутил Виктор.

Страшный вопль спугнул птиц пальмовой рощи. Где-то затрещали попугаи. Отчаянно визжа, из зарослей врассыпную кинулась семья проснувшихся бородавочников, убегая в темноту бескрайней саванны. Опять крик и лютое звериное рычание. Виктор и Муслим вскочили на ноги, из темноты вынырнул Джоннидепп. Из машины пулей вылетел сонный водитель — худой, как змея, Мукра. Опять крик и опять рев хищника. Стало ясно, что случилась беда.

— Надо уходить! — вскрикнул старший охраны.

— Как?! — Виктор не верил своим ушам.

Он выхватил из-за пояса свой знаменитый гвинейский тесак, купленный когда-то в бутике в Порт-Морсби.

— Они охотятся. Мы не поможем ему, бвана, — стал уговаривать Виктора Муслим, положив руку украинцу на плечо.

Виктор не слушал. Он вспомнил, что Олег Маломуж ушел в ту же сторону, что и Дикембе. Журналист бросился к пальмовой роще. Группе не повезло. Совсем неподалеку от места, где грузовик остановился для привала, промышляли лучшие охотницы львиного прайда. Виктор хорошо знал, что такое львиная охота. Если ты не умеешь охотиться на льва, он начнет охотиться на тебя, и тогда шансов нет. И сейчас он не зря рванулся спасать своего оператора… Вот Олег, стоящий у куста, а за ним — яркие огоньки зеленых кошачьих глаз. Вот только кошечка раз в пятьдесят крупнее обычной домашней мурки. Лавров в несколько шагов преодолел расстояние около тридцати метров и полетел ногами вперед, ударом в плечо сбив с ног Маломужа и накрыв его своим могучим торсом. Прямо над ними пролетела промахнувшаяся львица. Чудовище приземлилось на свои огромные когтистые лапы и, по инерции катясь вперед, загребало землю вместе с травой, выруливая толстым, как цирковая лонжа, хвостом и разворачиваясь в сторону добычи. Виктор и Олег уже были на ногах, и оператор жался за объемной фигурой журналиста. Лавров же выставил свой громадный тесак вперед, готовясь к самому страшному. Конечно, его мощная рука, да еще с таким «спартанским мечом», способна нанести такой удар, что несдобровать будет даже львице. Но сейчас на помощь свирепой хищнице подтянутся более молодые особи — пусть и не такие сильные, но и Виктору, и Олегу этого хватит.

«Главное не отступать, — думал Лавров. — Бочком, бочком и наутек». Он двигался легким приставным шагом мимо львицы в сторону стоянки, свободной рукой придерживая за спиной идущего Маломужа, как вдруг… Олег рухнул оземь.

— Олег! — вырвалось у Виктора.

Ситуация становилась все более серьезной. Чуть поодаль журналист заметил неподвижно лежащего у пальмы охранника Дикембе, вцепившегося пальцами в молодой кокосовый орех. Его голова неестественно свисала с плеча. Видимо, шея бедного африканца была перекушена. А за спиной Виктора лежал оператор Олег Маломуж. Журналист почувствовал, как накатывает отчаяние. Разворачиваться спиной к дикому зверю — неимоверная глупость. Но что же делать? Тут на помощь пришел Муслим. Он подбежал ближе и выстрелил очередью по большому зверю, но промахнулся. Львица, совсем как кошка, выгнула спину и, подняв хвост трубой, сделала несколько скачков в сторону. Было ясно, что она сейчас пойдет по дуге и предпримет еще одну яростную атаку.

— Беги, бвана! — неистово крикнул Муслим.

Виктор подхватил Олега, вскинул его на свое огромное плечо и со всех ног понесся к машине. А начальник охраны стал поливать очередями землю перед львицей. Методика защиты кенийского полицейского сработала. Львица остановилась, а Виктор с Маломужем на плече без проблем добежал до грузовика, а там уже собравший вещи Хорунжий помог ему поднять Олега в кузов. Тот был без сознания…

Виктор не был профессиональным медиком, но его богатый опыт позволил ему быстро определить причину потери сознания. От толчка Лаврова, который, вне всякого сомнения, спас ему жизнь, оператор упал на землю, придавленный своим спасителем. Но плечо Олега пронзила резкая боль. Оно было пробито жесткой колючей веткой какого-то сухого кустарника, торчащего из пожелтевшей травы. Сперва, в горячке, Маломуж вскочил вместе с Лавровым, и тот закрыл его, защищая от львицы, но нечеловеческая боль и кровопотеря быстро сделали свое дело: мужчина лишился чувств. Уже в кузове грузовика Виктор достал бинт из походной аптечки и наложил тугую повязку.

— Подожди, Муслим. А как же Дикембе?

— Его уже нет с нами, — со спокойной грустью ответил начальник охраны.

— Но как же… У вас же автоматы?.. — спросил пораженный журналист.

— Убить льва в африканской стране — страшное преступление, за которое могут и не помиловать, — сухо сообщил Муслим.

…Олег очнулся, когда грузовичок несся по ночной трассе. До ближайшего населенного пункта, где можно было получить хоть какую-то квалифицированную медицинскую помощь, было чуть больше ста миль.

— Петрович, он открыл глаза! — взволнованно доложил Виктору Хорунжий.

— Ты ангел или черт? — обессиленно, в стиле Лаврова спросил Маломуж.

— Ну, слава богу, — выдохнул Виктор. — Очнулся.

Трудно себе представить, что испытывал Лавров в этот момент. Ведь он позвал человека с собой, в Африку, нелегально… и тут такой поворот. Олег же слегка повернул голову в сторону старшего товарища.

— Что, Петрович, боец не заметил потери отряда? — И его лицо изобразило что-то наподобие улыбки.

Подумать только, он еще и шутил! Виктор воспрянул духом.

— Жить будет! Надо только успеть!

Журналист резко вскочил на ноги и, держась за борт кузова, перегнулся в сторону водительского окна.

— Мукра! Давай быстрее! — крикнул он на суахили.

— Что ж башка так болит? А? — продолжал вещать очнувшийся оператор.

— Сейчас приедем, таблеточку дадут, — успокоил его Виктор, садясь на свое место.

На самом деле у Маломужа была нешуточная потеря крови. Бинты давно закончились, причем у всех — и у путешественников, и у охраны, и в водительской аптечке. Лавров дважды менял повязку раненому Олегу, но она опять стала рубиновой.

«Неужели задета артерия? — думал журналист. — Если задета, то мы его не довезем… А впрочем, если бы артериальное течение, уже бы, наверное, умер».

Глубокой ночью грузовик со съемочной группой Лаврова влетел в небольшой городок с почтовым названием Марка и остановился у ворот миссионерской станции, где помещался госпиталь. На сигнал из калитки вышел старый, как жизнь, усталый африканец и слезящимися глазами посмотрел на возвышающегося над ним Лаврова. Виктор пытался объяснить аборигену, что нужно открыть ворота, на всех языках, которые знал, но тот не понимал его.

— Подожди, бвана, — вмешался подошедший Муслим. — Тут говорят на языке сомали, — и он быстро затараторил, обращаясь к старику.

Сторож кивнул головой и с неожиданным проворством нырнул в калитку. Через мгновенье грузовик уже въезжал на территорию миссии. К машине бежала немолодая высокая женщина, за ней девочка-подросток.

— Вы понимаете по-английски? — взволнованно спросил Виктор.

Чернокожая женщина приятной внешности недоуменно посмотрела на журналиста, будто он сказал бестактность.

— Я понимаю на любом. Я врач. Что у вас случилось?

В это время Игорь Хорунжий, Муслим и Джоннидепп уже снимали Маломужа с откинутого борта машины.

— Он умирает, — только и успел сказать Виктор.

Женщина сразу же кинулась к Олегу. Быстро осмотрев оператора, она повернулась в сторону уже подбежавшей девушки.

— Лейя, готовь приемную…

— Помогите нам, — тут же обратилась врач к Виктору и всем остальным мужчинам. — За мной.

Лавров, Муслим, Джоннидепп и Хорунжий быстро понесли Олега вслед за женщиной.

…Через час прооперированный Маломуж лежал подключенный к системе переливания донорской крови в маленькой, но чистой комнате, которую здесь называли палатой. Счастливый Виктор, а с ним и навигатор группы стояли на крыльце госпиталя. Успели.

— Дай сигарету, — попросил Лавров у Хорунжего.

Глубоко затянувшись и прокашлявшись, обычно некурящий Виктор прослезился. Поездка еще только началась, а уже столько преград — и в Киеве, и здесь. Но впереди была цель: украинские моряки на борту «Карины». Которые никому, кроме родных, не нужны… А еще Лавров подумал о несчастном Дикембе, которого в этот самый момент уже, наверное, доедали львы. Только потому, что хищника охраняет закон, и за убийство этой огромной кошки без лицензии можно схлопотать тюремный срок… «А скормить льву человека можно? Какой ужас…» Может быть, виноват не закон, а малодушие старшего охранника Муслима? Жизнь человеческая ничего не стоила и не стоит — как в доисторические времена, так и сегодня. Если люди не понимают это в низах, что тогда говорить о верхах?

Лавров посмотрел в ту сторону, где по всем признакам должен был находиться берег Индийского океана. Звездное небо Африки незадолго до рассвета…

Журналист вдруг вспомнил наставления мудрого старика из племени масаев: «Хочешь набраться сил — посмотри в небо. Мы оттуда пришли, туда и уйдем. Только небо даст тебе силы…» Удивительно, но украинец действительно почувствовал прилив сил, несмотря на измотанные нервы, усталость и вынужденную бессонницу. Нужно было действовать. Там, в океане, девятнадцать человек, которых ждут дома. И заступиться за них некому… Помочь им может только он.

Глава 11

Вотчина волшебницы Аниссы

Волшебница Анисса — эфиопка по происхождению, отчего черты ее бронзового лица были близки к европейским. Высокая, стройная, напоминающая статуэтку какой-нибудь египетской царицы, жена скотовода с воинственным именем Джебхуза (носящий меч) и мать одиннадцати детей. Красота, сила духа и здравость рассудка. «Здравость? И одиннадцать детей?» — цинично подумает какая-нибудь разведенка из Кобеляк или Пирятина. Не завидуйте. У хороших матери и отца все дети сыты. Сколько бы их ни было. Именно так считала сорокапятилетняя врач в госпитале благотворительной миссии в Сомали. Но важнее всего не то, что у нее много детей, и даже не то, что ее внешность могла бы составить конкуренцию любой красавице на конкурсе многодетных мам. Она была незаменимой для сотен, а то и тысяч детей, стариков, больных и раненых, изголодавшихся и упавших духом сомалийцев. Мало чувствовать чужую боль. От нее нужно помочь избавиться, если умеешь. Анисса умела: кого-то спасти от желтой лихорадки, кому-то удалить пулю из брюшной полости, а с кем-то просто поговорить и успокоить. Порой добрая и сердечная, а иногда строгая и ироничная, эта женщина, казалось, владела каким-то сверхъестественным даром. Так ее и звали: волшебница Анисса.

— Для чего это ей? — откатывая рукав после сдачи крови, спросил Хорунжий.

Виктор, который уже успел пополнить донорский банк своей кровью и сидел под деревом манго, записывая что-то в смартфон, не сразу вышел из своих раздумий.

— Что?

— …Для чего это ей? — повторил Хорунжий. — У нее столько детей, муж, наверное, хозяйство в доме. А она тут.

— Не знаю, — пожал плечами журналист. — Наверное, есть такая ступень милосердия, до которой нам еще шагать и шагать.

Лавров со съемочной группой и оставшимися двумя охранниками вынужденно гостили в миссии уже третьи сутки.

Крохотное помещение всего с одной комнатой, отведенной под палату, трудно было назвать стационаром, но даже в этих условиях главврач Анисса Абрар обеспечила достойный уход за травмированным Олегом Маломужем. Колотая сквозная рана в ту памятную ночь была обработана вовремя и профессионально: сквозная дыра через ключицу вычищена, а необходимые ткани сшиты. Но большая потеря крови не давала оператору встать с койки, а группе — двигаться дальше. Сегодня утром ему было сделано второе переливание, но от анемии голова болеть не переставала.

— В таком состоянии я вас не отпущу, — строго резюмировала эфиопка, посмотрев на Лаврова, который присутствовал при медосмотре.

Виктор и сам не хотел рисковать. В знак благодарности они с Игорем уже два дня помогали миссии, чем могли. Принести, отнести, иногда подержать больного во время процедуры… А что еще могли сделать двое крепких мужчин? Муслим же со своим подчиненным Джоннидеппом обеспечивал вооруженную охрану этой небольшой территории, огороженной забором. Хотя, казалось, зачем здесь была нужна охрана? Сюда люди приходили за помощью, и никто им не отказывал. Длинная дневная очередь больных африканцев — стариков, женщин, детей, иногда — реже — взрослых мужчин. Расторопная волшебница успевала все. К тому же ей помогала юная красавица Лейя. Девушка была дочкой Аниссы. Она с легкостью стирала и сушила бинты, готовила уколы и капельницы, убирала и во дворе, и в кабинетах небольшой поликлиники, и старый холостяк Игорь Хорунжий то и дело засматривался на нее.

— Ты что это, старый конь? — подначивал навигатора Виктор. — Украинок тебе мало?

— А чего, Петрович? — с наигранной обидой восклицал в ответ Игорь. — Я, может быть, влюбился в первый раз в жизни. Вот останусь тут! Приму сомалийское гражданство и женюсь, стану… скотоводом.

— Да ты на себя посмотри, скотовод! Тебя ж ни один верблюд не выдержит! — не унимался Лавров.

— Меня?! Да я меньше тебя вешу!

— Характера твоего дьявольского не выдержит! — поправился Виктор.

— А-а-а, ну это да. Скажу честно, Петрович, будь я девкой — я бы за самого себя замуж не вышел…

Оба засмеялись, но даже сквозь шутки Виктор прекрасно видел, что Хорунжий влюбился серьезно. А иначе зачем взрослому мужику среди ночи выходить курить на крыльцо и тяжело вздыхать, глядя на луну?

«Да, любовь зла. Полюбишь и… Ладно, ладно. Ты на себя посмотри, — думал Виктор, наблюдая за Хорунжим из глубины поликлиники. — Да и Лейя — не козел, а очень приятная девушка. Восемнадцать лет… А Машке моей сколько? Уже шестнадцать? Гос-с-споди, Лавров, какой ты старый!» Виктор находил в себе силы шутить и смотреть на мир через призму иронии в любом положении. Даже сейчас, когда с одним из товарищей беда, когда экспедиция еще не достигла цели и неизвестно, что ждало их завтра, засыпая, он весело думал обо всем. Наверное, это и было самым правильным. Такая жизненная позиция помогала украинскому журналисту в любых ситуациях.

* * *

Февраль в Сомали — жаркое лето. На кровавые раны слетаются мухи в надежде отложить яйца. Поэтому каждая травма, каждая царапина — путь к заражению любой инфекцией.

— Знал бы ты, мистер Лавров, что здесь было пятнадцать лет назад, когда люди умирали каждый день.

Да, Виктор знал, что еще в 92 году в Сомали, где в полнейшее безвластие разгорелась гражданская война, каждый день, по статистике, умирали около тысячи человек. Умирали от голода и от болезней. Тогда-то еще совсем молоденькая Анисса решила стать врачом, чтобы дарить людям надежду на жизнь.

Рассказывая это, Анисса обрабатывала рваную рану скотоводу, плечо которого потрепала гиена. Виктор помогал ей.

— Подержи ему ноги, мистер. А то будет брыкаться… — попросила Лаврова врач и тут же обратилась к пациенту: — Потерпи, Нконо, немного пощиплет.

Руки мужчины были привязаны к подлокотникам. Виктор обхватил ноги маленького сомалийца, сидящего в медицинском кресле, своей громадной ручищей. Анисса принялась мазать рану скотовода каким-то остро пахнущим препаратом. Тот, которого звали Нконо, взвыл и заерзал, но Лавров был начеку и держал сомалийца словно в тисках. Скотовод принялся громко ругаться, выкрикивая что-то на своем. Виктор и Анисса переглянулись, и женщина смущенно отвела глаза.

— Я все равно не понимаю, — успокоил Виктор. — …Но догадываюсь о содержании сказанного. А ты, наверное, благодаря практике умеешь ругаться на всех языках мира?

— О-о-о-у. Это да, — протянула Анисса, и оба засмеялись.

Это утро выдалось небогатым на пациентов. Можно было вздохнуть свободнее. Во дворе было всего три семьи с непоседливыми детьми, которые дразнили маленькую Локи — мартышку, живущую в миссии и неизвестно кем привезенную и окрещенную таким неафриканским именем[12]. Проказница, похожая на маленького человечка, славилась тем, что мастерски выкручивала лампочки и била их об асфальтированную площадку неподалеку от поликлиники. А еще она была любимицей старого сторожа и всегда радовалась орешкам, которые он доставал из засаленного бокового кармана своей куртки. Сейчас Локи никак не реагировала на глупых крикливых детишек. Сидя на дереве, она просто смотрела по сторонам своими большими голубыми глазами, словно хотела сказать: «Ай, дайте же мне покоя».

— Обезьяны — это души умерших детей, — послышался старческий голос.

Это был тот самый сторож, который не понимал Виктора, когда той ночью они привезли умирающего Маломужа. Сейчас он на удивление хорошо говорил на английском.

— Что ты говоришь, Аворебзак? — ошеломленно проговорил Виктор.

— Ху-ур. Меня зовут Ху-ур… — многозначительно ответил старик и продолжил свой рассказ:

— …Обезьяны не любят детей. Кусают, царапают и обижают их. Древние говорили, что так они мстят людям за то, что их когда-то не уберегли. Это было задолго до того, как пришли белые завоеватели.

Очень пожилой сторож с постоянно слезящимися глазами, почти совсем лысый от старости, с выпавшими бровями и ресницами шамкал беззубым ртом. Он явно не веровал ни в Христа, ни в Аллаха. У него были свои боги, языческие. Имя старика тоже было совсем не мусульманское, а страшное древнесомалийское и совершенно дикое. Хуур — вестник смерти. Так получилось, что старый африканец был тезкой гигантской мифологической птицы, по поверью, пролетающей над сомалийским домом, когда кто-то умирает или скоро умрет.

— Ты говоришь на английском, Хуур? — с укоризной в голосе спросил Виктор. — А почему молчал две ночи назад, когда я привез своего раненого друга?

— Ты белый. Я не доверяю белым, — без тени смущения ответил Хуур.

— А черным ты всем доверяешь? — провокационно спросил Лавров. Сказать по правде, он был несколько обижен таким отношением старика.

— Нет, — сказал сторож, не раздумывая. — Но меня учили: не верь белому.

Белый — хитер, как крокодил,

Белый — коварен, как гиена,

Белый — лукав, как Джегджер[13],

Приходящая ночью и поедающая всех живых.

Старик пел на языке сомали, но рядом подвернулся Муслим, который переводил Лаврову это творение фольклора.

Маленькая обезьянка Локи, уже спустившаяся с дерева и сидевшая на плече у старика, вдруг издала отчаянный вопль. По одному из листьев роскошного банана ползла крохотная едко-зеленая змейка с красными глазами. Женщины, сидящие в очереди, подняли крик и схватили детей на руки, быстро переговариваясь на языке сомали.

Лавров не знал настоящего названия этой змейки, но ранее слышал ее прозвище: «пятиминутка». Названная так за очень сильный яд, который убивал человека в течение пяти минут, змея могла укусить без причины. Зная это, женщины похватали палки…

— Стойте! — поднял Виктор руку вверх.

Воспользовавшись замешательством, вызванным своим криком, журналист быстро снял куртку, подвязанную к поясу, и накинул ее на ужасное пресмыкающееся. Затем так же быстро свернул ее в рулон и, завязав в узел, отнес пойманную змейку за пределы миссии и отпустил.

— Не будем нарушать баланс мира, — выдохнул Лавров, когда вернулся. — Пусть живет.

Он сел рядом со стариком.

— Ты добрый белый. Так не бывает, — спокойно сказал Хуур.

— Так бывает, — не менее спокойно возразил журналист.

Хуур долго смотрел на Лаврова, который не подавал виду, что ему это не очень приятно. Он глядел на очередных пациентов в уже успокоившейся очереди, но чувствовал на себе взгляд старика.

— Ты за камнем пришел? — вдруг спросил дед.

Виктору пришлось обернуться к нему.

— За каким камнем?

— Не лги мне, белый. Я вижу тебя насквозь! — сверкнул глазами старик.

— Насквозь? Чего же я этого не чувствую, дедушка? — съязвил Лавров.

— Ты пришел за говорящим Камнем Свободы! Я чувствую в тебе силу. Ты не такой, как все белые.

— Я это слышал уже тысячу раз, Хуур, — засмеялся Виктор. — Я объездил весь мир, и в каждом селении каждый старик или старуха мне говорили, что я избранный. Но пока я что-то никуда не избирался. Даже в украинский парламент.

Виктор вдруг понял, что сказал глупость. Скорее всего, старый сомалиец даже не знал такого слова. Но Хуур стоял на своем:

— В тебе нет зла… Или ты притворяешься. Белые хорошо умеют притворяться… Но помни, что Камень Свободы только для добрых людей. Он умеет мстить…

С этими словами Хуур встал и, не говоря больше ни слова, с обезьянкой на плече зашагал в сторону своей крохотной сторожки у ворот.

— Еще один сумасшедший. Сколько их было на моем пути, — пробормотал Лавров.

— Ты о чем, Петрович? — спросил Игорь, сидящий рядом.

— А ты что, не слышал?

— Что? — удивился Игорь.

Виктор оглянулся. Он чувствовал себя нашкодившим подростком. На него смотрели глаза сразу нескольких человек из очереди, стоявших на прием к Аниссе.

— Хорунжий, или ты глухой? Ты слышал, что сказал Хуур?

— Кто?

— Ты еще спроси, кто я, и точно пинка получишь! — окончательно рассердился Лавров.

— Да ты не злись, а расскажи толком, что произошло?

Журналист поднялся и зашагал в сторону ворот, где в маленькой будке сидел старый охранник. Он резко дернул ручку двери. На него глядел заспанный старик Хуур глазами, полными непонимания.

— Хуур, повтори, что ты сказал?! — строго выкрикнул Лавров на английском.

Сомалиец смотрел так, как будто где-то прожужжала муха. Он не понял ни слова.

— Хуур! Если ты будешь…

— …Оставь его в покое, мистер путешественник! Он не понимает никакого языка, кроме сомали.

Виктор повернулся и увидел перед собой Аниссу. Женщина улыбалась одними глазами.

— Пойдем лучше, я тебе что-то расскажу.

— Почему Хуур меня обманывает? — в замешательстве спросил Виктор, направляясь вместе с эфиопкой в строение.

— Кто?

— Хуур, старик этот ваш, — опять начал раздражаться Виктор.

— Его зовут Аворебзак…

Виктор в смятении шел за Аниссой. Что это было? Старик, обезьянка… Локи.

— Локи, не балуйся! — строго крикнула Анисса мартышке, которая сидела у входа, привязанная поводком к скамейке.

— Локи? — переспросил Виктор.

— Мы ее держим как сигнализацию от змей, крыс и крупных хищников, — пояснила врач и жестом пригласила обескураженного Виктора пройти внутрь постройки.

— Зачем ты взял в экспедицию человека с одним глазом? — Анисса смотрела на Виктора, как школьная учительница смотрит на в очередной раз провинившегося классного разгильдяя.

В приемной не было больше никого, и гулкий голос эфиопки отдавался дребезжащим звуком в стеклянном медицинском шкафчике со стерилизаторами, шприцами и всякими склянками.

— Что значит с одним глазом? — переспросил журналист.

Он был далек от предмета беседы, так как еще не пришел в себя после странного разговора со старым сомалийцем. Разговора, которого, оказывается, вовсе не было. Или был?

«Странное место. Что это так влияет? Пища? Грибов мы вроде бы не ели. Деревья?» Виктор слышал от аборигенов племени масаев, что в саванне есть оазисы, которые подавляют волю и внушают страх и уныние, а иногда показывают то, чего никогда не было, но, может быть, будет. Лавров отнесся к этим россказням как к очередному бреду отсталых сказочников-шаманов, живущих первобытнообщинным строем в XXI веке. Но сейчас он сам стал свидетелем непонятного явления, которое, похоже, может объяснить только психиатр. «Надо быстрее двигаться дальше, иначе сойдем с ума, так и не достигнув цели».

— Анисса, мы, наверное, скоро уедем, — невпопад заявил Виктор.

— Мистер Лавров, ты меня не слышишь? Этот мужчина, Маломужич…

— …Маломуж, — поправил Виктор.

— Маломуж, — согласилась эфиопка. — Он не видит на один глаз…

Глава 12

Родину не выбирают

— Это случилось в одной из западных стран при разгоне демонстрации… Пошел напряг… Властям не помогали даже водометы. Протестующие стали кидать «коктейли Молотова…»

Олег рассказывал о своей беде сбивчиво, каждое слово давалось ему с трудом. Он не хотел переживать произошедшее еще раз и вспоминать о том, чем закончилась для него поездка с информационно-аналитической службой год назад.

— Потом в нас стали кидать камнями. Я изворачивался, как мог… У меня же камера с канала… Не дай бог разбили бы — век бы не рассчитался… И тут хлопок. Что это было? Не знаю — петарда, взрывпакет… Не знаю. Сразу обожгло. Но камеру не уронил…

Олег нервно рассмеялся.

— …А потом сколько ни ходил по врачам — без толку. Говорят, ничего сделать нельзя… И бельмо начинает расти.

Виктор посмотрел Олегу в глаза. Действительно: его правый глаз в глубине радужной оболочки был словно подернут дымкой.

Олег Маломуж был прекрасным оператором — настоящим профессионалом своего дела. Давным-давно кто-то очень точно сравнил работу оператора с оруженосцем при рыцаре — репортере. Насчет Маломужа коллеги на телеканале шутили, что если бы у Дон Кихота был такой Санчо Панса, он бы завоевал всю Испанию. И правда, Олег владел таким количеством приемов съемки обычной телекамерой, что окружающие только удивлялись, откуда он все это берет. И вот теперь такая беда…

— Но почему ты сразу мне не сказал? — наконец выдавил из себя Виктор.

— Рассказать кому-то — сразу лишиться работы. А мне детей кормить нужно, — коротко ответил Олег.

И Олег кормил. Уже год после того, как правый глаз оператора перестал видеть, Маломуж продолжал работать на канале и никто ничего не заметил. Мало того, видеоматериал одной из его летних съемок был удостоен награды за высокий профессионализм.

«Так вот почему ты не увидел жирафа в гостинице и льва в саванне… — думал Лавров. — Но какие он кадры сделал по пути сюда! Как? С одним видящим глазом. Уму непостижимо».

— Может, мне уехать? — Олег неуверенно посмотрел на журналиста.

— Олег, хочу тебя успокоить, — ответил Лавров оператору в своем духе. — Даже если ты потеряешь ногу, а затем руку, я все равно тебя не отпущу.

— Не переживай, Петрович, уж второй глаз я точно не потеряю, — разрядил обстановку не менее ироничный Маломуж.

Виктор и Олег сидели под раскидистым банановым деревом за строением миссии, подальше от людских глаз. Сразу за забором был приличный кусок джунглей, где дразнились обезьяны и кричали какие-то маленькие птички. Беззаботная жизнь… Дикие места… И дикие люди.

Тонкая маленькая стрела просвистела буквально в метре от головы Маломужа и встряла в ствол дерева.

— Ух ты ё!.. — воскликнул Лавров и, схватив Олега за плечо, с силой опустил его за собой на землю.

— Ты видал? — вполголоса спросил он Олега, лежа плашмя.

— Ага… Не зарекайся, называется… — ответил испуганный Маломуж.

— Т-с-с-с…

Виктор по-пластунски преодолел расстояние в несколько метров до забора. Вернее, это был даже не забор, а плетень, обвитый ползучим кустарником. Где-то сзади звякнуло и посыпалось разбитое стекло в окне миссии: это был второй выстрел из лука. Судя по скорости и силе снарядов, лучник был совсем рядом.

Увидев, что Маломуж прижался к земле и был в относительной безопасности, Лавров кивнул головой и показал рукой характерный жест, давая понять, что никуда бежать не нужно. Журналист был уже у самого ограждения, когда обнаружил в стороне небольшой, но увесистый камень. В умелых руках и иголка становится оружием, а уж если в наличии есть камень, то это уже половина спасения. Если удачно попасть в стрелка и на некоторое время вывести его из строя, можно воспользоваться заминкой и успеть улизнуть. Виктор аккуратно раздвинул листья плетущегося растения. Опытный взгляд разведчика не нашел ничего такого, что могло бы представлять опасность. Много лет назад, еще в школе разведки, Виктор Лавров хорошо усвоил уроки следопыта. И это не раз пригодилось ему как в горячей точке, где он еще совсем мальчишкой исполнял свой интернациональный долг, так и во многих своих командировках уже на телевидении. Прошло тридцать лет, но, как известно, разведчиков бывших не бывает.

По траектории полета обеих стрел Лавров смекнул, что выстрелы были произведены с земли, однако, зная способность туземцев перемещаться быстро и практически бесшумно, он внимательно осмотрел близстоящие деревья. Что там? Все те же чирикающие местные попугаи и еще какие-то мелкие птички… Вдруг за одним из стволов на ветке он увидел слабое шевеление. Рука крепко сжала камень и готова была метнуть его, как только враг высунется из-за ствола для очередного выстрела. Еще мгновенье и… из-за ствола высунулась голова маленькой обезьянки.

«Вот тебе и стрелок, — усмехнулся про себя Лавров. — Сейчас бы убил ни за что. Глупышка-мартышка».

Виктор почувствовал, что им пора отсюда выбираться. Он обернулся к оператору.

— Значит так, Олег. Я постараюсь отвлечь. Ты — кабанчиком в дом. Собирайте с Хорунжим манатки. Думаю, долго мы здесь не задержимся.

— Но как же… — начал Маломуж.

— Я тебе что сказал? — рассердился Виктор. — Лучше бы ты онемел, а не ослеп! Делай, что я тебе говорю.

С этими словами Лавров резко выпрямился, сорвался с места и, сделав два шага, перелетел невысокий плетень, будто нырнув в воду. Опустившись на руки и тем самым спружинив, он сделал кувырок вперед и тут же перекатился влево, встав на ноги. В следующую секунду он изменил направление своего движения.

Навыки, приобретенные еще в юности, никуда не деваются. Особенно когда они подкреплены работой натренированного тела. Виктор постоянно поддерживал себя в форме. Через считаные секунды он уже слился с густой зеленой массой джунглей.

— А-а-а! Твою попугая бабушку! — выругался Лавров.

Не успел он притаиться под деревом, как на него нагадил гигантский какаду.

«Зачем тебе это нужно, Лавров, в твои-то годы?» — спрашивал сам себя журналист, вытирая с макушки птичий помет, и тут же отвечал сам себе: «А по-другому нельзя. Жить не интересно».

Размышления украинца прервал пронзительный детский крик. Вне зоны видимости где-то слева кричал ребенок. Виктор сразу подумал, что между стрельбой и детским криком есть связь. Ребенок! Ранен? Сердце сжалось. Он ведь и сам был отцом. Не теряя бдительности, Виктор рванул на помощь, мелькая между деревьями так, что в него невозможно было бы попасть ни из лука, ни из пистолета. Но что это?..

…На поляне прямо перед забором миссии старик-сторож лупил какого-то мальчишку лет восьми по мягкому месту, что-то приговаривая на языке сомали. Виктор прислушался, мысленно переводя обрывки фраз и слов, которые знал. Судя по всему, старик наказывал пацана за разбитое окно: «…Стрелять… лук… окно… дурак…»

Здесь же, на рыжей от солнца траве, лежал маленький лук и колчан со стрелами. Маленький — не маленький, а сила стрелы была внушительной. Лавров ошарашенно поплелся к своим. «Ни хрена себе, ангелочек с пухленькими губками», — про себя прокомментировал Виктор происшедшее. Мысль о том, что его и Маломужа мог убить обыкновенный восьмилетний мальчуган, просто не укладывалась в голове.

— В нашей стране дети учатся стрелять намного раньше, чем начинают что-нибудь соображать, — печально рассказывала Анисса Виктору, вынимая из стерилизатора только что обработанные хирургические инструменты: скальпель, зажимы, шприцы, ножницы.

Эфиопка готовилась к операции. Полчаса назад привезли раненного в перестрелке мужчину. Подготовив инструменты, она еще раз изучила снимок.

— Вы мне поможете, мистер Лавров? А то здесь пуля в грудной клетке, недалеко от сердца. До госпиталя в Могадишо могут и не довезти…

— Я-а-а? — Виктор с недоверием посмотрел на африканку. — А где ваш рентгенолог?

— Он был убит на прошлой неделе, — буднично ответила эфиопка, что-то записывая у себя в журнале, будто речь шла о человеке, ушедшем в отпуск.

Виктор был шокирован. Человек, регулярно спасающий жизни, рассуждает о смерти своего коллеги так легко, будто тот вышел попить кофе и скоро вернется. Что это? Профессиональный цинизм или врожденное безразличие?

— Так поможете? Просто мои ассистентки опять разбежались кто куда, — улыбнулась Анисса прекрасной белозубой улыбкой. — А вы — мужчина сильный и не боитесь крови.

Виктор все еще был в замешательстве. Да, в его жизни бывало всякое: он лечил туземцев племени хули от малярии, зашивал небольшие порезы индейцам племени ватуси в джунглях, где до ближайшей больницы сотни километров, и даже принимал роды у негритянки в Папуа — Новой Гвинее. Конечно, он не боялся крови, но здесь… так просто взять и стать ассистентом хирурга?

— В воюющей стране научишься переживать молча. Особенно когда постоянно нужно кого-то спасать. Скальпель!

Анисса и Виктор стояли в операционной, полностью экипированные соответственно случаю — одетые в халаты, завязывающиеся сзади, в масках, закрывающих лица до глаз, шапочках и стерильных перчатках. Перед ними на столе лежал сорокалетний скотовод, случайно оказавшийся в зоне перестрелки двух враждующих группировок. Мужчина был под наркозом. Рядом с Аниссой и Виктором находилась восемнадцатилетняя Лейя. Ей мать поручила следить за давлением пациента.

Лавров еще ничего не сделал, а уже вспотел, к тому же у него страшно чесался нос, и это доставляло нестерпимые мучения. «Видели бы меня сейчас мои дочки…» — думал Виктор, передавая Аниссе скальпель.

— Проклятые бандиты. Покарает их кори-исмарис…[14] — сердито произнесла Анисса, делая надрез.

— А вы первый раз это делаете? — Виктор смотрел на Аниссу с недоверием.

— Что? Ругаюсь? — переспросила женщина и тут же скомандовала: — Тампон!

Лавров понял, что в искусстве иронии ему с этой женщиной не тягаться и протянул ей тампон.

— …Мне еще повезло. Я уехала учиться в Европу до развала страны, — вдруг перескочила на другую тему Анисса. — Вернулась, а тут уже такой беспредел… Тампон!

Виктор протянул Аниссе заранее приготовленный тампон из марли.

— …Когда свергли президента, новые лидеры никак не могли между собой договориться, — продолжала Анисса между делом. — Каждый считал себя главнее другого, хотел управлять страной. А нас просто растерзали. Помогите мне, мистер Лавров. Надо вскрыть грудину. Лейя, доченька, ты тоже помогай!

Анисса подцепила мягкие ткани тела оперируемого крючками и стала раздвигать их в разные стороны. Но двух рук не хватало, к женщине-хирургу подключились ее дочка и украинский журналист.

— Сильнее, чуть сильнее… Вот так, — контролировала движения ассистентов Анисса. — Родители хотели уехать обратно в Эфиопию, но не успели. Отца — убили, мать сошла с ума… Та-а-а-к, что у нас тут?..

Анисса разглядывала раскуроченную грудину скотовода со взглядом механика, открывшего капот автомобиля.

— Лейя, детка, подай мне ретрактор[15].

Сильными руками «волшебница» сомалийского народа раздвинула ребра пастуха.

— Небольшой разрыв надкостницы сопряжен с ранением межреберных сосудов… Хорошо… — пробормотала Анисса, а затем громко продолжила свой рассказ:

— …Осталось два младших брата. Стреляют где-то. Конечно, стрелять и убивать легче, чем учиться и работать… Пинцет, пожалуйста… Нет, не этот! С длинными ручками.

— Но почему вы не оставили все это и не уехали, раз тут все так плохо? — спросил Виктор, передавая женщине пинцет и ловя себя на мысли, что действует как глупый репортер, который идет напролом.

— Вот она! — воскликнула Анисса и торжествующе подняла кверху пинцет с пулей, только что извлеченной из вскрытой грудной клетки сомалийца. Уже безопасная железка звякнула о металлическое дно лотка.

Внезапно «волшебница» посмотрела куда-то за спину своим ассистентами и лицо ее исказила гримаса гнева.

— Я же просила не снимать!!!

В стороне, почти у входа, но так, чтобы все видеть, стоял с камерой еще недавний пациент благотворительной клиники Олег Маломуж, вошедший сюда так тихо, что никто из присутствующих его не заметил.

— Оле-е-г, — с укоризной протянул Виктор, и оператор кивнул головой и вышел, оставив камеру на штативе. Так обычно делают операторы, чтобы не смущать участников проекта, попавших на телевидение в первый раз. Оператор уходит, а камера… продолжает снимать.

— Неужели вы все еще не доверяете нам? — заискивающе спросил Виктор. В другое время он не стал бы задавать таких идиотских вопросов, но он был сражен силой духа этой женщины и на какое-то время превратился в студента на лекции.

— Дело не в доверии, — продолжала сердиться Анисса, но уже больше для порядка. — Снимать меня в таком виде, с маской на лице… как-то неудобно…

«Женщина всегда женщина…» — с внутренней теплотой думал Виктор, выходя из операционной.

— Мистер Хорунжий, отвезите больного в палату, — приказала Анисса Игорю, который ждал в коридоре и был на подхвате.

Навигатор одобрительно кивнул головой и пошел выполнять поручение своего временного командира.

— …Уехать отсюда и все бросить? — продолжила Анисса за мытьем рук в небольшой отдельной комнате-уборной. — А кто же будет лечить сомалийцев?

Женщина недоумевала.

— Я здесь родилась и выросла. И я твердо уверена в том, что нам не помогут ни янки, ни русы[16]. Только мы сами. Через большие страдания и лишения. Пока не поумнеем и не решим жить по-другому.

Виктор вопросительно посмотрел на Аниссу, как бы ожидая пояснений.

— Народ не бывает глупым. Глупым бывает правительство, которое думает, что терпение людей безгранично.

Удивительная женщина. Кроме ее будней, связанных с ежедневным спасением человеческих жизней, кроме детей, которых у нее было одиннадцать, в ее голове находилось место для трезвой оценки того, что происходит в ее родной стране. Но довольно думать о другой стране. Нужно спасать своих соотечественников, которые уже почти пять месяцев томятся в пиратском плену. Времени остается все меньше, шансов на спасение практически нет. Нужно торопиться. Где-то в Марке, у своих родственников, остановились охранники — Джоннидепп и Муслим. Нужно будет их найти — и вперед…

— Нам пора! — в этот же вечер заявил журналист Аниссе в маленькой ординаторской, которая служила также и приемной, куда весь день стояла очередь из местных жителей. Поток пациентов только что схлынул.

Анисса, будто не слыша Виктора, смотрела в окно. На улице, у входа в миссию, в пустом дворе Игорь Хорунжий и Лейя развешивали какие-то тряпки.

— Бинтов не хватает, — устало произнесла врач. — Приходится стирать…

— Анисса, — повторил Виктор. — Нам нужно продолжать свой путь.

— Ну куда вы пойдете? У твоего друга гемоглобин — шестьдесят. Ты хочешь, чтобы он умер по дороге? Ему нужен покой, отдых, понимаешь?

— Не нужен! Я совершенно здоров! И не шестьдесят, а шестьдесят восемь! — послышался за дверью голос оператора. Затем дверь открылась.

— А ты не подслушивай! — наигранно негодовал Лавров.

— Вы опять встали с койки? — возмутилась Анисса. — Ну что с вами, русами, делать?

— Мы — украинцы!

— А упертые, как русы! — возразила врач.

— Вот еще! — вспылил Олег. — Это они упертые, как мы! Киев — мать городов русских.

— Я не знаю вашей истории, я знаю только одно: вам нужно поднять гемоглобин как минимум до восьмидесяти. Только после этого можно говорить о дальнейшем путешествии.

Эфиопка говорила голосом, не терпящим возражений, а потом вдруг добавила тихо и кротко:

— Ну, пожалуйста…

— Анисса, милая, пойми нас, — взмолился Лавров.

— …Мы не можем торчать здесь столько времени! — пылко подхватил Маломуж.

— Три дня назад вы, мистер Маломужич, могли вообще уже нигде не торчать, — обезоружила оператора врач.

Олег опустил голову, как провинившийся мальчик перед учительницей.

— Ну, хорошо, — тяжело вздохнул Виктор. — Сколько ему нужно времени, чтобы гемоглобин поднялся до восьмидесяти?

— При хорошем раскладе, с питанием — мясом и рыбой…

— Это я беру на себя. Будет ему и мясо, и рыба, — перебил журналист.

— …при положительной динамике, — продолжила Анисса, — неделя. Не меньше…

— Но мы не можем ждать целую неделю! — вскрикнул Виктор и даже согнул ноги в коленях от эмоций.

— Ну… — произнесла после долгой паузы Анисса. — Давайте так: если завтра вечером гемоглобин Маломужича будет семьдесят пять…

— …Семьдесят три, — начал торговаться Маломуж.

— Хорошо, семьдесят три, — согласилась Анисса. — Тогда послезавтра утром вы можете выдвигаться в путь.

— А можно семьдесят один? — переспросил Маломуж.

— Марш в койку, Маломужич! — на этот раз рассердился уже Виктор.

Олег понял, что неправильное произношение его фамилии эфиопкой теперь, с легкой руки Лаврова, станет его прозвищем. Но это его сейчас не волновало. Главное, что послезавтра утром они спокойно продолжат свой путь.

Виктор вздохнул с облегчением. Конечно, он мог скомандовать, и экспедиция продолжилась бы сию же минуту, но… здоровье оператора его волновало ничуть не меньше, чем благополучный исход командировки, поэтому он воспринял слова Аниссы как догму.

Глава 13

Его зовут Хуур

Ночь была жаркой и липкой. Кондиционеры в миссии не работали уже второй год. Приходилось терпеть. Лавров то и дело просыпался от недостатка воздуха и смотрел на часы, предвкушая утро и душ, который здесь включался строго по расписанию.

В одно из таких пробуждений он открыл глаза и увидел перед собой старика-сторожа. Это было крайне странно, ведь Лавров привык спать чутко и любой шум, особенно в периоды сосредоточенности, будил его.

— Аворебзак? — удивленно проговорил сложное имя старика Лавров. — Что ты здесь делаешь?

Старик покачал головой.

— Хуур… меня зовут Хуур.

— Не валяй дурака, старик. Иди спать, — зевнул Виктор.

— Я пришел помочь тебе.

— Чем помочь? Помочь мне выспаться? Так это я и сам умею, — засмеялся украинец.

— Если хочешь сохранить жизнь себе и своим друзьям, — сверкнул глазами старый сомалиец, — не перебивай!

— Т-с-с-с! Чего орешь-то? — ответил Лавров и посмотрел на спящего на другой кровати Хорунжего.

— Хе-хе. Не волнуйся. Он нас не слышит, — уверил Хуур. — Слой, в котором мы с тобой говорим, доступен только нам.

— Слой?!

Виктору показалось, что он сходит с ума, но старик не обратил на это никакого внимания.

— Тебя и твоих друзей хотят убить.

— Это понятно, — ответил Виктор, пропуская предупреждение старика мимо ушей. — Что за слой, и кому он доступен?

— Нам. Нашему братству…

При этих словах Виктор закатил глаза: «У-у-у-у. Как все запущено! — подумал он. — Братство, братия, орден, секта… кружок «Удиви дурака», короче».

Украинец скептически относился к организациям такого толка. И если и не высмеивал, то старался обходить их стороной. Случалось, в Киеве, посреди улицы его встречал какой-нибудь молодой человек с одурманенным взглядом и задавал вопрос:

— Скажите, вы верите в Бога?

— Молодой человек, сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Иди работай, сынок…

Этим, собственно, и заканчивались все вербовки Виктора в секты. А тут… Что можно сказать ночью, в чужой стране, старику, который пришел, точно во сне, и мелет всякую чепуху?

— … Если Хуур приходит к человеку, значит это неспроста, — вывел Виктора из раздумий старик со своими увещеваниями.

— Да уж, — шутливо согласился Виктор. — Если Хуур приходит — это даже круче, чем послали…

«Послали, послали… Подожди, а на каком языке мы говорим?» — спохватился Виктор.

— Язык мыслей — один, — сухо ответил старик. — Каждый думает на своем родном языке.

— То есть ты хочешь сказать…

Старик кивнул головой, давая Виктору понять, что они с ним разговаривают мыслями.

— Но как же?.. — опять начал Виктор.

— …Я не буду тебе ничего говорить, — оборвал старик. — Ты все увидишь сам.

Над тем, что произошло в следующую секунду, Виктор уже не думал…

…Анисса, словно постаревшая на пятнадцать лет, сидела на стуле в своей ординаторской. Ее было трудно узнать: лицо осунулось и похудело, потускневшие глаза впали, от них к вискам расходилась тонкая паутина морщин… Но это все-таки была она — «волшебница» Анисса. Перед ней стоял двухметровый детина в черном камуфляже. Его широкие плечи заслоняли дверной проем. Он стоял с автоматом наперевес, и его тяжелый взгляд не предвещал врачу добрых вестей.

— Разведка доложила, что в нашем районе появились янки.

— В нашем районе бывают белые, и тебе хорошо это известно, Салман, — тихо ответила Анисса.

— Всех белых собак я отлично знаю. Они либо заплатили, как положено, либо уже мертвы. Поступил приказ зачистить территорию Марки и окрестности от этого мусора, если не заплатят.

— Заплатят — это значит отдадут все, что у них есть?

— Ну, разумеется, — засмеялся в ответ Аниссе боевик. — Ты что-то знаешь о них? Говори!

— Мое предназначение — лечить людей, а не наушничать и докладывать даже такому грозному вояке, как ты.

— Ну-ну, — снисходительно и опять сквозь надменный смешок отозвался Салман. — Ты, конечно, не раз лечила наших солдат…

— …Солдат? — скрипучим голосом перебила боевика женщина. — Солдат — это тот, кто защищает свою родину, а не убивает свой народ!

Глаза Аниссы блеснули гневом. Однако она тут же успокоилась и ушла в себя. И опять горестное выражение лица и тяжелый вздох.

— За эти слова любая другая женщина поплатилась бы. Тебя спасает только то, что ты — моя мать…

…За три дня пребывания Виктора в миссии Анисса успела многое рассказать ему о себе. Умолчала лишь о сыне — боевике одной из местных группировок.

— Ты что-нибудь знаешь о них? — продолжал допрос Салман.

— О ком?

— О трех русах с охраной.

— Ты же сказал, что они — янки?

— Какая разница?! Ты что-то знаешь о них?

— Для меня нет русов или янки. Для меня есть пациенты, — уклончиво ответила эфиопка сыну-бандиту.

— Мама, — Салман впервые назвал Аниссу по-родственному. — Ты можешь хоть раз быть моим союзником?

Он выглядел беспомощным и устало опустился на стул, предназначенный для пациентов. Сейчас он казался ребенком, просто заигравшимся в «войнушки», который, разбив стекло, пришел к родителям с повинной…

— Сынок… — сглатывая ком в горле, ответила эфиопка. — А ты можешь хоть раз остаться и помочь постирать бинты или убрать в операционной, как это делает твоя сестра Лейя?

Салман — сомалиец, похожий на свою мать, темнокожий, но с североафриканскими чертами лица — долго смотрел в глаза самого родного человека — матери. Затем резко встал и тяжело вздохнул.

— Хорошо! Мы будем ждать! Они рано или поздно здесь появятся. Есть сведения, что один из них ранен. Но тогда…

Голос Салмана принял угрожающий оттенок.

— …Что тогда? — ухватилась за слова сына Анисса. — Ты убьешь меня?

— Мама! Ради Аллаха! Не начинай, прошу тебя!

С этими словами раздосадованный бандит вышел из ординаторской.

…Виктор сидел словно в тумане. Что это было? Сон наяву? Наваждение? Цветное кино от старика-аборигена?

— Теперь ты мне веришь? — спросил Хуур.

Виктор прокашлялся и подошел к окну. Вглядевшись в ночной двор, он увидел двух мужчин с автоматами, сидящих на лавочке.

«Караулят? Неужели правда?» Виктор осознал, что все, что он только что увидел, от слова и до слова было не выдумано, не навеяно гипнозом. Это была еще не изведанная наукой область человеческого подсознания, в которой возможно все, и объяснения этому «кино» просто никто еще не придумал.

— Как ты это делаешь, Аворебзак? — спросил журналист тихо.

— Хуур… Меня зовут Хуур.

— Хорошо, Хуур, как ты это делаешь?

Виктор обернулся и посмотрел в слезящиеся глаза старика. Они были пусты и бесцветны.

— Вопрос поставлен неправильно. Другой бы на твоем месте спросил, что делать.

— Знай, старик, я не дам себя так просто убить, — разозлился Виктор.

— Я знаю, — довольно ответил старик. — Тебя так просто не убьют. А выпотрошат, и ты будешь умирать долго, глядя на свою требуху… Если не поумнеешь.

— Чего ты хочешь? — спросил Виктор, решив не пререкаться с пожилым африканцем. Всем известно, что спорить с людьми намного старше себя бесполезно. Они считают, что старше — значит умнее.

— Я помогу вам. Для этого я и пришел. Вам нужно бежать.

Виктор еще раз глянул в окно и прикинул. Допустим, он резко выскочит из-за угла и успеет «выключить» этих двух африканцев. Бить придется в полную силу, поскольку темнокожие славятся своим умением держать удар. А дальше что? Где гарантия, что с другой стороны дома больше никого нет и он не попадет в лапы бандитов? Если выпрыгивать из окна, его еще нужно открыть, а это шум, который ночью слышен особенно хорошо.

— Бежать… Как ты предлагаешь бежать? По воздуху? Наши крылья еще не отросли, — в своем стиле спросил старика Виктор.

— Я знаю, — хитро улыбнулся Хуур. — Единственное, что вам нужно будет сделать — выйти через заднюю дверь и идти в джунгли, на север, никуда не сворачивая.

— Как просто! Выйти и пойти! — воскликнул Виктор.

«Сумасшедший старик. Он просто издевается…» — подумал украинец.

— Ты делай, что я тебе говорю! — рассердился Хуур. — Остальное я беру на себя.

Виктор посмотрел на тщедушного маленького старца. Все это выглядело по меньшей мере глупо. Но выбора не оставалось. Завтра утром Лаврова и его группу найдут, и тогда не поздоровится никому.

— Идите, а лучше бегите через пальмы. Что бы ни происходило — бегите. А я помогу… — повторил старик и вышел из комнаты.

Салман и его головорезы сдержали свое обещание. Этих людей трудно было назвать солдатами. Банда откровенных убийц, постоянно жующих свой зеленый наркотик, получившая опыт в вооруженных стычках с себе подобными отморозками и потерявшая чувство сострадания и меры, могла позволить себе все, что угодно — от изнасилования детей до убийства беззащитных стариков и женщин. Все они подчинялись только своему предводителю. Потому что единственным наказанием за ослушание была смерть на месте. Сказать, что у этих бойцов руки были по локоть в крови, значит, приуменьшить их злодеяния. Тем не менее все они считали себя патриотами своей родины: Федеративной Республики Сомали.

Отряд из восемнадцати человек расположился в окрестностях миссии. Кроме того, молодой командир-сомалиец выставил дозорных по всему периметру, и двенадцать вооруженных до зубов человек засели в джунглях.

— Что-то очень тихо, — бормотал двадцатипятилетний предводитель группировки и сын «волшебницы» Аниссы Салман. — Слишком тихо…

Парень не успел договорить, как совсем рядом среди деревьев раздался душераздирающий крик, от которого похолодело бы внутри и у дьявола.

— Что это? — в ужасе прошептал крепкий бандит, стоящий рядом с Салманом.

— Закрой рот, — только и ответил предводитель.

Не прошло и полминуты, как вопль повторился. Затем раздалось страшное рычание и опять крик. Крик умирающего растерзанного человека.

— Львы? Это львы? Откуда львы… ведь они не охотились, — пронеслось в банде, оставшейся у миссии.

— Салига, ты цел? — крикнул Салман в рощу. Но дозорный, которого звали Салига, не откликнулся. Испугавшись крика и звериного рева, он прижался спиной к высокой пальме, снял свой автомат Калашникова с предохранителя и перевел на стрельбу очередями.

Третий крик, уже другим голосом, и рычание не одного, а нескольких хищников всколыхнули не только всю банду у миссии, но и дозорных, стоящих на приличном расстоянии отсюда.

— Смотрите, львы! — в ужасе прошипел все тот же маленький крепкий бандит, не отходивший от Салмана ни на шаг. Действительно, из тропического леса на бандитов смотрело множество зеленых глаз. Они были повсюду! Будто неведомая сила согнала к этому месту всех львов побережья.

— Ерунда! У нас оружие, — взволнованно произнес Салман.

— А-а-а-а-а! — ответил из джунглей дикий крик ужаса, и за ним последовала автоматная очередь. Это палил без разбору Салига, бьющийся в истерике у пальмы. В считаные секунды он выстрелил из автомата весь свой боезапас.

Но крики хищников не затихали, а, наоборот, все усиливались и раздавались все ближе и ближе. Через несколько минут к миссии сбежались все дозорные, которых выставил Салман.

— Вы с ума сошли! Я вам где приказал находиться?! — заорал предводитель.

— Сам там и стой! — грубо ответил один из бандитов.

Страх перед дикими животными был для него сильнее страха смерти от рук главаря.

— Салман! Ты что, не слышишь? — вопил второй бандит. — Джунгли идут на нас войной!

— Вздор! Какие джунгли? Здесь нет никаких джунглей. Так, небольшая посадка пальм.

Как опровержение слов молодого бандита из глубины леса прогремел громогласный зов слона во время брачного периода. Все африканцы знают, что, услышав этот звук, нужно бежать без оглядки и прятаться. Шеститонный обладатель бивней и хобота в этот особый период способен перевернуть грузовик и бежать со скоростью курьерского поезда.

— Слон?

— И не один!

Какофония звуков из джунглей привела бандитов в полное смятение: кто-то в панике побежал подальше от этого страшного места, кто-то влез на дерево, кто-то забежал в здание миссии. И только оцепеневший Салман и еще парочка разбойников молча смотрели на джунгли.

Ужасающие крики лесных зверей остались далеко позади. Пальмовая роща заканчивалась. Лавров, Хорунжий и Маломуж, бежавшие трусцой, как и велел старик-сомалиец, наконец остановились.

— Стоп! Передохнем, — борясь с отдышкой, скомандовал Виктор, глядя на Олега, который был очень слаб, хоть и храбрился. Для человека, который три дня назад пережил большую кровопотерю, оператор выглядел слишком хорошо. Понятное дело, что его освободили от всякой поклажи. Все вещи группы Лавров и Хорунжий взяли на себя. Но даже крепкие здоровые мужчины поняли, что так быстро им не уйти. Нужен был хотя бы небольшой отдых.

— Белый великан, вы теряете время! — из джунглей выступил старик Хуур.

— Аворебзак? Ты как тут оказался?! — в один голос удивились Олег и Игорь.

— Хуур. Меня зовут Ху-у-ур, — протяжно поправил шаман, затем обратился к Виктору, будто видел его одного:

— В тридцати милях к северу отсюда, у побережья живет племя дарод. Там — мой брат Вииль-Ваал. Найдите его, он поможет вам. Торопитесь! Мне пора, а то будут искать.

— Ху-ур! — воскликнул Виктор удивленно. — Откуда звери? У тебя что, дрессированный зоопарк?

Старик, который уже сделал было несколько шагов в сторону деревьев, остановился, приложил руки к губам и протрубил, как слон. Затем взмахнул рукой, выкинув горсть камешков, и они, будто рассыпавшись вокруг, загорелись яркими зелеными огнями, точно глаза хищников.

— Ох ё!.. — воскликнул Игорь Хорунжий.

— А ты думал, — хмыкнул в ответ Лавров.

Тем временем Хуур, издав львиный рев, скрылся в кустах.

…Это и было их прощанием со старым духом маленького леса…

На углях тлеющей веры

Глава 14

Чудесное спасение

Шла третья ночь великого пожара в Риме. Император Нерон наблюдал зарево с балкона своего дворца. Он театрально смеялся и облагораживал открывающийся ему ночной пейзаж игрой на кифаре, воображая себя Аполлоном.

— Гори, Рим! Гори! — патетически провозгласил Нерон, простер руку, выдержал драматическую паузу и сызнова принялся пощипывать и поглаживать струны своей лиры, декламируя:

Если там, в печальном мраке ночи,

Свет в домах любимой и друзей погаснет…

Мой огонь священный, негасимый

Будет вечно жить!

Играя с тенью, сокрушая смерть своею мощью!

Римский император, одетый в длинную тунику с широким золотым поясом, наклонился с балкона и принялся зловеще хохотать…

Римляне привнесли в архитектуру не только арку, но и очень важное изобретение: бетон. При возведении стен монументальных строений лавовый щебень заливали раствором из обожженной извести и вулканического песка пуццоланы. Здания из такого бетона получались исключительно прочными. В Риме до сих пор стоит инсула[17] — многоквартирный бетонный дом, возведенный во времена Павла. Инсула — это трех-четырехэтажный, иногда даже пяти-шестиэтажный многоквартирный доходный дом. Самые просторные и богатые квартиры располагались на первом этаже, там же находились торговые лавки. Сто квадратных метров насчитывали не очень большие квартиры, у богатых и зажиточных горожан они были гораздо огромнее: и сто пятьдесят, и двести метров, и еще просторнее. Света было много именно на первых этажах. Чем выше этаж, тем меньше окна и тем меньше квартплата. Бедняки же жили под черепицей либо в подвалах.

Все эти сооружения очень легко загорались. Казалось бы, бетон, знаменитая бутовая кладка — все это должно было быть очень прочным, но строители в древности, как и сейчас, порой прибегали ко всяческим ухищрениям и вместо той пуццоланы, которую было нужно положить, то есть красной, клали в раствор серую пуццолану. Она была дешевле, ее было легче добыть. Вместо каменных и кирпичных субструкций для перекрытий использовали дерево. Вследствие этого случались обвалы. Римские авторы пишут, что очень частые обвалы и пожары превратились в настоящий бич города. «Ты спокойно спишь, а инсула уже обрушивается». Доходные дома выгорали внутри, как колодцы. Ответственности строители за это практически не несли.

— Пламя рвется ввысь! — форсировал голос Нерон. От желания извлечь звук погромче он оборвал одну из двенадцати струн кифары, сделанных из овечьих кишок.

Император погрозил пожару своим музыкальным инструментом и рухнул в мягкое кресло, подперев голову левой рукой. К нему на балкон явился с докладом префект пожарной охраны.

— Нерон!

— Уйди, Эгелий! — властный актер закручинился.

— Огонь распространяется!

— Смотри! — император показал вошедшему префекту кифару с порванной струной. — А я ведь был в прекрасном голосе!

— Хочу тебе напомнить про пожар! Огонь распространяется!

Рим того времени — это узкие кривые улочки шириной не более семи метров и кварталы, сплошь застроенные инсулами. Удобства в римских квартирах были минимальными. В оконных рамах не было стекла: стоило оно безумно дорого, и матовое стекло использовали только в банях. В лучшем случае ставилась слюда, но и она была дорогой, поэтому беднота, ютящаяся под крышами, в зимнее время спасалась от холода деревянными ставнями. Закрывались они наглухо, но все равно продувались.

Римляне придумали отопление, но оно было только в частных домах и баня. Внутри стен и в полу прокладывали трубы, топили камины, и горячий воздух, распределяясь по трубам, обогревал помещение. Но эта система применялась только в домусах и банях, в инсулах же помещения обогревались дымящими и коптящими жаровнями, а это было крайне пожароопасно.

Освещали комнаты лампами и светильниками, в которые заливали масло, но от них было больше копоти, чем света. Санузлы в инсулах предусмотрены не были, все удобства — на улице. Помои также выносили на улицу и хорошо, если доносили до ближайшей выгребной ямы, а не просто выплескивали прямо из окна.

В городе была пожарная команда из семи тысяч человек, оснащенная ручными помпами, которые давали небольшое давление струи. За свою историю Рим полностью выгорал несколько раз. И все из-за пожароопасных систем отопления и освещения.

— Огонь? — переспросил император и сел прямо. — На это я и надеялся! Засранный Рим будет уничтожен, когда я умру. А почему бы мне не увидеть это при жизни и не насладиться зрелищем?

Нерон опять притворно по-театральному рассмеялся.

— Но дворец тоже в опасности!

— Эгелий, я построю другой, сказочной красоты… Чтобы Нерон жил, как император, — с этими словами император Нерон развел руки в стороны и повалился спиной на диванные подушки.

— И как бог, бессмертный цезарь, — подольстил префект.

— Да, — согласился двадцатисемилетний владыка Рима. — А теперь уходи.

Эгелий немного помедлил, но все же решился сообщить еще кое-что.

— Цезарь, — произнес приглушенным голосом префект и наклонился к молодому мужчине настолько, насколько позволяли приличия. — Злая молва гласит, что Рим поджег ты! Не мешало бы цезарю отвести от себя обвинения.

Лежащий с раскинутыми руками Нерон посмотрел на него озадаченно и сел.

— Обвинения? Что ты мелешь? Кто обвиняет властелина мира?

— Цезарь, когда гибнут тысячи…

— Будем надеяться, что большинство погибших… христиане! — Нерон задумался и принялся грызть ногти. — … Их число растет, ты знаешь это?

— Мы их выискиваем и убиваем, как крыс! Вся империя кишит ими.

— Это опасное суеверие, Эгелий, которое гласит, что кроткие унаследуют то, что принадлежит могущественным, и признает, что есть другой бог, помимо меня.

Рим за свою историю знал много богов. Празднества были частыми, пышными и богатыми. Шли нескончаемые процессии. Приносились жертвы, священнодействовали жрецы. Но в эти дни все это буйство творилось не во имя Юпитера или Венеры, а во имя правящего императора. Изваяний императора было множество. И не только в Риме, но и по всей империи. Культ цезаря — вот каких богов знал в то время Рим.

— Христианское суеверие быстро пройдет! — безапелляционно заявил префект, держа свой красногребневый шлем под мышкой.

— Эгелий! — обратился к нему Нерон.

— Да, божественный цезарь! — отозвался префект и опять наклонился к сидящему императору.

— Эти слухи, будто бы я поджег город… — Нерон сладко потянулся. — Нельзя ли перевести обвинения на…

— Христиан?

Нерон засмеялся, указывая на префекта потрясаемым пальцем.

— Если наши граждане станут бояться этих убогих, они их уничтожат! Чего не смог сделать Калигула… А теперь иди!

Префект Эгелий поклонился и покинул балкон. Нерон опять схватил кифару и принялся извлекать из нее звуки, которые за неимением другого определения можно назвать мелодичными.

Пламя рвется ввысь!

В волнах пожара, океаном охватившего город,

Головни шипящие повсюду ветер раздувает щедро!

И клубы кружащегося дыма тянутся вверх,

Чтобы достигнуть красным заревом расцвеченного неба.

Так декламировал царственный кифаред.

* * *

Кифара считалась инструментом Аполлона, в отличие от авлоса, инструмента Диониса — костяной дуды с высверленными в ней отверстиями. К дуде крепился мундштук с присоединенной к нему тростью. Именно на таком духовом инструменте играл музыкант на Аппиевой площади у трех гостиниц. О нет! Он не воображал себя богом Дионисом. Он просто хотел поесть и надеялся заработать своим умением себе на трапезу — кусок сыра, бобовую кашу с чесноком да несколько оливок.

Седовласый Павел, только что вернувшийся в Рим из Испании, покопался в кошеле, выудил оттуда самую мелкую монетку — унцию — и положил ее в подставленную деревянную чашу музыканта. Тот благодарно кивнул, не прерывая звучания своей дуды.

Павел давным-давно не был в Риме и шел с дорожным посохом, в гиматии поверх длинной туники и с длинной бородой, сильно отличаясь от снующих туда-сюда римлян: рабов с поклажей, мальчишек в сопровождении рабов-детоводителей, матрон, накрытых белыми плащами-паллами.

Рим очень хорошо снабжался водой. На одного человека приходилось от шестисот до девятисот литров воды в сутки, но вся она подавалась в общественные фонтаны. У одного такого фонтана устроился Павел, чтобы немного передохнуть. Через дорогу от него, в тенистой нише, двое бродяг играли в кости. Один из них — мелкий, полуголый и поросший кудряшками — радостно хохотал, расположившись на камнях мостовой. Другой — громила в коричневом от грязи хитоне — сидел на ручной одноколесной тележке с притороченным грузом и ворчал, что ему не везет.

— Сколько на этот раз, Страбо? — спросил мелкий, пересчитывая медные монеты секстансы и квадранты на своей ладони.

— А! Пара ассов — все, что у меня есть, — посетовал здоровяк.

— Тогда поймай христианина, — посоветовал волосатый пройдоха.

— Они прячутся в своих норах, как крысы! — безнадежно покачал небритым подбородком громила.

— А у меня на них нюх! — коротыш подбросил выигранные монетки в ладони, потом достал из складок спущенного с плеч грязного хитона мешочек и потряс им.

Там, судя по звуку, громыхали монеты побольше. Может быть, даже не медные ассы, а серебряные сестерции. Громила недовольно отвернул физиономию.

— Награда за поимку христианина двести моне-е-е-ет, — пропел босяк.

Услышав это, Павел перестал в открытую рассматривать бродяг и отвернулся, блуждая взглядом по прохожим. Его внимание привлек степенный старец с седой бородой и посохом, одетый в долгополые одежды, как иудей. Пожилой мужчина шел мимо хлебной лавки, откуда на всю округу разносился вкусный хлебный дух. В глубине пекарни два мальчика-раба вымешивали ногами тесто в огромной бадье.

Павлу этот старый иудей показался смутно знакомым. Но разве всех упомнишь? Позади были Македония и Балканы, храмы в Афинах и Коринфе, в Фессалии и на Кипре. Позади была христианская церковь, для которой нет ни иудея, ни эллина, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, ни мужчин, ни женщин, но все едины в Боге.

Когда иудейский патриарх почти поравнялся с тем местом, где стоял Павел, то увидел, как путь ему преградил посох, начертавший на дорожной пыли полукруг. Сделавший это проповедник испытующе посмотрел на седобородого патриарха. Тот своим посохом нарисовал еще один полукруг, образовав рыбку.

Патриарх подошел к фонтану, зачерпнул горсть воды, выпил и спросил:

— Кто ты?

— Павел, — был ответ. — Я сегодня пришел в Рим…

— Откуда меня знаешь? — спросил патриарх.

— Петр, ты совсем меня не узнаешь? — спросил озадаченный проповедник.

— Подожди… — Петр коснулся собеседника рукой. — Не здесь. После большого пожара мы все живем в страхе.

Петр покосился в сторону бродяг, играющих в кости. Громила в этот момент говорил пройдохе:

— Если перебьют всю эту христианскую мразь, нам с тобой опять придется работать! — и он неприятно засмеялся.

Петр указал глазами на игроков — мол, видал? Павел прикрыл веки в знак того, что видал, и спросил:

— Сегодня собрание?

— Да, — подтвердил Петр. — У Свайного моста.

— Хорошо, — обрадовался Павел. — Я оглашу свое послание римлянам и…

Его перебила отвратительная брань громилы, опять проигравшегося:

— В рот потные ноги, натертые чесноком! Ты наслал на меня христианское проклятие!!!

Петр стряхнул воду с пальцев, слегка коснулся рукава Павла и позвал:

— Пошли!

Они скрылись, когда громила, посмотрев на неудачно выпавшие кости, швырнул их в сторону с возгласом «pathicus!» Один кубик попал по голой ноге нищего, и тот жалобно вскрикнул. А вот второй кубик упал прямо на нарисованную в пыли христианскую рыбку. Когда прохвост подбирал свои кости, то увидел ее.

— Эй! Страбо, — позвал босяк своего компаньона и указал на рисунок. — Смотри!

— Это же христианский знак! — каркнул Страбо, вглядевшись в уже почти затоптанную рыбку.

Охотники за христианскими головами скорым шагом пошли вслед за ушедшими бородачами, но напротив хлебной лавки дорогу им перегородил неловкий зеленщик со своей тележкой.

Ни помидоров, ни картошки на тележке не было, их римляне не знали. Роль картошки у них выполняла репа. Зато у зеленщика были огурцы, капуста, тыква и фрукты. Современная пицца — это лепешки римских легионеров, солдатская еда. Легионерам платили мукой, они кидали на тесто овощи, вот и получалась пицца. Мучного в рацион римлян входило очень много: двадцать шесть килограмм в месяц.

У булочника как раз покупала хлеб-панис семнадцатилетняя девушка в сером плаще-палле. Выглядела она скромно: ни волосы, ни шея, ни пальцы ее не были обременены украшениями.

— В такой день надо закрывать магазин, Пистор, — сказала она булочнику, игриво намекая на более древний способ приготовления муки — в ступке.

— Почему? — спросил пекарь, бывший одновременно и мельником.

— Закончились дожди, дома никто не сидит, ну и ты устрой себе выходной, — объяснила юная шатенка, разворачивая белую тряпицу, в которой принесла медную монетку триенс — 1/3 асса.

Она положила ее на прилавок.

— Тогда снова пойдут дожди! — пошутил Пистор и отправился за свежим восьмиломтевым караваем для покупательницы. Та с готовностью рассмеялась шутке.

— Да не-е-е-ет…

— Смотрите! Христиане! — не дал договорить шатенке чей-то возглас. Это пройдоха, поняв, что зеленщик намертво перегородил улицу, пытался привлечь внимание к пожилым иудеям, почти скрывшимся из виду.

— Где?!

— Вон! Вон!

— Смотрите, на земле нарисована рыба, это знак христиан!

С лица покупательницы хлеба вмиг пропала улыбка. Она опасливо озиралась.

— Вон они там! Идемте! — раздавалось в толпе, заблокированной тележкой зеленщика.

Наконец тележку развернули и освободили проход, по которому тут же побежали прохожие.

— Смотрите, — крикнула с балкона на втором этаже какая-то римлянка. — Христиан поймали!

— Там поймали христиан! Бежим, посмотрим! — Восторгу уличных мальчишек не было предела.

К этому времени громила Страбо уже связал Петра и Павла, усадил их на землю и оборонял от наскакивающих праздношатавшихся зевак. Его компаньон убежал за патрулем.

— Корм львам Нерона! — крикнул кто-то из толпы зевак и кинул в иудеев сливовой косточкой.

Императоры старались для народа. «Хлеба и зрелищ». На стадионах уже были и лошадиные бега, и борьба. Но если при императоре Тиберии дрались на деревянных мечах и просто на кулаках, то теперь толпе было этого мало. С Калигулы на аренах началась настоящая кровь.

— Подлые убийцы! — беспричинно обвинила бородачей пожилая римлянка с корзинкой, наполненной овощами.

— Собаки христианские, — согласился ее случайный сосед по толпе. Он выхватил у римлянки из корзинки репу и швырнул ее в Петра и Павла. — Их всех нужно перебить!

— Давайте побьем их камнями! — предложила римлянка, опасаясь за остальное содержимое своей корзины.

Появились патрульные легионеры с шестиугольными щитами. Они расталкивали зевак, пробираясь к захваченным иудеям. Девушка, так и не дождавшись, когда пекарь принесет ей хлеб, забралась на подножие колонны, чтобы увидеть, кого из христиан схватили. То, что она увидела, совсем ей не понравилось.

— Охраняй их, — кричал громиле пройдоха. — Если их убьют, мы не получим денег!

Громила сокрушительными ударами опрокидывал особо рьяных христианоненавистников, но толпа прибывала и подступала к Петру и Павлу все ближе. Вместе со всеми к пленникам удалось протиснуться девушке-покупательнице из булочной.

— Бейте христиан камнями! — призвал какой-то мальчишка.

Услышав этот призыв, девушка вырвалась из толпы и, раскинув руки с растопыренными пальцами, закрыла собой двух сваленных на землю седых бородачей. С одной стороны их закрывал огромный Страбо, а с другой — хрупкая шатенка.

К силам основного патруля присоединились гвардейцы-преторианцы в бронзовых шлемах с красными гребнями.

— Смотрите, это же Климент! — раздался восторженный женский голос с балкона.

И действительно, отряд преторианской гвардии возглавлял сорокалетний префект Климент.

Громила Страбо попытался подтащить пленников к патрулю, но особо злобный римлянин толкнул шатенку на Павла, а Петру нанес тяжелый удар маленьким винным бочонком по голове.

— А-а-а-а-а!!! — испустил вопль Петр и рухнул без чувств на землю.

Павел и шатенка прикрыли его собой.

Климент принялся нещадно стегать плетью по головам и спинам римлян, загораживавших ему дорогу.

— Дорогу, дайте дорогу! — требовали его гвардейцы, щитами раздвигая малопослушную толпу.

Наконец Климент, беспощадно избивая римских зевак, пробрался к фонтану, у которого на мостовой сгрудились Павел, Петр, закрывающая их собой девушка и громила. Последний удар плетью достался пройдохе, который аж взвыл.

— Что сделали эти старики?! — грозно спросил Климент у громилы, уперев руки, закрытые серебряными поручами, в бока такого же серебряного панциря.

— Мы их нашли, — пояснил пройдоха. — Нам полагается награда!

— Говорю вам, — закричала шатенка. — Они ничего не…

Она обернулась к вопрошающему и застыла с открытым ртом, настолько великолепен был этот высший офицер императорской гвардии в его пурпурном плаще и с пунцовым гребнем над серебряным шлемом. Климент заметил этот полный восхищения взгляд девушки. Он знал, что нравится женщинам, и после того, как развелся с женой, не спешил сковывать себя узами нового брака.

— Мы со Страбо требуем… — начал было пройдоха, но Климент оборвал его:

— Молчать!

— Ну, — обратился префект к девушке. — Говори, что ты замолчала?

— Я… — девушка была смущена и позабыла все слова чужой для себя латыни. — Я не знала…

— Чего?

— Что здесь префект Климент.

— Так это и к лучшему, — мужчина подтянул серебряные поручи на своих предплечьях. — Дело рассудит первый человек Рима после императора. Разве ты не довольна?

На балконе толстячок отправил в рот виноградину и обратился к своей напомаженной жене:

— Смотри, как ослепнет сейчас правосудие!

Та с врожденно брезгливой, как у верблюда, миной осмотрела милую опрятную девушку со спокойными грациозными движениями. У юницы было нежное лицо с гладкой смуглой кожей, вьющиеся темно-русые волосы, зачесанные назад и спадающие ей на плечи красивыми ровными прядями, большие кроткие глаза с огромными белками и темными райками почти такого же оттенка, как кора оливкового дерева.

Климент спросил у шатенки:

— Как тебя зовут?

— Авишаг.

— А тебя? — обратился Климент к Петру.

— Мое имя Петр, а моего друга зовут Павел.

Павел со связанными руками подошел поближе, чтобы Климент узнал его.

— Это твоя дочь? — спросил Климент у Петра, указывая на девушку пальцем.

— Да. Она пыталась защитить меня.

— М-м-м-м-м, я тебе завидую, — произнес префект великосветским тоном и спросил у Авишаг, указывая пальцем на Павла: — А кто он тебе?

— Я… — попытался что-то сказать Павел, но префект его оборвал:

— Пусть она говорит!

— Он мне… учитель, — пояснила девушка.

— Кто твоя мать?

— Ее звали Агарь. Она умерла, — ответила Авишаг и схватила за руку префекта. — Их можно отпустить?

Климент рукой, за которую ухватилась девушка, отодвинул ее от пожилых мужчин и спросил у них:

— Какая у вас вера?

— Мы с другом… философы, — ответил Петр, чуть замявшись.

— Он лжет! — вмешался пройдоха. — Они христиане!

— Точно, — раздался женский голос из толпы. — Христиане!

Снова поднялся гвалт.

— Гастаты, — обратился префект к патрульным. — Очистить улицу!

Сзади по шлему префекта постучал пальцем громила:

— За них положена награда, они начертили знак…

Он не успел договорить, потому что плеть римского офицера опустилась ему прямо на голову. Раздался хлесткий удар по спине девятью хвостами с узлами на концах. Громила закрыл лицо локтями. Удар вытерпел молча. Ротозеи вокруг тоже прикрыли головы руками.

— Я сказал очистить улицу! — обратился Климент к толпе.

Гастаты принялись тумаками, пинками и древками копий разгонять толпу с командами «Расходитесь!», «С дороги!», «Пошли вон!», «Вон отсюда!».

Авишаг развязала веревку на руках все еще сидевшего на земле Петра. Павел стоял связанный, с отрешенным лицом. Он отвернулся и не смотрел на то, как гастаты избивают громилу и пройдоху.

— Теперь вы свободны! — провозгласил свой приговор префект преторианской гвардии Климент, сын сенатора Пуда.

Девушка посмотрела на него с восхищением и благодарностью.

— Спасибо тебе! — ее брови дрогнули, она уже обожала этого блистательного преторианца.

Чтобы скрыть это, Авишаг склонила лицо и отошла к Павлу, дабы развязать тому руки. Климент последовал за ней и молвил таким тоном, чтобы Павел понял, что он разговаривает с ним, а не с девушкой:

— Могу ли я еще что-то для вас сделать?

Прошлые годы Павел жил со своим другом Лукой в доме сенатора Пуда. Павел проповедовал, Лука рисовал иконы и врачевал тарсянина. Тот был измучен и болен: «жало в плоти» извело его вконец. Как он сам писал в Послании «К Галатам»: «И уже не я живу, но живет во мне Христос». Префект не ожидал встретить своего крестного отца и проповедника в этой части Рима, где жили преимущественно бедняки.

— Спасибо тебе, добрый человек! — ответил за Павла Петр и обнял сзади за плечи свою дочь. — Мы тебе благодарны!

Петр подтолкнул девушку вперед себя:

— Пошли, Авишаг!

Они отправились восвояси. Павел, когда проходил мимо Климента, произнес «спасибо», имея в виду «потом все объясню».

Девушка намочила в фонтане небольшой белый платок, чтобы приложить его к ране отца. Это позволило ей украдкой взглянуть на Климента, чтобы проверить, не смотрит ли он на нее. Климент смотрел. Авишаг улыбнулась, засмущалась и с преувеличенным старанием принялась ухаживать за раной Петра. Напоследок она еще раз обернулась на Климента и увидела, что тот все так же смотрит на нее. Последняя улыбка девушки уже была заигрывающей.

— А жаль… — произнес префект, обращаясь к подошедшему помощнику. — Я мог бы сделать для них что-нибудь еще… Проследи за ними, узнай, где они живут и к какому фонтану она ходит.

— Будет исполнено, — уверил гастат с легким поклоном и пошел выполнять поручение.

Глава 15

Неожиданный союзник

Легат Тигеллин — военачальник армейского легиона, расквартированного в Риме, — принимал посетителей в атрии своего дома. Перед ним на коленях пребывал пройдоха и в низком поясном поклоне — громила.

— И ты не знаешь, почему он их отпустил? — спросил военачальник.

— Нет, господин, — ответил с колен пройдоха.

— Вот так шпионы! — посетовал Тигеллин своему помощнику, стоявшему слева от него со скрещенными на груди руками.

— Если бы ваши мозги были так же хороши, как нюх на деньги… — обратился легат к бродягам. — Вернитесь к той пекарне! Расспросите про девку, если ничего не узнаете — поищите ее! Пошли вон!

Громила и пройдоха бросились к выходу.

— Климент отпустил христиан, — произнес в задумчивости Тигеллин.

— Почему? — спросил помощник, склонившись к начальнику.

Легат поднял одну бровь, потом прищурился:

— Я не знаю. Пока… — он встал с массивного стула, почти трона, и подошел к пирамиде тяжелых копий. Помощник посеменил за ним. Тигеллин взялся левой рукой за блестящее копейное острие.

— Но именно такого случая я и ждал, чтобы лишить его благосклонности императора, — легат с хитринкой посмотрел на помощника. — И вернуть ее себе.

* * *

Уличный фонтан окружили римские матроны. Каждая набирала воду в большой, литров на четыре-пять, кувшин. За водой можно было послать и раба, но замужние женщины предпочитали воспользоваться этой одной из немногих оказий, чтобы повстречаться и посплетничать. Иудейка Авишаг скромно стояла в сторонке и ждала, когда освободится место и для ее медного кувшина.

За оливковым деревом Климент спешно складывал воинские доспехи на подставленные руки помощника — плащ, меч, шлем, панцирь, поручи, поножи… Он остался в одной короткой тунике с широким серебряным поясом. Мимо преторианцев проходили матроны с глиняными кувшинами, удерживаемыми на плече. Климент взял у одной из них ковш и сказал:

— Мне нравится эта чаша, продай мне ее.

— Зачем? — удивилась женщина, но префект сунул ей мелкую монету квинарий, какими платили жалованье легионерам.

С приобретенным ковшом он подошел к фонтану, где набирала воду Авишаг, оставшаяся в одиночестве.

Матрона в недоумении посмотрела на монету на своей ладони. Ее товарка восторженно воскликнула:

— О! Золотой!

Матрона, продавшая деревянный ковш за золотой квинарий, с радостной улыбкой посмотрела, как сорокалетний мужчина с ее ковшом просит воды у привлекательной девушки.

— Можно воды? — спросил Климент с самым скромным видом, на какой был способен.

Он мог бы, конечно, и сам набрать, но девушка сразу поняла, что ему нужна не вода, а ее внимание. Она посмотрела на него с легкой улыбкой, давая понять, что узнала, и налила из медного кувшина воды в подставленный деревянный ковш.

— Спасибо! — от души поблагодарил Климент, как будто ему оказали громадную услугу.

Когда юница отвернулась от него, чтобы снова подставить свой кувшин под журчащую струю, мужчина выплеснул воду из ковша себе за спину. Дождавшись, пока девушка наберет полный кувшин и опять развернется к нему, Климент сызнова подставил свой ковш:

— Я очень хочу пить!

Авишаг любезно улыбнулась и снова налила ему несколько глотков.

— Давно не хотелось пить так сильно! — заявил Климент, но пить не торопился, рассматривая девушку.

— В таком случае, пей быстрей! — посоветовала она и взяла кувшин под мышку.

— Конечно, — согласился мужчина и принялся пить воду с притворным наслаждением.

Когда он допил, лицо его изобразило такое наслаждение, будто осушил кубок с дорогущим вином Пуцинум, прародителем современного просекко.

— Спасибо! Большое спасибо! — снова горячо поблагодарил римлянин иудейку.

Та с невозмутимым видом, словно она каждый день поила офицеров преторианской гвардии, развернулась и направилась к каменной лестнице, ведущей к ее дому-инсуле. Климент выплеснул остатки недопитой воды, бросился вслед красавице, преградил ей путь и спросил:

— Ты меня не помнишь?

— Помню, — односложно ответила иудейка и попыталась обойти навязчивого римлянина.

— Но почему убегаешь? — спросил Климент уже на три ступени ниже. — Неужели ты меня боишься?

— Нет! — с душой возразила Авишаг. — Ты совсем не страшный, ты вовсе не такой, как…

— Не такой, как кто? Что ты хочешь сказать? — с этими словами Климент повесил ненужный больше ковш на опорную стойку кованых перил.

— Я много раз видела, как ты проходишь по улицам… префект гвардии, в своих серебряных доспехах, со своим отрядом… а теперь, как обычный человек…

— А ты думала, я не человек?

Девушка с удовольствием рассмеялась этой поистине искрометной шутке.

— Ну, я слышала о тебе, — она подобрала подол длинной иудейской туники и пошла вверх по ступеням.

Климент догнал строптивицу не по лестнице, а по-мальчишески перелезая перила:

— Что ты имеешь в виду? Что я распутный?

Авишаг опять развернулась к нему:

— Да, что-то в этом роде.

— Не все слухи правдивы, — заявил сорокалетний ловелас.

— Возможно, — согласилась юница. — Потому что у тебя не такое лицо.

— А какое?

— Я не знаю, просто не такое, — не нашлась что ответить девушка, подбирая подол и опять поднимаясь по лестнице.

— Стой! — приказал префект тем самым голосом, от которого останавливается тысячедушная когорта преторианцев.

Девушка обернулась, чуть жеманно посмотрела на него сверху вниз через плечо и спросила:

— Это приказ?

— Хм, зачем бы я стал командовать? — риторически ответил ухажер.

— Ну, ты все-таки префект гвардии императора.

— Но с тобой я не хочу быть префектом, если ты не будешь пытаться убежать. Думаешь, просто было вот так тебя найти?

С этими словами мужчина приблизился к девушке на расстояние ладони.

— Разве ты не знала, что увидишь меня снова? И что я не отпущу тебя? — в его голосе звучали ноты нежности.

Мужчина левой рукой подхватил правую ладонь девушки, держащей кувшин за дно, а другой рукой обнял девичью спину и привлек к себе. Авишаг попыталась отшатнуться, но только выронила кувшин. Медный сосуд с грохотом упал вниз, на лестничную площадку. Вся вода разлилась.

Климент и Авишаг расхохотались. Им пришлось снова спуститься вниз, за кувшином.

— Видно, не все слухи о тебе — вранье, — заключила иудейка.

— Я тебе неприятен? — поинтересовался римлянин, поднимая пустой кувшин.

— Я бы так не сказала, — призналась Авишаг.

— И правильно! Я должен тебе понравиться, — заявил Климент. — В таких вещах я всегда добиваюсь своего.

Он подставил кувшин под журчащую струю.

— А правду говорят, что ты был любовником Мессалины? — решила проверить слухи девушка.

— Да, покуда люди Клавдия не убили ее. В конце концов моей первой женой стала Юнона, младшая сестра Луция, старого друга твоего учителя Павла. Она родила мне сына Марка и дочь Норму.

— Первой женой? Вы что, развелись?

— Да, причиной развода стало ее некорректное поведение.

— А что стало со второй женой?

— Ее зовут Мерсия. Луций хотел в жены мою дочь Норму, но она уже была замужем. После отказа Луций попросил себе в жены Мерсию, которая уже родила мне троих детей. Я согласился, и после согласования с отцом Мерсии состоялись наш развод и ее брак с Луцием.

— Но он же совсем старик!

— Тем не менее Мерсия родила ему сына. Он так хотел ребенка! Так и сказал: «Климент, у тебя много детей, а у меня ни одного. Уступи мне свою жену, пусть она и мне родит».

В это время из-за оливкового дерева за флиртующим префектом наблюдал его помощник, нагруженный амуницией своего начальника. Он замер от неожиданности, когда увидел, что на площадь с фонтаном зашел армейский патруль, возглавляемый самим легатом Тигеллином. Помощник Климента никак не мог решить, окликнуть ли ему начальника или это только ухудшит ситуацию. Может, Тигеллин не узнает Климента, который разоблачился, чтобы пофлиртовать с иудейкой?

Но Тигеллин заметил преторианца с доспехами в руках и проследил, куда тот украдкой посматривает. Климент тоже увидел армейского легата и быстро сунул кувшин девушке. Та недоуменно посмотрела на изменившегося в лице ухажера и на приближающегося к ним высшего офицера армии.

— Император приказал мне найти тебя и передать это лично, — доложил Тиггелин, доставая из золотого тубуса свернутый в трубочку и перетянутый красной шелковой лентой папирус.

— Что это? — неучтиво спросил Климент.

— Кто эта юница? — спросил Тигеллин, указав папирусом на Авишаг.

— Я уже ухожу, — торопливо сказала иудейка и бросилась вверх по лестнице.

— Подожди! — окликнул ее префект, и она остановилась.

Климент подошел к ней.

— Ты ее здесь впервые встретил? — продолжал допрос легат, приближаясь к парочке.

— Что ты хотел мне передать? — уперев руки в боки, нетерпеливо спросил префект гвардии у легата армии.

Тот не торопясь развязал красный шнур:

— Я прочту… — он растянул длинную широкую ленту папируса: — «Моему любимому Клименту!»

Легат вскинул глаза на префекта и криво усмехнулся.

— «Истребление христиан необходимо продолжить. Никто не должен остаться в живых. Тех, кто опасен, убивать на месте. Остальные должны умереть на арене. Эта задача была давно возложена на тебя, и я призываю верно ее исполнять», — закончив читать, легат посмотрел на префекта, потом на иудейку. Он зловеще улыбнулся. — Вот печать императора!

— Я ухожу! — заявила иудейка.

— Я пойду с тобой, — пообещал Климент.

— Я бы хотела пойти одна! — отшила его Авишаг.

— По этому приказу, Климент, любой подозреваемый… — начал было Тигеллин.

— Я слышал приказ! — оборвал его префект гвардии.

— Тогда все, — окончил доклад легат армии и попытался подняться по лестнице вслед за Авишаг.

— Куда это ты собрался? — преградил ему путь Климент. — Хочешь пойти за ней? Почему ты передал мне приказ на улице?

— Император этого хотел!

— С твоей подачи?

— Не понимаю, о чем ты.

Климент посмотрел на опустевшую лестницу.

— Она исчезла, — сообщил он Тигеллину и забрал у него папирус. — Не буду больше тебя задерживать.

Легат покинул лестницу и забрал свой патруль с Аппиевой площади у трех гостиниц.

* * *

— Она приходила сюда много раз, — сказал помощник Тигеллина пекарю, которого допрашивал в присутствии громилы и пройдохи. — И ты не знаешь, где она живет?

— Нет, не знаю! — настаивал пекарь Пистор.

— Ты знаешь, что того, кто скрывает христиан, ожидает смерть?

— Я ничего не скрываю, я вам рассказал все, что знаю.

— Ты уверен, что она заплатила за хлеб?

— Да, но потом она убежала, не взяв его.

Помощник легата кивнул головой и обратился к пройдохе с громилой:

— Ждите здесь! Она может вернуться.

* * *

Петру было пятьдесят девять лет, Павлу — пятьдесят четыре. Авишаг заварила пожилым мужчинам ромашковый чай. Ромашка — любимое растение римлян, она встречалась во многих римских рецептах. В ее названии мы по сей день слышим «рома»: Рим. Ромашковый чай, оливковое масло с ромашкой, уксус с ромашкой. В медовые напитки тоже добавляли ромашку. Ромашка обладает сильными дезинфицирующими свойствами, к тому же римлянам просто очень нравился ее запах.

— Знаешь, Петр, — обратился к своему старинному другу Павел. — Вот к чему я так и не смог привыкнуть в доме у Пуда, так это к римской еде: петушиные гребни, пятки верблюдов… Они очень любят тухлых фазанов и тухлую рыбу с особым соусом гарумом, который готовится из рыбок с травами, выдержанных на солнце в амфорах два-три месяца. Этот соус добавлялся почти во все блюда и был вместо соли.

— Поживи у меня, Павел, — пригласил проповедника Петр, поправляя окровавленную повязку на голове. — У нас никто не станет кормить тебя тухлятиной.

— А Агарь?.. — Павел в первый раз за долгое время спросил Петра о жене.

— Ты помнишь Агарь? — удивился Петр.

— Как не помнить?

Да, Павел хорошо помнил эту милую женщину еще совсем молодой, когда спас и ее, и Петра от нападения уличных грабителей. Помнил и то, что ему не дали умереть от голода, когда после долгого пути из Дамаска в Иерусалим он пришел увидеть Мару, возлюбленную Иешуа, и повиниться перед ней…

— …Агарь умерла от малярии, — смиренно ответил Петр, и по голосу его было ясно, что он овдовел не вчера.

Павел хотел спросить что-то еще, но Петр быстро перевел разговор на другую тему.

— Для тебя тут будет довольно места. Вот только, как и у всех бедных римлян, у нас большая проблема поесть горячего. Это можно сделать лишь за столом у патрона или в харчевнях.

На самом деле в римских харчевнях тоже запрещали подавать горячую пищу, за исключением бобовых каш с потрохами. Императоры не хотели, чтобы в заведениях общепита собирались нежелательные элементы. У римлян была поговорка «трое составляют коллегию», отсюда пошла присказка «сообразить на троих».

— Ты много путешествуешь по империи, Павел, — сказал Петр, отхлебывая ромашкового чая. — Тебя знают, пожалуй, во всех иудейских общинах.

— Дело в том, — ответил Павел, — что Учение, которое оставил нам Иешуа, оно… как бы это сказать… плохо раскладывается по полочкам.

— Учитель дал нам много свободы, — молвил бывший рыбак. — Стойте в свободе, которую даровал вам Христос!

— Сравним с иудаизмом, — предложил бывший фарисей. — В иудаизме есть четкая регламентация человеческого действия. Религиозная жизнь сведена к строго предписанным ритуалам, к правилам поведения, даже в быту. Начиная с религиозного поведения, того, как тщательнейшим образом надо вести себя в храме, как именно священник должен совершать ту или иную жертву, тот или иной ритуал. И вплоть до четких предписаний того, что надо делать дома, до самых мелочей, вплоть до того, как нужно себя вести в отхожем месте и какими пальцами держать губку, которой подтирают зад.

— Вот почему наша иудейская вера сохранила себя на протяжении тысячелетий, — согласился Петр.

— А христианство принесло в мир нечто, — продолжил Павел, — что люди не создали сами…

— Учение Христа подарено нам, — кивнул Петр. — Оно нам самим не до конца понятно. Если бы мы сами создавали для себя религию, то, наверное, постарались бы сделать так, чтобы в ней все было ясно. Чтобы в ней не было вызовов нашему рассудку…

— Какое божество меж истин двух войну зажгло! — воскликнул Павел. — С одной стороны, мы знаем, что все в этом мире зависит от промысла Творца, и с другой стороны, мы столь же глубоко убеждены, что все зависит от нас самих, от нашей свободы.

— И то и другое справедливо, — кивнул головой его собеседник. — И то, что я в своей свободе совершаю грех и уклоняюсь от Творца; и то, что Господь нас ведет по жизни даже через пропасти наших грехов.

— И вот потому, что христианство не нами создано, оно не до конца постижимо нашему уму, — продолжил Павел. — Не мы его создали, поэтому мы не можем расчленить его на формулы, на продукты нашего умственного труда.

— В этой недоступности для человеческого ума возникает опасность сектантства, — поднял указательный палец Петр.

— Когда человек считает достаточным то, что он понял в христианстве, — подтвердил Павел. — То, что ему оказалось открыто, то, что он пережил, ощутил, смысл чего он понял и говорит: «Я наконец-то понял все. Христианство — это то, что я думаю, что я понял в христианстве, это и есть само христианство».

— Человек очень склонен к подмене Бога неким умственным идолом, которого он возводит в своем сознании, — Петр явно наслаждался беседой с умным собеседником. — То есть «мое представление о Боге — это и есть высшая святыня». И такой человек молится не Богу, а своему представлению о Боге.

— В конце концов, он все равно молится самому себе? — уточнил Павел.

— Да, — подтвердил Петр и обратился к дочери: — Авишаг, из кувшина капает вода. Он протекает?

Девушка подошла к медной посудине, висевшей на настенном крюке, и увидела лужицу, набежавшую из трещины в спайке.

— Я его уронила… но я не знала… — она улыбнулась чему-то, о чем ей напомнила вмятина на кувшине.

Она сняла его с крюка и перелила оставшуюся воду в медный котелок.

— Интересно было бы узнать, — обратилась она к пожилым мужчинам. — Какой на самом деле префект Климент, сын сенатора Пуда?

— В каком смысле? — переспросил ее отец.

— Он… — девушка, зная, что ее не видно за колонной, мечтательно посмотрела в потолок. — Он такой великодушный и благородный.

Авишаг взяла котелок и повесила его на место кувшина.

— Да, — со вздохом сказал Петр. — А как великодушно он использовал хлыст!

— Его к этому приучили, — попыталась оправдать юница объект своих мечтаний.

— Его надо от этого отучить, — сказал Павел и спросил: — Все знают о сегодняшнем собрании?

— Все, кроме некоторых, — отозвался Петр. — Я отправлю Витурия им сообщить.

Павел посмотрел на десятилетнего мальчика, игравшего в углу с собакой, и выразил сомнение:

— Зачем посылать ребенка с таким поручением?

— Его заподозрят в последнюю очередь. Ты сегодня видел, что может случиться, — пояснил Петр и позвал: — Иди сюда, Витурий!

— Иду, отец, — отозвался мальчик в хитоне болотного цвета. На его правом плече не было застежки.

В это время Авишаг накрывала на стол. Она взяла керамическое блюдо, на котором под льняной салфеткой лежал хлеб, подняла тряпицу и увидела там лишь один недоеденный кусочек. «Ай-й-й-й, я забыла хлеб!» — подумала она и сокрушенно покачала головой.

— Ты знаешь, что у нас сегодня собрание? — спросил сына Петр.

— Да!

— За Тибром, на восточном склоне холма Яникул?

— У Свайного моста, я знаю, отец!

— Тогда иди и скажи Луке и Пуду.

Мальчик кивнул.

— Иди по самым узким улицам и смотри, не идет ли кто следом.

Витурий пошел на выход, но был окликнут сестрой.

— Ты потерпишь без ужина?

— Да, я быстро!

— Я забыла хлеб, ты не зайдешь за ним?

— Мне нужны деньги, — улыбнулся сорванец.

— Я за него уже заплатила, — терпеливо пояснила девушка материнским тоном. — Скажи Пистору, он вспомнит.

— Мне он отдаст, — согласился Витурий и скрылся за дверью.

* * *

Пекарь катал по поверхности стола кусок теста, формируя из него булку. У окна сидел громила и с наслаждением отрывал горячую корочку от только что испеченного паниса. Пройдоха свою долю уже съел, и было видно, что был бы не прочь съесть еще.

— Пистор, Пистор! — позвал пекаря Витурий, забежавший внутрь пекарни. — Авишаг сказала, что…

— Ты сегодня опоздал, — ответил ему пекарь, не отрываясь от работы. — Но тебе повезло, что хлеб остался.

Громила посмотрел на пройдоху — мол, слушай внимательно.

— Авишаг забыла… — пояснил мальчик.

— Еще бы несколько минут, и я бы ушел домой, а ты бы остался голодным, — пекарь достал с полки панис с заранее подготовленными разрезами, чтобы можно было разделить каравай на восемь равных частей.

Мальчик протянул руки, но пекарь возразил:

— Сначала деньги!

— Но Авишаг уже заплатила, ты разве не помнишь?! — рассердился Витурий. — Конечно помнишь! Она положила деньги сюда и убежала.

Пекарь заметил, что соглядатаи из засады в его пекарне все поняли и приготовились. Он еще надеялся спасти мальчика и прижимал каравай к себе. Но Витурий дотянулся через прилавок:

— Давай хлеб! Нам ужинать пора! Давай! — с этими требованиями он выхватил каравай у пекаря и поспешил на выход, но громила преградил ему путь, уперев ногу в прилавок, а пройдоха сзади зажал ему рот и вывернул руку. Громила забрал хлеб и вывернул вторую руку мальчика. Они вынесли бедного Витурия из пекарни.

Глава 16

Последняя проповедь Павла

— Христос принес нам огромный дар, — объяснял Павел своему собеседнику. — Причем дар такой, какой не вмещается в слова. Многое сотворил Иешуа, о чем даже если написать вкратце — весь мир не вместил бы написанных книг. Это означает, что слово стало плотью. Слово не стало словами. То, что сделал Христос, не вмещается в книги и не вмещается в слова. А раз так, то возникает опасность не уловить тихое веяние духа, тихое веяние ветра. Не уловить его, не ощутить и пройти мимо него.

— Очень легко стать полухристианином, — согласно кивнул Петр. — Вот в чем дело: очень легко стать христианином на четвертиночку. И в этой четвертиночке замереть и сказать: «А большего и не надо, это все. То, до чего я дошел, и есть предел, это и есть норма».

— Вот тогда и возникают искажения христианства и подмены христианства, — подчеркнул Павел. — Вот почему я путешествую от общины к общине, рассказывая, в чем суть учения Иешуа.

В этот момент в дверь требовательно постучали.

— Витурий? — предположил Павел.

— Нет, — возразил Петр. — Мы так не стучим.

Хозяин дома подошел к двери.

— Кто там?

— Откройте!

Авишаг улыбнулась: этот голос она слышала сегодня у фонтана.

— Кто вы? — спросил ее отец.

— Префект Климент!

Петр посмотрел на подошедшего к двери Павла.

— Лучше его впустить, — посоветовал тарсянин.

— Но он может без всяких доказательств… — начал возражать Петр.

Авишаг взмахнула кочергой, которой поправляла угли в жаровне:

— Почему ты ему не доверяешь?!

Стук в дверь перестал быть вежливым и превратился в барабанную дробь. Так стучат легионеры, требуя впустить их в дом.

— Авишаг, иди в другую комнату, — приказал Петр.

Когда его дочь с обиженным лицом скрылась за внутренней дверью, он отпер засов.

— Добрый вечер! — приветствовал его Климент при полном параде префекта преторианцев. — Двери запирать не очень дружественно!

Петр молча, но с достоинством поклонился. Пока он кланялся, Климент незаметно сунул в руки Павла небольшую холщовую суму.

— Мы двери не от друзей запираем, — объяснился Петр, когда выпрямился.

В этот момент Климент, не дождавшись приглашения, вошел в полуподвальное помещение без окон и оглядел все углы.

— Это для нас большая честь, господин, — засеменил за ним Петр. — Тебе что-нибудь нужно?

— Да! Но я не вижу того, что мне нужно, — ответил префект.

— Ты был добр к нам сегодня, и мы тебя еще раз благодарим! — сказал Петр, удивившись тому, как Климент рассматривает помятый медный кувшин.

— Это не важно, — отозвался префект. — Где Авишаг?

— Могу я спросить, для чего она тебе?

Климент хохотнул, положил руку на плечо Петра и ответил:

— Ты слишком стар, чтобы понять.

Климент сел на деревянный стол, закинув левое бедро на столешницу, и скрестил руки на груди.

— Вы христиане и старые, вам все равно, а у Авишаг вся жизнь впереди! Почему ты, отец, не отправишь ее в безопасное место?

— Ты это пришел спросить?

— Нет! Я избавлю тебя от хлопот по ее отправке. Я… забираю ее.

— Что это значит? — недоумевал Петр.

— То, что я сказал.

— Ты заботишься о ее безопасности?

— Ну… в первую очередь об этом, — кивнул головой Климент. — Она здесь или мне самому поискать?

Петр подошел к решетчатым дверям и открыл одну дверцу:

— Авишаг!

Девушка вышла из своего временного убежища. Длинная иудейская туника с рукавами хоть и закрывала ее ноги до пят, но тем не менее выдавала все девичьи округлости. Девушка подошла к колонне, на которой висел котелок с водой. Здесь ее ожидал Климент.

— Мы не попрощались у фонтана, — сказал он.

— Да, я помню.

— Тем лучше!

Авишаг щедро улыбнулась гостю. Она обошла колонну и прижалась к ней спиной.

— Странно, что ты пришел сюда.

— Почему? Ты должна была знать, что я приду, — офицер подошел к ней вплотную.

— Только потому, что мы не попрощались? — Авишаг была вынуждена чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Климент оперся о колонну левой рукой в блестящем серебряном поруче и сказал девушке почти в губы:

— Может, для того, чтобы вообще не прощаться…

Авишаг засмущалась, выскользнула из пространства между колонной и его грудью и взяла в руки медный кувшин.

— Знаешь, кувшин треснул, когда мы его уронили…

Климент засмеялся

— Я куплю тебе новый!

Девушка радостно заулыбалась. Девушки любят щедрых ухажеров. Лучшие друзья девушек — щедрые мужчины.

— Авишаг! — позвал дочь позабытый молодыми Петр.

— Подожди! — властно приказал ему префект и опять обратился к юнице: — Старик беспокоится… Я объяснил ему, зачем пришел. Ему не понять, но ты поймешь!

Девушка счастливо улыбалась. Она не совсем понимала, что говорит этот блестящий офицер императорской гвардии, но готова была просто слушать его голос. Такой сильный, властный, ему хотелось повиноваться…

— Я хочу, чтобы ты уехала отсюда! — наконец сказал Климент.

Авишаг нахмурилась.

— Почему?

— Потому что здесь ты в большой опасности.

— Почему?

— Пока ты живешь с этими христианами…

К ним подошел Павел:

— Климент, ты совсем уже заигрался!

— Я не играю, Павел, я дело говорю, — возразил офицер.

Авишаг уже вообще перестала что-либо понимать. Петр тоже смотрел на говорящих с нескрываемым недоумением.

— Петр — глава общины римских христиан, — представил Павел своему крестнику старого друга. — Он один из учеников Иоанна Крестителя, который направил его к Иисусу. Он хорошо знал их обоих.

— Вот и прекрасно. Наконец-то кто-то сможет поговорить с камнем из числа тех, кого камень помнит, — возрадовался Климент. — Я вернул церкви обсидиан, а вы отдайте мне Авишаг. У нее есть право на счастье.

— Счастье в твоем понимании… — начал было Петр.

— Подожди, отец! — оборвала его Авишаг и подошла очень близко к преторианцу.

— Я рада, что ты пришел. Что позаботился обо мне. Что ты один из верных. Но ты должен понять: мое место здесь, с Петром и Павлом.

— Потому что они хотят, чтобы ты осталась?

— Потому что я хочу остаться!

— Даже если они…

— Мое место здесь! — перебила мужчину Авишаг.

— У тебя сильные убеждения.

— Попытайся понять меня.

— Неужели ты так низко ценишь свою жизнь?

— Возможно, сейчас она для меня дороже, чем раньше, — искренне ответила девушка, глядя в глаза мужчине. — Но меня не пугает опасность!

— Но я не только от опасности хочу тебя увести, — Климент обвел рукой убогую обстановку съемной квартиры в подвале. — От этой бедности…

В этот момент в дверь опять постучали и, не дождавшись ответа, распахнули.

— Петр!!! — в подвал ворвался Пистур. — Витурия арестовали!

Пекарь, не ожидая увидеть здесь префекта императорской гвардии в серебряных латах и шлеме с пурпурным гребнем, вздрогнул всем телом.

— Кто?! — спросил Климент.

Но Пистур потерял дар речи.

— Кто?!! — вскричал префект. — Кто такой Витурий?

— Мальчик, мой сын, — ответил Петр.

— Кто его арестовал?

— Лициний, помощник легата. Точнее, его люди, — наконец-то произнес пекарь. — Его увели в дом Тигеллина.

— Если он хоть что-то знает, его заставят говорить! — встревожился Климент и быстро пошел к выходу.

Иудейка догнала офицера и положила руки ему на грудь.

— Помоги ему! — попросила она жалобно.

— Конечно, — мужчина сгреб ее пальчики и прижал к своему сердцу. — Если он заговорит, то они заберут тебя раньше, чем это сделаю я.

Когда преторианец вышел, Авишаг в отчаянии вскинула руки и спросила у оставшихся мужчин:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Если один из нас упадет на обочине, остальные должны следовать дальше, — иносказательно ответил ей отец.

— Надо поменять место встречи! — предложил Павел.

— Уже слишком поздно, — оглянулся на него Петр. — Но Витурий не заговорит.

— Бедный братик! — разрыдалась девушка.

Пекарь, принесший плохую весть, постарался незамеченным покинуть жилище христиан.

* * *

Легат Тигеллин подошел к оружейной пирамиде и принялся облачаться в доспехи.

— Теперь мы многое знаем. Мы уничтожим гнездо христиан, — говорил он своему помощнику Лицинию. — И пусть потом Климент объясняет Нерону, почему это сделал не он. Собери отряд!

Помощник бросился бегом исполнять указание. В атрий Тигеллина ворвался префект Климент. Навстречу ему шел палач, несший на плече бездыханное, исхлестанное плетью голое тело мальчика.

— Что вы сделали с ним? — спросил префект у легата.

— Есть доказательства, что он христианин… — ответил Тигеллин.

— Что он рассказал? — поинтересовался гвардеец.

— Ничего, потерял сознание, — с сожалением ответил армейский начальник.

— Иначе ты заставил бы его солгать! — заявил Климент.

— Я ревностно служу Нерону, — ответил легат. — Прости, но мне надо идти.

Тигеллин военным шагом дошел до выхода из атрия и, поравнявшись с вошедшим обратно Лицинием, обернулся.

Климент в это время рассматривал тело мальчика, лежащего на земле кверху спиной. Кожа на спине несчастного лопнула в нескольких местах. Девятихвостая плеть с зашитыми на концах свинцовыми шариками рассекла плоть до костей.

— Что он сказал? — спросил префект у палача.

Тот стоял, открыв рот, и не отвечал.

— Говори! — приказал префект и, взмахнув плетью, ударил ею живодера. — Немедленно доложи, что он сказал!

— Простите, мой господин, — подоспел пройдоха. — Этот раб не может разговаривать, у него нет языка!

Тигеллин с Лицинием усмехнулись друг другу и вышли за пределы атрия.

— Принеси воды! — последнее, что они услышали за своими спинами.

* * *

Римские христиане собрались в роще на восточном склоне холма Яникул. Луна освещала их собрание. Женщины тихонько пели, пока люди один за другим собирались, рассаживаясь на камнях развалин времен ранней Республики.

— А почему они поют так тихо? — спросила маленькая девочка у своей мамы.

— Потому что нельзя.

— А почему?

— Тшшшш, — успокоила ее раздосадованная глупыми расспросами мать и дала малышке припасенную заранее куклу, чтобы та отвлеклась.

На возвышение поднялся Петр. Он поднял обе руки, требуя внимания.

— Братья и сестры! К нам вернулся Павел. У него новое послание и, слава богу, он скажет нам его сам.

— Тихо! Тихо! — раздалось по рядам собравшихся христиан.

Павел вышел и поднялся на камень. На боку у него висела небольшая холщовая сума — та самая, что вручил ему префект Климент.

— Я не Учитель, — начал проповедник. — Я один из вас. Бог доверяет людям. Бог вверяет людям свое слово, свое Учение, своего Сына, в конце концов. Что мы с ним сделали, это известно: мы его распяли. Поскольку дух Христов раскрыт насилием со стороны человека, то конечно же люди не преминули воспользоваться этой возможностью. И каждый из нас в меру своей собственной испорченности, в меру своей собственной духовной тупости занижает священное Учение. Насилует его. Занижает его смысл. Ну, а если так… Что нам делать?

Это очень важно понять: если Учение вверено нам, а мы способны его насиловать, это означает, что мы должны продумать защиту Учения от насилия с нашей стороны. От этого насилия никуда не уйдешь. Все, что человек видит в мире, он видит глазами человека. Мы же не можем смотреть на мир глазами, например, жирафа?

Но это не повод сказать: «Ах! Раз так, то никакие наши слова никакой ценности не имеют! Забудем их!» Нет. Это повод для того, чтобы еще внимательнее относиться к нашим словам. Слова могут лгать? Да, могут. Что же, давайте будем с ними осторожнее. И с нашими словами, и с нашими мыслительными привычками. Будем с ними осторожнее. Надо пытаться сдерживать и контролировать неизбежный человеческий произвол в обращении с Учением Иисуса…

* * *

Климент вылил из ковша половину воды на голову иссеченного плетью мальчика. Тот застонал и очнулся.

— Пей! — приказал гвардеец.

— Я не смог… Я не выдержал… — простонал Витурий и заплакал. — Я обещал отцу, что никогда его не предам! Я не хочу жить! Я не хочу жить!

Прибежал помощник префекта — офицер преторианской гвардии.

— Отряд готов! — доложил помощник.

Климент кивнул и продолжил допрос израненного Витурия.

— Что ты им сказал?

— Я не хочу жить!

— Ты сказал им про Авишаг?

— Я тебе не верю, — ответил мальчик сквозь слезы.

— Ты хочешь, чтобы ее убили?

— Нет!

— Что ты им сказал?

— Что все соберутся в роще.

— Авишаг будет там?

— Там все будут! — разрыдался мальчик.

— Слушай, — Климент сжал лицо Витурия и заставил смотреть себе в глаза. — Я ее спасу, если ты скажешь мне, где это место.

— На восточном склоне холма Яникул, на развалинах храма.

— Присмотри за ним, — приказал Климент безъязыкому палачу и бросился вон из атрия.

Помощник побежал за ним.

— Я не должен был говорить… я не должен был говорить, — жалобно стонал умирающий Витурий, сын Петра…

* * *

— …Произвол неизбежен? — продолжал проповедь Павел. — Да. Но его можно заметить. Важнейший шаг в решении проблемы — заметить, что проблема есть. Если ты знаешь, что проблема есть, что она реальна, значит, ты уже будешь осторожен. Если ты идешь по улице и знаешь, что впереди из окна вылили нечистоты, то у тебя больше шансов пройти этот участок дороги, не замаравшись…

В этот момент девочка, игравшая с куклой на коленях матери, радостно засмеялась. То ли от своей игры, то ли поняв что-то в словах проповедника. Молодая женщина посмотрела на нее и тоже щедро улыбнулась своему ребенку.

Писец старательно записывал за проповедником. Развалины храма окружали легионеры Тигеллина.

— …Так же с Учением: мы заметили, где скользко, где можно поскользнуться и замарать себе душу при нашем обращении с Учением неосторожным словом, — продолжал Павел, не придавая значения теням, окружавшим место собрания. — Так давайте разработаем правила осторожности. Это главный момент, о котором нам следует сегодня поговорить…

Запоздавший раб с амфорой вина на плече метнулся в нишу дома, когда в переулок ворвался отряд бегущих преторианцев. Отряд возглавлял Климент, перед ним бежало два факелоносца.

— …Если бы каждый знал то, что знаю я. Если бы я знал, что Его послание дойдет до каждого сердца… Иисус любил своих братьев. Которые тоже Божьи дети…

Два легионера зацепили петлей увлеченного проповедью христианского дозорного, свалили его на землю и беззвучно закололи мечами.

— …Он доказал, что смерти нет, — вещал Павел. — Есть лишь дорога к Отцу, к вечной жизни. Иисус знал это. Он пережил это сам…

Тигеллин жестом подозвал лучника и указал на писца. Солдат прицелился и выстрелил. Писец со стоном завалился набок.

— Смотрите, это стрела! — крикнул кто-то.

— Гасите факелы! — приказал Павел и скрылся за деревом.

— Нас предали! — воскликнул Петр, вышел на возвышение и поднял ладони. — Смерти не надо бояться…

Но его не слушали. Христиане попытались бежать на холм, чтобы спрятаться в развалинах храма. Их встретили лучники и град стрел. Люди бросились вниз к Тибру, но и там шеренга лучников по команде командира выстрелила в плотную толпу. Вопли раненых раздавались отовсюду.

В это время по Свайному мосту бежал отряд гвардии преторианцев, ритмично звеня оружием и щитами…

Христиане упали на колени и стали молиться. Лучники расстреливали их, неподвижных и покорных. Авишаг стащила отца с возвышения и спрятала рядом с Павлом в тени дерева.

Добежавшие до рощи гвардейцы окружили подразделение армии.

— Прекратить стрелять, — громко крикнул Климент.

Он прошел к месту, где несколько минут назад люди с благоговением слушали проповедь, а теперь умирали, истекая кровью. Нашел тех, кого искал, за большим деревом. Они сидели на корточках между корней.

— Авишаг, — позвал он девушку, опустился на колени и взял ее за руку.

— Они умирают! — разрыдалась юница.

— Кто?! Павел, Петр?

— Нет, они, — она указала на десятки смертельно раненных стрелами христиан.

Павел снял с себя суму и надел на Климента.

— Тебе придется опять хранить камень Иисуса, сын мой, — сказал тарсянин. — Из тюрьмы я могу не выйти.

Петр, который уже знал, что крестник Павла благословлен им на службу в императорской гвардии, тоже встал и возложил руки на плечи Климента:

— Теперь ты становишься главой христианской общины. Спаси, кого сможешь. Я чувствую, что мне это не удастся.

— Не те ли это старики, которых ты спас у фонтана, Климент? — раздался над ними голос легата Тигеллина. — Ты не знал, конечно, что они христиане, иначе не отпустил бы их. Почему прекратили стрельбу? Твоя забота о христианах — предательство! — продолжал обвинения военачальник.

— Возьми эти слова обратно! — тихо потребовал Климент, вставая с колен и чуть наклоняя свое серебряное копье в боевое положение.

— Если я погорячился, я сожалею об этом, — выдавил из себя Тигеллин и ушел в центр поляны, резко развернувшись и взмахнув плащом.

— И каков будет приказ префекта императорской гвардии? Что нам делать с христианами? — спросил во всеуслышание легат.

Легионеры армии и преторианцы гвардии замерли, ожидая распоряжений Климента.

— Подберите раненых, — приказал префект. — Остальных отведите в Марсову тюрьму!

— Почему в Марсову тюрьму, а не в подземелье при арене? — поинтересовался армейский начальник.

— Пусть будет так, как я сказал! — ответил начальник гвардии.

Легионеры погнали христиан в тюрьму, а оставшиеся гвардейцы проверяли раненых и убитых и выуживали из щелей спрятавшихся. Маленькая девочка, бросив свою куклу, пыталась вытащить стрелу из ребер мертвой матери. У нее не хватало сил, и она тихо плакала…

Климент велел помощнику после смены караула забрать из тюрьмы Авишаг и привести к нему домой.

* * *

В доме сенатора Пуда царило веселье. Служанки разносили яства и вина. Музыка оркестра едва заглушала смех гостей и заздравные тосты.

— Климент, — приподнялся Пуд на локте. — Куда ты опять убегаешь? Ты даже кубка не допил.

— Личные дела, отец, — ответил, взмахнув рукой, его сын в белой тунике с двумя красными вертикальными полосами. — Личные дела, не терпящие отлагательств. А вы продолжайте!

Он жестом руки приказал рабыням опустить полог и скрыть свою часть залы от посторонних взглядов. Потом нетерпеливо постучал пальцами по звонкому медному диску, свисавшему на двух шнурах.

— Приведи ее сюда, — приказал он явившейся на звон диска рабыне.

Из-за занавеса показалась голова Пуда в лавровом венке.

— Что тут происходит? Почему ты убежал с пиршественного ложа?

— Зачем есть черствый хлеб, когда в доме есть вкусная еда? — замысловато ответил Климент. — Возвращайся к гостям и передай всем мои извинения.

Пуд скрылся за пологом. С другой стороны комнаты рабыни ввели Авишаг и скрылись с глаз. Девушка была помыта, причесана и переодета в белый греческий хитон с застежками-фибулами на обнаженных плечах.

— Климент! — воскликнула девушка и протянула к нему руки.

— Я хотел увидеться с тобой раньше! — мужчина стремительно подошел к ней и прижал к себе.

— Тогда почему ты этого не сделал?

— Меня вызывали во дворец, а потом с полудня у отца начался этот банкет.

Авишаг села и прижала лицо к руке любимого.

— Климент, вчера я сказала, что моя жизнь значит для меня больше.

— Как же, я не забыл.

— Как внезапно все изменилось, я захотела жить!

— Ты будешь жить! — Климент сел рядом с возлюбленной.

— Разве теперь это возможно?

— Как-нибудь все уладится, твое место рядом со мной!

— Ты меня не понял: как я могу жить, когда других убивают? Надо что-то сделать!

— Это невозможно!

— Я не смогу быть счастливой, даже с тобой!

— Какая чушь! — Климент вскочил, чтобы налить ей вина.

— Постарайся им помочь!

— У тебя начинается совсем новая жизнь со мной, — Климент протянул ей золотой кубок с вином, разведенным водой. Того самого вина, в той самой пропорции, что когда-то наливала ему Мессалина.

Авишаг осушила кубок и произнесла чуть пафоснее, чем следовало бы:

— Мне ничего не осталось, кроме моей веры во Христа.

— Верить надо не во Христа, а самому Христу, — поправил ее мужчина. — В христианских сказках не больше правды, чем в языческих, в которые я верю не больше императора.

Иудейка озадаченно взглянула на римлянина.

— Климент, я не скажу, что смерть страшна… — она посмотрела на него глазами, полными слез. — Но она так реальна, что когда она так близка, все придуманные вещи, сказки, как ты их назвал, превращаются в тени рядом с реальностью смерти. Я знаю, что умираю не за сказки. Моя вера иссякает с каждой минутой ожидания. А смерть все ближе и ближе… Все реальнее и реальнее… И сказки теряют всяческий смысл.

— Значит, ты умрешь за ничто? — выдавил из себя Климент, проглотив горький комок.

— Да. Это самое прекрасное после того, как забыты все сказки. Я поняла, что должна умереть за нечто большее, чем они.

— Но за что же?!

— Я не знаю… понять можно лишь малое, а за малое жаль умереть. Может, я умру во имя Бога. Другое не достойно смерти.

— Что есть Бог? — спросил Климент суицидально настроенную иудейку.

— Узнав это, мы сами станем богами, — был ему ответ.

Климент прижал девушку к себе.

— Авишаг, останься со мной, стань моей конкубиной!

— А женой? Разве я не могу стать твоей женой?

— Нет, ты не римская гражданка, а по римским законам даже Клеопатра была конкубиной Цезаря.

— Ты хочешь, чтобы я была лишь одной из твоих рабынь!

— Нет! Ты будешь со мной, и у тебя будет все! Давай так: вот святыня святынь — подголовный камень Иисуса. Кто лежит на нем затылком и спрашивает Его, тому Он говорит, как поступать по-христиански. Ложись, спрашивай, можешь делать это мысленно. Ты можешь говорить с ним на его родном языке, по-арамейски.

Девушка легла на кровать, затылком на камень. В эту же минуту распахнулся полог и появился отец Климента с гостями.

— Ну и где этот лакомый кусочек? — громогласно спросил Пуд.

— Если хозяин бросает гостей, гости сами находят хозяина, — воскликнул Луций. — Вот мы и пришли!

Полог раздвинули, и сокровенная часть залы заполнилась пританцовывающими полуодетыми девицами. Сенатор Пуд в цветочном венке завалился на свободную кушетку, по бокам от него пристроились две веселые римлянки с кубками вина.

— Надеюсь, вставать больше не придется! — сказал им со смехом разудалый вдовец.

— Климент, берегись! Она идет! — раздались возгласы гостей.

В центр комнаты вышла, покачивая бедрами, сорокапятилетняя брюнетка в прозрачном хитоне с обнаженной правой грудью. Она была высокого роста, с размеренными движениями, полными осознания своей эротической власти над окружающими. Красота ее была строгой и величавой. Весь ее манящий образ говорил о великом таланте обольщения, устоять перед которым наверняка мало кому удавалось.

— Климент, — она манерно развела руками. — Без тебя еда потеряла вкус!

У нее были роскошные волосы и огромные широко поставленные глаза. Женщина, держа напряженные пальцы на пляшущих бедрах, подошла к кровати, на которой сидел Климент, и погрузила его лицо в свой роскошный бюст.

— Климент, мы зря теряем время, почему-у-у-у? — томно протянула она и увидела за спиной мужчины юницу, лежащую с закрытыми глазами.

— Вы только посмотрите! — указала женщина гостям на Авишаг.

— Климент везде успевает, — засмеялся кто-то.

— Какая красотка, Климент!

— Зачем ты ее прячешь?!

Женщина наклонилась над Авишаг и пылко поцеловала ее в губы. Девушка скривилась от неожиданности.

— Это она тебя очаровала? — женщина бровями указала на Авишаг. — Познакомь нас, Климент!

Она непристойно повела ягодицами перед лицом префекта.

— Или мы недостаточно добродетельны?

Преторианец встал между женщиной и поднявшейся на кровати Авишаг.

— Возможно, это знакомство пойдет вам обеим на пользу, — заявил мужчина. — Авишаг, это Юнона — самая безнравственная и талантливая женщина Рима.

При этих словах полуобнаженная Юнона сжала свои груди ладонями и запрокинула голову.

— О-о-о-о-о!!! — одобрительно выдохнули гости.

— И мои довольные жизнью друзья! — обвел присутствующих рукой Климент.

— Иди к нам, ведите ее сюда!

Две такие же полуголые, как Юнона, римлянки вытащили за руки в центр слегка упирающуюся Авишаг.

— Нет! — Юнона отцепила их руки от смущенной девушки. — Оставьте ее в покое! Посмотрим же на этот образец чистоты!

— Она украсит собой любой пир! — довольные гости дружно расхохотались.

— Скажи нам, Климент, с ней было хорошо? — Юнона обняла Климента и поцеловала в губы. — Лучше, чем со мною? Или добродетели ее заморозили, и ты не смог ее отогреть?

— Нет! — смутился Климент от напора своей первой многоопытной жены и посмотрел в пустой кубок, чтобы не встречаться взглядом с глазами Авишаг.

Иудейка стояла ошарашенная тем, что все, что казалось ей исключительно правильным и целомудренным, высмеивалось этими состоятельными и состоявшимися людьми как детские глупости.

— Я пытался, но не смог, — признался Климент и предложил: — Попробуй ты.

Авишаг не смогла скрыть изумления: что может «попробовать» эта раскованная римлянка?

— Спой одну из своих песен!

— Да, спой! — поддержали друзья просьбу Климента.

Юнона посмотрела на гостей и в особенности на иудейку с выражением недосягаемого превосходства, как посмотрела бы ее божественная тезка, богиня брака и рождения, семьи и материнства.

— Если не поможет, — провозгласил со смехом ее бывший свекор Пуд, — значит, она труп!

— Песню любви, Юнона! — многозначительно повелел ее брат Луций. — С пантомимой!

— Ты можешь растопить лед, Юнона, — заявил Климент. — Спой и станцуй «Нагую Луну»! Давайте музыку!

— Когда она так танцевала… — кто-то принялся вспоминать.

— Не рассказывай! — попытался оборвать гостя капризный женский голос.

— … Даже луна покраснела от танцев Юноны!

— Музыканты, играйте! — приказал Пуд, взмахнув кубком вина. — Играйте «Нагую Луну»!

— Она недолго продержится! — заверил кого-то женский голос.

Заиграл авлос — инструмент бога секса и пьянства Диониса. Зазвучала духовая музыка, сопровождаемая ритмично позвякивающим гипнотизирующим бубном.

— Ой-е-о-о-о-о! — запела Юнона, извиваясь в эротичном танце вокруг Авишаг, как вокруг белой и холодной мраморной колонны.

— Под нагой луной я встретила… тебя! — иудейку облепили восхищенные взгляды мужчин и женщин.

— Я видела тебя во снах… — Юнона волной обвивалась вокруг девушки. Казалось, в ее прекрасном теле нет костей, только эротично-округлые выпуклости.

— В откровенных снах… — женщина как бы обнимала замершую в белой тунике девушку, но на самом деле лишь едва касалась ее в тех местах, где та боялась прикосновений. Возбужденная публика с восторгом следила за каждым движением этой невероятной соблазнительницы.

— Сладкой мукой… — а вот ласкать себя Юнона совершенно не стеснялась. Ее белые руки, украшенные массивными драгоценностями, скользили по лебединой шее и будто выточенным из каррарского мрамора плечам, медленно путешествуя все ниже и в конце концов заставляя зрителей упоенно смотреть на ласкающие движения в области бедер… Юнона страстно прижалась спиной к Клименту, тот сжал ее груди и оттолкнул обратно к Авишаг. Его бывшая жена пала перед девушкой на колени и снизу занырнула руками в боковой разрез хитона.

— Была любовь к тебе в снах моих… — Юнона резко отпрянула от девушки, сделала вокруг нее несколько бесстыжих танцевальных движений и снова, пав на колени, забралась руками под подол ее хитона. Щеки обольстительницы горели румянцем страсти, полуоткрытые губы подрагивали от перевозбуждения. Она снова вскочила, запустив пальцы в густые волосы иудейки.

— Шепчи мне слова, притяни к себе… — женщина легонько укусила девушку за ушко.

Та заметно поддалась жгучей сексуальности Юноны и закрыла глаза от остро-бесстыжего удовольствия.

— Нежно коснись сердца моего… — Юнона взяла безвольную левую руку Авишаг, вытянула в сторону, нежно провела по ней ноготками и через тончайшую ткань прижала ее пальцы к своему крупному, ярко очерченному соску.

— Любовь будет жаркой… — Юнона, вертясь, стала за девушкой и подтянула вверх подол ее хитона, на секунду показав всем ее юные бедра и кудряшки на лоне.

— Волны твоих волос… — она двумя рукам взялась за голову девушки и взлохматила той прическу.

— Просящие губы… — женщина отвернулась от девушки и прижала ее пальцы к своим губам.

— Трепещущие тайным знанием… — Юнона повернулась и расстегнула фибулы на плечах Авишаг. Хитон спал до пояса, обнажив грудь юной иудейки. Та и не подумала закрывать свою наготу.

— Настойчивая и дерзкая, до умопомрачения… — Юнона снова стала танцевать вокруг Авишаг, которая в сладкой истоме уже ждала ее новых ласк и прикосновений.

— Я буду обнимать тебя! — женщина бросилась к ногам девушки и сдернула с нее хитон.

— И пусть любовь расправит свои крылья… — соблазнительница провела горячими ладонями по обнаженным бедрам Авишаг и дальше — к ее ждущей ласки груди.

— Нас было двое, мы станем одним… — Юнона поднялась, тесно прижимаясь к нагой девушке, и заставила ее двигаться в такт движению своих восхитительных бедер.

— Содрогаясь…

— Ну! Посмотрите на ее соски! — мягко рассмеялась бывшая жена Климента, обращаясь к завороженным зрителям. — Ими можно колоть орехи, до того они затвердели! Забирай девочку, Климент, она готова.

Климент прижал к себе распаленную Авишаг.

— Что Он сказал тебе? — прошептал мужчина.

— Жить…

— Оставьте меня наедине с ней, — попросил он гостей.

Те быстро ретировались, закрыв за собой занавес.

* * *

По приказу императора Нерона, обвинившего христиан в поджоге Рима, Петра и Павла казнили в один день. Один трижды отрекся от Учителя, еще когда он был жив. Другой преследовал Его учеников после Его казни. Петра должны были распять, потому что он был иностранец. А Павла, как римского гражданина, должны были обезглавить. В камере старцы расстались.

…Павел сам склонил голову. Меч отсек ее. Голова дважды ударилась о землю. Да, он никогда не видел Иешуа при жизни, но подголовный камень Его попал в благодатные руки. «Христос пришел на землю, чтобы спасти грешников, из которых я — первый», — прошептали губы отрубленной головы Павла. Он спасся.

А в стороне, затаив дыхание и прижимая холщовую сумку с подголовным камнем Иешуа к сердцу, за казнью наблюдал будущий понтифик и верный христианин Климент…

Подголовный камень Иешуа

Глава 17

Жажда королевской крови

Были времена, когда в поселениях и городах вятичей[18] болтались на ветру повешенные в проемах дверей собственных домов, горели жилища ятвягов в Судовии[19], заходились плачем младенцы у изнасилованных и убитых матерей радимичей в междуречье верхнего Днепра и Десны[20].

Везде прошли викинги, а также неудержимые орды русов, движимых ненасытной жаждой добычи, с далеких днепровских берегов к богатым землям северо-западных и северо-восточных славян. Киевляне… Море крови, разрушения, смерть. Имя их беспощадного великого князя произносили шепотом, будто говоря о демоне, грозном, как острый меч: «Владимир»…

К стольному граду Киеву, матери городов русских, вверх по Днепру на легком дромоне с одним рядом весел направлялось византийское посольство. Его возглавлял человек, который знал Владимира как мало кто и был способен разгадать его замыслы. Он родился в Скандинавии, но уже давно служил Восточной Римской империи. Это был Ижберн, ромейский полководец.

— Смотри, Ижберн, — обратился к нему капитан дромона, поравнявшегося со Змиевыми валами у днепровского притока реки Рось. — С севера Киев прикрыт от норманнов волоками из Западной Двины в Днепр, а с юга от нашего флота защищен днепровскими порогами. Сейчас, после Роси, мы уже на территории чубатых полян. Поосторожнее нужно быть.

— Чего нам бояться, — возразил Ижберн, одетый в тунику с длинными рукавами и военный римский плащ-сагум. — Они наши союзники.

— От самых днепровских порогов у меня такое ощущение, будто кто-то незаметно следует за нами вдоль берега, — поделился опасениями капитан дромона.

Будто в подтверждение его слов из притока Рось показались два снеккара на десять пар весел каждый.

— Кто вы? И что вам здесь надо? — раздался вопрос, как только корабли сблизились на расстояние, когда можно докричаться.

— Я Ижберн, ромейский полководец, везу послание вашему князю от нашего императора.

— Плывите в Рόдню, он сейчас там, — и их пропустили дальше.

* * *

— Ну, давай, Ярослав! Давай! — подзадоривал восьмилетнего сына князь Владимир, пока тот фехтовал на деревянных мечах со старшим на один год братом Святополком.

— Быстрее! Еще! Еще! Пошел вперед!

Ярослав почти увернулся от удара заостренной дощечкой, но сблизился со Святополком.

— Брось его! — приказал Владимир.

Но у мальчика получилось только зацепить старшего брата за шею и повалить на себя.

— Переверни его, ну!!! — крикнул князь.

Ярослав смог выполнить команду и оказался над сваленным с ног Святополком.

— Ты уже почти победил! Не отпускай его! Скрути его, чего ты ждешь, ну?! — надрывался в азарте их отец.

Олаф Трюггвасон, наблюдавший за схваткой княжичей, не выдержал и подошел к мальчикам.

— Да у него кровь! — указал он на правую руку младшего.

— Ничего страшного! — возразил их отец и продолжил: — Давай, Ярослав, смелее!

— Да оставь ты их, они еще дети!

— Пусть сызмальства учатся! Ну, Святополк, давай, чего ты ждешь? Теперь ты переверни его!

— Владимир, — обратился к князю вошедший в терем тысяцкий Путята. — Тут ромейский посланник.

— Приведи его, — ответил за Владимира норвежский королевич Олаф.

А князь дождался, когда Святополк подмял Ярослава под себя, и приказал:

— Хватит!

Потом схватил за шкирку старшего сына и отшвырнул:

— Отойди!

Он поднял Ярослава двумя руками:

— Иди сюда. Сейчас глянем, что там у тебя с рукой.

Правое плечо и вправду густо сочилось кровью из глубокой царапины. Но мальчик не плакал, не жаловался. Он знал, что так угодит отцу. Владимир встряхнул его и засмеялся, чтобы отвлечь малыша от вида собственной крови. Он посадил его в угол:

— А ну-ка…

Подошла Рогнеда в длинной черной тунике без рукавов и с серебряным монистом на груди.

— Тебе больно, Ярицлейв?

— Пусть привыкает! — отозвался ее муж.

— Но они еще маленькие, наши дети… — робко возразила княгиня.

— Наши?! — рыкнул князь. — Мои дети! Воды!

Рогнеда безропотно поспешила подать ему воды в серебряном котелке.

— Ерунда! — оценил ранение княжича отец и, зачерпнув из посудины воды, полил на царапину.

Мальчик скривился, но не издал ни звука. Рогнеда дала мужу чистую мягкую тряпицу, и тот перевязал руку Ярославу.

— Тебе больно? — спросил Владимир с крохотной ноткой сочувствия.

— Нет-нет! — твердо ответил мальчик.

— Ахахаха!!! — князь прижал к себе сына. — Ну, точно, я!

В этот момент в хоромы зашел византийский военный в золоченых доспехах, пурпурном плаще и с красногребневым шлемом под мышкой.

— Воевода Ижберн, посланник ромейского императора, — был объявлен его приход старшим дружинником.

Ижберн не разобрался в обстановке и подошел к высокому стулу, покрытому шкурой белого медведя, на котором чинно восседал норвежский королевич Олаф Трюггвасон.

— Салют! — византийский посол вскинул правую руку в древнем римском приветствии. — Я с посланием от императора восточного Рима Василия Второго к предводителю русов.

— Великий киевский престол занимает мой побратим Владимир. — Олаф указал направо, где за спинами дружинников возился с сыновьями двадцатисемилетний русский князь.

— Владимир! — с поспешностью повернулся к князю Ижберн.

Тот снял с колен мальчишку, передал его Рогнеде и встал.

— Я ждал тебя. С приездом!

— Сколько лет мы не виделись!!! — Ижберн обнялся с князем. — Но до нас донеслись вести о твоих победах.

— Угу. Ты тоже стал воеводой…

— Ты стал великим князем, но ты мне друг по-прежнему, надеюсь. Так нам проще будет разобраться в обстоятельствах, кои привели меня сюда…

Его речь прервали мальчишеские раздоры:

— Я победил! — заявил Святополк.

— Я победил! — возразил Ярослав и бросился к отцу, уворачиваясь от братского тумака.

— А ну, что такое?! — грозно рыкнул Владимир и поднял на руки Ярослава. — Мой средний сын, по-варяжски его зовут Ярицлейв.

Князь опустил заважничавшего мальчика на пол и обратился к послу:

— Скажи мне, что нового в Царьграде?

— В прошлом году болгары во главе с их царем Самуилом выиграли битву у Траяновых ворот. В сражении была уничтожена почти вся ромейская армия, был потерян весь обоз, а сам император чудом избежал пленения. Василий хотел бы…

— Давай сразу вместе с Олафом поговорим, он давеча вернулся с войны Харальда Синезубого против Свена Вилобородого и в курсе всей европейской политики. Ему тоже будет интересно.

— Добрыня! — в свою очередь окликнул Олаф старого воеводу. — Будь добр, тоже послушай!

— Мой дядя по матери Добрыня — наш советник в подобных вопросах, — пояснил князь византийскому послу. — Он будет говорить за меня.

— Я, Добрыня, желаю долгой жизни Ижберну из Упсалы, — поприветствовал пятидесятилетний воевода византийского посла. — Мы знаем, что император Василий II послал тебя продлить договор о дружбе, который заключили ныне покойные князь Святослав и император Иоанн Цимисхий.

— Да, — подтвердил Ижберн. — Согласно договору, стороны оказывают друг другу военную помощь при необходимости. И вот император Василий просит у великого князя Владимира этой помощи.

— Мы пошлем к вам шесть тысяч варягов, — предложил Добрыня. — С условием, что вы заплатите им также и за службу у нас.

— А еще, — добавил Владимир, — пусть императоры отдадут за меня замуж их сестру, принцессу Анну.

— Дети Анны будут иметь право на императорский трон, — возмутился Ижберн. — Как ты можешь предлагать мне такое?!

— Это наши условия, — резко ответил князь. — И мы от них не отступим. Что скажешь? Да или нет?

— «Да или нет» спрашивают у ребенка, — развел руками Ижберн. — Или у побежденного врага. Но не у посланника Царьграда, не у Римской империи!

— Мы победили хазар и разбили болгар, мы не боимся вашей Римской империи! — воскликнул киевский князь.

— Владимир! — прервал его Олаф. Он встал между спорящими и обратился к византийскому послу: — Князь был резок, мы дадим тебе время подумать.

Олаф нашел глазами княжеского телохранителя:

— Громол, проводи ромейского посланника в баню, пусть его с дороги пропарят хорошенечко, да с березовым веничком, перед пиром. Ему ж за стол садиться, — норвежец подмигнул славянину.

В те времена даже наследники римлян — византийские ромеи-христиане — пренебрегали гигиеной, что уж было говорить о западноевропейских варварах. Смердели они нещадно и оскорбляли нюх славян и викингов. Только жители Скандинавии и Руси знали, что такое баня, и парились минимум раз в неделю, а то и два. Их же современники из Западной Европы мылись тоже два раза… В жизни. Когда крестились и перед свадьбой.

— Ты увидишь, что такое киевское гостеприимство, — сказал напоследок Олаф ромейскому посланнику.

У русов совместный пир играл колоссально важную роль. Викинги верили, что бог Один каждый день идет на битву в окружении своих дружинников. Они благополучно погибают, чтобы потом возродиться и собраться на пиру, где они вместе вкушают мясо и пьют много пива. Таким образом возникала сплоченность гораздо более сильная, чем мы можем себе представить. И поныне, если мы вместе с малознакомым человеком наелись и напились до отвала, мы воспринимаем его несколько иначе, чем до того, не так ли?

Чем же потчевали на пиру у князя Владимира ромейского посланника?

Белые пшеничные и черные ржаные хлеба. Овсяный кисель. Каши из пшена, гороха, чечевицы и фасоли. Ни риса, ни гречки, ни мамалыги русы тогда не знали. Овощи — репа, капуста, лук, чеснок, огромное количество трав, которые выращивались и добавлялись в пищу. Из сладкого — мед. Из напитков на княжеском пиру были ячменное пиво, хмельной мед, фруктовая бражка и самое дорогое — заморское виноградное вино.

После легких закусок на особом алтаре было совершено жертвоприношение — белой козе острым ножом перерезали горло, и кровь потоками хлынула вниз по деревянной колоде. К алым струям опустилась на колени женщина в причудливой диадеме, похожей на перевернутую корону, с большими височными кольцами в виде золотых спиралей.

— Что ты видишь в крови, Божена? — не утерпел норвежский воевода Сигурд Эйриксон.

Синеокая провидица оглянулась на вопрошающего старого норвега:

— Процветание ждет полян, стада и нивы наши увеличатся, все мы будем сыты. Друзья наши пришлют нам в дар много золота и много лошадей.

— О-о-о-о, — викинги особенно одобрили лошадей.

Божена еще поводила ладонью над парящимися ручейками крови и произнесла:

— Но рядом с тобой другая женщина, Владимир!

— Да пусть вокруг него хоть все женщины соберутся! — воскликнул кто-то из варягов. Они знали, что их князь страсть как охоч до свежих юниц.

Пророчица вставила пальцы в щель колоды так, чтобы кровь бежала по ним:

— Я вижу ее! Она очень красива и честолюбива.

Владимир слушал прорицательницу с заметным равнодушием.

— И я вижу тебя, Владимир, у ворот Царьграда…

— Почему это только у ворот?! — вскочил Громол, одетый в бармы из мелкого серого каракуля с золотой цепью поверх. — Его пращур Олег Вещий уже прибил к ним свой щит!

— Надо, чтобы в самом Царьграде! — поддержал товарища старший дружинник Давило.

— Что еще ты видишь, Божена? — спросил Олаф, дабы переключить всех с темы, которая оскорбляла царьградского посла.

Ворожея приложила ладонь к уже иссякавшему потоку крови, выливавшемуся из переставшей брыкаться козы, оглянулась на мужчин с отчаянным выражением глаз, вскочила и убежала вон.

Владимир отнесся к этому так же равнодушно и даже не проводил ее глазами. Рогнеда подошла к окровавленной колоде и выплеснула на нее пиво из своего кубка.

— Видите, как просто! — рассмеялся Ижберн. — Немного пива, и можно перевернуть судьбу империи!

— Что позволяет себе этот ромей!!! — раздались оскорбленные возгласы среди дружинников.

Владимир встал и поднял левую руку, требуя внимания.

— Историю пишут кровью, а не пивом! — провозгласил он и перед тем, как прильнуть губами к огромной золотой чаше, добавил: — Пиво пьют за победы: былые и грядущие!

— Ой-е-э-э-э-й! — одобрительно отозвались русы.

Владимир с достоинством опустился на свое место. Справа от него сидел ромейский воевода Ижберн, слева — норвежский королевич Олаф, который как раз встал для следующего тоста.

— Мой побратим прав: историю пишут кровью, а не пивом. Кровью вы добыли землю для своих плугов, дрова для ваших очагов, еду для ваших женщин и детей. Еще совсем недавно, погибая от холода и голода, мы блуждали по опустошенным землям Севера. Еще совсем недавно жизнь наша зависела от возможностей охоты. Но теперь и у нас есть своя земля. Плодородная! Земля, на которой мы построим свои дома. И мы будем добрыми друзьями всем соседям. В мире будем жить мы, ибо мира хотим мы! Мир большой! Земли хватит на всех. Русы и ромеи могут жить рядом, как братья.

При этих словах все члены византийской делегации встали, а Олаф продолжал:

— Я желаю, чтобы никогда они не взяли оружия друг против друга! Более того, чтобы вместе они отбивали общего врага! За это пью я вино заморское! За мир между ромеями и русами!

Олаф поднял вверх золотой скифос с вином.

— Мир! Мир! — закричали славяне.

— Да, но пусть прежде отдадут за Вальдемара принцессу Анну! — заявили варяги.

Поднялся севший было византийский посол Ижберн.

— Благородные слова, Олаф! Я принимаю их с радостью! Я тоже желаю мира и вместе со мной — все ромеи, от последнего легионера до императора. Для этого я здесь: чтобы продлить наш мирный договор. От имени императора желаю русам долгой жизни и славы!

Он поднял золотую чарку.

— Я пью за благополучие вашего князя и благополучие всех русов!

Владимир встал с золотой чашей в руке и произнес:

— Желаю императору того же, чего он желает всем нам!

Среди дружинников послышался издевательский смешок.

Подали осетров, белуг и стерлядь. Рыбы на княжеских пирах было гораздо больше, чем мяса. При варке белой или красной рыбы в воду добавляли щепотку квасцов. Так она готовилась без вони и мякоть не разваливалась в труху.

— А теперь, гости, — Владимир вышел из-за стола, — предлагаю вам борцовский поединок!

— Да-а-а-а! Ей-ей! — раздались одобрительные кличи пировавших.

— Из русов… — Владимир осмотрел своих телохранителей и протянул руку к Давиле.

Тот демонстративно закатал рукава. Давило был знатный двурукий фехтовальщик, но и без оружия — мастер побороться. С его обритого наголо черепа аж до плеча свисал чуб темно-медового цвета. Борода его была заплетена в длинную, до груди, косицу.

— А теперь от ромеев?! — князь русов обвел рукой делегацию Царьграда, ища, кто откликнется.

Какой-то кучерявый армянин попытался дернуться, но окрик посла его остановил.

— Нет! — Ижберн жестом руки велел армянину сесть и заявил русскому князю: — В нашем посольстве нет борцов.

— Странно, — удивился Владимир. — Русы все борцы!

— Если хочешь посостязаться, приезжай в Царьград! — был ему ответ.

— Вождю русов не зазорно посостязаться со своим воином! — обратился князь ко всем присутствующим.

— Е-э-э-э-э-э-э-э!!! — поддержал его пир.

Великий князь сбросил плащ, снял пояс с мечом и заявил:

— Высокие громче падают!

Давило содрал с себя тунику. Владимир последовал его примеру. Вернувшаяся ворожея Божена с голодным восхищением смотрела на голых по пояс мужчин. Давило был старше Владимира лет на пять, выше ростом на голову и в полтора раза шире спиной, покрытой буграми мускулов. Сидевшая рядом с колдуньей Рогнеда тоже заинтересовалась поединком. По правде говоря, она желала победы вовсе не своему самоуверенному мужу, а его могучему и несокрушимому телохранителю. Давило был больше, сильнее и опытнее Владимира.

Князь показал своему поединщику недлинный, с полметра, кожаный шнур — мол, не возражаешь? Тот махнул рукой, соглашаясь: чего уж там, плетью обуха не перешибешь.

Поединок начался непривычно: Давило пытался сцепиться с Владимиром, но тот все ускользал, подныривая под руку или отклоняясь. Разок он даже стегнул своего супротивника пояском по спине, как бы подзадоривая его стараться и нападать шибче.

Наконец, изловчившись, Владимир обмотал запястье Давилы, скользнул ему за спину, обмотал другое запястье борца и, подставив ногу, пхнул его растопыренной ладонью в лицо, зацепив между пальцев нос и запрокинув его голову назад. Давило грохнулся спиной оземь, а Владимир наступил ему на живот ногой, обутой в мягкие сапоги.

— Е-э-э-э-э-э!!! — ликовали дружинники Владимира.

Поединок был окончен. Слуги подали мясо. Из домашнего на пиру были свинина и козлятина. Надо заметить, что свиньи служили объектом особого внимания, так как свиной жир был основным консервантом, как и мед.

Из мяса крупного скота имелись говядина и конина, последняя и вовсе была ритуальной пищей у викингов. Но главным источником мяса для княжеской дружины была дичь. Охота для них — это не просто развлечение, ритуал мужской дружбы и тренинг боевого искусства — она была способом пропитания. Свежая дичь, жареное мясо — обязательный элемент на княжеском столе.

Наличие жаркого на пиру, помимо всего прочего, указывало на статус человека, принимающего гостей. Потому что приготовить жаркое было не так просто, и присутствие его на столе говорило о том, что у хозяина пира есть достаточно большой камин, а также всяческий необходимый инвентарь — например, большой металлический вертел. Есть у него в избытке и чем этот камин топить, потому что прожарить целиком тушу кабана намного сложнее, чем кажется: это достаточно длительная и сложная процедура, требующая большого умения, чтобы мясо было прожарено равномерно. Целиком зажаренный кабан, олень или косуля означали и то, что у хозяина достаточно слуг, которые могут все время следить за тушей в очаге.

Жаркое ничем не начиняли и не натирали специями, потому что на открытом огне это бессмысленно. Мясо подавалось в том виде, в каком оно зажаривалось. Но уже к мясу подавались соусы из горчицы, хрена, сгущенного сока ягод, перетертых трав. Чем больше было соусов, тем выше был статус пира. Если в Риме был важен не столько соус, сколько способ приготовления, то у русов важнее было сопровождение основного блюда…

Был заявлен перерыв, во время которого пирующим следовало выйти на свежий воздух и «до ветру», а слугам — доесть объедки и убрать зал от костей и огрызков. Византийский посол Ижберн и киевский князь Владимир уединились в отдельной палате, куда им подали фрукты: яблоки, груши и сливы.

— Мне нужно поговорить с тобой, Вальдемар, — вежливо сказал Ижберн.

Еще бы: иначе зачем они уединялись от гостей и советников?

— Своим последним тостом ты поступил дурно, — заявил византийский посол. — Ты оскорбил моего императора. Но я хочу забыть это, потому что я тебе друг.

— Или потому что Римская империя слаба? — уточнил киевский князь.

— В империи не все ладно, — согласился посол, но пояснил: — Однако она сильна верою своей.

— Лучше скажи, каков твой ответ? — спросил князь.

— Цена твоя слишком высока!

— Тогда откажись, — предложил Владимир.

— Ну и что тогда будет? — риторически вопросил византийский полководец, не смея ни отказать князю русов, ни пообещать ему в жены сестру своего императора.

Владимир вывел его на балкон и указал рукой в ночь:

— Смотри!

Ижберн посмотрел. Там до самого горизонта виднелись огни походных костров многолюдного войска русов. Те, кто пировал во дворе княжеских хором, увидели своего предводителя и стали выкрикивать «Владимир, Владимир!», вздымая копья, тускло поблескивающие в свете луны широкими наконечниками наточенного железа. В считаные секунды нестройные выкрики сформировались в мощный ритмичный хор: «Владимир! Владимир! Владимир!» В суеверном экстазе ревели даже те, кто не мог видеть своего непобедимого вождя.

Великий киевский князь с нескрываемым упоением слушал и осматривал свою единодушную дружину.

— Вот они, мои русы — словены, кривичи, поляне, древляне, уличи, тиверцы, дреговичи, бужане, северы, вятичи, радимичи, ятвяги и прочие варяги. Собранных вместе никто их не побеждал. Я знаю, пехота ромеев славится, но ладьи и лошадей русов не остановят ни города, ни крепости…

— …Это ромейский воевода? — спросил какой-то улич с длинным чубом и такими же длинными усами, вглядываясь в фигуры на балконе терема.

— Говорят, за миром приехал, — ответил ему тиверец с косичками, заплетенными на висках.

— Ну, тогда может уезжать! — заявил чубатый и заржал, как конь.

Грубый гогот викингов и славян поддержал его заявление. Стараясь не обращать внимания на подначки, Ижберн снял со стены печенежский лук и попробовал натяжение тетивы.

— Хорошее оружие, — похвалил он.

— Да, — согласился Владимир. — Варяги с мечами, славяне с топорами, степняки с луками — мы заодно, и в этом наша сила.

— У тебя уже империя, Владимир, от Балтийского до Черного моря, от Буга до Волги…

— В жилы моим детям нужна императорская кровь! — сказал как отрезал киевский князь и неожиданно предложил: — Оставь Василия, переходи ко мне! Вместе мы завоюем всю Византию.

— Но какой ценой?! — спросил Ижберн. — Опустошенные земли, сожженные города, резня, разрушения, ненависть людей? Нет, Владимир…

— Ты становишься философом, викинг!..

— Называй меня, как хочешь, но помни: лучше любить, чем ненавидеть, и строить, чем разрушать… И я верю в братство людей…

Владимир лишь покивал головой — мол, «мели, Емеля, твоя неделя» и уточнил:

— Братство христиан в лучшем случае?

— Как бы то ни было, не это я приехал обсуждать, — пресек свои разглагольствования посол и присел рядом с князем. — Поговорим о делах.

— Я сказал тебе все, — заважничал князь.

— Ты хотел бы, чтобы я отказался? Ты сам, что ли, намерен напасть на нас? Ну почему ты так ненавидишь цивилизацию?

— Цивилизация? Что это такое? То, что в Царьграде? Подкуп. Интриги. Рабство. Империя немощных людей! И император, который красится, — киевский князь аж сплюнул от брезгливости.

— Нет, Владимир, — возразил глухим голосом Ижберн. — Было бы так, я перешел бы к тебе. Но закон и порядок римлян, свобода и справедливость эллинов, искусство, наука и Бог, обетующий нам возрождение, — вот что такое наша цивилизация! Это не материальные, но духовные ценности. И многие викинги поняли это, включая твоего побратима Олафа. Что до меня, я буду до последних сил сражаться за это.

На столь духоподъемную тираду византийского посла киевский князь ответил лишь скептической миной.

— Хорошо, Владимир. Я обещаю тебе в жены византийскую принцессу, а за это ты не только пошлешь в Царьград шесть тысяч викингов, но и завоюешь нам обратно Херсонес, что отложился за мятежником Вардой Фокой Младшим, объявившим себя императором.

— Корсунь я разграблю, — предупредил киевский князь.

— И да простит тебя Бог! — согласился византийский посол.

Окончательно договорившись, они вернулись к столу, где как раз подали разные ягоды: малину, землянику, ежевику, голубику и чернику. К ним вынесли и сыры.

В то время самой большой проблемой на кухне было хранение продуктов, холодильников-то не было. И в теплое время года неизбежно приходилось придумывать, как их консервировать, а не съедать немедленно. Соль — удовольствие дорогое. Приходилось изобретать, как без соли вялить мясо и рыбу. Молоко быстро скисало и как напиток на пирах не подавалось. В основном молоко шло на масло и сыр. Сельская семья, поставлявшая на княжеский стол сыр, должна была варить его «головами», равными по размеру заду женщины, которая его изготовляет.

Ромеям было непривычно вкушать сливочное масло, в Византии ничего в этом не понимали и потребляли только оливковое.

Глава 18

Тайны византийского двора

Константинополь, столица Восточной Римской империи. На ее покорном трудолюбивом населении лежало бремя императорского двора. Тридцатилетний император Василий II и его соправитель, двадцативосьмилетний Константин VIII вместе с придворными расточали остатки империи, изысканно приближая ее погибель.

Василий развлекал себя зрелищем танца с саблями. Он любил лицезреть мускулистые тела танцоров. Ему подали вино в тяжелой золотой чаше на массивной ножке. Император, прежде чем отпить, велел полакать оттуда своему ручному гепарду.

В зал императорского дворца в сопровождении четырех фрейлин вошла принцесса Анна — высокая полногрудая брюнетка в бело-голубой тунике. На голове ее была золотая диадема, в ушах — массивные трехэтажные серьги, на шее жемчуга.

— Приятно видеть, что император пьет с таким удовольствием! — обратилась она к Василию.

— Молчи! — совсем нелюбезно отозвался Василий. — Ты приносишь несчастья!

— Значит, братец, ты уверен в своих подданных, раз не боишься, что тебе могут подмешать яд, — двадцатичетырехлетняя принцесса подошла к ложу императора и насмешливо продолжила: — Хотя ты бог, а значит — бессмертен.

— Но пробник-то мой не бессмертен! — усмехнулся Василий, указав на своего любимца гепарда.

— Как же это ты удостоила нас своим присутствием? — спросил сидевший тут же Константин.

— Одиночество, брат, некому посвятить себя, — ответила Анна. — У меня же нет сына.

— Ты бы не знала, что с ним делать, — подколол ее тот.

— Как и ты: не знаешь, что делать со своими дочерями! — огрызнулась Анна в ответ брату, который никак не мог родить наследника Македонской династии.

Дворецкий объявил о прибытии полководца императорской гвардии Ижберна.

— Вон все! — встал и приказал придворным Василий.

Челядь разбежалась.

— Что же заставило тебя подписать столь унизительный договор? — грозно спросил император у вошедшего посла. — Это неслыханное оскорбление для империи! Кто будет платить викингам за то, что они воевали за Киев? И будто мало вреда, который ты нанес империи, ты еще и требуешь брака нашей принцессы, что нужно лишь для удовлетворения честолюбия Владимира! Ну, что молчишь? Защищайся!

— Что говорить? Это лишь слова. Не по мне от слов защищаться!

— Это не слова, — вмешался Константин. — А прямые обвинения. Договор, который ты подписал от нашего имени, недостоин Римской империи и бесчестит нас. Приняв его, ты предал своих императоров и наш народ. И возможно, вступил в заговор с Владимиром. Все обвиняет тебя!

— Хорошо! — развел руками Ижберн. — Отдай варангам приказ, которого они вряд ли ждут! Но запомни: болгары не пощадят ни империи, ни тебя с братом!

Константин обернулся к старшему брату:

— Что Василий скажет об этом?

— Я уповаю на понимание между людьми доброй воли, — уклончиво ответил соправитель.

— Но здесь не идет речь о людях доброй воли. Это русы! Русы!!!

— Но рядом с Владимиром есть Олаф, его побратим, он человек благородный и великодушный.

— Правда, правда! Конечно, Олаф! — Константин обернулся к Ижберну. — Почему же ты молчишь об Олафе?

— Потому что таких викингов, как Олаф, немного, брат, — ответила за посла принцесса.

— Анна! — воскликнул Василий. — Я тебя предупредил! Чтоб ни слова зловещания, ни от тебя, ни от других!

— Не смей повышать голос на невесту киевского князя! — одернула та императора.

— Мне страшно, — искренне пожаловался Константин. — А я не выношу страха, мне от него плохо.

— Мне там тоже было страшно, — заявил Ижберн. — За вас, за империю. Если я принял условия русов, то лишь для того, чтобы выиграть время. А нам оно нужно, дабы заключать договоры, укреплять оборону и обучать легионы. Действовать нужно быстро. Если немедленно не принять все меры, то в тот день, когда Варда Фока Младший придет со своими войсками, никакие, даже самые быстрые лошади не спасут вас, никакой лес вас не укроет.

— Хватит! Пусть он замолчит! Арестуйте его, делайте с ним, что угодно, но пусть он молчит! — закричал Константин.

Варанги из наемников-викингов проводили своего начальника Ижберна под арест. В его собственные покои. Ночью у входа в них появилась девичья фигура. Но ее не пропустили стражники, облаченные в амуницию, представлявшую собой смесь традиционного обмундирования и оружия викингов с блестящими византийскими доспехами.

— Сюда никому нельзя, — остановил ее начальник караула. — Приказ императора!

Девушка откинула вуаль. В лунном свете блеснули жемчужины на полуобнаженной пышной груди. На стражников с вызовом смотрела принцесса Анна.

— Пропустите ее, — буркнул варанг.

Она вошла в покои, облицованные мрамором и бронзой.

— Приветствую тебя, Ижберн! — сказала Анна и прижалась спиной к ребристой входной колонне.

— Анна? Что ты здесь делаешь? — удивился полководец и скрестил на груди руки.

— Никогда не спрашивай у женщины, зачем она пришла к тебе! — заявила принцесса, подошла к Ижберну и развела его скрещенные руки. — Я ушла из дворца, потому что там трудно дышать. Константина ослепляет ужас возможного заговора, он хочет твоей погибели, ибо знает, что ты сильнее их.

Свен отошел к низкому столику с фруктами и вином. Македонка прошла в глубь комнаты, повернувшись к нему спиной.

— Константин ненавидит меня, как и я его. Я напоминаю ему мать Феофано, которая после смерти нашего отца Романа II захватила престол со старым полководцем Никифором Фокой…

— А когда тот стал вести себя неправильно, заменила его на молодого любовника Иоанна Цимисхия? — спросил свен, показывая, что ему известна эта история.

— Мои братья знают, что я такая же сильная, как и моя мать, — продолжила принцесса. — Будь я мужчиной, я давно бы уже захватила трон цезарей!

— Нет, Анна, нет, — покачал головой Ижберн. — Я не опора твоему тщеславию. И потом, судьба твоей матери, дочери константинопольского шинкаря, в заведении которого она работала проституткой, меня совершенно не волнует.

— Моя судьба тебя тоже не волнует? — спросила Анна и набрала воздуха в грудь так, что ее ослепительные окружности еще больше приподнялись над глубоким шелковым декольте. — Я могла бы дать тебе свободу.

— Каким образом? — спросил гвардеец и налил ей вина в золотой канфар.

Анна подошла, взяла мужчину за запястье и чуть нажала на него грудью:

— Мои братья правят как императоры слишком долго, а без тебя они…

Принцесса покачала головой — дескать, «ничего не стоят». Она забрала из рук Ижберна канфар и поднесла к губам ароматное красное вино.

— Ты такая же, как они, Анна, — ответил ей гвардеец. — Ненасытная кровопийца.

Не ожидавшая такой нелестной характеристики Анна оторвалась от канфара. Ее верхняя губа окрасилась густым вином.

— У тебя такой же взгляд — пристальный, злой — как и у твоих братьев, когда они решают убить кого-нибудь, как ты хочешь убить их.

— Я хочу свободы и величия! — властно произнесла Анна. — Мое величие — это величие империи. Под властью Василия и Константина дни Византии сочтены. Только мы вдвоем можем спасти ее.

— Преступлением ничего не спасешь, — не согласился гвардеец.

— И ты безропотно позволишь увлечь себя на плаху? — Анна вернула канфар Ижберну в руки.

— Константин меня ненавидит, но знает, что я понадоблюсь. Он не убьет меня, — гвардеец поставил канфар на столик. — А когда тысячи викингов придут на службу Василию, он меня призовет. И я снова возглавлю варангов в ранге их начальника — аколуфа.

— И ты опять будешь сражаться за Василия?

— Я верен своей клятве, Анна, — пояснил Ижберн и налил себе холодный ромашковый чай. — Смирись. Не моя вина, что судьба поставила нас друг против друга.

— Посмотрим, кто окажется сильнее, — ледяным тоном ответила принцесса. — Я или твоя судьба. Пока она в моих руках.

Она решительным шагом пошла к выходу, но уже в дверном проеме резко развернулась и отчеканила:

— Прощай, полководец Ижберн из Упсалы!

Глава 19

В погоне за священным камнем

Среди днепровских порогов пролегал фарватер, известный только здешним лоцманам. Они проводили ладьи преимущественно у правого берега, где было больше открытой воды. Даже весной его глубина между порогами была не более четырех метров и около метра на плесах и вблизи порогов.

Мимо пронесся порог Эссупи, затем порог Улворси, один из самых страшных порогов. Яркий, шумный, пропитанный резкими запахами порог Геландри. У порога Аифор был самый большой перепад воды — почти шесть метров, в его камнях гнездились пеликаны. После него порог Варуфорос образовывал большую заводь. У порога Леанди перепад воды тоже был немаленький — больше четырех метров, — и вода, казалось, кипела. Наконец, грустный, залитый дождями Струкун…

Скоро от всего этого остались лишь смутные воспоминания. Флотилия русских ладей отвалила от «пирога» острова Березань и вышла в Черное море. Пока Владимир спал на корме, где-то посреди водной глади его ладья пересекла невидимую линию раздела слабосоленых вод лимана и оказалась в настоящем соленом море. Постепенно ощущение этой перемены передалось гребцам, и они все запели от непонятного волнения, когда парус наполнился попутным ветром…

За кормой, словно хвост белого голубя, тянулись пенистые струи. Впереди неясным пятном проступала земля. Это была Таврида. Напрягая зрение, русы вглядывались в очертания плоского берега. Через день перед ними открылись скалы полуострова. Горы его как будто спали под скомканным бурым одеялом, в складках которого зеленели можжевеловые рощи. Среди нагромождения скал, похожих на окаменевших зверей, изогнулись золотистые пляжи.

Наконец перед флотилией из ста двадцати ладей предстал город: спутанные ряды каменных домиков с черепичными крышами, будто весенние жуки — божьи коровки. К небу тянулись темные кипарисы. Перед Херсонесом расстилалась зеркальная гладь залива с его невообразимой синевой.

Войско киевского князя по поручению византийских императоров осадило мятежный Херсонес. Но взять его с ходу русам оказалось не по зубам…

Резкий ветер задул лето, как свечу, и над Тавридой нависло свинцовое небо. Бесконечно хлестал мелкий колючий дождь. Море вздувалось темно-бурой волной, оно с яростью кидалось на вытащенные на берег снеккары. Чайки с жалобными стонами носились над осажденным Херсонесом. Погода изводила осажденных греков, но еще больше — осаждавших русов…

Князь забылся тяжелым сном в своем шатре. Его покой берегла новая жена — чехиня Адель.

— Что тебе? — она встала на пути Олафа, ворвавшегося в шатер.

— Разбуди его, это важно!

— Оставь его, он плохо спал.

— Говорю тебе, разбуди! — кипятился норвежец.

— Что там? — отозвался проснувшийся Владимир.

— Вести из Царьграда.

— Хорошие или плохие? — спросил князь, со стоном поднимаясь с ложа из волчьих шкур.

— Это послание от Анны, — ответил Олаф, хитро улыбаясь.

— Читай, — приказал Владимир норвежцу, который знал греческий с самого детства.

Королевич развернул свиток папируса и начал переводить с листа:

«Я Анна. Сестра императоров Василия Второго и Константина Восьмого, дочь Романа Второго и Феофано…»

Адель в это время массировала голову своему мужу.

— Дальше! О деле! — крикнул князь, мучаясь от боли в висках.

«Императоры задумали не выполнить весь договор. Умоляю тебя освободить меня из рабства развращенного двора и взять в жены».

Адель на секунду замерла, но потом как ни в чем ни бывало продолжила свое занятие. Владимир молчал.

— Ты что, не понимаешь? Ее приданым станет половина Восточной империи, они не хотят родства с тобой.

— Я не люблю интриги… — проворчал князь. — Почему я должен доверять этому письму?

— Смотри, в залог она прислала тебе кольцо, — показал золото Олаф. — Это залог завладения империей.

— Империи создаются железом, — князь потряс обнаженным мечом. — А не придворными кознями!

— Тогда спросим Бога, как нам поступить, — предложил норвежец.

— Бог уже высказался, — ответил киевский князь.

— Помнишь, я говорил, что грек Буртси, воспитавший меня, рассказывал об Инкерманском монастыре? — спросил Олаф в спину уходящему Владимиру.

— Это где почитают римского папу Климента? — обернулся его побратим.

— Да-да, сосланного в здешние каменоломни императором Траяном за проповедь христианства, — подтвердил Олаф. — В монастыре хранится камень Климента с голосом Иисуса. Давай заберем его и спросим, как тебе быть.

— Займись этим, — согласился князь и добавил: — Из моих дружинников тебя сопроводят Давило и Громол.

* * *

Дружина Олафа имела довольно неприглядный вид. У всех был сильный насморк, заливший им словно мокрой глиной весь череп так, что они с хрипом дышали через открытый рот и каждый разговаривал, будто он родился с волчьей пастью… У самого Трюггвасона были воспалены оба уха, из них беспрестанно сочилась кровь. У Хальфредра Скальда сильно текло из носа и вдобавок начался приступ ревматизма. Только старого воеводу Сигурда Эйриксона болезнь не коснулась, но было достаточно и того, как он злился, глядя на недуги старших дружинников.

Набег викингов принес печальное опустошение на земли Инкерманского Свято-Климентовского монастыря. Монахам казалось, что никогда прежде Тавриде не доводилось испытывать такого ужаса: викинги растоптали тела святых в храме Божием, словно навоз на дороге. Многих из братии они убили, многих гнали гуртом, раздев догола и обсыпая ругательствами, а некоторых утопили в реке.

Пологий склон спускался прямо к берегу Черной реки. Весь холм и долины вокруг утопали в мягкой зелени можжевеловых рощ, серебрившихся, как рыбья чешуя, чуть только ветерок касался игольчатой листвы. Посредине склона в окружении высоких стройных кипарисов приютился небольшой храм Святого великомученика и целителя Пантелеймона. Кипарисы слегка раскачивались на ветру, будто это они закрашивали темными красками небо к прибытию викингов, чтобы сделать его еще мрачнее.

На берегу реки группа еще оставшихся в живых, окровавленных, плачущих монахов молилась, взывая к заступничеству Господа Бога. К одному из них, все еще одетому в темно-коричневую монашескую сутану из грубой шерсти, но уже с разбитой головой, медленно подошел мощный седобородый викинг. Он был в темно-красных штанах, в обтрепанной кольчуге, накрытой сверху оборванной волчьей шкурой, в железном шлеме и с огромным тяжелым топором.

Монах, стоя на коленях и склоняясь почти до самой земли, читал молитву на греческом языке. Викинг сел перед ним на корточки. Монах на долю секунды скользнул взглядом по страшной личине железного шлема. Воин снял шлем. Это был Сигурд. Он внимательно посмотрел на плачущего облысевшего ровесника и произнес:

— Ты правильно делаешь, что боишься меня, монах. Я Сигурд, воевода королевича Олафа. Я предал смерти многих твоих братьев. Ты сможешь жить и оплакивать их, если отдашь мне камень.

— Нет никакого камня! — всхлипнул несчастный.

В этот момент раздался стон задыхающегося. Это Хальфредр притащил совершенно голого мужчину с толстой веревочной петлей на шее. Вместе с ним подошел Олаф. Скальд швырнул голого Сигурду под ноги.

— Говори! — приказал Хальфредр пленнику.

— Они забрали его из монастыря… — голый монах упал на разбитые в кровь колени, скривившись от боли.

— Нет! — прервал его одетый монах.

Хальфредр навис над ними с острым топором.

— Надежды нет, мы должны подчиниться им, — оправдывался перед одетым монахом голый монах с веревкой на шее.

— Предатель! — одетый в отчаянии склонил голову, чтобы ничего не видеть вокруг себя.

— Хранители камня понесли его в горы, — торопливо заговорил голый монах. — На плато Мангуп, в город Дóрос. Это столица Таврической Готии.

Олаф сокрушенно покачал головой.

— Мы последуем за хранителями и отберем камень, — заявил Сигурд.

— Нет, — возразил Олаф. — Мы сядем на лошадей и уедем. Готы подчинили себе всю Тавриду, кроме Херсонеса. Нашей дружине не справиться с их войском.

— Мы двадцать дней плыли за золотом и серебром Тавриды, но этого недостаточно, — прорычал Сигурд. — Мы потеряли людей в этом походе. Я должен отнять у них камень.

— Мы потеряем еще больше людей, — пригрозил Олаф. — И все из-за камня. Нас ждет смерть на этих берегах.

— Кто видел здесь храбрых готов? — с сарказмом усмехнулся старый воевода. — Людей, которые предпочитают осквернить свою церковь мочой, а не сражаться!

При этих словах Хальфредр поднял голого монаха за петли веревки на шее.

— Мы погибнем на этих скалах! — повторил Олаф. — Из-за камня. Да, это была моя детская мечта, поговорить с ним…

— Не смей мне перечить, мальчишка! — прервал его родной дядя. — Мы не вернемся без камня Климента.

Олаф не отвел взгляда, а продолжал смотреть Сигурду прямо в глаза. Старый воин отвернулся и приказал:

— Скажи остальным приготовить лошадей и заковать в оковы столько рабов, сколько сможем увезти. Вели им ждать у устья Черной реки. А мы убьем хранителей и заберем камень.

— Что делать с этим? — спросил Скальд, удерживая голого монаха за петлю на шее.

— Что делать с трусом? — переспросил Сигурд и приказал: — Утопить его в речке!

Хальфредр потащил голого к реке, бедняга горько запричитал.

— Священный камень никогда не попадет в руки язычников! — воскликнул одетый монах. — Иисус Христос покарает вас… Господь покарает вас!

Сигурд вытащил у Олафа из ножен изящный меч дамасской стали и резким боковым взмахом перерубил горло предвещающего зло монаха. Брызги крови полетели далеко по траектории меча. Мертвое тело повалилось на бок. Не вытирая клинка, Сигурд тычком прижал оружие к груди племянника. Тот стиснул зубы и забрал свой любимый меч, теперь запятнанный кровью настоятеля Инкерманского монастыря.

Самого младшего из братии викинги не поймали. Имя ему было Хильдибрандр Инкерманский. Мать отдала его в монастырь, когда тому было три месяца от роду. Монастырь Святого Климента — единственный дом, который он когда-либо знал. Его холодные камни — единственное пристанище юного монаха, а святой полуостров Таврида — вся его жизнь. Но алтарь святого Климента был сожжен. Над полуостровом пронесся ураган. Демоны, пришедшие с севера, обрушились на его берега и грохотали, подобно волнам. Их корабли-драконы принесли черные грозовые тучи с далеких земель, чтобы уничтожить все, что тут было.

Жизнь юного Хильдибрандра Инкерманского как праведника закончилась в ту ночь. Вместе со своим наставником — самым старым монахом монастыря — он уходил все дальше в Таврические горы. Порой Хильдибрандр останавливался, его ужасали крики пытаемых монахов на берегу Черной реки. Вдоль воды звук разносится далеко вверх по руслу.

— Идем, сынок, — окрикивал его Иона в бурой обтрепанной рясе и с большим деревянным посохом с навершием в виде креста.

Шестнадцатилетний монах догонял старика, укутавшись в два шерстяных одеяла. Ему все время было зябко, и юноша поражался аскетизму старого наставника, обутого в веревочные сандалии на деревянных подошвах да изношенную шерстяную рясу на голое тело.

— Князь Германарих придет за нами? — в который раз спросил Хильдибрандр.

— Да… — не очень уверенно ответил наставник.

— Так они придут? — переспросил юноша.

— Маяк был зажжен вчера ночью. Сигнал дымом тоже послан. Они придут за нами, — заверил старик Иона. — Они придут. И доставят нас в крепость Дорос.

— В Доросе мы будем в безопасности? — уточнил монашек.

— Да, — подтвердил старик. — Нам предстоит долгий путь, мальчик мой.

Хильдибрандр еще раз оглянулся, но крики избиваемых монахов на Черной реке стихли.

По берегу реки шли воевода Сигурд и Хальфредр Скальд. Сзади за ними увязались было Громол и Давило с боевыми топорами, но воевода жестом руки дал им понять, чтобы они отстали.

— …Мы заберем у них камень, — сказал киевский воевода. — Тот, кто владеет им, сильнее императора и византийской церкви.

— Ты говоришь о власти? — уточнил Скальд. — Ты хочешь стать королем?

— Нет, я не подхожу на эту роль, — покачал головой Сигурд. — А вот Олаф подходит.

— Мы отвезем трофей киевскому князю, вот он им и распорядится, — твердо сказал Хальфредр.

— У русов все и так в порядке, а мы — норвеги — разобщенный народ, — объяснил Эйриксон. — Идет война. Нам надо думать о чем-то большем, чем просто грабежи. Мир меняется, образуются империи. Готы тоже были обычными захватчиками. Почему мы не можем достичь такого же величия? Почему я не должен передать власть моему единственному любимому племяннику?.. Без этого камня наш народ погибнет. А он… Олаф… станет его первым христианским королем.

Сигурд посмотрел на Громола и Давилу, к которым подошли еще несколько норвегов из дружины Олафа.

— Братья! — обратился к ним Сигурд, несколько форсировав голос. — Сегодня мы овладеем силой белого Христа! За Одина!

Воевода взметнул в воздух боевой топор.

— За Одина! — гаркнули викинги.

Этот клич, впрочем, совершенно неразборчивый, донес обрывок эха по ущелью Черной реки до чутких ушей Хильдибрандра Инкерманского. Ландшафт вокруг него был сер, словно его все лето стирали в соли и сушили на солнце. Повсюду, куда ни кинь взгляд, облетал ковыль. Искрящиеся белым инеем последние желтые листья блестели монетами среди оголенных черных ветвей. С лесных луж при приближении монахов взлетали маленькие уточки-чирки, внезапно пугая слух звуком машущих крыльев, похожим на свист выпущенной из лука стрелы. В серых небесах среди туч вырисовывали свои величавые арабески коршуны, а в кустах порхали стаи вальдшнепов на осенней тяге. У юноши заломило уши от всех этих тревожных звуков на фоне унылого, стылого позднеосеннего пейзажа.

Иона вел юного Хильдибрандра нехожеными тропами, справедливо полагая, что на тропе у них больше шансов оказаться схваченными недобрыми людьми. Одного не учел старый монах: когда викинги не воевали — они охотились. А охотник на зверя легко определит, где недавно кто-то прошел. По сбитой росе, по смятой траве, по сломанной ветке, по шерстинке, оставленной на колючке… Поэтому монахи крались, а три норвега и два руса просто шли за ними, как идут волки по кровяному следу.

Старик наконец дошел туда, куда вел: к стенам полуразрушенного храма времен завоевания Готии хазарами.

— Священные руины, — провозгласил Иона. — Будем ждать проводников здесь.

Хильдибрандр забежал внутрь храма через провал в стене и разочарованно констатировал:

— Но здесь никого нет!

— Они придут, — обнадежил его наставник и медленно сел. — Это дряхлое тело устало, и ему нужен сон. Может, поищешь немного хвороста?

Юноша укутал старика в два одеяла, которые нес на своих плечах, кивнул в знак согласия и отправился за сухостоем.

— Не уходи слишком далеко! — предупредил его старый монах.

Он сидел, опершись на свой посох в виде креста. Его нижняя челюсть по-старчески отвисла. Через какое-то время седой гот принялся читать молитву вслух на греческом языке. Хильдибрандр, собирая сухие палки, старался не уходить за пределы слышимости этой отчаянной молитвы.

Все же Иона задремал под своим капюшоном, когда юноша принес вязанку дров и положил наставнику под ноги.

— Ну, как? — спросил вздрогнувший старик.

Хильдибрандр молча указал на хворост. Тут они оба поняли, что им нечем его разжечь.

— Святой Климент отвернулся от нас, — не смог скрыть своего огорчения юноша. — Господь отвернулся от нас.

— Нет, Господь любит нас, и помощь придет.

— Наставник монастыря Эбримут говорил, что мы были предупреждены, что были предзнаменования, мы погрязли в грехе и теперь…

— Брат Эбримут верил в это, — прервал его Иона. — А я не верю! И тебе не следует этому верить.

— Он сказал: «Господь накажет всех грешников»!

— Говорил, да, — согласился старый монах и откинулся на спину. — Но веришь ли ты, что все ангелы грешны?

— Я не верю! — замотал головой юный монах. — Многие люди отвернулись от слова Господня.

— Мы живем в темные времена, мальчик мой. Язычники уничтожили наш монастырь. Убили наших братьев — они тоже были грешниками? Они отвернулись от слова Божьего?

— Нет, — ответил Хильдибрандр.

— Нет, — подтвердил Иона. — Это дело рук человеческих, а не кара Господня.

Молодой монах загрустил.

— Эй, — подтолкнул его в плечо старик и улыбнулся, наверное, впервые за последние дни. — Они придут, обещаю тебе!

Юноша тоже улыбнулся, но скорее глазами, чем губами. Он испытывал благодарность. Ведь старик находил в себе силы подбадривать его.

— Что это за место? — спросил юный монах.

— Часовня Святого Иоанна Готского.

— Готского? — удивленно переспросил Хильдибрандр.

— Епископ Иоанн возглавил освобождение Готии от хазар, — пояснил наставник. — Это наш самый почитаемый святой.

Ученик внимательно слушал, кивая головой.

— Говорят, что хазарский каган вскоре опять овладел Доросом. Святителя Иоанна выдали хазарам. Каган сохранил ему жизнь и заключил в тюрьму — здесь, в этом месте. Отсюда Иоанн бежал. Также говорят, что Иоанн Готский боролся и одержал победу над мраком своего времени. Вот и мы должны устоять и победить мрак, пытающийся поглотить наши дни.

— А если нам не удастся? — спросил Хильдибрандр.

— Мы должны победить, сын мой! — уверенно произнес монах Иона и погладил старинную кожаную суму. — Этот камень есть спасение всех готов. Это их сердце и душа. Без святого Учения эта земля обречена на вечную тьму.

Хильдибрандр задумался: «Как так вышло, что судьба целого народа — таврических готов — зависит от двух монахов, одного старика, дышащего на ладан, и совсем молодого мужчины без навыков жизни вне стен монастырских?» Но Господь услышал молитву монаха Ионы, и к руинам часовни Иоанна Готского вышел человек в ветхом шерстяном плаще, но с мечом за спиной.

— Не бойтесь меня, — он протянул руки ладонями вперед. — Я буду защищать камень святого Климента.

Незнакомец скинул капюшон, прикрывавший его лицо от заморосившего дождя, и хранители камня увидели далеко не молодого воина.

— Я Витигес из Дороса… ваш маяк был зажжен… я пришел на помощь.

— Ты посланник князя Германариха? — поинтересовался Иона.

— Я воин Царствия Небесного, — был ему ответ. — Наш орден посвятил себя защите слова Христа.

— Они прислали вас одного?

— Я шел сюда вместе с десятью другими воинами. На нас напали викинги. Мои люди погибли.

— Какой толк от одного человека? — спросил у наставника Хильдибрандр.

— Ты не видел мир за пределами своего монастыря, сынок! — сказал Витигес. — Нам даже лучше идти втроем, не привлекая внимания.

Иона перекрестил объявившегося проводника.

— Без этого камня таврическим готам конец!

— Мы спасем его, но нам уже нужно спешить. Вы слишком долго здесь задержались в случае, если кто-то идет по вашему следу. Плохо, что на вас одежды монахов, — с этими словами Витигес направился обратной дорогой, а отдохнувшие и ободренные священнослужители с новыми силами устремились ему вслед.

Но, похоже, Иона переоценил свои силы. Через час он со стоном упал на землю.

— Постой! — крикнул Хильдибрандр удаляющемуся проводнику.

— Ой-ой-ой-ой-й-й-й-й-й-й-й! — эхо его вскрика унеслось далеко в лес и было услышано Громолом и Давилой.

Преследователи разделились на норвежцев и русов и так шли широким веером в надежде не пропустить слабые следы двух спешащих в горы монахов. Русы переглянулись и беззвучно, по-охотничьи побежали на источник этого «ой».

— Тише, мальчишка! — предупредил монаха проводник, но было поздно. Витигес обратился к старику: — Не смей нас задерживать, идем!

К ним кто-то стремительно приближался.

— Бегите! — приказал Витигес. — Бегите!!!

Монахи бросились прочь, а воин снял со спины походные ножны с мечом. На него набежал Давило с двумя мечами. Витигес отбил один удар, отбил второй, но понял, что ему не устоять перед двуруким бойцом в фехтовании, поднырнул под замах, порвал дистанцию, ударил Давилу головой в грудь и опрокинул его на спину.

Они вцепились друг другу в глаза, для чего Давиле пришлось бросить один меч. Зато рукоятью другого он двинул Витигесу прямо в ухо. Тот бросил противника, отскочил и зажал контуженную голову кулаками. Земля плыла. Рус замахнулся для конечного удара, но гот блокировал его своим мечом. Тогда Давило ударил Витигеса в нос своим лысым лбом…

Монахи бежали недолго. Отец Иона совсем запыхался, упал на колени, сорвал с себя кожаную суму и отдал ее Хильдибрандру:

— Я больше не могу, — простонал старик. — У меня сейчас сердце из горла выскочит. Бери камень и беги! Беги!

Юноша чуть поколебался, но, увидев приближающегося Громола, припустил в лес что есть духу. Рус добежал до старика и с силой ударил его ногой в спину.

— Где камень, монах?!

Иона стонал, но ничего не отвечал.

— Где камень?!! — заорал Громол страшным голосом, от которого с окружающих деревьев обсыпались последние подмерзшие листочки.

В это время Хильдибрандр на заду съехал в глубокую балку и спрятался под давно упавшим и сгнившим деревом. Юноша молился, прижимая к лицу деревянный крест. Молитва — больше ничего он толком и не умел в этом мире.

Громол взмахнул своим огромным топором и отсек отцу Ионе правую ступню. Тот закричал жутким голосом.

— Господь покарает вас, язычники!!!

— Где камень?! — спросил его в очередной раз рус, перетягивая обрубок голени кожаным шнурком, чтобы пленник раньше времени не умер от потери крови…

… От очередного «последнего» удара Витигесу удалось спрятаться за дерево. Они бегали вокруг этого дерева, пока Давило не достал гота тычком меча в правое плечо. Витигес остановился, тяжело дыша. Из носа у него густо лилась кровь. Глаза заливал пот. Правая рука онемела и почти не двигалась. Давило нанес рубящий удар… Но оказалось, что левой рукой гот действует отнюдь не хуже, чем правой, и рус нанизался на меч в левой руке гота, как кусок свинины на шампур. Витигес несколько раз дернул мечом вверх, раздавливая для верности потроха врага, потом вытащил сталь из его тела и нанес наотмашь боковой удар по лицу, отрубив нижнюю челюсть. Обезображенный Давило рухнул замертво.

Витигес воткнул залитый кровью меч в землю, вцепился в его перекрестие и опустился на колени. То ли молился, то ли был в глубоком обмороке. Он слышал, как кричал, надрываясь, старик, но понимал, что ничем не может ему помочь.

Громол же четвертовал старого монаха, добиваясь от того сведений о камне святого Климента. Иона верещал нечеловеческим голосом, грыз от боли землю, но не говорил. Метрах в трехстах, в балке, Хильдибрандр бросил крест и зажал уши руками, лишь бы не слышать этих воплей монаха, которому одну за другой отсекали конечности.

— Ты будешь гореть в аду!!! — это были последние слова старого Ионы, умершего от нечеловеческих страданий.

Громол плюнул на него, выпрямился и прошел к заросшей кустарником балке. Там было темно и сыро.

— Мне нужен только камень!!! — крикнул Громол, спускаясь на ее дно. — Только камень в обмен на жизнь!

Хильдибрандр еще сильнее натянул на голову капюшон и вжался в трухлявое нутро полого бревна…

Витигес очнулся и вытер лезвие своего меча краем плаща мертвого Давилы… Юношу он нашел молящимся над телом четвертованного старика.

— Надо идти дальше, сынок, — обратился к нему проводник. — Вот-вот могут прийти другие викинги. Можешь оплакать своего брата позже.

— Я мог бы остановить его… — прошептал юноша.

— Если бы ты попытался, лежал бы сейчас рядом с ним, — возразил ему воин.

На очередном привале, когда вечерело, Витигес спросил монаха:

— Ты умеешь стрелять из лука?

— Только по уткам, — признался юноша. — Мы с братией добывали к столу уток и рыбу.

— Сходи к болотцу, подстрели одну нам на ужин, — предложил воин Хильдибрандру. — У меня правая рука не может уже даже лук удержать.

Мужчина левой рукой натянул тетиву на готский лук, склеенный из нескольких кусков дерева и усиленный дополнительными костяными накладками. Такая конструкция позволяла поражать цель на очень больших расстояниях и использовать крупные тяжелые наконечники стрел, пробивающие любые доспехи. Юноша оставил раненому воину всю поклажу вместе с камнем святого Климента, взял лук со стрелами и налегке углубился в бурьян, к воде, куда на вечерней зорьке должны были слетаться жирные осенние утки.

Хильдибрандр старался подкрадываться к месту засады бесшумно, приготовив к выстрелу лук на случай, если все же спугнет невидимую крякву. И тут он его увидел… В призрачном вечернем свете, в гуще камышей сидело сказочное существо: большой, размером с гуся, селезень, окрашенный в самые различные оттенки зеленого — яшмовый, малахитовый и травянистый, с большим черным плоским клювом. Селезень плавал в небольшом оконце воды. На глазах у охотника он вытянул свою украшенную изумрудными перьями шею и начал спокойно копошиться в илистой воде.

Когда монах подкрался на расстояние верного выстрела, селезень окинул его надменным взглядом своих маленьких, в золотистых крапинках глаз. Юноша глядел на него как зачарованный, пока шаги за спиной не заставили его резко обернуться. Оказывается, викинги во главе с Сигурдом настигли его самого. Стрела, предназначавшаяся селезню, впилась в левый глаз старого воеводы, и тот рухнул замертво.

Монах бросился наутек под защиту своего проводника. Витигес был уже наготове.

— Беги, беги дальше, я их задержу! — только и успел он выкрикнуть.

За монахом побежал Громол, а норвеги закружились в смертельном танце с умелым, но раненым готом. Первым скрестил с ним меч Олаф и тут же нанес удар кулаком в грудь гота. Тот скрючился от боли, однако неожиданным приемом левой рукой сумел выбить меч у Трюггвасона. Подскочивший Хальфредр топором подрубил готу ногу, и тот пал на колени в объятья Олафа. Королевич пырнул его кинжалом, затем подобрал выбитый меч дамасской стали и для верности снес умирающему голову.

Скальд нашел в пожитках убитого кожаную суму с черным обсидианом размером с киевский кирпич-плинфу. Он подошел к Олафу и бросил трофей ему под ноги. Трюггвасон опустился на колени и достал из ветхой кожи камень святого Климента. Руки его слегка тряслись. Они держали то, о чем ему с самого раннего детства рассказывал его нянька и учитель грек Буртси.

— Вот она, сила готов, — сказал норвежец, протирая камень, чтобы тот еще сильнее заблестел в лучах заката. — Подголовный камень Христа.

Олаф приложил его к уху, но никакого голоса не услышал. Приложил к другому с таким же эффектом.

— Ты ничего там не слышишь, сынок? — спросил Хальфредр. — Не важно, ведь ты получил свой трофей.

— Я теперь вижу его красоту… его силу… — запинаясь, ответил Олаф.

— Прости, сынок, — с сожалением покачал головой бывалый Скальд. — Прости, что сомневался в тебе после поражения в войне со Свеном Вилобородым. Ты будешь королем!

Хальфредр Беспокойный распростер объятья сыну своего покойного конунга Трюггви и своей жены Астрид:

— Позволь обнять тебя, будущий король Норвегии Олаф Трюггвасон!

Они крепко обнялись.

— Столько крови пролилось из-за этого камня, — прошептал Олаф и заплакал. — Мы возвращаемся в Херсонес, слишком много людей погибло из-за этого безумия. А что делать с монахом?

— А что с ним? — недоуменно спросил Скальд. — Если Громол его опять не поймает, пацан не протянет и дня в этих горах. Оставим его волкам!

…Громол в это время бродил между деревьев с топором наготове. Хильдибрандр зашел ему за спину и, натянув тетиву, улучал момент для точного выстрела. Но рус был опытным бойцом и двигался так, что выстрелить наверняка у юноши не получалось. Наконец он устал держать тетиву в натянутом положении и решился. Стрела, свистнув, воткнулась в спину Громола с левой стороны, но кольчуга не дала ей проникнуть глубоко.

Рус вскрикнул, мгновенно развернулся и бросился бежать навстречу лучнику, пока тот не послал еще одну стрелу. Но для второго удачного выстрела юному готу недостало опыта. Громол опрокинул его на спину сильным пинком в грудь. Потом сел на него сверху и пообещал на ухо со зловещей улыбкой:

— Ты будешь страдать, прежде чем встретишься со своим Христом.

Рус тут же пожалел, что недооценил мальца, потому что тот вцепился зубами ему в глотку и вырвал здоровенный кусок кожи с мясом. Кровь из горла Громола так и хлынула на лицо придавленного монаха.

— И все это из-за какого-то камня?! — закричал рус, зажав рану на шее рукой. — Как вышло, что он имеет такую власть над людьми? Почему он превращает людей в безумцев? Слово вашего бога не имеет никакой власти!

Громол нащупал рукой топор. Он чувствовал, что теряет силы, поэтому решил просто пробить готу голову.

— Ну и где же сейчас твой бог? — издевательски спросил он у своей жертвы и замахнулся.

Нанести удар своим топором Громолу помешал другой — тапр-окс, прилетевший из руки Олафа.

— О-о-о-х-х-х-х, — прохрипел киевский дружинник с одним топором в руке, а другим в спине, и завалился набок.

— Давно у меня чесались руки отомстить тебе за смерть Торгисля, — процедил сквозь зубы норвежец.

Он пинком отшвырнул труп Громола с монаха, протянул тому руку и помог подняться на ноги.

— Ты хранитель камня святого Климента? — спросил норвежец.

— Да, — подтвердил юноша, протирая глазницы от натекшей крови.

— Как тебя зовут?

— Хильдибрандр Инкерманский, — представился гот своему спасителю.

— Будешь и дальше хранить этот камень, пока я не завоюю свое королевство, — сказал Олаф. — Но не в Доросе, а в Киеве. Это тоже христианское княжество, только гораздо надежнее готского.

* * *

Монах Инкерманского монастыря научил киевского князя разговаривать с голосом Иисуса из камня святого Климента. Владимир отказался от притязаний на византийский престол. Из Херсонеса он вернулся обустраивать «третий Рим» — землю Русскую. А камень стал хранить в Десятинной церкви, которую построил на месте дома Торгисля и Улиты. Для этого же храма он издал первый русский письменный закон — Устав церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы.

Глава 20

Вииль-Ваал — предводитель нищих

Вииль-Ваал оказался совсем не похожим на своего брата Хуура — Аворебзака. Он больше смахивал на внучатого племянника. Мужчина лет тридцати — тридцати пяти, властный, рассудительный, но, судя по лицу и мимике, не очень умный, восседал на небольшой возвышенности неподалеку от своего жилища — мундулло.

— Хуур? Ты сказал Хуур? — насупился Вииль-Ваал, черты лица которого были ближе к негроидной расе. — Наш белый гость дружит с духами зла?[21]

Виктор и его группа спустя сутки после побега из благотворительной миссии в Марке с большим трудом добрались до поселения части племени дарод, проживающей у самого побережья Индийского океана.

Путь был неимоверно тяжелым. Вернуться в Марку, чтобы найти свою охрану с грузовиком, не представлялось возможным. Разгуливать по городку, который своими масштабами был чуть меньше киевского района Оболонь, было небезопасно.

Лавров и Хорунжий, хоть и облегчили Маломужа максимально, не дав ему из поклажи решительно ничего, видели, что мужественный Олег, получивший тяжелую травму всего трое суток назад, все-таки начал потихоньку сдавать. За ночь было пройдено всего пять миль[22], и только по счастливой случайности группа Лаврова не стала объектом охоты хищников.

Во время очередного привала рано утром у небольших зарослей акации Виктор и Игорь уже стали подумывать о том, чтобы соорудить носилки и нести Олега вместе с вещами, несмотря на его бурное негодование. Но внезапно вдали показались кочевники, перебиравшиеся на свою очередную заимку.

Целый час Виктор препирался с хитрыми скотоводами, пытаясь договориться об аренде верблюдов, но тщетно: или покупай, или иди себе с миром. Лавров решился бы на покупку такого транспорта, лишь бы поскорее добраться до места назначения, но истощившийся бюджет экспедиции не выдержал бы не то что трех верблюдов, но и одного верблюжонка. Наконец журналист сделал то, чего никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах, но на кону было здоровье и даже жизнь друга — Олега Маломужа. Ему удалось обменять свой новенький «Никон» на старого больного верблюда и бурдюк со свежей питьевой водой. Виктор ни на секунду не сомневался в правильности своего решения. Они с Хорунжим пойдут пешком, только бы оператор не умер в дороге. Олег, которого разморило от монотонного движения и усталости, обложенный вещами, даже уснул на верблюде. Он совсем не собирался умирать… Зато умер верблюд. Не дойдя до конечной цели каких-то три мили, корабль пустыни остановился, присел и, завалившись на бок, приказал долго жить.

— Умер от старости! — констатировал Маломуж.

— Вот спасибо, а то мы не знали! — рассердился в ответ Виктор.

«Это была самая дорогая прогулка рядом с верблюдом в моей жизни. Двадцать миль за тысячу долларов. Свет не видал веселей дурака, Лавров…»

Бросив павшего верблюда на растерзание хищникам, оставшуюся часть пути путники преодолевали, стиснув зубы. Особенно это касалось Хорунжего и Лаврова. К поселению без названия, что в тридцати милях к северу от благотворительной миссии в Марке, смертельно уставшие путники добрались только на следующее утро.

…И вот теперь этот царек Вииль-Ваал, чтоб его черти взяли, морочил голову и Виктору, и всей его группе, не припоминая, кто такой Хуур, вместо того, чтобы принять их по-человечески.

— Хуур сказал, что он твой брат, — едва сдерживая эмоции, заявил Лавров тугодуму на «троне».

Африканец пожал плечами и посмотрел на своих подданных, как бы спрашивая: «Вы это слышали?»

— Ну, Ху-у-ур… Его зовут Ху-у-ур! — протянул Виктор, почти парадируя старого сторожа.

Вииль-Ваал молчал, а зрители, коих собралось уже немало, о чем-то переговаривались вполголоса. Заспанные, только что проснувшиеся мужчины в разноцветных фута бенадирах совершенно не понимали, что происходит, а женщины в длиннющих пестрых полотнах, обернутых вокруг всего тела, с любопытством смотрели на белых, которые пришли к ним без охраны. Вездесущие мальчишки от пяти до десяти лет бегали между взрослых и дразнили нежданных гостей.

— Его второе имя — Аворебзак, — добавил Виктор, уже начиная выходить из себя. — …И он сказал, что ты нам поможешь.

Ответа не последовало. Тут уже не выдержал Игорь Хорунжий и посмотрел на Лаврова:

— Может, он плохо понимает по-английски? — и тут же обратился к вождю на арабском: — Мы пришли от твоего брата из Марки, мы мирные люди! У нас даже нет оружия! Мы умираем от усталости!

— Когда говорят господа, подданные молчат! — сверкнул глазами сомалийский царек.

— Ах ты ж, етить твою растудыть, — возмутился на родном языке Игорь. — Господин хренов. Скажите, уважаемый, и давно с дерева?

— Ч-ч-ч, — осадил навигатора журналист. — Успокойся, Игорь, нам еще здесь неприятностей не хватало.

Но Вииль-Ваал отреагировал на тон Хорунжего так же внимательно, как на чириканье воробьев в ближайших кустах. Он сделал глубокомысленную физиономию, и неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, если бы не рухнул без сознания стоящий рядом с Лавровым Олег Маломуж.

— Твою душу, — кинулся к товарищу Виктор и процедил сквозь зубы по-русски: — Если этот господин не примет решение, я сейчас совершу над ним акт насилия.

Племя взволнованно забормотало, уже почти хором. Понять то, что они лопочут, было невозможно.

— Хорошо! — наконец высказался Вииль-Ваал и после паузы добавил: — Я подумаю…

Лаврова, Хорунжего и Маломужа поселили в пустующее мундулло посередине поселка. Это было небольшое цилиндрическое строение с саманными стенами и соломенной крышей высотой до двух метров и не больше трех метров в диаметре. Такая себе восточноафриканская юрта с очагом в центре.

— Хозяин дома не вернулся с рыбного промысла пятнадцать лун назад, — рассказала стройная симпатичная негритянка Аня, принесшая гостям скудное угощение: кислое верблюжье молоко в чашах из обожженной глины и ячменную кашу. Но когда сутки ничего не ел, любая пища покажется картошкой с мясом.

— Говорят, что он ушел далеко за рифы и его съели акулы, — продолжила рассказывать сомалийская девушка с неафриканским именем, с интересом наблюдая, как Лавров и Хорунжий пытаются накормить уже пришедшего в себя Маломужа.

Виктор как бывалый путешественник знал, что вдоль всего побережья Индийского океана — у Танзании, Кении, Сомали — тянутся коралловые рифы. Природа словно оберегает своих неразумных детей, ходящих на двух ногах, от акул, поэтому купаться с берега почти безопасно даже во время прилива. Правда, в последние годы развитые африканские страны стали добывать коралловый кальций для лекарств, и в коралловой гряде появились пробоины, но все же это еще не так критично. Тем не менее, по рассказам Ани, рыбак Джаббар с промысла не вернулся, а его жена и дети теперь живут у его брата на другом конце деревни.

«Пусть дети-сироты его простят,

Путь и у них такой,

Если рыбак не пришел назад,

Он в море нашел покой» —

почему-то вспомнилось Виктору.

— Скажи, Аня, — обратился Виктор к девушке, принимаясь за еду. — Откуда ты так хорошо знаешь английский язык?

— У нас его почти все знают, — ответила сомалийка, не объясняя причин.

— А что ваш этот… Вииль-Ваал. Он?.. — начал журналист, но Аня, смутившись, зачем-то перешла на шепот:

— …Вииль-Ваал — это наш старейшина и почти бог.

— Вот как? — удивился Лавров.

Он и подумать не мог, что в начале двадцать первого века в стране, где орудуют пираты, пользуются гаджетами и есть интернет, встречаются люди, подвластные таким допотопным предрассудкам.

— Да, — суеверно продолжила Аня, еще более понижая тон. — Днем он молодой, вечером стареет и мудреет, а ночью умирает, но с утра опять воскресает и опять выходит к нам.

— Что за бред? — удивился Хорунжий.

— Подожди, Игорь, надо разобраться. Это как, прямо так и умирает? А почему он почти бог?

— Что бы он ни сказал, все сбывается. Он думает весь день, а потом вечером стареет и говорит… А утром все сбывается.

Виктор делал три дела сразу: принимал пищу, говорил с сомалийкой и смотрел в пустой дверной проем. Там на улице мальчишки на лету сбивали птиц камнями и радостные куда-то их уносили. Удивительная меткость! Лавров поначалу даже не поверил своим глазам. Такому умению мог бы позавидовать любой опытный гранатометчик.

— В один год был неурожай. Посевы сожгло солнце, но Вииль-Ваал сделал так, что мы не голодали. Приходилось жертвовать детьми, но мы не в обиде…

— Что-о-о-о? — протянули Лавров и Хорунжий в один голос. Маломуж к этому времени уже спал, а то бы удивился и он.

— Отдавали детей духам саванны, и вскоре у нас появлялась пища. Мы ее находили или на берегу, или неподалеку, за кустами, или…

— …Аня! Ты же взрослый человек! Ты веришь в это?! — почти закричал Игорь.

— Я вас не понимаю! — удивилась сомалийка.

Она действительно не понимала Хорунжего.

— Вииль-Ваал — это наше все. Он очень уважаемый человек, и отец говорит, что он общается с самим Аллахом.

«Просто секта какая-то. Цирк дедушки Дурова. Хочу — казню, хочу — милую», — думал Лавров, продолжая следить за мальчишками, которые охотились на птиц.

— Что они с ними делают? — вслух задал себе вопрос украинец.

— Едят, — спокойно ответила Аня. — Рыбаков в селении не осталось, есть всего две верблюдицы, но они дают молоко — их резать нельзя. Вот и…

— Но это же немыслимо! — возмутился Виктор. — Что ж ваш полубог детей не накормит?

Аня не стала больше слушать крамольные речи белого человека, собрала пустую посуду и ушла, не прощаясь.

«Эх. Племя-племечко. Того и гляди принесут в жертву какому-нибудь крокозяблику… Спать накрылось, я так понимаю…» — рассуждал про себя Виктор. Он только хотел договориться с Игорем, чтобы спать посменно, но уснул. Сутки тяжелого пути сказались даже на этом, казалось бы, железном организме.

* * *

Лавров проснулся от яркого солнечного луча, пробивающегося сквозь проем в стене хижины, напоминавший форточку в старом окне. Сначала Виктор не сразу понял, куда попал, но, хорошенько оглядевшись вокруг, вспомнил события последних дней. «Игорь?.. Где Игорь?» Виктор хотел спать по очереди, меняясь с Хорунжим. Но того на соседней лежанке из козьих шкур не было. «А Олег?.. Где Маломуж?» Место, где спал навигатор группы, пустовало…

Виктор сорвался с места. В голове молниеносно проскакивали мысли: «Не зря мне не понравился этот вождь! Ох, проклятая интуиция. Почему я уснул? Я не должен был уснуть… Где теперь их искать?»

То, что увидел журналист прямо перед жилищем рыбака Джаббара, обескуражило его настолько, что он замер на месте. Веселый и бесшабашный Игорь Хорунжий играл с ребятишками в захватывающую игру: подбрасывал камни высоко вверх, а радостная ватага мальчишек и (о ужас!) девчонок сбивала эти камни на лету точно такими же камнями. Может быть, это было против всех законов физики, но что-то непохоже, чтобы эта детвора знала, что такое закон всемирного тяготения или кориоли5сово ускорение. Одно известно точно: ни Исаак Ньютон, ни Гюстав-Гаспар Кориолис никогда не смогли бы этого повторить.

— Петрович, выйди из кадра! — послышался сзади недовольный голос Маломужа.

Олег стоял под сорок пять градусов к Игорю и смотрел в глазок телекамеры, укрепленной на штативе.

— Готовь стэнд-ап. Мы здесь эксклюзив снимаем! — не переставая играть с детьми, поддержал Олега Игорь.

— Я не понял! А отдыхать вы не собираетесь, что ли? — рассердился Виктор. — Стоит на часок вздремнуть, а вы тут уже самоуправством занимаетесь!..

Виктор продолжал отчитывать свою группу, не обратив внимания на то, что Маломуж и Хорунжий переглядываются, беззвучно смеясь.

— Маломужич! Я бы на твоем месте вообще не смеялся! — то ли в шутку, то ли всерьез обратился Виктор к Олегу. — Что, уже выздоровел? Я вообще не понимаю, что здесь происходит…

— Петрович, — сквозь смех перебил журналиста Игорь. — Мы давно выспались, потом пообедали, потом поужинали и поболтали с местными жителями, потом опять поспали, а ты…

— …А ты проспал сутки, — вставил Олег.

— Как?!

— Вот так!

В то, что Виктор проспал двадцать четыре часа, ему действительно не верилось, но непомерная нагрузка, которую он взвалил на себя в предыдущие дни, дала о себе знать. Его организм просто выключился.

— …А еще мы пообещали детям, что ты им поймаешь большую рыбу! — весело объявил Игорь.

— Я-а-а? — удивленно протянул журналист.

— Поедем на рыбалку? — улыбаясь, поддержал друга Олег. — Еще один эксклюзив сделаем…

«Как хорошо, когда съемочная группа с тобой «на одной волне». На каждого из членов коллектива можно положиться, как на самого себя. Не только переговоры проведут, но и одеялом ночью укроют, и поужинают за тебя», — как всегда с иронией думал Виктор, перебирая снасти погибшего рыбака и ковыряясь в каком-то старом хламе. Тем временем Хорунжий и Маломуж весело балагурили рядом — сразу видно, что застоялись без настоящей работы.

— Ну и задачку вы задали, пацаны, — бурчал журналист. — Нашли тоже рыбака. Это же не с ореховой удочкой карася на ставке ловить… Тут навык нужен.

— Да прорвемся, Петрович. У них тут мужичонки все хлипкие. Не рыбачат уже лет двадцать, — увещевал Игорь.

— Да что мужики? Ты видал, какие у них дети чахлые? Кожа да кости! — воскликнул примерный семьянин Маломуж. — Да и сами хоть поедим нормально. А то у них пища — у меня бы куры сдохли. Ни мяса ни рыбы!

— А ты что, своих кур мясом кормишь? — поймал Олега на слове Лавров. — Тогда это не куры, а стервятники.

— Да я так, к слову… — стал оправдываться Олег под хохот товарищей.

— Ага, ага, — добавил Игорь. — Приходит Олег к соседям: «Я тут курочку потерял». А соседка: «Твои куры мне всех кошек и собак извели!»

«Вот это радует! — воспрянул духом Виктор, смеясь вместе с друзьями. — Шутят — значит, все не так плохо…» Ему никак не давала покоя мысль о загадочном старейшине племени с именем древнего сомалийского царя: Вииль-Ваал.

— …А он и вправду стареет, — будто угадав мысли Лаврова, брякнул Игорь.

— Кто? — играя искреннее удивление, спросил Виктор.

— Ну, этот… Виль… вождь ихний.

— Гос-с-споди, Игорь. Хоть ты ерунду не городи!

— Что-о-о? Да я сам видел… — обиженно стал доказывать Хорунжий.

— …Все-все-все, — перебил скороговоркой Лавров. — Хватит с меня мистики. Поехали лучше рыбу ловить, а то в самом деле завернемся мы тут на кашках.

— Хороший будет материальчик, — потирая руки в предвкушении, закряхтел Олег.

— Хороший, но без тебя… — строго отрезал Виктор.

— Это почему?!

— Это потому! — абсолютно серьезно заявил журналист. — Ты забыл, как вчера пластом лежал, д’Артаньян?

Олег насупился, и Лавров смягчился:

— Пойми, Олежа, если с тобой что-нибудь случится — что я скажу Марине и детям?

— А ты, можно подумать, нас на фестиваль вареников вез… — обиженно отозвался Маломуж.

Эта фраза застала Виктора врасплох. Что да, то да: командировка была в воюющее государство, притом никто не обещал, что будет легко. И это они еще даже не добрались до конечной цели — сухогруза «Карина», где уже долгие пять месяцев томились в плену украинские моряки. Получается, на «Карину» Маломужу было можно, а на рыбалку — нельзя.

— Ладно, — сдался Виктор. — Расписку мне напишешь, что в случае чего претензий не имеешь…

— Где тебе написать расписку? — лукаво поинтересовался оператор.

— На лбу у себя распишись, дурила, — буркнул Виктор под общий хохот друзей, понимая, что сказал глупость.

Со слов коллег, видевших Вииль-Ваала вечером, тот был очень внимательным и добродушным стариком. Стариком? В это было трудно поверить, и Виктор воспринимал все это, как анекдот.

«В своем молодом состоянии он был тормозом, — рассуждал про себя Лавров. — Смотреть на изможденных тяжелой дорогой людей и сказать «я подумаю» — это нужно быть или абсолютно черствым негодяем, или полным дебилом…» Виктор злился на молодого Вииль-Ваала и был благодарен старому, ведь тот вечером объявил, что Лавров с группой может оставаться в поселке столько, сколько им будет нужно.

Мистическая тайна этого старейшины общины, которая могла быть одним из необъяснимых чудес света, не давала Виктору покоя. Он объездил весь мир и видел много удивительного. В джунглях Амазонии, в одном из диких племен, жил мужчина, который не ел пятьдесят лет. В Тибете у одного шестидесятилетнего монаха прорезались новые зубы. В мире существуют пещеры, где можно исцелиться от любых травм — главное, быть живым, а мертвых они не воскрешают. И вот новая головоломка: человек, который успевает за сутки родиться и умереть…

Перед рыбалкой Лавров решил встретиться и поговорить с Вииль-Ваалом лично.

Мундулло Вииль-Ваала на окраине поселка разительно отличалось от всех остальных строений общины. Если обветшалые пристанища жителей племени дарод кое-где и имели убогие заграждения-плетни, то домик старейшины был огорожен частоколом без единой прорехи. Кроме того, он был покрыт свежей соломой и был в полтора раза выше всех остальных мундулло в поселке.

«Вот тебе и Конча-Заспа местного разлива», — смеялся про себя Виктор, стоя у калитки «имения» местного царька. При входе журналиста встретили два охранника. Маленькие, но настолько широкие в плечах, что каждый из них проходил в эту калитку боком. Они были настолько щекастые и одинаковые, что напоминали мультяшных героев.

— Вииль-Ваал у себя? — спросил Лавров по-английски как можно официальнее, хотя готов был рассмеяться охране в лицо.

Охранники недоуменно переглянулись. По всему было видно, что к визитерам здесь не привыкли и приходить в этот дом просто так не позволено никому.

— Вииль-Ваал у себя? — повторил Виктор вопрос после долгой паузы, так и не дождавшись ответа.

— Старейший отдыхает и размышляет, — послышался за спиной строгий девичий голос.

Это была Аня, которая считала Вииль-Ваала полубогом.

— Я что же, не могу его увидеть, Аня? — удивленно спросил Виктор, обернувшись к сомалийке.

— Нет. Он сам выходит к нам, когда посчитает нужным, собирает всех и вещает.

— Хм… А ты его можешь увидеть?

— Не могу, — твердо сказала девушка. — Его не могут видеть даже Дамир и Мамир.

Аня посмотрела на двух безмолвных охранников.

— Но я хотел выразить благодарность за прекрасный прием и…

Виктор понял, что препираться бесполезно. Эти два чалдона никуда его не пропустят и вождя ему не увидеть.

«Фигассе, бюрократ из Мумбу-Юмбу», — обиженно думал Лавров, убираясь восвояси.

Аня не отставала, идя рядом с ним. Она что-то плела про то, что не стоит гневить почти бога. Он может наказать. Вот верблюжатник Шашух захотел уйти из поселка, забрав своих пятерых верблюдов и трех коз. И ушел… А через какое-то время у него пал весь скот и заболели жена и дети. Это их Аллах наказал.

«Дикий народ. Дикие нравы. Просто первобытнообщинный строй какой-то… — думал Виктор, слушая все это. — Шаманство, колдовство, и тут же Аллаха приплели. А сами дикие. Такое впечатление, что цивилизация их не коснулась…»

Не успел Виктор окончить свой внутренний монолог, как остановился и открыл рот от удивления. На полянке напротив одной из хижин стоял мальчуган лет семи и, исходя потом от напряжения, пытался удержать в руках… ручной пулемет.

Глава 21

Пират

Ислам был одним из мужчин поселения племени дарод. Потомок кочевника-скотовода еще помнил, как в былые времена его отец держал сотню верблюдов и полста коз. Мама готовила молодую козлятину со специями по-сомалийски, ячменные лепешки были неизменно свежими, а молоко было в доме всегда.

Но потом настали времена свободы. Отца и старших братьев убили в начале девяностых, а верблюдов и коз отобрали бойцы то одной, то другой армий самопровозглашенных лидеров Федеральной Республики. Кочевники-скотоводы стали оседлыми, поскольку лишились своей живности и надобность в пастбищах отпала. А вскоре наступил и голод, и тогда умерли две младшие сестрички Страшного Ислама, как называли его соплеменники…

На самом деле Ислам совершенно не был страшным. Просто удивительно подвижные мышцы лица пугали соседей, но даже когда все привыкли к его мимике, его по привычке продолжали звать Страшным. Это не помешало парню завести семью и произвести на свет четверых славных потомков: трех мальчишек и девочку, которых нужно было кормить…

По пути к месту клева Ислам Аль-Бусаиди, казалось, успел рассказать Лаврову всю свою биографию.

«Он бы мог стать неплохим комическим актером, но в Сомали нет ни кино, ни театра», — думал Виктор, глядя на Ислама, сидящего у руля моторной лодки. Услышав о том, что белый гость собирается поймать рыбу для детей племени, Ислам предоставил свою единственную ценность — хорошую большую деревянную «моторку», больше похожую на катер.

Ветер развивал роскошные «дреды» на голове сомалийца.

— Правее, Ислам, — командовал Виктор, который вместе с группой обосновался в середине плавучего средства.

Они держали путь за коралловую гряду, где было небезопасно даже в лодке. Но здесь, на небольшом расстоянии от берега, было как в бассейне. Вот только если бы не легкая качка… Каким бы ни был человек смелым, сильным, отчаянным и отважным, существует один враг, способный победить даже супермена: морская болезнь. Поэтому Игорь Хорунжий почти сразу оставил за бортом весь свой завтрак. Этот неожиданный враг выбил навигатора из колеи. Казалось бы, азартный путешественник, крепкий профессионал и непоколебимый боец… А тут такое.

— Что ж ты мне сразу не сказал, что у тебя морская болезнь? — досадовал Виктор.

— А кто ж… знал… Виктор…Петрович, — отвечал Игорь через паузы, связанные с приступами рвоты.

— А как же мы на «Карину» поплывем, странник мой дорогой?

— Я чувствую, что уже никуда из этого Сомали не уплыву и даже не уеду, — в совершенном развале причитал Хорунжий.

Наконец благодаря безупречным навыкам Ислама лодка легко проскользнула в небольшой, незаметный издалека проем в коралловой гряде.

— Здесь! — уверенно сказал Ислам. — Здесь можно ловить, мистер Лавроу.

Черная смоль океана говорила о невероятной глубине сразу за коралловыми рифами. Готовясь к экспедиции, Лавров ознакомился с географическими особенностями прибрежных вод Сомали. Ученые утверждают, что в некоторых местах совсем недалеко от берега глубина резко срывается на многие километры вниз.

Почему-то вспомнился первый из ужасающих триллеров об океане — «Челюсти», представилось, как из непроглядных вод выныривает чудовищная голова белой акулы и ложится на корму катера, глотая скатывающихся в пасть беспомощных моряков… Довольно страхов, Лавров! Ты приплыл на рыбалку, а не стать наживкой.

Виктор осмотрел окрестности и достал из чехла большой тунцовый спиннинг, который нашел в доме пропавшего рыбака Джаббара. Пара минут — и все было готово к ловле.

— Ни фига у вас не выйдет! — ожил от статичного положения лодки Хорунжий. — Это я вам как рыбак говорю. У вас нет ни наживки, ни прикорма.

— О! И правда… — сокрушаясь, согласился Маломуж, который во время пути умудрялся снимать на камеру все, что видел вокруг.

— Да что ты! — делано изумился Лавров. — Вынужден тебя огорчить, Игорек, все у нас с вами есть. И наживка, и прикорм. Это я тебе как запасливый человек говорю.

С этими словами журналист вынул из-под сиденья целлофановый пакет и раскрыл его.

Тут уже дурно стало не только Игорю Хорунжему, но и всем участникам рыбалки.

— Ф-у-у-у-у! Что это? — вскричал Игорь.

— Это — черепаха Тортила. Я нашел ее на берегу. Почила, старушка, пару дней как. Это я тебе как Буратино говорю.

Несчастного Игоря настиг очередной приступ рвоты. Вслед за ним к краю борта бросился и Олег. Даже Ислам зажал пальцами нос, но глаза все равно резало от несносной вони. Виктор, щурясь, будто чистит лук, насадил часть мертвой черепахи на крепкий стальной крючок-тройчатку, а остальное привязал к плетеной леске как приманку.

— Ловись, рыбка, большая и маленькая! — хмыкнул Лавров и что было силы зашвырнул приманку как можно дальше. Разматывание мощной катушки пронзило тишину резким, но приятным звуком, и где-то метрах в семидесяти от лодки булькнул всплеск вошедшей в воду снасти.

Шел второй час рыбалки, но не было ни одной поклевки. Ислам, работавший здесь, как сказал Хорунжий, бесплатным радио, не замолкал. Жаль только, что это «радио» было английским с примесью французского, итальянского, немецкого и непонятных фразеологизмов языка сомали. Поначалу это выглядело довольно забавно, но уже спустя полчаса все украинцы, находящиеся в лодке, начали зевать. Игорь Хорунжий опять морщился. На его лице было видно ожидание морской болезни. Олег Маломуж, который совсем недавно был очень болен, не выдерживал лучей жаркого, почти экваториального солнца. Их неуемную скуку разбавил Лавров, который перебил назойливого сомалийца и затянул украинскую песню.

— Дивлюсь я на небо та й думку гадаю…

— …Чому я не сокiл, чому не лiтаю, — кашлянув, подтянул Олег Маломуж и завелся Хорунжий, продолжив вместе со всеми:

— Чому менi, Боже, ти крилець не дав?

И вот уже песня понеслась трехголосым хором над водой, ударяясь о рифы неподалеку.

— Я б землю покинув i в небо злiтав!

Ислам смотрел на гостей племени глазами, полными смешанных чувств: удивление от непонятных слов, интерес от незнакомой, но очень красивой мелодии и восхищение громкими зычными голосами украинского многоголосия.

Далеко за хмари, подальше од світу,

Шукать собі долі, на горе привіту,

І ласки у зірок, у сонця просить,

У світі їх яснім все горе втопить…

— А у нас по-другому поют, — опять включился Ислам, нарушив молчание после песни.

Он уже собрался было затянуть свою сомалийскую абракадабру, как Виктор взял его за предплечье.

— Ислам… У тебя оружие есть?

Такой вопрос застал парня из племени дарод врасплох. Уголки его губ опустились, как у маленького ребенка, который вот-вот собирается заплакать.

— Ну?.. — как бы подтолкнул к ответу Виктор.

— Конечно, есть, — немного подумав, ответил Ислам. — А что в этом такого? В нашей стране без оружия нельзя.

Игорь и Олег многозначительно переглянулись, словно безмолвные свидетели допроса в кабинете следователя.

— Да-да, конечно, — спокойно улыбнулся Виктор. — Без оружия нельзя… А зачем тебе лодка, Ислам? Ты же не рыбак?

Глаза сомалийца судорожно забегали. Он совершенно не умел скрывать того, что было у него внутри. А внутри был испуг. От этого испуга его перемкнуло и к горлу подкатил ком.

— Такая хорошая лодка стоит дорого, а у вас дети голодают. Ты же говорил, что у тебя обычно не бывает денег? — Виктор, не отпуская предплечья туземца, чуть-чуть сжал его. — Зачем тебе лодка, Ислам?

— Я-а-а-а, я… Мистер Лавров, я-а-а… — заблеял Ислам.

— …Ты ведь не знаешь нашего языка, но слово «Карина» на всех языках мира звучит одинаково. Правда, Ислам?

Виктор давно понял, что Ислам не простой сын скотовода. На слове «Карина» туземец племени дарод на мгновение побледнел (все темнокожие, бледнея, становятся пепельно-серыми) — значит, это слово для него не пустой звук и все сошлось. Ислам что-то знал о захвате судна с украинцами на борту.

— Ну?.. — опять повторил Виктор.

Серьезный разговор прервал спиннинг, закрепленный между сиденьями неприспособленной для рыбалки лодки. Бешеная поклевка натянула плетеную из конского волоса леску, как тетиву, и прямое удилище сделало кивок, затем другой. Виктор бросился к снасти и, ухватив ее, подсек сидящую на тройчатке рыбу. Конец спиннинга выгнулся дугой.

— Ес-с-с-ть!

Журналист, зафиксировав тяжелую удочку под мышкой, стал крутить катушку. Рывок страшной силы чуть не утащил стокилограммового мужчину в воду, но Лавров удержался. Он быстро осмотрелся и, увидев в полу лодки отверстие, отпустил катушку и вставил освобожденный от нагрузки спиннинг в паз. Огромная рыба на крючке, почувствовав свободу, дернулась и понеслась, стремительно уплывая от страшного для нее места.

— Только бы выдержал… Только бы выдержал, — бормотал Лавров, выжидая момент.

Друзья, зная, как ему тяжело, молчали, понимая, что любой крик в этот момент может только помешать.

— Пора! — то ли сообщил коллегам, то ли приказал сам себе Виктор и, выдернув спиннинг из дыры, опять принялся мотать, приближая рыбу к лодке. Это продолжалось минут десять, и Лавров, хоть и был рыбаком непрофессиональным, знал, что делать. Он опять отпустил улов «погулять». Чтобы поймать такого гиганта, нужно было выдержать нешуточную борьбу. Необходимо было измотать его, заставить как можно больше сопротивляться и потратить максимум энергии, с каждым разом подтягивая громадного хищника все ближе к лодке. Только бы на это хватило силы в руках.

…Борьба с чудовищем длилась уже пятьдесят минут. Все тело Лаврова горело от нагрузки, кожа на мускулистом торсе стала пунцовой, блестя от обильного пота. Виктор почувствовал, как теряет силы.

— Давай я, — впервые за все время проронил Игорь.

— Заткнись, Хорунжий, — только и ответил журналист.

Он впервые поймал такую рыбу и хотел победить ее сам и только сам. Его терпение и упорство были вознаграждены. Промучившись еще минут десять, он наконец подтянул рыбу к самой лодке. Вскоре в воде блеснул широкий серебристый бок. Это была знаменитая кингфиш — гигантский каранкс с тупой мордой и светло-серыми плавниками. Исполинский хищник, хоть внешне и напоминал ставриду, но скорее всего ею и питался.

— Мать моя женщина! — не выдержал Маломуж. — Это же кит! Ну, Петрович, ты дал!

— Багор подай, кит! — ответил Олегу Лавров.

Сказать, что он был доволен, значит не сказать ничего. Вот он улов! Первая рыба, пойманная украинцем в океане, но какая! Царь-рыба… Вернее — король, король всех ставрид: кингфиш.

— Хвост! Хвост не трогайте! Там шипы! — командовал Виктор.

Не прошло и пяти минут, как Лавров, Хорунжий и Маломуж вытянули на борт лодки громадного морского хищника, отчего плавсредство даже немного осело.

— Килограммов сто, не меньше — прокомментировал Игорь.

— Теперь твои дети будут сыты, Ислам, — довольно засмеялся Виктор и посмотрел на корму лодки. — Ислам?..

Сомалийца на лодке не было. Мало того: мотора на лодке не было тоже. Воспользовавшись замешательством, связанным с поимкой рыбы, хитрый сын скотовода-кочевника тихонько удрал, не забыв при этом утопить мотор, чтобы не догнали. Спустя минуту обнаружилось, что весел на лодке тоже нет.

— Вон весла! — крикнул Хорунжий, указывая пальцем куда-то вдаль.

— Где? Где весла? Где ты их увидел? — наперебой кричали Олег и Виктор.

— Ну, я вижу, а вы нет?

Игорь на самом деле видел весла.

— Где? Покажи! — попросил Лавров, снимая обувь.

— Сам увидел, сам и поплыву! — заявил навигатор и, быстро раздевшись, по-мальчишески резво прыгнул с лодки в воду.

— Куда? — только и смог крикнуть вдогонку Хорунжему Лавров.

— Петрович, ты с ним не тягайся, — засмеялся Маломуж. — Он плавает, как бог.

— А бог не плавает. Он ходит по воде, — усмехнулся Виктор, но быстро понял, что его сарказм неуместен.

Игорь действительно плыл великолепно, размашисто и быстро, и через каких-то пятнадцать минут он подогнал весла к лодке, в которой находились его товарищи и огромная рыба.

— Да, плаваешь ты гораздо лучше, чем справляешься с качкой, — похвалил журналист Хорунжего, помогая ему взобраться обратно в лодку. — Скажи спасибо, что вода не холодная.

— А-а-а. Это ты нагрел, Петрович? Спасибо, — не преминул парировать Игорь.

Мы сильны, когда едины. Эта истина работала сегодня, как никогда, и трое друзей, вставив весла в уключины, направились к берегу. Они гребли поочередно, не надеясь встретить убежавшего от них Ислама. А зря. Уже преодолев коралловые рифы и войдя в безопасную зону, украинцы увидели Ислама, бившегося в воде. Несчастный запутался в водорослях совсем недалеко от берега и, теряя последние силы, стал тонуть.

— А ну-ка, налегли, ребята, — скомандовал Виктор, и Игорь с Олегом, держа каждый по веслу, стали грести в два раза чаще. Когда лодка подплыла к месту разыгравшейся трагедии, Страшного Ислама на поверхности уже не было видать. Тут за ним нырнул уже сам Виктор, на всякий случай вынув из-за пояса свой гвинейский тесак. И он пригодился журналисту. Лавров не стал распутывать клубок водорослей, а сразу максимально быстро перерубил концы подводной лианы и вытащил захлебнувшегося сомалийца за его роскошные «дреды».

* * *

Гражданская война, разгоревшаяся в Сомали после революционного переворота в начале 90-х годов ХХ века, повергла независимую Республику в хаос. В результате слабой организации экономики и потери контроля рухнуло промышленное производство и сельское хозяйство. Защитить простого жителя стало некому, и люди взяли в руки оружие. Перестав заниматься привычным трудом, они стали грабить и убивать, оправдывая это патриотизмом. Междоусобные войны, как и в старину, на этой земле не утихали. Только теперь воевали между собой не султаны, а главы регионов. Неизвестно, кто придумал это первым, но однажды танкер одного их соседних государств, пользуясь тем, что в стране тотальный беспорядок, сбросил химические отходы вблизи берега Сомали, отравив в этой части океана все живое. Сомалийцы с оружием в руках успели перехватить судно-вредитель в нейтральных водах и потребовали выкуп, исчислявшийся суммой с шестью нулями. Все вышло: деньги были получены. И вооруженные пулеметами и автоматами сомалийцы стали захватывать судно за судном. Так в стране начался расцвет пиратства, взбудораживший весь мир. Шутка ли? Пираты в ХХI веке! Ими стали бывшие скотоводы, земледельцы, врачи, инженеры и многие-многие другие, когда-то мирные, граждане.

Именно так стал пиратом и потомок скотоводов Ислам.

«Грабить и убивать гораздо проще, чем учиться и работать», — вспомнил слова «волшебницы» Аниссы Лавров, слушая исповедь сомалийца.

Придя в себя после искусственного дыхания, Страшный Ислам теперь был действительно страшным: лицо осунулось, глаза ввалились, руки дрожали. Виктор решил высадиться на берегу, но сразу в поселок не идти.

— Почему ты сбежал от нас? — спросил он Ислама, протягивая ему кружку крепкого сладкого чая, приготовленного тут же на второпях разведенном костре.

— Почему вы спасли меня? — вопросом на вопрос ответил Ислам. — Я ведь оставил вас без весел и мотора, и…

— Тебе этого не понять, Ислам. И пока все вы, сомалийцы, этого не поймете, будете жить так, как сейчас живете: в страхе и сомнении, в нищете и сиюминутных заработках на горе других людей.

— Д-а-а-а? — простодушно протянул Ислам, хлопая глазами.

«Ие-х-х-х… Туземец ты и есть туземец, — подумал Виктор. — Сопляк. Еще учить и учить…»

— И все-таки, почему ты бежал? — поинтересовался вслух журналист.

— Когда я услышал о «Карине», — сказал Ислам, отхлебнув чая, — я испугался. Там, на «Карине», сейчас мой брат — Усубали. Он возглавил группу захвата. Я боялся, что вы пришли отомстить и убьете меня и моих детей.

Виктор посмотрел на своих товарищей. Они были в шоке.

— Во дурак! — не выдержав, воскликнул Олег.

— Не дурак он, — возразил Виктор. — Они так живут. А почему ты не поехал на захват, пират?

— Просто в этот раз не моя очередь.

— Очередь у них! Слыхали? Как за пенсией, бляха-муха! — не выдержал Виктор и резко встал.

Ислам испуганно сжался, выронил чашку с чаем и закрыл голову обеими руками, решив, что сейчас его будут бить. Виктор презрительно посмотрел на этого жалкого запуганного человека:

— Да сиди ты, гроза морей! Тьфу…

Сплюнув в сторону, журналист отошел к воде немного успокоиться. У него внутри все клокотало от гнева.

«Нет, ну вы подумайте! Там люди пять месяцев томятся, капитан умер, вода заканчивается. Может быть, и еда уже закончилась. Родня в ужасе ждет. А они в очередь выстроились…»

Виктор снова вспомнил Людмилу Богомол, ее слезы отчаяния… Минут пять он стоял молча, глядя на горизонт, затем вернулся.

— Ладно… Собрались и в поселок. А то рыба протухнет. Нам ее еще надо дотащить.

Виктор зря волновался. Немного запоздало, но из прибрежных мангровых зарослей выскочила едва ли не вся деревня. Дети и взрослые радостно бежали в сторону лодки: большой белый поймал для них огромную рыбу!

Вечерний пир с тушеной в углях кингфиш и фруктовым самодельным вином был в разгаре. Все ждали прихода старейшины поселения Вииль-Ваала, но он почему-то все не шел.

— Может быть, снова умер, чтобы завтра опять родиться? — шутил подвыпивший Хорунжий, братаясь с местными воинами.

Сытые дети давно спали по своим хижинам мундулло. Этот по-настоящему сытный ужин, может быть, был первым таким ужином в их маленькой жизни…

Ислам отозвал Виктора в сторону.

— Еще одно, мистер Лауроу… Я не просто так убежал от вас. Меня послал вас убить Вииль-Ваал…

— Хм… — на секунду задумался Лавров, глядя на сандалии Ислама.

— Я сказал вам правду, потому что вы спасли меня от смерти. Теперь я ваш должник…

— А чего ж ты нас из автомата не расстрелял, пират? — иронично спросил украинец.

Ислам замер, хлопая глазами.

— …Я об этом не подумал…

Глава 22

«Колодуб, ты мне нужен!»

— Лавров жив!

Это информация была как гром среди ясного неба. Все рушилось. Все планы по реализации проекта «Тихая гавань» теперь могут сойти на нет: дело будет предано широкой огласке, полетят головы, но самое главное — на счета в Кипре не поступят долгожданные транши от заказчика захвата судна «Карина». Услышав голос старика-агента в трубке, Сысоев почувствовал, что его слегка повело, но быстро совладал с эмоциями.

— Как — жив? /… / Это точно был Лавров? /… / Хорошо, жду, где обычно, — ответил полковник спецслужб. Он отключил телефон и задумался, кусая губы.

Агент Корень передал информацию по всем правилам высокой секретности — на ходу, прикрывая губы рукой. Телефонная sim-карта, купленная специально для одного разговора, была тут же вынута из телефона и брошена в ближайший коллектор. Но Сысоев не учел, что его ведет настоящий профессионал. Оплошность, которую он допустил, впоследствии стоила дорого. Беседуя с «патриархом» агентуры, он уже припарковался у здания на Малоподвальной и не закрыл боковое окно своего автомобиля. Из «мерседеса» с глухой тонировкой, стоящего напротив, за полковником наблюдал его бывший коллега, а ныне пенсионер Короленко.

Старый контрразведчик должен был обвести вокруг пальца другого, такого же матерого волка. Пока это больше напоминало игру в поддавки. Слишком все шло легко. Неужели Сысоев настолько уверовал в свою должность, что перестал бояться? «Ну, посмотрим…» — Короленко достал свой телефон и набрал номер: «Колодуб? Ты мне нужен! Срочно…»

* * *

Небольшой ресторанчик на парковой аллее затерялся между деревьями. Даже зимой его почти не было видно. Тихое, уютное местечко для своих. А кто же эти «свои»? Те, кто ходит сюда уже много лет: примелькались, раззнакомились с обслуживающим персоналом, с управляющим и, может быть, даже с хозяином. Значит свои. Сысоев уже давно был частью этого комфортного заведения с лианами под невысоким потолком, мягким светом из фигурных светильников и живой музыкой. Однако никто не знал, что этот мужчина с незапоминающимся лицом встречается здесь по делам: с агентами, дознавателями, осведомителями и прочими необходимыми для работы людьми. Никто не знал. Почти…

В этот день Сысоев пришел обедать чуть раньше обычного. Он сидел, как всегда, в глубине зала, у окна и был почти не виден. До вечера было еще далеко, и посетителей практически не было. Сцена с зачехленными музыкальными инструментами пустовала и из запрятанных где-то в стенах динамиков струилась легкая музыка. У откинутой крышки рояля возился настройщик — мужчина средних лет, который успевал заниматься своим делом и одновременно заигрывать с молоденькой официанткой. Из музыкального уголка то и дело раздавался веселый девичий смех. Между столами сновал персонал ресторанчика, обслуживая соседний банкетный зал. В общем, все шло, как обычно.

Гороховый суп с сухариками был уже почти доеден, когда в зал вошел подтянутый респектабельный пожилой мужчина в черном костюме-тройке. Его длинные седые волосы были убраны в хвост, из кармана черного пиджака уголком выглядывал платок, в руке была трость с тяжелым набалдашником из черного дерева. Словом, чем не востребованный артист? И это была почти правда. Мужчина был и востребованным, и артистом… Никто бы и не узнал в этом франте одесского «Нептуна». Да, это был агент Корень. Казалось, годы были не властны над ним. Он выглядел на столько лет, на сколько мог выглядеть его сын, если бы он у него был. Его представительный вид внушал у кого-то уважение, у кого-то — трепет. К нему тут же подбежал менеджер ресторанчика со своим «здравствуйте». Старик кивнул головой, не останавливаясь, направился к столику Сысоева и молча сел напротив полковника.

Дождавшись, пока официантка примет заказ, старик сделал глоток налитого ему аперитива и выдохнул:

— Он жив.

— Я никогда не полагался на случай, — спокойно ответил Сысоев. — Хотя, признаться, поверил в то, что Лаврова больше нет.

Старик незаметно осмотрел присутствующих в зале.

— Здесь не опасно, — все так же ровным тоном продолжил офицер.

— Давно я здесь не был, — улыбнулся «Нептун» и откинулся на высокую спинку мягкого стула.

— Так откуда ты узнал, что он жив? — подталкивая агента к основной теме разговора, спросил Сысоев, приступая к картошке с котлетой де-воляй.

— Он позвонил Людмиле и сказал, что собирает пресс-конференцию. Попросил собрать всех родственников «Карины».

— Ну, так я и думал… Что еще может сделать этот гаденыш?

— Жду указаний.

Старик продолжал ненавязчиво смотреть по сторонам, будто рассматривая интерьер зала. На самом же деле это, разумеется, была разведка. Профессиональная привычка хорошо осматриваться никуда не делась за долгие годы. Как когда-то в пивной, вычисляя врагов народа, молоденький агент контрразведки и по совместительству маркер из бильярдной Васька Корень наблюдал за проникшими через «железный занавес» шпионами-эмигрантами, так и сейчас его наметанный глаз искал… искал… Но не находил.

— …Она уже успела кому-то сообщить? — интересовался Сысоев.

— Пока никому. Пришлось испортить канализацию. Пусть пару дней в дерьме поплавает, пока я мотнулся в Киев. Не к столу будет сказано…

— Злой ты, старик, — громко хохотнув, заметил Сысоев, но второе блюдо все-таки не доел, отставив в сторону.

— В общем, так. Люду убираем.

Старик поднял правую бровь, вопросительно глядя на начальника.

— Она и так слишком много знает, — после паузы заключил Сысоев.

— Она ничего не знает, — уверенно ответил старик.

— …В одиночку этому журналисту будет трудно собрать родственничков. Пусть собирает, а нам нужно выиграть время… Тебе все понятно?

Конечно, убирать важного свидетеля агенту с его стажем и опытом было не впервой, но чтобы так цинично и почти без причины… «Не похоже это на работу Сысоева. Видимо, действительно кто-то серьезно наступил кому-то на хвост», — думал старик.

— Я что-то не так говорю? — вывел Корня из раздумий Сысоев.

— Нет-нет, все понятно, — спохватился Корень. — Я просто продумывал варианты…

— По дороге подумаешь, мне доложишь… Выполняйте.

«Нептун» молча кивнул головой и, не прощаясь, поднялся и двинулся к выходу мимо официантки, которая несла его заказ.

Девушка растерянно посмотрела на Сысоева. Тот успокаивающе подмигнул ей, вынул несколько крупных купюр, которых хватало с лихвой, чтобы оплатить два обеда, и поспешно вышел вслед за стариком.

Да, Сысоев обладал колоссальным опытом работы в спецслужбах. Возможно, таким, какого нет ни у кого из ныне действующих работников этих законспирированных органов. Он интуитивно чувствовал, когда за ним следят, где установлено подслушивающее устройство, откуда может «бить» скрытая камера. Эта интуиция нередко подкреплялась незаметными для взгляда обывателя действиями. Даже в знакомом ресторане Сысоев по привычке проводил мини-проверку: отодвинул стул, пощупал сиденье, как бы невзначай, отодвинул пепельницу. Все это могло показаться обычными движениями посетителя. Он был уверен, что в этом ресторанчике ничего подобного быть не может. Тем более его владелец, бывший рецидивист, никогда не допустит, чтобы люди в штатском или менты ковырялись в его заведении, и в лучшем случае просто продаст его. Но хозяин у ресторанчика не менялся уже много лет. Все здесь оставалось как и десять-пятнадцать лет назад: отличное явочное заведение без подозрительных квартир и номеров гостиниц…

Однако и на старуху бывает проруха. Разговор Сысоева с агентом Корнем был услышан. Полковник спецслужб и представить себе не мог, что настройщик рояля в другом конце зала, выполняя сразу несколько дел, словно Юлий Цезарь — жуя орешки, настраивая инструмент, весело хихикая с официанткой — может услышать беседу даже сквозь музыку, которая вроде бы могла заглушить любой разговор.

Андрей Колодуб не был агентом спецслужб. Он был простым настройщиком, но его изумительный тонкий слух мог бы стать гордостью любого шпиона. Именно поэтому Андрюшу время от времени приглашали выполнять особо щепетильные поручения. Он мог пройтись под окнами многоэтажки и из разговоров в трех-четырех квартирах вычислить, где здесь находится наркопритон, мог сквозь гвалт ночного клуба проскользнуть как рабочий сцены за кулисы, по пути вычислив, в какой части клуба шепчутся сутенеры. Мог, но не делал этого. Его приглашали только на тонкие, филигранные операции, как опытного хирурга приглашают в операционную консультировать удаление дивертикула.

Обычный мужчина средних лет — крепкий, широколицый, с сильными руками, ничем не выделяющийся из толпы — делал свое дело, параллельно выполняя сложнейшие задачи особого характера. И сегодня он справился со своим заданием без проблем, запомнив диалог Сысоева и Корня слово в слово, и через полчаса полковник в отставке Короленко владел информацией в полной мере, будто сидел с Сысоевым и Корнем за одним столом.

Теперь нужно было не допустить убийства Людмилы Богомол, поймать киллера живым, выйти на заказчика, раскрутить цепочку по сухогрузу «Карина» и самое главное — не дать Сысоеву застрелиться до суда.

«Этого негодяя надо судить!»

Глава 23

Камень Свободы

Это было так давно, что об этом помнят только коралловые горы. Спроси у них. Деревья были другие, и зверей было много, и людей было мало. И жили люди у самой воды, поедая моллюсков и рыбу, прячась от диких зверей, вырывая ямы в песке. И было им хорошо и не страшно. Но пришли грозные завоеватели. Они были большие и сильные, их оружие стреляло издалека и без промаха, их мечи разбивали и камни, и деревья, и панцирь черепахи не был от них защитой. Стали захватчики детей убивать и женщин уводить, а мужчин заставляли жемчуг добывать. И никто не в силах был помочь несчастному народу с Большого Берега. Духи саванны отвернулись от них, а Духи моря смеялись над ними.

Но однажды пришел к ним человек с длинными волосами и белой кожей, в одежде, закрывающей тело. По воде пришел, а может, не по воде, а по воздуху. А может, и просто по земле. Никто этого не помнит — давно это было, об этом помнят только коралловые горы. Спроси у них.

И назвался этот человек братом камня и поведал им о своем боге и сказал, что освободит несчастный народ. Не поверили люди чужому богу. Убоялись гнева духов своих. Тогда длинноволосый разгневался и вымолвил:

— Кто считает этот народ слабым, пусть первым бросит в меня камень!

Тогда один рыбоед подобрал камень, бросил в пришельца и убил его. А люди увидели и сказали: «Значит, и мы можем!»

— Вы видели? — обратился к племени высокий крепкий рыбак. — Для того чтобы побеждать, мы должны бросать камни.

И взял каждый по камню и пошли они на врага. Бросали камни, падали, пронзенные копьями и стрелами, но бросали и убивали. Падали замертво, но на их место становились другие, и бросали, и убивали. И пришли в ужас завоеватели, кинули они свое оружие и убежали, куда глаза глядят. И не приходили больше никогда. С тех пор первый камень, первый брошенный камень стал называться Камнем Свободы. Его помнят и чтут, как и человека без имени, пришедшего по воде, или по воздуху, или по земле. Никто не помнит, но знают кораллы. Спроси у них.

— Мы — потомки того племени, — закончил свой долгий рассказ Ислам.

Он, а еще Игорь Хорунжий и Олег Маломуж сидели у догорающего костра после массового пиршества, устроенного поселением в честь богатого улова — великолепного самца рыбы кингфиш.

— Д-а-а… Не повезло мужику, — выдал Игорь, впечатленный рассказом сомалийца. — Хотел помочь и помог. Башку разбили и все тут.

— Да брось ты! Это ж только легенда. А легенды, ты же сам знаешь, обрастают слухами, — успокаивал друга Олег.

— Ну да! А камнями они тоже швыряют понарошку?

— Кхе-кхе, — не нашелся что ответить Олег. — А это мы сейчас спросим. Скажи, Ислам, а ты тоже умеешь бросать камни?

— Очень слабо, — с досадой ответил сомалиец. — Я даже с пятидесяти шагов в бегущую гиену не попаду. Какой из меня боец Камня Свободы?

— Ну, ты не расстраивайся, — подыграл парню Игорь, подмигивая Олегу. — Я тоже не попаду.

— Правда? — искренне удивился Ислам, словно все мужчины земли, кроме него, делали это запросто.

— И я не попаду! — согласился Олег.

— Так что мы с тобой братья по несчастью, — утвердительно кивнул головой Хорунжий.

— Братья? — недоверчиво смотрел на украинцев сын скотовода-кочевника.

— Е-мое. Какой же ты темный, — обратился к Олегу Игорь по-русски. — Хотя, чему я удивляюсь. Последние двадцать лет эта страна не видела ничего, кроме голода и смертей. Сколько ему было в 91-м? Лет десять — двенадцать?..

— Пока не появилось оружие, мы могли победить Камнями Свободы любое войско. А сейчас…

Ислам отчаянно махнул рукой.

— Ничего удивительного, Игорь — отвечал Маломуж. — Монголы когда-то были «сотрясателями» вселенной, завоевали полмира. А теперь? Если нет путей развития общества, наступает деградация…

* * *

Двери мундулло отворились, и оттуда медленно вышел старик в белом фута бенадире. За ним шел высоченный негр с факелом в руке, освещая дорогу… О боги! Осанка, походка, все ужимки старика были точь-в-точь как у того Вииль-Ваала, который так неприветливо встретил группу Лаврова двумя днями ранее. Подумать только…

«Черт возьми! Действительно стареет! Смотри, Лавров, может, такого и не увидишь больше нигде и никогда!» — все более удивлялся Виктор, сидя высоко в акациевой кроне прямо над усадьбой Вииль-Ваала. Он вскарабкался сюда практически бесшумно, используя только руки, чтобы не привлекать внимание мастодонтов-охранников лишними звуками.

Но «опьянение научным открытием» — человеком, стареющим каждый вечер, — длилось у Лаврова недолго. Через некоторое время из хижины старейшины вышел человек в маскхалате[23].

Даже в тусклом свете факела его лицо показалось украинцу очень знакомым. Где он мог его видеть?.. Точно! Это же тот самый Вииль-Ваал, который встретил экспедицию Виктора в племени вчера утром. Только тогда он был в белом фута бенадире, в сандалиях, точь-в-точь такой же, как стоящий на улице старик… Только молодой.

— Я готов, отец, — произнес Вииль-Ваал в камуфляже.

— Очень хорошо, — прокряхтел в ответ Вииль-Ваал в белом фута бенадире.

— Если бы не этот идиот Ислам, который не смог утопить чужеземцев, тебе бы не пришлось бежать в Могадишо. Но ты — лучший скороход на побережье. А поэтому я в тебя верю, сын…

«А ларчик просто открывался…» — подумал Виктор и весь превратился в вслух, стараясь уловить хотя бы слово. Но тщетно. Старик так быстро тараторил на «сборной солянке» языков с вкраплениями местного сленга, что журналист не понял ровным счетом ничего. Ему удалось разобрать только два слова: «отец» и «сын».

Молодой Вииль-Ваал выслушал свою постаревшую копию, кивнул головой и, выйдя из калитки с тыльной стороны мундулло, исчез в кустах. Виктор продолжал сидеть в кроне акации, прикидывая, как можно уйти незамеченным. Проклятый старик никак не хотел покидать двор, делая внушение своим громилам-охранникам.

Неожиданно один из силачей повернулся в сторону дерева и внимательно посмотрел на крону. «Неужели заметил?» — екнуло сердце у украинца. Широкоплечий сомалиец, чьей работой было охранять старейшину племени, с неимоверным для своего веса проворством нагнулся, схватил камень и метнул его в крону акации.

— Уй, бля! — сдавленно вскрикнул Лавров и полетел вниз.

Камень попал точно в цель: в серебристого попугая, который сидел на ветке и вскрикнул еще громче Виктора, замертво падая вниз. Смерть несчастного попугая и его падение с кроны дерева отвлекли внимание охранников от Виктора, который расположился с другой стороны акации. Лавров же, падая спиной с высоты третьего этажа, успел сгруппироваться в воздухе: максимально отвести плечи назад и, поймав момент инерции, махнуть двумя ногами вперед, что спасло его от перелома шеи. Обломав несколько мелких веток и поцарапав лицо, Лавров смог перевернуться назад и ухватиться за большую толстую ветку. Однако он не удержался, ободрал кожу на ладонях и продолжил падение. Но здесь уже было невысоко.

Виктор стал на ноги сразу за частоколом. Страшно себе представить, что было бы, приземлись он на метр ближе. Но у него не было времени что-то себе представлять. Будучи ростом чуть выше частокола, Лавров, согнувшись пополам, чтоб остаться незамеченным, кинулся в сторону ближайших зарослей мангрового дерева и залег. И вовремя. Тотчас из-за плетня показалась голова мощного охранника Дамира. Он несколько секунд молча стрелял взглядом по кустам, затем гортанно произнес:

— Наверное, обезьяна.

И исчез за ограждением.

«Сам ты обезьяна, — подумал Виктор и с облегчением выдохнул: — Пронесло…»

* * *

Скороход Вииль-Ваал-младший несся по саванне почти бесшумно и не оглядываясь. Отец явно преуменьшал его качества. Пожалуй, такого бегуна не было не только на побережье, но и на всем Востоке Африки. Наверное, такие могли быть только в Эфиопии, откуда выходят мировые чемпионы по марафону.

Выносливый, как все туземцы, Вииль-Ваал вскоре отбежал на приличное расстояние от места, где днем был царем он, а ночью — его старый мудрый отец. Эта подмена позволяла Вииль-Ваалам держать все население маленького стойбища в суеверном страхе перед «колдуном», который за сутки успевал родиться, умереть и опять родиться. Ни одно решение не принималось без древнего шамана племени дарод, Вииль-Ваала. Именно поэтому Вииль-Ваал-младший вел себя так странно, когда группа Лаврова, изнемогая, доползла до поселка.

А сейчас молодой царек летел, как птица. Ему нужно было до утра успеть выполнить поручение отца. До трассы было десять миль. Там у владельца маленького кафе специально для Вииль-Ваала стоял мотороллер, на котором до столицы было рукой подать. И вот сейчас еще один пригорок и заросли колючего кустарника, куда не суются даже хищники и где уже давно протоптана тропа.

— А-а-а! — разнесся над зарослями крик скорохода.

Он на полном ходу зацепился за что-то и, грохнувшись, ударился щекой о твердый грунт и замер. Сомалиец понял, что упал неспроста, и его рука потянулась к карману брюк.

В мгновение ока кто-то тяжелый запрыгнул на него сверху, придавив спину коленом и наступив на руку тяжелым сапогом.

— А-а-а-а! — вскричал от боли Вииль-Ваал.

— Не дергайся, — послышался спокойный голос нападавшего, и к горлу африканца прижалось холодное лезвие тесака.

— Рассказывай, гадина!

— Чт-то? — еле слышно пролепетал сын вождя племени.

— Зачем ты хотел нас убить?

Незнакомец быстро нашел в кармане Вииль-Ваала пистолет «Глок» и только после этого отпустил испуганного сомалийца. Тот медленно повернулся и увидел перед собой Виктора Лаврова. Удивлению дарода не был предела.

— Ты-ы-ы? Как… ты меня догнал? Ты же спал…

Виктор сидел напротив африканца, проверяя исправность пистолета.

— Хм, живете как дикари, а оружие у вас современное… Итак, я тебя еще раз спрашиваю: зачем ты подослал человека убить нас?

— Это не я! Это…

Вииль-Ваал смотрел, как загипнотизированный, на свой пистолет в руках врага. Он совершенно не был похож на того харизматичного надменного полубога, которого боялось и уважало все поселение. Это был жалкий мужичок между тридцатью и сорока, одетый в спецназовскую форму, которая ему, кстати говоря, совершенно не шла.

— Это он, — предал своего отца испуганный сомалиец.

— Чем же мы вам так не угодили? — криво усмехнулся Виктор.

— Отец сказал, что ты — очень опасный человек.

— Лестно слышать, — крякнул Виктор. — Особенно от бандитов, которым отравить верблюдов, да и собственных соплеменников, ничего не стоит.

Вииль-Ваал смотрел на Виктора круглыми глазами.

— Верблюжатник Шашух — ваша работа?

— Мы не травили людей… Мы только верблюдов, — промямлил Вииль-Ваал и понял, что проболтался. — Ты только в поселке никому не говори…

— А торговля детьми? Как вы с маразматиком-папашей в неурожайный год продавали детей своего племени и покупали продукты? Про это тоже не говорить?

— Н-не говори, — заикнувшись, попросил похолодевший от ужаса туземец.

Да, староста, старейшина, вождь Вииль-Ваал боялся не суда, не прокуратуры, не полиции, а людей, которые жили рядом с ним, слушались и даже преклонялись. Людей, которые если узнают правду… Даже страшно себе представить, что они с ним сделают. Так, наверное, бывает в любой стране, где нет власти.

— Ладно… С этим потом разберемся. Куда бежишь среди ночи? — внезапно перевел разговор в другую область Лавров.

Вииль-Ваал замолчал и отвел глаза.

— Я думаю, тебе не стоит молчать, — Виктор сверлил сомалийца взглядом. — Ты же знаешь, что я опасный? Правда?

Вииль-Ваал неожиданно посмотрел на Виктора так, что украинец замер. Ему сразу стало понятно, почему два тщедушных ублюдка терроризируют целый поселок. Это было что-то граничащее с харизмой и гипнотическим даром. Лаврову вдруг захотелось отдать Вииль-Ваалу пистолет, улыбнуться и обнять его. Но недаром украинец обучался в школе разведки, где вырабатывалась устойчивость психики. Он справился с этим пронизывающим взглядом черных и глубоких, как омут, глаз.

— Я сейчас тебя стукну! — спокойно сказал Лавров, протянув свой немаленький кулак прямо к носу Вииль-Ваала. — И ты уже больше никогда не сможешь ни бегать, ни ходить.

Вииль-Ваал явно не понял угрозы украинца и недоуменно посмотрел на него, забыв о своем чарующем взгляде.

— Тебя когда-нибудь били по лицу, вождь? — спокойно продолжил Виктор, убрав кулак от носа сомалийца и невозмутимо глядя ему прямо в глаза.

Вииль-Ваал впервые в жизни никак не мог подействовать на своего собеседника и был напуган. Оказывается, кто-то в мире не поддается его воздействию.

— Ты будешь говорить? — грозно спросил Лавров.

— Буду… — царек был подавлен. — Отец отправил меня в Могадишо, чтобы я встретился с Мусой.

— Кто такой Муса? — Виктор слушал внимательно, глядя под ноги, но не забывал боковым зрением следить и за сомалийцем.

— Очень серьезный человек в Могадишо. У него вооруженные отряды, он контролирует большую часть бизнеса и захват судов…

Виктора будто прошило током: «Вот оно! Этот Муса — тот, с кем встречаться не нужно. Пугать его международным конфликтом и бесполезно, и смешно. Как правило, такие люди не думают о внешней политике. Они скорее умрут, чем послушают какого-то белого из Европы».

— Я думаю, тебе не стоит там появляться, — посоветовал Виктор молодому старейшине племени.

— Не могу. Меня ждут! Белый, они все равно придут сюда. Хочешь ты этого или нет.

Дело принимало серьезный оборот. Встреча с этим Мусой могла закончиться гибелью всей группы. Нужно было действовать как можно быстрее.

— Ладно, вождь… — сказал, подумав, журналист. — Беги по своим делам.

Туземец не поверил своим ушам. Его отпускают? Виктор при этом разобрал его пистолет и разбросал в разные стороны: ствол — направо, затвор — налево, пружину забросил подальше в кусты, а обойму с патронами положил к себе в карман.

— Это — чтоб не возникало ненужных иллюзий, — пояснил Лавров сомалийцу. — Ну, что ты смотришь? Беги, беги… Да! И еще одно! Знаешь, как я тебя обогнал?

Вииль-Ваал, который уже собрался бежать дальше, остановился и повернулся к Виктору.

— Очень просто, — улыбнулся украинец. — Тебе нужно было бежать десять миль, а мне — всего одну, чтобы догнать и перегнать тебя. Так кто пробежит быстрее? Я или ты?

Так ничего и не поняв, Вииль-Ваал побежал своей дорогой под хохот Виктора.

Виктор быстро прибежал обратно в поселок и, максимально соблюдая тишину, разбудил товарищей. Не особо вдаваясь в объяснения, он приказал быстро собираться.

— Куда? — спросонья спросил ничего не понимающий Олег.

— Не заставляй меня рифмовать! Бегом собираться.

— Я уже тут привык, тут так хорошо.

— К утру будет еще лучше, когда сюда прискачет свора боевиков с пушками, — собирая свои вещи, сказал Лавров таким тоном, как будто речь шла о завтраке. — Будут тебе и сосиски по-африкански, и яйца всмятку.

— Что ты накопал, Петрович? — поинтересовался Игорь, включившись во всеобщий сбор.

— То, что нас ведут, Игорек. И стуканули сразу, как только мы сюда пришли.

— А… А что же делать? — опять глуповато спросил Олег, все еще не верящий в то, что происходит.

— Снимать штаны да бегать. Это не розыгрыш, Маломужич, это веселые приключения, которые я тебе обещал.

— Ты не заметил, что в последнее время повадился будить нас среди ночи? — спросил Олег, проверяя свои кофры с техникой.

— Ничего, — парировал Виктор. — Лучше быть не выспавшимся, но живым.

— А может, лучше позвонить?.. — вдруг нерешительно предложил Олег.

— Куда? В рельсу? — хмыкнул Виктор, укладывая всякие мелочи в карманы своей дорожной сумки.

— Ну, в полицию…

Олег с перепугу сам не понимал, что говорил. Одна из ближайших антенн мобильной связи была взорвана еще несколько лет назад, и по сотовому телефону звонить было бесполезно.

Виктор немного кривил душой. У него был с собой телефон спутниковой связи, но толку от него сейчас было немного.

— Полиция? — засмеялся Игорь. — Ты что же, еще не понял, что здесь каждый сам себе и полиция, и прокуратура, и спецслужбы?

— А как мы сбежим? Опять пешком? Верблюд-то подох… — продолжал гнусавить Олег, который никак не мог проснуться.

При этих словах Игорь посмотрел на Виктора. Он знал, что Лавров что-нибудь придумает, но в данный момент этот вопрос ставил навигатора в тупик.

— Если верить системе навигации, — задумчиво сказал Хорунжий, — в ста тридцати милях отсюда в океане, почти как по Бродвею, ходят суда.

— А что, по Бродвею ходят суда? — задал резонный вопрос Олег.

— Иди к черту, — рассердился Игорь. — Ходят!

— Так, мужики! — оборвал перепалку друзей Виктор. — Сидите здесь и не вылезайте никуда.

— Ты куда? — в один голос спросили Игорь и Олег.

— А мы? — добавил Олег.

Виктор обернулся и посмотрел на свою маленькую группу.

— Я решил вас оставить для разведения потомства! — съязвил он. — Ждите!

И вышел через расшатанную дверцу мундулло. Игорю и Олегу ничего не оставалось, как переглянуться и пожать плечами.

* * *

— Не убивайте меня. Прошу вас! — вскричал испуганный Ислам.

Разбуженный Виктором сомалиец спросонья не разобрал, кто за ним пришел и криком разбудил младшую дочку Ойру. Мать принялась успокаивать девочку.

— Успокойся, Ислам, почему я должен убивать тебя?

Ислам наконец открыл глаза и увидел перед собой Лаврова. Парень смутился.

— Это мне, должно быть, плохой сон приснился.

— Вот мне почему-то такие сны не снятся, Ислам, — хитро улыбнувшись, заметил Виктор. — Ладно… Пойдем…

— Куда? — испуганно посмотрел на журналиста сомалиец.

— Долг отдавать, — ответил Виктор и вышел из хижины. — Ты вчера говорил, что по гроб мне обязан, так?

Виктор и Ислам стояли в стороне от мундулло рыбака Джаббара. Украинец говорил почти шепотом:

— Так вот, представился случай. Ты отвезешь нас к Усубали… на «Карину».

— Я… я не могу, мистер Лавров. Усубали убьет меня… Он из другого племени. Он — ватутси…

— Ты же сказал, что он твой брат?

— Я… — замялся Ислам. — Я сказал вам неправду… Я вообще не пират, вернее пират, но…

Виктор все понял. Ислам, будто мальчишка, рассказывал басни о своем пиратстве, чтобы придать себе значимости. Как глупо.

— Я просто иногда помогаю им, семью-то кормить надо…

— Ладно, — тряхнул головой Виктор после паузы. — Это к делу не относится. Ты знаешь, где сейчас «Карина»? Отвечай честно!

— Знаю, мистер.

— Ты отвезешь нас туда.

— Я не могу, мистер…

— Ты можешь. Ты обещал сделать для меня все, что я тебя попрошу.

— Но для этого нужен мощный мотор. «Карина» очень далеко отсюда.

— Но у тебя же есть такой мотор? — требовательным тоном спросил Виктор.

— Есть, — тихо ответил Ислам и отвел глаза в сторону.

Он совершенно не умел врать, поэтому даже не стал пытаться это делать.

— Но я его не проверял.

— Ничего, я помогу, — уверенно сказал Лавров.

— Да-а? — удивился Ислам.

— Можешь не сомневаться.

— Но… одно условие, мистер Лавров!

— Любое условие, Ислам, слушаю тебя.

Виктор был рад, что ему так быстро удалось уговорить Ислама.

— Вы поедете один…

Виктор крепко задумался. С самого начала в этой поездке все шло не так, как он планировал, но цель была близка и нужно было как-то выкручиваться.

— Ладно, — наконец произнес украинец. — Будь по-твоему, пират. Может, оно и к лучшему, но ребят нужно будет забросить…

— Куда?

— Поближе к столице, а то за нами погоня, — улыбнулся Лавров и сказал это так, будто играет в «Зарницу».

— О, Аллах! — воскликнул Ислам.

— А я бы сказал по-другому, — ухмыльнулся Лавров. — Пойдем, у нас нет времени.

За полчаса до быстрого экваториального рассвета моторная лодка Ислама отошла от берега с беспокойными гостями племени на борту.

— Мотор не заводить! — скомандовал Виктор, когда последним сел в лодку, хорошо оттолкнув ее от берега.

— Почему? — удивился Ислам.

— Потому что! — отрезал Виктор. — Милю идем на веслах, чтобы не создавать шума. Олег, командуй!

И журналист сел рядом с навигатором, взяв в руки весло. Лавров знал, что делает. Услышать рев мотора из поселка было нетрудно. А там, где есть уши, сразу появляются и глаза. Благо, что море было спокойным, и когда забрезжил рассвет, берег был уже достаточно далеко.

— А теперь заводи, Ислам. Думаю, нас уже не будет слышно, — выдохнул Виктор.

Дальше все шло, как и должно было. Олег Маломуж возмущался, почему его не берут на «Карину», Игорь Хорунжий, как всегда, боролся с морской болезнью. Виктор стоял на своем. Задача была поставлена четко: Маломуж и Хорунжий должны были высадиться на берег поближе к Могадишо и сдаться официальным властям. Это было максимально правильным решением в данный момент, поскольку украинских представительств в Сомали на то время не было. А жизнь товарищей была для Виктора дороже любых задач.

Продолжение следует.

Примечания

1

Зилот (греч.) — ревнитель. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Хрестос (греч.) — полезный, благой.

3

Cикл — серебряная монета Древней Иудеи.

4

Стадия — древняя мера длины, порядка 178 метров, следовательно, 6000 стадий — около тысячи километров.

5

Трибун — воинское звание у древних римлян.

6

Около 350 метров.

7

Снежен — «декабрь» на языке дреговичей.

8

Бвана (суах.) — обращение к мужчине.

9

Султанат — исламская область, государство, территория, которой правит верховный лидер — султан.

10

Завод «Ленинская Кузница» (простореч.).

11

Бокасса — президент Центральноафриканской Республики, диктатор-людоед.

12

Локи — скандинавский бог озорства.

13

Джегджер — в сомалийской мифологии женщина-людоед, подстерегающая в лесу.

14

Человек-оборотень, превращающийся в гиену, согласно сомалийской мифологии.

15

Ретрактор — приспособление, с помощью которого хирурги раздвигают ребра у пациента во время операции.

16

Так в арабских странах называют россиян.

17

Инсула (лат.) — остров.

18

Вятичи жили на территории современных Московской, Брянской, Калужской, Орловской, Рязанской, Смоленской, Тульской, Воронежской и Липецкой областей России.

19

Судовия — историческая область Пруссии. В настоящее время северные земли Судовии принадлежат Литве, южные — Польше, а восточные — Белоруссии.

20

Ныне Гомельская и Могилевская области Белоруссии.

21

Хуур — сомалийский дух зла в виде гигантской птицы.

22

1 англ. миля = 1609 метрам.

23

Камуфлированный комбинезон спецподразделений отдельных армий мира, легкий, в мелкую сетку, надевается поверх формы.

Content

Константин Стогний
Утерянное Евангелие. Книга 2

Трагедия в небе Найроби

Глава 1 «Держитесь, гады!..»

Глава 2 «Глок-глок-глок-глок…»

Исцеление верой

Глава 3 «Я верю тебе, Павел!»

Глава 4 За добро — убийством

Глава 5 «Веруй и спасешься»

Князь Владимир Красно Солнышко

Глава 6 В Полоцк за невестой…

Глава 7 Великая столица Кенугард

Глава 8 Под флагом Одина

Глава 9 «Герои не умирают!»

Глава 10 Жизнь львиная, жизнь человеческая…

Глава 11 Вотчина волшебницы Аниссы

Глава 12 Родину не выбирают

Глава 13 Его зовут Хуур

На углях тлеющей веры

Глава 14 Чудесное спасение

Глава 15 Неожиданный союзник

Глава 16 Последняя проповедь Павла

Подголовный камень Иешуа

Глава 17 Жажда королевской крови

Глава 18 Тайны византийского двора

Глава 19 В погоне за священным камнем

Глава 20 Вииль-Ваал — предводитель нищих

Глава 21 Пират

Глава 22 «Колодуб, ты мне нужен!»

Глава 23 Камень Свободы

Примечания