Воспоминания

Вениамин Залманович Додин

МАМА

1. Две Анны

— Вообще то, — говорила, мама моя, Стаси Фанни, — чтобы представить мою судьбу волхвом быть не надо — всю, от рождения до смерти. Если бы…Если бы она не направлялась с самого начала волею и, конечно же, активной любовью Бабушки Анны Розы Чамберс. Прабабки твоей. Великой женщиной. И если бы не витало над судьбою моей имя кавказской прабабушки Анны Кирилловны Б., любила которую самозабвенно, безоглядно и нежно! Того более, полагала даже жизнь свою напрямую зависимой от сроков её пребывания на Земле… Кстати и к слову: имя Кирил в семейных геральдических и местных (не одних только кавказских) документах с позапрошлого века писалось с одним Л. Без прямого и заинтересованного вмешательства двух этих не просто могущественных но и не обыкновенных женщин жизнь моя была бы иной. Во всяком случае, не так более ясной, что ли, но куда как менее насыщенной непредсказуемыми событиями и, возможно даже безоблачной. Я своевременно вышла бы замуж за меннонита–колониста где нибудь в Гальбштадте, под Молочной в Таврии, или в Елендорфе у Елизаветполя — столицы бывшей одноимённой центрально–кавказской губернии. Или даже в одной из богатейших колоний под чудным Екатеринославлем. И по законам (по традициям, пусть) кавказского ответвления отцовского рода стала бы состоятельной фермершей. Ну, а по новым веяниям, принятым в Бабушкиной семье, или у Шипперов, быть бы мне гувернанткой или экономкой в богатом доме. Возможно, классной дамой, а позднее — примеров не счесть — директрисой частной гимназии для благородных девиц в губернском городе. Естественно, юга России. И, конечно же, при любом варианте в духе этой половины родни, — доброй супругой инспектора или даже директора казённого учебного заведения, безусловно, меннонита. Вполне, кстати, завидное, благополучное, во всяком случае, завтра для девушки из чухонской, финляндской или пусть голландской общины…

У Бабушки была внучатая племянница, ровесница мне, кузина и с младенчества подруга моя — Марфенька. Родилась она в мае 1886 года в селении Маглаки близ Кутаиса в доме деда её — Иосифа Эмухвари. Её отец Рихард Шиппер был младшим братом Анны Марии, мамы моей. Тридцати двух лет Рихард женился по совершенно слепой, — с первого взгляда, — любви (Молния трахнула!) на шестнадцатилетней Софии, дочери Иосифа и Лелы, урождённой Дадишкилиани. Древняя, со сванскими корнями, семья Лелы Константиновны, по преданию, вышла из некогда принадлежавшего ей старинного селения Дадиш, прилепившегося в незапамятные времена своими боевыми башнями под самой вершиной Большого Кавказа, на водораздельном хребте меж верхними долинами рек Ингури и Цхенис—Цхали. В 1514 году оно сметено было селем… Тебе, Беночка, надо знать: отец Лелы где то к конце октября 1857 года смертельно ранил Кутаисского генерал–губернатора князя Гагарина Александра Ивановича… Друга и родственника Александра Ивановича Барятинского через жену свою вторую Анастасию Орбелиани (это всё к Пушкину, к кавказской его эпопее; а сам Гагарин — к Тютчеву, когда Ф. И. служил в Баварии по ведомству Иностранных дел)… Что то князю Дадишкилиани не понравилось в слишком активных русификаторских действиях князя Гагарина… А в те поры Барятинский был наместником Кавказским…

До Марфы у Софико и Рихарда было уже два сына — Давид и Паата, 1881 и 1884 годов рождения. София, женщина честолюбивая, вопреки не очень решительно выраженному и далеко не настойчивому противодействию пацифиста мужа, — но безусловно же в развитие настойчивого желания отца, — мечтала видеть сыновей в гвардии. Простительная слабость для женщины из военной семьи. Она не сомневалась ни чуть, что внукам их деда и бабки путь в общество открыт. Можно было даже по этому поводу не тревожить Анны Кириловну и не вспоминать, что та, из собственного опыта, была не расположена после первого (мало сказать не самого счастливого) замужества к советам по части направления мальчиков в военную службу.

Однако… До желанного часа маленькие сыновья её должны были ещё обрести право de Facto причисленными быть к родам своих кавказских предков. А для того обойти — в буквальном смысле (ножками–ножками!) — горными хребтами Кавказа дворянское детство своё и по дороге сродниться духовно с суровыми буднями бивачной жизни собственного народа. Стать бесстрашными горцами — воинами, олицетворением Ордена Грузии… Ни мало ни много. И школу рыцарства пройти вдали от родного дома, — там, наверху, у крестьянских очагов каменных саклей пастухов–сванов, охраняемых боевыми башнями предков и громадой Хребта… О! Она была великим романтиком и верной наследницей вековых традиций — маленькая Софико! Традиций, отдававших не только в вопросах воспитания традиций предпочтение крестьянскому разуму и мудрости, но и в том, что касалось чести и достоинства предков. Что много позднее выразил с разящим откровением и прямотой великий мастер примитивизма Пиросмани в знаменитой своёй клеёнке ПИР ТРЁХ КНЯЗЕЙ…

Романтизму супруги Рихарда Шиппера конечно же не мешал при всём этом природный юмор, пользовалась которым она умело наверняка в дозах, правда, гомеопатических, особо хорошо усваиваемых сильной половиной окружавшего её человечества.

…Дед Иосиф увёз Давида и Пату в семью Георгия Эцери в селение Ушгули, никогда предкам его не принадлежавшем. Он и бабка Лела полагали — и полагали справедливо — что это будет залогом сурового, без оглядки на именитых родичей воспитания внуков.

В 1894 году, когда Марфе и Стаси Фанни повзрослели, они, — по–существу впервые в сознательной жизни своей встретились с повзрослевшими братьями, прибыв с родителями, Иосифом, Лелой и целым сонмом прочих родичей в селение Латали на

праздник Весны — Пусдханилитвал. События те остались в памяти мамы самым сильным, самым ярким воспоминанием детства. Через многие десятилетия, до самой смерти своей, она пронесла их, не растеряв, не забыв ни малейшей подробности виденного и услышанного в ту счастливую весну. Подробно рассказывала она и о латальских встречах. Об огненной перхули хороводов, о волшебном запахе шоти из огнедышащих торней, до краёв переполнивших детскую душу её щемящей радостью участия в древнем красочном празднике среди сумрачных, но вовсе не страшных — своих родных — гор незабвенного Кавказа.

К этому времени вместе с Марфой росли ещё двое братьев — Гоча и Луарсаб, родившиеся в 1888 и 1893 годах. Как вспоминала мама, практически, воспитанием собственных сыновей Шипперы — София и Рихард — не занимались. То было прерогативой деда Иосифа и бабушки Лелы. Своей более чем пассивной родительской ролью Софико и Рихард не тяготились вовсе. Напротив, подчёркнуто соглашаясь, по обычаю, с мнением стариков они, — поддерживая этим мирные и добрые отношения с горячим отцом и душкою тестем, — считали себя образцовыми детьми своих маглакских родителей. Один из которых — Иосиф — сказать правду, сначала открыто и по кавказски бурно зятя не взлюбил за его ненависть ко всему связанному с понятием война. К убийству вообще. И даже просто к орудиям убийства. Да что там — к беседам о… насилии с помощью этого орудия… Даже к великолепной коллекции самого оружия, исстари принадлежавшей семье Дадишкилиани! Война… Ладно! Бог с ней, с войной. Убийство… Это тоже можно понять… Вообще говоря, на неприязнь зятя к войне и её аксессуарам Иосифу было наплевать. Но пренебрежение к лучшей в мире коллекции ЕГО!? Коллекция эта была идолом почитания и гордости предков, его родичей, всех многочисленных друзей. И соседей, конечно. Немаловажно, — она была предметом чёрной (или даже пусть белой) зависти! Это тоже чего–нибудь стоило, чёрт бы побрал дурака–зятя… В ней, между прочим, хранилась и считавшаяся священной полу сабля, вручённая ему — Иосифу — самим князем Барятинским, генерал фельдмаршалом! За храбрость! Между нами — говорила мама — князя Барятинского Иосиф не любил. И это понятно. Но… Награда мирила его несколько с бывшим Кавказским наместником…

Размолвка с зятем длилась довольно долго пока умница Лела не упросила Рихарда объясниться со своими в семье по поводу его не совсем понятного верования — Меннонитства. Полный негодования, с презрительной в начале лекции миной — Иосиф выслушал зятя и, неожиданно для всех, простил: истинный сын своего народа, заваленного и задавленного необременительными, правда, традициями, он умел уважать и традиции чужие.

В каждой семье кавказца свято берегли оружие деда и отца. Трогательно чтили святого Георгия, отважно пронзающего копьём огромное семиглавое чудище на бесчисленных олеографиях в домах всех сословий, на фризах монастырских ворот, в нефах старинных церквей. Потому самым удивительным в ходе осмысления веры зятя было для простака в теологии неожиданное открытие, поразившее его воображение (или он хитрил, старый софист?). Заповеди этих вероотступников, этих европейских бунтарей–протестантов, этих Меннонитов — не брать в руки оружия даже во спасение с о б с т в е н о й жизни представились ему вдруг абсолютно понятными и даже замечательными! Их Евангельское происхождение за безбожным не знанием первоисточника было им принято… априори, что ли. Не мудрствуя. И, по видимому, заключалось в истине: раз дорогой зять так говорит, значит так оно и есть… Неожиданно, правда? (Или всё же софист наш Иосиф? Поди, отгадай!). Рыцарский же ракурс заповедей воспринимал он сердцем: рыцарство в то не так уж и далёкое время ценилось ещё. И вовсе не потому, что было уже товаром дефицитным. Заповеди зятя непостижимым образом сопричасчались в сознании тестя с… древним грузинским (правду сказать, не только с грузинским, конечно) обычаем, традицией, даже законом: Он, Эмухвари, ЭМХИ, как впрочем, не только они, умел находить то, что хотел найти. И, в принципе человек сугубо консервативных взглядов, разобраться в коих было ему недосуг, прозрел! И стал неожиданно и вдруг приверженцем, — а за затягивавшимися заполночь трапезами, — проповедником поразивших всех его родных и друзей новых философских сентенций. Сентенций на тему о божественном родстве веры моего дорогого зятя Рихарда грузинским традициям и законам. И здесь работало на публику старое и доброе правило: раз батоно Иосиф сказал, значит, так оно и есть!

— Гость в доме моём, — говорил он, даже совсем чужой, даже совсем непонятный мне человек, даже человек, которого мы не любим, — всё равно гость. Так? А гость в доме — это младенцам известно — Бог в доме. Но! — Иосиф многозначительно иллюстрировал присутствующим всем своим видом мучительную двусмысленность положения хлебосольного хозяина… Допустившего в свой дом и принимающего там гостя–незнакомца в совсем ещё близкие и такие знакомые слушателям времена кровавых между усобиц.

— Ведь вошедший в семейный дом мог оказаться коварным, беспощадным, безжалостным врагом — разве мало было тому примеров на веку каждого, из сидящих за этим столом?!…

Но святая Троица — Закон, Традиция, Обычай — надёжно охраняли пришельца–гостя (за статистическим исключением, правда). Потому не было — не могло быть — человека, — хозяина дома, — который держал бы оружие (Вот она, истина!) против гостя даже из за того только, что гость этот, — смешно сказать, — смешно, стыдно и дико выговаривать эти слова! — мог оказаться врагом, убийцей даже… Прости Господи, совсем…

— Ибо держать оружие против гостя, а значит, ради спасения даже собственной жизни, оказывается по законам предков — наших предков, друзья мои — величайшим из грехов, самым большим грехом в мире!…Во, как!

Здесь Иосиф, — говорила мама, — многозначительно поднимал кустистые брови и указательный перст десницы, провозглашая и подтверждая полное согласие своё с самой правильной в мире верой моего дорогого зятя батоно Рихарда…

Конечно же, не весёлые эти застольные чудачества (или, всё же, софистские розыгрыши?) Иосифа разрешили спор в пользу мужа любимицы родителей Софико. Совсем не они. Спор решили старшие внуки, чинно вошедшие однажды и неожиданно в дом деда в Маглаки в настоящих сванских снежно белых чоха с золотыми по серебру газырями, сшитыми, между прочим, елизаветпольским портным–немцем.

Только и всего.

2. Лела

Лела Константиновна великолепно знала, как покорить сердце грозного супруга её…

Жену свою все долгие годы их супружеской жизни Иосиф любил нежно и уважал искренне и глубоко ещё и за предназначавшийся мужчине острейший ум, такт. И, конечно же, за совершенно непостижимую красоту.

Лела была синеглазой Афродитой с волосами маслянистого золота. Художники осаждали дом Эмхов, где гостиные увешаны были её портретами разных лет кистей известных русских и европейских мастеров. Были слухи, что красота её поразила жандармского полковника, преследовавшего её бежавшего из Кутаисской тюрьмы отца после убийства Гагарина. Спасла семью. И отца тоже. А была она тогда девочкою совсем.

До глубокой старости свежесть девическая и царственная стать отличали восхитительную эту женщину…

Мама твёрдо была убеждена, что все идеи относительно службы сыновей и внуков в этой семье как, впрочем, и все иные серьёзные идеи исходили от Лелы. Но неизменно она умела показать, что это, конечно, инициативы её мудрого и блистательного супруга. А она — женщина — верная и покорная жена, только соглашается со своим мужчиною.

— Несомненно, говорила мама, что, конечно, Иосиф многое понимал прежде и глубже чем казалось, но — действительно мудрый человек — умел достойно вести свою трудную роль требовательного мужа в извечной семейной игре (дающуюся, право же, не всем, далеко не всем!).

Кто знает, быть может в такой вот именно семейной игре и заключается секрет спокойного счастья грузинских, — да и вообще всех истинно человеческих, — семей?

Во всём соглашаясь с мужем относительно судьбы внуков, Лела считала естественным настаивать на необходимости устройства жизни внучек своих, к которым причислялась и мама. Главным образом из–за того что отец её (дед мой), земский врач, почти постоянно сопровождаемый мамою (моей бабушкою), вечно мотались где–то по эпидемиям в чуть ли ни в лапландских весях Бог знает какой далёкой Финляндии.

А маму мою Лела любила особенно, — нет–нет, — не из–за того самого волшебного полога духа Анны Кирилловны не уставала повторять она… Хотя, исключить обстоятельство это невозможно…

Понятие устройство ассоциировалось у Лелы с понятием ввести в свет. В те годы и на Кавказе это было естественным. Как вообще естественным было именно решать судьбы дочерей и внучек. Не только потому, что обычаи налагали всю ответственность за судьбы девочек на родителей и дедов. Тут ещё другое было: дочери, внучки — эти милые, ласковые, работящие и, в принципе, беззащитные дети — были всегда и особенно любимы их отцами, людьми иногда суровыми, большей частью грубыми, дурно воспитанными (кто и где воспитывали их?) и уж, конечно, не сентиментальными (для публики, во всяком случае). И как бы жестко, а порою и сурово, даже жестоко обычаи Востока не допускали относиться к женщине именно грузины на протяжении всей своей глубоко трагической истории были и остались самыми уютными (выражение мамы) и добропорядочными мужьями. И отцами дочерей. И уж, безусловно самыми нежными дедами.

Постоянно стремясь облегчить и украсить участь, жизнь и судьбу родной дочери, они настойчиво искали и всегда почти — к чести их — находили пути к её счастью. Казалось бы, — бескомпромиссные приверженцы и охранители чистоты настоящей грузинской семьи, тем более, отмеченной титулами сословной лестницы, они никогда, за редчайшим исключением, не мешали дочерям своим любить и по любви выходить замуж даже за грузинских швило низких родов, даже за парней фламандцев, голландцев и немцев из фермерских колоний. — А что делать, сетовали? Такова судьба. Господи, прости и помилуй… Только вот что ещё соседи скажут?… И не мешали. Потому как знали, что отдают дочерей в прочные трудолюбивые и, что там, зажиточные семьи — пусть крестьянские, — где девочки их, тем не менее, никогда рабочим скотом не будут…

Другое дело — всё это не обходилось порою без громких скандалов, погонь со стрельбою в стиле покорения Кавказа или ковбойских вестернов. Естественно, со стрельбой в воздух, преимущественно. В конных налётах с похищениями невест (заранее и скрупулёзно обусловлены. С другим фольклорным хипежом, которые в ту пору умели организовывать и создавать талантливо и вдохновенно. И которым мастерски маскировали умение спокойно и достойно улаживать самые запутанные семейные дела, оставляя в дураках даже опытных и дотошнейших соседей. Так было. Так, думается мне, есть. Так будет, Бог даст, впредь…

Главное: грузины никогда не были шовинистами. Они старались только быть всегда хорошими грузинами — слабость, вероятно, совсем не лишняя, простительная безусловно. Кроме того… Кроме того у многих гипотетических колонистов и иже с ними перед фамилиями (иногда перед именами) писалась некогда отличавшая феодалов частица ван, по–своему воспринимавшаяся весьма чувствительными к сословной геральдике грузинскими ревнителями её. Знатоками аксессуаров дворянства. Искателями общественного гонора, иначе. Гонора, впрочем, из–за природного юмора начинённого, как правило, юмором этим в избытке. На самом деле, уже давно злополучная эта приставка ван (в отличие от совершенно иной по социальному смыслу и гражданскому звучанию немецкой фон) предваряла фамилии или имена цеховых мастеровых–пролетариев и потомственных землепашцев и овцеводов. В принципе, врагов любых феодалов (если бы попали таковые им под горячую руку в Мюнстере, эдак лет 400 лет назад!). В том числе и несомненно феодалов грузинских. Но… именно, последние и не могли отказать себе в удовольствии и чести родниться с теми же колонистами. Так тоже было. И…случай Рихарда типичен. Однако… Однако, как никак, прабабкой его была Анна Кирилловна…

Лела, — продолжала мама, — хорошо знала характер своего супруга. Ничуть не хуже знала она и законы гор. Потому отдавала себе отчёт в том, что истинная свобода и счастье девочек её — дочерей европейцев–меннонитов — не может, не должны зиждиться ни на суровых патриархальных постулатах старых грузинских родов, ни, тем более, на сказочках по поводу счастливого обхода стороною этих постулатов добрыми отцами и дедами. В любом случае, — это Лела хорошо представляла по собственному, пусть не горькому, но безусловно сложному опыту, — по возвращении домой из любого вояжа в свет девушкам её все обязательно придётся пройти мучительную ломку новоприобретённых привычек и воодушевляющих представлении о свободе женщины. Которых по глупости они наверняка наберутся в той же Северной столице, — в Петербурге, — куда Марфа рвалась что б познакомиться с нею и её соблазнами. Мама — что б возвратиться и встретиться с незабвенными друзьями детства. О том, чего подобная же ломка стоила ей самой когда–то Лела предпочитала молчать. При всём своём природном уме, начисто — к счастью — лишенном светского опыта, Лела говорила (и делала) что знала. А не наоборот. Что свойственно умам философическим и собирательным а натурам прямым и честным. Это обстоятельство могло бы приносить вред всем, кто стал бы придерживаться к советам её (а как к советам Лелы можно было не прислушиваться?!). Потому она прикладывала все силы что бы доказать необходимость именно светского образования для своих внучек, которое по её представлениям (но не на основе собственного живого и, повторимся, исключительно счастливого опыта) само по себе давало будто бы путёвку в истинно женскую свободу.

Ведь по окончании Смольного института для благородных девиц (вот куда метила честолюбивая дочь своего отца, забыв про его выстрел и помня только заветное имя Анна Кирилловна!) Марфиньке придётся возвращаться домой, на Кавказ. Варианты возвращения (или переезда) туда же Стаси Фанни как и сама возможность вмешательства во все эти Лелины игры, как и в судьбы девочек, Бабушки Анны Розы, — по простительной (очень маме импонирующей) наивности заигравшихся Лелы и супруга её, — не рассматривались. И напрасно! Честолюбивые грёзы Лелы Константиновны разлетелись вдребезги от замечания Великой Женщины: — Кандидаток в благородные шлюхи Смольный бордель почерпнёт с лихвой за пределами её семьи! И в целях окончательного и, надо полагать, безжалостного добития радужных замыслов и надежд стариков, — через одно из своих доверенных, — выложила перед потрясёнными маглакскими простаками с сотню нотаризованных копий вексельных досье, содержание которых самой непритязательной и сговорчивой полицией нравов не было бы разрешено даже для глянцевого журнала для яхт клубов…

В 1895 году в Тифлисе Марфа и Стаси Фанни частными домашними уроками прошли два подготовительных класса, и дед Эмухвари отвёз их в Петербург. В гимназию Побединского. В ней было добротно поставлено классическое преподавание языков. Французский, немецкий, шведский и финский с грузинским девочки знали с младенчества. В гимназии начали они изучать латынь, английский, испанский, японский.

Поселились они все вместе, сначала в доме 5, по улице Жуковского у некоего штаб ротмистра Владимира Александровича — старого знакомого и, кажется даже однополчанина Иосифа. Но после энергичного вмешательства столичного доверенного Бабушки Розалии Левитина, Стаси Фанни и Марфа по приглашению Эммануила Юльевича Берга, главного смотрителя Главной же физической Обсерватории императорской Академии Наук, поселились в его доме 63, по Большому проспекту Васильевского острова. — Жить надо у приличных людей! — пояснила своё решение Великая женщина. Иосиф, которому было чрезвычайно неудобно перед тотчас же присосавшемся к его кошельку гусаром–однополчанином, кровно обиделся. И, в пику ЖЕНЩИНЕ, отверг категорически следующее, неизмеримо более важное решение её, сводившееся к плану направления сестёр по окончании гимназического курса на учёбу в Париж. В душе то он был, безусловно, за Париж: слово это задевало глубоко и томительно многие струны его души. Но — принцип! Своё бескомпромиссное — Нет! — планам Женщины Иосиф произнёс на людях — веско и торжествующе. Так, это и полагалось истинному мужчине и настоящему рыцарю. Он–то великолепно знал, что слово она сдержит и сделает всё по–своему. И тогда уже путешествие в Париж осуществится не… за его, Иосифа, счёт. Но за её денежки. Волки традиций останутся сытыми. Овцы девичьих судеб — целыми!…Или…наоборот? Так, или иначе, наш явный софист был ещё и тайным дипломатом!

Время шло. Девочки учились усердно. Успевая отдыхать и принимать в своём респектабельном доме новых и совсем не неприятных знакомых. В это им усердно помогала их родственница Елена Вейденшлагер—Абашидзе, бравшая уроки живописи у самого Репина тут, в Петербурге и в его финских Пенатах, где в мастерской великого художника мама гостила прежде со своим женихом…

Но вот гимназический курс окончен успешно! Тотчас Левитин отвёз сестёр в Грузию, в Маглаки. Мама и Марфа с месяц побыли там с братьями (их по такому случаю спустили из Верхней Сванетии!). Потом съездили ещё на пару недель в Елендорф. Отпустила Марфу в Кутаиси. А маму Бабушка отвезла в Екатеринославль, на Украину. И там, — при Кружке Дам, — в элитном Объединении жен инженеров Днепровских Металлургических заводов (хозяйкой и акционером коих, вместе с Эммануэлем Нобеле, была наша Великая Женщина), — мама окончила годичный курс школы Операционных и родовспомогательных сестёр милосердия.

Провидческий прагматизм Бабушки настойчиво лепил судьбу Стаси Фанни…

В середине лета 1903 года сестры вновь в Кутаиси. И оттуда, — сопровождаемые дедом Стаси Фанни Иосифом Иоахимом и дедом Марфы Иосифом Эмухвари, навсегда оставив Кавказ и детство своё, — отправились в Европу.

Путь их лежал через Москву. Потом через Петербург. Здесь они задержались. Мама повидалась с братьями. Провела неделю с родителями. Попрощалась с отцом и мамой до встречи после семестра. Рассталась с ними, чтоб никогда больше на Земле не встретиться…

И со своими спутниками отправилась в Париж.

3. Париж

Иосиф не один путешествовал с Марфой и Стаси Фанни — ехали они вместе с супругами Риго — Екатериной, близкой родственницей, урождённой Картвелишвили, и мужем её Эженом, товарищем прокурора в Иври под Парижем. Эжен был профессором права и занимал кафедру в одном из старейших французских университетов. Екатерина училась там же на отделении истории Востока. В Петербурге (и в Пенатах), где она тоже брала уроки у Репина. И у себя в Сорбонне. И везде успешно. Там прошли две её выставки. Париж принял её. Хотя, поговаривали, — да и она сама этого не скрывала, — не без восторженной поддержки коллегами и друзьями Эжена талантов её (и, конечно же, ослепительных прелестей).

По заявлению Иосифа, в Париже у него очень много верных друзей ещё по Кавказу. Он это постоянно повторял. Хотя запомнил накрепко неприятнейшее, хотя, признаться, справедливое замечание Великой Женщины по поводу качества друзей вообще и избираемых им, в частности. Это он оценил ещё в Петербурге, когда потрясённый Бабушкиной оплеухой ощупал оставшуюся после нескольких ресторанных встреч со своим однополчанином изрядно исхудавшую пачку вверенных ему Лелой Константиновной сумм в ассигнациях самого высокого достоинства. Однако, как бы справедливо ни было замечание старой карги, на него следовало дать достойный ответ, дабы раз навсегда отбить у неё охоту вмешиваться в мужские дела.

Предвкушая сладость отмщения, он заранее продумал и подготовил сокрушительный реванш, который камня на камне не оставит от идиотского приказа старухи относительно места, которое она, безусловно, уже разыскала для своих правнучек во французской столице.

…С бывшим французским военным атташе в России полковником Ле—Варленом у Иосифа сложились некогда очень тёплые, доверительные отношения. Это было в памятные времена, когда в составе дипломатической роты императорской свиты Ле—Варлен посетил Тифлис, гостил у в Кутаисах, был радушно принят в домах Эмхов и Дадишкилиани. Обаятельнейший дипломат перезнакомился со всеми их друзьями, преимущественно, офицерами штаба Кавказской Армии, обворожил полковых дам и свитских кавалеров. И остался премного довольным поездкой, душевными разговорами, яркими традициями хозяев и беспримерным кавказским их гостеприимством.

— Он вот так! — Прямо из этих ладоней — пил моё вино! — рассказывал всем знакомым, а теперь и внучкам Иосиф, умилённый навечно не забываемыми изысканными манерами блистательного европейца! И постоянно вспоминал сердечность и простоту самого знатного в мире французского дворянина, да ещё и пользовавшегося в тот приезд на Кавказ самым особым расположением Государя императора…

Всё это и привело Иосифа к решению остановиться, в свою очередь, в доме Ле—Варлена — истинно культурного человека! Быть может, самого порядочного из всех, с кем Иосифу Эмухвари — в сущности провинциалу — когда–либо приходилось общаться. И друга русского царя! Тем более, что полковник ещё в бытность свою в Кутаисах и Маглаки настойчиво приглашал всех без исключения Эмухвари и Дадишкилиани погостить у него в Севре. И вручал свои визитка с адресом! А узнав откуда–то и непостижимым образом о парижских планах Иосифа предложил ему тогда же, через знакомого петербургского грека–ювелира, часть своего севрского дома на все четыре года учёбы девушек во Франции.

Севр тех времён был удивительно уютным пригородом Парижа по дороге в Версаль, с виллами–дворцами, плававшими в зелёной пене парков и входивших тогда в моду английских садов. Не успели, однако, наши путешественники обосноваться в севрском раю и вкусит плодов от смоковниц его, как не подозревавший ничего Иосиф Ираклиевич неожиданно и спешно нарочным приглашен был в Русскую миссию. Там, до тошноты вежливый чиновник, годившийся Эмухвари в младшие внуки, не посчитавши нужным ни представиться, ни кресло предложить, заявил ему, противно грассируя и глядя в окно, что — господин посол их Императорских величеств искренне и с пониманием разделяет нетерпение князя ответить визитом гражданину дружественной Франции на совершонное ранее посещение последним дома Эмухвари на Кавказе; однако, господину послу не совсем понятны стремления штабс капитана Русской Армии — даже уволенного в отставку — воспользоваться гостеприимством полковника иностранной военной разведки, получающего, к сведению князя, особо щедрое — подчёркивает господин посол — вознаграждение за исключительно активную — уточняет господин посол — деятельного военного агента в России, распространяющуюся весьма далеко за пределы протокола и границ порядочности; и всё это благодаря обширным связям господина атташе с многочисленными почитателями–друзьямит в российских палестинах, в особенности- замечает господин полос — Кавказских… Господину послу не импонирует, вместе с тем, князь, что Вы вознамерились оставить двух молодых девиц в доме, о котором и нижним чинам полиции, а потому и прессе известно как о месте свиданий. Не только и не столько с агентами господина атташе…Бордель Вам предложен, милостивый государь… — хлестнул он старика бесжалостно…

И на немой, но отчаянно красноречивый вопрос совершенно сраженного Эмухвари, ответил: — Нет–нет! Господин полковник в Севре не проживает. Его семья — в Версале… И увидев залитые неподдельной мукой разочарования глаза Иосифа, жалея его, добавил: — Вам, князь, следует выбирать приличных знакомых… У Вас внучки на выданье…

В который раз за эти злосчастные последние минуты Иосиф Ираклиевич вспомнил вещие терниевы слова выговора Великой Женщины…

Для бесхитростного, по–существу, и, конечно же суеверного маглакского обывателя всего случившегося было уже слишком… Сделав бесполезную попытку хоть как–то успокоить сконфуженного старика, чиновник вызвал секретаря и тот, тотчас, будто ожидал специально, передал Иосифу Эмухвари вензельный пакет Бабушкиной конторы (показавшийся теперь ему дьявольским знамением!) с вложенной в него запиской Великой Женщины и…рекомендательным письмом Берга — Да! Да! — Того самого — Эммануила Юльевича — к его французскому коллеге из числа Бессмертных. Четырьмя днями позднее склонившийся перед обстоятельствами (кои вправду выше были его) Иосиф пришел несколько в себя. Все мило распрощались с вовсе не обиженным и даже вроде, по мнению старика, повеселевшим хозяином севрского бардака (а вот девушки поняли, что чрезвычайно смущённым!) и переместились к новому месту проживания. И мама и Марфа, по пути подробно осведомленные потрясённым Иосифом о грустных событиях в русской миссии, водворены были в старинные парижские апартаменты — великолепную квартиру, освобождённую по этому случаю переместившейся любовницей академика — приятеля Берга (Париж — всегда Париж!) — в бельэтаже большого красивого дома, как оказалось, расположенного в самом уютном уголке Монмартра…

Марфа успешно сдала вступительные экзамены и была принята на отделение Истории коллежа де Франс в качестве вольнослушательницы. Однако, тотчас по отбытии Иосифа домой, она ходатайствовала о переводе её на медицинский факультет где уже училась Стаси Фанни. И куда поступить при деде Иосифе она не могла, строго–настрого запретившего ей — девушке из приличной семьи — и думать о медицине!

Маме сказать этого он не мог: дед мой и бабушка незабвенные были категорически за профессию врача для Стаси Фанни! И это ЗА поддержано и благословлено было и Бабушкой Анной Розою, и, что важнее всего, прабабушкою Анной Кириловной!…

Мама на Ишимбе у меня никак вспомнить не могла, почему в том же поддержка этих неординарных Женщин не распространялась на Марфу? Так, или иначе, просьба Марфиньки была удовлетворена. Тем более, что даже в просвещённой Франции в те годы находилось не очень много смелых, целеустремлённых молодых женщин, решавшихся связать жизнь с медициной. Рискуя при этом не только сиюминутным положением в обществе, но и будущим своим из–за стойкого, традиционного пренебрежения к медикам–женщинам.

И вот, теперь обе сестры — слушательницы Высших женских курсов! И парижанки, что не менее важно! И всё — при энергичном водительстве друзей Бабушки Розалии, милейшей семьи Риго и окружения бессмертного, который организует для них умопомрачительные экскурсии по сокровенным уголкам истинного Парижа. Но… Очень серьёзная и бесконечно интересная и всецело увлекающая учёба не оставляет лишней минуты свободного времени, — ведь девочкам необходимы знания! И здесь сильный нордический характер Стаси Фанни берёт верх над некоторой южной кавказской лёгкостью увлекающейся Марфиньки.

Начало каникул провели они в Италии. Но Стаси Фанни ждала иных впечатлений — грезились ей генетически сохраняемые в крови её рукотворные земли–нивы Нижних Земель. Нидерландов — Прародины…

…До занятий оставалось чуть меньше двух месяцев, когда за ними в

Верону приехал старший брат мамы Арво. Он увёз их на Север Европы, чтобы вместе увидеть Начало.

4. Прародина

Сохранились отрывочные записи мамы:

— Часть путешествия в Прошлое мы проделали пешком. Быть может, по этой причине впечатления мои особенно ярки…

…Укрытая красно рыжимы коврами Саксония дышала осенним изобилием. Ухоженные сельские дороги, которыми добирались они до Нидерландов, одеты были в ликующую бронзу отягощённых плодами садов. Горки яблок для прохожих светились по обочинам. Крестьянские девушки выносили им молодое вино, горячие, дымящиеся, кухены с луком… Казалось: — нет красивее и покойней мест, нет нигде такой пышной, щедрой и мирной в своём великолепии багряной осени, днём за днём погружающейся медленно в призрачный оранжевый свет вечернего солнца и вновь выплывающей в расплавленном золоте ослепительно свежих рассветов. Билась трепетно в наших сердцах радость встречи с бесконечными дрогами, по которым проходили когда–то далёкие предки–изгнанники из отнятых ими у моря Нижних Земель на Восток. И по которым шли они теперь сами — только в обратную сторону, домой — свободные, счастливые люди, причащаясь от Великой Святыни поселившегося на этой благословенной земле вечного мира…

* * *

…Прозрачным солнечным днём Марфенька, я и Арво пришли в Вестфальский Мюнстер. И, проплутав по нему самую малость, остановились, усталые и притихшие, на площади перед вратами церкви Святого Ламберта… Куранты её пробили полдень — тотчас труба протрубила громко и жалобно, яростный грай размозжил тишину… Они глаза подняли: там, вверху, над часами, где всполошенные метались вороны в мёртвом небе — чистом и светлом, на длинных консолях–крюках висели, мерно раскачиваясь, скрипели огромные чёрные клетки…

…Не было никакого вечного мира. Небыло его и на этой земле — нигде и никогда не было. Была смерть. Вцепившиеся друг в друга армии католиков и протестантов разоряли собственную страну. Орды насильников — своих и чужих — уничтожали, злобствуя и глумясь, народы Европы, совсем немного оставляя на съедение голоду, чуме, огню церковных костров и повсюду бушующих пожаров в разрушенных городах и испепелённых селениях… Пал после долгой осады Магдебург… Озверевшие солдаты Католической лиги ворвались в город…

…Чудовищно, ужасно, возмутительно/…/ зрелище представившееся человечеству /…/ Чудом оставшиеся живыми выползали из под груд зловонных трупов; дети, истошно воя, искали родителей; младенцы сосали грудь мёртвых матерей /…/ Чтобы очистить улицы /…/ выбросили в Эльбу десятки тысяч трупов /…/ Неизмеримо большее число живых и мёртвых сгорело в огне /…/ Это писал полтора столетия спустя Шиллер в своей Истории Тридцатилетней войны. Писал, словно живой свидетель свершившегося зла. Очевидец, живой свидетель зла в Магдебурге поэт Грифтиус в сонете 1636 года Слёзы отечества кричал: Мы теперь полностью и даже более чем полностью обложены армиями /…/ Наглые орды, беснующаяся труба, ж и р н ы й о т к р о в и м е ч, гремящая картечь пожрали наш пот, наш труд и наши припасы /…/ Башни стоят в огне. Церковь переобращена /…/ Ратуша повергнута в ужас /…/Сильные зарублены /…/ Девы опозорены /…/ И куда ни кинешь взгляд, повсюду огонь, чума — смерть повсюду, пронизывающая душу и ум …

Уже минуло тридцать шесть лет с тех пор как наши реки, о т я ж е л е н ы е множеством трупов текут замедленно… Но я ещё пол века назад умалчиваю о том что хуже смерти, что ужаснее чумы, пожаров и голода — что теперь с о к р о в и щ а души разграблены…

Мама ещё ко времени нашей встречи конца 1953 года в ссылочном зимовье моём на Енисейской Ишимбе не сомневалась: Арво пол века назад не так просто выбрал маршрут их путешествия в Землю Предков именно через немецкие земли, — через Вестфалию, и её сердце — Мюнстер. У него цель была: разрушить во что бы то ни стало в любимой сестре её слишком безоглядную, беспредельную даже веру в Божественную миссию Человека, в заповеди Господни, во вселенскую любовь, заложенную в души людские при их сотворении, без чего бессмысленно само существование человечества… Или вера в Бога. Арво подозревал, что, ударившись однажды о практику жизни, она может сломаться и погибнуть как личность. И план свой задумал он по принципу клин клином, разбив беспредметную веру сестры напрямую — о железные клетки собора Святого Ламберта… Умница, он всё учёл — и впечатлительность её, и мгновенный отзыв её на чужую боль. Но всей силы характера сестры знать он ещё не мог. Выведенная волею Бабушки Анны Розы и духом августейшей Анны Кириловны из под опеки семьи, она познала величайшее счастье обретения ЗНАНИЙ. И, — через знания, — теперь уже совершенно непоколебимую уверенность в оптимальности выбора своего: служению точно определённым идеалам не сословной гипотетикой, а напрямую и самым действенным образом — практической ОПЕРАЦИОННОЙ медициной. Арво и Стаси Фанни не виделись очень давно — с младенчества почти что! Она за это время сумела докопаться до фактической истории возникновения вероучения Меннонитов, ставшего для неё не просто Законом Божьим, а программой земной жизни. Но сама история эта, — страшная, кровавая, трагическая, — не только не разубедила её в точности выбора. Она укрепила и без того сложившуюся уверенность в необходимости не смотря ни на что делать избранное ею дело. ДЕЛАТЬ ДЕЛО! Хоть что–то делать для окружающих её людей. И если зло так велико и всесильно, его тем более не следует усиливать и расширять АКТИВНЫМ бездействием. Н е п р о т и в л е н и е м ему. Эта еретическая относительно веры отца её программа жизни могла бы показаться блажью молодой девушки, только–только входящей в мир за пределами общины. Даже после того, как программа эта вписана была в мамину Подённую Книгу. Но…годы шли. А программа эта неукоснительно исполняется. И, вписанная на страницы её дневников заставила церберов навалившейся на Россию власти большевиков использовать силу против моих мамы и отца. Многочисленными арестами пытаясь сломить их волю к действиям против зла. Но как Арво когда то, они не учитывали характера Стаси Фанни, и, конечно же, Залмана. И если уж в начале жизни не сломали Стаси Фанни железные клетки церкви Святого Ламберта, какие клетки могли сломать её после кровавых штормов Пяти Войн, к которым приговорила её удивительная судьба.

…Записи, оставленные мамой, поразительно откровенны и, развёрнутые, казалось бы, в ретроспективу, пророчески. О них с самого начала века знало множество соискателей. В основном, соискателей самих бумаг. После событий 1904–1906 годов ей много писали. Занятая круглосуточно, устававшая до обмороков, она не позволяла себе не ответить корреспондентам. Пока… Пока ей не рассказали друзья, что письма её стали превращаться в предмет купли–продажи. Но… но и после этого она продолжала отвечать пишущем ей. И доверять бумаге сокровенные мысли свои.

Двадцатый век только начинался. Это потом, позднее, много позднее Давид Самойлов скажет (повторюсь), искушенный особенностями страшного столетия:

В двадцатом веке дневники

не пишутся, и ни строки

потомкам не оставят.

Наш век ни спор, ни разговор,

ни заговор, ни оговор

записывать не станет.

Он столько видел, этот век, —

Сметённых вер, снесённых вех,

Не вставших Ванек–встанек,

Что неохота вспоминать.

Он их в свою тетрадь

Записывать не станет.

… … … … … .

А мама записывала. Сперва, узнав о прагматизме части своих корреспондентов, а позднее, после первых с декабря 1917 года арестов, мама, перед поездкою в Германию осенью 1923 года переправила бумаги свои Бабушке в Речицу на Днепре, где Анна Роза гостила (скрывалась!) тогда у родных третьего её давно покойного мужа Беньямина Окунь. Через четверть века, в 1953 году, по возвращении мамы и отца в Москву после экспедиции–изгнании на «PASTEUR», бумаги эти вернула им из своих зарубежных архивов–схронов сама бессмертная Бабушка…

Об этом приезде–возвращении родителей моих интересанты узнали тотчас. Будто кем–то предупреждённые. Сразу же поинтересовались мамины бумагами. Началось паломничество любознатцев в Разгуляевскую нашу коммуналку. Скорее всего, безвинно–виновным в начавшемся этом потоке любопытствовавших был милейший Ираклий Луарсабович Андроников. Бывший кназ, ныне трудящийся Москвы…Ещё в сороковых годах, точнее, с 1936 по 1940–й, регулярно навещал Бабушку. И они — молодой лермонтовед и Старая ведьма (это он так ласково говорил о ней в её отсутствие) — могли часами уточнять некие детали взаимоотношений дяди её Абеля Розенфельда, — опекуна, — с его не ординарными клиентами в эпоху интересов растущего историка–учёного. Но ведь и она, повзрослев, и, в дело войдя, была непременным и активнейшим фигурантом того же времени. Потому гостеваниям Ираклия Луарсабовича в те четыре года конца не было. Исчезнув на четырнадцать лет путешествия моего Вверх по Красной реке — с того же 1940 по 1954 годы — Андронников вновь стал посещать вернувшихся. И с собою привёл поминавшийся шлейф соискателей теперь уже и маминого достояния. Сперва, японистов, по понятным причинам. Затем, спецов по войне. Наконец, германистов. А позднее чуть — вовсе ребят дошлейших, кропавших диссертационные сериалы под крышей Совета при комитете по делам религий. То были личности занимательнейшие и очень разные. Одно их объединяло — хватка! Вот уж хватали они всё, на что ложился глаз, и на всё что плохо ли, хорошо ли лежало. Лежало хорошо и плохо всё — маме было не до рукописей, не до рекомендантов неизменно милейшего Ираклия Луарсабовича: она в эти остающиеся у неё месяцы пыталась вырвать меня из ссылки. И бумаги исчезали с поразительной быстротою и бесследно. Правда, какая–то часть их обнаруживалась…чуть позднее…в выходивших книжках. В том числе в популярных. И даже в наукообразных монографиях! Авторы их, сговорясь как будто, забывали или УЖЕ нужным не считая, упомянуть имя той, которую цитировали. Так, рывшаяся в маминых бумагах чета японистов, впоследствии достойно представлявшая в Японии советскую державу, уютнейше разместила в книге своей об этой стране блоки маминых воспоминаний начала века. И, — так и не сославшись на автора этих объемистых разделов монографии своей, — на мой недоуменный вопрос о природе явления ответила: — Так ведь маме вашей, такому известному врачу, автору такого замечательного сочинения (по видимому, ввиду имеется всё тот же трехтомник — ВОСТОЧНЫЙ ДНЕВНИК) — зачем всё это?! Ей же с с ы л а т ь с я хотя бы н а с а м у с е б я н е н а д о! …Вот так вот…

Записки мамы по истории возникновения вероучения Меннонитов целиком вошли в труд одного из дошлых ребят, смастерившего из ещё полудетских упражнений Стаси Фанни обе свои учёные открытия, благо, кто же кроме её самой стал бы их экспертом хоть в том же ВАК?…

Мамины Вестфальские страсти обнаружились в книге Л. Г. Слишком поздно обнаружились, что бы я мог высказать ему лично своё к мерзости его отношение. Ведь он не просто украл рукопись, он Бабушку для того обманул, сославшись на распоряжение мамы передать ему бумаги её, когда она в те же часы умирала в Басманной больнице. Сам Г. тоже отошел уже в мир беспечальный… Сын его принёс мне свои искренние извинения. Получив взамен… чудо как удобный чешский манежик для своего чада. Пообещал прислать собственный опус. И провалился…

…В первый и последний раз мама рассказывает эту историю…

5. Мюнстер

Мама рассказывает. И я вижу как стоят они, молча под клетками перед церковью Святого Ламберта в Мюнстере. Родные мои люди. Самые близкие. Но давно бесконечно далёко ушедшие от меня …

А я вспоминаю: Настал час, час настал, когда наёмников для вселенской бойни в сердце Европы незачем было нанимать — убивать некого стало. После семи лет переговоров 24 октября 1648 года был подписан Вестфальский мирный договор. И произошло это в ЗАЛЕ МИРА Мюнстерской ратуши, в котором за 114 лет до этого мира вершил аналогов не имевший жесточайший по звериной изощрённости суд Мюнстерской коммуны — Совет Двенадцать Апостолов…

До Прародины — до Нижних Земель — Нидерландов, они не дошли. Расхотелось…

Первый семестр учёбы пролетел незаметно.

В феерию Рождества стремительно влетел красочный и шумный праздник Нового, 1904 года…

Стаси Фанни и Марфу возили глядеть в университетский телескоп — раскрылась вдруг непостижимая глубина Вселенной. В голубом мерцании звёзд Большого Пса плыл торжественно блистательный Сириус — Каникулы. Париж купался в электрических огнях, в громе оркестров, в сверкающем инее рассыпающихся шутих. Из звёздного света, из выплесков музыки, из каскадов фейерверка волнами поднималась радость. Изливаясь, густея, обволакивала душно тревожным и завораживающим теплом необычайных надежд, источала фантастические видения — сны…

Уставших, наполненных Праздником девочек к утру привезли из грохочущей Звёздной площади- кипени — Этуали — в тихий монматрский дом, изнутри освещённый живым, мироносным сиянием восковых свечей, горевших торжественно в огромных напольных торшерах, в стенных кенкетах и бра, в настольных канделябрах. Отраженный бесконечно в гранях хрусталя, в серебре приборов, в удивительного цвета и рисунка фарфоре на чёрной бархатной бездне скатертей накрытого в Большой Столовой запоздало праздничного ужина, трепетный свет огней обещал душевный покой — счастье.

Девочки поднялись к себе — остыть, принять ванны, переодеться к молитве, — поблагодарить Его за ниспосланные Им вечные радости и светлые надежды…

Взволнованный консьерж подал маме распечатанную телеграмму…

…Война!

…Из Петербурга Стаси Фанни и Марфа выехали на Дальневосточный театр военных действий в составе Лазарета доктора Розенберга, разместившегося в двух классных и трёх товарных вагонах большого воинского эшелона. Доктор Александр Львович Розенберг вёз с собою на войну всё своё достояние — жену Эмму Францевну — операционную сестру, и двух молоденьких дочерей Наташу и Оленьку, уже работавших сёстрами милосердия в странноприимном доме при Обществе инвалидов Турецкой войны. С госпиталем ехали на театр и четверо врачей из состава ведущих хирургов Медико–хирургической Академии, пятеро хирургов Лазарета Розенберга и семёрка врачей–земцев, — все с женами, слушальницами срочных курсов операционных сестёр. Врачи с собою везли и собственные медикаменты, инструмент, даже оборудование операционных…

За трое суток добравшись из Франции до Петербурга, Стаси Фанни своего жениха не застала, — не дождавшись её, он выехал на Восток с артиллерийской частью, к которой был прикомандирован. Целый месяц формировался лазарет Розенберга — военное ведомство не торопилось. Да и что было торопиться, если предполагалось: япошек разобьют в неделю–две. И тогда никуда ехать не надо будет вообще. Всё же, выехали. И уже в Ново—Николаевске (ныне это Новосибирск) эшелон, в котором ехала мама, догнал артиллеристов, застрявших там из–за неразберихи. Только через пять недель добрались они до Манчьжурии. Там Лазарет придали 85 пехотному Выборгскому полку. И там же мама и жених её Миша Вильнёв сыграли скромную свадьбу свою. В Метрической книге 1904 года Русской общины селения Дайхен, в статье о бракосочетании под № 4 записано по этому торжественному поводу:

Апреля 4 числа, состоящий при Действующей Русской Армии в лазарете Великого князя Бориса Владимировича доктор медицины Михаил Вильнёв ван Менк, холост, с состоящей при Действующей Русской Армии, Санкт Петербургского приватного госпиталя Розенберга сестрою милосердия Стаси Фанни Редигер—Шиппер. Поручителями были: по жениху — товарищ его, Действующей Русской Армии подпоручик Александр Кутепов; его же товарищ по Действующей Русской Армии подпоручик Кирилл Чамберс; по невесте — двоюродная сестра её, Действующей Русской Армии Лазарета Великого князя Бориса Владимировича сестра милосердия Марфа Шиппер; подруга её, того же Санкт Петербургского приватного госпиталя Розенберга сестра милосердия княжна Елена Шаховская. Венчал гражданским браком председательствующий Русской общины подполковник Иван Сытин. При бракосочетании находились той же общины члены: Сергей Павлов и Яков Бааль.

…Вот всё, что могла Стаси Фанни успеть сделать, — бросившаяся в огонь войны — ненавистной ей, противной духу её и отвергаемой её разумом и совестью, — чтобы уберечь любимого, чтобы избыть содеянное зло, избыть частицу страданий несчастных человеков…

Вдали от неё, 20 августа 1904 года, в сражении под Ляояном, там же в Манчьжурии, погибла Марфа…

Весть эта пришла к Стаси Фанни через два месяца, в уже полгода осаждённый, разрушаемый японскими снарядами китайский порт Порт—Артур, где невесть из–за чего и за что гибли русские солдаты и моряки. А она, — уже старшая операционная сестра, потерявшая счёт времени, — дни и ночи выстаивала у операционных столов исходящего кровью Отделения крепостного лазарета имени одного из виновников нового великого российского несчастья — его императорского высочества Великого князя Бориса Владимировича Романова…

6. Форт

2 декабря 1904 года на взорванном Японцами форту Втором крепости погиб муж мамы штабс–капитан медицинской службы Михаил Вильнёв ван Менк, потомок пленённого в 1812 году под Смоленском французского офицера–аристократа. Погиб вместе с командиром генерал–майором Кондратенко, вместе с другом инженер полковником Рашевским… Вместе со стоявшими у раскалённых орудий комендорами и офицерами… В братскую могилу положили 141–го бойца экипажа взорванного форта…

В могиле этой мама похоронила надежды, первую любовь — мужа. Похоронила какие бы то ни были сомнения в истинности и правоте своего активного пацифизма. И своей жизненной философии — веры своей.

По требованию его семьи останки генерала Кондратенко вывезли в Одессу. Похороны его увидел и описал великий Юрий Олеша в романе НИ ДНЯ БЕЗ СТРОЧКИ. По просьбе Стаси Фанни, — после Цусимского сражения и спасения раненых в нём моряков, — Героини Японии, военные власти перезахоронили тело Михаила на кладбище ИНАСА в Нагасаки. Осенью 1991 года к могиле его под огромным православным крестом привели меня лагерные друзья мои Хитоши Мотошима (в ГУЛАГе Тацура Катакура), Иошияку Китсу — синтоистский иерарх, и вдова Ясунори Матсуо — Матие (Иосие–тян) внучка адмирала Хейхатиро Того (Очерк и фото Ясуо Найто, официоз The Sankei Shimbun).

Тогда же Хитоши Мотошима (тацуро Катакура) сделал мне ещё один бесценный подарок — мы подошли с ним к могиле прадеда моего Саймона Шиппера — командора корвета GEDEH ВМФ Батавии (Голландии)… С командой медиков прибыл он в 1855 году в терзаемый чумой город–порт Нагасаки. Всё что мог для японцев сделал. Но сам заболел. Умер. И похоронен был не по морской традиции, а по просьбе мэрии города на том же, — что и пол века спустя Михаил Вильнёв ван Менк, — интернациональном кладбище ИНАСА (Статья и фото Кейсуке Мицумото, Альманах Bungeishunji LTD… Факсимильный экземпляр Судового журнала корвета ВМС Батавии GEDEH с записями истории подвига и смерти Саймона Шипеера подарила нам Голландская королевская семья)…

…Последние два форта двадцати семи вёрстной линии обороны крепости, — по наводке десятков висевших над окруженными войсками корректировочных экипажей японских аэростатов, — громили с суши полевая артиллерия, с моря — орудия корабельных башен японской Островной армады. И весь этой бесконечной протяженности разрываемый ежечасно живой фронт обороняло теперь менее пяти тысяч измученных блокадой русских солдат, матросов, офицеров, способных ещё держать в руках оружие…Высоко было до всемогущего православного Бога… До царя–батюшки, до России — ещё дальше…

…Голод и холод доконали крепость… Люди стали тенями… — ответил на бодрую поздравительную реляцию из Петербурга командир гарнизона генерал Стессель… Шестнадцать тысяч тяжелораненых и больных забили переполненные лазареты, разрушенные форты, подвалы расстрелянных домов…

И наступил сумеречный, укутанный мокрыми моросящими ледяными туманами и удушающим дымом пожаров декабрьский день — день падения Порт—Артура…Генерал Смирнов, за тяжко больного Стесселя, подписал Договор о сдаче крепости.

Японская сторона предложила русскому командованию дать слово не сражаться более против императорской Японии. И тогда оставить при себе личное оружие. И выехать к себе домой, в Россию. Ну, а участь солдат и матросов — идти в плен. К чести всех офицеров русской армии — они отказались дать слово и все, до одного, решили разделить участь нижних чинов. — товарищей своих… Было их всех — преданных и проданных российским авосем 848 офицеров и классных чинов, 23491 нижний чин…, свыше 6300 морских офицеров и матросов…

Восьмимесячная кровавая трагедия Порт Артура формально завершилась. Но не окончилась, и долго ещё не окончится трагедия защитников крепости в китайском городе на юге Манчьжурии…

С остатками своего лазарета, — со всеми своими русскими ранеными, к которым присоединили ещё сотни искалеченных и больных японских офицеров и солдат, — Стаси Фанни попала на остров Хонсю…

…Везли их в экипажах–линейках мимо маленьких аккуратных городков, вписанных в многоликую зелень бесконечных садов и горного леса, мимо сотканных, будто из света и теней храмов и кумирен. Мимо серого кружева рисовых чеков на ступенях–верандах туманных холмов, — к сказочному видению прекрасного Города поэтического настроения Киото, древней столицы Японии — Мияко, свободно раскинувшегося у горных вершин на возвышенной равнине у северного окончания прозрачной котловины Ямасиро. Здесь, в стенах древнего (ровеснику самой Японии — 711 год до нашей эры) синтоистского монастыря Киёмижзти- Кийомитсудеру Дефо, Стаси Фанни прожила и проработала в разместившемся в нём её лазарете до августа 1906 года.

Жизнь её в Киото — городе Древнего Дворца императора Каму — ничем поначалу не отличалась от существования в крепости Порт Артур: ночи и дни — госпиталь, где всё ещё ложились и ложились на операционные столы всё ещё изувечиваемые всё ещё длящееся и длящейся войною несчастные люди, жертвы …бесконечно тянувшихся дипломатических переговоров…И, — будто шея России свёрнута не была уже ни чудовищными поражениями Армии на суше в Манчьжурии, ни небывалым разгромом Флота её на Тихом океане, — нескончаемые попытки её всё ещё …распространить господство своё… в Манчьжурию и Корею…продолжались будто во сне…

И по–прежнему лилась кровь — реки крови. Всё так же по сотням лазаретов и госпиталей выкрикивались и выкрикивались в бреду страданий, в смертельном бреду не проходящих мук проклятия виновникам бойни…

Горе! Без конца, без края горе!

…А город за каменными стенами монастыря Кийомижзти—Кийомитсудеро Дефо, где развёрнут был лазарет Розенберга, жил непонятной пока но, видимо, навсегда установленной и охраняемой духом императора Каму сказочной жизнью… Чуть пришедшие в себя, начинающие свыкаться со своим странным положением никем не охраняемых, — да и опекаемых только лишь символически, — коллеги мамы сдирали с себя больничные халаты. Отмывались от крови и гноя. Надевали — мужчины — доставаемые из баулов и вещмешков и вывешенные на плечики русские мундиры. Женщины из лубяных коробов — отглаженные платья и обязательные белые косынки с красным крестом. И, однажды, поздними вечерами, стали робко, сперва с оглядкою, выходить из помещений лазарета. Потом за высокие стены монастыря. И приглядывались настороженно к загадочной Японии. Изучая её и выходя всё дальше и дальше за условные границы Русской территории в раскинувшие вокруг и как бы ожидавшие их Дворцовые парки… — Не мыслимые, верно, — как рассказывал они позднее Стаси Фанни, — без старинных храмов и пагод… Как вот здесь вот у подножий Кинугаса–яма — Кинка Кудзи и Гинка Кудзи — Золотого и Серебяряного павильонов Дворца…

В комнатку Стаси Фанни, — где в стеклянной вазочке на столике постоянно стояла веточка Сакуры — знаком скорби у успокоения (приносила её японка–санитарка), — приходили старики-Розенберги с девочками Наташей и Оленькою. Они поднимали с постели Стаси Фанни. — у неё от суточных стояний у операционных столов и, верно, от перенасыщенного влагой холодного воздуха опухали ноги и очень болело, саднило сердце, — поднимали и вели в парк. К древнему Рокуондзи — ажурному, сказочной, не земно совершенно, красоты и нежности трёхъярусному павильону, о котором говорили все, что это шедевр искусства, что это высший образец японской национальной архитектуры… Потом, дома, в комнатке с Сокурою, через тонкие, — из полу прозрачной…и… не прозрачные — то ли бумаги то ли сгустившейся водяной плёнки–завесы… Вася, — перегородки мама слышала, как милые ей, добрые, добросердечные и бесконечно чуткие к чужой боли и чужому горю коллеги её рассуждали о только что виденном в Дворцовом парке, вспоминали: — …уточнённые линии приподнятых слегка углов шатровой кровли… поразительную соразмерность составных частей непередаваемо… прекрасного ансамбля…необыкновенную его лёгкость… воздушную его невесомость… Мама думала: — Как можно?! Как можно?!…

…А перед глазами, перед мыслимым взором лежащие в её палатах люди, которым не дожить до утра… Ещё она видела уложенных рядышком — на сдвинутых топчанах — двух солдат–близнецов… Русского солдата. И японского. У них всё трагически было одинаково: один и тот же год рождения, одни и те же глаза евангельских мучеников, одинаково совсем…оторванные снарядами руки и ноги, — ТАМ ЕЩЁ оторванные, у чужого им китайского города Порт Артура, до судьбы которого им обоим никакого дела не было и быть было не должно…

Глубокой предутренней ночью, когда успокаиваются на час даже тяжело раненые и из жизни уходят умирающие, внезапно появившийся незнакомый японский офицер–врач, поклонившись низко и сделав грустную улыбку, сказал вежливо дежурившей по госпиталю Стаси Фанни:

— Я приношу глубокие извинения…мадам. Очень глубокие извинения… мадам… Господина уважаемого профессора Розенберга следует не медля предупредить… Я приношу глубокие извинения, мадам… Очень глубокие извинения… Мадам…: но в Манчьжурии императорскую Русскую Армию имела честь разбить императорская Японская Армия… Я приношу глубокие извинения, мадам… Японское командование опечалено… и вместе с очень глубокими извинениями любезно просит передать господину уважаемому профессору Розенбергу необходимость очень, очень срочно подготовить четыре новых операционных блока из прибывшего со мной и с партией раненых оборудования и палаток… Приношу ещё раз очень глубокие извинения, мадам… Но много раненых, мадам…

Обращение Офицера–победителя у себя дома — в сущности, к пленённой медсестре разгромленной вражеской армии…

Произнеся эту тираду, офицер снял улыбку, выпрямился, сразу став серьёзным, очень уставшим человеком — врачём, которого впоследствии узнали искусным полевым хирургом…

Это случилось в самом конце февраля 1905 года — жесточайшее поражение Русской Армии под Мукденом. Тяжелейшее в той злосчастной войне. И, предполагалось тогда, последнее и окончательное даже… Окончательное, конечно же, не для тысяч раненых и изувеченных, не для близких их в бесконечно далёкой России. Да и здесь, на Японских ближних островах. Нет! Сражение и поражение под Мукденом в позорной Дальневосточной войне последим не было. Судьба уготовила России ещё один удар, ещё одну реку крови, переполнившую, наконец, чашу терпения куда как терпеливого народа — пресекшую Дурную медлительность русскую… —

7. Цусима

Весною 1905 года Вторая Тихоокеанская Эскадра Российского флота свитского адмирала Зиновия Петровича Рожественского, — выйдя 2 октября 1904 года из Балтийской Либавы и оставив за собою восемнадцать тысяч морских миль, за семь с половиною месяцев перехода ВОКРУГ АФРИКИ через три океана и десяток морей, — 14 мая 1905 года доплелась к берегам Японии. Явилась к ним, что бы именно в День Коронования Его Императорского Величества — 14 мая — встретиться с противником! И показать косоглазым азиатам Русскую Кузькину мать…

Эскадра, — состоявшая из 12–и броненосцев, 8–и крейсеров и 8–и миноносцев встречена была у Японских островов оперативной авангардной группой адмирала Хейхатиро Того. И именно 14 и 15 мая разгромлена им наголову и целиком затоплена у острова Цусима…

Спастись, — вырваться и сбежать чудом из огненных объятий Кузькиной матери японской (к слову, свою страну защищавшей от лихих, до зубов вооруженных, но ума не дальнего и отваги сомнительной петербургских грабителей и… хвастунов), — из трёх десятков кораблей эскадры удалось… только одному крейсеру и двум миноносцам…

…И, в результате — вновь поднебесные штабеля выловленных победителями трупов; снова реки и озёра русской крови — снова кавалькады барж с ранеными и увечными россиянами у японских пирсов… Снова в мировой прессе скандальные перечни громких имен командиров потопленных судов, трусливо и подло бросивших гибнувшие корабли, искалеченных и умиравших в них несчастных матросов и офицеров… Наконец, имя предавшего их всех, устрашившегося панически не так самого страшного японского адмирала Того но праведного гнева и расправы брошенных им на произвол судьбы собственных подчинённых. Его превосходительство грозного… для русских матросов вице адмирала Рожественского. Командующего той самой Второй Тихоокеанской эскадрой, под фанфары имперской спеси явившейся на Край Света стереть в порошок Японских макак. И в одночасье — с эскадрою вместе — утерявшего и сроду не существовавшую честь собственную и с Петровых времён свято хранимую флотскими сослуживцами гордость русского моряка…

…Надежда и гордость Романовых полуавгустейший Зиновий Петрович посреди демонстрации косоглазым Кузькиной мамы, — бросив флагманский корабль и эскадру, — ТРУСЛИВО СБЕЖАЛ В ПЛЕН. Для чего сказался тяжело раненым(!) и стремительно сдался невзначай подвернувшемуся японскому офицеру — командиру миноносца САЗАНАМИ капитан–лейтенанту Айба… Вот так вот…

И вновь вселенский позор! И вновь ложь, ложь, ложь, Эвересты Лжи, которыми — в который то раз — обгадившиеся незадачливые победители привычно прикрывают страшную правду новых беспримерных поражений!

…Но маме моей будущей не это важно! Важно, что это обрушилось теперь ПРЕЖДЕ ВСЕГО на заполненный пленными россиянами ближайший к Цусиме город–порт Нагасаки…

…А жизнь… Она продолжается… Хотя бы в не дальних воспоминаниях–снах о только что оставленном Киото…

…Золотой Храм Рокуондзи…

Пятисот летнее чудо стояло в пышном вечнозелёном обрамлении парка, сходило в воду, сливалось с волшебным своим отражением…Здесь, в Павильоне у Храма, попрощавшись по японской традиции с последним — Горьким и Холодным месяцем года уходящего, встретила Стаси Фанни с семьёй Розенбергов первый — с Первой Луною — Радостный месяц Нового 1906 года…

Бил у кумирни колокол…С последним его — сто восьмым — ударом отступали в прошлое, уходили в небытие горечи, и несчастья прошедшего года забывались… Должны были, по обычаю — ботенка-ю — забыться, обязательно должны были забыться! Ведь впереди — О-сёгацу, — начало Новой Жизни. Нужно было, по этому самому Ботенкай-ю, рассчитаться со всеми долгами, иначе О-сёгацу омрачен будет, и неудачи последуют одна за другой. Ведь О-сёгацу для японцев не просто начало Нового года. Это семь дней Добрых надежд, семь дней добрых предзнаменований… Обязательно добрых!

За полмесяца до О-сёгацу — 13 декабря — медики–мужчины госпиталя с проводником–крестьянином — таков древний обычай — отправились в горный лес: им надо было самим найти и выбрать — НЕ НАЛОМАТЬ! И НЕ ОБОДРАТЬ! — хвойные ветви для новогоднего украшения дома — японцы вешают их или ставят у входа в сельские хижины и у подъездов городских домов–дворцов. Ещё ставят они у входов фашины молодого бамбука и привязывают пучки гусиных перьев — на счастье. На счастье вешают над входом в дом и связки сухих трав — Симэнаве. И поют, печально и трогательно - … — О, если бы вновь родиться сосной на горе!…

Как же понятны были, как были близки сердцу мамы эти бесхитростные слова японской новогодней песни–молитвы! Как же понятны и близки ей, только что потерявшей любимых, единственных… Потерявшей надежды…

— О, если бы вновь родиться сосной на горе! О, если бы…!

Но так не бывает в этой жизни. Так бывает только в сказках. В японских сказках… А в этой жизни — даже в сказочной стране Японии — всё иначе, всё тяжко и страшно: страшные русскому сердцу слова Мукден и Цусима взломали ПОЭТИЧЕСКОЕ НАСТРОЕНИЕ древнего Киото, а теперь вот и солнечный Нагасаки потоками раненых и умирающих… Призраки Порт Артура вступили на остров Хонсю — в самое сердце Японии. И правили здесь жизнью живых в маленьком госпитале у Большого Дворца…

…Когда Стаси Фанни валилась с ног в ледяном ознобе свинцовой усталости, — ещё более измотанный, чем все подчинённые его, сам блистательный хирург Розенберг заменял её у операционного стола своей Эммой Францевной. И отправлял в краткосрочные отпуска–прогулки. С Наташей и Оленькой бродили они по Киото.

Нежданно, им великая честь оказана была — разрешено посетить Священный Императорский Древний Дворец, двери которого отворяются для посещения только дважды в год.

…Они шли через Палату Покоя и Прохлады холлом Сандзюсангэндо — Тридцати трёх отсеков — мимо огромной деревянной статуи Тысячерукой и Одиннадцатиликой Бодисатвы Канон, Богини Милосердия, — их медиков, Богини! Она, как в волшебных зеркалах, отражалась в Тысяче и одной фигуре собственных своих изображений–двойников…

…Они шли через миниатюрный их строй затихшие, пораженные величием Надежды и Мастерства их авторов… Стаси Фанни захотела узнать их имена. И ей назвали Божественных Резчиков по дереву Танкэй и Инкэй.

Ушли. Долго отсутствовали. И, принеся, преподнесли предполагаемые изображения величайших художников древности…Танкэй и Инкэй… Японцы…

Казалось, некое равновесие души наступало…

…И вот — Цусима!…

…В Нагасаки работали они около трёх месяцев. Вернулись к себе в Киото во второй половине сентября. В это время японские власти заканчивали эвакуацию в Россию русских пленных. Приватный лазарет Розенберга в декабре 1904 года пленён не был — Приватный! Но солидарность персонала его с уходящими тогда в плен офицерами и нижними чинами была настолько безусловной, долг перед ранеными воинами, тоже пленёнными, таким абсолютным… И наши медики добровольно разделили их участь.

Теперь они так же были свободны в выборе. И вновь поступили, сообразуясь со своим профессиональным и человеческим долгом. Остались в Японии ещё на год: в палатах лазарета лежали ещё не излеченные окончательно, ещё не имеющие сил пуститься в неблизкую дорогу домой матросы, солдаты, офицеры. Те самые офицеры, что в день освобождения их оставляли, — пусть не надолго, — своих долечиваемых подчинённых…

И такие вот этические проблемы волновали в те далёкие годы у ж е о т о ш е д ш е г о в н е б ы т и е х х в е к а порядочных насельников его…

И они остались. И это решение их привело к бесконечным приглашениям врачей и сестёр в японские семьи, к вылеченным ими к ими выхоженным и вернувшим к жизни… Епископы Храмов Киюмижзти Кийомисудеро–дефо в Киото и Гошинджи в Нагасаки организовали поездки по стране — в приглашавшие их семьи. В те, чьи беды развеялись, но где поминали по обычаю всех тех, у кого горе поселилось. Поминали горе тех семей, где всё было не так… Отсюда грусть, по обычаю… Но какие же это были сердечные, человечные встречи — без тени притворства, фальши, без намёка недосказанности, без чувств тайного превосходства одних над другими (победителей над побеждёнными и жестоко разгромленными!) без утаиваемого глубоко (но всегда обнаруживаемой собеседниками — простаками) чёрной зависти чистой и богатой жизни хозяев, которых по обычаю ободрать бы за это, которых сконтрибучить бы, — обернись иначе военное счастье или когда либо В БУДУЮЩЕМ случай представится (Через 40 лет, в самом конце Второй Мировой, представился случай этот — после атомных бомбёжек Хиросимы и Нагасаки американцами — на счастливо подвернувшейся этой халяве — ободрали япошек Четырмя Южными Курилами как липок…)… Встречи, которые одни только и делают спокойно и верно то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сделают, не сумеют, не захотят, в конце концов, сделать пышные Парад—Але дипломатических форумов и собраний. Тем более никогда не будут делать потому как не приспособлены для этой тонкой сердечной и душевной деятельности все как есть рекламные шоу Борьбы за мир между народами…без народов.

…И вот, Цусима… Тогда слова этого — названия островка в одноименном проливе — не знал никто. Узнали…

Тотчас многих русских медиков, разбросанных ещё поражениями российской армии 1904 года по монастырям Хонсю, перевели в Нагасаки. В Нагасаки, — оказавшемся рядом с местом этого беспримерного морского побоища, — отправил и часть своих врачей и сестёр доктор Розенберг. В одной из таких групп оказалась Стаси Фанни…

…Домик в Нагасаки, в котором разместилась бригада из четырёх сестёр Милосердия (княжна Елена Шаховская, княгиня Вера Оболенская — Стаси Фанни ван Менк и Дина Заржевская; фото из архивов СМИ — с.175, в романе ПЛОЩАДЬ РАЗГУЛЯЙ) для отдыха за пределами лазарета, стоял в чудесном саду — совершенно японском по стилю, по пейзажу, по духу, по мастерству, по дотошности с которым создавали его садовники, — рассказывала хозяйка его Мирои–тян, племянница какого то военного, говорили даже адмирала! Тогда работали мы сутками, меняя друг друга у операционных столов для полу часовой отлёжки пластом на татами в резервных палатах.

Вспомним ещё раз: наша, пришедшая из Балтии, Вторая Тихоокеанская Эскадра была у западных берегов Японии только что разгромлена и уничтожена. Десятки тысяч раненых, покалеченных русских моряков, подобранных победителями у затонувших десятков кораблей, и развезённых по сотням временных эвакуационных пунктов в самом городе и близ него ожидали днями и ночами врачей, совершенно обессиленных изнуряющим стоянием над месивом из костей, из плоти и крови…

Ужас!

Сама я не просто с ног валилась, не высыпаясь. Я галлюцинировалась подобиями сна… Но когда падала в изнеможении на циновку спать — сон не приходил…

…Получалось, выбирались мы домой, в дом к Мирои–тян, не чаще раза в неделю. Только там засыпала дёрганым каким то сном–полусном, не позволявшим успокоиться хотя бы… Сном–обмороком…

Однажды поняла: заболеваю!

…То ли была это ещё одна новая тропическая лихорадка, то ли неизвестное вовсе врачам и коллегам моим нервное наваждение… Говорили — ходит эпидемия тропического туберкулёза, возбудители которого проникают в организм через ранки на коже… А ноги мои стали, как в было уже в ледяном зимнем Порт Артуре когда–то, сплошной раной: от непрерывного стояния на нескончаемых операциях они затекали у меня и мне затягивали их туго стираными портянками до колен и обливали по верх кипящим настоем какой то местной травы… Кожа лопалась… Словом, вот он путь инфекции…

Так, иначе ли — я, заболела…

Двигаться не могла. Лежала тихо, очень чётко ощущая всё, что видела и слышала. Мирои–тян и две служанки её ухаживали за мной как за малым ребёнком…

— Ты и есть ребёнок, — сетовали. — Тебе лет то всего ничего и такое приходится видеть… и переживать!

Со мною почти не говорили — что б не беспокоить. Отпаивали окрашенными до прозрачных коричнево–чёрных колеров взварами каких то древесных корешков и молодых кустарниковых ветвей — разваривали, кипятили, остужали и через каждые двадцать–тридцать минут поили из маленьких фарфоровых чайничков остро пахнувшими сосновым лесом и болотными травами микроскопическими дозами dekocht–ов этих… Как то быстро, даже неожиданно быстро пришло выздоровление. Кожа ожила. Порозовела. Ранки затянулись. Сошли опухоли… Вот тогда спасители мои и разговорили меня… Им же хотелось знать: кто я, зачем на войне? С какой стати ввязалась в вовсе не девичье дело? Конечно, я пыталась всё им объяснить… Вспомнила за этой вот войной выпавшее из памяти, что в моём лекарском Ревельском роду не первая кто бросался спасать ВСЕХ раненых на ВСЕХ войнах… Вот и в 1889 году — не так уж и давно — родич мой, военный дипломат, — в миру врач, — Александр фон Зигернкорн откомандирован был Генштабом по именному повелению на Англо Бурскую войну в Южную Африку. И я при нём — Сестрой милосердия напросилась — девчёночка–несмышлёныш совсем!…

…Вот и первые пол года на войне…

А за 54 года до того — родной брат деда моего инженер и врач Саймон Шиппер, командор фрегата… И могила его на Инаса…

И вот наш отъезд из Японии…

Вставшие на ноги русские раненые уже давно — поздней осенью 1905 года — отбыли уже на далёкую родину через Владивосток. Случилось это как раз в саму кульминацию поразившую Россию революционной лихорадки и начавшуюся, одновременно, бандитскую вольницу в городах и на станциях бесконечно достраиваемого бесконечного же ТРАНССИБА. Излеченные японцы к тому времени распределены были по своим госпиталям или выписаны домой… И вот, все врачи, сестры и санитары госпиталя приглашены были на прощальный — грустный, назвали его японцы, ужин самим мэром города. А после — тоже на прощальные и тоже грустные экскурсии коллективом мэрии — в муниципалитет Киото. Тогда то Стаси Фанни и увидала Осаку, Нагойя, Иокогаму, Токио — увидала Японию…

Потом в Киото были торжественные проводы. Собравшиеся со всей страны бывшие пациенты и медики японские прощались с медиками русскими. Врачами, сестрами, санитарами — спасителями своими. Японцы привезли подарки — непередаваемо прекрасные изделия народной фантазии и доброты — собственноручного изготовления и сделанные ремесленниками–мастерами. И конечно же ФАРФОР! Волшебный ЯПОНСКИЙ ФАРФОР РАЗНЫХ ЛЕТ — произведения знаменитых императорских фарфоровых заводов и даже изделия известных художников–артистов древнего искусства ФАРФОРА!…

Подарки невозможно было взять представлявшим ЦЕНУ их — каждый был уникален и …цены не имел…

Подарки нельзя было не взять представлявшим что ОНИ — ПРИНОШЕНИЕ ДУШИ!… Нельзя был отказывать брать их — это видно было, это понятно было…Нельзя!… Но взять–то как?! Впереди у русских медиков ТАКОЙ БЕСКОНЕЧНО ДЛИННЫИ И НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ПУТЬ на родину! Через Тихий океан. Через Америку. Через океан Атлантический. Через Европу!… Нет! Нет! Ничего нельзя было брать в такой непомерно дальний кругосветный путь!

Японцы всё понимали. Японцы очень сочувствовали. И…упрашивали, кланяясь и прося извинения за чрезвычайные, ими инициированные и навязываемые столь изощрённые неудобства на столь тяжком пути… И надеялись… И просили принять, вновь кланяясь и вновь извиняясь:…

— Примете, пожалуйста… Если Вам будет трудно, если наши подарки помешают в пути, пожалуйста, оставьте их океану… Пожалуйста! Оставьте пейзажу за окном поезда… Пожалуйста!… Оставьте людям, что встретите на пути… Пожалуйста… Только обязательно вспомните в эти минуты о нас… Пожалуйста!..

Сцены, волнения и слова незабываемые! Навечно сохранённые в благодарной памяти…

8. Отбытие

В конце августа 1906 года в Йокохаме истерзанная и потрясённая процедурой прощания Стаси Фанни, вместе с зарёванным, но выжившем всё–таки и счастливо сохранившимся составом Санкт Петербургского Приватного госпиталя доктора Розенберга, — сопровождаемые клиром монастыря Гошинджи из Нагасаки и японскими военными моряками во главе с адмиралом Хейхатиро Того и племянницей его Мирои–тян, — взошла по парадному трапу на высоченный борт судна «ЭМРЕСС–ОФ–ДЖЕПЕН».

То был огромный английский корабль Тихоокеанской линии ЭКСПРЕСС-ЛАЙН.

Одно из новейших пассажирских судов того времени — «ИМПЕРАТРИЦА ЯПОНИИ» — совершало первые рейсы из китайского Гонконга в мало ещё кому известный посёлок Ванкувер — самый Западный, конечный пункт недавно построенной Канадской Тихоокеанской железной дороги.

Что ж, Бабушка Розалия позаботилась в свойственной её манере о важном. Что бы хотя бы обратная ПОЛОВИНА воистину кругосветного крестного пути на войну — и с войны — Стаси Фанни и Розенбергов (а за одно, порядком пережившего и вдосталь настрадавшегося состава госпиталя их) сладка была и приятна. Что б дорога их к дому в России, после всего, что пережили они все во время проклятой войны на Дальнем Востоке, покойной оказалась и запоминающейся. На судне–гиганте расположились они в просторных, роскошно отделанных каютных блоках с собственными ваннами, ватерклозетами и гостиными. В люкс–номерах, тогда ещё не известных большинству даже много путешествовавших пассажиров–дельцов Трансатлантических экспрессных линий. Людей самых состоятельных и требовательных.

…К услугам Стаси Фанни, семьи Розенбергов и врачей был отдельный бар, обслуживавших три таких же блока, отделение турецких бань, китайская прислуга, крикетная, со специальными мягкими шарами, и теннисная площадка, огороженные по борту сетками. Из кают индивидуальные выходы–лоджии вели на верхнюю палубу, с которой сразу же открывалась чудесная панорама йокохамского порта и изумительно красивой бухты. Можно было представить себе какая прелесть Мира, Воды и Света раскроются с палубы судна, когда оно, покинув японский порт, выйдет, наконец, в открытое море! В Великий Тихий океан, краешка которого они только ещё коснулись!…

…Из всего обещанного рекламой ЭКСПРЕСС-ЛАЙН Великолепного и запоминающегося на всю жизнь приятнейшего морского путешествия через Тихий океан, и из первых феерических впечатлений от знакомства с каютами и лоджиями их части верхней палубы ИМПЕРАТРИЦЫ…, Стаси Фанни навсегда запомнила… артиллерийский грохот гигантских волн, обрушивавшихся с тупой безысходной последовательностью залпов осадного обстрела на борта и палубу судна. И о-очень знакомый… снарядный визг и свист порывов нескончаемого шторма, который начался тотчас же — ещё во время шестичасовой стоянки судна в Ёокохаме. И длился, нарастая постепенно, более пять суток…

Призраки Порт Артура догоняли Стаси Фанни… Только теперь она сама была в роли вконец измученной и разбитой тошнотворной качкой корабля пациенткой старика-Розенберга, которого, оказалось, ничего вообще не способно было сбить с ног. Тем более, вывести из состояния блаженной успокоенности и наслаждения внезапно наступившим отдыхом после 2,5 лет постоянного неимоверного нервного, да и физического (у операционных–то столов!) напряжения. А вот ей временами так становилось плохо! Так плохо… Что она не в силах была даже поблагодарить помощника капитана, когда он с подобающей случаю величайшей торжественностью и, одновременно, с миной потрошителя сердец на снисходительно и глумливо улыбавшейся физиономии прибывал поздравить, к примеру, с …замечательным событием… пересечения «ИМПЕРАТРИЦЕЮ» Линии перемены чисел… И по сему случаю вручить коронные сувениры ЭКСПРЕСС ЛАЙН — лит портрет капитана на фоне «ЭМПРЕСС–ОФ–ДЖЕПЕН» и букет …совершенно — ещё японских, мисс…великолепных флоксов. По видимому, по задумке, молодые леди должны были визжать от счастья только из–за самого факта театрализованного — в сопровождении четырёх матросов с тележкой сувениров — прохода Морского Волка. К тому же, совершаемого по всегда какому либо редкому и необычному обстоятельству. У Стаси Фанни, — полу дремлющей в диванчике, — сил хватало только кивнуть красавцу и поглядеть мученически, по–над пледом, не различая никого, и вообще ничего не видевшую и не соображавшую в штормовые эти дни и ночи прикорнувшую у ног её Наташу. И тоже не вполне осознававшую эпохальное значение свершившегося очередного календарного события…

Понять их можно было…

…Шторм — сквозь тяжкий сон — утих внезапно. Появилась надежда: — в воскресенье, теперь неожиданно отодвинувшееся, перележать, прийти в себя, и загулять с понедельника…

Время–то обещанное рекламой великолепного и запоминающегося путешествия истекало не начавшись, — шторм съел его без остатка! А теперь? …В Восточном полушарии, откуда они шли, своя суббота только что кончилась. Об этом оповестил помощник капитана. В Западном, куда вошли они теперь, — началась другая. Ещё одна. И с нею тоже поздравил помощник капитана… И вот эту вторую субботу, вместо пустого протестантского воскресенья, им тоже придётся отлеживаться по приказу Розенберга из–за не прекращавшейся даже после окончания шторма отвратительной тошноты… А в воскресенье, — которое отодвинулось теперь на сутки и, возможно, будет уже не таким тяжелым для них, — на судне всё замирает. Даже бар. Где пассажирам только в будни можно заставить себя что то проглотить после недели вынужденной голодовки, выбрав что–нибудь не особенно отвратительное. Просто посидеть, а не проваливаться в постели, про коротать вечерок с милыми девочками и с уютнейшими стариками Розенбергами, с соседями — пожилой парой баптистов из американского штата Висконсин, возвращающейся домой после сорока лет христианского миссионерства в Китае. Небезуспешного, как считают сами…

А стариков–баптистов интересно слушать: они ведь жизнь прожили среди огромного и совершенно неизвестного миру, — и ей, Стаси Фанни, — великого народа. К жизни которого, — пусть в несчастную и суровую пору войны, — и её собственная судьба оказалась сопричастной трагически…

Рассказы стариков из Висконсина, бесконечные и бесконечно же интересные, не могли не волновать воображения Стаси Фанни, постоянно пребывавшего теперь, после всего пережитого ею, в необъятном и манящем в свои тайны и раскрытия духовном мире Общины предков…

Самоотверженно и лихо оставили висконсинские старики — тогда ещё совсем молодые врачи — созданную разумом их, волей и руками новую и свободную родину… А ведь сами они или отцы их или деды из раздираемой братоубийственными религиозными войнами окровавленной Европы свершили неимоверно тяжкий путь через бушующий океан и высадились, выжив чудом, на желанный берег Америки — Земли Воли и Веры. И прошли через враждебную бесконечность непроходимых лесов её, через сжигаемые солнцем, истираемые земляными бурями, взрываемыми не знакомыми тогда ещё страшными Торнадо, и заметаемые снежными штормами просторы Великих Равнин. Прошли, что б под стрелами и томагавками защищающих свою жизнь и землю индейцев и под пулями в спину пришлых разбойников, жизнь эту истребить норовивших, построить и освятить свои поселения. Распахать прерии и создать Общество, где никто и никогда не посмеет надругаться над верой их и совестью, никто и никогда не решится посягнуть на священную тишину мирного дома и тепло очага. Никто никогда не возмутит духа человеческого и не порушит безнаказанно плодов их труда. Где никто никогда не посмеет помешать им трудится — бесконечно и самоотверженно — во имя свободы. Ведь что бы пожинать плоды этой свободы нужно взять на себя труд её возделывать…

И вот эти сидящие перед нею старики с молодыми глазами оставили некогда — жизнь назад — с таким неимоверным трудом построенный и возделанный ими Мир Обетованный, Землю Воли и Веры, Общество своё. Без которого они — ничто, былинки, гонимые ураганом обстоятельств; оставили свои привычки — суть их Я. Оставили симпатии свои — воздух, которым дышали… И, казалось бы, всё потеряв, ушли в Неизвестность. Где надеялись оказаться нужными кому–то, необходимыми, быть может, чтобы хоть чем нибудь помочь людям, хоть что нибудь сделать для людей страждущих и отчаявшихся. Их манил ветер сопричастности людскому горю. Тот самый ветер, что привёл их когда то на медицинский факультет Иеля. Тот самый, что заставляет честного и пытливого человека стать врачём и священником.

С детства усвоили они древнюю истину: кто никуда не плывёт — для тех не бывает попутного ветра. Их попутный ветер был с ними…

Мир им открылся — без края и конца. Вселенная!

…Теперь, вечность спустя, вместе со Стаси Фанни, слушают они сменяющие друг друга знаменитые камерные оркестры, билеты на которые на материке — ни в Канаде ни в США — не поймать ни заказать… Слушают, или учатся слушать, или привыкают слушать входящую, — говорят, — в моду, да ещё и по окончании многодневного шторма, называемую откуда ни возьмись появившимися знатоками музыку синкопизированную… — Тот же рояль и… не рояль, то же банджо–не банджо, и новые(?), возможно даже окарикатуренные звуки–излияния тромбонов. Валторн. Входящих в моду и арсенал оркестров саксофонов Даже габоев(!) с торчащими из них огромными модераторами. Барабанов с барабанчиками. Замысловатыми щётками–трещётками (остряки говорят… не кружки ли… Эсмарха из ближайшей аптеки?)… Музыку слушают, или некие иные созвучия, исполняемые калейдоскопически сменяемыми на эстрадах экзотическими джаз бандами афро–американских исполнителей из французских кварталов Нового Орлеана… Музыку странную, странные её мелодии, насыщенные острыми — то чуть слышными под сурдинку, то жалящими невыносимо и раздражающими непривычными и неожиданными звучностями…Но обязательно не обыкновенно волнующими и даже поражающими… Напоминающую ЗВУКИ…ГОЛОСА ВОЙНЫ… Голоса Смерти!

От которых, оказывается, нет спасения, никуда не деться, не спрятаться никуда…

9. Ванкувер

…Сумеречным утром — солнце не пыталось даже, или не смогло никак протиснуться сквозь бесчисленные пологи многослойных туманов над бесконечно тянущейся навстречу судну циклопической бухтой Поуэлл—Ривер — «ИМПЕРАТРИЦА ЯПОНИИ» встала на якоря у Селёдочного пирса внутреннего рейда Ванкувера…

Стаси Фанни и Розенбергов у трапа встретил, с помощниками и свитою, поверенный Бабушки Розалии в Торонто, сухо–торжественно представившийся сэром Джорджем Патриком Констэблем. Более смахивавший на агента сыскной фирмы. Он моментально устроил (если были они не устроенными!) все их ванкуверские дела и разрешил все их проблемы. Двое суток отдыхали они в только что отстроенной, пахнувшей свежими сосновыми досками, масляной краской и новомодным гутаперчевым электрическим шнуром гостинице. Ещё совсем недавно маленький рабочий посёлок, — рассказывал оказавшийся очень общительным и тёплым человеком сэр Джордж, — Ванкувер с приходом сюда железной дороги быстро разросся вот в этот — смотрите — крупный морской порт на берегу вот этой вот замечательной, — смотрите, смотрите, — бухты! Равной которой по удобству почти нет!…

…Непрерывный дождь потоками лил за большими окнами, из которых, с непривычной им высоты этажа, были видны строящиеся большие каменные здания, выглядевшие небоскрёбами среди маленьких досчатых лачуг старого рыбацкого посёлка и бесконечных складов и пакгаузов Нового порта и у железнодорожных путей…

Наши путешественники отсыпались, приходили в себя после девяти суток сначала штормовавшего, потом никак не успокаивавшегося океана. Отходили от своеобразно–устойчивой качки судна, которая никак не прекращалась — изуверски выматывающая и напрочь отбирающая силы — даже здесь, у Ванкувера. Когда «ИМПЕРАТРИЦА…» шла уже глубоким и спокойным Поуэлл–риверским заливом.

Судно долго, по инерции, из–за огромной массы своей, валилось лениво — как в открытом штормующем океане — с борта на борт… Ничегошеньки, как оказалось, странного в таком поведении его не было: — Наш корабль строился как военно–вспомогательное судно и корпус его должен был, прежде всего, обеспечивать высокие скорости и маневренность, господа… — Так успокаивающе объяснял феномен этот судовая администрация расстроенным во всех отношениях и смыслах злосчастным пассажирам «ИМПЕРАТРИЦЫ…». Той же администрацией, в её впечатлявшем рекламном проспекте нацеливавшей лохов–пассажиров — на великолепное и запоминающее на всю жизнь приятнейшее морское путешествие…

…Неожиданно светлым, после беспрестанного дождливого сумрака, ослепительно солнечным утром Стаси Фанни, Розенберги и сэр Джордж Патрик Констэбль расположились, наконец, в спальном пульмановском вагоне Транс—Канадского экспресса с таким вычурным собственным именем, что будущая мама моя запомнить его за все сутки езды на нём не смогла…

По сравнению с поездками в русских, тем более в европейских скорых поездах (в Европе колея много уже и вагоны мотает немилосердно!) путевая жизнь в именном экспрессе Ванкувер — Нью—Йорк была серенькой и непередаваемо неудобной. В микроскопических открытых купэ–отгородках не повернуться. Мест для вещей пассажиров не было. Чемоданы и баулы сдавались в специальный багажный вагон, прицепленный, конечно же, к самому хвосту поезда и обслуживавший публику только на редких остановках. При себе оставляли крохотные докторские саквояжики с бельём и кое–какой снеди, и модные тогда объёмистые походные несесеры. Очень узкие неудобные койки, впритык друг другу висящие вдоль всего общего прохода (коридора) поезда поднимались только на ночь, иначе протиснуться от входа к выходу было невозможно. Ночами же в этом проходном дворе открыто, не таясь особо, воровали, нагло грабили, приставали к женщинам… О чём сразу же честно и любезно предупредили пассажиров служащие поезда.

Стаси Фанни и всем Розенбергам (и всем едущим с ними) пришлось — в который раз! — вспомнить тревожные ночи осаждённого Порт Артура, войну: вытащив из сдаваемых чемоданов, они рассовали по карманам и ридикюлям маленькие семи зарядные Маузеры, полученные ими вместе с обмундированием ещё в Харбине и два года — в упор — не замечаемые японцами. Чувствовавший себя в поезде–ловушке как дома, сэр Джордж Патрик Констэбль, — предварительно осмотрев внимательно, прощёлкав, артистически продув и наполнив барабан и патронник — опустил в бездонный карман дорожного пальто огромный Кольт—Спешл, смахивавший на карманную гаубицу… Бог подарил нам жизнь, — сказал, — Кольт дарит безопасность (Ближайшей ночью сэр Джорж, по очереди выведя подопечных в открытый всем штормам и ветрам вагонный тамбур, учинил в бьющейся на ходу и вырывающейся из под ног гремящей железной площадке откровенную контрольную проверку личного оружия всамделищным огнём по мишеням на… удочке; конечно же, стреляла и Стаси Фанни…)

…Сутки спустя путешественники наши из окон вагона во все глаза глядели на величественную панораму укрытых вечными снегами Скалистых Гор, по ущельям которых в снежных шквалах пробивался экспресс… Остановился он к вечеру у станции с названием уже тогда известного — по крайней мере, сэру Джорджу Патрику Констэблю — курорта Банфи…

Сэр Джордж Патрик Констэбль, безусловно опытный человек и бывалый пассажир подобных поездов, регулярно к брекфесту, ланчу, дыне и

сапе приносил из багажного вагона необходимые в этой дороге припасы — в нужном количестве и ассортименте. Дело в том, что буфет в поезде пассажиров не баловал. Его стандартное меню было лаконичным: консервированное масло, сгущённое молоко, лосось копчёный, бараньи котлеты. Всё!

…Вторые сутки в пути…

Юг Провинции Альберта… Бесконечные тянутся хвойные леса… Точно такие же, как, где то на Урале и за ним, за бесконечной Барабой — за Ново николаевском, за Красноярском… Совсем такие же… Только с рыжими опушками–островками осеннего клёна, кое где кроваво красного совершенно… И такие же, как дома в России… В Сибири — прореженные буреломными лысинами бушевавших пожаров… Ночами они видны — факелы недальнего огня, полыхающие за прочерченным заревами верхового пала лесным горизонтом…

10. Манитоба

Третьи сутки…

Степи… Бескрайние равнины вспаханных паров и пробивающейся озими… Саскачеван!… Потом Манитоба!…

— Хлебное Эльдорадо Америки! — говорит сэр Джордж Патрик Констэбль… Манитоба?…Манитоба — знакомое, близкое какое то слово — Манитоба… Тёплое отчего то… Да! Пшеница! Ведь это название пшеницы! Имя пшеницы! Чудо–пшеницы — той, что дед и отец традиционно засевали — за своими лекарскими делами — в наших родных тощих пост моренных Kiefernwald–ских Эстляндских полях… Засевали парами под следовавшую за нею Золотую Фламандскую из Нижних Земель Прародины — Нидерландов… Теперь вот здесь, в Канаде, именуемую Манитобой! И именем её назвали Провинцию!…Манитоба… И какие же золотые урожаи приносила эта Золотая Фламандская! Сколько хлеба собирали с наших балтийских песков и камней!…

…В конце пятых суток пути, таким же, как в Ванкувере в день отъезда ярким солнечным утром экспресс вошел под своды Нью—Йоркского Центрального Терминала…

На перроне, в мешанине встречавших, — под заговорческим взглядом сэра Джорджа Патрика Констэбля, — Стаси Фанни и Розенберги узнали… Бабушку Розалию!… Молодую. Не стареющую!

…На белых кожаных диванах большого низкого пароконного экипажа было очень удобно и… привычно…. Они проехали мимо удивительного — в 21 этаж — клиновидно узкого здания на углу Бродвея, который мистер Джон В. Левитин, — уже теперь Нью—Йоркский поверенный Бабушки Розалии, — обозвал Утюгом… Здание, и вправду, похожим было на огромный остроносый утюг…

Они остановились в 608 номере новой гостиницы АСТОР, роскошном здании из белого камня с белыми наличниками дверей и окон, разделённых кирпичными простенками–зеркалами. Входы в гостиницу металлическими крытыми ажурными беседками чем–то очень напоминали ещё не забытые ими крыльцами московских церквей…

Поздно вечером они ужинали в ресторане на крыше. Отсюда открывался удивительно впечатляющий вид на огромный — с прочерками освещённых электрическими огнями узких улиц–ущелий — Нью—Йорк, на светлый луч Гудзона с купающемся в нём серпом новолуния…

Павильоны по краям и внутри каре открытого ресторана светились загадочно, напоминая чем–то своих собратьев в далёком теперь и уже совершенно не реальном Киото… Свет их отбрасывал причудливые тени на купы мелколистных экзотических кустарников живой изгороди… И снова напоминание о Киото — о парках его, укутанных шлейфом гор в голубом тепле лунного света… Снизу, из предъисподни окружающих здание улиц Сити, — усиливаемые раструбами теснившихся рядом зданий, — доносились, чуть слышные, заглушенные живыми ограждениями гигантской веранды ресторана, не ясные шумы толп, слонявшихся по тротуарам, мягкое цоканье копыт лошадей, даже шуршание шин конных экипажей и тихий рокот (и гудки) уже заполнявших город автомобилей…

И всё же здесь, над городом, на страшной высоте, стояла благоговейная тишина предгорий. Только хлопали, шелестели на ветру с залива флаги на мачтах башенок и павильонов, на толстых штоках, воткнутых в центры огромных и пышных цветочных клумб… И трепетали звёздно светлячки–свечи в торшерах и канделябрах на столиках и у длинных диванов–скамей, напоминая чем–то видимый когда то новогодний Париж–призрак, никогда наяву не существовавший, приснившийся, привидевшийся когда–то, неизвестно когда, неизвестно зачем…

И, — тоже привидевшиеся, будто прилетевшие из каких–то далёких и, видно, фантастических снов, — приходили с Гудзона глухие отзвуки пароходных гудков, корабельных сирен, склянок на судах, спящих у входа в порт… Еле улавливаемые, убегающие, будто случайно прилетевшие из лесных чащоб Род—Айленда — тянулись, парили над верандой ресторана, видимые и осязаемые, как во сне…

… — Фанни, детка… — Бабушка Розалия давно уже держала руку свою на руке Стаси Фанни… — Фанни, милая девочка… — Бабушка Анна Роза страшилась нарушить, разбудить удивительно тревожное состояние Стаси Фанни, похожее на не прекращавшийся сон, верно, необходимый ей, чтобы наконец сбросить с себя кошмар впитавшейся в неё войны. Успокоиться чуть после череды трагических потерь недавних лет. Потерь кровоточащих, мучительных, ничем не излечиваемых… Но сантиментов не признающая, прямая, бесстрашная, в чём то очень жесткая — жестокая даже — Бабушка Розалия наносила любимой внучке ещё один удар:

— Фанни, дорогая… Я виновата во всём… Я не написала тебе… Не могла я ТОГДА этого сделать… После Марфы… После Михаила… Не могла, Фанни… Теперь вот должна… Огорчить теперь должна, моя девочка… Слушай: нет больше нашей Анны Кириловны — твоего Ангела хранителя… Она умерла… Четвёртого августа… тысяча девятьсот пятого года в Гальбштадте… Когда родился Герман Виллим, брат твой… Маленький брат… Она завещала всех, — тебя, Фанни, — мне…

… Боги мои!… Стаси Фанни, терзаемая мгновения назад непонятными предчувствиями безграничного горя, что в последние дни не раз настойчиво являлись ей в минуты мучительно неясных воспоминаний–предвидений, смотрела на состарившее сразу, сразу потерявшее значительность и властность лицо Бабушки Розалии… Одна единственная мысль бешеными пульсами била–хлестала воспалённый мозг Стаси Фанни: — Бабушка Розалия ПЛАЧЕТ! И потому, что ЭТОГО НЕ МОГЛО БЫТЬ! — НИКОГДА, НИКОГДА не видела она и не предполагала никогда СЛЁЗ ЖЕЛЕЗНОЙ ЖЕНЩИНЫ — Стаси Фанни стало непереносимо больно и СТРАШНО! … Но… немыслимые эти Бабушкины слёзы и рождённый ими СТРАХ не дали ей расплакаться самой. Самой распуститься… Они властно и грубо вырвали из навязчивого сумеречного сна–кошмара что цепко держал сознание и волю её с памятного пред утра в монмартрском доме, с той минуты, когда она, ослепнув вдруг и потеряв способность что либо понимать, пыталась начать и прочесть до конца поданную ей консьержем кратенькую СТРАШНУЮ телеграмму…

Они отогнали от Стаси Фанни терзавшие её вот только что, за мгновение до слов Бабушки Розалии, грозные предчувствия- призраки, которые… — выходило так! — были сильнее и страшнее того, что сказала ей теперь сидящая перед ней старуха…

Новыми глазами, глазами сильной и мужественной женщины, чудесно сильной… как сама ЖЕНЩИНА ЖЕЛЕЗНАЯ — Бабушка Розалия, Стаси Фанни оглядела сказочно прекрасное звёздное небо над вознесенной к нему верандой гостиницы АСТОР, на сверкающую полосу лунного зеркала Гудзона…

Ещё не успокоившееся сердце Стаси Фанни стучало ровными, резкими ударами… Потом оно сжалось сильно, до глубокой нестерпимой боли…

Тотчас звёзды померкли снова… Опять погас серп луны… И в непроглядной бездне над исчезнувшим заливом, как во всех прежних видениях–предвидениях, взошли, вспыхнув, в ослепительном сиянии светильников, засветились немыслимо ярким светом ДВЕ ДЕТСКИХ УЗНАВАЕМЫХ ГОЛОВКИ, ДВА ЛИЦА-МАСКИ…

…Месяц сильная Стаси Фанни не поднималась с постели. Было глухое забытье, прерываемое на мгновения тем же мучительным видением детских лиц, обращённых к ней в гримасе призывного крика…

…Стаси Фанни просыпалась с ощущением нестерпимой тоски… Рыдала, содрогаясь, без слёз… Слёз не было… Слёз у неё, однажды девочкой поставленной и единожды расплакавшейся тогда у операционного стола, никогда не было больше слёз…

…Потом она успокаивалась…

Вспоминала лицо прабабушки Анны Кирилловны. Лицо Бабушки Розалии, не отходившей от неё, и только изредка, — по неотложным делам, — принимавшей доверенных своих в кабинете рядом со спальней Стаси Фанни… Вспоминала. И рисовала потом лицо молодой, очень тёмной и какой–то скульптурной отточенностью красивой горничной африканки, пытавшейся кормить её и что то рассказывать…

Вспоминала ещё как приходили врачи — а вот лиц их вспомнить не могла… Потом, вечность спустя, у постели её, — она уже это не помнила, а видела почти ясно, — появляться начали регулярно какие то люди, смахивавшие на каких ни будь своих эстляндских, чухонских крестьян. Или даже гальбштадских или елендорфских или нойборнских колонистов… Только посетители эти были, в отличие от земляков её родных, принаряжены как… на пасху — в модных, в полоску, тройках мешками, с немыслимыми — цветом и формой — галстухами–настоящими шейными платками, с платочками. В тон, в пиджачных кармашках…

11. Свои

Из цветных мелочей, — поначалу раздражавших, а позднее успокаивавших даже своею смешной, трогательной нарочитостью, — начали постепенно проступать лица их. Посиживавших около неё непонятных гостей, приходивших к вечеру, когда суровые бабушкины сиделки и сёстры уже не прогоняли их. И они терпеливо и деловито посиживали около неё молча. Изредка перебрасываясь своими словами.

Прошло ещё немного времени. И Стаси Фанни стала осязаемо чувствовать сперва не ясное тепло, истекавшее как будто от этих мирно и молча сидевших рядом посетителей. Наконец, волны этого родственного тепла. Немного грузноватые, могучего сложения, с большими налитыми руками, которые здесь были им ни к чему — мешали даже… Некуда было им было девать такие руки в огромной этой спальне со стенами и потолком покрытыми толстой шикарной многоцветной лепниною, с кроватью–ладьёю, на которой разместилась бы, приведи случай, большая, — человек в шесть–восемь или больше, — крестьянская семья…

Они смотрели на Стаси Фанни пристально и по–свойски, восторженно даже, — наслыша от Бабушки о её лазаретных подвигах на самой той Русско–японской войне, — будто давно знали её.

И теперь Стаси Фанни сама внимательно разглядывала лица их — обветренные, солнцем прерий окрашенные, с ресницами выцветшими, смахивавшими ну точно на поросячьи, с полузакрытыми ими сплошь синими глазами — такими знакомыми, родными даже!

Она только теперь понимать начала, что это совсем не посторонние, не чужие! … — Вот ведь и доктор говорил, — сказал кто–то из них, — лучше тебе, внученька? Личико живым стало. — Говорил. — Пора, говорил… В дорогу пора, внученька, к дому ближе… А?

- ???…

— Не сообразила, девонька? Мы — деды твои. Ну, браты родные деда твоего… И двоеродные… Ну, Шипперы мы все и Редигеры… Которые с твоего Киефернвальда — знаешь? С Эстляндского?.. — Они смешно мешали старофламандский с английским койне Америки… Полагая, видимо, что так внучке понятней будет… — Не знаешь, разве?… Знаешь! Узнала! Узнала, внученька!… Порядок!… Мы, тут вот… Двое нас… Я, значит, дед Борг Шиппер… А он, вот, кривоватенький, — дед Якоб, — Редигер… А ещё у нас Майеры–деды, Вейденшлагеры, Эйзенховеры, Молленховеры — деды тоже — полно нас! И все свои… Деревни целые–фермы, значит, своих… И в городках тоже. Мы в городках живём. В Абилине, Канзас — штат такой, губерния…(В. Д. «И ТОГДА ВМЕШАЛСЯ ЖУКОВ», РОДИНА, М. 12–1990 г.). Как приехали — так живём. Земля и здесь в Америке добрая. Родит славно. Еды много… С Божьего благословления плодимся… как кролики… Теперь вас с Бабкою Розалией ждём, когда встанешь… Нечего здесь по–пустому–то отлёживаться: дома родня заждалася вся — считай, тридцать лет от вас живого человека не было!… Лучше дома…

… Гостиницы эти больно дороги, спасу нет… — Вещал дед Якоб, до времени молчавший. — Розалия, бабка–то твоя, не говорит, — ведьма, — сколь за постой платит. Ну… Мы узнали… Как не узнать… Блажь всё это — гостиница в Нью—Йорке! Вот дома у нас — там благодать Божия! Тихо. Птицы поют только, ну и петухи… Гуси гогочут…Индейки болбочат… У нас ныне Индейская Осень… Называется так. Время такое… Воздух чистый. Молоко своё. Масло своё. Яйца свои. Мёд свой. Птица — какая хочешь — своя… Мясо, тоже там… своё. Что твоей душеньке угодно имеется, внучка!… Выздоравливай только! Мы подождём. Вместе и тронемся — к нам, с нашего ещё приезда с России сюда, с тех самых пор, поезда ходят… Быстро доедем!…

…Блаженное состояние защищённости охватило сердце Стаси Фанни. И не отпускало уже. Пока деды её были рядом…

А ещё через недельку, все вместе, сели в поезд, отходящий в Абилин…

…Маленькие городки проносились, мелькали и катились в ночную тьму, освещённые и тёмные, унылые и приветливые, крепко спящие или бодрствующие, мучимые какой то скрытой болью, а они из окон своего вагона читали, ощущали страницы их жизни и желали им добра…

…На каждой станции они поспевали бросить часть своей души. Как посылку или небольшой пакет с письмами, которые подхватывает крюк в три часа утра на тёмной и пустой станции, где они останутся до рассвета… А поезд с шумом, — чем то похожим на шум дикого бизоньего стада, проносившегося по этим долинам всего–то лет двадцать назад, — движется дальше. И вправду, он похож на бизона — на буффало — с античным профилём этого животного с крутой холкой… Ранним светлым утром он мчится через поля… (Не вспомню никак автора этих чудных строк из АМЕРИКИ семидесятых)…

12. Абилин

…Время в Абилине делилось между сном, дальними и ближними прогулками и восхитительными гостеваниями на фермах бесчисленных родичей. Считалось, что Фанни остановилась у деда Борга. Он старейшиной был меж дедовых братов. Действительно, в доме Борга и бабушки Питернеллы Стаси Фанни отдыхала от навалившихся на неё впечатлений. Бабушка Питернелла, женщина строгая, с любопытными не церемонилась. А они прорывались именно к мисс Фанни — Героине той самой, много шума наделавшей войны. Именно в доме Борга и Питернеллы вспомнила она о своём крестьянском младенчестве да и начало детства в эстляндской колонии. Потому не спрашивая никого вставала прежде первых петухов. Шла в ближний хлев (здесь это коровник). Обмывала племенным коровам вымя. И доила их руками, а не входящими прочно в обиход электрическими доилками. Доила до судорог в иструженных у операционных столов руках, наслаждаясь неизъяснимо родным, с малолетства, шуршанием молочных струй, бивших звонко и радостно, сперва о свободное дно подойника, а потом с шумом мельничного водопада в кипень жизнетворной массы тёплого — парного — молока…

Полные легкие вдыхала запах, впитывая его живительную силу…

А закончив дойку наливала себе в глиняную кружку горячую сладкую тяжесть…

Ещё она кормила гуляющих во дворе птиц. На ближней конюшне оттирала, сперва соломой (как когда то делал это отец) потом ветошью, наконец, щёткою отдающую мускусом и подрагивавшую под жестким волосом нежную шерстку жеребят… Она находила себе дело. В крестьянском хозяйстве работа сама ищет работника.

…На ходу лёгкий завтрак…

…Подъезжает на паре гнедых кривоватенький великан дед Якоб. Он издали ещё поглядывает на занятия Фанни. Одобряет молча. В крестьянской терминологии нет оценки о работе: хорошо — плохо. Есть — сделанная работа. Есть мерило труда — не забыла, девка, дела!

Потом подзывает её. Приглашает пройтись. И уже на своей ферме подводит к загордке у конюшен. Открывает калитку. Пропускает Стаси Фанни на манеж к тренировочному кругу, где уже водили лошадей.

— Видала, кони какие?! У Борга кони… не то, что б не те! Они у него — другие — для форсу. Англичане. Или арабы…Если только в коляску заложить и в скачку, в бег на пари! А что б тяжесть какую нужную — не–ет! Тяжесть — не могут. Не должны. Не та стать — порода не та!

…И запрягает не торопясь в широченный, на дутых шинах, грузовой полок пару огромных Фландрских першеронов. В лучах утреннего солнца казались они медно–красными. Со словно вылинявшими — в золото — мощными гривами. С неохватными шелковистыми крупами… Такие кони на родине их ещё с начала средних веков незаменимы были для рыцарских турниров и крестовых походов — легко они несли на себе кроме собственного стального панциря и тяжеленного боевого седла с высоченной лукою, ещё и самого всадника в полном вооружении. Галопом с места скача и преодолевая не одно лье с грузом в четыреста фунтов… А для перевозки тяжелых грузов единственные…

…Выхоленные красавцы могучего сложения с завязанными в тугие узлы белыми хвостами солидно потряхивают головами. Аккуратно покусывают полированный их губами торец дышла. Аккуратно, не дыша будто, берут из рук Стаси Фанни сладкие хлебные, с солью, корочки… И благодарят поклоном симпатичнейших морд, прикрытых соломенными шляпами. И плавным движением — или прядением — продетых сквозь фигурные поля мохнатых ушей…

Дед Якоб швыряет на передок платформы пару брикетов прессованного сена. Сажает на них Фанни. Садится рядом… И они до полдника торжественно объезжают поля — разноцветную, великим мастером в пространстве мироздания прочерченную Гравюру Жизни…

Если под солнцем имеется СЧАСТЬЕ — ВОТ ОНО!

…И вдруг:

— А ведь царь твой, Александр Второй, дурак!….

Как есть дурак! Столкнул нас указом своим с российской земли. Кто теперь такие пшеницы ему изростит? Или, к примеру, коней таких? Никто! Значит, дурак он.

— Его уже давно нет, дедушка Якоб. Его ещё в 1881 году убили террористы… Наверно, не он один виноват, что чиновники, правительство своим указом сделали вашу жизнь в России невозможной? А царь он был нормальный. Не лучше, но уж — точно — не хуже других. Ведь это он в 1861 году освободил крестьян от рабства. Мирно, причём. Не как у вас — войной Севера с Югом…

— Не! Не освободил он мужика, — не соглашался дед Борг. Нет! Он мужика согнал с земли! Как потом нас. Одна рука!

Когда, девонька, мужика освобождают, или даже послабление только дают, жизнь начинается тогда. Довольство начинается. Как у нас тут. А у вас там освобождают его из одной кабалы да в другую. Всегда худшую. Потому у нас изобильность, всего полно, и крестьянин здоровеет, крепнет. А у вас он губерниями вымирает… Люди людей едят!… Понятно это тебе?

…Вот какие разговоры случались меж нами. Меж мною и дедами. Даже иногда с соседями их, когда с ними за столами сидела–посиживала. А сидела часто: хороших соседей у дедов моих много было, как родни. Меннониты НАШИ — они там в одной общине родились. Потому все вместе звались БРАТЬЯМИ. Наши — Речными братьями. Все как бы с одной реки Смоуки—Хилл, в Канзасе, на берега которой в 1878 году местные предки перебрались в общем переселенческом потоке после Гражданской войны из Элизабетвиля (Пенсильвания), когда открылись возможности спокойной и зажиточной жизни в Абилине (Техас) …Куда приехали за Гомстэдами (за дарованной правительством землёю) и иммигранты- изгнанники из России тоже…

Фермы у нас от фермы не близко. Навроде хуторов у вас. Пешком не сподручно. Подъезжаем вот так вот. И интереснее так: ездим каждый раз в гости…

13. Эйзенхауэры

Гостили с дедом Боргом и у соседей по Абилину, в семье Дэвида и Иды (он — Эйзенхауэр, она — Стовер из Вирджинии), — родителей кучи мальчиков–работяг. В их числе и Айк (Дуайт), тогда рабочий маслобойного завода. А впоследствии (в средине ХХ века) командующий союзными армиями в Европе во время Второй мировой войны. Потом президент США… Человек!

Семья занимала небольшой, в два этажа, домик по 4–й Юго—Восточной улице. Он и сегодня там стоит, номер 201, — Центр Мемориала Великому Гражданину Америки, — тихий, торжественный…

А тогда, полтораста лет назад, было в нём бедновато, но…шумно и весело от постоянной возни и затей их шестерых сыновей — здоровых мальчишек, даже в комнатах ухитрявшихся гонять футбол. Только не надо думать, что недоросли балбесничали. Никоим образом. Жила семья, скажем так, небогато: на счету был каждый цент. Дэвид–то, отец, — глава семьи, — он только в конце 1904 года получил диплом инженера, и заработок имел, мало сказать, скромный. И все в семье вкалывали по–чёрному. Да что говорить, если 15–и летний Айк, — после школы, — 15 часов в сутки вручную перегружал 30–и килограммовые ящики масла и полу центнерные брусья льда из пристанционного заводского морозильника в холодильные камеры рефрижераторных вагонов!

Однако, не дело, не задача моя, рассказывая о маме, пережевывать миллионный раз историю Эйзнхауэров.

Тем более, жизнеописание самого Айка—Дуайта, через 40 лет достигшего всего того, что он достиг. 100 лет читать всё, что написано о нём — не перечитать! В том числе и мамины свидетельства. Правда, эпизодические, — в общем контексте описания родни дальней, ближней и смутной, — опубликованные в 1907–1922 гг. , — в издательствах Земля и Фабрика, Сеятель (только в этом — с десяток рассказов) у Ольги Поповой, у Марии Малых, и даже у самого Пал Палыча Рябушинского в журнале ЗОЛОТОЕ РУНО и Утро России. Всё это, надо сказать, после каждодневных операционных стояний и перманентных написаний учебников и справочников…

Вместе с тем, кое что добавить следует.

Пятнадцатилетнего мальчишку да с такими вот задатками на будущее не могла не задеть судьба молодой женщины, в свои двадцать побывавшей уже на Такой Войне! Того мало, судьба героини её, судя по бесчисленным панегирикам в СМИ Америки тех лет. Авторы которых беззастенчиво передирали опусы свои из свеже отпечатанных и быстро доставленных сюда за океан японских газет и журналов, понаторевших в искусстве само забвенного интервьюирования и именно по этой вот конкретно Стаси Фанниной теме… И ещё более беззастенчиво приукрашивали в них Подвиг Операционной Сестры Из Порт Артура, освящённый к тому же встречей её в Вашингтоне с заканчивавшим там кафедральную каденцию русским епископом Тихоном, будущим иерархом российского православия…(В особенности, когда сюда же дошли сообщения о свершившейся инициативе опекавших Госпиталь Розенберга синтоистов по созданию в Храме монастыря Киюмижзти Киюмитсудеро дефа в Киото Музея её имени).

Младший брат Дуайта — Милтон — несколько переусердствовал, написав однажды, что немаловажное обстоятельство это — именно только юношеское восхищение героиней войны, но никоим образом не совет приятеля Айка Свида Хезлета — было толчком, побудившем брата нарушить соблюдаемые до того свято семейные религиозные пацифистские традиции (вероучение меннонитов) и поступить в знаменитый Вест—Пойнт — именно, в бесплатную военную академию.

Красиво. Не слабо. Но действительности не соответствует.

Престижнейшее военное заведение Соединённых штатов будущий президент выбрал потому ещё (это по очень большому секрету!), что там была одна из лучших студенческих футбольных команд страны, и можно было всё свободное от занятий и дежурств время гонять мяч. Так то вот! И кто знает, были бы у Америки такие Главком и президент с фамилией Эйзенхауэр, кабы, однажды не сломанная коленная чашечка…

О чём сказать надо ещё.

…Редактор Абилинской газеты Харгер вспоминал, что возле дома Эйзенхауэров был небольшой участок земли, на котором семья держала корову, птицу и выращивала фрукты и овощи. …Нагрузив собранными утром овощами и фруктами небольшую ручную тележку, братья нередко отправлялись в северную, зажиточную часть города… Они, …продавая эти продукты, зарабатывали таким путём деньги, чтобы купить одежду и всё необходимое для школы. Занятие это было малоприятное. Хозяйки из состоятельных домов придирчиво ворошили содержимое тележки, подчас не стесняясь в выражениях по поводу качества предлагаемых им овощей, а иногда и самих продавцов… Маркус Чайдлс, автор критического исследования о жизни и деятельности Эйзенхауэра, писал, что это было самой ненавистной работой для братьев. Но они справлялись. Лучше всех — никого и ничего не стеснявшийся Айк- Дуайт…

Очень много лет спустя не обременённые пока, на мой взгляд, ни одним из эйзенхауэровских задатков на будущее, жившие с нами взрослые мои внуки (отвоевавшие — каждый — по полных три календарных года и давно забывшие о стеснении, некогда без предварительных предупреждений врываясь во время скоротечного боя в городские лежбища огнём отбивавшихся террористов) и не пытались никогда, — взяв нашу тоже небольшую ручную тележку, заменить НАС с БАБУШКОЮ — в наши то уже о–о–очень преклонные годы — в хотя бы одном единственном посещении за необходимыми всем нам покупками не очень далеко находящегося торгового центра… Стеснялись, сердечные… Не стеснялся только самый младший, третий внук, Тёма.

* * *

…В июне 1926 года Тимоти Соссен, кузен моего отца, в родственном поиске во второй раз приезжает в СССР и встречается с моими родителями. Первое посещение его нашего знаменитого дома по Доброслободскому переулку в Москве двумя месяцами прежде засечено было Лубянкой (см. Документ 57/18 по Делу Г. К. Жукова. Архив А. Е. Голованова. ВЕСНА ИСТИНЫ А. ГОЛОВАНОВА, Эл. библиотека А. БЕЛОУСЕНКО. Сиетл). И теперь Тимоти — по–просту Мотик — был предельно осторожен. Потому особенно, что Дуайт воспользовался этой оказией: год как письма в Россию не проходили. Из России тоже. Позволив себе совершенно не свойственное ему многословие, — будучи уже майором вооруженных сил США, — писал Стаси Фанни: … — Обеспокоен событиями, увлекающими вас в изоляцию…

…16 лет спустя (осенью 1942 г.), потеряв следы Стаси Фанни (с первых часов похода тщательно оберегаемый от интересантов Сталина а с началом тотальной подводной войны Гитлером Б. Г. С. ”PASTEUR» выходил на связь только по особому расписанию и личному коду руководителей экспедиции), Дуайт, — с возглавившем союзническую делегацию корпусным генералом Тимоти Сосен, — отправил ей почту и многозначительное факсимильное фото… (хранится в личном архиве автора. В. Д.).

* * *

Папа

Из биографии отца

Родился он в городке Мстиславле на Белорусской Могилёвщине в семье потомков николаевских кантонистов. Достаток в ней держался на хорошо обихоженном шести десятинном хозяйстве. Но не только. Как и многие свободные крестьяне, трудившиеся на тощих каменистых постледниковых дерново–подзолистых землях северо–востока Белоруссии, Мужчины—Додины занимались переходившим из поколения в поколение отхожим промыслом. В частности, их семья традиционно ставила в своей и окрестных губерниях всяческие — паровые, водяные и ветряные мельницы и крупорушки. И глава её, — отец Залмана Самуил, — обучая подрастающую трудившуюся у него молодёжь, сам делал с ними все работы — плотницкие, столярные, каменные и железные. Сам отливал жернова — искусство редчайшее и дорогое. Которое кроме высочайшего мастерства требовало знаний тончайших нюансов литейных и обрабатывающих технологий, тщательно хранимых наследственных секретов производства и, конечно же, недюжинной, — воистину самсоновой, — силы!…

Залману стукнуло семь лет, когда он пошел в приходскую школу и… пришла беда. Отец, вывешивая 220 пудовую отливку мельничного жернова, оплошал — «повредил» позвоночник… Оплачивать учёбу младшего сына на стороне он больше не мог. И тот отправлен был к дядьке своему в Рославль на Смоленщину. Тоже учиться. Но в школу свою, домашнюю, коммерческо–математическую.. В те годы она славилась своими великолепными педагогами и особыми методами приобщения детей к наукам и труду. Для этого хозяин её использовал, в частности, и… собственный большой оптовый склад колониальных товаров. В нём ученики в свободные часы от занятий в классах и хозяйственных дел работали. Работа была не Бог знает какая мудрящая: большой компанией аккуратно распаковывали прибывавшие железной дорогою ящики, мешки и бочки с колониальным товаром. Расфасовывали его по малым пакетам, коробкам и банкам, взвешивая тщательно, и, скрупулёзно регистрируя, упаковывали, по заявкам отправляя в магазины, в лавки и на рыночные лотки. При этом они учились попутно грамоте, ответственному устному счёту и профессиональному ведению довольно сложных, попервости, приходно–расходных записей в амбарных книгах и конторских тетрадях, счетоводству и основам бухгалтерского учёта. А затем и серьёзному бухгалтерскому мастерству. Постепенно постигая секреты составления замысловатых арифметических задач и решения возникавших в работе математических головоломок. И всё это — в процессе глубокого освоения повседневной практики устного счёта –введения в освоение и изучение основ высшей математики! Потому ещё ребёнком, уже в первые годы учёбы в Рославле, мальчик осознал — сам удивляясь, но сумев продемонстрировать это своим педагогам — что в состоянии решать «в уме» любые задачи с любыми порядками и значениями чисел! Не затруднялся в ответах на любые предложенные ему их комбинации. И мог свободно «дифференцировать и интегрировать, в уме расчленяя или, наоборот, суммируя и переходя к пределу» «в фантастического построения стереометрических образах, которые стали для него материализуемыми реалиями… …Эти «его реалии–построения были настолько определёнными и чёткими, что годы спустя позволяли — при решении практических задач проектирования — чувствовать не только дыхание (по другому не скажешь) сложнейшего конструктивного образа (сотканного его фантазией или уже инженерно исчисленного им в проекте и даже возведенного в натуре). Но ощущать саму анатомию метаморфоз движения ореола деформации каждого узла…Чудеса да и только! Мало того: в переплетении гигантских по тому времени многослойных пространственных пролётных перекрытий рассчитываемых им пространственных построений сборочных цехов (площадью каждый более восьми гектаров!) авиационных заводов, он чувствовал всё (…) Например: точечные пусть, но всё равно остро беспокоящие некие рецепторы его мозга, перенапряжения самой малой, самой незначительной балочки конструкции из недопустимой здесь, — именно в этом месте! — кипящей стали. Видел, — проходя далеко внизу, — своим дистанционным термографом–дефектоскопом, — или, чёрт знает чем ещё, — неприятные! ему ПЯТНА абсолютно невидимых незакалённых болтов соединений… Дьявольщина какая–то…».

Это цитаты из опубликованного в «Вестнике Академии Наук» и в «ИЗВЕСТИЯХ» «Прощального слова другу» коллеги его авиаконструктора, впоследствии академика Андрея Николаевича Туполева.

Но то было много–много позднее.

А пока дети во время работы на складе ещё и читали по очереди вслух хорошие книги. И даже писали по услышанному недурственные предметные рефераты. Мыслить учились, словом. Учёба и содержание оплачивались младшими собственным трудом на фасовке, а старшими на ферме. С 12–и лет отец репетиторствовал сам, и учил недорослей «со стороны». А в 14 отправлен был к другому дядьке — подрядчику строительных работ на Днепровском Металлургическом заводе Нобеле и Гааз (той самой Анны Розы) в Запорожье—Каменское под Екатеринославль. На Украину. Чтобы обучаться делу настоящему: подрядчик строил и ремонтировал доменные и мартеновские печи, коксовые батареи металлургических заводов и машиностроительные предприятия. И братья (с отцом Залмана) решили, что именно там их племянник найдёт себя.

Несколько лет его успешно «натаскивали» на расчётах конструкций, благо не воспользоваться в собственных проектных мастерских собственной же Уникальной «Вычислительной Машиной» было грешно!…

Все были довольны. Но… однажды, было ему в цеху «видение»: Внезапно, солнечно сверкнуло жерло только что пробитой рабочими лётки! Оглушил свистящий рёв раскалённого дыхания недавно совсем рассчитанной и построенный и ИМ ТОЖЕ гигантской печи… В то же мгновение чугунная лава вырвалась мягко из содрогающего душу грохота вулкана огромной домны. Осветились ослепительно огнедышащим упругим золотом волны расплавленного металла, изливающегося в глубокие тоннели «улиц» стадионоподобного «двора» литейки. Звёздным пламенем вспыхнули и многоцветьем фейерверков взорвались стройные кварталы заполняемых форм. И… «втянули» юношу в феерическое сияние Чуда павшего на землю космоса!… Залман… поражен был и… «заболел» литейкой…!

Дядька–подрядчик, использовавший его безжалостно на очень выгодных ему ежедневных рутинных расчётах, тем не менее, силком удерживать племянника у себя не стал. Помог ему найтись и в литейке: убедил литейное начальство поставить подросшего и окрепшего парня подручным формовщика. Потом подручным горнового. Потом горновым мастером… Годы шли. Он счастлив был: — нашел то, что искал! Однако же… — человек полагает. Но располагает–то, — это уж точно, — вовсе не сам он, человек… А пути Располагающего, известно, неисповедимы.

Однажды — по мальчишескому досадному нетерпению–сочувствию (такелажные работы в литейке в обязанности Залмана конечно же не входили), — он бросился на помощь старику–грузчику, который вместе с напарником из новичков изготовились — оба явно неловко — «перекинуть» из охладительной масляной ванны на фрезерную станину тонкую трёхсаженную протяжку… Непрошеный энтузиаст и такелажник, по команде, щипцами взяли её концы…

…Предвиденное несчастье произошло в ответственное мгновение сложной — «через себя» (над собою) — перекидки раскалённого стального прута… Напарник Залмана внезапно «отпустил» с такелажных щипцов свой конец «изделия»… Залман свой удержал!…Обронённый конец пластичной («полужидкой») нити, «остывшей» до 2500 градусов, — освободившись, — хлестнул по земляному поду… Спружинился! Свернулся мгновенно плотной «плавающей» — добела раскалённой — спиралью над Залманом, как бы обернув, как бы укутав его… Мгновенно же развернулся. И… не коснувшись… отлетел!… (Финт плазмы специальной литературой не описанный!)…

…И сам герой, — если в те мгновения он что либо соображал, — и те, кто всё это видели, вряд ли успели подумать…что так же мгновенно, тем же сложным движением, раскалённый «хлыст» мог «пройти» и его самого, и искромсать! (Огненная струя разогретого металла «движется» сквозь живую плоть, как через воздух)…

Но случилось чудо!… Спецы — «фантасты» потом, восстанавливая происшедшее, «установили»: естественный диаметр свёртывания пластичной (условно, полужидкой, плазменной) спирали оказался как бы «как раз на него, но с припуском»! Видимо, «немалым». Потому доли мгновения длившийся «полёт» жаровни–пружины около (пусть вкруг) тела, жаром его не испепелил…

Почему?.. Непонятно…

И ещё… но это уже точно: немыслимое хладнокровие гибнущего, или ужас осознания им происходившего с ним тому причина, но спасительным толчком откинуты были щипцы, державшие конец прута. И броском вверх — как взрывом — «крыльями» подброшены были освободившиеся руки! Они тоже не только не были отожжены — отсечены не были!… Не стали роковой «заклинкою» спирали с торсом!…

Однако… Однако… И без того последствия были страшны: Мгновения внутри двухсполовиноютысячно градусной спирали «разогрели» живое тело и, было, испекли его… Милосердная Медицина, ужасаясь искренне, искренне же ПОЛАГАЛА последствия необратимыми. Но МИЛОСЕРДЕН был РАСПОЛАГАЮЩИЙ!… В заводской лечебнице оказалась не просто медицина, пусть самая распромилосердная. Дежурили рядовые медики Божией милостью «скорой аварийной». Хотя и обыкновенные хирурги. И в Каменском гостила, — в отпуск приехавшая к Бабушке из Петербурга, однокашница их по столичной Медико–хирургической Академии, — Стаси Фани (будущая мама моя). А она на войнах своих, — с февраля 1904 года, с Манчжурии, — руки набивала на денно и нощно выхаживаемых ею сонмом именно вот таких вот тронутых (пусть не так «аккуратно»!) и обожженных огненным (пусть и не в 2500 градусов!) металлом бедолаг…Констатация факта: вместе «они сделали невозможное!» — пустые слова.

И ещё. Именно, «не было бы счастья, да несчастье помогло!». Остался бы будущий мой отец, — пусть даже в новую кожу обёрнутым, мастерски залатанным и сшитым, но не нужным никому, — «рядовым» заводским инвалидом–калекою. Каких легионы. И как они, мыкал бы горе своё, безусловно «обеспеченное», один на один с незадавшейся судьбою. Скорей всего, ничьим отцом не став… Как, впрочем, и мужем. Но на месте, — как всегда, бывает, когда Он бдит, — оказался один из хозяев завода Эммануэль Людвигович Нобеле. Ему тут же доложили о «несчастном случае». Он «взял случай на контроль». Посетил находившегося ещё в коме юношу. Не забывал посещать его позднее. И в очередной раз, когда тот, — через пять месяцев, после одиннадцатой уже операции, — пришел в себя…

Несколько ночей они проговорили…Потом были новые ночи…

…Судьба «из огня воскресшего Феникса» определилась. И пошла, пошла, двинулась вперёд счастливо под пристальной и доброй опекою этого удивительного человека.

…Было сперва долгое долечивание в Петербурге и в Стокгольме. Потом учёба в Норвегии. Потом учёба в Бельгии. Потом учёба и работа в Императорском Высшем Техническом училище в Москве и, наконец, в Льежском Технологическом институте. Было счастливое, «На коне!», возвращение на свои Каменские заводы. Но были перевороты. Были печальные результаты их. Была Первая мировая война с ПРИКАЗОМ от 3(16) сентября 1914 года по военному ведомству №568, учреждавшим Управление верховного начальника санитарной и эвакуационной части во главе с членом Государственного совета генерал–адьютантом принцем Александром Петровичем Ольденбургским (1844–1932), наделённым самыми высокими правами и полномочиями, подчинявшегося только Верховному главнокомандующему и лично императору.

И была исключительной по накалу милосердия, государственной и общественной значимости работа Верховного организатора–диспетчера сети лазаретов на Волыни сперва в медицинской епархии мамы (доктора Фани) а потом, до 1922 года в ипостаси «Советника Магистра Ордена Госпитальеров—Иоанитов и Ольденбургского, по созданию беспримерной МАТЕМАТИЧЕСКОЙ системы поиска, медицинской регистрации, учёта, распределения и организации лечения миллионов — с августа 1914 по ноябрь 1916 гг. 5 819 935 раненых и заболевших (на огромном — от Балтики до Каспия, — русском фронте; за тем на бойне войны Гражданской). В коей системе МАТЕМАТИЧЕСКИЕ Способности (писалось — СВОЙСТВА) ЗАЛМАНА ДОДИНА сыграли определяющую роль». А по остановке в 1920 году Каменско—Запорожских Заводов и демобилизации, — через Европейское Объединение ГАССО-МАННЕСМАНН, — счастливое возвращение (до событий 1929 года) к Истинной цветной металлургии в Гипро«ЦВЕТМЕТЗОЛОТО» по Большому Черкасскому переулку в Москве. На свою кафедру Московского университета (со Шмидтом), на Моховой. В математическую лабораторию ЦАГИ (с Туполевым) на Немецкой улице Немецкой Слободы…

В эти же годы определилась судьба и самой Стаси Фанни: 19 октября 1914 года (через десять лет после гибели в Порт—Артуре первого мужа, доктора Михаила Вильнёв ван Менк, и после семи лет знакомства Стаси Фанни с Залманом, они поженились.

ЗАЛМАН

Повесть об отце

Меня постоянно интриговал, беспокоил стойкий, настойчивый интерес к фигуре, к памяти отца множества соприкасавшихся с ним людей. Именно, соприкасавшихся: он чрезвычайно редко подпускал к себе кого бы то ни было, очень высокие требования предъявлял он к людям близким. В молодости у него были истинные, верные друзья. Он помнил их. Был верен дружбе с ними. Памяти о них. И не изменил им новоприобретениями, когда они ушли навсегда.

Среди «соприкасавшихся» были люди самого разного возраста, полюсного общественного положения, несовместимого с его собственным миропониманием. Многих, очень многих из них он пережил, но и его пережили многие — из стойко интересовавшихся им, из постоянно помнящих его. Годы проходили, десятилетия со дня его смерти в июне 1962 года. А люди, знавшие его появлялись всё — разные, по разным причинам, с разными целями; возникали, вдруг, забытые мною давным–давно, или вовсе незнакомые мне прежде по моему тогдашнему малолетству, а позднее — из–за долгого, по уважительным причинам отсутствия моего в мире отца.

Они находили меня, — но искали–то они Его… Его они искали. Он был им нужен. По разным — я уже сказал об этом — причинам. Некоторым по причинам достойным понимания и уважения…

Как знакома мне одна из таких причин — тревожащее постоянно, постоянно зовущее чувство нестерпимой необходимости увидеть хоть на мгновение давно ушедшего человека — не всегда близкого, не всегда понятного, но всегда интересного, без которого, оказывается, собственная твоя жизнь — казалось бы, ничем особенным не связанная с этим человеком, вроде бы ничем абсолютно независящая от него — как бы останавливается, наткнувшись на непреодолимое препятствие, пустеет, меркнет, становится вовсе ненужной…..

Да. Отца уже давно не было. А они все приходили ко мне. И словно происходило это не в моей лаборатории на Дмитровском шоссе, а в… камере следователя, начинали деловито припоминать события его жизни, его действия, поступки, сказанные им слова — будто показания давали. Стереотип их поведения не сразу открылся мне: надо было всех их послушать и самому разобраться во всех этих психологических нагромождениях, причёсанных под благопристойность поминания отца и опрысканных вежеталем «естественной заботы» о… моем, оказывается, будущем — «…сына уважаемого всеми нами дорогого нам Залмана Самуиловича…»

Из рассказов — «показаний», большей частью случайных, иногда беспорядочных, но всегда для меня неожиданно интересных, ничего, казалось бы, не складывалось: осколки разбитого вдребезги зеркала напоминали они… Но… Время шло. «Осколки»' накапливались. Незаметно из этой хаотической россыпи мозаичных камешков вселенской памяти, как из цветной светящейся загадочно смальты выкладывалась новая картинка жизни, а потом и панорамка неких неизвестных мне ранее дел и чувств отца. Не всегда неожиданных для меня, но постоянно интересных свежими эпизодами, деталями, оттенками. Между прочим, сам дух «показаний» сначала раздражал меня. Период досады на самого себя за безропотное выслушивание именно показаний длился довольно долго, хотя, конечно, я не позволял себе выдавать собеседникам мои эти досадные чувства. Я благодарен им был за рассказы об отце.

Когда «осколки» раскладывались в очередную панораму прошедшего, рассказчики, будто на самом деле давшие исчерпывающие показания, вздыхали облегченно, освободившись, наконец от отягощавшего их бремени подспудной ответственности и тревоги /быть может даже — вины?/ Которая постоянно беспокоит, преследует даже людей пожилых или умирающих — много видевших и довольно переживших. Тревоги из–за реальной, мучительно переживаемой возможности не успеть поделиться с близкими чем–то очень значительным, выстраданным. Безусловно, важным очень и только одним им пожилым или умирающим — известным Секретом Жизни. Крайне необходимым потомкам концентратом мыслей, откровений, рецептов… Ну и напутствий, конечно…

«…Полно, люди! Трагическое это все заблуждение: «до лампочки» потомкам Вашим все Ваши напутствия вкупе с секретами. Ни хрена им не надо ровным счетом, кроме Ваших квартир, кроме дач, кроме… Обойдутся они этим Вашим наследством, как–нибудь!» Так, или примерно так хочу я крикнуть им… Но это–то как раз совсем не так… Не совсем так… Не всегда… Это — как Вера, как Надежда: вдруг необходимо?… Вдруг…

Я пытался как–то всех приходящих ко мне на Дмитровское шоссе рассказчиков классифицировать по их отношению к отцу, по глубине и характеру их воспоминаний о нем, по тону отношения ко мне самому, по периодичности их посещений моей особы «по месту службы» /домой к нам почти никто из них не заходил — не решались, как оказалось: страшились «тени отца Гамлета»?; представьте — страшились! Или еще чего–то боялись — черт их знает, чего/.

Некоторые рассказчики больше никогда не приходили. Я благодарил их мысленно за память об отце. Завидовал им, успевшим… Был рад за них: посеянное ими в памяти, в душе моей ветры времени не иссушат; придет час, семена прорастут в воспоминаниях моих. И еще до одного, быть может даже до многих поколений потомков отца дойдет, не иссякнув, животворный ручей памяти о нем… Может быть все проще: они видят во мне частицу Отца, материализованное продолжение его, — кому такое не известно? Хотят, коснувшись меня, почувствовать, услышать, ощутить Его… Невозможно это… Но необходимо им — может так быть? Конечно. Вера построена на этих чувствах, Вера, как и всякое иное заблуждение.

А фигура Отца по–прежнему оставалась для меня таинственной, загадочной, совершенно непостижимой для сыновьего заинтересованного и ревностного исследования. Терро Инкогнито какое–то. Лишь масштабы ее все увеличивались, отодвигаясь во времени. Но что–то раскрывалось…

Его любили. Его внутреннее спокойствие и духовная мощь притягивали людей талантливых, сильных и чистых. В отце было нечто от молчаливого пророка. Безмятежным взглядом чуть прикрытых тяжелыми веками ясных огромных глаз — то темных до черноты, то светлых сияюще — Отец подзывал или останавливал, удалял от себя или привязывал намертво и навсегда. Ни во что, вроде, не вмешиваясь за пределами интересов его внутреннего мира, никогда не позволял он себе проявить назойливо–беспокойный интерес к волновавшим людей событиям. Он дома, когда за ужином собирались все мы, — дети, мама Бабушка Розалия, — изредка раскрывался вдруг и всегда неожиданно отвечал тихо на не заданный ему никем, но уловленный прежде молчаливый вопрос; или давал краткий совет, — казалось всегда, — не относящийся к разговору за столом; или делал оценку — во времени — происходящего сегодня. Всегда — рано или поздно — оценка его оказывалась абсолютно точной, совет — оптимальным, ответ — единственно правильным. Он был в моем тогдашнем понимании классическим хахамом своего народа. И как мудрец, чувствовал время, видел ясно те самые невидимые «неисповедимые пути Господни», что словно телефонные кабели на кроссах опутывали, связывая, события быстротечной жизни и еще более быстротечного времени.

Он чувствовал Историю. Историю, которая независимо от Времени была для него всегда и постоянно современной и абсолютна живой. Потому, быть может, что первой Его особенностью была Память. Память не просто феноменальная, — этот эпитет ничего про Него не говорит: под феноменальной понимается исключительная и, безусловно, универсальная память, когда обладающий ею человек, в идеале, запоминает абсолютно все, и что ему необходимо извлекает тотчас из этой своей информационной системы. Таких людей — память такую — я встречал. Не часто, правда.

Качественно память Отца была иной: абсолютная и исключительная в принципе, она была… современна, что ли, всем заложенным в нее глазами и мыслями бесчисленных поколений предков Его историческим или Ему самому памятным событиям и впечатлениям. Этот феномен назван… Машиной Времени…

Здесь начиналась чертовщина.

Когда Отец передавал подробности начисто забытых людьми и даже Книгой библейских эпизодов или толкований, пришедших к Нему изо всех источников эстафеты генетической памяти живших до него — всех, как мне представляется — от Адама /а это было именно так и только так, потому что ни коим образом не могло быть иначе/, или вспоминал известные исторические события когда–то происходившие, эпизоды «из жизни», разговоры или реплики, кем–то ведшиеся или высказанные, — слушатели ловили себя на состоянии абсолютной уверенности в том, что рассказчик говорит о событиях, свидетелем или участником которых был Он сам… Это бы еще ничего, — слушателям начинало мерещиться, что и они непостижимым образом оказывались… там, с рассказчиком… вместе. Такая уверенность была не результатом искусства повествователя /будет правильным отметить искусство Отца рассказывать/, но осязаемой, как бы голографической реалией точно увиденного и ощутимого Им самим… Реалии эти, сам дух Отцовского феномена довольно точно ощутил я при чтении монолога–рассказа… Воланда о своих беседах с Эммануилом Кантом, о впечатлениях и чувствах своих на допросах Нищего Проповедника всадником Понтием Пилатом, лично ему, Воланду, знакомых… Довольно точно осязаемо все это, но не настолько, чтобы «разъяснить» Отцовский феномен. Рассказчик–то у Булгакова — сам Сатана. И все проще простого разъясняется дьявольщиной… самой «обыкновенной»…

Надо думать, что первый феномен породил второй, — или феномены эти были двойниками — удивительно необъяснимое чувство конструкции, природной ли, искусственной ли. Оговорюсь: первый феномен осязался, что ли, «узким кругом» — в рассказы свои Отец «уводил»' только людей близких, их не так много было у него. Второй… О втором — «Чувстве Конструкции» — наслышаны были многие, — все его коллеги и всяческое руководство /коего и тогда хватало/. Знали точно и предметно. Помнили всегда из–за мучительной неловкости «уличения» в ошибке или просчете, запоминали на всю жизнь из–за «чудесным образом» предотвращенного Отцом личного их несчастья…

Рядом или внутри второго Отцовского феномена шло вспомогательной линией особое свойство Его мозга — свойство безграничного по возможностям устного счета. Людей, оперирующих многозначными цифрами не так уж и много. Но и не так мало. Удивительно вот что: это их свойство — дар Божий — почему–то почти никогда рационально не используется передовым человечеством, всегда и во все времена беспредельно щедрым на не свои возможности и на не свое достояние, если, конечно, то и другое нельзя ни отнять, ни украсть, ни купить, на худой конец. Когда же свойство это все же кормит экстрасенсов, то почему–то только в безудержном… мошенничестве или в цирке… Кто знает, может быть и здесь работает аналогия Практического Результата Прогресса, отчетливо и однозначно выкристаллизовавшегося: загнать все мало–мальски ценные, все стоящие ресурсы Единственной во Вселенной Планеты Людей в создание Искусственного Интеллекта, способного мгновенно уничтожить Интеллект Естественный /ясно, — вкупе с созданным им искусственным/. Отдадим справедливость Человечеству: оно, вроде, достигло желанного, вот–вот надежды исполнятся и Прогресс наступит под ликующие звуки трубы Архангела Гавриила… «…туды т–т–твою в качель совсем…»'

Отличалось ли Отцовское свойство устного счета по качеству и возможностям от многих известных аналогов? Не знаю. Слышал только от тех же бытописателей Его, что Отец, подумав чуть /ниже расскажу почему он задумывался/, отвечал на любые предложенные комбинации с любыми значениями. Дифференцировал и интегрировал в уме, расчленяя или, наоборот, суммируя и переходя к пределу в фантастического построения стереометрических образах, которые были для него материализуемыми реалиями. Эти Его «реалии–построения» были настолько определенными и четкими, что позволяли Ему чувствовать не только дыхание! — по–другому не скажешь — сложнейшего конструктивного образа /сотканного Его фантазией или инженерно исчисленного и даже уже возведенного в натуре/, но саму анатомию метаморфоз деформативного ореола каждого его узла. Этого мало:

«…в переплетении гигантских по тому времени многослойных пространственных пролетных перекрытий сборочных цехов Его авиазаводов Он чувствовал точечное даже!, но все равно — остро беспокоящее Его …перенапряжение самой малой балочки конструкции из недопустимой здесь, — именно здесь!, — «кипящей стали», «видел», проходя внизу своим «дистанционным термографом–дефектоскопом»' - или черт знает чем — "'неприятные»' Ему «пятна» незакаленных болтов соединений… Дьявольщина какая–то…» — свидетельствовал отцов коллега поЦАГИ Александр Николаевич Туполев и очень изредка забредавший ко мне на Дмитровское бывший коллега Отца по годам ПРОМСТРОЙПРОЕКТА и ГИПРОАВИАПРОМА Левонтин.

Левонтин — Известный в свое время конструктор–строитель доживал в мое уже время в ЦНИИЭПЖИЛИЩА под покровительством одного из бронтозавров канувшей в Лету Академии Строительства и Архитектуры Бориса Рафаиловича Рубаненко (ЦНИИЭП Жилища). Человек предельно замкнутый и не откровенный еще более предельно, из «испуганных навеки, навеки проученных», Левонтин говорил мне, отодвинув на час краткого поминовения Отца свою улиточью манеру уходить от любого вопроса, тем более от разговора: «…Эти способности вашего Родителя объяснить нельзя, — как УМОМ РОССИИ НЕ ПОНЯТЬ… — любое объяснение обернется глупостью, мистикой, натяжкой. Их принимали априори, поскольку это было реалией, — а что еще оставалось делать? Не пытаться же объяснять любопытствующим /ваш Отец не знает, сколько запросов приходило в учреждение; мы, можете себе представить, не Его оберегали от них, — себя/, не пытаться объяснять всем и каждому, что среди нас, в XX веке живет… вот так, просто… Нет! Нет! Время для подобных объяснений не настанет так быстро. Люди же не готовы к такого рода штукам… Вы… действительно Его сын? … Да, да — вы очень похожи — внешне. Внешне? Внешне, но не только, конечно, не только конечно… Естественно. " И будто испугавшись — так показалось мне — поставил точку, вставая — «…Фантастично и… страшно…»

Чуть ниже я расскажу о его страхах.

Рассказывал Щедровицкий, болтливый близнец Левонтина, бывший многие годы директором ПРОМСТРОЙПРОЕКТА: «…За все эти свойства Отца вашего… — за непонятную людям талантливость, умение «творить чудеса» - … это все понималось в самом прямом смысле — некоторые коллеги — я это постоянно чувствовал — ненавидели Его люто, патологически. Они бы сожрали Его живьем, как говорится, но… Страх! Страх их преследовал, — не сдерживал — нет! Держал! Не за глотку, как обычно принято… понимать, — за мозг!… Вот-с… Это ужасное состояние, поверьте. Представьте ситуацию: вы ненавидите, готовы вцепиться… И знаете, чувствуете каждой воспаленной клеткой мозга, тела, кожи, черт возьми, что Он уже знает о том, что вы уже знаете… о том, что Он уже знает… А!?…»

Щедровицкий замирал в стойке, потом руки его когтили медленно воздух перед моим лицом… и я невольно представлял себе, как бы он, если бы не боялся, «держал за глотку, как обычно принято», моего отца, у которого, к тому же, один сын сидел — враг, другой сидит — враг вдвойне… Моего отца, беззащитного перед любой сволочью, у которой случайно никто не сидел…

Потом он долго принимал лекарства из пузыречков и флакончиков, стараясь успешно не смотреть мне в глаза, страшась смотреть, полагая, быть может, что я тоже знаю, что он знает…

«…Представляете?!… Он знает!, который БЫТЬ МОЖЕТ все может… Рехнешься от всего этого, к чертям совсем…»

Насчет «страшно» я был наслышан…

Мало знавшие его люди боялись оставаться с ним наедине — даже не одни. «…Ну, … как покойника, что ли… Извините, пожалуйста…» — определил эти страхи его коллега Огородников.

«…Во время предвоенных московских, а потом и куйбышевских суточных бдений в ГИПРОАВИАПРОМЕ — рассказывал Огородников — новые сотрудники, вопреки требованиям строжайшей экономии электроэнергии /за этим очень серьезно следили/, а позднее, несмотря на угрозу уголовного наказания за демаскировку — уличные патрули могли и просто пальнуть по плохо зашторенному окну — устраивали в проектных залах иллюминацию, когда ваш отец приближался, обходя ночами один — свиты он не терпел — конструкторские группы для оперативных консультаций…

Был даже специальный приказ издан по учреждению: Додину передвигаться только с сопровождающими, — с охраной, будто. Чтобы люди не боялись так…

… Боялись — не боялись… Мура все это. Боялись новички, наслышанные страхов и небылиц про вашего отца. Боялись левонтины да щедровицкие, ненавидящие его за талантливость и всеумение, за то, главным образом, что страшились просвечивания его всевидящими глазами своих темных душонок и помыслов…

Я такие сложные, высокие слова говорю, самому неловко, но других и не подобрать, когда о вашем отце разговор… Да… А мы любили его и почитали в нем прежде всего неистребимую его гуманность — не доброту, — нет, — которая при тогдашних особых обстоятельствах была действительно хуже воровства, а гуманность… Это надо точно очень понимать: что есть истинная гуманность в войну, в трагическое для государства, для народа, потому суровое, беспощадное к любым нарушениям и нарушителям установленных военных порядков и правил время. Вы–то, конечно, представляете… Видели… Опоздание на работу на двадцать минут — суд. Значит, тюрьма, срок, — лагерь!… Фезеушников — малолеток судили за дезертирство: пацаночки и пацанчики в деревни убегали — не сбегали, нет! — убегали на день, на два — к мамкам. Отцы–то у них на фронте… Убегали за едой: голодно и тяжело было неимоверно, детям особенно, — они же еще детьми были, дезертиры эти — эти токаря, да фрезеровщики, да слесаря, да клепальщики на авиазаводах, на военных заводах наших. Вы же их сами видели на Безымянке… Да… Им за дезертирство — по восемь лет лагеря! По восемь лет — как раз время, чтобы вырасти во взрослого… Да… Тогда, в то время очень многое зависело от непосредственного начальника — вся судьба подчиненного… Да… Левонтин этот, сволочь, … вор — он своих подчиненных обкрадывал, скрывал и присваивал доппайки — пайки такие дополнительные к карточкам продовольственным… Вкупе со Щедровицким — таким же, если не большим мерзавцем, который его боялся по понятной причине… Доппайки, знаете, премия продовольствием — это жизнью было человеческой! Государство из последнего отдавало терявшим память от голода проектировщикам: авиация же нами строилась–создавалась!… Да… Так, этот вор и трус — трус классический: фронта боялся до рвоты, до обмороков… Так этот мерзавец — вор и трус — всех вокруг истязал страхом фронта. Пугал, угрожал, — загоню, бронь отберу, отправлю!… А кого было пугать–то? У нас все мужчины — люди–то пожилые, — кто мог, воевал уже давно, — по десятку заявлений «на фронт» подавали по инстанциям. Тогда так только полагалось на оборонных предприятиях, самодеятельность наказывалась… Да… У нас большинство женщин на фронт рвалось, — все честные люди… И держались, между прочим, в нашем, например, Промстройпроекте или Гипроавиапроме страхом… лагеря… Да… Убежишь в военкомат, а оттуда отошлют назад, и все… Вот такие левонтины мигом оформляли на них документы как на дезертиров. И что вы думаете — могли судить, очень даже запросто… Да еще по статье такой, что лучше смерть — по «пятьдесят восьмой» пункт «четырнадцать» — саботаж! Вот… И судили… Да… Левонтины разных мастей скольким людям угробили жизнь. Считал кто–нибудь? Ох, скольким! И все для того, чтобы собственную шкуру уберечь от войны… Понимаете, штука какая: если другие удачно бегут на фронт и, счастливчики, попадают туда через все рогатки — чем все левонтины оправдаются перед народом, что тогда — молодые, здоровые, настырные — народу скажут, когда придет время ответ держать, — что они скажут людям, у которых отцы, братья, сыновья, дочери жизни уже отдали за Родину?… Или страшнее еще — гниют, неопознанные по добытой войною немоглухоте и слепоте, без рук, без ног по тыловым госпиталям островным, да заболотным, чтобы людям кругом не страшно было… Чтобы не видели люди ужаса этого… Не ужасались чтобы…

Что скажут, тогда? А так можно любого уверить: мол, я то — с радостью, рвусь — ремень на штанах лопается от натуги, тужусь — до ветров громких, но… не пускают, такие–сякие, не мазаные — оборона! …Да… К слову. Был, был, конечно, путь на фронт верный, почти что верный, если точным быть. По нему многие люди прошли, добившись напрямую бить фашистов… Понимаете… Переодевались в тряпье похуже, — ну, чтобы бродягой казаться, эвакуированным или нищим, — так надо было по технологии… Да… Примаривались — не ели дней по десять почти ничего: все это легче легкого было — примориться да ветошь найти… Время способствовало идеально… Да… Не брились маленько, не мылись чуть–чуть, — эдакие Бароны из «На дне»… И мотались по рынкам — были тогда везде толкучие рынки, люди всё туда выносили на хлеб, на кусочек сала детишкам… Да… Так вот, на рынках этих случались часто облавы: ловили дезертиров, спекулянтов, ворье разное — шушеру военную, пену… Так вот, мотались люди, облавы ждали. Ну, а как облава — все, вроде, проще простого: — документы? — Нет документов: эвакуировался, от немца уходил, все утерял, не до них было… Весь, как есть — голый, босый… Ну, если патрули в этот раз попроще или, скажем, прижмурившись, — считай, что ты уже в эшелоне на фронт катишь. Конечно, не надо думать, что людей не проверяли. Проверяли, еще как! Глаз у тех проверяющих — особистов — был ох как наметан! Сами, без дураков, уходили от немца, от самой границы с боями, в гуще людской уходили, в плаче, в муках, в горе людском… Они–то знали, видели сходу кто есть кто… Физиономисты, сукины дети… Да… Я‑то, грешный, дважды так пробовал — через толкучку, да через облавы… Не повезло очень: не те, которые проще да прижмурившиеся попадались… Тут ведь… Они, черти, в лицо только посмотрят… Я ведь, действительно, перед ними, как Барон горьковский в рубище, да с мордой ливановской… Заметный очень… Обидно: не держали даже самую малость — выгоняли, как последнего фраера… Да-с… Простите, пожалуйста… Первый раз, — так даже мелочи отвалили на трамвай до Безымянки… Отправили с приговором: Стыдно, мол; опять же — интеллигентный человек, а туда же… Да… Видели бы вы, Вениамин Залманович, физиономию Левонтина при моих возвращениях, — высшего порядка психологический спектакль — пантомима! Он ведь моим начальником не был, по положению «подо мною» стоял — сожрать живьем, следовательно, меня не мог… Ах, как он мучился, бедолага… сукин сын, Господи прости. И один на один он мне ничего не выскажет: знает великолепно, чем этот разговор кончится… Чуял, мерзавец, что руки у меня на него чешутся…. Да…. И уйду я тогда, после «разговора»' с ним с легким сердцем на фронт, в штрафбат, конечно… С чистой совестью. А что — штрафбат? Штрафбат — сила! Уж где воевать–то лучше, — любо — дорого!… Зато он бы уж более никому не пакостил… Да… Не вышло у меня штрафбата: набил ему, все же, морду… Но к событию этому индифферентно как–то все отнеслись — вроде все так и надо было… Да… Хуже всего, что отец ваш делал вид, будто ничего не произошло, — это для меня хуже ножа было…. Слышал потом, что он с Левонтином с глазу на глаз беседовал.. Левонтин с того часа съежился будто, осел, как весенний снег…. Ненавидел я его по–прежнему… И то, что Левонтин был хорошим расчетчиком ничего во мне не меняло: цвет страны полег тогда уже — к тому времени — по русским полям, — самые честные, самые непосредственные, — лучшие самые и самые молодые и здоровые… Будущее нации… Несостоявшееся… Да. Главный генетический фонд народа. И никто из них не помышлял — на людях, во всяком случае, — оценивать свои сиюминутные способности и потенциальные возможности на будущее, в случае, если их от фронта «освободят»…

Был у нас в Управлении специалист по технике уникальных расчетов. Скажем, самый талантливый конструктор–инженер изо всех, с кем мне пришлось работать — Бронштейн некий. Он у отца вашего учился «философии счета»… Непонятно? Непонятно… Мне, признаюсь, тоже. Но, вот была такая философия, если ваш отец с Бронштейном этим могли о ней ночами рассуждать, если позволяло время… Вообще–то, отец Ваш на время не жаловался, у него поговорочка была одна: времени не хватает только бездельникам… Да… Вот, значит, рассуждали они об философии этой, и Бронштейн, ни в Бога, ни в Черта не веривший, научился от отца вашего кое–каким штуковинам… И не свихнулся при этом… Да… Так вот, Бронштейн четырежды сбегал на фронт, в принципе, удачно очень. Морда у него, правда, была самая что ни на есть бандитская, это надо признать. Нам уже после войны рассказывал Вениамин Иванович Дикой — начальник, помнится, ваш наиглавнейший (в Безымянлаге был Главным комендантом; до того — в Магадане на Колыме — тоже Главным комендантом города, порта — всей Колымы! Роль при Сталине страшная), — что разные особисты как только Бронштейна ловили — запрашивали тотчас уголовный розыск… Такая, значит, физиономия… Да… Возвращали его таким манером три раза, — каждый раз почти что с передовой: он же слепым был, как крот, у него зрение на оба глаза было — минус одиннадцать, да еще с расслоением роговицы, что ли… Так — нет же! Сбежал в четвертый — попал таки на фронт!… Знаете, что он на фронте делал — слепой:!? Его привозили к особым минам и авиаторпедам неразорвавшимся… Подводили… И он их «успокаивал»'… Да…

Погиб он при форсировании Вислы: снаряд разметал плот… Да… Вы вот, Вениамин Залманович, спросите–ка у Галицкого Ивана Павловича — он ведь с вами работает сейчас. Работает? Да? Так вы спросите. Они этого Бронштейна все знали, он у них вроде высшей достопримечательностью был — монстр инженерный… Да… Заместитель Галицкого по политработе подсчитал, что Бронштейн обезвредил около двух тысяч «взрывоопасных предметов» особой сложности… Для личного дела Бронштейна — навечно сохранённое в кадрах института…Для стенгазеты нашей старался…Да… Они сколько же людей рванули бы «на выброс», предметы?… Вообще, Галицкий про этого мужика — Бронштейна — много баек хитрых знал, и смешных… Хотя, конечно, — что тут смешного, когда Бронштейн /слух у него был собачий совершенно!/ орал на всех по–матерному, визжал даже, чтобы никто не смел к нему подходить на двести метров, когда он «предмет» изучает…Этот помощник Галицкого рассказывал.

Здесь Огородников делал паузу /делал, потому что разговор этот он затевал не раз, он к нему возвращался не однажды, тема эта его волновала, или мучила даже…/ Он делал паузу, набираясь, будто, сил для излюбленного разговора «за евреев»…

Да… Знаете, Вениамин Залманович, я человек русский… Вы заметили: меня всегда будоражит, что ли, ", еврейский» вопрос, — в моей же стране, на моей же земле этот вопрос ставился не однажды… Да… Время от времени… И по разным, замечу, поводам… Да… По количеству прочитанного по этому злосчастному вопросу я, пожалуй, могу претендовать на звание специалиста экстракласса, хахамом, одним словом, могу называться… Да… Тут и вашего отца «вина»: он меня в свое время просветил солидно. А его мнение я ценю превыше всего: он же не просто объективный человек, — он совесть человечья сама! Что, — громко сказано?! Почему же? С каких это пор вещи неприлично называть именами собственными? Да! Отец ваш — совесть. Как же иначе–то называть его? Как же: иначе, если это правда? Или правда не имеет права на обнародование? Ленин–то, — времена какие были суровые?, — не побоялся назвать Совестью Партии Сольца… — Вы должны его знать: он, кажется, знакомым вашего отца был? Аарона Александровича Сольца я знал. Он был старым приятелем моего отца еще с екатеринославльских времен их жизни — по Каменскому, точнее, где «искровцем» — в начале века — Сольц вел партийную работу на Днепровском Заводе…

— Мы отвлеклись.

— Да… Вы, Вениамин Залманович, судьбу его знаете… после событий памятных?

— После «памятных» — не знаю. До памятных — он часто бывал у отца. Но, помнится, после января тридцать четвертого его посещения носили… «незаметный», что ли, характер… Вообще, в это время многие перестали у нас бывать…Не замечали.

— Да… Конечно… Многие, — но не Сольц!

— Не спорю. Но мы ушли от вашего рассказа…

— Да… Мы, вот, вспомнили Россию и… евреев… Вопрос еврейский. Вы заметили: левонтины — все без исключения, — нет–нет!, я не обо всех евреях говорю, Боже упаси, я только о левонтинах!… Да… Так вот, левонтины эти распространяли вокруг себя облако антисемитизма, как каракатица — чернильное облако… Только каракатица–то делает это с защитной целью — облако–то! Вот и представьте: земля России — и левонтиновы облака на ней… Впечатляющая, скажу я вам, картина! Между прочим, — животворная вода для плесени антисемитизма… Да… Хлеб его насущный… Бульон питательный… Поймите меня, Вениамин Залманович, — я ведь не так прост и уж совсем не наивен, чтобы считать левонтиновы деяния единственной, главной что ли, средой питания юдофобства, где единственно произрастает оно и набирает силу. Ничуть. Среди мутантов этого явления много и от лукавого, не скаламбурить бы, — но сред и мутантов хватает. Да… Сред и мутантов хватает и без «чернил» нашего «друга» и его многочисленных двойников. Но штамм этот, так или иначе, весьма и весьма токсичен своей наглядностью, даже осязательностью, потому без промаха поражает самый чувствительный рецептор нормального или, как принято выражаться, простого человека — воображение его. И чего греха таить — воображение готовое очень поразиться… Убойный яд данного штамма более чем очевиден: это вызывающая естественный протест настойчивая и неуемная злопричастность жизненным интересам окружающих… Да… Уточним: жизненным интересам, не всегда, не во всех случаях отвечающая принятым среди порядочных людей представлениям о «мировых» что ли стандартах морали и, конечно же, о высших государственных интересах, если о последних разговор… Но, тем не менее, отлично уживающимся, привычным, удобным, принятым, наконец, в собственной нашей среде обитания… Да… В нашей собственной среде…

Может быть я преувеличиваю, — да и один ли я преувеличиваю–то, — слышал и теперь слышу вот такое от многих. От товарищей, — в чем -в чем — в юдофобстве не погрязших никак, никоим образом, по причине, хотя бы, прямой принадлежности к святому племени Иисуса… Да… И потому повторюсь — в который раз! — повторюсь, рискуя навлечь на себя потоки критики: никакие гитлеры со всем их пропагандистским аппаратом не способны сотворить такой могучей приобретенной убежденностью армии антисемитов, как это успешно сотворяли во время войны реальные левонтины. Также, впрочем, как самые талантливые и активные интернационалисты любых расцветок не сделают для утверждения добрых отношений между людьми различных наций и расс того, что сделал один Бронштейн и подобные ему граждане. Даже если бы Бронштейн не отдал жизнь за родину, а Левонтин отдал бы ее… невзначай…

К этой своей «идее фикс» Огородников возвращался каждый раз, как псих к резинке от трусиков из старого анекдота, стоило ему только подумать о Левонтине. А думал: он об этом ненавистном ему человеке постоянно и мучительно, как известные герои повестей о Ходже Насреддине постоянно думали о красной и отвратительной заднице павиана, что категорически им было противопоказано здравым смыслом.

Я не любил и не терпел эти его разговоры–откровения, унижавшие его в глазах моих. Я обрывал их вежливо, но настойчиво, прибегая к самому простому и действенному средству — доведению их до абсурда. Огородников спохватывался, размягчался. А я страдал: от разговоров его «за еврейский вопрос» у меня оставался на душе /или, быть может, в желудке, который побаливал периодически/ противный, мучительно осязаемый осадок вкуса липкого и теплого сахарного сиропа с воняющей мылом «К» эссенцией, в комплексе именуемых почему–то в торговой сети «Лимонадом». Если я вовремя не прерывал их — разговоры Огородникова переходили в стадию разъяснений на тему о необычайном героизме евреев–солдат на фронте, «…удостоенных самым высоким статистическим процентом званий Героев…», о том, что сачков, трусов, жуликов и дезертиров тогда, в Отечественную, хватало и среди «…нас, русских…» Надо признаться, эти штучки огородниковские вызывали у меня подозрение в подлинности записи пятого пункта в его анкетах… Обидно было видеть этого достойного человека, столько сделавшего для меня в совершенно не идущей ему роли… Обидно и противно. Я винил его, бедолагу, в том даже, что он никак не мог осмыслить черчилевской реплики на вопрос о причинах отсутствия антисемитизма в Британии: «…Почему? Да потому, что вы не найдете англичанина, которому в голову пришла бы бредовая мысль о том, что он глупее еврея!» Не осмысливал Огородников этой простейшей мысли. Не осмысливал, и все тут. А я винил его… И не догадывался долгое время, что он попросту ревнует Левонтина ко мне! А Огородников не раз и не два с обидой говорил мне, зайдя в очередной раз в мою лабораторию: «…Этот гражданин опять к вам заходил, пакостник?… По дороге в столовую, говорите? Он же печеночник–хроник! Чего ему в столовой делать! У вас просто не хватает настойчивости и злости, чтобы указать ему на дверь, вот что это значит…» Я пытался шутить. Он обижался на мои шутки. А я не хотел, не имел права объяснить Огородникову, почему Левонтин заходит ко мне, ненавидя отца и, верно, распространяя ненависть на меня. Выше, я проговорился о его, Левонтина страхе…

…В самом начале тридцатых годов, когда отец получил землю под здание ПРОМСТРОЙПРОЕКТА на Кочках у Лужников и стройка развернулась, Щедровицкий и Левонтин сумели пробить строительство жилого дома на одной из арбатских улочек — у театра. Дом был задуман широко — с трех — шести комнатными квартирами, с ваннами–бассейнами… Самый дом для… сплошь барачной Москвы… Нашу семью в списки претендентов не включили: отец с общественными организациями связан не был, религиозные убеждения его щекотали, если не раздражали инициаторов застройки. Но высокие гости нашей разгуляевской коммуналки имели обыкновение во все вмешиваться: тогда позиция «не наш вопрос» просто не была бы понята. Землячка (болтали) цыкнула, мы оказались в списке. Но наступило вскоре двадцать девятое января тридцать четвертого года. Оба наших героя тотчас же осуществили политическую чистку рядов будущих квартировладельцев супердома. Отец, по обыкновению, на это не реагировал ни словом, ни действиями: надо было бы «связываться» с общественными организациями… В то время руководы–общественники знали отца только еще как главного инженера–чудака.

Но вот дом уже заселен… Баталии вселенческие кончились. Улеглись склоки, и пыль ими поднятая осела: освоившие квартиры товарищи сообразили твердо, что жилплощадь теперь уже у них никто не отнимет; это, наконец, поняли и претенденты — неудачники. Тишина наступила… В наступившей тишине Левонтинам под ужасным секретом сообщили доброжелатели о том, «что что такое — Додин!«… Отцов коллега поначалу не поверил — слишком дико все оборачивалось и потому быть не могло…, но… заметался и «узнал»' сам… Он слег сначала, потом через жену взял отпуск за свой счет, кинулся в Кисловодск… Вернулся тотчас… Слег снова… Его мучила, жить ему не давала, давила и жгла та же сложная и страшная мысль, что позднее так занятно сформулировал его подельник Щедровицкий: «…Представляете?! Он знает, который все может!…» Не хватает во всем этом булгаковских сцен, где Левонтин кидается в ОГПУ с требованием предоставить ему отдельную бронированную камеру…

Жена Левонтина, задрапировавшись на этот случай в скромнейшее черное платье, дежурила у нашего дома, заходила в коридоры–лабиринты, ловила маму, бабушку Розалию, клялась ей, по–еврейски, в полнейшей невиновности мужа, биясь осторожно в истерике и бодая нашу дверь рогатой шляпкой. Непотребство это трагикомедийное длилось с небольшим два года. Мама была глубоко убеждена, что посетительница искренне верит в возмездие и, похоже, постепенно сходит с ума — количество, как пишут первоклассики, начинало, по мнению мамы, переходить в качество… Надо было принимать меры, тем более родителю моему донесли коллеги, что фокусам своей супруги ассистирует в толпе на Разгуляе сам, тоже, видать, готовясь перекочевать в дом скорби… И, точно, Левонтин не однажды был замечен в гастрономе напротив, сиротливо мыкавшимся и косившимся на наши окна. Косившийся также на коридорный балаган светлым на этот случай всевидящим глазом отец изволил, наконец, заметить движение в доме. Он вызвал к себе в кабинет Левонтина. Левонтин вполз крадучись к нему с эскортом сотрудников–активистов. Сотрудники, не получив от Левонтина никаких объяснений, тем более инструкций, не понимали, что происходит, зачем Левонтин затянул их в темную какую–то историю… Они смущались и начинали по одному «линять». Сообразив, что он с отцом один на один, Левонтин вырвался из кабинета, упал на пороге, закричал, у него начался всамделишный сердечный припадок. Вызвали скорую…

Жену Левонтина почти в это же время увез из нашего дома Терехов Иван Петрович — наш сосед и начальник 24–го отделения милиции «Басманной части». Домой к ней увез, конечно. Слух прошел из–за этого: «…Он — вон как все сделал, одновременно! А мы что говорили?…»

Время вскоре подошло всяческим событиям. И в августе тридцать седьмого Левонтин собственноручно написал руководству ГИПРОАВИАПРОМА заявление с просьбой «освобождаемую им добровольно квартиру передать нуждающейся в жилой площади семье Додина…» Отец предупредил его, что все кончится Канатчиковой дачей… События эти резонировали все предвоенное время, война им не помешала ничуть, послевоенные годы…

Он и сейчас боится… Видимо, уже не так покойного отца, как живого сына. Потому приходит… Отчитывается… Переживает, будто.

…Голомыстов Петр Ильич, отцов заместитель бывший, ныне военный пенсионер, генерал–полковник запаса, вспоминал об отце не часто — он в Москве бывает наездами редкими, дела какие–то в ГДР. У него своя интерпретация причин и характера отношений к отцу его бывших коллег.

— Рассказывал я вам, что мы любили Додина. Очень любили, ощущая в его присутствии состояние удивительное, граничащее — не удивляйтесь — с подавленностью. Сложность ощущений не потускнела до сих пор: мы чувствовали себя с ним как подопытные обезьяны, зафиксированные на страшном манипуляционном столе перед непостижимо холодными окулярами внимательно и молча глядящего на нас Божества — любимого беспредельно и беспредельно непостижимого… Образ этот, Вениамин Залманович, не мною выдуман, — знаете, как называлась наша аудитория? Виварий Саваофа! Вот как. Что–нибудь говорят вам эти два прозвища?…

Ученик отца Петр Иванович Сухих, еще и сегодня живой, быстрый и по–прежнему архиталантливый инженер и предприниматель–организатор — от Бога. Еще и сегодня, в свои далеко за восемьдесят, он — предмет активных вожделений всех московских и союзно–столичных конструкторских предводителей, занятых истинным делом: все ждут его расчетных откровений и настоящих «единственно правильных» решений инженерных загадок, коим, оказывается, даже в железобетоне несть числа.

Он приходит ко мне на Дмитровское, в кабинет во втором этаже, справа над парадным входом в институт. Приходит регулярно после каждого своего путешествия по стране и при очередном приглашении решить «Неразрешимый» конструкторский вопрос. Что завершается у него, как правило, очередным авторским свидетельством или дипломом. Сухих мал ростом, сух /это: не каламбур/, спортивен, до удивления подтянут. Он красив, моложав и элегантен. Орлиным оком светского льва, чуть укрытым тончайшей поволокой некоего сожаления, провожает Петр Иванович в открытых дверях моего всем всегда — вот уже 30 лет — открытого кабинета демонстрирующих в коридоре прелести свои рубаненковских выставочно–элитных кобылиц. Совершенно, по–видимому, полагая, что ими он еще успеет заняться накоротке. Занимается, представьте…

Он один из тех, кто обязательно приезжает ко мне в институт в день смерти отца. Для этого ему приходится совершать путь с дачи из–под Твери и возвращаться обратно в тот же день: его последняя супруга /годящаяся ему по возрасту только что не во внучки/ имеет, вероятно, веские основания не позволять ему задерживаться в столице на время сверх беседы со мной. В этот день — шестого июля — я никуда не отлучаюсь, жду гостей. Не было случая, чтобы Петр Иванович не приехал почтить память учителя. Однажды он явился в чужом, явно не со своего плеча салопе, драпирующем больничную пижамку и сиротские же палатные кальсоны. Пришлось отправлять его машиной обратно /после беседы, конечно, и поминания/, предварительно известив начинавших беспокоиться врачей.

И так, он приезжает — тень и любовь отца. И я люблю его. Он это знает, и чувство мое питает его силы. Мы сидим с ним в «стекляшке» ЦНИИЭПЖилища. В уютнейшем кафе тихо. Мы кайфуем: пьем кофе /в которое Петр Иванович подливает из фирменной фляжки непостижимого свойства коньячный экстракт/, жуем его и мое домашнее печенье — ничего более он не признает. Вспоминаем… Он рассказывает об отце каждый раз что–то новое, или в новом свете… Зимой Петр Иванович обосновывается в городе, звонит часто. Бывает «домами». Но дома не так с ним интересно: он дома — конструктор. Великий конструктор! Мне жалко, что его не могут слушать в эти часы инженеры. Это разорительно для государства — потерять опыт и эмиссию великого инженера Сухих. Но так устойчиво и незыблемо устроена наша часть мира: его, Петра Ивановича, богатству нет рачительного хозяина… Дома он рассказывает о работе отца, о его инженерных откровениях и озарениях. Я же живу отцом — человеком…

И так, Петр Иванович звонит. Просит «принять» его. Я жду. Он привозит сувениры: бумажку с отцовскими строчками, записку отца незапамятных времен, документ… на котором отцовская подпись или резюме…

Однажды, — счастливый, сияющий, — он приехал утром — прямо к моему приходу на работу. На журнальном столике уже лежал большой сверток. Я развернул его под сияющим совершенно мальчишеским взглядом старика — бронза блеснула… Две массивные дверные ручки прошлого века лежали рядышком. Я узнал их, потрясенный неожиданностью и смущенный одновременно…

— От вашей комнаты… Квартиры… Вчера начали сносить ваш дом на Разгуляе… Я знаю ваши двери — хожено–то. хожено сколько было в тепло это непостижимое — в квартирку… Подождал ночи, залез на второй этаж — лестницу–то уже разрушили, лез по штырям — и нашел их… Отвинтил… Эта, вот, — от кухоньки вашей… Эта от комнаты. Узнали? Их сколько раз касались руки отца вашего, и маменьки, и бабушки вашей замечательной… Вот, принес их. Хорошо это? Вам не будет неприятно?

— Петр Иванович!…

— Ну–ну, славно, славно… А я, знаете, часом, посомневался: с квартиркой этой…, — уж очень много горя вместила квартирка… И горе–то — не от нее ли?…

Это — Сухих. Горя же квартира моя вместила предостаточно, ручек от нее касаться не хотелось…

* * *

…Трудно вашему отцу, Вениамин Залманович: он орёл, ему в небесах должно бы парить с мыслями своими высокими, с талантом, что только персонально, по наряду от Бога можно получить, со светлым его умом, — парить в небесах, где одни только орлы и летают. А он бился о тверди земные — каменные и людские… Вида только не показывал, улыбался, будто все кругом ему трын–трава… В квартирке, вот, на Разгуляе проживал — мерзостная, надо сказать, жилплощадь… Ему, будто, и на это обстоятельство грустное — наплевать, — в нем гордыни не было совершенно — гордость была! Была гордость главная и нетленная: он народом своим гордился несказанно — еврейским, который почитал святым и великим. Мне понятны его отношения и любовь, гордость его к народу евреев, которому он сын истинный: я, русский совершенно, не меньше горжусь своим народом, и люблю его не меньше, и чту свято. Потому мог, право имел понимать отца вашего чувства к еврейству и разделять их искренне. Как понимаю я и чту в еврействе, в истории евреев предтечу собственной моей русской культуры, ибо христианство — православие в особенности — от культуры моего народа не отличаю и потомкам своим закажу отличать. И через подвижничество отца Вашего чту я в еврействе подвиг его постоянный. Я Залману Самуиловичу пересказал однажды тронувшие его глубоко слова Толстого, точно про него специально сказанные — про отца Вашего: «… Проживите и вы в пустыне — увы! — не безлюдной, — в сумятице будней, насыщенных драмами, которые стали за тысячелетия рассеяния еврейского так обычны, что не должны бы уже вас возмущать… Поживите действенно, в буре ежедневности, не теряя мужества, развивая и сохраняя способности сопротивления всему, что враждебно честной и возвышенной душе… Не должны бы уже возмущать, но возмущают с тою же силой, что и тысячу, что и две тысячи лет назад…»

Он постоянно думал об этом, Ваш отец… Знал эти мысли Льва Николаевича, — он ведь все знал, память–то его была безгранична! Но слушал меня внимательно — он слушать умел людей так, как никто на моей памяти. Слушал и улыбался загадочно, должно быть, смеясь внутренне не зло надо мною… Над моей привязанностью к предмету его любви…

Когда я заходил слишком, по его млению, далеко в попытках своих осмыслить «смыслы», — «зафилософствывался», как он говорил, — отец Ваш останавливал меня шуткой, большей частью «Студил». «Остужал»'. И напомнил, однажды, грустно–веселые мысли начисто забытого ныне писателя–народника Каронина; о том, что рано нам философствовать, Петр Иванович, дорогой. Нет у нас материала для этого… Философия — сводка знаний о жизни, а мы с Вами что знаем? Одно только: вот, явится сейчас… городовой, допустим, и отведет в отделение полиции…, простите, в участок, конечно… Отведет и не скажет даже — за что? Кабы знать — за что, ну, тогда можно пофилософствовать на тему: правильно отвели в отделение… в участок, конечно, или нет? А если и этого не позволено знать — какая же тут философия возможна? Нет здесь места для философии…

Я‑то понимал, Вениамин Залманович, почему отец Ваш о городовом вспомнил: Вы с братом Вашим не выходили у него из головы… «Кабы знать…»… Вот что мучило его постоянно, хотя он безусловно знал: ни за что!… Потому как понимал отлично, что на зыбком фундаменте «общности материальных интересов» этики не построить, а без этики никто и никогда не будет, знать — "'за что»?

Да, Ваш отец философствования избегал, но о значении мысли человеческой думал постоянно, убежденный глубоко, что на свете нет ничего дороже мысли, что она — начало и конец всего бытия, причина и следствие, движущая сила и последняя цель. И еще он знал, — и учил нас всех тому постоянно, — что никто и ничто не заставит человека отказаться от мысли, ибо человек велик и жизнь его прекрасна только в той мере, в какой вложена в него эта вселенская сила…

…Вот, философствую я о философии Вашего отца, — Петр Иванович покосился на меня оком своим орлиным, — а он меня, Вениамин Залманович, огрел однажды «философией» за философию, да по больному очень месту, напомнив, что россияне всегда скверно философствовали, хотя из них многие в семинариях обучались… Один глубоко почитаемый им человек не раз повторял, что «…мы, русские, мечтать любим, как башкиры, например, а «философим» по–самоедски… У немцев, у немецких ученых, философия есть итог знаний, а у нас, русских, она всегда понималась — и впредь пониматься будет — лишь как план жизни, «расписание на завтра». И давал оценку такой «философии» не совсем лестную, как Вы сами понимаете…

Сказал он мне все это и засмеялся тихо так… Знаете, отец Ваш никогда не смеялся над людьми, даже над теми, кого обязательно надо было просмеять — для их же пользы. Или выругать даже. Он уважал в каждом человеке человека — в этом была его необоримая сила. За это любили его… одни. За это ненавидели некоторые… Ну, о тех, кто ненавидел — Вам известно. И не стоят они того, чтобы вспоминать их лишний раз: возгордятся, сукины дети, поминанием. Да еще рядом с отцом Вашим, А вот любили его, помимо «прочих», люди куда как интересные и примечательные, даже в высоких энциклопедиях замурованные… Не знаю — помните ли Вы их? Ходили они некогда в Ваш разгуляевский дом, как в церковь… Или, если точным быть, — как в синагогу…

…Я их помнил. Хотя всех их видел очень давно — многих, в детстве, и не часто. Петр Иванович, завсегдатай нашего дома, знал этих людей преотлично, но, прямой, честный и скромный человек — никогда

Тайны Адлербергов

ТАЙНЫ СЕМЬИ ГРАФА НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА АДЛЕРБЕРГА

(История семьи Амалии Лерхенфельд—Крюденер-Адлерберг)

Вместо вступления

Имя Амалии Лерхенфельд было больше известно под фамилией Крюденер и связано с историей любви поэта Ф. И. Тютчева, барона Крюденера, графа Н. В. Адлерберга и других к этой необыкновенно очаровательной женщине, вошедшей в плеяду красивейших женщин Пушкинианы.

Вся жизнь Амалии была окутана тайнами, которые только сейчас начинают раскрываться, благодаря бурному развитию Интернета.

Впервые с фамилией Адлербергов я столкнулась, прочитав книгу о поэте Алексее Константиновиче Толстом, внуке Екатерины Ивановны Нарышкиной и Кирилла Григорьевича Разумовского. Александр Адлерберг, Алексей Толстой были близкими друзьями наследника престола Александра II, и при работе над своими книгами «Романовы, Нарышкины и их потомки», а также «Не родись красивой или… заложницы судьбы», изданных в 2007 году в США.

Благодаря этим книгам, я познакомилась и подружилась с потомками графов Адлербергов — семьей Додиных — Вениамином Залмановичем и его женой — Ниной Оттовной, внучатой племянницей Николая Николаевича Адлерберга, младшего сына известной красавицы Амалии Крюденер.

Мы обменялись книгами. При чтении воспоминаний Вениамина Додина я открыла для себя много страниц истории, которые мне были неизвестны.

Я узнала много забытого или сознательно забытого о достойной жизни и активной деятельности целой семьи графов Адлербергов, честно служивших России, начиная с Петра I.

Революция не признала их заслуг перед Отечеством. Прочитав книги В. Додина –

«Площадь Разгуляй», «Поминальник усопших», «Повесть о разделенной любви», я обратила внимание на неизвестного для меня интересного героя, жизнь которого служила примером и преклонением благодарных и любящих его людей. Я задала вопрос авторам, что им известно о судьбе этого человека, сыне Амалии Крюденер, графе Николае Николаевиче Адлерберге.

Предлагаемый (родственниками Н. Н. Адлерберга) интересный ответ — рассказ о «потерянном сыне» авторы представили в трех частях с продолжениями. Такая форма изложения авторов была связана с ограниченным форматом Еженедельника Навигатор.

Авторы, в основном, использовали архивные данные семьи, дневники предков, свои воспоминания и книги, опубликованные или публикуемые в настоящее время в Еженедельниках США — Навигаторе и Либерти Белл, а также на сайтах интернета: Амалия Крюденер, Федор Тютчев, Вениамин Додин, Яков Ерманок, статьи С. Макаренко, Алекса Резников и др., материалы из Википедии, фотографии из семейного архива.

Раиса Слободчикова, 2010, Филадельфия.

Введение

Введение Вениамина Залмановича Додина, доктора технических наук – относительно «потерянной судьбы Николая Николаевича Адлерберга»

«Перед кончиною, — уже похоронив в 1951 г. любимую внучатую племянницу Мелитту, — Николай Николаевич Адлерберг уверил отца Додиной Нины Оттовны — Отто Юлиусовича, что счастливо прожил Сибирскую часть жизни.

Отец Нины… продолжая спасать его, проставил в своем семейном СИНОДЕ еще один год смерти Н. Н. — 1931–й. В настоящей статье семья Додиных хочет раскрыть ТАЙНУ ЕГО ЖИЗНИ, а не просто сибирской ссылки.

Статью целесообразно НЕ СОКРАЩАТЬ! Вообще, как можно сократить что либо — хоть слово одно в целостном издании Саги о потерянном Россиею сыне Амалии — ЗВЕЗДЕ — повторять это буду постоянно! — ПУШКИНИАНЫ — для России, а для Европы — о потерянном правнуке ФРИДРИХА ВЕЛИКОГО, Николае Николаевиче Адлерберге, воскрешаемого из праха забвения Издательским Домом НАУМЕЦ …

Теперь о байках (предположениях), связанных с истинной датой смерти Николая Николаевича Адлерберга. И меж родичей и близких его в России и меж друзей в покинутой им в 1914 г. взорванной Европе он — жертва Гражданской войны. Его отъезд из Москвы в конце 1923 года на Волынь к ожидавшим его родным был так скоропалителен и незаметен, что тогда он исчез для всех. И никто не знал, что его судьба решилась во время ареста и депортации с семьею Отто Кринке… Подробности этого Нина Оттовна раскрыла много лет спустя в своем откровении–монологе…

Одной из причин, зачем мы вернулись к болезненным событиям «Поминальника усопших» — раскрыть тайну исчезновения внука Прусского короля и сына звезды Пушкинианы…

Мы совершенно не знаем европейских, тем более немецких (Баварских) издателей. Но теплится в нас надежда выйти на кого–то из них и раскрыть своими «ПОМИНАЛЬНИКОМ УСОПШИХ» с «МОНОЛОГОМ НИНЫ» подлинную историю Николая Николаевича — потомка великих шведских, русских и немецких фамилий… — благороднейшего человека, безусловно достойного их всех… Nicht var? Только подумайте — в идущем на полосах Liberty Bell в нашем романе опубликован ВПЕРВЫЕ портрет Николая Николаевича! Да еще какой! Да работы самого М. Наппельбаума! А ведь существует «Готтский Альманах» (бархатная книга европейского дворянства). И он наверняка ждет сведений о судьбе Н. Н Адлерберга …» (В. Додин, февраль, 2010 г.).

Теперь обратимся к источникам истории. Род Адлербергов был известен в Швеции еще в XVII веке. Капитан шведской армии Эрих Адлерберг, завершив свою военную карьеру еще во времена Петра, поселился в Эстляндии, отошедшей в 1710 г. к России. Три его сына дослужились до высших офицерских чинов уже в русской армии. Младший из них — полковник Густав—Фридрих (Федор Яковлевич) скончался в 1794 г. от ран, полученных в бою на Кавказе. Через три года Павел I назначил 37–летнюю вдову полковника Анну—Шарлотту-Юлиану (Юлию Федоровну) воспитательницею своего третьего сына — годовалого Николая, а затем и младшего — Михаила.

Так началось приближение Адлербергов к царскому двору. Позднее Юлия Федоровна (прапрабабушка Нины Оттовны Додиной) стала начальницей Смольного института благородных девиц, статс–дамой…

Наибольшую известность получил ее сын Вольдемар—Эдуард-Фердинанд (Владимир Федорович). Из Пажеского корпуса он вступил в лейб–гвардии Литовский полк, отличился в Бородинском сражении и заграничных походах. В 1817 г. его назначили адъютантом великого князя Николая Павловича, ставшего через восемь лет императором, сопровождал его во всех путешествиях… Рескриптом от 1 июля 1847 г. Император Николай I возвел В. Ф. Адлерберга в графское достоинство. На посту главного управляющего почтовым департаментом он в 1857 г. ввел в России почтовые марки. Николай I с детства называл его своим неизменным и правдивым другом, а в завещании назначил душеприказчиком. В звании генерал–адъютанта и генерала от инфантерии граф из–за потери зрения в 1870 г. был Александром II освобожден от должности Министра Императорского двора и переведен на работу в Государственный Совет.

Читатель, конечно, помнит трогательную историю первой несчастной любви одной из ярких, красивых женщин Пушкинианы Амалии Крюденер. В ее жизни много тайн, которые, благодаря потомкам были раскрыты в последние годы. Об этом было много написано статей, воспоминаний, но, мало кто помнит: об ее роли в судьбе и становлении выдающегося поэта России Федора Тютчева, о счастливой последней любви Амалии к Николаю Владимировичу Адлербергу, и не знает об их младшем сыне, Николае Николаевиче Адлерберге.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. АМАЛИЯ И ТЕОДОР.

«После России это моя самая давняя любовь…» Написал Ф. И. Тютчев в июле 1840 года своим родителям.

Посетители Галереи красавиц Нимфенбургского дворца в Мюнхене обращают внимание на портрет молодой женщины с меховой накидкой на правом плече. В рекламном буклете сообщается, что это 20–летняя баронесса Амалия фон Крюденер, что ее портрет создан в 1828 году знаменитым живописцем короля Людвига I, Йозефом Штилером.

Происхождение Амалии загадочно и драматично. Существуют две версии происхождения Амалии.

По первой версии, ее матерью была княгиня Тереза Турн–унд–Таксис (1773–1839), урожденная принцесса Мекленбург—Штрелиц (Mecklenburg—Strelitz). Тереза приходилась теткой российской императрице Александре, жене Николая I. Муж Терезы, князь Карл Александр Турн–унд–Таксис (1770–1827 гг.). Князя Карла пригласил Наполеон для осуществления новых проектов и князь годами жил в Париже. В отсутствии князя у княгини Терезы был бурный роман с баварским дипломатом графом Максимилианом—Эммануэлем Лерхенфельдом (1772–1809 гг.). Результатом этой связи была нежеланная малютка, названная Амалией. Княгиня Тереза уехала рожать подальше от Регенсбурга, в Дармштадт, столицу гессенского великого герцогства.

После смерти ее отца, графа Максимилиана, 19 октября 1809 года Амалия находилась первое время на попечении дармштадтских родственников Терезы, фон Штернфельд, чью фамилию она носила непосредственно после рождения. Подрастающая Амалия перешла под опеку Лерхенфельдов, где она жила в их мюнхенском дворце. С 1 августа 1823 года 15–летней Амалии гессенский герцог Людвиг I разрешил именоваться графиней Лерхенфельд, но без права на герб и генеалогию. Такова была цена увлечения графа Максимилиана княгиней Терезой.

Плод греховной любви, Амалия, была красавицей. С 14–летней сиротой в 1822 году познакомился молодой сверхштатный атташе российской миссии, Федор Тютчев, который в том году прибыл на дипломатическую службу из Петербурга. Федор сблизился с единокровным братом Амалии, молодым баварским дипломатом, Максимилианом Лерхенфельдом–младшим, и часто бывал у Лерхенфельдов. 19–летний Федор влюбился в Амалию. Это были нежные романтические отношения юноши и девушки–подростка. Влюбленные часто встречались

— Теодор, сегодня я вам покажу место, где в Мюнхене раньше всех зацветают яблони! — объявила Амалия, и ее ножки в маленьких башмачках резво заскользили вниз по лестнице, у подножия которой их уже ожидала запряженная коляска.

Федор поспешил за ней…

Амалия привезла его на берег реки. На крутом склоне высились развалины старинного поместья, а рядом раскинулся цветущий яблоневый сад, весь в розовых лучах заходящего солнца.

Федор любовался спутницей и полудиким романтическим пейзажем вокруг и все не мог решить: какое творение природы более совершенно — яблони, усыпанные бело–розовым цветом, или девушка в нежно–палевом платье, свежая, как майское утро? Порыв ветра вдруг сорвал с ветвей облачко цветов и осыпал ими Амалию: изящную шляпку, рассыпанные по плечам черные локоны, длинный прозрачный шарф. Девушка осторожно сняла с рукава один цветок и положила его на ладошку:

— Ничего особенного, всего пять лепестков, но разве это не сама гармония? — тихо сказала она и коснулась лепестков губами.

«Нет, она — совершенство!» — окончательно решил Федор.

— Хотите, Теодор, поклянемся друг другу, что до самой смерти, когда бы ни пришлось нам увидеть яблони в цвету, мы будем вспоминать друг о друге: я — о вас, вы — обо мне? — вдруг предложила Амалия.

Мать Тютчева была из знаменитого рода Толстых. Похлопотала где нужно, и Феденьке после окончания Московского университета дали место в престижном Министерстве иностранных дел и его зачислили сверхштатным чиновником в русскую дипломатическую миссию, обосновавшуюся в Мюнхене. Тогда этот город был столицей Королевства Бавария.

Федор не был богат, к тому же в ту пору и не при чинах. Но его обожали дамы и любили мужчины за редкий дар слова. Тогда еще никто не знал, что Тютчев гениальный поэт, и прежде всего не знал этого он сам. Федор относился к стихам как к хобби и никому их не показывал. Но уже тогда говорун он был неотразимый! Граф Соллогуб как–то заметил, что много на своем веку повидал разных рассказчиков, но такого, как Тютчев, ему больше встречать не доводилось. Остроумные и нежные, язвительные и добрые слова небрежно скатывались с его губ, словно жемчужины. А женщины, как известно, любят ушами. Немудрено, что Амалия тут же выделила Федора из толпы своих поклонников. Напропалую танцевала с ним на балах и с ним одним гуляла по узким улочкам Мюнхена под тем предлогом, что надо же новому чиновнику русской миссии познакомиться с городом.

В один из вечеров Федор вернулся домой совершенно потрясенным. Отказался от еды, хотя заботливый Хлопов уже выставил на стол соленые хрумкие огурчики, кулебяку с мясом, щи, сбереженные горячими в специальной ватной сумке. Но какие щи могли идти на ум Федору, если у него вот только сейчас, в ее саду, состоялось объяснение? Он и не думал, что решится сказать все в этот вечер, но она была так ласкова и мила, длинные ресницы так трепетны, румянец так нежен… Короче говоря, предложение было сделано, и о счастье! оно было благосклонно принято! А в залог будущего супружества между ними произошел обмен шейными цепочками. Федор так и уснул, сжимая в кулаке эту драгоценную для него реликвию.

Родственники Амалии были не в восторге от ее увлечения господином Тютчевым.

По второй версии, Амалия на самом деле была незаконнорожденной дочерью прусского короля Фридриха Вильгельма III, и, стало быть, единокровной сестрой тогдашней русской императрицы Александры Федоровны.

А у Тютчева ни титула, ни солидного состояния, ни престижной должности. Куда лучше по этим статьям смотрелся молодой барон Александр Крюденер, секретарь русского посольства, тоже страстно влюбленный в Амалию. И граф, младший Лерхенфельд, поспешил объявить: через месяц просит дорогих гостей, а русское посольство в особенности, пожаловать на свадьбу Амалии с бароном Крюденером!

На то, что Амалия могла быть влюблена в Тютчева, и иметь свои взгляды на чувства, даже не обратили внимания: Теодору было в сватовстве резко отказано. Драгоценному камню нужна была блистательная оправа.

Амалия смирилась. Но только внешне, быть может. Спрятала в дальний ящик шкатулки тоненькую золотую шейную цепочку, которую подарил ей Теодор на одной из далеких прогулок по окрестностям Мюнхена. А стихи, написанные им для нее, выучила почти наизусть: Там были вот эти строчки: «Ты беззаботно вдаль глядела. Край неба дымно гас в лучах; День догорал, звучнее пела Река в померкших берегах. И ты с веселостью беспечной Счастливый провожала день. И сладко жизни быстротечной Над нами пролетала тень:

«Тень жизни» оказалась не только сладкой. Она была с горчинкой.

После роскошной свадьбы Амалии Тютчев быстро–быстро женился сам. Может, хотел забыться, может, показать, что он не страдает. Его жена прелестная баварская молодая вдовушка Элеонора Петерсон, урожденная графиня Ботмер. Женившись на ней, Федор взял под опеку и троих деток Элеоноры от первого брака.

Он остался на службе в Мюнхене, а Амалия со своим мужем уехала в Петербург. Там она произвела фурор. Князь Вяземский в письме к жене так ее расписал: «Была тут приезжая саксонка, очень молода, бела, стыдлива». Скоро опять поминает о ней, забавно переделав ее фамилию на русский манер: «Вчера Крюденерша была очень мила, бела, плечиста. Весь вечер пела с Виельгорским немецкие штучки. Голос у нее хорош».

Но Амалия не изменилась по отношению к тому, кто был ее первой любовью. Тютчеву жилось нелегко. Карьера его никак не складывалась — он не любил выслуживаться и терпеть не мог льстить. А Элеонора к уже имевшимся от первого мужа мальчикам родила Федору еще трех прелестных девочек: Аню, Дашу и Катеньку. Все это семейство нужно было кормить. Так вот именно Амалия, имевшая огромные связи, не раз выручала своего друга в трудных жизненных передрягах. Она же помогла ему вернуться, наконец, в Россию и получить в Петербурге новую должность.

Роль Амалии в дальнейшей судьбе Тютчева чрезвычайно велика. В апреле 1836 года барон Крюденер получил повышение, и они отправились в Россию. Амалия привезла в Петербург пакет от Тютчева. В пакете было около ста стихотворений. Десятки разрозненных страниц были переданы Амалией князю Ивану Гагарину. Князь, бывший сослуживец Тютчева, один из немногих, кто знал и ценил тютчевское творчество, которое даже хотел издать. Часть стихотворений он переписал и передал Пушкину, издателю журнала «Современник», главного литературного журнала России. Восхищенный Пушкин их немедленно опубликовал. Так, благодаря Амалии, Тютчев стал широко известен на родине. Между тем Амалия неотразимо блистала в высшем петербургском обществе.

Рассказывают, что Пушкин увлекся Амалией и на одном из балов как–то пытался за ней ухаживать. Жена Пушкина, Наталья, одна из красивейших женщин России, вынуждена была по–семейному объясниться с мужем, после чего тот острил, что «у Мадонны тяжеленькая рука…“

Князь Иван Гагарин в письмах Тютчеву сплетничал по поводу успехов Амалии в высшем свете и непростого положения барона Крюденера. Тютчев отвечал князю в июле 1836 года: «Подробности, сообщенные вами о нашей прекрасной Эсфири и ее Мардохее, доставили мне большое удовольствие…». Федор Иванович не злорадствовал, давняя страсть уже прошла. Он жалел Амалию, понимая, что брак Амалии с бароном Крюденером не был союзом по любви:

«У меня есть некоторые основания полагать, что она не так счастлива в своем блестящем положении, как я того желал бы. Какая милая, превосходная женщина, как жаль ее. Столь счастлива, сколь она того заслуживает, она никогда не будет».

Изредка она появлялась в Мюнхене. Тютчев всегда был ей рад: «Вы знаете мою привязанность к госпоже Крюденер — писал он родителям, — и можете легко себе представить, какую радость мне доставило свидание с ней. После России это моя самая давняя любовь. Ей было четырнадцать лет, когда я увидел ее впервые. А сегодня (14 июля 1840 года), четырнадцать лет исполнилось ее старшему сыну. Она все еще очень хороша собой, и наша дружба, к счастью, изменилась не более, чем ее внешность».

В 1843 году Тютчев приехал в Россию, подготавливая почву для окончательного возвращения на родину. Он уже во втором браке, у него пятеро детей. За должностной проступок у Федора Ивановича крупные неприятности с высшим начальством. По инициативе министра, графа Карла Нессельроде, он лишен званий и уволен с работы.

Федор Иванович хорошо знал Запад, стал опытным политиком, у него созрели глобальные замыслы о способах расширения влияния России на общественное мнение западных стран. Кто мог выслушать отставного дипломата и поверить в его идеи? Помог надежный друг, добрая фея Амалия, ее связи были безграничны.

Страстным поклонником молодой баронессы был стареющий граф А. Х. Бенкендорф. Сотрудники III Отделения изнывали от ига Амалии. Влияние Амалии на Бенкендорфа было столь велико, что по ее настоянию он тайно принял католичество. По законам Российской империи, где православие являлось государственной религией, такой поступок карался каторгой. (Тайна открылась только после смерти Александра Христофоровича.) Граф Бенкендорф чрезвычайно любезно пригласил Федора Ивановича. Возможно, что в беседе Бенкендорфа с Тютчевым затрагивались глобальные вопросы внешней политики, хотя министр Нессельроде на этой беседе не присутствовал. Федор Иванович сообщал жене, что Бенкендорф «был необыкновенно любезен со мной, главным образом из–за госпожи Крюденер…». Главный жандарм России с восторгом отнесся к предложениям Тютчева и доложил о них Николаю I.

По рекомендации Бенкендорфа Николай I принял отставленного дипломата. Результат приема был положителен. Тютчев был восстановлен в штате министерства.

Трогательные, бескорыстные заботы Амалиии о Федоре Ивановиче не прерывались никогда. Ее внимание н; сколько смущало Тютчева. Он даже как–то писал Гагарину: «Ах, что за напасть! И в какой надо было быть мне нужде, чтобы так испортить дружеские отношения! Все равно, как если бы кто–нибудь, желая прикрыть свою наготу, не нашел бы для этого иного способа, как выкроить панталоны из холста, расписанного Рафаэлем… И, однако, из всех известных мне в мире людей она, бесспорно, единственная, по отношению к которой я с наименьшим отвращением чувствовал бы себя обязанным».

Иногда жизнь дарила им праздники — редкие встречи. Одна из них случилась в очаровательном баварском местечке Тегернзее — Тютчевы и Крюденеры в одно время приехали туда на отдых. Федор впервые увидел Амалию в ее неполные пятнадцать. Теперь столько было ее старшему сыну. На курорте обе пары вместе обедали, вместе гуляли, посещали спектакли, и Федор Иванович был в прекрасных отношениях с бароном, а баронесса — с госпожой Тютчевой. А в письме матушке, взбудораженный воспоминаниями, Федор признался, что ведь Амалия, пожалуй, его вторая самая большая любовь. На первое место он ставил не жену, а Россию.

Однажды Федор Иванович, уже камергер двора, председатель комитета цензуры при Министерстве иностранных дел, приехал на лечение в Карлсбад. Среди отдыхавшей здесь русской и европейской знати было много его знакомых. При виде одной из дам по–молодому затрепетало его сердце. Это была она, только уже Адлерберг. Они часто и долго, как когда–то в Мюнхене, бродили по улицам Карлсбада, и все вспоминалось Федору Ивановичу: и первая встреча на балу, и яблоня, осыпавшая девушку бело–розовыми цветами, и та смешная шелковая цепочка, за которую его так ругал верный дядька Хлопов.

Вернувшись в отель после одной из таких прогулок, Тютчев почти без помарок записал стихотворение, словно продиктованное свыше:

Я встретил вас — и все былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое –

И сердцу стало так тепло…

Как после вековой разлуки,

Гляжу на вас, как бы во сне, —

И вот — слышнее стали звуки,

Не умолкавшие во мне…

Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, —

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!..

Поседевшему Тютчеву было в это время 66 лет, все еще привлекательной Амалии — 61.

Три года спустя Федор Иванович, разбитый параличом, тяжело умирал в Царском Селе (1873 г.). В один из дней, открыв глаза, он вдруг увидел у своей постели Амалию. Долго не мог говорить, не вытирал слез, и они тихо бежали по его щекам. Молча, плакала и она.

Тютчев уже плохо владел телом, но еще в полной мере владел слогом. И на другой день продиктовал одно из последних своих писем к дочери Дашеньке: «Вчера я испытал минуту жгучего волнения вследствие моего свидания с графиней Адлерберг, моей доброй Амалией Крюденер, которая пожелала в последний раз повидать меня на этом свете и приезжала проститься со мной. В ее лице прошлое лучших моих лет явилось дать мне прощальный поцелуй».

Множество людей еще будет испытывать сердечный трепет, читая удивительные строки Тютчева, вдохновленные божественной Амалией. И только сама «виновница» их появления на свет так никогда в жизни и не насладилась их очарованием. Она не знала по–русски. Правда, вдова поэта послала ей аккуратно выполненный подстрочный перевод стихотворения про то, «как поздней осени порою бывают дни, бывает час…» Но ведь буквальный перевод не может передать и половины той волшебной ауры, что присутствует в подлиннике гениальных стихов.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ. АМАЛИЯ И Н. В. АДЛЕРБЕРГ.

Много лет в Амалию был влюблен известный граф Владимир Федорович Адлерберг. Он был богат и сед — на семнадцать лет старше баронессы. В 1852 году Амалия овдовела — барон

Крюденер отошел в мир иной, она вновь вышла замуж. Но не за Тютчева — у него в то время была вторая, совершенно изумительная жена и молодая, обожавшая его любовница. И не за старого Адлерберга, а за его красавца–сына Николая Владимировича Адлерберга, который был много моложе Амалии и безумно увлечен ею.

В 1848 году 40–летняя Амалия повторила греховный поступок своей матери: она дала жизнь внебрачному ребенку. 17 марта у Амалии родился сын Николо, отцом которого был 29–летний приближенный императора, генерал–губернатор Финляндии граф Николай Владимирович Адлерберг. Для общественного мнения ребенку был дан статус приемного сына Николая Николаевича Венявского. Но Амалия извлекла урок из незавидной судьбы своей матери. В отличие от княгини Терезы, фактической затворницы провинциального Регенсбурга, Амалия пользовалась могущественным влиянием на весь сановный Петербург. Многим это не нравилось, им хотелось избавиться от нее. Когда барона Крюденера назначили Чрезвычайным Посланником и полномочным Министром при дворе Короля Швеции и Норвегии, предполагалось, что его жена Амалия уедет вместе с ним. Но Амалия схитрила: во время отъезда барона в Стокгольм она сказалась больной и осталась в Петербурге.

Барон же достиг вершины дипломатической карьеры, ради которой он женился на Амалии. Стал ли он счастливым человеком? Понимал ли он цену своей удачи? Больше он и Амалия никогда не встречалась. В 1852 году барон скончался в Стокгольме от инфаркта. Амалия стала свободной…

С графом Николаем Владимировичем Амалия обрела любовь, заслуженный покой и счастье. В 1855 году их отношения были узаконены, а их тайный сын Николай Николаевич получил законного отца, его фамилию и титул.

Родители Николая Николаевича Адлерберга.

Где венчались Амалия и Николай Адлерберги? Возможно, в Петербурге, но, вероятно, что в Симферополе!.. Дело в том, что с 11 ноября 1854 года по 25 мая 1856 года, т. е. во время Крымской войны, граф Адлерберг был назначен Таврическим военным губернатором.

События войны усугубили положение крымских детей, многие остались без родителей, не имели родных. Что такое бесправное детство, Амалия знала очень хорошо. Детей привозили в Симферополь вместе с ранеными из осажденного Севастополя. Власти пытались организовать приют в Симферополе еще в 1848 году. Но всегда чего–то не хватало: денег, необходимых документов и пр. Ввиду исключительности обстоятельств, графиня Адлерберг решительно пренебрегла бюрократическими формальностями, и 31 декабря 1854 года она открыла приют для 14 беспризорных детей–сирот на свои средства. В 1856 году граф Адлерберг получил новое назначение, и Амалия вместе с мужем покинула Крым. Документы на приют так и не были оформлены, но Амалия предоставила императрице Марии Александровне, покровительнице всех детских приютов, полный отчет и просила не оставить вниманием начатое ей дело. Отвечая на запрос императрицы о состоянии дел в приюте, новый Таврический губернатор, Г. Жуковский, писал: «После того, что сделано уже в этом отношении попечениями и усердием графини Адлерберг, остается только желать, чтобы открытый ею приют, в котором призревается до 20 детей обоего пола, сохранен был навсегда».

В 1857 году Комитет Главного Попечительства Детских Приютов утвердил преобразование временного в постоянный приют, присвоив ему, имя основательницы — графини Адлерберг. В 1869 году для приюта было построено новое здание. К его новоселью императрица прислала благодарственное письмо губернатору Г. Жуковскому. В письме Мария Александровна настаивала, чтобы новый приют в отличие от всех остальных, которые носили ее имя, сохранил имя основательницы. Она повелела также поместить в приюте портрет графини Амалии Адлерберг. Портрет был доставлен из Финляндии и сохранялся в здании приюта до 1917 года. Нынешнее местонахождение портрета, к сожалению, неизвестно. Здание благополучно пережило революции и войны и существует по сегодняшний день. В большом двухэтажном доме на углу улиц Пушкинской и Гоголевской много лет размещался Крымский краеведческий музей, именуемый теперь Музей этнографии народов Крыма.

В 1881 году погибает император–освободитель Александр II. Граф Н. В. Адлерберг., фаворит предыдущих императоров, уволен в отставку.

Адлерберги в России оказались не у дел. Они, российские подданные, переехали в Мюнхен на постоянное место жительства. У них не было своего дома и пришлось остановиться у племянника Амалии, Максимилиана Лерхенфельда (однофамильца и тезки ее отца и ее брата), на Амалиенштрассе 93. Семья Адлербергов состояла из трех человек: граф Николай, Амалия и их сын Николо. Вскоре Адлерберги купили недалеко от Мюнхена, в курортном городке Тегернзее, участок земли на берегу озера и возвели усадьбу, которая стоит по сегодняшний день на Швайгхофштрассе 2.

Амалия скончалась в Тегернзее 21 июня 1888 года. Она похоронена в Роттах—Еггерн на кладбище кирхи Св. Лаврентия. Кирха расположена на берегу озера напротив виллы Амалии, известной под названием «Haus Adlerberg am See».

С террасы виллы и из окна спальни скорбящий граф Адлерберг хорошо видел кирху и кладбище. Он терпеливо ждал своей кончины для встречи с любимой.

Амалия в семьдесят шесть, несмотря на очки и табакерку, сохраняла живость ума, интерес к жизни, царственные манеры и походку молодой девушки. Ее дом был самым светским и оживленным в Гельсингфорсе. Влияние ее на общество сомнению не подвергалось. Когда озорная, шумная молодежь, внуки и их знакомые, устраивала домашние концерты в особняке вице–губернатора и намеревалась составлять программу исполнения романсов и арий, графиня Амалия Максимилиановна, обычно смотрящая на все шалости и эскапады сквозь пальцы, просила не исполнять романсов на стихи Федора Ивановича Тютчева. Молодежь удивленно, но безропотно подчинялась. Слишком велико было очарование этой величественной женщины без возраста!

(Год рождения и год смерти Амалии Максимилиановны Крюденер — Адлерберг, урожденной Лерхенфельд, установлен лишь приблизительно, документы и свидетельства о ней хранятся в частных аристократических архивах за рубежом и малоизученном Тютчевском архиве музея — усадьбы Мураново).

Особа, приближенная к самым высоким кругам аристократии России и Европы, имела право на хорошо хранимые личные тайны.

Граф Николай Владимирович Адлерберг–старший похоронен рядом с Амалией (25.12.1892 г.). На их надгробиях по желанию графа не указаны даты рождения, никто не должен был знать их возраст, ибо они любили друг друга всегда, смерть не была разлучницей, но только пунктом пересадки в вечность… Для их могил был сооружен красивый мавзолей, но на маленьком кладбище он занимал слишком много места и в 1967 году статус захоронений Адлербергов был уравнен с остальными вечными поселенцами.

Необходимо отметить, отец Н. Н. Адлерберга, граф Николай Владимирович Адлерберг (1819–1892) был также необычайно привлекателен и пользовался успехом у женщин, однако амурные похождения претили ему, ибо природа одарила этого человека страстью к жизни деятельной и полной высоких нравственных устремлений. В 19–летнем возрасте после окончания Пажеского корпуса он был назначен флигель–адъютантом царя, потом принимал участие в военных действиях на Кавказе (1841–1842 гг.) и в венгерской кампании 1849 года. За проявленное мужество был произведен сначала в штабс–капитаны, потом — в полковники, награжден именным золотым оружием.

Но спустя несколько лет, тяжело заболев, граф подал прошение об увольнении его с военной службы на гражданскую работу, каковое и было удовлетворено. Адлерберга причислили к министерству внутренних дел и одновременно пожаловали звание камергера Двора Его Величества. Для человека острого ума и глубоких духовных запросов подобный образ жизни оказался тяжелым испытанием. Быть может, все это и заставило графа осуществить в 1845 году поездку по странам Средиземноморья, конечным пунктом которой явился Иерусалим.

…Проведя католическую Пасху в Риме и получив благословение самого Папы, Адлерберг выехал в Афины. Здесь осмотрел исторические памятники, после чего морским путем отбыл в Александрию. «Я пробыл два дня в Александрии. Между тем Пасха (православная) приближалась, и я более чем когда–либо горел нетерпением встретить ее в Иерусалиме, — писал Адлерберг в своих путевых впечатлениях. — Задача была нелегка: все сведения, которые я мог собрать, явно доказывали мне совершенную невозможность достигнуть Иерусалима к желаемому времени. Мне предстояли два различные пути: один морской, для чего надлежало ожидать еще пять дней в Александрии и потом на срочном пароходе плыть в Бейрут, выдержать там трехнедельный карантин, а затем либо верхом, либо морем, на арабской же лодке, добраться до Яффы, откуда оставалось еще двенадцать часов езды верхом до Святого города. Другой путь — посуху — лежал через пустыню Суэцкого перешейка, но на это требовалось едва ли еще не больше времени».

Выход из создавшегося положения подсказал прусский посол в Египте Думрейхер, к которому Адлерберг имел рекомендательное письмо. Он посоветовал обратиться к находящемуся в Каире султанскому паше, чтобы тот захватил графа с собой на своем корабле и помог ему быстрее добраться до Яффы.

Гостей из России удостоил своим вниманием сам наместник патриарха, преосвященный митрополит Мелетий. Митрополит ввел их в помещение, показавшееся им великолепным дворцом после всех лишений, которые они претерпели в дороге, и по сравнении с бедностью и нечистотою, которые их со всех сторон поражали при въезде в Иерусалим.

Адлерберг хотел сразу же после короткого отдыха направиться в Храм гроба господня, но ему сообщили, что арабы — держатели ключей отпирают его по своему разумению, когда им заблагорассудится. А посему посещение святой обители пришлось отложить. «В 8 часов пополудни нам сказали, что храм отперт. Перекрестившись, мы последовали за проводниками–монахами по крутым темным улицам, по направлению к Храму Воскресения Господня. Никогда не забуду я этого таинственного шествия. Весь город, покрытый непроницаемою темнотою ночи, уже дремал в глубокой тишине; все улицы были пусты; мы шли медленно, как бы ощупью, по неровным, размощенным закоулкам. Монахи в черных длинных рясах сопровождали нас с зажженными факелами; они шли, молча, с поникшими головами; легкий ветерок развевал длинные концы. Нетерпение наше росло с каждым шагом; казалось, мы проходили бесконечное пространство. Наконец, выходя из узкого переулка, мы остановились на небольшой площадке, обрамленной высокими строениями разнообразной древней наружности».

Адлерберг провел в Храме гроба господня долгие часы и не только молился здесь, но и основательно изучал его архитектуру и расположение находящихся здесь часовен.

Столь же внимательно присматривался он и к другим христианским святыням Иерусалима, соотнося их со знакомыми с детства библейскими сказаниями. Посещение Иерусалима стало для Адлерберга большим событием. В своих путевых впечатлениях он писал: «Не довольствуясь священными воспоминаниями Иерусалима…, я просил преосвященного Мелетия указать мне, каким истинно–полезным христианским делом мог бы я достигнуть своей цели… Он посоветовал основать храм в Кераке, …расположив его против Мертвого моря на высоких горах Моавитских». По согласованию с российским консулом К. Базили было избрано место и в 1847 году положено основание церкви святого великомученника и победоносца Георгия, средства для строительства пожертвовало семейство Адлербергов. Освящение церкви состоялось 17 июля 1849 года.

И еще одно необычное обстоятельство поездки Адлерберга в Палестину. Здесь, в одной из часовен Храма гроба господня, он увидел великолепное старинное издание «Витязя в барсовой шкуре» Шота Руставели с иллюстрациями Али Сеида Хаккима (Августа Дорнье ван Гельбдта). И… загорелся: изучить грузинский язык (шестнадцатый в списке языков, которыми владел!), дабы перевести эту книгу на русский и французский языки. Свою мечту он осуществил, проработав над переводом шедевра Руставели четырнадцать последующих лет.

…Книга Адлерберга «Из Рима в Иерусалим» (1853) сразу же после выхода получила сочувственный отзыв в журнале «Современник» и стала популярной среди читающей публики. Но ее автор не подался в профессиональные литераторы, хотя и имел все необходимые для этого данные. После поездки в Иерусалим он, несмотря на свою болезнь, твердо решил вернуться на поприще служения отечеству.

10 июня 1853 года Адлерберг получил назначение на пост таганрогского градоначальника. Во время Крымской кампании с 4 ноября 1854 года по 15 мая 1856 года он является военным губернатором Симферополя и гражданским губернатором Таврической губернии, далее состоит при Русской миссии в Берлине.

В 1860 году граф предпринимает второе путешествие в Иерусалим. Оно описано в двухтомном труде «Восток: впечатления и воспоминания», изданном на французском языке в Петербурге в 1867 году.

Начиная с 1866 года, Адлерберг на протяжении шестнадцати лет служит генерал–губернатором великого княжества финляндского. В 1881 году его, отмеченного за заслуги перед отечеством бриллиантовыми знаками ордена Святого Александра Невского и орденом Святого Владимира 1–й степени, назначают членом государственного совета.

Рассказ об отце Николая Николаевиче Адлерберге Вениамин Залманович Додин заканчивает словами — «Причудливо складываются людские судьбы. Вот Адлерберг. Он ведь мало того, что любил Иерусалим, еще и очень сочувственно относился к евреям. Но, наверное, и представить себе не мог, что его потомки будут жить на этой земле! Сын графа Николай Николаевич до революции был полномочным послом российского двора при дворе правителя Баварии. А когда после большевистского переворота он отказался принять предложение Чичерина работать в комиссариате по иностранным делам, впал в немилость у властей. Был выслан вместе со своей внучатой племянницей Мелиттой на Украину. Мелитта, потомок дворянского рода Адлербергов, по дороге в Сибирь прямо в теплушке идущего в Красноярск эшелона, родила дочь Нину… Много лет спустя Нина стала моей женой. А наша с Ниной дочь, праправнучка Николая Адлерберга Фанни Сильницки, сегодня строит мосты в городе, восславленном ее замечательным предком. Два ее старших сына (наши с Ниной внуки) отслужили в рядах ЦАХАЛа».

«ПОТЕРЯННАЯ СУДЬБА» НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА АДЛЕРБЕРГА.

(Эта часть написана по воспоминаниям его внучатой племянницы Нины Оттовны Додиной Кринке—Адлерберг)

Николай Николаевич Адлерберг (1848–1951 гг.) — граф, по архивным данным семьи Нины Оттовны, поздний ребенок, сын баронессы Амалии фон Лерхенфельд, дочери Вильгельма III короля Прусского, и кровной сестры Александры Феодоровны (принцессы Прусской), супруги императора Николая I. 16 лет был Наместником в Финляндии; он — отпрыск великих шведских и русских родов: Свебелиусов, Баггехофвудтов, Нелидовых—Отрептевых, Сенявиных, Скобелевых). Николай Николаевич Адлерберг до 1914 года — дипломат, — агент Романовых при Баварском дворе; добравшись в 1916 году в Россию, он, — никому не нужный, чудом найдя близких, — метался с ними по разгромленной стране; чудом же разыскан был Патриархом Тихоном и определен исполнителем Плана спасения, задуманного Святейшим; но — старик уже, — по возрасту, и измотанный преследованиями, — устрашился, не уверенный в себе…Николай Николаевич Адлерберг вернулся к ожидавшим на Волыни его родным — трем несчастным женщинам и раненому и умиравшему племяннику — генералу–медику… К породнившейся с ними лютеранской семье. Попал под их «раскулачивание» и к этапу, которым в январе 1929 года депортировались они — немецкие колонисты. (Пройдя все круги большевистского ада, — на 22–м году ссылки и на 102–м году жизни, — он скончался в Восточной Сибири…)

Граф Николай Николаевич Адлерберг — младший сын знаменитой Амалии Крюденер и единственный сын знаменитого отца Николая Владимировича Адлерберга.

Полученное прекрасное образование и знание иностранных языков позволило Н. Н. Адлербергу работать в Европе на дипломатическом поприще. Он покинул эту работу с началом первой Войны 1914 года и стал жертвой Гражданской войны.

Его отъезд из Москвы в конце 1923 года на Волынь к ожидавшим его родным был так скоропалителен и незаметен, тогда он исчез для всех. И никто не знал, что его судьба решилась во время ареста и депортации в 1929 году в Сибирь с семьею Отто Кринке… Подробности переселения и ссылки всей семьи Нина Оттовна раскрыла много лет спустя в своем откровении–монологе (Додин Вениамин, 2010, Израиль).

«Уже взрослой, когда не стало мамы, отец позволил мне прочесть ее записи, а также записи Дневники женщин-Адлербергов, начатых прапрабабкой моей Юлией Феодоровной (Анной Шарлоттой Юлианой фон Баггехофвудт—Адлерберг, в русской транскрипции — Багговут) еще при Екатерине Великой, в начале 90–х годов 18 века.

Незадолго до своей кончины Николай Владимирович в Мюнхене издал дневник Юлии Федоровны. Несколько экземпляров его попали в Россию. Маме тоже. И я могла читать его. И вообще, — как Адлербергша, — могу использовать сведения из него хотя бы вот в этом своем рассказе.

Меня всегда интересовала судьба оставшихся после 1918 года в России моими Адлербергами? И с теми, кто сохранился после первой мировой и Гражданской войн, где полегло Бог знает сколько моих родных, с началом царствования Александра III отдавших предпочтение военному поприщу, как оказалось, в совершенно мирное царствование. Только дядя мамы Николай Николаевич был дипломатом. В 1916 вернулся отозванным. Но в Петрограде, сошедшем с ума на, скорей всего, «немецкой почве» отношения к нему никак не имевшей, ко двору не пришелся. Сел за воспоминания. После переворота 1917 был неожиданно разыскан Чичериным и Троцким. И был приглашен ими в члены коллегии большевистского МИДа. Но теперь они ему сами не пришлись. Он сразу попал на крючок КГБ.

Скрываясь от них в дальних уголках России, он в конце 1923 года окончательно вернулся на Волынь, где обретались мама с бабушкой Марфой, Мартыном Николаевичем и Надеждой Николаевной, мачехой его, чтобы помочь беспомощным женщинам. Жили они под Старой Гутою за Кременцом в имении князя Трубецкого «Лески». Сам Алексей Владимирович Трубецкой, уехав за год до возвращения Николая Николаевича, за границу, оставил им дом со службами и садом. Предупредил — хозяйничайте!

Приехав к ним, Николай Николаевич, сходу, увез их в Старую Гуту к своему другу Рихарду Бауэру. Записался его родственником. И занялся тем, что умел и любил делать — выездкой лошадей на местном конном заводе. В 63 года он оказался молодцом!

Только время было жестокое. По. Украине прокатилась волна чудовищных по какой–то темной библейской ритуальной жестокости массовых сожжений живьем(!) меннонитов — немцев и голландцев. Тогда у нас, на Волыни только, погибло их в огне около шестидесяти тысяч… Детей, в основном — их в меннонитских семьях, как у евангелистов, полным полно было! А молодежь и семейные — эти давно мобилизованы были на разные «общественные» мероприятия. Мама была свидетельницей зверских убийств стариков–колонистов, которых для того люди из местечек пригоняли около двух лет к нам в Гутенские леса… Когда мама выросла в 17–и летнюю красавицу, — да еще и адлерберговской породы и стати, — ее «заметил» старший сын Нойборнского колониста Юлиуса Рейнгартовича Кринке — Отто. Познакомился с бабушкой и бабой Надей. Начал приглашать их концерты музыки — там замечательные народные оркестры и солисты были, выступавшие даже в Вене и Мюнхене!

…Ну, Отто ходил–ходил… Ждал–ждал… Мама–то моя будущая была совсем девочкой.

Настоящая, живая жизнь вошла в нищенское житьишко девушки. Папа был на седьмом небе: такую красавицу засватать! Окончил с отличием Сельскохозяйственную Академию. Стал «ученым агрономом». И превратился не просто в наследника своего отца, а в главного помощника его и управляющего большим крестьянским хозяйством с конным заводом.

Пошла захватившая его целиком работа, в которой мама была первой ему помощницею: «Королевской выездке» учили ее в том же Смольном. А теперь, здесь, — учителем, ментором, — не стареющий родной Николай Николаевич. Начались бесконечной чередою конные соревнования и выставки, где Отто представлял и выводил на треки ипподромов новые породы рабочих и кавалерийских лошадей, выведенных и воспитанных отцом его Юлиусом уже не без его участия. Посыпались щедро и призы на республиканских и союзных соревнованиях в Черняховске и Житомире. А по огромному и обихоженному мамой и бабками дому бегали уже и шкодили четверо мальчишек–погодков… Братьев моих старшеньких…Счастье пришло!

Но вот этого вот советская власть перенести никак не могла. Ей требовался повальный голод. И вселенский мор. Чтобы за хлебную корку заставить голодных людей перегрызать глотки друг другу. И она приступила к окончательному изведению станового хребта России — работящего мужика–производителя. 29 января 1929 года явилась она и в дом деда и папы.….

Подробности?… К чему они? Было все как у всех других десятков миллионов. На глазах семьи застрелили деда Юлиуса Рейнгардтовича, четырех его взрослых сыновей и кинувшуюся к ним бабушку. До нитки обобрали. Содрали одежду и, — как блатные на зонах обобранным ими «мужикам», — кинули им прикрыться ошмотья — «сменку». Связав мужчин (с 10 лет), отвезли подводами к железной дороге. Набили битком в разбитые телячьи вагоны. И через белорусский Мозырь погнали в Сибирь. Было всех в эшелоне с началом пути 2086 душ.

Моих родных везли до города на Енисее 26 месяцев. Сначала эшелон дошел до Урала. На Урале началось! Останавливали эшелон у первого попавшегося «приличного» городка. Мужчин — от 12 до 65 лет — выгоняли на работы. Этап–то был из трудяг! Все, от подростков, умели уже плотничать, столярничать, слесарить, класть кирпич и бетон. Работающим давали «суп» — воду с травой. И после смены — ломоть брюквы и 200 граммов хлеба. Говорили им: «в стране голод — ваша кулацкая работа! И вам бы не харчи, а пулю!». Запертым в вагонах старикам, больным и детям хлеба давали совсем тоненький ломтик. И работающие относили им свои «пол супа». Это было преднамеренное убийство, организованный голодомор! И люди в эшелоне быстро умирали.

Первой 11 марта 1930 года, когда эшелон подходил к Барабинску, погибла Надежда Николаевна (Бирулева, дочь героя Севастопоря, адмирала, подруга Великой княгини Елисаветы Феодоровны; мачеха Мартина Адлерберга, прадеда Нины Оттовны. В.Д). Превратившаяся в мумию, она до последнего дня спасала малышей, деля и отдавая им свой хлеб. Марфа и мама обрядили ее… Но когда Николай Николаевич Адлерберг, граф, сын Амалии Крюденер внук Вильгельма III Прусского; мама Нины Оттовны, Мелитта, его внучатая племянница) и папа попросили конвой «выпустить их, чтобы похоронить Бирулеву(!), дочь российского героя», конвойные поняли моих так, будто они не просят, а требуют! Потому их связали, избили, бросили на пол, а труп выволокли. Что стало с телом, они не узнали…

25 марта 1931 года эшелон втянулся на станцию Красноярск–сортировочная, в теплушке появилась на свет я… Если, конечно, светом считать межнарное пространство, занавешенное на этот случай папиной рубахой. Мама о рождении дочери узнала не сразу. Она уже второй месяц была без сознания, и на глазах таяла, не умея пережить смерть маленьких сыновей…

Она и после моего рождения с полмесяца пребывала в беспамятстве. И первая грудь, к которой я припала вскоре по выходе из вагона, принадлежала… проводнице отправлявшегося куда–то на восток рядом с пакгаузом стоявшего поезда. Она забежала со мной в свой вагон. Покормила меня. Поцеловала. И, — чуть не бросив меня на папины руки с подножки уходящего поезда, — навсегда, безымянной, исчезла в грохочущей вьюжной мгле. Успев спасти мою только что обретенную и уже истлевающую жизнь, не успев назваться. Боль этого исчезновения ее во мне навечно. Скоро семьдесят лет. А я ночами без сна все пытаюсь и пытаюсь найти в себе и представить лицо этой Женщины.

Вечерами вся наша семья плотно нас с мамою обступала. Все выстраивались, наклоняясь вперед, друг к другу головами. Папа клал меня крупному Николаю Николаевичу на большие его руки. Тот вставал перед мамой. Все «смыкались», на манер эскимосского иглу, прикрывая нас. Папа разматывал тряпки, в которые я была завернута. Николай Николаевич растирал меня снегом — потом это спасало меня от простуд. Папа обмывал частью семейной порции «кипятка». И оба пеленали. Потом кто–то из женщин кормил меня — молока у мамы так и не появилось, пропало. Николай Николаевич заворачивал меня в ту же рвань — у нас даже нитки с иголкой отобрали! И передавал папе, который никому меня не доверял и весь путь нес сам. Он и от санок не отходил, когда нас везли. А потом нес, когда маме стало лучше. А ночами спала я за пазухою у Николая Николаевича. У дедушки Коленьки…

Он был железным человеком. Только похудел до скелетоподобия. И вместе со мною на нем, под старой его шинелью, спали еще и Рони с Мартином — маленькие. Утром — та же процедура. И в путь.

В ночь на 28 мая подошли к тому месту на правом берегу Ангары, над которым лежит заимка Рыбная у деревеньки Бельск. Карабкались к ней вверх высоченным обрывом береговой скалы, хватаясь и подтягиваясь за ветки кедрового стланика. Папа со мною за пазухой — впереди. Николай Николаевич с Рони и Мартином под той же шинелью — замыкающим. Крепким оказался наш старик!

Карабкались, обессиленные, полу мертвые, но уверовавшие, что все! Конец! Выжили. И дожили.

Живых, — кто не сорвался, кого на скале «в лет» не пристрелили и у кого сердце надорванное не разорвалось, — собрали наверху и загнали на лесное кладбище у самой заимки. И, теша неутоленную злость, держали–морозили на нем еще двое суток — «терпение» их — говорили — кончается.

Но прежде терпение кончилось у Николая Николаевича и у папы.

Они пошли со мною — как кегли валя конвой — к избам. Николай Николаевич был страшен. Подходить к нему опасались — был он посреди всех великаном — адлеберговских статей был человек!…

Заклацали затворы по пустым патронникам. Заорали барахтавшиеся в сугробе. Заблажил, выпроставшись из снега начальник. А, мои, шли. Навстречу вышел из избы старик. Подошел. Поздоровался. Велел идти к нему и никого не слушать. «Надо же дите перевернуть, элиф нет?!». Отстав от папы и Николая Николаевича, конвойные накинулись на старика. Но тот стряхнул их. Забежал в избу. И выскочил с двустволкой. Тут же с ружьями стали выбегать мужики из соседних домов. Видно, двое этих суток наблюдали и ждали, что еще конвой навытворяет с ссыльными. И не выдержали. А сейчас стали стрелять, матерясь. Но убедившись, что у конвоя патронов нет — повязали его, благо и он дошел окончательно, как наши ссыльные.

И то — не опомнись они, их бы потом за стрельбу… Кто знает, чем бы все потом кончилось? А пока кончилось миром. Ссыльных растащили по избам. По избам разместился и конвой.

У старика и у его старухи прогостили наша семья с неделю. Было нас теперь — выживших и целых — Николай Николаевич, папа, бабушка Марфа, Мама, пятеро папиных братьев — шестнадцатилетний Ленард, пятнадцатилетний Володя, Александр четырнадцати лет, двенадцатилетний Мартин и Рони—Рейнгардт девяти лет. Мужики! Армия! Рыбнинские жители откармливали нас и отпаивали свежениной — лосиным мясом, гусятиной, молоком и самогоном, конечно, с бражкою.

С пеленок жила я жизнью моих родных — дядек, которых любила не передать как. Жизнью бабушки Марфы, которую боготворила. Жизнью папы с мамой — ну, они были просто «сама я»! Конечно, я жила и жизнью Николая Николаевича, дедушки Николеньки, которого, как Маугли Волка, признавала Непререкаемым Вождем Стаи и которому поклонялась!

Тем временем, я росла, напитываемая щедро — пополам с любовью близких — окружающей меня первозданной прелестью потрясающе прекрасной, — а тогда еще и девственно чистой, — природою Енисейского Кряжа. Ползала себе по тщательно оструганным папой и дедом Николенькою и любовно протертым наждаком доскам «второго» этажа четырех этажных полатей — нар нашей «квартиры» в моем бараке.

«Долг» — это я понимала! Долгом было «наварить кашки» себе — я умела «наварить» ее в четыре годика. «Долг!» — это «просеять мучки», «перебрать ягодку», «почистить грибочков», — это уже для всех! В восемь лет доверялось мне готовить крахмал из картофеля, в девять — «навести щелочи» из печной золы для стирки белья, — свое, нательное и платьица, стирала с пяти лет, — наварить патоки для сахара из свеклы.

О «долгах» своих вспоминаю в чуть более позднем времени. Уже возвратились домой на прииск наши мужчины, — папа с дядечками. И соседи из нашего этапа вернулись. На себе и на трех сотнях лошадей притащили они две с половиною тысячи тонн огромных деталей электрической драги! Три года тащили. И притащили! А теперь одни, — с папою и дядей Ленардом во главе, — монтировали на Удерее саму драгу. Другие, — и в их числе дядя Володя, мальчик совсем, — строили локомобильную электростанцию, механические мастерские, конюшни, гараж, заправку — склад «ГСМ». Пошла настоящая долгожданная жизнь, занятая настоящим трудом! А еще через четыре года, в конце 1938, — когда разрешили, и даже попросили нас, — построили себе настоящие рубленые дома! Из настоящего, из добротного леса!

Вот это и было началом счастливого перелома нашей жизни. Родители мои, бабушка Марфа с дедушкою Николенькою, даже мальчишки наши — все ссыльные — почувствовали начало свободы уже после первых политических судебных процессов в Москве, а потом и по всей стране.

Николай Николаевич помалкивал. Он вообще был молчуном. Но стал еще молчаливее. И в самое это время, его — 85–тилетнего старика! — дернули, неожиданно, с почетной должности конюха нашего конного двора, в «столичную» школу района — на прииск Центральный преподавать в открывшихся там 8 – 9 классах географию, историю и немецкий язык.

И мама, погодя немного, сказала: — Интересно, где еще в России в поселковой школе, — или, пусть, в столичном даже университете, — детям преподает такого уровня эрудит? — И сама ответила: — Да нигде! Вот и попробуй поспорить с вашим папою!.

И вот, маленькая школа на нашем прииске, в начале 1935 года названном убийцами в честь убитого ими убийцы «Кировским». Построили ее папа, дядечки мои, и мужчины из поселенцев. Она — всего–то в четыре комнатки–класса на весь небольшой ссылочный интернационал. Но не фальшивый, троцкистский, для вселенского разбоя. А настоящий. Из таких, как я — из русских, из немцев, из украинцев, из финнов, из латышей и из греков даже…

Больше полвека прошло! Но со всеми, кто жив еще, кто остался в России или живет в Европе, в Америке, в Австралии, — братство до смертного часа!

Школа была — нет, не просто «свет в окне». Она была Самим Светом. В ней напрочь отсутствовала политика. Дети ссыльных не должны были знать историю коммунистической партии. Большевистского обществоведения. В классах не могли висеть портреты большевистских вождей. Главное, духа пионеро–комсомольского и на дух не было! Так чем же тогда она была — наша первая приисковая школа? Да «обыкновенным»… Царскосельским лицеем. Когда в столицах страны освобождались от социально опасных граждан — потенциальных врагов народа, к нам, в нашу школу, пришла учительская плеяда, аналогов которой я потом нигде в мире не увидела. Ни в Оксфордском, тем более, ни в американском Гарварде Ни в Кембридже. Ни даже в хваленном–перехваленном Беном Йельском, — еврейском, как он старался убедить меня во время наших визитов туда, — университете в Нью—Хевен! Американская школа, с которой мы имели возможность знакомиться много лет кряду, — а Бен, обнаглев совершенно, разразился даже в московской педагогической (!) печати и в литературных журналах сериалами о воспитании школьников в США, — эта школа не стоит ничего в сравнении с приисковой школой.

Жалко их всех! Но сестер жальче. Им расти. Жалко папу с нашими мужичками — им тяжело работать и тоже расти. Папа, Ленард, Володя, Александр — они как волы в упряжке тянут. И на морозе зимой по 18 часов! А «рацион» их? Перед сменой — если утором — чашка чая с молоком и сахаром. Ломоть серого хлеба с маслом. С собой — в «тормозок» на смену — пол литра молока в бутылке за пазухою, чтобы не замерзла, бутерброд с ломтиком сала. Все! На восемнадцать часов. А после смены, если вечером, — маленькая фаянсовая мисочка щей или борща с кусочком мяса. Тот же чай с молоком — чай из засушенных цветов. Собираем сами. И все! Второе, какое нибудь, нам, молодым. И женщинам. Не подумайте, что из «экономии», хотя было и такое в самом начале сибирской жизни. Просто организм у папы такой. И у братьев его. Ну, дедушка–то, Николенька — он и первое, он и второе, и третье он. И закусочка чтоб перед обедом… Закуску ему готовила сама. «С рюмкою перцовой, как когда–то на обедах у государя императора Александра Николаевича!». Он из другого теста. Рассказывал, какие застолья затевала родня, когда собиралась на пасху, к примеру. Лукулловы пиры закатывала старопомещичья кость!

А папа — он мужик! Рост — метр девяноста два. Фигура — будто скелет Лесгафта в питерском его институте, одетый мышцами! Когда, стариком уже, приезжал навестить нас — на Московских улицах женщины на него оглядывались. Так ведь и братья его такие же. Друзья шутили: «Ни тайге, ни бабам не устоять, когда в стране советской такие люди есть!».

Заключение.

Еще раз о раскрытии тайны исчезновения Николая Николаевича Адлерберга.

«Первым, через голицынскую родню (через Николая Голицына), пустил слух о гибели Николая Николаевича Адлерберга Владимир Васильевич Адлерберг (отец Вадима Владимировича и Елены Владимировны Адлербергов). Пустил слух среди своих, среди «бывших». Это произошло после возвращения графа на Волынь из «Петровско—Разумовской» командировки. Когда тот рассчитался с кафедрой. Этому была настоятельная необходимость: Николая Николаевича вновь искали. Теперь уже не только Чичерин. Но вот граф вернулся из Москвы после встречи с «Доктором Фанни», только что выполнившей историческое и чреватое поручение патриарха Тихона в Берлине. Николай Оттович Нольте и Иван Павлович Гордых, узнав о нем, переполошились. И не сомневаясь, что суть, обстоятельства и фигуранты тайного события этого могут быть властями вычислены и тогда, не медля, последуют аресты главных исполнителей, оберегатели графа Николай Оттович Нольте и Иван Павлович Гордых решили повторить и усугубить слух о гибели Николая Николаевича. Надеясь, что только таким образом большевистский сыск потеряет мотивацию поиска графа. Как и Владимир Васильевич, они оказались правы. Настолько, что даже историографы Наркоминдела (МИД) слухам поверили. И отметили их. Я эту запись–пометку видел у заместителя министра Виктора Федоровича Стукалина.

В любом случае, никакой команды «в розыск» относительно графа не было.

А Николай Николаевич Адлерберг спокойно дожил в Сибири в окружении родных и любимых. В 1951 года был похоронен в Красноярском крае, рядом со своей любимой племянницей Мелиттой».

Авторы: Додин Вениамин, Додина Нина, 2010, Израиль

История с географией

Мне моя американская семья преподнесла множество сюрпризов. Один из них, исторического свойства, раскрыл Жизнь моих предков — Жизнь семьи Додаи, к которой все мы имеем честь принадлежать.

Как–то у Хуберта в доме мы с Берни, разболтавшись после приличного возлияния по поводу… вспомнили по рассказам его и моего стариков «ближнюю» историю наших дедов. Я пересказал Бернгарду все известные мне от отца семейные предания о «русских» Додаи, в которых фигурировали мои Мстиславльские, Витебские и Виленские предки. Вспомнил рассказы его о каком–то нашем предке — петербургском сановнике (генерале?) петровской эпохи, которого, как будто, казнили…

Берни очень внимательно слушал меня, позабыв про свои бесконечные шутки. Он прощупывал неожиданные для него знания мною истории нашей семьи, чтобы… преподнести сюрприз. Позднее он сознался, что не прояви я этих знаний, интереса к «малой» истории, не узнать бы мне никогда «большой». Он бы уж не метал бисера…

Когда в начале нашего гостевания в Новой Англии кто–то из сестер бросил случайно, что хобби Берни — история клуба, я, признаться, никакого значения этому не придал: историю клуба я знал от Милтона. И вдруг — Берни интересуется историей Семьи, историей наших Додаи! А он, оказывается, когда еще учился на юридическом факультете, использовал малейшую возможность, чтобы узнать из любых доступных ему источников что–либо о наших предках. Ищущему — да дается!

Начал он поиск не на пустом месте. От отца я знал об исторических экзерсициях брата его Сендера понаслышке, между делом и время от времени, когда у моего милого старика, любившего и умевшего рассказывать, выпадал свободный часок. А случалось такое у отца, — ой–ой как не часто! После первых бесед с Берни я очень пожалел об этом: надо было мне при жизни отца быть понастойчивее.

Не просто неравнодушным человеком был дядька мой Сендер. Он преподавал в самом конце девятнадцатого — в начале двадцатого веков в Венском Университете всеобщую историю. Он и собрал воедино драгоценные документы истории семьи, запрятанные по комодам и шкафам, пылившиеся по чердакам местечковых домов отцовой родни. И он же преподнес все им собранное в 1913–м году навсегда покидавшемуМстиславль дяде Цалэ /Чарли/. А на закате своей жизни в Америке старик наш жил до самой своей смерти у своего четвертого и самого отзывчивого сына Исаака /Эдварда/, отца Берни… Так документы попали к нему.

Попали по назначению: юноша, воспитанный рассказами деда и отца, не просто заинтересовался услышанным от них и увиденным в бумагах. Дыхание истории глубоко отложилось в душе, стало близким, своим, материализовалось в старых пожелтевших бумагах. Не унесли ветры времени детских впечатлений и грез.

Так бывало прежде: дед моего деда — Иона Додаин, а до него, дядя Ионы — Моисей Додаин, а еще раньше прадед Ионы — Натан—Исер и дед Натана – Бениамин Додаи ди Виейра, (проще — из городка Виейра в Португалии) мой тезка и пращур, — люди эти не ленились видеть, слышать, записывать события быстротечной жизни… Не ленились отложить бумагу, клочок записей, письмо, зная точно, что далекие потомки с нетерпением ждут известий из прошлого.

Берни это понимает. Шокированный милым безразличием близких, он много лет терпеливо дожидался участия, интереса к своему делу. Дождался: из небытия, из–за океана и десятилетий, из далекой прародины неожиданно нагрянул Я…

Передо мной шесть толстенных папок — контейнеров тщательно подобранных, отреставрированных и до востребования замурованных в особый «бессмертный» пластик бесценных документов, свидетелей вечного движения Семьи по бесконечным лабиринтам холодного мира…

Берни принял профессиональные меры по систематизации и хранению документов: они лежат в специальных стальных кассетах, помещенных в термо- и влагорегулируемую атмосферу банковского архивного сейфа. Между прочим, так же и там же навечно отложены подлинник и копия Документа Хенкен–клуба о приеме нас в его действительные члены. Документы застрахованы на невероятную сумму, но, как сказали знатоки, стоят они неизмеримо больше: основная часть бумаг — подлинные документы одиннадцатого /!!!/ - девятнадцатого веков. Клуб, естественно, делает не малые страховые взносы, но они полностью перекрываются солидными суммами, поступающими от учебных и научных учреждений мира за пользование копиями документов и за право на их публикацию. Горячая история семьи и… холодный бизнес на ней. Америка!, — как в таких случаях восклицает мой дядя Сэм. Но не так это. Ниже я скажу…

…Первые известные нам сведения о семье моих предков Додаи в Испании относятся к началу одиннадцатого века. В Севильи, в Книге — Пинкосе Большого Храма гетто была совершена запись о смерти рабби Иехиила бен Додаи из Виейра, датированная «…одиннадцатым днем месяца тейвес года 4701–го от сотворения мира…», то есть 1036–м годом от рождества Христова.

По преданию, записанному безымянным сыном Иехиила, Додаи пришли в Испанию «…со своим народом по разрушении Второго Храма… Они были из рода… Додаи воина, что из рода Додай бен-Нахмана, нумбедитского гаона… и философа…» А ведь это семисотые годы…

Подлинные документы одиннадцатого века…

С тех незапамятных времен, неузнаваемо изменился мир, родились, прошли свои пути по земле и исчезли бесследно тысячи поколений…

Нет и Большого Храма, где в Пинкосе всплыло имя древнего рода Додаи: с четырнадцатого века выломано сердце Его, выдран Дух Его, само место названо новым именем — Вилла Нуэва, и Севилья с тех пор знает церковь Святого Варфаломея… Но сами Додаи живы. Живы живыми потомками своими, — нами, помнящими их — вот истинная цена прозорливости предков и мера торжества их, бессмертных… Ибо, если помнят их, значит, они живут. Такова правда бессмертия.

В год Севильской Резни — 1391–м — здесь жили и оставили по себе память, до нас дошедшую, семьи братьев Иом Тоб Цаглон Додаи ди Виейра и Генкес ибн Яхья Додаи ди Виейра, жена которого, Рашель, была из рода Сапортас из Монсона, «…состоявших в свойстве с Арагонской королевской фамилией…», — подлинная запись в Пинкосе, который хранится теперь навечно в архиве семьи.

В тот трагический год они бежали в Португалию и поселились там в Каштелу—Бранку, где предки их когда–то занимались врачеванием. Тогда, прежде, они попали в Каштелу—Бранку из маленького городка на Севере Португалии — Виейра, имя которого навсегда осталось за семьей…

Позднее они перебрались в Лисбоа — будущий Лиссабон, откуда и вернулись в Испанию. Бесконечные петли скитаний. Они поселились в Толедо. Я, конечно, не мог, не успел бы услышать переводы документов Додаи этого времени, перешедшие юноше Берни от деда и собранные им самим. Но почему–то Бернгард особенно отличал этот старинный испанский город — Толедо. Он всегда был на языке Брата, когда речь заходила об Испании. Толедо… Один из членов этой двуединой династии моих предков, Рафаэль Авигдор был профессором математики. Архив Берни хранит подлинные лекции его и сочинение по теории геодезии с гравюрами пятнадцатого века.

Мир тесен, воистину: пройдут столетия, в другом конце Европы 17–го века, в занятой поляками Вильне встретятся двое… И найдут, что они среди предков своих числят Рафаэля Авигдор'а… Но, это позднее.

Додаи в этот Португало — Испанский период их пути ковали оружие и выделывали алмазы. Но они никогда не отходили от своего главного дела — медицины. Из семейного клана Додаи вышли поколения врачей, практиковавших в Испании, Португалии, в Северной Африке…

После оглашения королевского указа 1492–го года об изгнании целого народа из Испании семья Джошуа ибн Додаи ди Виейра перебралась в Голландию. Событие это, путь семьи на Север описаны в поэме Иеремии, сына Джошуа, над которой работал он более сорока лет. Поэма прекрасно сохранилась, — рукописная книга в две с лишним тысячи страниц с заставочными и текстовыми рисунками её автора на полях, выполненными тушью — пером и кистью. Ювелиры семьи одели рукопись в грубую кожу и выложили сердоликом тончайшее кружево тисненого шрифта и имя мастеров — писателя Иеремии, переплетчика Иосифа, ювелира Ноя…Центр Карнеги в 1916–м году, где среди прочих редкостных рукописей был выставлен фолиант Иеремии и его братьев, предложил, в преддверии аукциона 70 тысяч долларов потомку мастеров новоэмигранту Цалэ Хенкену… Искушение?! Но он, только что уцепившийся за берег обетованной земли, еще не успевший встать на ноги, не знающий языка, задавленный заботами о младших детях–подростках и страхом за старших, воюющих в далекой теперь Европе, — он с возмущением отклонил предложение знаменитого Мемориала. Об этом мне рассказали дядя Сэм и муж покойной Целии — Сэм Бояр. (Боярский). А я, гордясь моими родичами, подумал вдруг: — а много ли заступников было у бесценных рукописей Русского Севера, когда почуявшие наживу колонны моторизованных спекулянтов — интеллигентов из Москвы, Ленинграда, — из культурных центров русских ринулись по забытым людьми и Богом окраинам архангельского, владимирского, костромского «нечерноземья» «по иконы», за культовыми «сувенирами», которым цены нет, за рукописными шедеврами безымянных летописцев и легендарных аввакумов, на коих стремительный иноземный спрос навел откровенный грабеж, мор и разорение…

И так, семья Джошуа ибн Додаи в Голландии. Иеремия, сын его, избирается хахамом — мудрецом общины беглецов. Но он весь в Испании, весь в мечтах о возвращении на родину, которая забыла о своих «сынах», отторгнув их. Извечная, без начала и конца трагедия: дети помнят и обожествляют мать, а она и думать забыла о их существовании…

Иеремия изливает свои мечты в ностальгических поэмах, сына своего называет испанским именем Мортейра. У Сендера сохранились оттиски этих удивительных поэм–документов, переведенных на немецкий и идиш. Подлинники — у Берни. Несколько поэм опубликовано библиотекой Гарварда и виндзорской типографией в Британии. В Голландии коллеги подарили Бернгарду уникальное издание двух поэм Иеремии — «Мартос» и «Севильские колодцы». Они напечатаны в Лейдене в 1510–м году… Рассказы об этом я слышал от отца. В доме Берни я увидел ЭТО.

…В 1577–м году внук Иеремии — Иосиф морраном вернулся в Толедо. Он был юн, сбылись мечты его, взращенные надеждами отца и воспоминаниями деда… Почти всю свою жизнь провёл Иосиф на своей прародине. Сохранились его разрозненные дневники — рассказы. Их очень трудно расшифровать и прочесть: они залиты были когда–то вязкой жидкостью, ни чем не растворяемой. Даже знатоки ведомства Берни сознались в своей несостоятельности… Здесь, в Испании родились его дети… Пятьдесят восемь лет пролетели, уходила жизнь. Но возвращалось все на круги свои: в 1635–м году он с семьей бежал в Голландию…

В Амстердаме Додаи были врачами, оружейниками, обработчиками алмазов и стекла. Сын Иосифа — Давид при объединении конгрегаций стал членом раввинской коллегии. Это привело через три года к приглашению занять место врача в организуемую конгрегацией за океаном бразильскую общину Пернамбуко. Не понятно почему, но организаторы отклонили его кандидатуру. И тогда семья воспользовалась приглашением одного из руководителей общины в Пернамбуко — Гаспара Диас Перейра, которому нужны были опытные врачи. Это было в 1644–м году, а за два года до их отъезда в Пернамбуко из Голландии переселилось более полутысячи их единоверцев. Колония, которая называлась еще постом Ресиф, завоеванным за тринадцать лет до того, процветала. Как будто прошли времена разгула инквизиции, церковного террора… Колонисты пользовались всеми правами голландских граждан, служили в армии и могли занимать общественные и государственные должности…

Рукописные тетради Давида и сына его Саула содержат подробнейшие описания их путешествия в Америку на корабле «Память св. Илиодора». По–видимому, их потрясла и покорила пышная природа Бразилии; знатоки утверждают, что описание колонии Ресиф, её окрестностей, — океанского побережья, нагорий Каатинга, удивительных ландшафтов по реке Сан—Франсиску, животных, населяющих мрачную и притягивающую воображение сельву — бесконечные бразильские джунгли и солнечные речушки, впадающие в океан, — сделаны внимательными и восторженными свидетелями… Особенно интересны рукописи, подробно рассказывающие о жизни граждан Пернамбуко: — людей с характерами, сильных и талантливых. А других там и не было: только сильные и смелые люди могли решиться в те далекие годы оставить дом, насиженное место, родину /не всегда бывшую мачехой/ и ринуться в неизвестность за волны беспредельного и грозного океана… Недаром великий Чарльз Дарвин перед своим путешествием на «Бигле», по совету отца, осведомленного, в свою очередь, дедом Чарльза — Эразмом Дарвиным, два года изучал отложившиеся уже тогда в фондах Британского Адмиралтейства четыре, одетых в кожу огромных тома рукописей Давида и Саула Додаи из Виейра. О том имеется запись в каталогах фонда, по которой Берни через британских коллег сумел разыскать следы рукописей. Сложность поиска состояла в том, что эти рукописные материалы не имели первоначального названия и были зарегистрированы в фонде как «Рукописи врачей из бразильского поста Ресифа». Имена авторов оказались внесенными непосредственно в текст и в глаза не бросались. Они были идентифицированы с трудами Давида и Саула в результате сличения с известными рукописями наших предков. Я не знаю порядков в Великобритании и вообще в мире относительно таких действий архивов и криминалистов, но думаю, на основе известных мне аналогов, что непоколебимая потенция собирателя, жажда узнать истину и приобщить её к цепи неопровержимых фактов–событий в судьбе предков, перед которыми пожизненно ответствен /простите, подкрепленные солидным званием и не менее солидной полицейской должностью, предполагающими содействие маститых британских коллег…/ здорово помогли Берни. В его архиве не мало стоящая цветокопия рукописей, насыщенных множеством профессионально выполненных иллюстраций по тексту, преподнесенная ему в 1960–м году местным Шерлоком Холмсом…

Кто знает, быть может английский ученый, до осени 1835–го года исследовавший Южную Америку, пользовался путеводителем моих предков и был им благодарен…

Но дневники Дарвин прочел внимательно: у Берни в архиве есть на этот счет подлинный документ, попавший к нему в результате аукционного торга в Лондоне в мае 1967–го года; он подписан комендантом–командором Адмиралтейства и датирован восемнадцатым июля 1922–го года. Документ этот перечисляет даты двухлетнего пользования рукописью «Врачей из…» Чарльзом Робертом Дарвиным. И вот еще что интересно: Документ этот был вручен командором историку из Северной Каролины Уильяму Эдварду Додд…

Сейчас решен вопрос о публикации «рукописи врачей…» Приятно, что мой приезд, признанная роль «кухонной ложки» и энергичный интерес к семейной истории привели к решению клуба раскошелиться на святое дело. Что–то мы стоим — живые и мертвые… Жду теперь экземпляра.

…Пернамбукская идиллия должна была когда–то кончиться: уж очень спокойно, счастливо протекала жизнь колонистов Ресифского поста!

Все разлетелось в прах, когда голландцы в 1654–м году капитулировали перед португальцами; члены общины разбрелись. Многие возвратились в Амстердам, другие рассеялись по французским колониям Гваделупе, Кайенне, Мартинике… Сюда, в Мартинику с отцом, Давидом, женой, сыновьями Мануэлем, Якобом и Менасе добрался из Бразилии Саул. Здесь семья прожила около года и в 1660–м году, после тяжкого пути добралась, наконец, до Нового Амстердама на Гудзоне…(До будущего Нью—Йорка).

Не ординарная эта по тем временам одиссея подробно описана в «Тетради псалмов». Она составляет, пожалуй, самую трагическую и наиболее интересную для исследователя–историка часть пути семьи в своё американское будущее.

Здесь, на северо–востоке Северной Америки наши Додаи занимались традиционными ремеслами и врачеванием. По–видимому, особенности вживания в круто и яростно осваиваемую колонию не очень способствовали дневниково–писательской деятельности наших предков, ввергнутых в который раз! в устройство на очередной обетованной земле… Но след этого периода семейной истории не затерялся: сохранились «бытовые» документы — счета, закладные, книги домашних расходов… Часть подлинных материалов хранится ныне в архиве Смитсониановского Института в Вашингтоне. Есть они и в библиотеке Конгресса США, — как–никак — это история страны. В эти хранилища документы попали из архивов Северной Каролины…

В Новом Амстердаме в 1661–м году у Саула родился четвертый сын, Джошуа, первый «американец» в семье Додаи из Виейра. Здесь же, в 1674–м году, когда Новый Амстердам перешел в руки новых хозяев и наречен был Нью—Йорком, Саул похоронил своего отца Давида. Это был первый покойник, первая могила Додаи из Виейра в земле Америки…

Через несколько лет Саул бен Давид с семьей, которая после рождения Джошуа пополнилась двумя дочерьми, возвратился в Европу…

Очень подробно предки мои свидетельствовали нам, потомкам, о днях своей жизни. Но нет объяснений их возвращению. Неординарность этого шага позволяет думать, что причины их новой одиссеи были вески. Или вовсе письменных свидетельств этому не было? Или не найдены они? Увлеченный поисками и вдохновленный их результатами Берни верит во второе предположение. Верит и ищет. Ищущему — да дается!

Они поселились в Амстердаме. Семья занялась своими вековыми занятиями: медициной, оружием, стеклами. Джошуа, восстановивший дневниковую традицию семьи, с детства тянулся к земле. Пораженный чудом голландских розариев, он всерьез занялся агрономией и садоводством. Сохранились его письма этого периода, в которых он сообщает оставшемуся в Америке брату Meнасе о посылках с семенами цветов, отправленных им в Новый Свет. По–видимому, Джошуа участвовал в похоронах Баруха Э'Спинозы: он очень подробно описывает февральскую поездку 1677–го года в Гаагу. Из текста письма можно понять, что это было дело крамольное. Мы теперь тоже понимаем цену участия в похоронах изгнанника… Узнать уже ничего нельзя, но натуралистические записки Джошуа, опубликованные после его смерти в Нью—Йорке /«На новой земле», «Двери в природу», «Философ из пчелиного улья» и другие, — всего их восемь работ/, содержали мысли философских концепций Спинозы. В год же смерти великого философа, да и много позже, ортодоксы–волки из голландских общин зорко следили за своими овцами, причащавшимися от крамолы. Спаниэли, — испанские и португальские общинные фракции, сами откровенно преследуемые ортодоксами–аборигенами, старались быть правее правых. Истина старая. Семья Додаи, пережившая неизмеримо больше присмиревших в Голландии испанских соотечественников, естественно, не могла не сочувствовать преследуемому земляку. И ей доставалось, и, как мы узнаем, достанется еще… И этому есть прямые и подлинные свидетельства в архиве Берни.

Душевное неустройство, память детства, призывы брата Менасе, возможно, отсутствие своего клочка земли, к которой его постоянно тянуло, — так мы все думаем, — прямого свидетельства этому нет, — заставило Джошуа в 1692–м году оставить родителей, сестер и братьев и снова отправиться через океан в Америку….

Там, на его родине, в поселении Бристоль на реке Делавер у него с братом Менасе ферма, в переводе Берни — «овощная». Оба брата были женаты, имели детей. Позднее они перебрались в Каролину, где на реке Ноак /?/ разбили новую большую ферму, на которой разводили скот и выращивали овощи. Кроме этой фермы потомки их владели в Северной Каролине землей не далеко от поселения Роли на реке Ньюс…

…Менасе умер в 1725–м году, оставив на земле Америки шестерых сыновей и трех дочерей. Джошуа умер в 1736–м году. У него было три сына и дочь. Менасе, Джошуа, их дети, внуки и правнуки постепенно трансформировали свою семейную фамилию из Додаи — в Доддаи и в Додд. Уже дочери Менасе повыходили замуж за выходцев из Шотландии и Англии. Старший сын Джошуа женился на дочери английского эмигранта… Додды впоследствии превратились в христианскую /англиканскую/?/ семью… На Великой Встрече, в Ниидеме 6–го ноября 1977–го года нас с Ниной очень по родному приветствовали представители Пионерского Клана Додд. Встреча, состоявшаяся в домах двух семейств Додд'ов в Каролине, должна быть описана поэтом, иммунированным от волнений и сентиментов…

…Додды–пионеры писали Додаи и потомкам их в Голландию, Саксонию, Россию… Мстиславский блок архива Берни хранит письма, полученные в канун вторжения Наполеоновских войск… Их очень много — писем от Додд'ов, — уже не сентиментальных, не «псаломных» или описательно–натуралистических, как рукописи предков. Это деловые послания деловых и очень занятых людей, сначала простые, наполненные ковбойскими заботами. Позднее, емкие письма–отчеты, говорящие о глубоких сдвигах в жизни и миропонимании, но всегда и неизменно насыщенные фактами и юмором. Отсюда наше теперешнее знание всех этапов бытия первой американской семьи Додаи — Додд'ов.

…В Европе все шло по заведенному и замкнутому кругу: старший сын Саула бен Давида — Мануэль /в некоторых документах — Азриэль Мануэль/ с женой уехали (возвратились!) в Португалию. Они крестились и приняли католичество, полагая теперь, что свободны в выборе родины и судьбы…

Воистину: «…И дал им Господь трепещущее сердце, и истаивание очей, и томление души…» Томление души и сердце трепещущее, — что еще толкнуло Мануэля, сына изгнанника Саула, внука изгнанника Давида, правнука изгнанника Иосифа /продолжать?!/ вернуться туда, где не ждали его, где прокляли и изгнали его народ?

Трепет сердца и томление души…

В Португалии они начали жизнь во Вьяну–ду–Каштелу. Здесь Мануэль ковал мечи и украшал их кружевами травленных рисунков Кобахос… Здесь родился его сын, нареченный в храме всевидящего Бога Антонием. Здесь Мануэль тайно, как большинство держащихся за родную землю, накрывался талитом и раскрывал Книгу Предков… Морран, он попал в руки инквизиции, был пытан и искалечен. На глазах его убили жену… Чудом спасшийся, он бежал с сыном в Голландию, добрался до Амстердама, пришел к Якобу и здесь, в его доме, умер, оставив десятилетнего сына… Это было в 1692–м году.

Сказано уже было, — голландская община не отличалась терпимостью к вероотступникам… Спинозу — глыбищу она, было, растерла в порошок. Что ей была семья Якоба, приютившего «чужого» мальчишку, сына предателя! Но Якоба не пугали угрозы ортодоксов: он знал незыблемость своей веры, и это было лучшей его защитой перед собственной совестью и людьми, среди которых жить ему, его потомкам… Он был брат своего брата. Мальчик был бесценной частицей, связующей его с покойным Мануэлем, с навсегда оставившими привычный ему мир Европы и исчезнувшими в далекой Америке Менасе и Джошуа… И кровь братьев на бесконечном пути моих предков не дешево стоила… Не дешевле веры, спаявшей рассеянный народ. И как ни тяжек был грех Мануэля, Якоб не сбрасывал его на плечи мальчика. Не проклял же он, не забыл же, не вырвал из сердца детей Менасе и Джошуа, ушедших за океаном из Храма Предков…

…Это всё — не мои мысли или комментарии: все приведенное выше — строки из писем Якоба к Менасе и Джошуа.

Антоний тяжело переживал семейные неприятности: они жили на обитаемой земле, община была вездесуща, тверда и свята в своей правоте. Да что община, — братья Антония могли не простить ему… Так или иначе, но когда конгрегация запретила Якобу исполнить долг отца — ввести Антония в Великое Тринадцатилетие — Бар Мицво, когда мальчик становится взрослым человеком, юноша ушел из дома… 1695–й год…

Он ушел из дома дяди, ничего не сказав ему… Он ушел в Роттердам, голодал, искал пристанища… Якоб нашел его на корабле, куда тринадцатилетнего мальчишку взяли «мальчиком» — юнгой…

Это подробно описано Якобом: всего в Архиве Берни девять писем. И еще семь писем — копий. Подлинники — в Историческом отделе Библиотеки Конгресса — экспонаты истории Почты США 17–го века…

Якоб приезжает в Роттердам к Антонию, привозит моряку деньги и гостинцы из дома. Отношения их неизменно теплы. Записи об этих путевых расходах и деньгах — в подлинных Расходных Книгах архива Берни.

Антоний не вернулся в дом дяди…

Запись в письме Якоба: «… августа, года 1697 посетил корабль Антония московский высокий гость и забрал Антония с собой, и тогда я не простился с ним, и не простил его, и он не простил меня…» В архиве Берни — подлинник письма, переводы на английский, сделанные кем–то из Додд'ов… Подлинник письма Якоба к Джошуа.

Описываю подробно, потому что подробно описано всё почти три столетия назад. И еще потому, что это интересные записи с неожиданным продолжением.

Дальнейшие события рассказаны очень скупо: кончился, видимо, период эпистолярный в семье Додаи… Но что–то восстанавливается.

Скупо описаны события. Но, пожалуй, самые богатые по количеству архивные трофеи, относятся чуть к более позднему времени, когда Якоб с семьей оставил Амстердам, город, который на протяжении трехсот лет!!! гостеприимно встречал поколения беглецов Додаи, но не мог приютить одного мальчишку… Он оставил Амстердам, переехал сначала в Гронау, но что–то побудило его оставить Голландию и искать места под вовсе не ярким солнцем Нижней Саксонии. Здесь он прошел через гетто Оснабрюгге и прижился в Ганновере. Был врачом сиротского приюта.

Перечисление документов Саксонского периода жизни Додаи невозможно для гостя из Москвы: их сотни — деловых и личных дневников, финансовых реквизитов, записок и размышлений по практической медицине при лечении детей…

Кое–что — совсем немного — попало Берни от деда. Остальное — результат поисков офицера американской военной разведки в Германии в самом конце войны и после капитуляции. Отмечу, что чтя юридическую неправомочность «личных» изъятий из архивов пусть даже вражеской страны, Берни в 1956–м году возвратил подлинники архивному ведомству ФРГ, оставив с разрешения хозяев их копии. В двадцатую годовщину освобождения Германии от фашизма, в День Победы, приглашенному на торжества оккупационной администрацией США в Мюнхен Бернгарду немецкие коллеги преподнесли соответствующим образом /и здорово/ оформленные те самые подлинники. Не сомневаюсь /зная его отношение к нацизму/, что с прошедшими через его руки в сороковых годах иного свойства документами, и не только документами, Берни не церемонился.

…В мае 1719–го года Якоб со своей семьей — женой, сыновьями Бениамином, Израилем, Иосифом и Иегудой и с дочерью Райзи в результате неожиданного приглашения русского дипломата в Лондоне Федора Павловича Веселовского /в записях «русских» предков фамилия эта несколько переврана: Тодор Фесслоффски/ отправились в Россию, где Якобу, Вениамину и Иегуде предстояло заниматься медициной. В Санкт—Петербург они прибыли в июле… Первые Додаи в России?

Архив Берни хранит подлинные — «Подорожную», подписанную русским посланником в Голландии 28–го мая 1719–го года и русский паспорт младшего сына Якоба «…Юды Додаина сына Якова из Гоноверу…», «выправленный» Канцелярией с. — петербургского полицеймейстера»… майя 27 дня года от Рождества Христова 1721… в городе Санкт Питербурх…» Интересно, что шестью днями ранее утвержден был Закон от 21–го мая 1721–го года «…О записывании в канцелярии полициймейстера дел иноземцев…» /«Запись пришлых людей»/.

Что мы знали еще: Якоб и его дети отказались перейти в христианство, — условие, на котором им разрешалось жить в русской столице и занимать государственную должность лекаря. Россия — не первая и не последняя страна с такими правилами в те годы. По–видимому, это было желание пригласившего их чиновника, возможно, самого Антония ди Виейра, который, как позднее оказалось, обратился к Федору Веселовскому с просьбой разыскать ушедших из Амстердама его родственников, «…пригодных и умелых в лекарском искусстве…»

Свидетелей этому событию не оказалось: документы молчат и можно делать только предположения… В результате, все Додаи, исключая задерганного Антонием младшего — Иегуды, были отосланы за пределы России в польский город Вильно, «…в жидовскую слободу для проживания». Берни этого не знает, но, якобы, как рассказывал мне мой отец, Якоб просил не отправлять его в Саксонию, а оставить ближе к младшему сыну… И, якобы, Антоний имел надежду, что его брат одумается.

Яков умер в Вильно в 1722–м году…

Свидетельств исхода моих предков в Вильно нет. Можно только представить их первые годы жизни в этом памятном для них месте: …в 1705–м году в Вильну вошли русские войска с Петром Великим; в следующем году туда ворвались шведы и полностью разорили его; «…страшный пожар опустошил в 1706–м году большую часть города, голод, свирепствовавший во всем крае из–за войны 1707 – 1709 годов истребил в одной Вильне более 34–х тысяч жителей; новый удар — пожар 1715 года окончательно добил город…»

Мы знаем, что Вениамин был в Вильне лекарем, а потом квартальным раввином. Должность эту в гетто Вильны он получил в 1750–м году благодаря ходатайству главного виленского раввина и главы братства «Hep Тамид» Иуды Лазаревича. Среди тех, кто помог Бениамину получить место лекаря в первые годы жизни его в Вильне был Самуил Авигдор'ович: как оказалось, далекий предок Додаи — Рафаэль Авигдор, бывший некогда профессором математики в Валенсии — был и предком Самуила… Тесен мир: Авигдор'ович, бывший до 1749–го года Волковысским раввином, заступил на место своего умершего тестя Гешеля в одном из районов города, а в 1750–м году стал главным раввином городской общины.

Но главное, что способствовало известности Бениамина и уважению его — лекарская работа, которую он никогда не оставлял и которой отдался целиком, переехав в Витебск, а затем навсегда в Мстиславль, на родину жены — Розалии, урожденной Фрумкин. В этом городе, ставшем родиной следующих поколений Додаи — Додиных, Бениамин поселился в 1761 году в Казимировой слободе…

И последнее, что все мы знали: в 1725–м году Бениамин гостил в Петербурге у Иегуды, который служил лекарем в каком–то военном чине в полицейской команде при петербургском полицеймейстере. При оформлении паспорта в столице впервые официально записаны фамилии наших российских предков: Бениамин Додаин из рода Генкес… происшедшие из Виейра, португальского города… Такая запись в архиве Берни, венчающая историю поселения предков в Мстиславле. После казни Антония в Петербурге в 1727–м году /как знали мы здесь и наши родичи в США/, Иегуда оставил Петербург и переселился к Бениамину в Мстиславль. Он и сообщил о том, кто был Антоний /генерал, сановник/ и рассказал о его казни/?/…

Судьба двух их братьев Иосифа и Израиля и сестры Рейзи нам в России была неизвестна. Упоминания о них исчезли из документов Берни в пятидесятых годах 18–го века, приблизительно в годы переселения Бениамина в Витебск… Исроэл /Израиль/ был архитектором, строил дома в польских городах. Альбом его рукописных рисунков зданий хранился у моего деда Самуила /Шмуэла/ в Мстиславле. Я его смотрел под недреманым оком старших: боялись, что порву… А меня, ребенка, он очень интересовал — мнились мне прекрасные города и дома — дворцы… Точно знаю: этот альбом втолкнул меня в искусство, вывел к архитектурному рисунку, к творчеству. И в детстве я много рисовал — дома, интерьеры, фасады… По–сейчас лежат эти мои сочинения на тему о прекрасных городах. А тот альбом сгорел вместе со всеми, кто еще тогда, в 1941–м оставался от Додаи в Мстиславле…

Вот все, что я знал, возвратясь из поездки в США в 1977–м году.

Чтобы иметь право поставить точку на этих записках, нужно еще рассказать о послеамериканских находках моих и Берни.

И так, мы все знаем, что племянник Якоба из Амстердама — Антоний, сын Мануэля ди Виейра увезен был пятнадцатилетним мальчиком в Россию неким «…московским высоким гостем…», и что здесь, в новой русской столице Санкт—Петербурге Антоний, якобы, стал сановником, даже генералом, русского царя. Человеком, который имел право вызвать своих родственников из Голландии и даже… уплатить за очень дорогой переезд /возможно, именно приглашенные иностранцы вообще освобождались от расходов на переезд; возможно, но этого предки мои могли не знать/. И что он, — Антон ди Виейра, если верить рассказу возвратившегося из Петербурга к брату Бениамину младшего Додаи — Иегуды, — в 1727–м году был казнен…

Возвратившись домой, где–то в декабре 1977–го года я первый раз позвонил в Институт Истории АН СССР. Мне ничего определенного не сообщили… Ди Виейра? Португальца? Такого, вроде, не было.

Тогда я обратился к литературе, рассуждая, что петровский не русский генерал, если он вообще существовал, — не иголка в стоге русской истории. Но, ничего я не нашел: нигде не значился Антоний ди Виейра. Я проскакивал даже мимо статей в серьезных изданиях! Нет. Мне из того же института Истории — Геннадий Алексеевич Санин в телефонном разговоре неожиданно вспомнил: — как же, был такой человек в Петровскую эпоху, был! Ди Виейра, Антон, но он, вроде, не так писался в исторических документах, — что–то вроде Дивьер или Девьер…

Секрет открылся! Вместе с ним раскрылся мир Петербурга начала 18–го века. Литературные источники„ хоть и не многочисленные, достаточно подробно повествуют жизнь предка, от того знаменательного дня 1697–го года в Роттердаме до трагического 1727–г… и далее! Судьба.

Сошлюсь на литературные источники, просто процитирую их, принадлежащих к русской исторической справочной литературе, то есть, к документам официальным. Тем более, что других никто не приготовил.

1. С. Шубинский, историк, профессор. «Первый генерал–полициймейстер». С. — П. — б., 1892 г., Б‑ка им. Ленина, ХХ 21/30, 1892, Т. 48…В 1697 году, во время пребывания Петра Великого в Голландии, амстердамский бургомистр, желая сделать ему удовольствие, устроили в заливе Эй примерное морское сражение под руководством адмираля Схея…. Государь не хотел оставаться простым зрителем: он перебрался на военный корабль и постоянно направлял его туда, где огонь был сильнее. Распоряжаясь кораблем, Петр обратил внимание на одного молодого юнгу, почти еще мальчика, с еврейским типом лица, очень красивого и стройного. Этот юнга с замечательной ловкостью лазил по веревочным лестницам на мачты, крепил и ослаблял паруса и, вообще, быстро и толково исполнял всякие корабельные работы. По окончании маневров Петр позвал его, похвалил за расторопность, подарил талер и спросил, кто и откуда он. Юнга бойко ответил, что его зовут Антонием, что он сын португальского еврея, переселившегося в Голландию и здесь крестившегося, что отец его умер, не оставив ему никаких средств, и он по необходимости поступил в юнги, не имея случая найти себе другое, более легкое занятие. Толковые ответы юноши, его симпатичная наружность так понравились государю, что он тут же предложил Антонию поступить к нему в услужение, обещая, что если он будет служить честно и верно — позаботится об его дальнейшей судьбе.

Разумеется, молодой юнга с восторгом принял предложение и на другой же день был зачислен в штат царской прислуги пажом. Петр не ошибся в выборе. Антон Дивиер /так был записан он в списки придворных Петра/ действительно оказался способным, исполнительным и честным слугой. Не обладая еще большим умом, он был, однако, смышлен, вкрадчив, бескорыстен, неутомим и, кроме всего этого, отличался живым, веселым характером… Благодаря этим качествам он скоро заслужил расположение государя и всей его семьи, в которой стал домашним человеком…»

2. «Русский биографический словарь», т.V. под наблюдением /редакцией/ профессора А. А. Половцева. М. — С. — П. — б., 1905 г.

«…Он был сделан сперва царским денщиком, а затем генерал–адъютантом, что, по тогдашнему воинскому уставу, равнялось чину подполковника. Освоившись с русским языком и обычаями, войдя в круг людей, приближенных к царской фамилии, Дивиер все–таки чувствовал себя чуждым в высшем обществе, которое относилось весьма холодно к португальскому выходцу. Он решил преодолеть это препятствие женитьбой. Обратить свои искательства в среду родовитых боярских семей он не смел, зная, что его еврейское происхождение явится здесь непреодолимой препоной; оставалось пробовать счастья у новой аристократии, созданной Петром из разночинцев, выдвинувшихся на высшие ступени государственной иерархии своею службою и дарованиями. У всесильного и самого выдающегося представителя этой аристократии князя Александра Даниловича Меншикова была сестра Анна, потерявшая надежду выйти замуж, так как гордый и зазнавшийся князь постоянно находил всех сватавшихся к ней женихов недостойными породниться с ним. Красивому и ловкому португальцу удалось без особенных усилий влюбить в себя девушку. Чтобы достичь своей цели, он предварительно соблазнил её, а затем уже явился к Меншикову и, сознавшись во всем, просил ея руки. Меншиков пришел в страшный гнев. Вне себя, он бросился на Дивиера, избил его и, не довольствуясь этим, позвал своих челядинцев и велел им бить его насмерть. Несчастному Дивиеру едва удалось вырваться из рук людей Меншикова. Избитый и окровавленный, он бросился с жалобой прямо к государю. Петр принял близко к сердцу это дело, позвал Меншикова и, не принимая никаких возражений, велел ему в течение трех дней обвенчать сестру его с Дивиером. Понятно, что после такого происшествия между всесильным временщиком и навязанным ему родственником возникла непримиримая ненависть. Оба, разумеется, внешним образом скрывали её, но в душе только ждали удобного случая погубить друг друга.

Петербург сделался столицей, в сущности, с 1710–го года, когда Петр Великий окончательно перебрался в него с семьей, сосредоточил здесь высшую администрацию и повелел переслать сюда на постоянное житьё мастеровых людей из центров России, с их семействами, в числе 15000 человек, и построить для них на средства казны жилища. Вследствие этого, город начал быстро обстраиваться и через несколько лет народонаселение его определялось уже приблизительно в 35000 оседлых жителей. Разнообразные меры государя к улучшению внешнего быта населения новой столицы, развитию в ней промышленности и торговли, устройству благообразия и благочиния, потребовали создания особого учреждения, которое наблюдало бы за точным исполнением всех этих мер. Такое учреждение явилось в лице первого в России генерал–полициймейстера и подведомственной ему канцелярии.

Петр нашел, что наиболее подходящим человеком для столь ответственной должности был Дивиер, в честности и распорядительности которого он имел уже не мало случаев убедиться. 27 мая 1718–го года состоялся следующий высочайший указ сенату

«…Господа Сенат! Определили мы для лучших порядков в сем городе генерал–полициймейстера, которым назначили нашего генерал–адъютанта Дивиера; и дали пункты, как ему врученное дело управлять. И ежели против оных пунктов чего от вас требовать будет, то чинить. Также всем жителям здешним велите публиковать, дабы неведением никто не отговаривался. Петр.»

2. П. Н. Петров, историк, профессор. "

3. История Санкт—Петербурга…». С. — П. — б., 1885, ЦНТБ — Инд. 9/47/5. Пет. Ист. Стр. 34 Приложен.

«…Определяя личность столичного управителя, Петр Великий руководствовался не только соображениями установления благочиния и показательного порядка в новой столице. Недавно еще усмирены были бунты, ставящие в сомнение самоё жизнь государя, его великое дело преображения России, на которое он не пожалел жизни. Подспудно враги его плели, заговоры, долженствующие пресечь великие планы. Былые соратники, кои прежде приняли сии планы его и шли с ним воедино, отступились тайно, убоясь великих трудов и тайно же ждали часа предать дело вождителя. Собственный сын, преступно побуждаемый врагами, притаившимися в сердце государства российского, ждал рокового часа, дабы прервать и повернуть вспять содеянное великим отцом своим…

Нужен был на это многотрудное дело человек умный и сильный, могущий крепко держать в руках своих столицу и самое правительствование в государстве, на верность и честное бескорыстие которого государь мог спокойно положиться, уверованный, что как он: сам задумал, так произведено будет. Обратясь к Сенату, Петр назвал имя Дивиера…»

И далее:

«…Государь отныне мог уверен и спокойным быть и править великое дело потому, что рядом был верный слуга, почитавши дело это как свое, на всякое время…»

4. «Санкт—Петербург в Петрово время», К двухсотлетию Санкт—Петербурга. 1703 – 1903 гг. С. — П. — б., 1903 г. Изд. Х. Краузе.

«… 25 мая Петр учредил полициймейстерскую канцелярию с генерал–полициймейстером Дивиером, которому «за Его Величества собственной рукою пункты, и всем жителям здешним объявлено, ежели что будет до них в оном управлении касаться, быть в том послушным, и никто бы неведением не отговаривался, и оные пункты суть следующие:

1. Регулярное строение всего гражданства;

2. Охранение берегов реки Невы;

3. О чистоте улиц;

4. О маркитантах и их шалашах;

5. Смотрение над съестными припасами, чтобы чего гнилова и нездороваго не продавали;

6. О чистоте улиц и переулков, от всякого сору и помету;

7. О драках и ссорах;

8. О смотре у жителей печей и каминов;

9. О подозрительных домах, о играх и зорни;

10. О всяких гулящих людях и слоняющихся;

11. О всяких приезжих людях и объявлении оных, как держать их в домах;

12. О рогаточном карауле по улицам;

13. О старостах и десятских слободских. А сей 13–й пункт писан собственною Его Величества рукою, чтобы быть постою по квартирам у всех, не обходя никакого чина».

5. Источник: см. п.2 /стр. 14/. Продолжение.

Хотя о деятельности Дивиера, как первого генерал–полициймейстера сохранились лишь отрывочные и случайные сведения, тем не менее и по ним можно вывести заключение, что он вполне оправдал ожидания государя и был энергическим, усердным и толковым исполнителем стремлений Петра устроить новую столицу по образцу европейских городов.

Необходимо заметить, что Петербург того времени был ни что иное как окруженное лесом болото, среди которого пролегали местами непроходимые от грязи и ночью совершенно темные улицы с разбросанными на обширном пространстве лачугами и наскоро сколоченными хижинами; только кое–где, на Адмиралтейской стороне и около Петропавловской крепости, встречались барские дома, построенные на голландский манер. Состав населения был самый разнообразный: рабочие и мастеровые, насильно согнанные со всех концов России, мелкие торговцы всякой всячиной, солдаты, иностранные шкиперы и матросы, чухонцы, колодники и разный сброд, искавший заработка и наживы; пьянство, разврат, воровство, насилие и грабежи были обычным явлением и постоянной угрозой для обывателей.

При Дивиере был сформирован первый полицейский штат, состоявший из 10–и офицеров, 20–и унтер–офицеров и 160–и нижних чинов; устроена пожарная часть, для которой медные трубы выписаны из Голландии; поставлено в разных местах 600 фонарей, освещавшихся конопляным маслом; замощены камнем главные улицы; заведены фурманщики для своза с улиц нечистот и навоза; обращено особое внимание на свежесть продаваемых съестных продуктов, причем постановлено, чтобы все торговцы носили «белый мундир» по образцу; «для прекращения воровских приходов и всяких непотребных людей» учреждены по концам каждой улицы шлагбаумы, при которых находились караулы; просивших милостыню велено ловить и, по наказанию батогами, высылать из города; установлены штрафы за необъявление о приезжающих и отъезжающих, за принятие в работы людей без паспорта, за азартную игру или пьянство, за неисправное содержание печей и дымовых труб и т. д. Дивиер каждый день объезжал город, лично наблюдал за порядком и соблюдением установленных правил. По словам голштинского камер–юнкера Берхгольца, жившего в Петербурге в конце царствования Петра Великого, Дивиер отличался своей строгостью и внушал обывателям такой страх, что они дрожали при одном его имени.

Деятельность Дивиера была оценена государем, который произвел его 6–го января 1725–го года в генерал–майоры.

28–го января 1725–го года Петр Великий умер, не успев сделать никаких распоряжений относительно престолонаследия. Благодаря быстрым и верно обдуманным мерам, своевременно принятым Меншиковым, Екатерина I-я была провозглашена самодержавной императрицей. Несмотря на неограниченное влияние, приобретенное вследствие этого Меншиковым на Екатерину I-ю, Дивиер был защищен от его вражды личным расположением государыни, к которой имел свободный доступ во всякое время, считаясь в царской семье домашним человеком. Екатерина любила веселого португальца, забавлявшего её своими шутками и неистощимыми рассказами. Оставаясь генерал–полициймейстером, Дивиер получил 21–го мая 1725–го года орден св. Александра Невского, 24–го октября 1726–го года возведен в графское достоинство, а 27–го декабря того же года пожалован чином генерал–лейтенанта. Кроме своих прежних обязанностей, Дивиер исполнял разные другие поручения по указанию императрицы, и, между прочим, был послан в 1727–м году в Курляндию отстаивать русские интересы… Для характеристики Дивиера необходимо сказать об этой миссии несколько слов.

В Курляндии, составлявшей тогда ленное владение Польши, проживала вдовствующая герцогиня Анна Иоаиновна, а герцогом номинально числился последний потомок Кетлера, шестидесятилетний герцог Фердинанд? пребывавший, вследствие неприязни к нему курляндского дворянства, в Данциге. В виду престарелого возраста Фердинанда курляндцы решили еще при его жизни избрать себе нового герцога. На собранном в Митаве сейме герцогом был избран побочный сын короля польского и саксонского Августа II-го граф. Мориц Саксонский, причем, избиратели предложили Анне Иоанновне вступить в брак с новым герцогом. Мориц являлся нежелательным кандидатом как для Польши, так и для России. В Гродно был немедленно созван польский сейм, который постановил уничтожить избрание Морица, а решение о дальнейшей судьбе Курляндии отложить до смерти герцога Фердинанда. Такое постановление Гродненского сейма, указывавшее на возможность присоединения Курляндии к Польше, произвело сильное впечатление на курляндцев. С одной стороны, усилилось раздражение против Польши, грозившее явным сопротивлением; с другой раздались голоса, убеждавшие покориться тяжелой необходимости и слиться с Польшей; подобная развязка была бы в высшей степени не выгодна для России, и поэтому императрица поручила Дивиеру отправиться в Митаву и уверить курляндцев, что мы готовы защищать их самостоятельность и право избирать герцога, лишь бы они не принадлежали к саксонскому дому.

Вскоре по приезде Дивиера в Курляндию, Мориц, продолжавший оставаться в Митаве и упорно отказывавшийся подчиниться постановлению Гродненского сейма, обратился к нему с письмом, в котором прямо предложил ему 10000 экю за то, чтобы он содействовал браку его с Анной Иоанновной и одобрению Россией его избрания. Известно, что тогдашняя политика основывалась главным образом на подкупе и политические деятели не считали взяточничество безнравственным. Поэтому и предложение Морица не представляло ничего необычайного. Ответ Дивиера настолько ярко рисует его бескорыстие, что мы приводим этот документ полностью:

«…Полученное мною сего числа письмо, — отвечает он по–немецки, — повергло меня в удивление и чувствительное волнение, тем более, что, благодаря Бога, всё мое предшествующее поведение может служить доказательством, что я не способен не только за несколько тысяч рейхсталлеров, но и за сокровища всего света сделать хотя самомалейшее отступление от поручения, возложенного на меня инструкцией моей всемилостивейшей государыни. Это странное предложение, равно как и тому подобные искушения, предполагающие подлые и низкие чувства в том, к кому они относятся, оскорбительны для честного человека. В вышеупомянутом деле, в котором ея величество удостоила меня избрать мелким орудием своей воли, я буду без всякого уважения к видам частных лиц и чуждым интересам, равно как и без всякого постороннего вознаграждения, исполнять свои обязанности, как следует честному человеку. Но если бы дело это обратилось и в вашу пользу, то всякий и без того должен получить то, к чему приличие обязывает. Ваш почтительный и покорнейший слуга, граф Дивиер.»

В то время как Дивиер вел в Митаве переговоры с разными влиятельными лицами и старался увеличить число сторонников России, в Петербурге совершилось событие, отразившееся роковым образом на его судьбу.

Здоровье императрицы Екатерины I-й было уже давно потрясено, и в начале 1727–го года появились признаки, не предвещавшие хорошего исхода. На сцену снова выступил вопрос, имевший громадное значение для многих: кто будет наследником престола, одна ли из двух дочерей Ектерины, или двенадцатилетний великий князь Петр Алексеевич, сын царевича Алексея Петровича. В разрешении этого вопроса был особенно заинтересован Меншиков. Стремясь сохранить за собою ту неограниченную власть, которую он приобрел при Екатерине, Меншиков задумал женить Петра на своей старшей дочери и, возведя его на престол, управлять государством до его совершеннолетия, на правах регента.

Екатерина, всем обязанная Меншикову, уступила его настойчивым просьбам и согласилась на предложенную им комбинацию. Вопрос этот был решен в марте 1727–го года, и решение его привело в ужас всех, к кому Меншиков относился враждебно. При дворе составилась партия, поставившая себе целью всеми средствами противодействовать честолюбивым замыслам Меншикова. Во главе её находились герцог голштинский, граф П. А. Толстой, И. И.Бутурлин, А. Л.Нарышкин, Скорняков—Писарев, Ушаков, князь И. Долгорукий.

В это время вернулся в Петербург Дивиер. Он был поражен, узнав о том, что произошло при дворе в его отсутствие. Смертельный враг его, от которого нельзя ждать пощады, делается тестем будущего императора! Екатерина умрет, и тогда у Меншикова будут развязаны руки; он прежде всего обрушится на своих недоброжелателей и уничтожит их. Предвидя свою гибель, Дивиер не только присоединился к партии, враждебной Меншикову, но сделался одним из самых деятельных её членов.

Между тем, пока враги Меншикова переговаривались и обдумывали план действия, решительная минута наступила ранее, нежели ее ожидали. 30–го апреля у императрицы открылась горячка. Меншиков безотлучно находился при больной, никого к ней не допускал, подносил к её подписи указы и сочинял для нее духовное завещание, по которому престол переходил к малолетнему Петру с обязательством жениться на дочери Меншикова Марии. Таким образом, Меншиков достиг исполнения всех своих планов; оставалось лишь поскорее отделаться от врагов, и он нетерпеливо добивался случая, который дал бы ему возможность одним разом сокрушить их. Случай этот не замедлил представиться благодаря нескольким неосторожным словам, сказанным Дивиером во дворце великому князю и цесаревнам.

6. Источник: см. п.3 /стр. 242/. Продолжение.

«…В этих видах, опираясь на усиление подметных писем, им же самим распространяемых, распускавших нелепые толки, князь /Меншиков/ заставил издать указ «О наказании за непристойные и противные разговоры против императорского величества». На основании этого указа он и поразил своих врагов, привязавшись к шутливым словам своего зятя Дивиера, во дворце, обращенным к великим княжнам и цесаревичу Петру Алексеевичу, 26–го апреля, во время параксизма болезни Екатерины I-й, кончина которой ожидалась в этот день».

7. Источник: см. п.2 /стр. 20/. Продолжение.

«Он был арестован, подвергнут пытке и, вздернутый на дыбу, после двадцать пятого удара повинился во всем, назвал всех своих единомышленников и сообщил свои разговоры с ними. Тотчас же была назначена следственная комиссия, которую Меншиков так торопил, что она закончила все дело в десять дней. В докладе, представленном ею, было сказано, что преступники дерзали определить наследника российского престола по своему произволу и замышляли противиться сватанию великого князя, происходившему по высочайшей воле».

8. К. Арсеньев, «Царствование Екатерины I-й», Академия Наук, С. — П. — б., 1855 г., Б‑ка им. Ленина. Ф 19/63, стр. 85.

«Суть «вин», предъявленных Дивиеру и его ответов из дел следственной комиссии:«…Записка от имени императрицы о дерзостях Дивиера;.

1. Понеже объявили Нам Их Высочества Государыни Цесаревны, что сего апреля 16–го числа, во время Нашей, по воле Божьей, прежестокой болезни пароксизмуса, все доброжелательные Наши подданные были в превеликой печали, а Антон Дивиер в то время, будучи в доме Нашем, не только не был в печали, но и веселился, и плачущуюся Софью Карлусовну вертел вместо танцев и говорил ей: — не надобно плакать;

2. В другой палате сам сел на кровать и посадил с собою Его Высочество Великого Князя и нечто ему на ухо шептал; в тот час и Государыня Цесаревна Анна Петровна, в безмерно быв печали и стояв у стола в той же полате, плакала; и в такой печальный случай он Дивиер, не встав против Ея Высочества и не отдав должного рабского респекту, но со злой своей продерзости говорил Ея Высочеству, сидя на той кровати:

— о чем печалишься? Выпей рюмку вина — и говоря то, смеялся, и перед Ея Высочеством по рабской своей должности не вставал и респекту не отдавал.

3. Когда выходили в ту палату Государыня Цесаревна Елизавета Петровна в печали и в слезах, и пред Ея Высочеством по рабской своей должности не вставал и респекту не отдавал, и смеялся о некоторых персонах.

4. Его Высочество Великий Князь объявил, что в то время, посадя его с собою на кровать, говорил ему: — поедем со мной в коляске, будет тебе лучше и воля, а матери твоей бедной, не быть уже живой, — и притом Его Высочеству напоминал, что Его Высочество сговорил жениться, а они за нею будут волочиться, а Его Высочество будет ревновать.

5. Ея Высочество, Великая Княгиня объявила, что в то время рейхсмаршал, генерал–фельдмаршал светлейший -князь, видя его Дивиеровы такие злые поступки, Ея Величеству говорил, тобы она никого не слушала, но была бы всегда при матушке с ним светлейшим князем вместе.»

Тот же источник, стр. 58.

Ответы Дивиера комиссии.

«…16 апреля в доме Ея Величества, в покоях, где девицы сидят, попросил я у лакея пить и назвал его Егором; князя Никиту Трубецкого называли мы, товарищи его, шутя, Егором, и когда я попросил пить и назвал лакея Егором, то Трубецкой на эти слова обернулся и все засмеялись; Великий Князь спросил меня: — чему вы смеетесь? И я объяснил, что Трубецкой этого не любит, и шепнул на ухо, что он к тому же и ревнив. Софью Карлусовну вертел–ли, не помню. Цесаревне Анне Петровне говорил упомянутые слова, утешая её. Цесаревна Елизавета Петровна сама не велела вставать никому, а мне и царь Петр Алексеевич никогда не велел вставать и сердился, пока я не привык. Великому Князю означенные в обвинении слова не говорил, а прежде говаривал часто, чтобы изволили учиться, а как надел кавалерию, худо учится, и еще как сговорит жениться, станет ходить за невестою и будет ревновать, и учиться не станет…»

9. Источник: см. п.2 /стр. 21/. Продолжение.

«…6–го мая, за несколько часов до кончины, императрица слабеющей рукой подписала указ о наказании виновных»

«Дивиера и Толстова, лишив чина, чести и данных деревень, сослать: Дивиера в Сибирь, Толстова с сыном в Соловки; Бутурлина, лиша чинов, сослать в дальние деревни; Скорнякова—Писарева, лиша чинов, чести, деревень и бив кнутом, послать в ссылку; Нарышкина лишить чина и жить ему безвыездно в деревне; Ушакова определить к команде, где следует; князя И. Долгорукова отлучить от двора и, унизя чином, написать в полевые полки».

Сдавая этот указ для исполнения, Меншиков велел приписать к нему слова: «Дивиеру при ссылке учинить наказание, бить кнутом».

10. Источник: см. п.3 /стр. 16/. Продолжение.

«…Не можно винить умирающую женщину в предательстве Меншикову петрова орла„ которая одна на смертном одре своем без понятия подписала своим августейшим именем приговор действительному охранителю дела петрова…»

11. Источник: см. п.2 /стр. 23/. Продолжение.

«…25–го мая 1727–го года приговор был приведен в исполнение. /Вот та «казнь», — а в русской интерпретации того времени слово это могло означать и кнут и смерть…, — о которой рассказал Иегуда брату своему Бениамину, перебравшись в Мстиславль в 1727–м году, и которая для моих предков и для братьев и сестер моих в Америке закрыла биографию Антония ди: Виейра. А биография, тем временем, продолжалась, но уже далеко от Санкт Петербурга, в котором так блистательно началась за 30 лет до того… Это мое примечание./

По словам очевидца, несчастного Дивиера, еще не оправившегося от пыток, наказывали с таким рассчитанным зверством, что каждый удар на спине ложился один к другому, и не осталось ни одного места, не тронутого кнутом. Меншиков не пощадил и свою сестру. Ей было велено ехать на жительство, с четырьмя малолетними детьми, в деревню. Пожалованная Петром Великим Дивиеру за службу, в Ямбургском уезде, деревня Зигорица, была отобрана и подарена штаб–лекарю Ягану Шульцу. Ненависть Меншикова к Дивиеру и Скорнякову—Писареву, с которым у него были также старинные счеты, не удовлетворилась понесенными ими унижением и позором. Со свойственной ему жестокостью, он придумал для них новую пытку, назначив местом ссылки обоих Жиганское Зимовье в Якутской области на пустынном берегу Лены, в 9000 верстах от Петербурга и 800 от Якутска. В этом безлюдном месте, куда только изредка наезжали подъячий и переводчик для сбора ясака с окрестных якут и тунгусов, ссыльные были совершенно отрезаны от всего мира, нуждались во всем необходимом, по целым месяцам были вынуждены питаться одним хлебом и рыбой, и даже редко могли видеться друг с другом, потому что сторожившему их караулу было строго приказано не допускать общения их с кем бы то ни было.

Падение Меншикова, царствование Петра II-го и воцарение Анны Иоанновны прошли для них бесследно. Неизвестно почему Анна Иоанновна и Бирон не захотели облегчить участи Дивиера. Может быть у него были какие–нибудь неприятные столкновения с ними во время посылки его в Курляндию, или, зная его за преданного слугу семьи Петра Великого, они боялись, что, вернувшись в Петербург, он явится деятельным сторонником устраненной от престола и любимой народом цесаревны Елизаветы.

Счастье улыбнулось Скорнякову—Писареву ранее Дивиера. По окончании первой экспедиции капитан–командора Беринга в Камчатку, правительство нашло необходимым учредить в Охотском порте особое управление и устроить при устьи реки Охоты порт. Дельных администраторов в Сибири не было и Беринг указал на Скорнякова—Писарева, как на человека подходящего и способного, тем более, что, находясь при постройке Ладожского канала он хорошо изучил инженерное и водяное искусство.

23–го апреля 1737–го года Скорняков—Писарев был назначен командиром в Охотск, причем, ему назначено 300 рублей жалования в год и поручено, главным образом, заселить Охотск, завести там верфь, устроить пристань, построить суда и приложить старание о развитии там хлебопашества. Скорняков—Писарев был действительно человек очень способный и умный, но, вместе с тем, вздорный, неуживчивый, без всяких нравственных правил, не чистый на руку. Вскоре по прибытии в Охотск у него начались пререкания с Берингом и капитаном Шпанбергом, возникли недоразумения с подчиненными, посыпались жалобы и доносы. Он предавался пьянству и разврату, брал взятки, не выдавал служащим жалования, был жесток до зверства, и т. д. Слухи о бесчинствах Писарева дошли наконец до императрицы и 13–го апреля 1739–го года последовал указ: «…На место в Охотске командира Григория Скорнякова—Писарева определить из ссылочных Антона Дивиера, а жалования давать по тому же, как определено Скорнякову—Писареву…»

Отправляя Дивиера в Охотск, сибирский приказ предписал ему: «…по прибытии в Охотск, сменить Писарева, и поступать во всем по его инструкции. А Писарева, по смене, держать под арестом, а о доносах Беринга, Шпанберга, и его, Писарева, друг на друга, исследовать накрепко…»

Когда именно приехал Дивиер в Охотск, неизвестно, но первое донесение его оттуда было послано в ноябре 1740–го года. Он нашел Охотск, порт, команду в самом бедственном положении: «…люди претерпевали голод, малым пропитанием едва дни живота своего препровождали». С обычной своей энергией и добросовестностью Дивиер принялся за устранение беспорядков и злоупотреблений и приведение в порядок вверенного ему дела. Он употребил все средства порта на постройку необходимых зданий и судов, снарядил Беринга всем нужным для его второй экспедиции и даже завел школу, которая впоследствии послужила основанием штурманскому училищу сибирской флотилии. Арестовав по вступлении своем в должность Писарева, он описал его имущество, продал часть с аукционного торга и вырученные деньги употребил на удовлетворение команды жалованием, которого она не получала несколько лет.

При следствии Дивиер раскрыл все злоупотребления своего предшественника и донес о них сенату. Донесение это было получено в Петербурге за несколько дней до вступления на престол Елизаветы Петровны и послужило им обоим на пользу. Императрица 1–го декабря 1741 года продиктовала именной указ: «…Обретающимся в Сибири Антону Дивиеру и Скорнякову—Писареву вины их отпустить и из ссылки освободить». Указ этот был получен в Охотске 26–го июня 1742–го года, а 11–го июля Дивиер сдал свою должность и выехал в Россию.

По приезде в Петербург, высочайшим указом 14–го февраля 1743–го года ему возвращены чин генерал–лейтенанта, орден Александра Невского и графское достоинство с назначением снова генерал–полициймейстером, а 15–го июля 1744–го года он был произведен в генерал–аншефы. Кроме того, императрица пожаловала ему 1600 душ крестьян из имения Меншикова, и Ревгунский погост 180 дворов.»

12. Источник: см. п.3 /стр. 23/. Продолжение.

«…Но заслуженный старец был близок к кончине уже и болезнь его заставила, указом 27–го апреля 1745–го года освободить его от занятий ДО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ, передав заведование делами о постройках в столице Кабинету Ея Величества /572/…»

13. Источник: см. п.2 /стр. 25/. Продолжение.

«…Но Дивиеру не долго пришлось пользоваться возвращенными ему благами жизни. Пятнадцатилетние страдания и лишения совершенно надломили его здоровье; он постоянно хворал и умер 24–го июня 1745–го года. Тело его погребено на Лазаревском кладбище Александро—Невской лавры, но теперь уже нельзя отыскать его могилы…»

14. Источник: см. п. 2 /стр. 25/. Продолжение.

Введение в статью о Дивиере «Русского биографического словаря»

«… ДИВИЕРЫ /ди Виейра/ графы. У первого графа Дивиера, Антона Мануиловича, от брака его с Анной Даниловной Меншиковой /родная младшая сестра князя А. Д. Меншикова, родилась в 1694–м году, умерла в 175… году; сочеталась браком с Антоном Дивиером в 1709–м году. В. Д./ было три сына: Петр, Александр и Антон, и дочь Анна, бывшая фрейлиной при императрице Екатерине I-й и умершая девицей в молодых летах. Граф Петр Антонович родился в 1710–м году и с двенадцатилетнего возраста был назначен пажем к царевне Анне Петровне, герцогине Голштинской, которую сопровождал в Киль, по отъезде её из России в 1727–м году. По кончине её в 1728–м году поступил офицером в голштинскую артиллерию и затем назначен камер–юнкером к герцогу Голштинскому, но в 1737–м году вернулся в Россию и был зачислен в русскую армию поручиком по восшествию на престол Петра III-го, особенным расположением которого он пользовался, получив разом 9–го февраля 1762–го года ордена св. Анны, св. Андрея Первозванного и произведен в генерал–аншефы. По низложении Петра, Дивиер был уволен в отставку, удалился в деревню и умер в 1773–м году. Братья его, Александр и Антон рано вышли в отставку: Александр — гвардии капитаном, а Антон — поручиком и оба жили и умерли в своих поместьях. Все три брата оставили довольно многочисленное потомство: у графа Петра Антоновича было четыре сына и четыре дочери, у Александра — два сына и дочь, у Антона — сын и две дочери. Родословная графов Дивиеров напечатана в «Российской родословной книге» князя П. В. Долгорукова, стр. 274. Много любопытных сведений о Дивиерах можно найти в " Memoires du prince Pierre Dolgoroukow», стр. 249 и 273. / /.»

Собственно, это все, что узнал я о моем предке к осени 1978–го года. Но я очень хотел посмотреть на него: каков он был, этот интересной судьбы человек? Не все еще знал я о нем, о чем можно было прочесть в русских источниках, но мне казалось: быть того не может, чтобы нигде не было его портрета. И я стал искать. Из различных источников получалось, что есть единственный прижизненный его портрет, который помещен в юбилейном альбоме к 200–летию Петербурга: «Санкт—Петербургская полиция и градоначальство» /стр. 5; на стр. 6 — подпись Дивиера/. Б‑ка им. Ленина, Ц 20/23. Первая удача.

Но никак не мог я получить этот злосчастный альбом: что–то там не ладилось в реставрации…

Я написал в Эрмитаж, и, получив ответ, выехал в Ленинград…

И теперь самое время вспомнить Веселовскских, пока я еду туда.

Если бы Веселовские были «повинны» только в том, что выполняя государственное поручение о «присылке ценных для России людей иностранных из доброго числа…» предложили моим предкам переехать на мою будущую родину и способствовали этому — достаточно веская причина упомянуть их в этих записках. Но фамилия эта, канувшая в небытие, почти три века назад, приобрела для нас — всех Додиных и Хенкеных, — для Додаи новое значение.

Кто же они — Веселовские?

Веселовские — фамилия русской семьи, многие члены которой были известны как видные государственные деятели до и Петровского времени в России. Родоночальником её был еврейский выходец из Польши /из местечка Веселово/ Веселовский, со всей семьей принявший православие после того, как оказал крупные услуги московскому правительству при осаде Смоленска в 1654–м году. Он был женат на тетке барона Петра Павловича Шафирова, предположительно, также еврейского происхождения. У сына Веселовского, Павла, в свою очередь, было четверо сыновей:

1. Абрам Павлович Веселовский, родившийся в 1685–м году /умер в 1782–м году/. Абрам Веселовский воспитывался у двоюродного дяди своего, вице–канцлера барона Шафирова, у которого его впервые увидел Петр Великий, обещавший обеспечить его будущность. Абрам Веселовский, знавший иностранные языки, начал свою карьеру в качестве частного секретаря при Петре I-м. Во время Полтавского боя Абрам Веселовский состоял адъютантом при Петре, а по одержании победы был послан в Копенгаген для извещения об этом датского короля. В 1715–м году он был назначен на пост русского резидента в Вену, в период правления Карла IV-го. Между прочим, Веселовский не упускал случая быть полезным своим прежним единоверцам. Евреи врачи были предметом его особых забот. В одном из своих писем царю он говорил: «….Евреи всегда отличались своими познаниями к медицинской науке и только благодаря еврейским врачам возможно было успешно бороться со многими лютыми болезнями, между прочим и с лепрой /под которой тогда разумели и сифилис/".

Петр ответил: «…Для меня совершенно безразлично, крещен ли человек или обрезан, чтобы он только знал свое дело и отличался порядочностью».

В открытую восставший против репрессий Петра 1–го против родного сына Алексея и обратившись для спасения его к российской служилой знати, и тем замешанный в деле о побеге царевича Алексея Петровича и вызванный царем в Петербург, Веселовский скрылся из Берлина, очевидно опасаясь гнева царя. Петр I-й послал специального уполномоченного, адъютанта своего Ягужинского, на розыски. Тогда Абрам Веселовский бежал к гессен–кассельскому ландграфу, оттуда отправился в Лондон, где его укрывал брат его Федор Павлович. Затем он переселился в Женеву, принял протестантство и стал заниматься торговлей. Вероятно, отпадение от православия и лишило Абрама Веселовского возможности вернуться в Россию в царствование расположенного к нему Петра II-го. В правление Екатерины II-й Вольтер, с которым Абрам Веселовский поддерживал дружбу, писал императрице о его образованности, и она разрешила ему /тогда почти столетнему старцу/ вернуться в Россию; но Абрам Веселовский этим не воспользовался.

2. Исаак Павлович Веселовский, русский дипломат. В молодости служил секретарем посольского приказа и неоднократно отправлялся с разными поручениями заграницу. В связи с опалой брата своего Абрама Павловича Исаак Веселовский был удален от государственных дел, впрочем, ненадолго. В царствование Елизаветы Петровны он был осыпан царскими милостями. Когда доступ иностранных произведений печати в Россию был затруднен, Исаак Веселовский энергично протестовал и, благодаря содействию канцлера графа А. Бестужева—Рюмина, означенные стеснения были отменены. Менее успешно было ходатайство Исаака Веселовского за евреев, также поддержанное канцлером, по поводу указа Елизаветы Петровны 1742–го года об изгнании евреев из Малороссии. Исаак Веселовский преподавал русский язык наследнику престола, будущему императору Петру III-у. И был он, между прочим, известен необычайным остроумием и каламбурами. Умер Исаак Веселовский в 1794–м году.

3. Федор Павлович Веселовский, русский дипломат, сперва, в 1708–м году был секретарем посольства при Куракине в Риме, с которым он посетил различные страны, пока не оказался в Лондоне в 1716–м году, где получил приказ остаться и заведовать посольскими делами. В 1722 году Федор Веселовский был уволен от занимаемого им поста и получил повеление приехать в Россию. Когда Федор Веселовский, подобно брату своему, отказался вернуться в Россию, Петр I-й приказал арестовать его, но британское правительство воспротивилось его выдаче. В царствование Петра II-го Федор Веселовский исходатайствовал разрешение вернуться на родину. В 1760–м году как человек весьма образованный, Федор Веселовский был назначен куратором Московского университета. Он скончался на 80–м году жизни.

4.. Яков Павлович, младший брат предыдущих; о нем имеются чрезвычайно скудные сведения. Известно только, что в 1719–м году он состоял при князе Меншикове и был его любимцем. /Текст о Веселовских заимствован из ЕЭ, том V, стр. 518–520./

Сообщив Берни некоторые подробности биографии Антония ди Виейра российского периода, я поправил искаженное имя «русского дипломата в Лондоне». Каково же было мое удивление и волнение, когда в одном из писем начала 1979–го года Бернгард «доложил» мне о своей новой находке, которую он обнаружил в музее–архиве МИД Великобритании. Там, в перечне документов из личных архивов дипломатов 18–го века он нашел ведомость, где были поименованы некоторые лично адресованные Федору Веселовскому письма его российских корреспондентов. Среди них было упомянуто письмо Антона Дивиера, генерал–полициймейстера Санкт—Петербургского, с просьбой разыскать в Амстердаме и прислать к нему в С. — П. — бург дядю его — Якова Додаи с семьей, «превеликого мастерства лекаря и хирурга…». Ведомость содержала реквизиты письма и краткое его содержание… Само письмо /подлинник/ было продано в середине 19 века коллекционеру Руммель Августу в Мюнхен… Так нашел же Берни его потомков! Не пропали они в огне Первой и Второй Мировых войн, не сгорели бумаги Руммел'ей. Потомок оказался покладистым малым и, недолго сопротивляясь, продал Бернгарду письмо нашего предка. Сейчас (1979 г.) его реставрируют и вскоре оно «отложится» навсегда в архиве семьи.

Письмо датировано январем 1719–го года.

Но, кажется мне, самая интересная находка Берни после уточнения имен Дивиера и Веселовских — «Ежедневные записи жизни» ссыльного… Антона Дивиера, которые он вел все свои «сибирские» годы до отъезда в Петербург в июле 1742–го года… Однако…, «Дневник» Бернгарду пока только показали. Дело в том, что он принадлежит частному лицу, по–видимому /как поняли мы из письма/ бесстрастному коллекционеру. Как он распорядится этим документом, состоящим из более сорока толстых тетрадей, написанных вперемешку по–русски и по–португальски?.. Ценность его историческую не переоценить: помните? — «…когда именно приехал Дивиер в Охотск, неизвестно…», а ведь провел он многие годы в местности особенной, по существу, в те годы никем подробно не описанной /а человек подневольный, задерживаемый насильственно на одном месте и видит больше, и иначе понимает виденное; главное, он «имеет» время все увидеть, уразуметь и описать/. А описывать виденное Додаи умели. Да и рассказчиком Антон Дивиер был не плохим, что отмечено его биографами. Главное, Дивиер сделал большое дело в Охотске, организовал школу, притом, штурманскую на перспективу, снарядил Беринга в его вторую Камчатскую экспедицию… Очень интересно! Возможно, на жиганском досуге /а место это и сейчас не самое райское на земле/ поделился Дивиер с бумагой и петербургскими воспоминаниями, а ведь приватных свидетельств тому необычайно, важному в российской истории спресованному времени почти нет… Ведь сказано в «Русском биографическом словаре»: «…о деятельности Дивиера, как первого генерал–полициймейстера сохранились лишь отрывочные и случайные сведения…»

…Я приехал в Ленинград, позвонил Ирине Григорьевне Котельниковой в Отдел русской культуры Эрмитажа, получил пропуск и направился через анфилады залов в её конторку, предвкушая, как она потомит меня, а потом спустится со мной в какой–нибудь запасник и там…

„..Я шел по анфиладе залов Эрмитажа к знаменитой Белой столовой — последнему пристанищу Временного правительства, когда внимание мое было неожиданно остановлено спокойно–надменным взглядом знакомых живых, и, сквозь эту наигранную надменность, очень веселых глаз высокого стройного человека в латах, наблюдавшего за мной из высокой овальной золотой рамы. То ли написан он был в своеобразной манере, то ли был сам человеком не обычным… Но чем–то он по своему типу, рисунку лица и глаз, характеру, схваченному художником, отличался от людей, изображения которых смотрели на меня со стен проплывших навстречу залов.

Расположен был портрет в конце парадного прохода в Малахитовый зал, как бы замыкая экспозицию, быть может, охраняя изображение царственной дамы, сидящей рядом с ним на парном портрете в точно такой же овальной золоченой раме…

Я прошел ближе. Из–за маски официальной серьезности улыбнулся мне, дрогнув губами, молодой человек с очень знакомым открытым волевым лицом.

Я узнал его! «…Генерал–лейтенант Антон Мануйлович Дивиер»… Я узнал его, не видев никогда его изображений…

* * *

Ленинград.

23.05.1978 г. Уважаемый Вениамин Залманович!

Фотографии были приготовлены, к пятнице, к 13 ч. Вы не позвонили, поэтому посылаю их почтой. Плохое качество фотографий объясняется тем, что они сделаны со старого негатива, которому минимум четверть века. Производить новую съемку при крайней загрузке нашей фотолаборатории дело очень сложное, поэтому решила отправить Вам то, что есть. Надеюсь, что поскольку это не для публикации, а внутрисемейного употребления, они пригодятся.

Сообщаю некоторые данные о портрете. Происходит из коллекции Иосифа Иосифовича Дарагана /потомка Девиеров/, приобретен в 1938 г. в Государственный Русский музей, затем передан в Государственный музей этнографии, а в 1946 г. поступил в Государственный Эрмитаж. Хранится в Отделе истории русской культуры /ОИРК/ Рж-57, 86,0/72,0, холст, масло.

Ст. научный сотрудник

Государственного Эрмитажа И. Г. Котельникова.

…Автор портрета не известен…

Приобретен, судя по году и документам у расстрелянного владельца…

БИБЛИЯ. Ветхий Завет.

Второзаконие. Глава 28.

62. И останется вас немного, вместо того, что вы были подобны звездам небесным по множеству; потому что ты не слушал голоса Господа, Бога твоего.

63. И как радовался Господь, делая вам добро и умножая вас; так радоваться будет Господь, погубляя вас и истребляя вас, и извержены будете из земли, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею.

64. И разсеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли, и будешь там служить иным богам, которых не знал ни ты, ни отцы твои, деревянным и каменным.

65. Но и между этими народами не успокоишься, и не будет места покоя для ноги твоей, и даст Господь тебе там трепещущее сердце, и истаивание очей, и томление душ.

66. И будет жизнь твоя висеть пред тобою, и будешь бояться ночью и днем, и не будешь уверен в жизни твоей.

67. Утром скажешь: о, если бы пришел вечер! а вечером скажешь: о, если бы наступило утро! от трепета сердца твоего, которым ты будешь объят, и от зрелища пред глазами твоими, которое ты увидишь.

68. И возвратит тебя Господь в Египет на кораблях тем путем, о котором я сказал тебе, что ты более не увидишь его; и там будете продаваться врагам своим в рабов и в рабынь, и не будет покупающего.

69. Вот слова завета, который Господь повелел Моисею поставить с сынами Израилевыми в земле Моавитской, кроме завета, который поставил Он с ними на Хориве.

Из дневников

СМЕРТЬ АКАДЕМИКА БЕХТЕРЕВА

…Ночью у тетки схватило сердце. Прискакал Яков Этингер. Постоянный кардиолог. Когда–то, еще в годы Мировой войны, работал он в одном из маминых лазаретов. На Гражданской служил у Исаака Савельевича Баранова. Вновь с моими родителями встретился уже в середине 20–х годов. Привел его к нам Абрам Борисович Топчан, лектор 2–го Мединститута, где мама вела курс. Она познакомила Этингера с Григорием Ивановичем Россолимо, и уж тот свел его со Сперанским, восходящим тогда под патронажем своего именитого коллеги на педиатрический Олимп. Мне неизвестно, почему Георгий Несторович Сперанский не пригласил Якова Гиляриевича Этингера к себе. По рассказам Минны Яковлевны Рацер, как раз в это самое время Сперанский искал опытного кардиолога, знакомого с посттравматическими проявлениями. Впоследствии Этингер попал в окружение Александра Васильевича Вишневского и автоматически очутился в САНУПРе Кремля. С самого начала этой околоправительственной деятельности он стал сперва участковым, а чуть позже — личным лечащим врачом Екатерины Васильевны Гельцер. Очень часто — и естественно — такие персональные врачи превращались в близких друзей дома своих пациентов. Ведь секретов от своего доктора быть не может, коль скоро сама жизнь твоя и твоей семьи со всеми ее секретами и тайнами зависит от мастерства и порядочности такого всеисцелителя. Так сперва и было у тетки Катерины с Яковом Гиляриевичем. Но по мере совершенствования режима и ужесточения его свирепости отношения между пациентом и врачом усложнялись. Постоянные скандалы в САНУПРе просачивались за пределы его империи. Волчья грызня за злачные места и могущественных подопечных в ЦЕКУБУ и в «кремлевке» естественным образом отталкивали нечиновных пациентов от рвущихся в чиновники еще вчера таких милых, таких своих в доску докторов, умевших, оказывается, не только лечить горло, но и перехватить его «за яблочко» у своего доброго коллеги, заподозренного в конкурентных намерениях. Отношения доктор — пациент еще более усложнились, когда первого попросту приставили ко второму.

В рутинной обыденности первые по–кошачьи окарауливали каждый потенциальный прыщ на задницах вторых, их домочадцев и чад. Попутно истаивая верноподданно от переполняющей их любви к родной семье пациента. И безо всяких колебаний тотчас вослед посещению любимой семьи ночными гостями забывали ее адрес. В лучшем случае, не предавая по собственной инициативе своих уже бывших подопечных. Что, между прочим, каким–то образом обнаруживалось окружающими и почиталось гражданским подвигом… Однако, положение сотрудника САНУПРа обязывало. И обязывало весьма определенно, в том числе подпиской о сотрудничестве. И здесь собственная инициатива не требовалась — инициатива заложена была в инструкции, неукоснительно исполнявшейся всеми без исключения сотрудниками высокого учреждения, призванного охранять драгоценные жизни вождей и ближайших к ним бояр. Чистота рядов «кремлевки» охранялась куда как строже и неизмеримо внимательнее кадров Лубянки: ответственность у них была несопоставима…

Поэтому забавно было наблюдать, как наши ответственные знакомые из САНУПРовских врачей сухими вылезают из воды, когда все — без исключений! — близкие и неблизкие их исчезнувшего пациента подбираются и исчезают вслед за ним. А они — хранители всех семейных тайн и секретов — отряхиваются по–собачьи, отдыхают с месячишко в Барвихе или Железноводске от пережитых волнений, и пристраиваются к очередному номенклатурному пациенту — потенциальному кандидату в престижные подвалы Третьяковского или Варсонофьевского переулков. Да, наблюдение, пока оно еще и забавное, — дело занятное. Но надо войти в положение «товарища кремлевского врача». Кто как не номенклатурный целитель этот блистательно разрешал многочисленные проблемы власти, отправляя в лучший мир колонны пользуемых им «товарищей по партии» — от Маслюкова, Глинки, Фрунзе и Бехтерева до зарвавшихся «старых большевиков» и «возомнивших» литературных корифеев…Имя им легион. В свою очередь, помеченных в проскиптационных списках «товарищами вышестоящими»

Тетя Катя жила всем, чем жило ее окружение. Не раз пыталась она переменить врачей, мягко говоря, не вызывавших доверия. Того же Этингера. И иже с ним. Ни фига! Умри, но у них! И, будьте уверены, умирали как миленькие! Кому и как положено было. В точно определенные партией сроки. По утвержденным Спецглавком и ВЧК–ОГПУ–НКВД, а потом и МВД сценариям и загодя составленным эпикризам. С протокол–нибелунгами вскрытий, сочиненными главным гробовщиком республики академиком Алексеем Ивановичем Абрикосовым и Ко. (За год до кончины его возглавил он в качестве четвергового тамады торжественный ужин у тёти Катерины на Брюсовом в ознаменование благополучного окончания 15–и летних моих лагерно–ссылочных приключений. Доставленный солидно набравшимся к утру уже к себе на Новослободскую, Алексей Иванович придержал меня в своём кабинете. И, — пожелав сделать мне необычный подарок, почитая меня с биографией моей вполне собеседником благонадежнейшим — ставшим мужчиною и своим в доску, — достал из антресолей и показал удивительнейший Grossbuch. Многие годы верного служения своему Сатане — так и назвал адресата! — вносил он в тайный фолиант этот имена убиенных высокими медиками по указаниям высоких товарищей высоких пациентов… При чём, с собственными — как Действительный член Академий Медицинских и Наук вообще — оценками первичных документов о смерти, главным экспертом коих являлся; страшную книжищу листала, — оказалась, — и Екатерина Васильевна; и кто то из её особо доверенных друзей листал… Листали, одним словом).

Да что там «лишние товарищи», если занятия, встречи, образ жизни тяжелобольного Ленина, наконец, жить ему еще или с него хватит, кремлевские эскулапы решали не в связи с потребностями его лечения, не по согласованию с его родными, людьми образованными, даже не с ним самим, еще соображавшим, а с далёким от медицины Сталиным. Лично больному, мягко сказать, несимпатичным, и с семьей его тем более никакими сердечными узами не связанным.

Надо думать, «гениальное озарение» января 1953 года — «Дело врачей» — не с неба свалилось на чиновных медиков. Происходившее тридцать с лишком лет за заборами САНУПРа и его филиалов по всей стране щедро — щедрее некуда — густо унавоживало почву под будущую «всенародную» оценку многосторонне–разнообразной деятельности закрытых лечебных заведений — от цековской «кремлевки» до республиканских, обкомовских и даже райкомовских спецбольниц и спецпалат, где творилось одно и то же. Всего–то и потребовалось организаторам очередной чистки — «праведного гражданского гнева» по Заславскому, чтобы кинуть в давно и с нетерпением ожидавшую светлого праздничка толпу советских граждан безотказную крысу «еврейского ритуального убийства»…

Тем не менее, Яков Гиляриевич оставался для меня только врачом. Ничто в моих глазах не могло уронить его. Тем более, заподозрить в непорядочности. Даже неприятие его теткой. Происходящее «где–то там» бессильно было принизить в моем сознании имя врача. Доктор — это имя свято! В конце концов, создавая союз совестливых для спасения военных медиков, мама моя не хуже Володьки—Железнодорожника понимала: не все, не все они стоят ее крови, ее сил, ее времени, что она им отдает. Понимала! Но не позволяла этому обстоятельству влиять на свои решения и дела. С чего бы мне отходить от ее принципов? Я и не отходил. Хотя очень хорошо и давно знал от старого знакомого бабушки — и моего, с младенчества, — доктора Мирона Семеновича Вовси «о совершенно непонятной близости» Якова Гиляриевича с доктором Клименковым, одним из фигурантов трагедий Владимира Михайловича Бехтерева, Юленьки Корнфельд, Александра Яковлевича Маслюкова и Беллочки Уваровой, жизнь которых оборвалась по команде Калинина. Мало того, Этингер был и лечащим врачом Рейна. А ведь Рейн — участник всех Калининских преступлений! Имя его всплывало многократно. А он плевал на это — Калининская шестерка. А вот Этингера после гибели Уваровой отставили от него — не сработал! Обозленная прокуратура не позволила списать смерть Беллочки на счет подсказанного доктором сердечного приступа. Даже Абрикосов отступился! И сам Яков Львович Рапопорт — патологоанатом — пошел напролом: на месте перепроверил версию Моршанского, установил: зверское убийство после изнасилований. И для верности тут же приоткрыл подробности из–за, казалось бы, неперелазного забора секретности вокруг Калининской дачи. Вообще, этот замечательный, мужественный человек, исторгавший на своих друзей ниагары ослепительного юмора, — при его–то профессии, вовсе юмор исключающей, — ничего и никого не боялся. Мы с Розалией Иосифовной уже давно ТАМ, — говорил. И бил морду подлецам, которые вот этого «там» боялись больше срама. Он приходил к тетке поздними вечерами с Топчаном, который любил его и служил мишенью рапопортовских двусмысленностей, о которых Степаныч однажды заметил: «Ты, Яша, прямо как важняк высказываешься — что ни мысль, то лист «Дела»; тебе бы поопасаться маленько, от друзей хоть». Мой опекун любил Якова Львовича. Потому, видно, в воду глядел: после 13 января 1953 года арестовали Рапопорта. В самый страшный для евреев час. Но берег Господь этого чистейшего своего «раба». Охранял его бдительно: любил потому что. И сохранил, приставив пожизненно к последней черте, отделяющей скверну жизни от никому не доступной Вечности…

Да, рассказ Степаныча все ставил на место. Никто не забыл о трагической смерти Владимира Михайловича Бехтерева в 1927 году. Невропатолог, психиатр, физиолог с мировым именем, он был учителем и сподвижником мамы. Одним из самых активных деятелей ее «Манчжурского братства», ее «Спасения»… Визит Этингера еще раз напомнил наболевшее…

Гибель Бехтерева загадочностью и внезапностью потрясла ученый медицинский мир России. 23 декабря этот жизнерадостный человек, отличавшийся, как говорили о нем, «бехтеревским здоровьем», под овацию заканчивающегося первого Всесоюзного съезда невропатологов и психиатров прочитывает свою итоговую лекцию. Извещает участников собрания о начале 24 декабря, в субботу, еще одного, первого Всесоюзного съезда педологов. Тут же уезжает в Институт психопрофилактики. Занимается там до вечера. И, полный сил и энергии, появляется на спектакле «Любовь Яровая» в Малом театре, с Еленой Николаевной Гоголевой в заглавной роли, которую «не поймал» у себя в Ленинграде. По окончании представления Владимира Михайловича не пускают домой: настойчиво рекомендуют посетить музей театра, размещенный в маленькой комнатке под чердаком здания. Музей, «в котором и взглянуть–то было не на что!» — скажет позднее Гоголева. А затем провожают вниз, в кабинет директора театра. И там, «только что не силой», по выражению супруги Бехтерева, приглашают за приготовленный стол с чаем и пирожными. (Это по периодике 1927 года.)

Уже на извозчике у Владимира Михайловича случилась обильная рвота. Она не прекращалась и дома у друзей Бехтеревых — Благоволиных. Когда больному стало совсем плохо, хозяин дома, сам известный московский доктор, вызывает из «скорой помощи» для ученых постоянного лечащего врача Бехтерева Леонида Григорьевича Левина, давнишнего друга Владимира Михайловича. Но его телефон отключен. Тогда доктор Благоволин звонит в поликлинику ЦЕКУБУ на Гагаринский. Но вместо Кончаловского, Фромгольда, Плетнева или Зеленина — профессоров, специально ожидающих срочных вызовов по неотложным случаям заболеваний особо опекаемых ученых, — приезжает клиницист профессор Бурмин, чем–то, до открывшегося вдруг заикания, смертельно напуганный. Он настолько растерян и раздавлен, что даже не пытается удержать около себя (не то, чтобы защитить!) «захваченного им с собой» и прибывшего вместе с ним к больному профессора Ширвинского, когда примчавшиеся вслед за ними четверо «неизвестных» вышвыривали этого почтенного старика из квартиры Благоволиных.

Зачем, для чего этот уважаемый всеми восьмидесятилетний человек, «признанный глава московских терапевтов (…), председатель Московского и Всесоюзного терапевтического общества», как напишут о нем в «Вечерней Москве, был привезен Бурминым (лечащим врачом самого Калинина!) к больному Владимиру Михайловичу? На этот вопрос ответили газеты тремя сутками позднее: «…его непререкаемый авторитет, четкость его мышления и точные диагностические формулировки оказались бы спасительным прикрытием в безвыходнейшей ситуации, в которой оказался Бурмин…». Точно! «Оказался, уже куда–то приглашенный и кем–то проинструктированный!» — выскажется в те же дни невропатолог Крамер, директор поликлиники — той самой ЦЕКУБУ и, одновременно, сотрудник кафедры нервных болезней Второго Мединститута. А ведь это тот самый Крамер, что в 1922 году стал основным лечащим врачом Ленина. Не однажды приглашая Владимира Михайловича к постели своего именитого больного, Крамер проникся к Бехтереву глубочайшим уважением. И всегда был готов оказать ему любую поддержку. Между прочим, в том же 1927 году Крамер осматривает и Сталина (по поводу развившейся атрофии мышц левой руки). Как писал он сам, «диагностические сложности (страх Сталина перед любой болью) и особая ответственность за любые промахи в лечении побудили меня предложить консультацию Бехтерева. Сталин колебался. Но в середине декабря согласился на нее». Так случилось, что эта консультация была возможной только в дни Первого съезда невропатологов и психиатров, когда Бехтеревы появились в Москве. Предположительно, 22 или 23 декабря. «Не исключено, — пишут многочисленные авторы этого домысла, — что Бехтерев осматривал Сталина дважды. Но именно 23–го он имел для этого не менее 3–х часов…». А затем они очень живописно домысливают и сам процесс этой пикантной беседы–консультации, в результате которой чуть позднее, якобы, появляется «ошеломляющий психиатрический диагноз — паранойя». Все без исключения авторы этих россказней единодушны в одном: свое мнение Владимир Михайлович сообщает по телефону (!) только одному Крамеру (с кем–то должен же он был поделиться этим открытием, чтобы оно тотчас разнеслось по Москве и напрямую привело его к логическому концу — столику с импровизированной закусью под чай в кабинете директора театра). «С этого момента Бехтерев обречен!» — заключают они. При этом часть доброхотов объясняет причину трагедии тем, что «по возвращении в Ленинград автор диагноза немедля сообщит его… Зиновьеву (?!), естественно, как член Ленсовета…».

Нет. Ни минуты не оставалось у Бехтерева и его супруги после того дня в Институте психопрофилактики. Напрочь упущено было фальсификаторами (и если бы только ими!), что чета Благоволиных — самых близких друзей Бехтеревых, в доме которых, по Дурновскому переулку (что у Собачьей площадки на Арбате), они всегда останавливались, — абсолютно точно знала все, что в эти дни происходило с Владимиром Михайловичем и его женой. И вокруг них. А знала она, во–первых, что Сталин еще 21 декабря, в день своего рождения, извинился перед приглашенным им Крамером и сообщил, что времени у него на упомянутую консультацию до первых чисел января не будет*. Крамер тогда же позвонил Благоволину домой и попросил сообщить об отмене встречи Бехтереву. Тем не менее, слух о невысказанном диагнозе был уже выпущен и пошел гулять. И именно тотчас после «начала болезни» Бехтерева. Нужно сказать, что сама эта версия выеденного яйца не стоила. Если Сталин расправился с одним из участников консилиума из страха перед высказанным им «ошеломляющим диагнозом», то почему не ликвидировал другого? Потом, кто же кого заложил? Крамер? Это чтобы и ему вкусить от щедрот директора Малого театра? Или сам автор «ошеломительной новости», тут же, якобы, разболтанной им по подключенному к коммутатору Сталина телефону? Кому–кому, но не им, личным врачам вождей, нужно было дожидаться бегства Бажанова — секретаря Сталина — и публикации его книги с деталями кремлевской системы прослушивания телефонных бесед, лейб–докторов в особенности. Знала чета Благоволиных, во–вторых, что именно в Институте профилактики следует искать разгадку трагедии ученого. Там, после его лекции, ему сообщили новость: вместе с ним съезд педологов будет открывать «коллега Штерн», директор Института Наркомпроса. И она же рекомендована его сопредседателем. Одновременно стало известно, что группа ученых — медиков и педагогов — неожиданно отказалась от участия в этом столь ожидаемом и важном для них съезде. Между прочим, и мама просила ее не ждать. Человек горячий, импульсивный, Бехтерев, не назвав имени навязываемой ему сопредседательницы, вспылил. И выкрикнул в аудиторию: «Рядом с нами я не потерплю присутствия детоубийцы!». Все были в шоке… Догадались только поднести Бехтереву стакан воды, которую тот расплескал в дрожавшей руке… Друзья его, в отличие от слушателей, хорошо знали причину волнения ученого и немедленно приняли меры для угашения публичного скандала, понимая, какие силы он поднимет. Они не ошиблись. Но в конце 1927 года ничего уже сделать не могли: Бехтерев, который, как оказалось, уже не раз порывался раскрыть сущность деятельности Штерн, был обречен…

Осведомленный коллегами Крамер знал, что Бурмин явился в дом Благоволиных, будучи уже кем–то проинструктированным. Кто эти инструкторы? Они не пытались делать секрета из своих имен. Это были Рейн, член ВЦИК и заместитель председателя Всероссийского комитета помощи инвалидам войны — Калинина, и его же, Калинина, порученец. Шестерка, иначе. Как Григорий Каннер у Сталина. И тоже не скрывавший имени «юный друг» любвеобильного Рейна Левушка Разгон, натаскиваемый покровителем и родственниками подающий надежды провокатор. Пока что газеты объявили читателям, что «товарищ Рейн — близкий друг покойного»! Другое дело, никто из истинных друзей Бехтерева не знал об этом. Как не ведала о том супруга Владимира Михайловича. Но Рейн, как–никак, член ВЦИК… Представитель власти. А Разгон? 18–летний, он никем не числился в советской иерархии. Только позднее вырвется он в персоны — в зятья аж самого Глеба Ивановича Бокия, главного питерского палача. И продаст его прежде, чем того заметут. Но тут, при покойном–то, зачем он?!

Несколькими часами позже, когда, окруженный помянутыми «друзьями» и никому неизвестными врачами, Бехтерев умер и был похоронен, все та же пресса сообщила, что неизвестные у постели покойного вовсе не инкогнито какие–нибудь. А врачи «скорой помощи» Клименков и Константиновский (это по сведениям «Вечерней Москвы», в других газетах они мельком помянуты «и др.»). Но не это главное. Главное, они после отбытия Бурмина, Рейна и Иоффе остались с тяжелобольным с глазу на глаз. И отметив у больного сперва «помрачение», потом «потерю дыхания» и, наконец, «коллапс», впрыснули ему камфару и проводили на тот свет…

Складывается впечатление, что дело происходило не в центре Москвы, а в рыбсовхозе на Чукотке. Интересно также, что назавтра, 25 декабря, произошло чудо возвращения с «Чукотки» обратно в столицу: у постели покойного появился цвет советской медицины — Крамер, Кроль, Гиляровский, Минор, тот же несчастный Ширвинский, Россолимо и, конечно, патологоанатом Абрикосов. Кто еще? Да те же Константиновский и Клименков, но уже в качестве… представителей Народного комиссариата здравоохранения! Все согласились с диагнозом и… постановили исполнить волю покойного — передать мозг Бехтерева в ленинградский Институт мозга. И вот, мозг человека, всемирно почитаемого ученого, работавшего до последнего дня «без развлечений и домашнего отдыха по восемнадцать часов в сутки» и внезапно погибшего от «случайного кишечно–желу–дочного заболевания», тотчас по окончании этого высокого сборища извлекается Абрикосовым…

Когда извлекается?! Где?! Да тут же, на столе, в квартире потрясенных чудовищностью происходящего несчастных стариков Благоволиных. Во исполнение грозного, именем председателя ВЦИК, распоряжения… Рейна: «Патолого–анатомическое исследование не производить! Мозг передать в Институт мозга (в Ленинград)! Тело кремировать немедля!.. Все!» Всем присутствующим светилам медицины ясно: смерть скоропостижна; закон требует обязательного судебно–медицинского вскрытия и исследования; извлеченный мозг до чрезвычайности увеличен — отечен, значит, поражен токсинами, и также должен быть подвергнут судебно–медицинскому анализу. Всем все ясно. А молчат! И тело ученого из квартиры Благоволиных увозится в Шаболовский крематорий. Мозг… Его по сей день «ищут». Но это все лирика. Человек исчез. Соответственно, исчезли связанные с ним проблемы. Точно в духе сталинского принципа разрешения кадровых вопросов. Значит… Все–таки Сталин? Ничего это не значит. Сталинские «ассистенты» — всегда профессионалы: следов и скандалов не оставляют, тем более — мельтешащихся, шумливых, попадающих в прессу исполнителей. Для примера, в «несчастных случаях» с Котовским, Тер—Петросяном (Камо), Фабрициусом, Фрунзе, в Нью—Йорке — с Хургиным и Склянским, в Париже — с Кутеповым и Миллером, у нас — с Кировым, Орджоникидзе и Горьким, нет виновных. А всякие там рассказики Пильняков, Набоковых, Хрущевых — они и есть рассказы.

Где бы нам все эти подробности знать, коли бы доктор Благоволин не был с 1916 года консультантом–гинекологом центральной поликлиники Большого театра по Кузнецкому мосту и активным членом маминого «Спасения». А значит, и почитателем ее. Ее и своей пациентки Катеньки Гельцер…

Быть может, мои Бабушка и тетка Катерина с их друзьями и не связали бы реплику Бехтерева об «истязательнице детей» с окружением Калинина. Только ведь несчастье с ученым 1927 года — не единственная связка этой преступной группы и объекта бехтеревского гнева.

ПРОИСШЕСТВИЕ В САНАТОРИИ «УСКОЕ»

Через год после моего счастливого освобождения из детдома другого рода происшествие всколыхнуло все тот же научный, партийный и медицинский мир Москвы. Эпицентром тектоники стал санаторий ЦЕКУБУ «Уское» по Калужскому шоссе. Там, со времени его открытия в самом начале 20–х годов, в читальном зале заведены были чернопереплетные фолианты–гроссбухи для записи впечатлений и пожеланий «высоких» отдыхающих. Они прижились. В них вносилось все. И восторженные отзывы о столовой. И хвалы великолепию усадьбы Трубецких. И пожелания относительно сохранения всего этого для потомства. Да, что только не заносилось в гроссбухи! Однако, наряду с панегириками «Ускому», фолианты стали заполняться и нелицеприятными репликами и микрорефератами, негативно оценивающими аж политические метаморфозы в стране. В пастораль лирических соплей вплетались все гуще и гуще тернии скрываемых фактов, острые критические реплики всяческих оппозиционеров, хорошо знающих экономику и действительное положение дел. В сущности, начинались роды будущего Самиздата. Конечно, такие записи авторами не подписывались. Но отмечались давно отброшенными за ненадобностью после совершенной ими революции и забытыми всеми псевдонимами, вывернутыми инициалами, символами. Вовсе анонимные записи были редки: самым великим зазорно было скрывать великие мысли. Особо хитрыми заранее написанные тексты вкладывались, даже вклеивались: пишущего в книге легко застукать, вкладывающего — труднее. Совершенствовалась «цензура»: администрация вымарывала всяческие непотребства. А весной 1937 года самими отдыхавшими обнаружилось вдруг наличие серии совершенно поразительных записей. Последние из них были вписаны аж между строк в повествования великих старцев, в упоении отдыхом и значимости кропавших свои бессмертные мысли с академическим размахом по вместительным листам фолиантов. Они и заставили невероятностью своей исследовать все предыдущие опусы вплоть до середины 1926 года, где и обнаружился первый из них. Их авторы раскрывали щекотливые, если не страшные обстоятельства деятельности… профессора Лины Соломоновны Штерн, «известного физиолога швейцарской школы». Да, тексты первых записей тревожных нот не содержали, но предполагали «мотивы деятельности» швейцарской профессорши несовместимыми — как бы это мягче выразиться — с этикой ученого, тем более, с Гиппократовыми принципами. Драматизм реплик, однако, рос. И вот — одна из последних записей (по М. С. Вовси): «…кроме многих иных проблем физиологии, серьезность коих сомнений не вызывает, Лина Соломоновна Штерн исследует и гуморальную регуляцию функций и значений неспецифических продуктов обмена веществ для координации физиологических процессов в человеческом организме. Поэтому, одновременно, она решает и задачи максимально–возможной проницаемости так называемых гематических барьеров, необходимой для достижения абсолютной восприимчивости различных систем организма к вводимым в кровь стимуляторам. (…) Еще на кафедре физхимии Женевского университета Л. С. Штерн установила: искомая ею степень барьерной проницаемости эффективнее всего достигается введением реципиенту естественных (в том числе неспецифических) стимуляторов тотчас после непосредственного их изъятия у донора в кульминацию его подросткового развития! …Ясно всем, что это означает, будучи переведенным на человеческий язык…».

Да, очень ясно. Мне в особенности: «Дохлому! Дохлому!». Тем более, после осмысления крика Яковлевой: «…Он тебе жизнь спас этот Таганский карцер!», после которого вернулся я двенадцатикилограммовым…

…Вряд ли кто–нибудь из ощутивших шок от прочтения записей находился в неведении относительно особой специфики текущего года. Возможно даже, именно она — специфика весны 1937–го — многократно усилила впечатление от раскрывшихся на страницах санаторных «новостей науки». Мне этого знать не дано. Но то, что последовало за первыми раскрытиями, — на моей памяти. Было обращение к Генеральному прокурору. Было письмо президенту Академии наук. Еще куда–то. Первыми все документы подписали Мирон Семенович Вовси, который еще с начала 30–х годов пристально наблюдал за работами Штерн; Георгий Несторович Сперанский, который пристальным наблюдателем не был, зато с тех же пор принимал все доступные ему меры, чтобы сперва проломить стены глухого, злобного сопротивления «верхних бояр» его попыткам добиться прекращения «постыдной для просвещенного общества деятельности, покушающейся на здоровье и саму жизнь детей»; затем, в одиночку, начал войну с «заказчиками преступлений». Да еще абсолютно уверенный в том, что «странная смерть» его учителя и коллеги Россолимо напрямую связана с высказанной незадолго до кончины Григория Ивановича собственной его оценкой деятельности Штерн. Для меня важно то, что смерть Россолимо произошла в присутствии все тех же врачей — Константиновского и Клименкова. Но вернемся в весну 1937 года. Под обращениями и письмами подписались и Николай Нилович Бурденко, и Сергей Сергеевич Юдин — в страду Первой мировой и Гражданской мамин ординатор, и, конечно же, Яков Львович Рапопорт, супруга которого много лет работала у Штерн и хорошо понимала смысл исследований ее патронессы. Вскоре генпрокурор Акулов принял делегацию подписантов. Следом пригласил и Лину Соломоновну. И сразу после беседы с ней и… визита во ВЦИК отдал распоряжение начальнику следственной части Льву Шейнину расследовать «претензии заявителей» к профессору Штерн. К этому времени санаторная летопись была уже изъята. И следствие началось. Правда, исследовать деятельность лаборатории химфизиологии Второго Мединститута и Института Наркомпроса (в которых Л. С. Штерн была, соответственно, заведующей и ректором) прокуратуре запрещалось… ВЦИК СССР! Для этого будет создана специальная комиссия АН СССР и Наркомздрава, сообщил Акулов. Подождем, что она решит… (Она не создавалась никем никогда.)

В это же время, по его же команде, следователь–важняк Голомыстов начал было изучение творчества завсегдатаев «Уского». Он сразу обнаружил, что значительная его часть может оказаться весьма кстати настроениям шагающей по стране весны. И, не желая влезать в зону интересов Лубянки, сделал ей подарок, передав туда собрание сочинений «Узкого» и сообщив о своем решении Сперанскому, Вовси и Юдину — авторам обращений. Правильно поняв этот поворот следствия за оборот дела из уголовщины в политику, — да еще на фоне все той же «весны», — они, не так уж сильно дальновидные, но, безусловно, порядочные люди — кинулись в приемную НКВД убеждать чекистов «в абсолютном отсутствии у коллеги Штерн каких–либо «не таких» мотивов в ее работе…». Те посмеялись. Разъяснили борцам теперь уже за честь Штерн, что, точно, нет и быть не может у нее «таких» мотивов. Зато у авторов записей в настольных книгах из «Уского» такие мотивы наличествуют. Тем не менее, НКВД благодарит всех информаторов — и Юдина, Вовси и Сперанского в их числе — за службу…

Не хочу «входить в положение» уже давно покойных, жизнь положивших за человеков и пострадавших за то. Но ничего не сделав для пресечения преступных действий тогда еще профессора Штерн и ее покровителей, — возможно даже, что и палачей ее, — все они, оставившие записи в книгах «Уского», невольно подвели под монастырь и совсем иного толка публику, непостижимым образом подрасслабившуюся на отдыхе до выплеска на бумагу непозволительных мыслей и острого слова. Что было — то было…

Как мы знаем, большинство оригинальных записей не имело подписей, из–за чего у Лубянки сразу возникли сложности с их идентификацией. Но, без пяти минут писатель, Шейнин знал отгадку загадки. И, не имея представления о ходе Голомыстова (согласованном лишь с Акуловым), на очередном междусобое в Доме литераторов секрет растрепал, по «секрету». И только сутки спустя узнал, какой мощи фугас самооговора, а теперь еще и запальный ключ к нему, отдал он «друзьям» с Лубянки! Ладно: фугас–самооговор всей старобольшевистской кодлы утерял не он. Но ключ к нему! Не удержался — похвастался своей осведомленностью в «литературоведении»! И в одночасье потерял лицо хотя бы как автора тех же «Записок следователя» — запала–то теперь не утаить. А все потому, что ему известна была деятельность Ивана Филипповича Масанова — русского литературоведа. Этот незаурядный самоучка из московского Черкизова, знакомясь лично или перепиской, «…с увлечением раскрывал авторов статей, брошюр и книг, не имевших никаких авторских подписей и обозначений». Свою деятельность он начал в конце восьмидесятых — начале девяностых годов девятнадцатого столетия, и сразу стал собирать «Словарь псевдонимов».

Незадачливые российские интеллигенты всех мастей — от народовольцев до государственных деятелей, — и в их числе маститые и полуизвестные публицисты и писатели, скрывавшиеся в литературной молодости за всевозможными анонимами, с удовольствием и самозабвенно раскрывали никому не известному собирателю все секреты своей доморощенной защитной символики. Не подозревая, естественно, какое будущее они себе уготавливают в пригрезившемся им мире свободы. И с приятностью обнаруживали свою давно забытую ими и читателями статью под псевдонимом в начавшихся с 1904 года масановских публикациях. Николай Дмитриевич Телешов, смеясь, иронизировал: «Только Амфитеатров вознегодовал на Масанова и даже выступил со статьей в газете «Русь» с протестом против опубликования псевдонимов, усматривая в этом (…) одно из самых тяжелых литературных преступлений». С иронией не получилось. Последним смеялся Александр Валентинович Амфитеатров, наблюдая из иммигрантского далека за итогами «литературных преступлений». Он, мудрец и провидец, еще на стыке веков знал то, что не дано было увидеть Масанову, так и не понявшему, какую услугу он оказал не так российскому политическому сыску, как их грядущим чекистским коллегам — литературоведам… И Закону возмездия…

Можно представить бурное ликование «собирателей народа русского» с Больших Дмитровок и Лубянок СССР. Перед ними высилась гора концентрированного компромата — готовых к употреблению дел на тысячи именитых постояльцев «Уского». В том числе, на дивизии до рвоты поднадоевших «старых большевиков» и «политкаторжан», кичащихся своими никому не ведомыми заслугами и лезущих всюду со своими претензиями–доносами.

Можно также предположить, что произошло, когда лубянские умельцы наложили тысячи некогда раскрытых Масановым псевдонимов на примерно то же количество набравшихся за время функционирования «Уского» еще здравствующих псевдонимов, которыми их носители прикрывали свои имена. Хотя, конечно, не подвернись Шейнин со своей «анонимной» информацией, все, кому положено, и без того загремели бы в подвалы. Жеребцы, тем не менее, ликовали, когда он — с кровью оторвав от себя — приволок им эту чудесную отмычку к санаторному компромату. Да еще оказавшуюся — вот удача — тоже анонимной! Бесхозной, по сути, потому что пребывала еще в рукописи со стажем. И по этой причине неизвестной главному лубянскому начальству за его литературной серостью. Получалось: вся честь раскрытия «контрреволюционной банды (…), многие годы творившей зло под крышей санатория ЦЕКУБУ» «Уское», принадлежит коллективу Управления НКВД… Худо, хуже некуда чувствовали себя на этом оптимистическом фоне наши штерноборцы. А тут еще наркомздрав Каминский пригласил их к себе. И «от имени наркомвнутдела товарища Ежова Николая Ивановича» горячо поздравил «с замечательными результатами их патриотического поступка…» Худо. Худо?! А ведь вникни эти большие медики и — по положению — большие шельмы в самоё суть вещей, они сообразили бы, что удостоились участия, быть может, аж в Божьем суде над погубителями сперва интеллигенции России, а потом и русского мужика — корня ее жизни. И тем возгордились бы, воскликнув вослед великому провидцу, патриарху Тихону: «Все ж таки есть Ты, Создатель, на небе! Долго терпишь, да больно бьешь!..»*). И без труда разгадали бы нехитрый код «хитрого» Ежовского поздравления. Прислушались бы к собственной совести, коли бы осталось ее хоть чуть после службы в САНУПРах и ЦЕКУБах. И услышали бы стон миллионов из–под земли, замученных с самого 1918 года. Замученных в том числе и отдыхающими «Уского». Теми, кого Закон возмездия настиг трудами Ивана Филипповича Масанова.

О, большим бы медикам — большого ума! А его–то и не было…

ПРОФЕССОРША

А как же со Штерн? С обвинениями ее в страшном преступлении — экспериментах на детях? Никак. Когда пришедшие в себя после Ежовской «ласки» Сперанский, Юдин, Бурденко, Рапопорт и кто–то еще из известных нам и нам неизвестных, присоединившихся к ним в попытке приостановить деятельность профессора Штерн, возобновили атаку, их вежливо, но настойчиво предупредили «об ответственности за клевету на известную ученую и коммунистку». Тут же собрали их в приемной Прокуратуры СССР, где… все тот же Рейн, теперь уже вовсе не таясь, от чьего имени, заявил: «Или вы оставите профессора Штерн в покое, или, по поручению председателя ВЦИК СССР, вами займутся «органы»…». Вот, наконец, в деле со Штерн нечаянно проклюнулся долго прятавшийся за своих шестерок товарищ Калинин! Всё, всё, вроде бы, становилось на свои места…

Года через два, когда Лина Соломоновна Штерн стала академиком АН СССР, а упомянутые Рейном «органы», все по тому же Закону возмездия, успели замести и самого Рейна, и Разгона, и Константиновского с Клименковым, даже по тем временам густо вымазанных в постельном дерьме «простого тверского мужичка» Михалваныча, занавес над скандальной тайной «Женевского двора» профессора Штерн чуть приоткрыл мне отец Володи и Юрки Ждановых. Под новый, 1940 год, за столом у них много было говорено о малоосвещаемой войне «за Ленинградом». Вообще, о войне, которая уже с сентября свирепствовала в Европе. От наших девочек мы знали, что их приятели — они же слушатели Академии химзащиты — «загорают в финских болотах». Что они, химики, там делают? Или финны собираются применять газы, вообще отравляющие вещества?!

— Нет, — ответил Сергей Александрович. — Пока не применяют. Но мы обязаны всегда быть готовыми к отражению атак ОВ.

Тут выскочил Исаак Ашкенази и, смяв неприятный для хозяина дома оборот разговора, спросил что–то о «механизме воздействия» ОВ на живой организм.

— Ну-у, — оживился Сергей Александрович, — это и просто, и сложно…

И весьма доходчиво стал нам объяснять технологию, что ли, проникновения молекул ОВ в различные клеточные сообщества. И тут вдруг я услышал знакомое словосочетание: «барьерная функция»! Так ведь… это же что–то такое, чем занимается академик Штерн! И… то самое, от чего меня спас… Таганский карцер, и «дохлость» моя после него?!.. В тот вечер я больше вопросов Жданову не задавал — мешало колотившее меня волнение… Через неделю–полторы мы снова сидели за тем же столом. Когда все мои товарищи расползлись по щелям проходов у книжных полок, я снова заговорил с Сергеем Александровичем. О… моем понимании механизмов этой самой барьерной функции применительно к волновавшему меня вопросу восстановления здоровья раненых бойцов всевозможными веществами…

— Стимуляторами, — подсказал Сергей Александрович (полагавший мой интерес закономерным из–за импонирующих ему лекций его сотрудницы Ганнушкиной, возбуждавших в учениках подшефной ему школы пристальный интерес к его профессии).

— Наверно, — смутясь, поддакнул я. Очень уж близок оказался разговор к мучительной теме…

— Что же, — это очень важная вещь, — продолжал Жданов. — Ею серьезно занимаются. Например, во Втором Мединституте.

— Штерн? — вырвалось у меня.

— Штерн, — подтвердил Жданов. — Вы ее знаете?

— Не–ет, что вы… Академик же… Просто, это… очень интересно и важно! Об этом много говорят… Посмотреть бы на нее.

— Ну, это несложно. Она бывает у нас — читает спецкурс. Консультирует. Ведет семинары. Участвует в Ученом совете…

…Как–то этот разговор сам собой замялся — то ли он его закрыл, то ли я догадался, что далеко зашел и могу его насторожить.

Только весной 1940 года я вернулся к нему. Но заговорил уже не со Ждановым, а с Бертой Соломоновной Ганнушкиной. Как и с Григорием Вениаминовичем, мы с ней стали очень дружны. Ее смелость в войне с Сундуковым — опаснейшим и коварным подонком, ее опека Юры Яунзема, всеми мерзавцами преследуемого, ее материнское тепло ко мне дружбу нашу сцементировало.

Пожалуй, она знала о моей семье не меньше того, что могло быть известно Григорию Вениаминовичу. Ему — из–за родства, и более всего — по линии папы. Ей — из–за ее знакомства с мамой, учебы у нее, чувства величайшего уважения, которое Берта Соломоновна сохраняла постоянно. Мне еще не раз придется сталкиваться с людьми, знавшими маму. Все они были покорены ее личностью и до конца оставались хоть в чем–то верными ее последователями. Специально я Берте Соломоновне не раскрывался. Не хотел навязывать ей лишних переживаний еще и из–за сложностей собственной моей — и только моей — судьбы. Ганнушкина была она из той породы женщин, что без раздумий принимают к сердцу боль всякого бесприютного существа. (А уж бесприютным–то я себя в это время полагать не мог.) Тем более, в ее вечной бесприютности физически искалеченного человека — женщины. Сильный, гордый, мужественный человек, Берта Соломоновна чувства жалости ни в ком вызвать не могла. Но чувство высокой любви к себе вызывала у всех, кто хоть чуть–чуть проникал за завесу ее деформированного лица–маски. Знаю точно: не мне одному приходила в голову навязчивая идея — как–то вскорости повзрослев и став мужчиной, предложить однажды всем своим друзьям организовать нечто вроде рыцарского клуба защиты Берты Соломоновны от всяких подонков. Этого чувства у всех нас, тогдашних, не отнять. Оно сродни романтическим порывам открытия неизвестных земель, спасения тех же «челюскинцев», добровольному уходу на фронт. Так получалось, что самые дикие, казалось бы, порывы сердца всегда осуществлялись (даже «до наоборот», хочется добавить). Кто знает, что я наделал бы еще, если бы не наделал всего, что наделал?!

Да, я ей специально не раскрывался. Но то, чем я делился с ней из арсенала своей информации, полагая, что именно это она знать должна, Берта Соломоновна воспринимала очень серьезно. И понимая причину моей откровенности с ней, была мне искренне и дружески благодарна. И тоже, в свою очередь, была очень откровенна, отвечая на мои неожиданные вопросы.

А вопросы, которые я задал после прерванной беседы с Сергеем Александровичем, были для нее неожиданны. Но — прямой и предельно честный человек, да еще и мой учитель — она силилась на них ответить. Через солидную толщу лет не просто, казалось бы, воспроизвести наш разговор. Но он навечно запечатлен в моей памяти.

Она подтвердила:

— Лина Соломоновна Штерн действительно вела «некоторые совместные разработки» в лаборатории во Втором Мединституте и кафедр Академии химзащиты. Здесь, в Академии, предмет ее особого интереса был — последствия подавления барьерной функции всяческими токсинами. Общая исходная задача совместных исследований: создание механизма экстренного снижения барьерной проницаемости с целью усиления сопротивляемости организма проникновению в его жизнеобеспечивающие системы всяческих отравляющих и других вредных и опасных веществ — разных ОВ, ВВ, ПВ…

Я прервал ее:

— Понимаю, Берта Соломоновна! Чтобы уберечь центры жизнеобеспечения применительно к механизму барьерной функции, необходимо подавить барьерную проницаемость для всяческих вредных веществ… ну, на время атаки, что ли, этими веществами… Так? А если наоборот? Для спасения человека или просто для его скорейшего излечения требуется повысить — и очень быстро — восприимчивость организма к антитоксинам, например? Допустим, сразу после поражения его теми же ОВ, ВВ, ПВ? Или в каком–то ином экстремальном и экстренном случае? Тогда барьерная функция должна быть срочно повышена? Или усилена? Так?

— Несомненно…

— Ну… А если… допустим, барьерная функция повышена. Очень повышена! Достигла максимума! Но… исследователю или… его начальнику — большо–ому начальнику… самому большому… — необходимо воспользоваться самым большим, ну самым–самым большим, тоже максимально допустимым стимулирующим эффектом?! Тогда… как же?! Начальник жмет — ему к спеху! Ему не терпится! Ему надо?! Как тогда?

— Мне трудно сказать… И при чем здесь какие–то начальники?

— А мне нетрудно! Мне нетрудно! Нет, Берта Соломоновна!…Тогда… Тогда, Берта Соломоновна, одновременно с какими–то неизвестными мне манипуляциями по максимализации барьерной функции, будь она проклята, и… и вселенской мерзопакостности используются особо сильные природные стимуляторы… Например, Берта Соломоновна, секреты… организма донора, которые у него берут… высасывают у него… где–то в Подмосковье… в самую кульминацию его подросткового развития!.. Так?! Да?! — …Помнится, я кричал громко, не умея себя сдержать…

— Что ты мелешь?! — тоже кричала Берта Соломоновна. — Что ты мелешь!.. Кто высасывает? Какое подростковое развитие?! О чем ты, Бен?! Что с тобой?!..

— Со мной — ничего! Ничего — со мной! Со мной — все в порядке! Я дохлым был! Вам этого не понять: дохлым я был! И меня поэтому не увезли в доноры. А других — не дохлых — еще и сегодня забирают ночами и увозят!.. Ладно. Ладно… Пес со мной… Это я… так… Но с «кульминацией подросткового развития» как же?..

— Какого? Подросткового?… Но… это еще никем всерьез не доказано. Нет! Нет, понимаешь, нет научного доказательства этому предположению! Нет!…

Она поняла! Она поняла, о чем я! Она все знает!..

— Нет научного доказательства?! Как же тогда нас пятнадцать лет отбирают, забирают и насовсем отправляют в… доноры? Без доказательств!

— Запомни раз и навсегда, если не хочешь насовсем исчезнуть, как твои эти дурацкие доноры, запомни: у нас никто никогда ничего не исследует на людях!.. Сперва… на людях. Тем более, на детях! Ты не видишь, не знаешь, как у нас берегут… оберегают детей? Не чувствуешь, как вас любят?!.. А исследования? Они у нас — только на животных! И только — в пределах закона! Запомни!..

— Значит… с животными у вас — по закону! А вот у нас — у пацанов и пацанок в детдоме — безо всяких научных доказательств, как в сказочке–были о Поросеночке и его Хозяюшке, которая любит его и бережет, — вот, как вы говорите… Она ему, розовенькому, бантик на шейку вяжет. Она ему молочко в блюдечко льет. Парное — как у его мамочки. Она гуляет с ним по зеленому лужку, с солнышком. Она цветочки собирает полевые, веночки ему плетет. Она в постельку его затаскивает, сладенького. И милует его. И целует, ненаглядного. Так растет он. В любви. В холе. Растет. Растет. Глядь, и до кондиции дорастает. Она тогда во дворик его приводит. Конфетку на дорожку сует. Чмокает на прощание. Отворачивается, когда папаша ее наотмашь обухом врезает в поросячий лоб. Ушки себе зажимает, покуда посаженное на нож солнышко исходит визгом в белый свет, и кровью — в таз… А через часок, слюни роняя от удовольствия, поросячья подружка наворачивает за обе щеки томленую кровяную колбаску — любимое блюдо из любимого и оберегаемого. Вот так же, Берта Соломоновна, который уже год всесоюзный староста ваш жрет моих детдомовских товарищей — пацаночек и пацанов… И не их одних. Не он один. А стряпает варево это, получается, ваша знакомая… Как вам это — не знаю. А мне колбаска кровавая снится часто. А не сплю — она из глаз моих лезет–пучится пенно… Так живу. Я так живу. А вы? Вы — как?!..

— Бен!..

— Что «Бен»?! Или у вас ответ есть какой–нибудь? Нет его, Берта Соломоновна. Нет. Нет, если вы страшитесь прямо ответить на мой вопрос: чем занимается Лина Соломоновна Штерн, академик? Нет, если знать не знаете, с какими событиями и с какой мразью имя ее сопрягается… Вы — это вы. А мне–то как жить дальше после всего, Берта Соломоновна? Конечно, меня самого теперь просто так, за здорово живешь, на колбасу им не пустить — не детдомовский, и заступиться есть кому. Крикнуть хотя бы на весь белый свет. Да разве ж дело во мне, Берта Соломоновна? Ведь товарищей–то моих с Новобасманной — пацанов и пацанок — их–то до сих пор увозят насовсем. А вы — все, все — со своим Сергеем Александровичем и любвеобильной Людмилой Ильиничной в русских интеллигентов играетесь. Приемы–диспуты устраиваете на начальственных квартирах. И рассказываете благоговейно, каким человеком мама моя была! И хоть бы кто последовал ее примеру. Или хотя бы поступку тети Катерины, когда она в одиночку, безоружная совершенно, пошла на медведя–душегуба за честь своей Беллы Уваровой. А прежде — за жизнь Юли Корнфельд, Зои Овцыной, Катеньки Балашовой — своих учениц… Нелюди вы все. Как есть.

…Берта Соломоновна молчала. Долго молчала. И у меня не было сил больше говорить с ней. И, как не раз в подобных ситуациях, бессилие мое подсказало вдруг: какое право имею я требовать — чего угодно! — от Берты Соломоновны?! Кто я такой? Что сам–то сделал путного, кроме того, что понаписал кипу пустых бумажек? Я кто — мой Иосиф, который однажды взобрался на высоченную радиобашню и крикнул на всю страну какие–то самые важные слова–откровения? Или я — один из Сегалов, и задавил хоть одного мерзавца? И тем спас от смерти хоть одну пацаночку или пацана с Ново—Басманной? Ничего я не сделал. Лишь сам перед собой похвалялся в «принципиальном непротивлении режиму», чтоб «хоть что–то суметь–успеть сделать». И ничего путного сделать не сумел. Ничего. А на несчастную женщину рычу. Права качаю. Гневлюсь, праведник.

— Чего ж ты от меня хочешь?.. Чтоб я… и Людмила Ильинична с мужем ушли вслед твоим маме и отцу? Ты этой жертвы ждешь от нас?..

— Ничего я не хочу. И не жду ничего. И жертвы здесь ни при чем… Одно мне надо от вас: скажите мне правду о штерновских делах. Только правду. Если ее знают люди, ни дня с Линой Соломоновной не работавшие, то как же вам ее не знать, соавторам ее исследований?! Скажите правду. Я вас не выдам, это вам понятно. Тогда вы развяжете мне руки. Освободите мою совесть, квалифицированно, из первых рук объяснив, что именно происходит на ее дьявольской кухне. Тогда я сумею действовать в открытую, мне, точно, терять уже нечего. Мало того, я тогда смогу внести уверенность в души людей, уже сейчас воюющих с каннибалами. Они вычислили структуру и знают сущность ее деятельности. Они, наконец, обратили внимание на заказчиков ее преступления и через это знание вышли навстречу ее потенциальным жертвам, — сами жертвы их не встретят. Жертвы исчезли. Но всего этого мало — необходимо знать анатомию зла и вскрыть его технологию. Так поделитесь ее секретами!..

— Я расскажу тебе все, что знаю. Хотя знаю мало. Очень мало. Ведь все, что делалось… ею и теми, кто на нее работал, действительно секретно. Понимаешь, ведь именно она контролировала наши совместные разработки. Именно она их консультировала. И она же отбирала результаты исследований, которые ни сам Сергей Александрович, ни мы — рядовые экспериментаторы — не могли комментировать. Не она работала на наши темы — мы работали на нее… Но прежде, чем ответить на твои вопросы — не в оправдание Лины Соломоновны, нет, — но чтоб ты лучше понял все, что у тебя связано с ее именем… послушай меня… о ней…

— Зачем? Чтобы в который раз и, как всегда, «войти в положение» очередного палача?..

— Не смей так говорить! Да, ты многое успел пережить. Но это не значит, что тебе все известно о жизни. Кроме того, черно–белое видение ее — жизни этой — никогда не приводит к верным оценкам. Послушай! Я с Линой Соломоновной знакома с 1926 года. Почти с того же времени работала в Академии по тематике, в которой и она участвовала. Конечно, она твердый орешек. Просто расколоть ее — по твоей терминологии — невозможно. Но представить, что там, за прочной скорлупой, можно… со временем, конечно. Прошло пятнадцать почти лет. И что–то узналось. Она, в сущности, очень несчастливый человек. С детства, как она сама рассказывала, ее обуревали сонмы разнообразнейших страстей. Одной, но действительно пламенной ее страстью была жажда необыкновенной любви. Да–да, как и у большинства нормальных девочек. Но эта ее страсть подогревалась очень рано проявившимися талантами во множестве областей — в искусстве, в целенаправленности выбора занятий, в умении учиться, работать, одеваться. Но жажда любви преобладала над всеми иными страстями. Жажда настоящей — на век, до смерти — любви. И вот, в самый «кульминационный период подросткового развития», когда именно эта страсть воспламеняет будущую женщину, повторяю, неимоверно талантливую и потому отвергавшую даже призрак поражения, она вдруг обнаружила, что некрасива! Что как девочка — непривлекательна! Что шансов понравиться кому–то — не говоря уже о тайно избранном мальчике — у нее нет! Нет! Нет даже самой малой надежды просто обратить на себя внимание как на наследницу известнейшей на родине ее весьма состоятельной семьи… Ты понимаешь, что это значит — такое открытие юной женщины?! С таким талантом — а талант исследователя у нее поразительный! А исследователь — это мыслитель. Человек, отдающий себе отчет в том, что произошло… Но великий талант — он предполагает и страсти великие. Однажды, расслабясь, — а человек она не просто сильный, но еще и жесткий, если не сказать жестокий, — она созналась нам: «Я была шестнадцатилетней девушкой. Шестнадцатилетней, — повторила она. — Мы с сестрой–двойняшкой — на первом бале! На первом нашем бале!.. Я вся в ожидании счастья… И что? Все приглашают ее к танцу. Все танцуют с ней. Все ухаживают за ней. Все! Самые красивые, самые милые, самые умные мальчики города. Ко мне — ее близнецу! — никто не подходит. Никто. Будто меня нет в моем доме, на моем первом бале. Будто меня вовсе нет. Нет на бале, который ради меня и сестры дал отец!.. В тот вечер я умерла — та, шестнадцатилетняя… И родилась другая… Бог не дал мне любви. Он даже не откликнулся на собственную мою любовь к окружавшему меня миру любимых людей. И я возненавидела Его. Нет! Сатана не стал моим кумиром. Но ведь никому не дано знать, кого и каким образом он превращает в своих слуг».

— Но именно тогда дочь процветающего балтийского дельца приняла химеры коммунизма. Сама выбрала и сама приняла, — уточнила Берта Соломоновна. (А я подумал: это она про себя рассказала, не про «тетю Лину». Это она, добрый человек, свое собственное несчастье — крушение всех девичьих, всех женских надежд — бросила в качестве смягчающего обстоятельства на чашу весов суда над Линой Соломоновной. Будто собственные ее муки и собственные страсти кровоточат менее штерновских…)

— Значит, не вышло с любовью, выйдет с мировой революцией?! Не полюбили меня? Так я им всем покажу! Так?

— Нет! Не так! Никому она ничего показывать не собиралась. Она решила: нет любви — будет наука. И она блистательно реализовала эту свою вторую, востребованную страсть. Только… тут как раз «товарищи» подоспели… И очутилась она в капкане — «голая среди волков»… Ты этого можешь не знать. Но сразу после окончания Гражданской войны наши вожди, по тюрьмам и ссылкам позапустившие свое бесценное здоровье, или привыкнув в эмиграции тщательнейшим образом его оберегать, начали настоящую охоту на именитых европейских целителей. На всяческих ученых–медиков мирового класса. Вслед за действительно великим доктором Залмановым, который поставил на ноги Ленина после первого инсульта, наши «швейцарцы» и «каприйцы» наприглашали в Москву профессоров Шварцшмидта, Гульде, Цейтлина, Руммеля, Гаратти, Паскони, самого Вудстока. Но все они были иностранцами. Поэтому очень осторожно и откровенно неохотно откликались на предложения своих бывших пациентов–эмигрантов. Они страшились и за свои жизни. И за потерю доверия своей постоянной и весьма состоятельной клиентуры в Европе, в большинстве своем отрицательно относившейся к московским комиссарам.

Обстоятельства же подпирали: за несколько лет отдали концы многие здоровьеискатели, которым теперь только бы и жить–поживать. Вместе с тем, многочисленный эшелон нововозникших «верхних бояр» неумолимо погружался в серую пору старости, когда особенно хочется жить долго и хорошо. Естественно, во благо народа. Настойчивый спрос родил в стране вал предложений услуг. Появилось бесчисленное множество целителей–экстрасенсов. И коллективов спецов по поддержанию и даже по продлению самой жизни! Известные и малоизвестные врачи Кляйнер, Раковер, Лифшиц, Верховский, Певзнер, Смирнов—Смолин, Познер, Казаков, Левитинов, даже милейший доктор Замков, муж Веры Игнатьевны Мухиной — скульптора, художницы, чудеснейшей женщины, которых в откровенные шарлатаны никак не зачислить, и бросились во все тяжкие. Понадеялись в ажиотаже кампании борьбы за здоровье начальства быть замеченными и отхватить таким образом теплое место под восходящим солнцем нового советского герба, обрамленного золотыми колосьями и поддерживающего своими лучами тоже золотые серп и молот.

Поразительно, но все они, люди образованные и безусловно начитанные, никак не соотносили эту вовсе не новую символику к известным по гимназическому курсу истории символам Мюнстерской коммуны. А главное, к весьма и весьма печальному ее апофеозу. Да что Мюнстер! Они не соотнесли ее с назидательнейшим (и, как потом оказалось, с пророческим) смыслом уже ходившего по стране гениальнейшего четверостишия о «новом нашем советском гербе». И бездумно ломились с предложениями «новейших» и «сверхновых» рецептов–способов достижения бессмертия или долгожительства. Хозяева страны на приманку клюнули. В Москве скоропалительно создавались кафедры долголетия. Открывались исследовательские институты продления жизни. Возникали центры восстановления молодости. Везунам раздавались ученые степени и звания. Неудачников, у которых пациенты–благодетели из номенклатуры благополучно отдавали концы в кульминацию обретения вечной жизни, расстреливали тут же. Но однажды, летом 1924 года, слегли одновременно в околокоматозном состоянии (по Ширвинскому — в гриппе) обе любимые сестры зампреда ОГПУ товарища Менжинского — Вера Рудольфовна и Людмила Рудольфовна, «деятельницы российского революционного движения» (так в энциклопедиях). Вячеслав Рудольфович перво–наперво опустил их целителей Певзнера и Левитинова в Варсонофьевский переулок. Поклялся никогда больше не доверять доморощенным эскулапам. И срочно вызвал из–за океана уже известного нам Исая Яковлевича Хургина, непревзойденного знатока зарубежья. Вскоре Хургин, теперь уже новоиспеченный председатель нововозникшего акционерно–чекистского общества АМТОРГ, совещается с Менжинским. А через несколько дней после этой встречи его уже принимает Лина Соломоновна Штерн на ее кафедре физиологической химии Женевского университета. Подробности этих бесед — до сегодня «великая тайна есть». Однако уже в следующем, 1925 году, профессор Штерн переехала в СССР. И сходу получила кафедру физиологии во Втором Мединституте Москвы, а в 1929–м — еще и должность директора Института Наркомпроса (позднее — АН СССР).

За эйфорией волнующего вживания «в страну и ее мечты» летели месяцы. Всё, абсолютно всё складывалось именно так, как и предполагали и обаятельнейший Исай Яковлевич Хургин в Женеве, и обаятельнейший Николай Александрович Семашко, нарком здравоохранения, и интеллигентнейший Анатолий Васильевич Луначарский, нарком просвещения, принимавший Лину Соломоновну на своей даче. С первого дня жизни в Москве ей нанесли визиты почти все большевистские ее товарищи — руководители партии и правительства. А специально прибывший из Ленинграда Зиновьев и московские деятели Рыков, Каменев, Бухарин и, конечно же, все трое Менжинских посчитали за честь оказаться ее пациентами. Какими? По поводу чего? А все по тому же поводу… В смысле поддержания комплексов здоровья. Но на это существуют специалисты–медики, — возражала Лина Соломоновна. — А я занимаюсь наукой, не совсем той, что могла бы ответить на ваши запросы… Они, как сговорясь, отвергли ее сомнения: действительно, все это обязаны знать врачи, но ваша задача — создать для них научную базу соответствующих методов…

Настойчивость самозванных ее пациентов, область их весьма конкретных интересов, ничего — поначалу — общего не имевших с собственными ее представлениями о характере ее работы в лаборатории, были понятны. Ничего, казалось бы, неприемлемо–конкретного ей не предлагалось. Главное, ничто из понятого ею не противоречило ее принципам ученого. Она витала в собственных, западноевропейских представлениях–эмпиреях…

— И я, Бен, — говорила Берта Соломоновна, — все время задавала себе вопрос: почему, почему она уже с первых дней, с первых месяцев работы в Москве — не жизни, жизни у нее никакой особой не было, была только работа — почему она «обязана» была сразу разглядеть, разгадать, понять все то, что даже в последующее десятилетие не пожелали — или пусть не сумели — ни разгадать, ни понять, ни разглядеть записные «людоведы» Фейхтвангеры, Барбюсы, Ролланы, Шоу? То, что великолепно знал и до смерти покрывал Горький?

Да. Она еще ничего не видела и не знала. Тем более, не умела предвидеть, просто, по–житейски представить себе пусть даже самое недалекое собственное свое будущее. Но ведь его ни предвидеть, ни представить не сумели и все те, кто сам будущее это измысливал, конструировал и строил. Тоже — не иначе — мельтешась в своих персональных «сферах»…

— Да, Бен, — продолжала Берта Соломоновна, — тогда ее ничего не настораживало. Ученый, она на всяческую «негативную мелочь» новой ее ипостаси — советского гражданина — внимания не обращала: ей понятно было естественное в каждом новом движении явление «отрицательного» результата, во многих случаях исследовательски полезного…

Ее не насторожил внезапный злой монолог Марии Игнатьевны Гляссер. Еще в декабре 1923 года Сталин, которого она раскусила, отстранил ее — умницу, главную секретаршу Ленина — от полутрупа бывшего вождя, как не пожелавшую служить новому. Она предупредила Лину Соломоновну, которую знала пятнадцать лет и к которой относилась с сестринской нежностью, что ей, Лине, еврейке, необходима величайшая осторожность по отношению ко всем без исключения еврейским выскочкам, домогающимся ее дружбы и помощи по поводу возобладавших над еврейским же разумом зоологических веяний**. (Совершенно непонятная фраза, и примечание делает ее еще непонятнее.) Тем более, что они увязываются в представлениях означенных товарищей с некими каннибальскими методами реализации, которые приписываются ей — Лине Соломоновне Штерн…

Да, предупреждение Гляссер ее не насторожило… Об этом Гляссеровском «выступлении» мне в 60–х годах рассказала отсидевшая 20 лет на Колыме Людмила Ильинична Красавина—Смирнова, племянница расстрелянного Ежовым наркома здравоохранения Каминского, того самого, Григория Наумовича, который от имени того же Ежова поздравлял врачей — «штерноборцев». Она с 1926–го по 1937–й работала рядом со Штерн.

— Сказанное Гляссер, — рассказывала Людмила Ильинична, — действительно не насторожило Лину Соломоновну. А должно было. Даже будь оно только передачей вздорных слухов. Тем более, оно звучало обвинением в немыслимо тяжком преступлении. Между прочим, острота реплики усиливалась тем еще, что Мария Игнатьевна, — «злая горбунья», как ее за глаза звали «доброжелатели», — высказалась вслух при мне. И еще при такой же, как и я, лаборантке — Екатерине Фоминичне Фогель. Кажется, близкой родственнице самой Гляссер… Не удивляйтесь: ничего особенного в родственно–междусобойном подборе кадров не было. С первых минут советской власти каждого иностранного слепца, хоть и коммуниста, плотно окружали своими. Своими с Лубянки или из собственного кагала.

Гляссер не могла насторожить Штерн. Это была всего лишь названная своим истинным именем сущность ее практики. Тянущейся, кстати, напрямую из Швейцарии. Но там она была свернута быстрой и недвусмысленной реакцией университетских ее коллег. Именно это обстоятельство, а никак не идейные мотивы и привязанности, о которых любят трепаться апологеты Штерн, склонили весьма прагматичную и трогательно привязанную к европейскому комфорту Лину Соломоновну к отъезду в непредсказуемость Советской России. Да еще почти сразу после скандальных высылок из нее на Запад цвета русской науки и культуры… Имейте в виду: все, что связано с именем Штерн, запутано и неоднозначно. И всегда плохо пахнет! Да! А ваша Ганнушкина, Вениамин Залманович, — предобрейший человек! Где уж ей было до понимания «первопричин нравственной эрозии личности такого масштаба»! И уж ей ли знать: что нравственно, что безнравственно? Все, что приводит меня к моей цели, нравственно! — вбивала Штерн в наши головы. А наипакостнейшее изо всех безнравственностей — браться за дело, которое не умеешь и боишься довести до конца. Так учила, так действовала «большой ученый». Преступник. Страшный человек. Беспощадный ко всем — к нам, сотрудникам, подчиненным, коллегам. К обитателям вивариев. К таким, как ваш по Ново—Басманной 19, тоже. Даже тень доброты, казалось бы, присущая каждой женщине, отвергалась ею принципиально, как порочная субстанция, недостойная строителя коммунизма. «Доброта, — говорила она, — показатель морального разложения ученого–большевика». Учет «смягчающих обстоятельств» — преступление…

Как же так? — поражались мои знакомые, когда узнали о характеристике, переданной Линой Соломоновной в НКВД вслед за моим арестом. — Известный ученый! Сама составила и подписала убийственную «объективку» — донос на свою лучшую сотрудницу–девчонку?! Академик же! «Академик»! А что академик Вышинский творил? «Миленький Андге–ей Януагье–евич», как, писаясь, величала его моя кузина — секретарь этой сволочи. В дни, когда нас с ней замели, эта пара — Вышинский и Штерн — одним заходом стали «действительными членами Академии». И безоглядно продолжали творить свои паскудные дела. Да и на кого им было оглядываться? Не на замученных же им, генпрокурором, россиян и «друзей» по партии? Или ей — на детдомовцев, пропадавших с концами после ее «медкомиссий»? Кто их всех считал? Кто спросил с них за всех?.. — «А детей?! — верещали те же мои знакомые. — Детей–то как они могли?!» …Так и могли. Как смогли уничтожить миллионы детей всех народов и сословий России целенаправленными газовыми акциями против восставшей Тамбовщины, организованными «голодоморами» на Украине и в Поволжье, северными и сибирскими этапами раскулаченных многодетных крестьянских семей со всего СССР, тотальными депортациями народов в гибельные для них провинции, вырубанием их карательными кавалерийскими корпусами в Туркестане… А тут «потерялась» пара десятков каких–то ничейных сирот… Делов–то.

…На этом можно было бы поставить точку в рассказе о моих поисках правды об «ученой тете Лине», имя которой и тонкие пальцы в прозрачных перчатках преследуют меня всю жизнь. Вроде бы ничего нового не прибавили мне рассказы профессора Семена Сергеевича Халатова, однокашника мамы по курсу Петербургской медико–хирургической Академии, патофизиолога, товарища ее по Мировой войне и «Спасению». В 1929–м его перевели в Москву. И, было, почти втянули в штерновские дела. А заталкивал его в эту мышеловку все тот же калининский Рейн. Когда же Семен Сергеевич поделился фактами об использовании Линой Соломоновной не совсем корректных методов приобретения «специфических материалов» для своих экспериментов, тот рассердился. Даже изволил разгневаться. И официальным тоном заявил, что корректность, то бишь законность, определяется людьми. Влиятельнейшими, естественно. Например, председателем ВЦИК СССР товарищем Михаилом Ивановичем Калининым, который весьма пристально и заинтересованно следит за исключительно ценной для советского государства деятельностью профессора Штерн.

Об исключительном значении для советского народа и его руководителей деятельности профессора Штерн рассказывал Петру Борисовичу Ганнушкину — дядьке Берты Соломоновны — сам Николай Александрович Семашко. Он познакомился с мамой на Второй балканской войне. Узнал ее. Сразу понял, с кем судьба свела его. И, став в 1918–м наркомом здравоохранения, ни на минуту не выпускал ее из виду. И если ничем помочь ей не мог при первом ее и отца аресте, то энергично помогал их освобождению при всех последующих акциях ЧК-ОГПУ. Не осведомленный о моей личной заинтересованности в информации о Лине Соломоновне, Николай Александрович и мне сообщил об особом интересе Михаила Ивановича Калинина к исследованиям Штерн. И о той деятельной опеке, которую тот с первых дней пребывания профессора Штерн на советской земле не устает «простирать» над ней. И сам он — Семашко — много участвовал в развитии контактов с медиками за рубежом, а с 1930–го по 1936–й состоял в президиуме ВЦИК и в Деткомиссии вместе с Линой Соломоновной… И в Деткомиссии! — подумал я. — Везде она… И тут вспомнил об интересных деталях этой истории, рассказанных мне Замятиным. Корпусной генерал–медик советского времени, Александр Иванович Замятин был «манчжурцем». Активным участником «Спасения», даже другом молодости Юрия Яановича Розенфельда, и потому знакомцем Бабушки. Не раз был вместе с мамой на Первой мировой и на Гражданской войнах. Инспектировал ее госпитали от Военно–санитарного управления, а позднее — от Совета врачебных коллегий. После войн часто бывал у нас. Трогательно ухаживал за начавшей терять зрение Екатериной Васильевной. И был одним из немногих посвященных в историю ее отношений с Карлом Густавом, которого знал с 1904 года. Жаль только, поговорить с ним один на один на штерновскую тему случилось мне слишком рано — почти сразу по вызволении из детдома. Тогда Александр Иванович имел все основания видеть во мне ребенка. И, соответственно, адаптировать смысл и детали своих воспоминаний. Конечно, Бабушке он рассказывал все. Потому восстанавливаю их в ее пересказах.

Александр Иванович говорил, что только что обосновавшейся в Москве Лине Соломоновне тотчас были представлены самим Семашко «закрепленные» за ней все трое Менжинских, чета Дзержинских — Софья Сигизмундовна (тоже «деятельница…») и Феликс Эдмундович, Клара Цеткин, Розалия Самойловна Залкинд (Самойлова—Землячка), Ян Фрицевич Фабрициус и Валериан Владимирович Куйбышев. Замятин полагал, что она уже тогда представляла, что от нее хотят. Но верил, что урок, преподанный медиками Женевы, пошел ей на пользу. Допуская, однако, что ей придется трудно. Иностранка — она не знакома с Некрасовым (в части «закон — мое желание, кулак — моя полиция») и с Гиляровским («тьма власти» вверху). И ей трудно будет разобраться в главном. Но товарищи по партии и здесь помогли. Все те же вездесущие Рейн и Черномордик с инспектором Замятинского ведомства — ГЛАВСАНУПРа Красной армии. Популярно, не церемонясь, но «по секрету», они посвятили Лину Соломоновну в присущую моменту «специфику санкций», исторически принятую и неукоснительно практикуемую в «товарищеском круге старых большевиков». Естественно, в тех редких случаях, когда отдельные коммунисты игнорируют священную обязанность прислушиваться к мнению своих руководителей… Ответственность, само собой, предполагает и оргвыводы… если ею манкируют… Ну, вы понимаете, Лина Соломоновна, — вкрадчиво втолковывал ей Соломон Исаевич Черномордик, — такие крайности редки, но… имеют место. Например… совсем недавно — с товарищем Котовским, с Фрунзе, тремя годами раньше — с товарищем Камо… Печально, конечно, но что поделаешь… Или, вот, совершенно уж недавно… тут совсем — 25 августа, уже за рубежами страны, в Америке, — с известным вам товарищем Хургиным, да, да! С ним. И не с ним одним: они вдвоем… с товарищем Склянским… Печально. Весьма…

Такой вот монолог молча, без вопросов к «докладчику», выслушала наша Лина Соломоновна. Не иначе, не хуже Черномордика осведомленная в подробностях о формах ответственности в «товарищеском круге» ее партии.

— Мне неизвестно, — рассказывал Александр Иванович Замятин, — знала ли Лина Соломоновна своего словоохотливого гостя. Думаю, что тоже была наслышана про его интересную биографию. Тем более, биографию врача. И, более того, «профессионального революционера» с 1902 года. Поучившись на естественно–математическом в МГУ, он перевелся на медицинский факультет. Диплом врача получил в 1914–м. Пропал куда–то. В 1921–м вынырнул… заведующим курортным управлением Южного берега Крыма. Поднялся в директоры Музея революции (1922 – 1924). Для директора музея его роль в разъяснительной работе со Штерн знаменательна! Был слух, — и никто его пока не опроверг, — что к Маяковскому, поселившемуся 30 июля 1925 года у Хургина в Нью—Йорке, в доме № 3 по Пятой улице, наведались как–то друзья — Гриша Каннер с Соломоном Черномордиком. «Ну, конечно, тогда здание сгорело дотла», — сказал бы и тут Воланд. И был бы прав: после появления двух наших героев и одного поэта Склянский и Хургин «сгорели» в Лонг—Лейк тоже дотла. По сей день «ищут» их кости…

Самое бы время и место поверить в целомудрие Лины Соломоновны. И в злокозненность экс–директора музея Черномордика (Ларионова) с компанией, сходу — и насмерть — застращавших бедную девушку, обнажив перед ее невинностью страшный механизм, с помощью которого ее всенепременно изнасилуют. Напугали бабу мудями! — парировала уже в старости Екатерина Васильевна мое очередное сетование много пережившего человека на всю сложность ситуации, в которой когда–то оказалась Лина Соломоновна.

— Если хочешь знать, — заключила она наш разговор, — я эту суку наблюдала, как партерную блоху. И скажу тебе: ее способности действовать — что что — никогда не опережали умения соображать. Она наперед знала, куда попала в 1925 году. И зачем. И не понаслышке представляла нехитрую систему перегонки своих коллег с утилизацией их на гумус по твоему Самойловичу. Ты забыл, как она и тебя к тому готовила?!..

Подумать только, что лишь через десяток лет после смерти тетки я из первых рук узнал, что, не понаслышке, все это тоже знали все эти ролланы — фейхтвангеры — кюри — барбюсы — шоу — эренбурги и прочие. Все тридцатые годы они сытно отоваривались «парижским банкиром» Леонидом Александровичем Скоблинским, будущим моим… сослуживцем. Однажды, было это, верно, году в 1972–м, озлился он на меня за мою занудность. Видите ли, не понравилась ему моя попытка дифференциации упомянутых прогрессистов по прогрессивности прогресса… Скоблинский вскинулся по–стариковски:

— Хули мне их окрас, если я весь гадючник этот кулем скупал, как воблу! Все хороши: наезжали неназойливо и пользовались услугами твоей Штерн. Отлично представляя, откуда что берется у этой сволочи.

С 1921–го по 1930–й был Скоблинский начполитотдела Особой дивизии ВЧК–ОГПУ–НКВД. А с 1930–го по 1940–й — по самый час, когда танки Вермахта ворвались в Париж, — исполнял обязанности секретаря партбюро советского банка в столице Франции. «Светлая» память о нем по сейчас перманентными скандалами трясет Европу, нет–нет, да и поминающую своего щедрого оптового покупателя… Он–то все как есть знал…

«ДЕЛО» ЖУКОВА

Каждое новое сообщение в прессе о встречах мамы по окончании Русско–японской войны с родственниками её в Канзасе (США), тем более о контактах с Дуайтом Эйзенхауэром, провоцировал новые отряды пишущих на розыск всевозможных подробностей, — кто знает, быть может даже весьма пикантного свойства! Ведь все могло быть: молодые–красивые, ему — футболисту — шестнадцать, ей — героине войны — двадцать… Искали интересанты и в архивах начала века. И преуспели. Только к своему конфузу обнаружили не искомую клубничку, но о т к р о в е н и е, автором которого оказался епископ Василий Иванович Белавин, впоследствии… Патриарх Московский и всея Руси преподобный Тихон. Незадолго до окончания своей каденции на кафедре Богословия в Вашингтоне он узнал из местных газет о работе мамы в госпиталях Порт—Артура, Киото и Нагасаки. Познакомился с отзывами в прессе японских коллег. И встретился с нею, когда она с группой медиков ее госпиталя прибыла в Америку по дороге домой, в Петербург. Мама и организовавшая это кругосветное путешествие ее Бабушка пригласили Белавина в Канзас… Там он и познакомился с семьей Иды и Дейвида Эйзенхауэров. Провел с ними приятные дни. И по возращении в Россию написал и через год — в 1907 — опубликовал в американском издании свои воспоминания–откровения, в частности, связанные со знакомством с мамой и ее канзасцами. (W. Belawin. The Inside Story. New York. 1907/ Pp. 119 – 143).

Пишущая публика на этом не остановилась и в новом хранилище Ленинской библиотеки на Левобережной обнаружила поэму моего покойного школьного учителя Александра Захаровича Кира. После гибели в войнах 1914–1942 гг. всех его детей — морских офицеров и дочери–хирурга, он возвратился в лоно Православной Церкви. В 1943 году он написал и незадолго до кончины издал стихотворный «Канон о Владыке». Две главы поэмы он посвятил маме и знакомству епископа Белавина с ее родичами в Америке. (Откровения. Зори. 1945).

Но тут, отреагировав на сцену в моем рассказе о хамстве в адрес матери, какой–то следователь по особо важным делам Прокуратуры СССР разразился результатами собственного своего исторического разыскания по «делу», которое армия гебистских деятелей тщилась сшить на маршала Жукова в 1938–1958 годах. И привел в статье «прямые доказательства» и моего с мамой п р и в л е ч е н и я к нему в качестве… «активных соучастников» (!).

В 12–м номере (1990) Российского журнала «Родина» опубликован был мой рассказ «И тогда вмешался Жуков». На фоне предыдущих откровений в том же издании и в электронных СМИ он вполне мог остаться незамеченным хотя бы по его сугубо личностному содержанию. Появился он как будто вдогон моему радиовыступлению по поводу столетия Дуайта Эйзенхауэра с естественным опозданием на время подготовки его к изданию. Появлением его на страницах журнала редакция как бы брала на себя вину всех советских СМИ, «запамятовавших» эту дату. «Забывших» не столько сам факт рождения американского президента, сколько то немаловажное обстоятельство, что ведь и он — генерал Эйзенхауэр — спас и их всех от гитлеровской петли. Хотя, конечно, — по Шопенгауэру, — надеяться на порядочность публики этой значило оказывать ей слишком много чести.

Была и другая причина публикации — настоятельная просьба посла США в Москве Мэтлока: к столетию президента еще раз сделать достоянием молодого читателя — русского и не только его — эпизоды частной жизни американского президента, некогда мною подробно описанные в изданиях советских вооруженных сил.

Рассказ в «Родине» содержал очень кратенькое изложение ранее опубликованных материалов о роли этого неординарного человека в судьбе моей семьи. О его отношении к маме моей, с которой он познакомился мальчиком дома, в Канзасе, где она по дороге из Японии в Россию гостила у них и родичей Эйзенхауэров в маленьком городке Абилине. О Тимоти Соссене, брате отца, и его появлении в Москве. Наконец, о вмешательстве в «дела» моих родителей, брата и мои Георгия Константиновича Жукова по просьбе все того же генерала Эйзенхауэра в 1945 году. Кроме того, в рассказе я привел письмо Эйзенхауэра Жукову, которое маршал не получил и о котором никогда не узнал: оно было перехвачено и от адресата скрыто…

Повторяю: для публики ничего значимого, из ряда вон выходящего, в рассказе не было. Но возникшее «возбуждение» вокруг истории мамы и вызываемое одним только ее именем, подвигло наших московских газетчиков.

Важняк из Прокуратуры лукавил. Во–первых, «привлечь» нас не успели: мы пережили Сталина. Кроме того, «квалифицировали» ее и меня не как соучастников и пособников «преступлений» Георгия Константиновича, а круче: решили воспользоваться нами «в соответствии с положением ст. 17 УК Российской Федерации как субъектами д о к а з а н н о й и осужденной судом (?!!) преступной деятельности, у с у г у б л я ю щ е й з л о д е я н и я главного обвиняемого и раскрывающей окончательно его покушение на измену родине…» (разрядка моя. — В. Д.). Именно доказанной! Ибо по советским представлениям и «праву» сам факт «административного ареста» моих родителей продолжительностью в 24 года(!) и являлся железным «доказательством» совершения ими контрреволюционных преступлений! Ну, а мои четыре судимости, известные властям ко времени подписания Меморандума, — они вовсе ни в каких доказательствах не нуждались.

Бред этот измышлен был самим Начальником ГУКР «СМЕРШ» генерал–полковником Виктором Семеновичем Абакумовым 2 декабря 1945 года ко дню рождения Жукова. Он торопился. Потому «не дождался» того самого — из Абилина — письма Эйзенхауэра, расстрелянный задолго до моей публикации.

А события, мельком упомянутые в «Родине», развивались так.

11 августа 1945 года Дуайт Эйзенхауэр вылетел из Франкфурта–на Майне в Москву. По пути, в Берлине, к нему присоединился Георгий Константинович. «После того, как самолет поднялся, — рассказывал сын генерала, — отец и Жуков уединились. И всю дорогу через переводчика проболтали…»

Вот там, над облаками, Эйзенхауэр и попросил маршала с р о ч н о вмешаться в судьбу нашей семьи. И передал ему ту карточку с нашими реквизитами, о которой я тоже рассказал в «Родине», с адресом прабабушки на Разгуляе в Москве. Удивительным в этой истории было одно: откуда Тимоти Соссену, карточку эту составившему и снабдившему ею Эйзенхауэра, был известен адрес, которого в сущности не было вовсе: наша с прабабушкою комнатушка в коммуналке числилась за управдомом!…

Между прочим, тот же недоуменный вопрос возник у меня осенью 1954 года по возвращении домой после 14–и лет в нетях. Встретившие меня у порога моей разгуляевской «квартиры» старухи–соседки сообщили, плача: в мае 1944–го по вас с прабабкою твоей американский генерал с нашими пожаловал — сказался отца твоего брательником. Расспрашивал про вас. А мы, старые, возьми и скажи ему, что все вы убитые…

Так, не так, — но откуда узнал он наш адрес? Ведь не забрал его Соссен: листок, на котором я ему адрес написал, он, растерявшийся от вида штабелей трупов у зон, оставил на столике вахты, расставшись со мною по окончании сорванной встречи на Безымянке в декабре 1942 года.

Главное: адреса–то фактически не было. Но Бог с ним, с адресом.

История с карточкой, сама просьба Эйзенхауэра разрешить нашу судьбу, чуть было не сыграли с Жуковым самую, пожалуй, зловещую «шутку» из тех, что выпали на его долю. И трагедией его не стала случайно — армия вмешалась, еще совсем недавно злорадствующая его послеберлинским падениям. Трагедии не случилось еще и потому, возможно, что жизнь–то Георгия Константиновича — сама что ни на есть трагедия. Подумать только: пережить катастрофу «22 июня 1941» — крах 20–летних неимоверных усилий по организации «освободительного похода» в Европу. Потеряв в одночасье все, для того «нажитое», уходить от немца к Москве, Волге, Кавказу. А потом три бесконечных года кидать миллионы российских солдат в огненную прорву, чтобы реками крови их смыть, горами их тел столкнуть врага с земли хоть бы той же многострадальной Украины. И в разгар освободительных боев с о з н а т ь с я в собственном приказе: «Украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и с т р е м и т с я к в о з в р а т у н е м е ц к и х о к к у п а н т о в»…

Так надо ли было воевать с немцем? Надо ли было огород «великой отечественной» войны городить, заливать кровью и телами миллионов русских солдат заваливать ту же отторгающую их Украину, чтобы в том самом приказе № 0078/42 от 22 июня 1944 года распорядиться: «Выслать в отдаленные края СССР в с е х у к р а и ц е в, проживавших под властью немецких оккупантов (…) и всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации»? (Разрядка моя. — В. Д.) И «шуточки» дождаться в свой ветеранский адрес: «С-суки позорныя! Амбразуры жопой затыкать не надо было! На танки ихние не надо было кидаться! Глядишь, который бы год жили по–людски. Пивко бы гамбургское потягивали. В очередях морду друг дружке не били бы из–за гуманитарки немецкой…»

40 миллионов русских солдат до позора милостыни германской не дожили — Жуков поспособствовал, болтали, чтобы и Украину освободить, что от освободителей десятилетие освобождалась «бандерами» аж до 1952 года!

Сколько он пролил крови солдатской

в землю чужую! Что ж, горевал?

Вспомнил ли их, умирая в штатской

белой кровати… Полный провал…

Что он ответит, встретившись в адской

области с ними? «Я воевал!»

Иосиф Бродский. На смерть Жукова.

Да, воевал! И этим все вроде бы сказано. Воевал и победил! Но цена победы оказалась непомерной. Потому Жукову предстояло тогда пережить еще и Голгофу «Победного» парада.

Намертво повязанный со Сталиным военными перипетиями, он отлично знал причину тихого — страшного потому — предпарадного беснования Верховного — краха неимоверно тяжелых усилий подготовки «освобождения» Европы. Сам Сталин не смог бы вынести «торжествующей ухмылки» «союзников» и «побежденных», вероломно спасенных от «освободителя» ошеломительным упреждающим ударом Гитлера в июне 1941 года.

И жуковский белый жеребец продемонстрировал спасенному миру, все еще не отошедшему от кошмара войны, самой разорительной в истории, в океане собственной крови захлебнувшейся, Великой «Победы».

А Сталин? Сталин тотчас вызывает Абакумова и приказывает н е з а м е д л и т е л ь н о кончать «с затянувшимся делом Жукова!»…

Мне лет через двадцать Александр Евгеньевич Голованов разъяснял популярно:

— Не просто, ох, не просто было кончать со все еще «маршалом победы»! Унизить его хозяин мог. Но «кончить» просто так — нет. Жуков — он не один в поле. За ним могущественный клан высших военачальников, командовавших не начавшей демобилизовываться и не остывшей еще от четырехлетних боев сильнейшей армией мира. Да, Жукова ненавидят. И не одни менее удачливые коллеги. Ненавидят все, с кем сводила его судьба. Он не считался с ними, переступая или топча их достоинство. Ставил к стенке каждого, вставшего на его пути к цели. На то он и был Жуковым. Сталин мог снять его или перегнать в Кушку, в Одессу, на Урал. Они слова бы не сказали. Но — Жуков в пытошной?! Это слишком. Тогда каждый из них — в расстрельной!…

Примерно тогда же Кирилл Мерецков говорил, что впервые понял все это хозяин после Курска в 1943–м. Но в полной мере осознал в июне 1946 на Главном Военном совете, когда на него рявкнул Рыбалко. Больше противостоять нам он не мог. И понимая, что в один прекрасный день Жуков может его достать, гнал Абакумова на поиск н а с т о я щ ей вины, заявив нам:

— Если будут раскрыты и с т и н н ы е ф а к т ы причастности маршала к любой контрреволюционной группе, деятельность которой подтвердится судом или даже только следственными материалами, Жукова передам Коллегии! —

Он полагал, что в этом случае мы смолчим. И подстраховался, уточнив:

— При неопровержимости фактов! Только фактов, но не предположений и слухов!..

Но неопровержимых фактов не было. Не находились они. И Гора ведущегося следствия рожала мышей. Одного за другим заметали жуковских сподвижников, приятелей, холуев. Крушили им ребра. Рвали зубы. Давили яйца. Поили мочею… И все для того, чтобы еще и еще раз услышать тягомотину о бонапартизме маршала, о присвоении им «великих сталинских побед». Чтобы еще и еще раз вписать в очередной протокол надоевший хозяину бред о кощунстве Жукова: посягательство аж на авторство «стратегических, планетного масштаба (так в протоколе от 6 июня 1945 года!) предначертаний вождя народов товарища Сталина…»

«Компромат» явно не дотягивал даже до банальной кухонной сплетни.

Тогда «СМЕРШевцы», — вроде, мужики, — докатились до обвинения маршала «в незаконном награждении им боевыми орденами артистов эстрады по окончании боевых действий»! То есть в войну можно, а тотчас по ее окончании — за заслуги в ней — нельзя. И немедля загнали… Лидию Андреевну Русланову (а заодно и мужа ее) — истинную героиню войны, любимицу армии и народа, — в Колымские лагеря!

Теперь это известно всем. Но известно ли: «факт» награждения ее был стержнем обвинения «СССР против Жукова» (как это интерпретируется в США), которое советская «юстиция» по команде вождя народов готовилась в ч и н и т ь своему спасителю. И вдруг!… И вдруг!…

Вдруг — «спецрейс» Франкфурт–на–Майне — Берлин — Москва. Контакт с Эйзенхауэром! Неординарная его просьба к Жукову о спасении нашей семьи. Согласие маршала исполнить ее. Их встречи и беседы в Берлине, в самолете, в Москве, в Ленинграде.

Проводив союзника, Георгий Константинович встречается с Романом Андреевичем Руденко: заместитель наркома обороны с заместителем Генерального прокурора СССР. Все как принято советским пиететом. Вручает ему карточку с нашими реквизитами Снова как положено.

Руденко тоже поступает как положено, но как положено «у них»: на приеме у Берии докладывает о… чрезвычайном происшествии с Жуковым, «как известно, отмеченным особым вниманием органов»… Наконец настоящий ф а к т — «п р и к а з» Эйзенхауэра Жукову (просьба Эйзенхауэра интерпретирована… П р и к а з о м !) с карточкой Соссена находит долго и безнадежно искавшего фактов! Но Берия, занятый Бомбой, футболит донос Абакумову. В конце весны — 24 мая 1946 года — «в результате оперативной разработки по вновь раскрытым обстоятельствам» на свет явилась «Справка о идентификации субъектов…» — единственный в своем роде д о к у м е н т (!), который когда–либо выходил из–под пера лубянских фантастов. И тем не менее именно он содержал те спасительные для следствия ф а к т ы, которые необходимы были для доказательства н е о п р о в е р ж и м о й в и н ы с а м о г о Ж у к о в а в и з м е н е и м р о д и н е, к о т о р у ю о н з а щ и т и л ж и з н я м и 40 м и л л и о н о в с о л д а т!

Что же узнал я о жуковской вине, когда через 30 лет счастливая возможность позволила мне прочесть это сочинение классиков профанаций на икшинской даче моего «названного брата» Александра Евгеньевича Голованова (Главного маршала авиации. «Полярного летчика»)? Он был большим любителем подобных монстров. Более того, собирателем их. Я читывал у него множество интереснейших бумаг. Но такой держать в руках не приходилось. Ведь была она семье моей приговором…

…Документ № 57/14. 30 ноября 1942 г. Обращение в Генеральный штаб Вооруженных сил СССР американского корпусного генерала Тимоти Соссена с просьбой о предоставлении ему свидания с его племянником по линии отца заключенным Додиным Вениамином Залмановичем….

…Документ № 57/29. 1 декабря 1942 г. Служебная записка Генеральному комиссару госбезопасности товарищу Берии Лаврентию Павловичу от заместителя Начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР генерал–полковника Антонова Алексея Иннокентьевича с ходатайством о разрешении союзническому, армии Соединенных Штатов Америки, корпусному генералу господину Тимоти Соссену свидания с его племянником по отцовской линии заключенным Додиным Вениамином Залмановичем, содержащимся в БЕЗЫМЯНЛАГе УОС НКВД (Куйбышевская обл.)….

… Документ № 57/30. 28 декабря 1942 г. Рапорт генерал–майора Суздальцева Павла Васильевича о состоявшемся 26 декабря 1942 г. свидании союзнического, армии США, корпусного генерала Тимоти Соссена с его племянником по отцовской линии заключенным Додиным Вениамином Залмановичем (далее — установочные данные по формуляру), содержащимся на л. п. 1073 4–го района БЕЗЫМЯНЛАГа УОС НКВД. Рапорт на имя начальника БЕЗЫМЯНЛАГа…

… Документ № 57/216. 14 апреля 1944 г. Донесение «Павлова» на имя товарища Берии Лаврентия Павловича о регистрации в возглавляемом им учреждении не прошедшего цензурного контроля личного письма з/к Додина Вениамина Залмановича (объявленного 6 февраля 1944 г. «в розыск» по побегу с этапа) от 7 апреля 1944 г. с ходатайством о направлении его в действующую армию, содержащее злобные выпады против национальной политики Коммунистической партии и Советского правительства, без указания места содержания з/к Додина В. З….

… Документ № 57/246. 7 мая 1944 г. Рапорт генерал–лейтенанта Катукова Михаила Ефимовича на имя начальника ГУКР «СМЕРШ» НКГБ СССР товарища Абакумова В, С, о посещении им совместно с союзническим, США, корпусным генералом господином Тимоти Соссеном 4 мая 1944 г. квартиры в Москве по адресу Новобасманная ул., д. 43, кв.1, где проживали до ареста в 1940 г. Додин Вениамин Залманович 1924 г. рожд. и до эвакуации в 1941 г. его прабабушка Гааз Анна—Роза Иосифовна 1837 г.(?) рожд….

… Документ № 57/01. 12 июля 1926 г. Письмо Дуайта Эйзенхауэра, майора армии США, с приложением к нему копий семейных и индивидуальных фотографий семьи Эйзенхауэров и его лично на имя гражданки СССР Стаси Фанни Лизетты ван дер Менк (Додиной Фанни Иосифовны), матери заключенного Додина Вениамина Залмановича (с 6 февраля 1944 «в розыске»)….

… Документ № 57/18. 16 мая 1926 г., 24 и 28 мая 1926 г., 29–31 мая 1926 г. Отделение Внешнего наблюдения ГПУ. Донесение о посещении квартиры семьи С. Ф. Л. ван дер Менк (Додиной Фанни Иосифовны) по адресу Москва, Доброслободский пер. у Разгуляя, д.6, гражданином США Тимоти Соссеном….

… Документы №№ 57/17 – 26. Даты — по тексту. Меморандум Оперативно–чекистского отдела БЕЗЫМЯНЛАГа УОС НКВД с приложениями: копиями 4–х Постановлений Начальника оперчекистского отдела Лагеря от 14 июня, 29 августа, и 30 ноября 1942 г. и от 11 мая 1943 г. о возбуждении уголовных дел против з/к Додина Вениамина Залмановича (далее — установочные данные по формуляру), осужденного 4 января 1941 г. Особым совещанием НКВД по ст. 58 п. 10 УК РСФСР к 5 годам лишения свободы; 1 декабря 1941 г. Выездной сессией Куйбышевского областного суда по ст. 58 пп.10 и 11 УК РСФСР к расстрелу, замененному по несовершеннолетию осужденного 9 июня 1942 г. 10–ю годами тюремного заключения; Присутствием военного трибунала войск НКВД Приволжского военного округа 29 августа 1942 г. по ст. 58 пп. 1,9,11,14 УК РСФСР к расстрелу, на месте, в Присутствии, замененному по несовершеннолетию осужденного 10–ю годами лишения свободы…

Кстати, «смерть» на «жизнь» поменял мне 7 декабря 1941 года не высокий суд, а п а л а ч Галушко, чекист!, не в обиду ученым юристам быстрее их разобравшийся в сути моей «преступной» и своими глазами увидевший, что за врага народа должен он расстрелять.

Но кроме порядочности палача было еще одно обстоятельство, спасшее меня в те годы. Дело в том, что в лагерном моем формуляре годом моего рождения указан был не настоящий, 1923–й, а 1925–й. Он был… выгоднее профессорше Лине Соломоновне Штерн, автору каннибальских геронтологических «упражнений» и открытий; ей необходимо было показать пользуемым ею августейшим клиентам, что подбираются для них более свежие, значит биологически более активные доноры, не без ведома самих реципиентов исчезающие безвестно после взятия у них секрета.

СССР, — видим мы, — был родиной не только слонов, но и экспериментов, унесших жизнь множества моих однокамерников по «Латышскому детдому» в Москве по Новобасманной улице, 19; экспериментов, через 20 лет продолженных блистательно немецким учеником «нашей» каннибальши Иосифом Менгеле, как и его именитейшая предтеча, умершим в своей постели.

… В приложениях к Меморандуму содержались кроки «прекращенных производством дел» от14 марта1943 г. по ст. 58 пп. 1,2,4,11 и 14 УК РСФСР, от 3 июня по ст. ст. 59 пп. 1и2 и ст. 58 с пунктами 1,2,3,8 и 11. И третье — от 11 сентября 1943 года по ст.58 с пунктами 10,11и 14… Казалось бы достаточно.

Но это было не все.

14 декабря 1945 года Поскребышев кладет перед Сталиным пришедшее по военно–дипломатическим каналам из Абилина письмо Дуайта Эйзенхауэра, адресованное Георгию Константиновичу Жукову. Привожу его в переводе издателя (В. Додин. «И тогда вмешался Жуков». «Родина» № 12. 1990.М.):

6 декабря 1945

Дорогой маршал Жуков!

Возможно, Вы знаете, что болезнь помешала мне вернуться в Европу в конце прошлого месяца. Главным моим намерением было встретиться с Вами, и тому есть несколько причин.

Во–первых, я хотел заверить Вас, что высоко ценю дружеское отношение ко мне и наше деловое сотрудничество, которое продолжалось в течение прошедших со времени капитуляции Германии месяцев. Все это доставило мне глубокое удовлетворение, искренно надеюсь, что и Вам тоже.

Во–вторых, я хочу попрощаться с теми ведущими сотрудниками, с которыми мне приходилось часто встречаться.

Наконец, я вновь выражаю надежду на то, что Вы сможете посетить нашу страну следующей весной. Я искренне верю в установление подобного рода контактов между советскими и американскими людьми — и военными, и гражданскими, — в то, что мы смогли бы многое сделать для развития взаимопонимания и доверия между нашими народами. В течение всего этого времени я все больше и больше проникался уважением и любовью к Красной Армии и ее великим лидерам, ко всему русскому народу — вплоть до самого Генералиссимуса.

Прошу Вас: если Вы почувствуете, что я мог бы что–нибудь сделать для Вас лично или для укрепления дружеских отношений, которые так важны для всего мира, буду рад откликнуться на Ваши предложения и сделать все, что в моих силах.

Еще раз до свидания, желаю удачи, искренне Ваш

Дуайт Эйзенхауэр

Мне не дано знать, что обнаружил в этом письме Сталин. Но в приступе бешенства разорвал его. Успокоившись, сам подобрал обрывки и наклеил их на синий полукартон. В таком виде я впервые лицезрел его в коллекции Голованова. Жуков о письме не узнал. Умер за тринадцать с небольшим лет до времени, когда я получил его копию из Абилина. Прислал ее мой старый друг и бывший сотрудник Эйзенхауэра тотчас после рассекречивания письма Пентагоном. Было это в ноябре 1987 года. Ксерокопию письма через историка Георгия Александровича Куманева (мой друг, ныне академик РАН) я переслал дочери маршала…

Да, я не знаю, что нашел Сталин в этом письме. Но копия его — настоящего, наклеенного — встала в строй компрометирующих маршала документов под номером 57/398…

К очередному Меморандуму приложены еще два документа. Один - № 57/48 — пространная выписка из обвинительного заключения Следственного управления «СМЕРШ» по Куйбышевской области от 8 января 1944 года. И копия приговора Присутствия военного трибунала войск НКВД Приволжского военного округа от 23 января по «Делу о мятеже заключенных БЕЗЫМЯНЛАГа УОС НКВД СССР (ноябрь — декабрь 1943 г.)». Приговора заочного («в связи с побегом подсудимых…» Имя рек). По ст. 58 с пунктами 2,8,11 и 14 УК РСФСР. Дотошно и вполне правдиво перечислены в нем «действия взбунтовавшихся бандитов», учиненные при сопротивлении «силам порядка», цифры потерь «рядового и начальствующего состава частей и подразделений, участвовавших в пресечении беспорядков…». Рапопорт был прав! (См. В. Д. БАКИНСКИЙ ЭТАП). Но на войне, как не войне. Потому и приговор: всех р а с с т р е л я т ь!

И ни одного слова об убитых и раненых заключенных. Ни слова о событиях, предшествовавших бунту и спровоцировавших его. И ни слова, ни единого слова о первопричине происшествия — о «Бакинском этапе»!

А вот второй документ — приложение к Меморандуму от 21 июня 1944:

«Документ № 57/256 от 16 июня 1944года. Донесение Завражина на имя начальника ГУКР «СМЕРШ» тов. Абакумова В. С. (…) Разыскиваемое письмо заключенного Додина В. З. от 7 апреля, рег. № 387.443, в папках приходящей почты отсутствует, потому адрес отправителя установить не представляется возможным. Но найдены обезличенные выписки из разыскиваемого письма, сделанные от руки почерком тов. Михоэлса С. М. (…). Еще обнаружен лист копировальной бумаги с оттиском донесения в адрес товарища Берии Л. П., выполненным также почерком тов. Михоэлса С. М.».

С донесением ясно: оно по поводу «донесения» же некоего «Павлова», на поверку того же Михоэлса. Было такое: все мало–мальски приличные и известные мастера культуры ходили «на поводках» и отзывались на оперативные клички — положение обязывало…

Однако… Убиться — не помню, чтобы я посылал кому–нибудь какие–либо официальные письма (кроме просьб об отправке на фронт)! Да еще, судя по «выпискам», такого непатриотического содержания… Липа, наверно.

Но «липа» пронумерована. Датирована. Главное, помещена в «Справку об идентификации…», подготовленную для о б в и н и т е л ь н о г о выступления Сталина на скоро — в июне 1946 года — созываемом совместном заседании Политбюро и Военного совета! Выступления — убийства!

Известно теперь, что на том сборище Жуков был бы сожран с потрохами! И лишь как гром среди ясного неба прогремевшая угроза Павла Семеновича Рыбалко: «армия больше не потерпит вмешательства фискальных органов и безответственных профанов в ее дела!…» спасла «маршала № 1».

* * *

Письмо Михоэлсу

Ни гневом, ни порицаньем

Давно уж мы не бряцаем:

Здороваемся с подлецами,

Раскланиваемся с полицаем.

Такой у нас нрав спокойный,

Что без никаких стараний

Нам кажется путь окольный

Кратчайшим из расстояний.

От скорости века в сонности

Живём мы, в живых не значась…

Непротивление совести –

Удобнейшее из чудачеств!

ПОЕЗД.

Посвящается памяти С. М. Михоэлса.

Штрафняк «ЗЕМЛЯ БУНГЕ»

И выходит, друг, не врут

Что «у нас народы мрут

На проклятом острову

С покрова до покрову…“

(Парафраз старинной — Петрова времени – песни каторжников, одевавших камнем форты 1 крепости «Кронштадт» на острове Котлин)

В начале января 1944 года немыслимым этапом оказался я с ошмётком своей кессонной бригады ОГРОН*) на Флотском лагерном штрафняке ЗЕМЛЯ БУНГЕ острова Котельный (Новосибирский архипелаг Восточносибирского моря. Арктика). Причиною столь дальнего и сложного вояжа (в разгар войны, в особенности!) явились драматические события поздней осени 1943 года на Волге у Жигулей, связанные с печально известным Бакинским этапом (См. Всемирную Сеть, Российский сайт ПРОЗА. РУ и, специально, Электронную библиотеку А. БЕЛОУСЕКО).

Брошенные на очистку «ёмкостей под горючку», озверевшие от увиденного в трюмах этапных барж, ввязались мы в свалку с подоспевшими карателями, силой и даже огнём попытавшихся заставить нас разгружать от чудовищного их содержимого — разложившихся трупов солдат–штрафников.

…Солдаты эти испытали в 1941 году невиданную трагедию панически позорного многомесячного отступления–бегства перед наступавшим немцем от западных границ империи до Волги и Кавказа. Загнаны были там в фильтровочные лагеря. Чудом не расстрелянные из них в 1942–43 гг. отстояли Сталинград. Выжившие и в этой мясорубке вновь оказались за проволокой. Теперь уже в зонах Закавказья. Наконец, за ненадобностью местным сатрапиям — заключёнными уже — отправлены этапом снова в Россию. И на восьмимесячном этапном пути по Волге из Каспия в Самарский БЕЗЫМЯНЛАГ замучены и… превращены в холодец из человечены… Всё — в лучших большевистских традициях…

…Свалка окончилась огневым контактом. Резнёю. Большой кровью. Нашим с уцелевшими товарищами уходом от карателей обратно всё в те же трюмы… И воистину внезапным, спасительным для нас Десантом Морской пехоты Волжской Военной флотилии…

Конечно, победным заключительным следствием оперативно–чекистским управлением БЕЗЫМЯНЛАГА или даже СМЕРШ… где–то там в Самаре или на Безымянке…(Не в Москве же!)…

Но то уже без нас! Без нас уже! Ибо… прокурор Флотилии Рапопорт, — оказалось, по команде Александра Евгеньевича Голованова, тогда командующего Авиацией Дальнего Действия, — неожиданным этапом и объявлением в побег уводя от верного вышака трибунала войск НКВД, — отправил нас на просторы Арктики…

* * *

…Шахта. Глубина 201 метр. Штрек «Жилой зоны». Жилой потому, что тут + 7 по Цельсию. И тишь. А наверху все восемь зимних месяцев –55! Ураганные ветры до 220 метров в секунду! Бешеный грохот, утробный рёв, убийственный вой и визг взбесившегося и очугуневшего космоса, сдирающие с ледника даже не зайнатованную технику…

Существуем в шахте слепыми кротами, вкалывая в штреке, прокладываемом пятьюдесятью метрами ниже: бьём который год тоннели отстойников для субмарин.

…В июле, когда приходит коротенькая весна, гремящая бадья подъёмника, скрипя натужно и гремя ржавым железом, нехотя вытягивает нас вверх, из преисподней, на волю. И мы заново учимся ходить, спасая глаза от слепящего света тряпками, сдобренными собственной мочёю. Поднабрав сил, ломая ногти и кровавя пальцы, выскребаем в чуть подтаявшем слое наскального грунта живительные корешки пробивающейся травки и ягеля — оленьего мха. Если везёт сильно — птица на диабазовой стене базара линяет ещё и ещё не становится на крыло — цепляясь за скальные выступы бесстрашно подтягиваемся к гнёздам. Подбираем в них огромные яйца гигантских поморников, висящих горланя угрожающе над нами на трёх метрового размаха крыльях и пощёлкивая полуметровыми клювами. И тут же поедаем добычу. Не замечая трупного смрада плёнки и сводящих желудок отвратного вида птичьих зародышей… Что внизу в штольне едим, спим на чём поверх ледяного камня, укрываемся чем что б не замёрзнуть, заползая после 14 часов ледяного забоя в промозглость жилзоны, хорошо бы забыть…

Между работой и сном мрём. От цынги. От «переохлаждения». От пароксизма безумия, — криза клаустрофобии, — поражающего вдруг, внезапно, как удар топора.

Но это всё — пять месяцев спустя после прибытия на остров.

С весны.

А в первом январе, будто в прорубь свалившись, мы окунулись в студень подступающей смерти. И это, надо сказать, настроения не поднимало. Как не улучшало его исподволь обволакивающее безумие.

Спасала работа у монитора. Ещё я маркшейдерствовал. Кроме измерений в шахте обязанностью моей было контролировать координаты движения с ледником островной метеостанции, расположенной в 80–и км. от лагеря на ПОВАРНЕ ТОЛЛЯ. Там трудилась чета Гершовичей — Толя и Рая. Они — лейтенанты НКВД, сменили смену предыдущих зимовщиков ещё летом 1938 года! Из–за начавшейся в следующем году войны они оставлены были ещё на два года. И с продолжавшейся войной брошены были в Арктическом чреве на медленное умирание. Время от времени подбирая на леднике или в тундре острова у радиостанции изредка выбрасываемые им с пролетавших самолётов мешки с сушеными картошкой, луком, с другой немудреной снедью, с рабочими тряпками. Главное, — ящики со свежими аккумуляторами для подпитки рации. Правду сказать: если б не аккумуляторы эти — им бы остального не видать. У ПОВАРНИ в горячих ключах водится рыба, временами является нерпа, тюлень, а летом тот самый птичий базар… Жить хочешь — лови, стреляй… Как тут не сблизиться и не прикипеть к являвшемуся временами врагу народа. Ко мне…

…Однажды, когда я привык уже к мысли, что вот так вот, как Гершовичи, начну ждать собственного конца на леднике, меня разбудил Белов. Начальник лагеря на БУНГЕ. Скорей всего, человек вездесущего Голованова…Ему уже трудно было ходить. Хроник–туберкулёзник, он умирал от цинги…

— Гершовичи улетают!…

Эти, сквозь болезненную дрёму слова его, услышанные слова взорвали мир. И мгновенно вернули к жизни… Накинул на себя полушубок, снятый Беловым с собственных плеч. Спрятал за пазуху оленьи варежки его. Сунул ноги в обрезки собственных валяных кот — кроме них и ватных бушлатов ни у кого из нас не было из тёплой одежды. Предполагалось, будь она, мы — сбежав — смогли бы преодолеть 330 километров забитых летом(!) торосами Ляховских ледников… И это — чтобы… вновь оказаться в студёном капкане пустыни Чокурдахской тундры… В такой же могиле…

…Призрачно подсвеченный подыхающей лампёшкой, ствол шахты подъёмника пуст, мрачен, мёртв и непрогляден. Время–то не рабочее…Где–то глубоко надо мною, в перевёрнутой бездне невидимого шахтного ствола, мерещится живой отблеск сумеречного полярного дня. И там где–то таится бесполезная клеть, поднятая и подвешенная всё от того же побега…

Час… Или два… Или три. Или четыре — задыхаясь, умирая и вновь воскресая, глотаю бешено клокочущее сердце, судорожно подтягиваясь давно онемевшими руками за прутья–ступени нескончаемого невидимого трапа–лестницы. Временами, обессилев, или когда судорога сводит руки, «отдыхаю». Зависаю над бездной… Утроба шахты, будто гигантская валторна, душераздирающим трубным эхом умножает грохочущий вой вечного шторма наверху…кажется, что отрывается голова…

…И всё таки…Живым выполз под рвущиеся надо мной сонмы снежных облаков… Под то ли вечернее, то ли предутреннее небо… В сугробе у опорной ноги подъёмника отлежался… Отдышался…Долго ли лежал — не знаю. Но соображать начал: сообразил, что здесь где–то, тоже в бездонных сугробах, должен ждать рабочий радиостанции чукча Барымча — кто ещё привёзти мог Белову весть об отбытии Гершовичей? Ищу, утопая и задыхаясь в наметаемых вьюгой лавинах снегов… К ночи нашел — одна из собак потяга выпросталась из снежной кипени на волю… к уже погасшему свету неба… Пьяный вестник мёртво спит рядом, обняв лайку и торчавший из сугроба хорей — тормозной шест…Ещё семеро псов где–то тут же. Доковырялся и до них. Поднял, отряхнувшихся от тучи снега. Встречала каждая радостным визгом — свой! (Не свой если — голодные — сожрали бы не медля! Понять надо, что такое голод в опояске льда…). Распутал постромки, нащупав нарты. Проклиная всех и вся взвалил на них, притянув и закрепив ремнями, ни на что не годного мычавшего Барымчу. Отвязал уже радостно танцующих собак — дом их на ПОВАРНЕ! Там и только там единожды в сутки (И это, повторю, в такую вьюгу и на такой стуже!) кормят их юколой. И уж дорогу к мёрзлой этой рыбе они, — даже подыхающими от усталости, — найдут сами и одолеют сквозь смерть даже…Им бы только чуток жратвы!

В полу беспамятстве, осознавая только, что Гершовичи улетают! А с ними улетает последняя надежда послать о себе весть хоть куда, хоть кому — хоть чёрту, хоть дьяволу, но послать!… Выдёргиваю, раскачав, из мёрзлого сугроба удерживающий нарты шест–хорей. И… собаки, уже натянувшие постромки и нацелившиеся на юколу, с места вырываются во мрак… Сани переворачиваются… Чудом — звериным рывком — хватаюсь свободной левой за последнюю опорную стойку саней, проносящуюся мимо лица…

По сию пору разрушенный стужей и колотьём о заструги сустав левой руки напоминает о той многочасовой гонке по ледяной пустыне и о животном страхе: оторвусь — всё! Никто, даже беловские вертухаи, не станут искать беглеца : научены — замороженного враз разыщут звери и тотчас сожрут…

…Не знаю как врезались нарты в наледь, заливающую боковину метеостанции. Не знаю как Толя оторвал руку мою от спасительной стойки нарт. Как занесли в балок не помню…Как оттирали…

Помню, будто случилось это сегодня, сейчас, мой вопрос криком: Возьмёте письма? И ответ Толи: Возьму!

…Оклемавшись, отпившись кипятку с сахаром, написал вслед одно другому три письма Михоэлсу. Не было больше адресатов для писем. Четыре не знал о маме с отцом. Ничего- о Бабушке и брате. Теперь вот крикну — может кто услышит. Случая другого не будет. Не дождусь. Искорёженная рука ныла невыносимо. Прижался ею к перегородке балка. Но писать было мучительно больно. Но что значит моя боль?

Часы спустя Гершовичи улетают, увозя письма, одно из которых отдаю суду истории. Сам же, выпотрошенный, обессиленный валюсь на койку…

…И тотчас сон! Чёткий, резкий сон–явь: размахнувшись, кидаю в море залитую варом бутылку в которой скомканное, в крови, письмо. Не письмо, нет — скомканная жизнь моя. И надежда несбыточная…

* * *

Полвека. Пол столетия, пятьдесят лет год-в год, плыла бутылка, носилась в житейских волнах безумной эпохи, пересекла сотни судеб, временами отлеживаясь… И, однажды, пристала нежданно к берегу тихой заводи университетской библиотеки города Иерусалима, куда и меня тремя года прежде судьба забросила…В котором случайно ли, по предопределению ли обитаю. Разрешив все ребусы, поднакопившиеся за столько времени…

Не чудо ли?

И было так.

Конец августа 1993 года.

Несколько часов как возвратился после очередного лекционного марафона. Телефонный звонок. Миша Хейфец — историк, публицист, писатель. Взволнован:

… — В фойе Еврейской Национальной и Университетской Библиотеки — выставка: История евреев в СССР в документах Государственного архива Российской Федерации, — торжественно, официальным тоном, не пропуская смакуемых слов… И скороговоркой, не сдерживаясь: — Бен! Там и твои письма экспонируются!

— Какие письма?!

— Интересные! Придёшь — увидишь!

Пришел. Увидел. Одно из них на стенде, тоже написанное 50 лет назад…

Приплыла бутылочка! Приплыла!

Письмо МИХОЭЛСУ из 1944 года

Председателю Еврейского антифашистского комитета в СССР

Гражданину Михоэлсу.

Заключ. Додина Вениамина Залмановича, 1924 г. рожд.,

Урож. Г. Мстиславль, Могилёвская обл., Белоруссия,

Еврея, до ареста жителя Москвы.

Рег. № 387.443

11.4.44 г.

З А Я В Л Е Н И Е

В конце 1943 г. по радио услышал ваше выступление с рассказом о казнях евреев Восточной Европы «гитлеровскими изуверами». До этого, в начале 1942 г., от своего земляка Афанасия Швыдкова узнал о гибели мстиславльских евреев. Среди них — моих родственников. Меня поразил его рассказ. И то, что расправа над евреями — некая страшная закономерность, и у него именуемая «разгулом германского нацизма». Главное же, что евреев в Мстиславле убивали не немцы а белорусы — их соседи, одноклассники, сограждане! Тоже самое я услышал в связи с массовыми убийствами евреев в Литве, Латвии, Эстонии, в Молдавии и на Украине, затем в Крыму, на Северном Кавказе. Я был потрясён зверством, чинимым над моим народом народами (видимо, выродками из этих народов) перечисленных республик. Написать вам, поставленному во–главу Комитета, по–видимому, долженствующего спасать евреев, побудило следующее обстоятельство. По поводу его именно Еврейскому Комитету следовало бы кричать во весь голос и на весь Божий мир. «Обстоятельство» это — евреи в (советских) концентрационных лагерях. Сотни тысяч их гниют здесь многие годы, как правило, обвинённые в какой–то «контрреволюционной, антисоветской деятельности», десятками тысяч погибая от голода и болезней. А ведь в сложившейся ситуации место этих людей — в рядах защитников отечества, в рядах защитников этого самого Восточно Европейского еврейства, гибнущего «от рук гитлеровцев» и народов Европы — Западной ли, Восточной ли.

Мне 20 лет. Пока я здоров. Шесть раз официально обращался в Правительство СССР с заявлениями о направлении меня в действующую армию. Никакого ответа. Недоверие? Но благодаря еврейской политике Гитлера особо беспокоиться о том, что я, или такие же еврейские молодые люди из заключённых с оружием в руках перейдут на сторону немцев не следует. В чём же дело? Начинаю подозревать, что проводимая германскими нацистами антиеврейская кампания кем–то в СССР также принята на вооружение. За примерами недалеко ходить. Так, весной 1941 г. прибывший из Москвы на Безымянку (Куйбышевская обл.) 56–й Московский этап был почти целиком забит евреями. Из тех, кто после событий осени 1939 г. бежали из Польши в СССР и здесь были отловлены и осуждены. Тотчас после 22 июня 1941 г. все бесчисленные изоляторы Безымянского лагеря заполнились евреями, пригнанными из районов, оставляемых красной армией. Здесь они подвергались ускоренному «следствию», «суду» и тотчас расстреливались. Масштабы этой вакханалии казней впечатляют. Так, в день, когда и я должен был быть расстрелян — 7 декабря 1941 г. — в одной только крытой грузовой машине ГАЗ-полуторке нас, евреев, и только евреев, было отвезено из районного изолятора в Смышляевское овощехранилище на казнь 34 человека. Это, повторяю, в одной лишь автомашине, которых ходило по маршруту Безымянка—Смышляевка в течение суток не менее 15–и. Ходило все 165 дней с 22 июня 1941 г. по 7–е декабря. И так же регулярно ходило весь 1942 г. И это — из одного только Безымянского изолятора. А их в огромном лагере было более 30–и! Интересно знать, что это были за евреи? В чём их в действительности обвиняли? Почему расстреливали? Или это был тот же, что и в Европе, процесс «очищения» от евреев? Тот же, но перенесенный на территорию СССР? Не мешало бы вам, гражданин Михоэлс, выяснить, наконец, чьих врагов расстреливают у нас в Поволжье? Врагов советского народа или врагов гитлеризма? Не мешало бы так же разобраться вот ещё в чём. В БЕЗЫМЯНЛАГе (Куйбышевская обл.) арестовывают, «ведут следствие» (бьют, пытают, калечат, убивают) и следователи–евреи. Морят подследственных голодом тоже евреи. На бесчисленных присутствиях трибуналов приговаривают к смерти тоже евреи. Ими заполнены чекистские должности лагеря от главного коменданта Центрального изолятора Цемехмана до Главного коменданта всего лагеря Дикого. Что это? Подлое использование безвыходности евреев перед угрозой

Гитлеризма? Или дьявольская политика нагнетания вины нашего народа перед «истребляемым» нами народом русским?! Вам надо это выяснить, Михоэлс. Ведь и ваша «вина» будет вставлена вам в строку. Даже в самом нелогичном действии есть своя логика. Так за что убивают нас? Нелогично. И здесь всё вопиёт к вам. Или может вам доверено защищать евреев американских, британских? А евреи европейские — прибалтийские, украинские, русские пусть гибнут? Вспомните, наконец, что и вы — еврей. И вам, гражданин Михоэлс, никуда не деться от наших общих еврейских проблем. От нашей общей судьбы. Сегодня вы — на Олимпе. Обернитесь: где ваши предшественники кто красовались там же в 20–х — 30–х гг.? Где они сегодня, где кости их?…Действуйте, пока не поздно, пока ещё остаются евреи в СССР, которых вы призваны опекать. Торопитесь, Михоэлс!

Что б у вас не сложилось впечатления что я сумасшедший а написанное мною горячечный бред, прилагаю списки–документы, подписанные известными и вам именами. Первый: список 34–х евреев, доставленных 7 декабря 1941 г. к месту казни только одной автомашиной и казнённых в 4 часа утра того же числа. С тем, что бы вам, при желании, не трудно было по приговорам проверить точность моих слов. И заодно попытаться узнать имена евреев, расстрелянных в Куйбышевской обл. с июня 1941 по ноябрь 1943 г., когда нас бросили на разгрузку Бакинского этапа. Это ещё тысячи превращённых в холодец солдат и офицеров — штрафников 1941–1943 гг., отстоявших Сталинград. За 8 месяцев пути из Каспия в Куйбышев они сгнили в трюмах нефтеналивных барж. Не будем нацистами: не станет отделять еврейскую часть холодца от гойской. Но и об этих загубленных людях вы обязаны крикнуть. Второй: список иностранных специалистов (не коминтерновцев!) в разное время приехавших в СССР, расстрелянных в 1941 – 1942 гг. на Безымянке во время наступления немцев. Третий: посылаю адрес брата отца — Самуила Генкина в Бостоне. После свежего впечатления моего американского кузена Тимоти Соссена (корпусного генерала армии США) от свидания со мною в декабре 1941 г. мои американцы помогут вам найти доброжелателей в еврейской общине США что бы помочь народу, который не хоронит своих заключённых а складывает их штабелями вдоль бесконечных зон. … Посылаю мой и моей прабабки адрес в Москве. И заявляю: лично мне терять нечего. Я медленно умираю в лагере Земля Бунге на о. Котельном Новосибирского архипелага. Мертвецов — нас сжирают белые медведи. Вам, гражданин Михоэлс, пока ещё есть что терять. Спешите.

В. Додин.

7 апреля 1944 г.

В письме нарочито изменены год и место рождения автора — определяющие заключённого установочные данные.

* * *

Впервые опубликовано в журнале ЕВРЕЙСКИЙ КАМЕРТОН — праздничное приложение к русскоязычному официозу НОВОСТИ НЕДЕЛИ, № 2845, Телль—Авив, четверг, 14 окт. 1999 г.

Генштаб на нарах

Темнеет. Намордник медленно изливает в камеру серый сумрак — предвестник быстротечного ужина. И новой ночи со следственной пыткой. Но пытка следствием уже не про меня: три дня назад я подписал 206–ю статью — окончание следствия. Поговорочка: ужин не нужен, важен обед — не про нас тоже. Жрать охота постоянно. И сейчас наступит этот счастливый миг ужина. Назойливый лубянский голод сокрушает голодными обмороками. Пеленает сердце обручами бессилия. Голодная безысходность, организуемая режимом внутренней тюрьмы, ломает способность сопротивляться безумию. Не позволяет следить за истаивающей нитью смысла в злобной следственной бессмыслице. Разрушает память. Память тогда теряет способность схватывать и запоминать проблески мыслей, которых ищет постоянно в бдениях–кошмарах, — тех самых мыслей, коими надеется аргументировать свою защиту от произвола следствия. Благодарение Господу, изначальная бессмысленность любых аргументов в тюремном пространстве преподана мне с младенчества…

За дверью тихонько звякнуло: ужин. Наконец–то! Но… меня выволокли из камеры… Бегом протащили по коридору… По переходу… Спустили с увитой сетками лестницы… Остановили — лицом к стене, руки на затылок — в незнакомом тупике–закуте… Я машинально расписываюсь «за убытие», как делал это несчетно раз, «отгоняемый» в следственный корпус. Двое вертухаев тут же втискивают меня в щель за открывшейся и сразу захлопнувшейся за мной железной дверцей… Пытаюсь сообразить — куда попал?.. Но снова мучительно захотелось есть — это голод продолжает делать свою пакостную работу… В кромешной тьме моей щели слышу, потом чувствую боками, как забивается безмолвствующими но громко дышащими людьми пространство за стискивающими меня металлическими стенками–перегородками… Слышу, как люди вздыхают, хрипят, стонут…

Быстро тяжелые шаги приближаются… Пол подо мной содрогается, оседая. Дверца в мою щель распахивается. И на голову мне, на меня — обвалом — обрушивается чья–то огромная, затянутая кожей спина–столешница… Энергичным движением железной задницы и каменных саженных плеч она втискивается в чуть заполненное моим худосочным телом пространство моего убежища. И намертво припечатывает меня к борту за спиной… Тут только соображаю, что я в отсеке автомашины! Мгновение… Воронок взрёвывает движком. Крякает по–утиному, вздыхает по–человечески перед взвизгнувшими воротами. И выкатывается — с поворотом вправо, — как я себе представил по прогулкам со Степанычем, — на Малую Лубянку. В темноте щели померещился свет. Пытаюсь заглянуть назад — судорожно двигаю головой. И затылком ощущаю где–то за шеей слабое свечение. Со стоном запрокидываю голову «до упора» и вижу крохотное, словно иглой проткнутое отверстие в борте. Шевелюсь, пытаясь еще чуть–чуть развернуть голову, — «низ спины» в коже предупредительно приподнимается, освобождая часть шеи… В темноте прокол ярко светится. Прижимаю к нему глаза… Вижу: воронок оставляет позади Лубянскую площадь… Спускается по Театральному проезду к Театральной площади… Вглядываюсь в проплывающее мимо здание «Метрополя»… И, сразу вспотев, громко читаю на его фасаде горящую голубоватым огнем огромную надпись: «Светлый путь»!..

— Светтлее не бываетт, — изрекает с балтийским акцентом кожаная спина… Только когда воронок, протиснувшись сквозь людскую мешанину Большой Дмитровки, застревает в трамвайном визге задворок Страстной площади, я спохватываюсь, что прочел, скорее всего, название какого–то нового, мне неизвестного кинофильма на фасаде гостиницы. И поразили меня не сами слова рекламы. Даже не их смысловой контраст с собственным моим «светлым путем» из одной тюрьмы в другую. Поразило чувство некоего Благовеста. Надежды… Оно вселяется по любому почудившемуся поводу в каждую арестантскую душу и не дает в итоге сойти с ума… Иначе, зачем такое видится человеку?

Я взволнован этим открытием. Настолько, что кожаная спина еще раз отделяется от моей головы:

— Буддем снакомы! — церемонно произносит ее хозяин. — Мення зватть Аддам Аддамович Касперович.

— Очень приятно! Додин Веня, — воспользовался я возможностью продохнуть, отдышаться и даже почувствовать себя вполне живым. Как, оказывается, немного надо, чтобы ожить и даже возрадоваться общению с первым человеком после всех месяцев одиночества. Пусть даже с его спиной.

Плавая в этих счастливых эмоциях, я не заметил пути до Новослободской улицы. Но вот воронок, чадя и всхлипывая, вполз в громкое эхо арки раздвинувшихся перед ним внешних, потом — после отстоя и контроля — внутренних ворот в толстенной кирпичной стене Бутырского замка. И вкатился во двор тюрьмы. Ждать высадки в быстро леденеющей духоте фургона пришлось долго — было слышно, что во дворе мы далеко не одиноки. Ночь спустилась, когда очередь, наконец, дошла до нашего «экипажа». Щелканье замков. Скрипение ручек. Повизгивание дверец… И вздохи, кашель… И топот ног моих невидимых попутчиков. Чьи–то тяжелые шаги. Наконец, чувство спасительной легкости — это Адам Адамович аккуратно «сходит» с меня. И топая мощно, спрыгивает из воронка. Рессоры машины облегченно ойкают…

Наружу выползаю полузадушенным. Встаю на шатающиеся ноги. И оказываюсь посреди освещенного прожекторами пространства заснеженной площади перед входом в Главный корпус Бутырок. Символа великого подвига… предка моего доктора Гааза!

Проходит несколько минут, прежде чем я, хлебнув морозного воздуха, ослепленный ярким светом прожекторов, продышался и смог оглядеться. Я увидел зиму. Яростный мороз с крупой–поземкой. И — на жавшихся друг к другу людях — летние потрепанные костюмчики, курточки на рыбьем меху, сандалии, тапочки, легонькие туфли на ногах… Взяты–то они были, как и я сам, по летнему времени… «Моего» Касперовича я узнал сразу по кожаному реглану, укрывающему огромную, неестественно поджарую его фигуру. Еще на нем были кожаные сапоги поверх бриджей с отпоротыми лампасами и кожаная фуражка. Под лучами прожекторов четко обозначились остатки недоотодранны петлиц на воротнике реглана. И матовая бледность его лица с массивным подбородком, надвое рассеченным глубокой складкой. Глаз Адама Адамовича в непроницаемой тени козырька видно не было. Но почудилось: оттуда, из подкозырьковой темени, вглядываются в душу бутырского двора окуляры грозной машины, видящей все, все запоминающей, беспощадной. И люди рядом с Касперовичем показались вдруг недоростками — маленькими, несчастными, лишенными плоти. Один он был заметен в освещенном прожекторами дворе. И только он один огромной своей фигурой в черном реглане с черным провалом черной тени под козырьком фуражки заполнял пространство двора. И была в нем некая вселенская сила, перед которой враз слиняли и раздавливающая мрачность тюремных корпусов, и безжалостная яркость прожекторов, которые теперь высвечивали мелочную в его присутствии суету мельтешащегося возле нас конвоя. Таким увидела моего Касперовича сорвавшаяся с цепи фантазия моя, придушенная лубянским сидением и беззащитностью перед каменными одеждами, надетыми на меня. Так или иначе. Но в ту зимнюю ночь во дворе Бутырской тюрьмы мне дано было впервые в жизни наяву — не из книг и рассказов — увидеть во плоти фигуру сказочного героя, который не снился мне никогда и о существовании которого я помыслить не мог, даже в горькие часы обдумывания судеб моих «балтийских» детдомовских товарищей, пропадавших куда–то… Даже в минуты придумывания мести их убийцам… В горькие минуты, за которые потом стыдился, казнил себя страшными казнями, истязал приговором Александра Карловича — исцелителя вселенского зла.

А тут вдруг — герой–мститель…

Люди вокруг него неслышно переминались в промороженных шмотках, — отвыкшие от воздуха, отощавшие до скелетоподобия, потому сразу замерзшие, как только вытряхнули их из переполненного вонючего воронка. Они стояли, тесно сбившись в уже зараженную ледяной трясучкой безликую толпу, не понимая еще, быть может, не почувствовав, как всякий, впервые попавший сюда, всей трагической глубины разверзшейся перед ними — именно здесь, во дворе Бутырок — каторжной бездны. ГУЛАГа. Провидением Господним мне эта бездна была раскрыта со времени моего детства…

Но… ГУЛАГ — ГУЛАГом… Однако же… На поверку, все вокруг оказывалось не таким страшным и безысходным. Настроение мое тотчас поднялось, когда я всмотрелся в строгие ряды стоявших вокруг автомобилей. То, что я увидел, было еще одним знамением. Сбылись, получается, добрые прогнозы моего лубянского следователя Фатова! Он ведь говорил, что в настоящей, не внутренней тюрьме, какой была Лубянка, а тюрьме «обычной, нормальной», «кормить станут хорошо». Там ведь человека «обязаны физически подготовить к общественно–полезному исправительному труду» в «нормальном исправительно–трудовом лагере», где он обязан будет, «в соответствии с приговором суда определенный ему срок заключения ударно вкалывать»! Потому было от чего приятно удивиться, когда на бортах автофургонов я читал, почти что ликуя и глотая тягучие слюни, такие расчудеснейшие, такие пахнувшие домом, свободой, разгуляевскими магазинами (даже буфетом на Варсонофьевском, где меня кормили вкусными плюшками с чаем) рекламные надписи! Ведь они предвещали обильный ужин или уже завтрак: «Хлеб»! — этих была добрая треть, «Молоко»! — даже молоко! «А я ем повидло и джем!» и «Школьные завтраки»!.. Господи! И такое сюда привозят: «Мороженое»! И даже… «Пейте кофе с ликером «Бенедиктин»»!.. Н-ну, дают! Интересно, для кого это — с ликером?..

Я с вызовом оглянулся на «свой» вонючий воронок… «Сосиски, ветчина, бекон. Мясокомбинат имени Микояна»… начертано было красивыми буквами по серебристой поверхности его борта…

Моя реакция на скандальное крушение гастрономических фантазий — надежд на ужин просто — оказалась настолько заметно откровенной, что люди вокруг оглянулись… Оглянулся и «Борода» — тоже, как и мой Касперович, богатырской конструкции и роста скелет с повисшим на нем, поверх собственной кожи, курортного предназначения белым чесучевым костюмом. Матерчатые белые туфли надеты были на его босые ноги. Воротник рубахи «апаш» свободно лежал на воротнике пиджака. Сивая, окладом, борода в полфигуры обрамляла лицо — с васильковыми, даже здесь, в ночи под прожекторами — глазами. Она подпирала лобастый стриженый череп. «Борода» погладил его. Уютным баритоном поинтересовался:

— У вас, молодой человек, проблемы какие–никакие?

Глазки его смеялись. Но не зло. Сочувственно.

— Какие еще проблемы? — упавшим голосом я ответил.

— Конечно, конечно… Извините: Дымов Сергей Сергеевич. Вам, простите, годик–то какой пошел? Двенадцатый? Тринадцатый?

Он опустил на мое плечо командорскую длань.

— Мне шестнадцать лет… Это я в маму — маленький. А отец у меня высо–окий. Вроде вас… Приятно познакомиться. Меня звать Веня. Додин — фамилия.

— Шестнадцать, говорите? Ну, это меняет дело — Мужчина! Кто спорит?

Он осторожно перенес длань уже на мою голову и неожиданно мягко поворошил отросший на моей макушке ежик.

— Адам! — позвал он.

И тогда ко мне повернулся Касперович. Глаза у него, по рассмотрении вблизи, оказались того же цвета и рисунка, что и у Дымова. Светлее, пожалуй…

— Я фас не раставилл чассом? Я, исфинитте, орломм над фамми парилл. Ниччего, значитт, не пофреддил? Я ратт.

— И я рад. Спасибо.

— Не са чтто.

Он незаметным движением плеч ловко сбросил с себя кожанку и закутал меня в ее теплое нутро.

— Вы самерсли, юнош!

Действительно, моя летняя курточка на холод рассчитана не была. Я здорово промерз. Поэтому, наверно, поблагодарить Адама Адамовича не догадался. Тут же, во дворе, я расстался с ними — с Касперовичем и Дымовым. Через небольшое время мы встретились в 19–й камере. Потом в этапной — в бывшей церкви. Позднее, под Куйбышевым, мы жили три дня в одном бараке. В пересыльной зоне 4–го района Безымянлага. Но память о них во мне навсегда. Навечно. Потому, — я это знаю точно, — что в ту ночь во дворе Бутырок оба они поразили меня своей защитительной огромностью — совершенно незащищенного перед беспределом тюрьмы.

Из–за шока по осмыслению гастрономических надписей на «моем» и прочих воронках, из–за голода по утере ужина на Лубянке, который она нагло бортанула, из–за мороза и усталости, всех деталей «приемки» в Бутырском варианте я не запомнил. Правда, главное фирменное действо — шмон — оказалось шумным до неприличия. На Лубянке обыск — священнодействие. Идет, как и все прочие процедуры, при полной тишине. В Бутырках шмональщики–вертухаи наваливаются на прибывших шеренгами. Плутонгами. Лапают сразу толпу. И отбирая «неположенное», матерят объект шмона во весь голос. Сам объект в долгу не остается. Может заявить, что отбираемый предмет «положен». Подтверждая это тем же матом. Интенсивность лая, а главное, генеральная тема его, материализуйся она, сулила немедленный взрыв рождаемости населения. В первую минуту я был даже этим шокирован. Однако, не поленившись более внимательно вслушаться в тональность ругани и разобраться в системе образов этого своеобразного койнэ, я обнаружил, что вселенская похабщина в приемном отделении Бутырок носила характер почти что сердечного, родственного даже общения между зэками и надзирателями. И, что было видно невооруженным взглядом, воспринималась сторонами с взаимным пониманием и по–доброму. В конце концов, по окончании следствия и после раскрытия всяческих секретов должна же была, наконец, наступить полоса нормального общения между субъектами двуединого коллектива простых советских граждан? Ну, стравили их друг с другом. Озлили одних на других. Однако, в дальнейшем им предопределена была почти что общая судьба под одной тюремной крышей и за той же самой проволокой… И в построении великого будущего они действовать будут отныне сообща — кто с лопатой, кто с автоматом… Жрать одно и тоже говно, оправляться в те же сортирные ямы. Ложиться — отдав концы — в них же…

Мой рост и вид вызвали в шеренге лапальщиков секундное замешательство. В массиве мата послышались нештатные словосочетания: «Как попал?! Кто провел?!» и «Малолетка, бляха–муха?!». Потом долго устанавливали мою личность. Установили. Двое командиров по–хорошему поинтересовались: «Не за родителей ли?». Я сказал: «Из–за них…». Не хотел втравливаться в беспредметный треп. Последовали неслышные мне переговоры. Старший, наконец, решил–приказал: «В первый блок! Но сперва в баню!».

Баня… Ох! Баня в Бутырках — что надо! После грязной, с облупленными стенами душевой во внутренней тюрьме Лубянки, баня в Бутырках, — спасибо почившему в Бозе век назад доктору Фридриху Газу, — приятно поражала. Пораженный и восхищённый, я, было, чуть не крикнул как лягушка из сказки, что смотрите–смотрите, это чудо построил мой пра–прадед тюремный доктор Гааз!…Огромная, на манер турецкой в нависающих сводчатых потолках, чистая до блеска и неприличия, в лунном сверкании перламутрово–белесой плитки на стенах. Правда, плитки, как мне померещилось, исправительно–предупредительного свойства, что ли. Выпуклый рисунок на ее поверхности образовывался тонким высоким концентрическим — по спирали — гребнем… рваной эмали — стекла попросту. Смотреть на рисунок страшно было, не только решиться дотронуться до него. Я от уважения к предку решился. Дотронулся. Взрезал палец до кости. Представив, что будет с человеком, если, например, его «проведут» невзначай голым телом по этой красоте… Баня же. Пол был тоже очень красив. Но безопасен…

Когда уводили из мыльни, я увидал бесконечные вереницы тележек — отдельно для белья, отдельно для верхней одежды, отдельно для меховой и кожаной, отдельно для обуви… И печи увидел — туннельные, глубокие, где все это хозяйство прожаривается, прокаливается, дезинфицируется…

Приказали одеться. Повели по бесконечным коридорам корпусов. Менялись лестницы. Переходы сменялись тупиками с двухкамерными отделениями. Темными бойницами проплывали бетонные ДОТы у поднимающихся крестов. И, как на Лубянке, посвистывали вертухаи при встречах. И так же надзиратели брякали ключами по пряжкам, пронзительно произнося свой «пс–с–с-т»!

Потом произошла заминка… И меня поставили носом к стенке, чтобы не видел, кого ведут навстречу. Навстречу вели целую колонну. Сбоку, под «п–с–с-с-т!» и бряк ключей, тоже налетела группа зэков. Пока их разводили, меня подтащили к камере, 97… И втолкнули в нее, приказав: «Не разбираться!». Я этой команды не понял. Сел на нары. Люди поднимались с матрацев. По возгласам решил: иностранцы! Не все, оказалось; были на нарах и свои. В камере меня продержали до четырех часов утра. Все это время мы проговорили. Собеседник мой — бывший заместитель командира полка, артиллерист. Сидит «за Финскую»: «Отметил положительные качества финской армии». Какие ж такие качества?

— Да воевать умеют. И смерти не бздят. Всего–то.

— А кто сидит–то в камере? Вроде — не наши?

— Наши. Но не все — имеются Англичане.

— Англича–ане?!

— Они…

Что бы им сидеть у нас? Оказывается, есть из–за чего: они же враги Гитлера, а Гитлер — наш друг. Следовательно, — заметил замкомполка, — они враги наших друзей. Значит, наши враги…

— И кто же они? — не унимался я.

Охотничий азарт составителя записок с именами зэков вновь настиг меня после стольких месяцев ничегонеделания на Лубянке.

— Откуда они?

— Говорю тебе: все пятеро — из Англии. Вон этот вот — он Балтон, Эдуард. Этот — Лавгров, рядом Бэтмен Вилли, еще спит один — тот Эллан… А этот, познакомься, — Бриггс.

Бриггс пожал мне руку, что–то спросил у замкомполка (я ведь и фамилии у нашего командира не спросил!). Тот переспросил меня:

— Как ты, мальчик, здесь оказался?

Я кратенько рассказал — как. И стал спрашивать Бриггса: он–то как оказался в Бутырках?

— По сволочной природе вашего режима, юноша.

Еще я успел спросить Джорджа Бриггса: откуда он родом? И есть ли у него семья? Но замкомполка вдруг стал рассказывать об англичанах, что они бежали из германского плена, оказались у польских друзей, и все рвались к русским; поляки их отговаривали — они уже хлебанули русской дружбы после середины сентября 1939 года! Но англичане, по выражению замкомполка, искали на свою задницу приключений… И нашли, переплыв Буг… Ну, ясно: шпионы, Скотланд—Ярд, там, еще чего–то. И вот сидят, отхватив лиха полной мерой… Счастливчики — кого–то из них до Бутырок расшлепали уже…

Я повторял и повторял имена — и запомнил их, толком не познакомившись с самими англичанами.

Тут меня вызвали, выдернули из камеры.

Попрощаться даже не дали.

Повели по лестницам…

Потом — по каким–то переходам. Вывели к развилке в «крестах» *.

В одном из коридоров я был развернут «носом к стене». Короткий диалог ведущего и принимающего.

Принимающий:

— В какую?

Ведущий: — В 19–ю, к покойникам(?!)…

За спиной прогремели замки. Бесшумно отворилась дверь. Я был водворен — тычком в затылок — в душное лоно камеры.

В лицо отвратительно пахнуло гнилым тряпьем, животными испарениями и острой вонью параши. За мною захлопнулась дверь. Снова прогремели замки…

Освещенная лампой в нише над дверью, камера наполнена была полусотней людей, лежавших тесно на одинарных, «покоем», нарах. С моим появлением все они, разом, подняли головы и уставились в меня. Высокий худой человек в ухоженных остатках военной формы поднялся с нар. Прихрамывая, подошел:

— Добро пожаловать! Здравствуйте!.. Который вам, простите, годик?

Он взял меня за подбородок длинными, очень мягкими пальцами.

— Шестнадцать стукнуло, — брякнул я, решив показать, что в тюрьме человек не новый. — А что?

— Ничего.

И обращаясь к кому–то на нарах:

— Детей берут, мерзавцы.

И вдруг, заметно изменившись в лице, будто увидав нечто необыкновенное, шепотом спросил меня:

— Вы давно с воли? Ведь не может же быть, что давно?!

— Давно, — удрученно ответил я. — Очень давно…

— Как давно? Вас когда арестовали?

— В августе… 29–го.

— В каком августе… 29–го?… В августе… каком?

— Ну… в этом… Что был…

— В каком «в этом»? В году каком? — Он непонятно почему волновался и нервничал… — В году каком вас арестовали!?

— В каком году?.. В сороковом… В прошлом…

— Человек с воли! — охнули- прокричали гулко голоса с нар.

Все вскочили разом. Испугавшись, я попятился…

Покойники же! Вертухай в коридоре сам же сказал!.. Тотчас в волчке зацарапалось тоненько. В двери с треском раскрылась кормушка:

— Спать! Спать усим! Кликну корпусного — накажеть! Лягай уси! Ну! И чтоб тихо було!

Кормушка захлопнулась…

Тот, что поздоровался со мной, подтолкнул меня к плотно набитым нарам. Люди раздвинулись. Я сел на чей–то матрас.

— Место твое будет здесь. Со мной рядом. Не возражаешь?

Он говорил мне «ты». Признал меня?

— Вот, ладно. Так ты, значит, с августа сорокового?.. Говори тихо.

— Да. С августа…

— Что там, на воле делается?

— Не знаю — я ж на Лубянке, с августа…

— Господи! Что там делалось на воле до твоего ареста?

До 29 августа? Какие события происходили тогда?

Он, прищурясь, внимательно всматривался в мои глаза. На его висках, на скулах, на шее бешено колотились пульсы…

— Ты меня слышишь? Какие события происходили до того, когда тебя взяли, какие перемены случились? В стране? В мире?.. Тебе вопросы мои понятны?.. Или… Тебя что, тоже били?! Сильно?

— Не очень сильно… Вот — цел же.

Я засыпал. И слова его едва доходили до моего дремлющего сознания…

— Жив, вот… Зубы только… И позвоночник…

— Слома–али?!

— Нет… Выбили зубы… Три штуки… А позвоночник?… нет… Позвоночник вывихнули…

— Оставьте мальчишку, Владимир Иосифович! — попросил один из камерников. На нем висел истрепанный серый френч. Шаровары не по росту затянуты были штрипками поверх латаных валенок.

— Оставьте его — спит же мальчишка…

Тогда Владимир Иосифович приподнял меня, уложил на матрац, укрыл одеялоподобной тряпицей, остро завонявшей дезинфекцией, прелью, еще какой–то дрянью — уже знакомой и сладкой… Немыслимо вкусным показался ломтик селедки, кем–то втиснутый в мой рот… Я повернулся на бок, натянул тряпицу на голову… И, с мгновенно возникшим чувством непомерного счастья от близости людей, провалился в сон…

…Снился огромный дом. Площадка его «черной» лестницы. Затянутые грязной паутиной разбитые сундуки с рухлядью. …Ищу в хламе что–то очень важное. Устаю. Теряю надежду… И вдруг нахожу! Ящик! В его бутылочных ячейках — завернутые в какие–то форменные бланки грязные стаканы. Вытаскиваю один. Разворачиваю обертку. И читаю то, что искал: «Пять лет»… Душит тоска. И не потому, что много: «Пять лет»! А из–за того, что вот так — на грязной площадке «черной» лестницы. В немытом стакане…

…И снова — в который раз! — сверкающая гладь огромного водохранилища в короне лесов… бесконечные зеленые борта–берега канала. Цветы в клумбах у обрамляющих Яхромский шлюз белых бордюрных камней. Черные каравеллы с черными парусами над величественными башнями. Их отражения в воде волшебно прекрасны… Внизу, под отражением–миражом, из подножий башен, прямо из камня выплывают на сизую гладь воды белые лебеди. Они выплывают, выплывают… Плотно заполняют темнеющее от их трепетных тел серое тревожное пространство шлюза. Нет, не шлюза — траншеи! Выплывают… И только тут — и в который раз — я начинаю понимать, или вспоминать даже, что не лебеди это вовсе… А это груды белых костей замученных людей, что строили сам канал… И величественные башни на берегу совсем черной воды — это не башни, а вывернутые наизнанку могилы… И канал — не канал, а огромная, непомерной длины траншея–могила от Волги до Москвы. И кости ее наполняют доверху — траншею–могилу, на которой все это великолепие стоит.

Я кричу во сне — как всегда с тех пор, когда еще дома начал сниться этот сон… Меня будят. Кто–то вливает мне в рот воду.

Утром гостеприимный сосед представился:

— Владимир Иосифович Никулин, бывший командующий военными округами, бывший начальник Высших кавалерийских курсов РККА.

— Очень приятно! Меня звать Додин, Вениамин… А вы — командарм?! Здорово! А я, вот, только школу окончил… Успел.

— Не только школу. Я себе представляю, что вы и Лубянку окончили, не так ли?

— Так. Вроде, окончил. Бывает — возвращают туда по новой, оканчивать вторым заходом. Мои знакомые — Дымов и Касперович — после Бутырок опять на Лубянку попали. Сегодня только возвратились. Со мной…

— Надеюсь, вам такое не грозит. И вы вполне успешно поступили сюда.

— Возможно…

— А раз так, тогда вы должны рассказать обо всем, что делается или делалось при вас на воле.

— Должен… Вы, пожалуйста, не принимайте меня за несмышленыша. Там, как я понимаю, происходят очень важные события. На воле.

— Вот и расскажите нам о них. Что там творится… Обо всем расскажите. И не дуйтесь… Не дуйся, — поправился он, — мы здесь с июня — сентября 1937 года. В этих вот стенах. Непроницаемых для новостей. И ничего, — понимаете? — ничего не знаем о том, что с тех пор там происходит. Это вам ясно, надеюсь? Вот, рассказывайте, пожалуйста.

И я, выдохнув накопившуюся тяжесть, рассказываю камере все, что знаю на 28 августа 1940 года. А знаю я все то, что знали все нормальные люди, интересовавшиеся жизнью страны. Рассказываю, стараясь представить, что мой рассказ значит для каждого из моих новых товарищей по камере, состоящих — это я видел по остаткам их обмундирования и по следам отодранных знаков отличия на их форме — сплошь из высшего командного состава армии. Подумать только, перед кем я сейчас нахожусь, кому читаю «лекцию» о положении в стране?! Они жизни свои положили, готовясь встретить фашистские полчища во всеоружии. А их — раз! и в камеру — под замок! на нары. В такой–то момент, когда гитлеровцы уже вовсю хозяйничают в Европе. И вот им, которым по границам стоять, сидеть теперь здесь. И гнить… И немцам… Их в камере человек десять. Или больше. Для этих все, что я рассказываю, невозможно! Унмёглихь! Они когда–то первыми встали на пути фашизма еще в собственном доме. Попытались остановить его в Испании. И оказались в советской тюрьме — в Бутырках! В дружеских лапах собственных товарищей по общему делу. В объятиях заклятых друзей своих врагов.

Вот так представлял я себе положение этих несчастных немцев, их советских коллег по кичману, собственное свое положение. И очень волновался, рассказывая, стараясь быть предельно точным в изложении прошедших событий.

Рассказывая, я ожидал, что мои слушатели будут шокированы удивительными выступлениями соратников вождя народов на многочисленных высоких собраниях того времени по поводу ратификации очередных необъяснимых договоренностей — скоропалительных до суеты — с нацистской верхушкой Германии. Ничуть! Слушатели мои — русские и немцы — отлично, как оказалось, знали истинную цену соратникам своих земляков. И потому молча и, как мне показалось, даже излишне спокойно выслушали «политическую часть» моего рассказа. А потом попросили — «возможно подробнее» и «предельно точнее» — пересказать ход событий начавшейся «с нашей помощью» 1 сентября 1939 года «новой Мировой войны»…

…Я выговорился. Ответил на вопросы. В камере воцарилась, действительно, мертвая тишина… Потом один из военных спросил… спокойно так:

— Ты, парень, часом не фантазируешь? Не врёшь, проще: так–таки немцы «почти всю Европу захватили»…

— Не фантазирую. Не вру: немцы захватили почти всю Европу.

— Чехословакию, значит. Польшу. Скандинавию, говоришь?

— Да. Только не Скандинавию, а лишь Норвегию и, частично, финнов. Ну, высадились и в Финляндии тоже…

— И Францию? За месяц?!

— Да! Да! Да!..

Я взъярился на его неверие. Я ведь понимал, кому рассказываю о таких важных событиях! Старался ничего не упустить. Ничего не напутать. Я ведь все, абсолютно все помнил! Пересилив обиду, успокоившись чуть, я повторил снова хронологию событий:

— В октябре 1938 года немцы оккупировали Судеты; в марте 1939 года — Чехословакию и Мемель; 1 сентября они напали на Польшу, а потом на Польшу… напали наши — 17 сентября; сперва на Польшу, а потом, 30 ноября, на Финляндию; дальше — в апреле 1940 года немцы напали на Норвегию, в мае — на Францию, на Бельгию, на Голландию. Франция капитулировала 22 июня — нет, не за месяц, а за 43 дня Гитлер расправился с Францией. Много вам? Мало? И я ли виноват, что так вышло?

— «Виноват — не виноват»! Бред всё это, собачий бред!

— Па–авел Иванович!…

Это еще один командир встрял — унять…

— Что «Павел Иванович»… Взрослые ведь! Или за три года «покойницкой» чокнулись все окончательно?! Слушаем болтовню этого салаги… Шизофреника или вовсе провокатора… Да! Провокатора!

— Сами вы салаги–провокаторы! Хоть и старые… Слова больше от меня не услышите!

Я свалился на нары. Уткнулся лицом в вонючий матрац. Никогда не было мне так обидно и горько. И так непереносимо стыдно, будто на самом деле меня уличили в какой–то немыслимой лжи, в грязной мистификации. В провокаторстве! И кто уличил–то? Следователи, что избивали меня, требуя вранья и предательства? Нет! Командиры Красной армии! Сами истязаемые тюрьмой, ложью и… абсолютным неведением того, что на самом деле происходило в большом мире.

Слезы лезли в рот. Обида давила. Но уже подумалось: ну что я распсиховался? Или иного результата ожидал от своих откровений? Понимал: не всем дано пережить шок от осмысления моего рассказа. Их же не только знать отучили, но верить! Если подумать — события, о которых я им рассказал, они чудовищны! И уж неподготовленных к ним людей вполне могут с ума свести! Опять же, кроме как от меня, им не от кого узнать правду.

Я просчитал до ста, как мой Шурик учил меня. Успокоился. Встал с нар. Подошел к Павлу Ивановичу. Сел рядом. За несколько утренних часов он изменился неузнаваемо. И без того серое лицо его будто серой плесенью покрылось. Нос заострился. Потухли глаза. Ничего не было в них от мысли. Злоба одна. И смотрела она в меня… Я хотел рассказать ему о моих — маме и отце. Они, «шпионы», загорают на Колыме или ещё где–то, вот уже одиннадцать лет скоро. Ничего, кроме добра, не несли людям. А эти, — что быстренько сварганили договор и развязали войну нагромоздив уже горы трупов, — эти чисты… Не шпионы они. И не они предали народы свои… Как же так получается, хотел я спросить Павла Ивановича, большого командира.

Он вопроса моего не дождался. Не слышал. Сказал страшно:

— Падло! Ты в душу плюнул всем, сука позорная! Тебя — задавить!

И медленно, тяжело стал подниматься с нар…

За рубаху, грубо, меня оттянули от него. Кто–то из военных, наклоняясь к нему, укладывая его, бросил в мою сторону:

— Впрямь — задавить, гада… Провокатора…

…Не объяснить, никогда не объяснить того, что было со мной тогда.

— Люди! — это позвал человек, который в первые мои минуты в камере «защитил» меня от натиска жаждавшего новостей Никулина, — Всеволод Леонидович Стеженский. — Люди! Да послушайте вы! Мальчишка правду говорит. Я верю ему… И отойдите от Павла Ивановича. Человеку нечем дышать. Не понимаете?

Возбужденные камерники расползлись. Павел Иванович навзничь лежал на своем матраце.

— Вы к нему больше не подходите, — обернулся Стеженский ко мне. — И помолчите. Перекормили…новостями…

Но не все так эмоционально и агрессивно восприняли мой рассказ. Большинство отнеслось к нему, по–видимому, серьезно. Сработала «военная» тема. Она тотчас же завела аналитический аппарат профессионалов, годы пребывавший в прострации. Когда я пришел в себя и снова успокоился, я обратил внимание на то, как большая группа военных, разместившись на «немецкой стороне», во всю осмысливала ставший им известным ход событий «на 28 августа». Она даже почти закончила попытку рассчитать время возможного начала… операций против нас — начала войны с нами! И время это приходилось, как они установили, на вторую половину июня этого года! Все, что я им рассказал, не оставило у них ни малейшего сомнения в том, что германские вооруженные силы обязательно будут направлены против СССР. И нападут они именно в вычисленное ими время. Кто–то пояснил: сам факт скоропалительного подписания высокими договаривавшимися между собой сторонами такого документа в августе 1939 года указывает на полную готовность одной стороны напасть на другую, а той — нанести упреждающий удар…

Но почему? Из отдельных фраз и обрывков реплик я понял, что, во–первых, Генштаб Вермахта принципиально не мог санкционировать даже временную оккупацию Балтии Советским Союзом. По–видимому, сам фюрер своей волей и авторитетом кинул нам эту кость как приманку и, одновременно, как капкан для наших войск на будущую германскую акцию в тех же балтийских государствах. Во–вторых, ни Генштаб, ни теперь уже сам Гитлер не спустят нам Финской войны. Санкцию на которую они тоже нам не дали. Не могли дать. Тем более, они ни в коем случае не преминут воспользоваться ее результатами, да еще в момент, «когда Генштаб Вермахта, наверняка, на ходу просчитывает даже самые мельчайшие шансы… в стремительно развиваемых им событиях…». Что Вермахт воспользуется результатами деятельности Карла Густава даже я, фраер, не сомневался…

Перипетии Финской войны 1939 – 1940 годов особенно интересовали и даже беспокоили моих военных слушателей. «…Надо понять возникшие у немецкого командования заботы: союзник несколько вольно ведет себя в не своей епархии. Даже если в какой–то части эта свобода обусловлена договоренностью. Но при этом, вольность, мягко говоря, не профессиональна. Даже оглушительна… И этим еще раз раскрывает несоответствие требованиям участника разбойного тандема. Того мало, вызывает соблазн ускорения превентивных мероприятий. Упустить такой шанс — себя не уважать!… Прямо, по Марку Твену всё»

— Все правильно. Все правильно.

Это командир Горшков.

— Все правильно. Только кончится это для немцев плохо…

— Не сомневаюсь, Максим Петрович. Но, сперва будет плохо нам всем, — это сказал командир Ильюхин Виктор Степанович. Комкор.

— «Все правильно», говорите? — вступил в разговор Гуго Эберлейн, «социалист–металлург» из Штутгарта. — Пожалуй. Все, действительно, правильно. Старый добрый сговор в чем–то сработал. Впрямь: Рябой — это Старик сегодня. Но! — Эберлейн многозначительно поднял палец. — Но только почти. Кримофилософия Шикля не связывается с практикой Рябого. Эти близнецы не могут родниться бесконечно. В этом все дело. Старик, здравствуй он ныне, он–то связал бы все в лучшем виде. В его время германский Генштаб не смотрел в рот психопатам…

Оглядев угрюмо молчавших собеседников, Эберлейн закончил:

— С чем поздравить себя? С тем, что любовь не состоялась. Потому и не состоится дьявольский ее результат, который удушил бы прогресс вкупе с очень большим количеством миллионов жизней — много большим, чем если бы она, любовь, состоялась…

Когда я немного обвык и стал полноправным членом русско–немецкого коллектива, меня удивило, как непрерывное, более двух лет — днем и ночью — общение разноязычных камерников превратило их в двуязычно–одноязычный коллектив. Будто не было никаких языковых барьеров, будто все родились и выросли где–нибудь между Ганновером и Нижним Новгородом… Все не только понимали друг друга, но уже разбирались в самых сложных языковых оборотах и в не менее сложных понятиях. Правда, я не настолько хорошо знал немецкий язык, чтобы сразу это почувствовать. Но годы с фрау Элизе и Александром Карловичем, добрыми моими гениями, оказались очень продуктивными и позволили мне здесь, в камере, слушать и понимать все, что говорилось очень интересными и еще более осведомленными людьми.

Понимающими отлично, что каждый их день может оказаться последним.

— Прекратите! — настаивал кто–то. — Штучки с «вагоном в пломбах» — известная и старая провокация. И к делу она не относится…

— Не скажите, любезный. Не скажите. Может статься, этот вагончик одна тыща девятьсот семнадцать имеет продолжение.

Это в разговор вступил Иван Андреевич Шаранович, историк. В недооторванных петлицах его застираной гимнастерки заметны были — в боковом свете — вмятины от трех с корнем выдранных шпал.

— Не стоит также, коллеги, размахивать понятиями типа «известная провокация». Куда лучше и себя определить тогда в «известные провокаторы». Честнее будет. Нихт вар? Надо быть скромнее. И говорить: «малоизвестная»…

— Не словоблудствуйте, господа, — возвратился во всеобщий и пока малопонятный мне треп Гуго. — Вы что, действительно ничего не знаете о «прогулке»?

— Ну, не знаем, допустим, — за всех ответил Максим Петрович.

— Складывается впечатление, что все вы… нет, все мы — так точнее — без исключений, если «ну, не знаем», все мы дешевые проститутки. Не клокочите, не клокочите… Не надо, коллега. И не обижайтесь: проституция — род занятий сравнительно безобидный, даже весьма уважаемый. Ну, не рычите, прошу… Иногда, особенно в дотюремный период нашей политактивности, этот род деятельности был очень даже общественно необходим. Другое дело – ****ство. ****ство, коллеги, это уже состояние души. У мужчин, естественно. Вот вы с энтузиазмом, толково и, возможно, профессионально пытаетесь исследовать события годичной давности. Хотя, может статься, событий этих и вовсе не было, если… мальчишка — фантазер. Такие мальчишки попадаются. У нас — тоже… Так вот, вы на основе его фантазий делаете выводы. И они протеста не вызывают. Как и всякая беспредметная брехня. Тем более здесь, где нам всем абсолютно нечего делать. Только языки чесать. А почему бы тогда вам тоже от нечего делать не исследовать, не проследить мысленно все события, связанные с восхитительнейшим по впечатлениям и замечательным по организации его и исполнению путешествием некоего уважаемого вашего деятеля из, допустим, Швейцарии, в, допустим, Швецию. Как пример, естественно. Как пример… Опасаюсь, господа, что и прежде, задолго до начала отдыха здесь, в Бутырках, вам подобное в голову не приходило. Не так ли? Вы даже и не пытались — разуверьте меня, господа, разуверьте! — этого делать. Могу понять: было страшно подумать на этот счет. Но ведь не страшнее, чем сегодня, с утра без отдыха, без особой эзоповщины, — это обстоятельство я особо подчеркиваю, — препарировать нибелунги молодого человека… А ведь «путешествие» — одно из вскрывшихся деталей первопричины нынешних событий, если таковые имеют место. Ключ к ним… Если мальчишка сказал правду.

— «Не страшнее?» — это еще один немец, но наш, волжский, Густав Клингер отозвался. Старый. Больной. — Это как понимать… Мне думается, страшнее. Еще в ИККИ (Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала) стоял этот вопрос. Товарищи настаивали на комиссии. Сольц дал добро. Но Ильич тяжело болел после покушения. И мы посчитали нецелесообразным… Конечно, в этом эпизоде не все ясно. Но обвинять, не имея прямых доказательств… Даже косвенных…

Все дни, что я был в камере, Клингер лежал, не вставая. Он был в тяжелейшем состоянии: на следствии его били смертным боем. Сломали челюсть, раскрошили кости пальцев на руках, сорвали ногти. Ноги от стояния на «конвейере» опухли и не сгибались. Он был похож на труп. Он уже трупом был. Только маленькие, ясно очерченные светлые глаза его живо, по–молодому, смотрели на нас. Иногда он самостоятельно подносил исковерканную руку к тонкому носу. Трогал длинную мочку уха. Или прижимал верхнюю губу, будто гладил усы. Граненый подбородок его тогда подрагивал. Скорее всего, от неслышного рыдания… Его уважали. И слушали в те редкие минуты, когда силы позволяли ему говорить. И теперь он говорил, будто сам с собой:

— Но все равно, обвинение страшное… Оно выходит за пределы партийных отношений. И судить должна не партия, а общество. Народ, если он когда–нибудь получит такую возможность. К сожалению, сам он объясниться не пытался… как того требовали обстоятельства. Не хотел… Или не считал нужным. Не знаю… Но вопрос стоял. И Сольц дважды беседовал с ним. Но — что Сольц. Флюгер…

— Вы все — большие шутники, господа. Больши–и–ие! Но… Бог с вами… Однако свой вопрос не снимаю. Мне очень хочется — до получения вашей пули в затылок — получить прежде ответ на него. Я тогда умру спокойно. Может же у человека оказаться такое желание: спокойно умереть? Хотя наслышан, как у вас обстоят дела с «последними желаниями». Ну, ладно. Это мы все успеем еще узнать. Из первых рук. Недолго ждать. Если… Если наш молодой друг сказал правду и ничего, кроме правды… Не дуйтесь на меня, господа! Надо оставаться гостеприимными и терпимыми хозяевами… Что еще важно: может оказаться, что ваша военная профессия очень скоро потребуется… за стенами этого дома. По логике — вам бы подготовиться, морально хотя бы, к празднику воскресенья под знаменами, а? Такие штучки история преподносит иногда своим почитателям в определенное время и по определенным поводам. А поминавшийся мальчиком междусобойчик — как раз именно такой повод. Еще благодарить будете нашего Шикля за инициативу, царства бы ему Божьего, да побыстрее…

Это все Гуго Эберлейн высказал.

— Болтун ты, Гуго, — прервал краткое молчание после Эберлейнского монолога Никулин. — Боюсь, твой междусобойчик напрямую ликвидирует необходимость именно в нас. Если парень не соврал. (В это мгновение я сообразил, что до конца их жизней буду поминаться ими каждодневно!) Если он не соврал и если наши расчеты верны, твой Шикль врежет нам незамедлительно. А Рябой — автоматически — по таким, как мы… Вся стратегия… Печально, конечно. Между прочим, это обстоятельство — ответ на вопрос: почему мы все вдруг заговорили, ничего не боясь. Два года ничего не говорили. А теперь…

— Не два. Не два, Вольдемар. Вы молчали не два года. У вас скверно с арифметикой, господин генерал.

Неожиданно в разговор вмешался Эрих Кинцель, немец из Киля:

— Действительно, не узнаю вас, или не понимаю: все эти два года вы боялись проронить слово, самое безобидное. И видели — каждый во всех — скопище непорядочных людей. Теперь, в мгновение ока, с благословения уважаемого провозвестника–младенца, отвергаете вчерашнее недоверие. И наперебой торопитесь обскакать Святого Иоанна устрашающими откровениями собственной выпечки… Что произошло? Понимаю господина Никулина: он сам для себя уготовил венец мученика. И право трепаться по этой причине. Мазохизм — изобретение не Захер—Мазоха, отнюдь. Но это обстоятельство не прибавляет мне уверенности в том, что уже вечерком меня не пригласят к вашему национальному герою — оперу. Вы что, не замечаете, что каждое из ваших откровений — лист дела, как здесь принято выражаться? Или вы убеждены, что снята проблема недогруза наших досточтимых опекунов–орнитологов? И с сегодняшнего дня — прямо с сейчасного времени — обречена на скорое и окончательное вымирание благороднейшая популяция дендракопус майор… Э-э, простите, дятла большого пестрого?..

— Опять «все эти годы», опять «эти годы»… «Не «эти», а все… Все, с тех пор, как Рябой сел нам на шею, — выдохнул, выхаркнул Клингер. — Все годы молчали… Гуго прав…

— Положим, не «сел». Сами посадили. И спрашивали еще: удобно ли? Не жмет ли в яйцах?

Это — очень вежливый Стеженский.

— Правильно: молчали, пока надежда теплилась. И до тюрьмы. И здесь. А теперь, наш дорогой, наш немецкий друг, чего молчать–то? Там помолчим. А здесь, если есть предмет серьезного разговора — а он возник, предмет, — молчать больше нечего, да и некогда. Прав Владимир: жизни нам осталось — стукачам ли, их подопечным ли — до самой той «второй половины июня». И ни дня больше. Нам, Гуго, и вам. Правильно — не за проституцию, Гуго, а за наше ****ство. За последствия «состояния наших душ». Nicht war?

— Danke schon!

— А-а… Иди ты…

— Вот это — по–нашему, по–пролетарски!

— Тоже мне, пролетарий засраный…

— Завтрак, кажись, разносят?..

Сегодня Густава Клингера нет в живых. Есть только сведения, что он погиб в марте 1941 года. Именно погиб: я видел, что сделали из старика сухановские мясники. Тогда, в камере, я был до неприличия молодым в сравнении со всеми моими сокамерниками. И до неприличия точно запомнил все, что видел собственными глазами. Здесь, в 19–й камере, Клингер угасал более двух лет. Наверно, я теперь — последний свидетель его последних дней. Последний хранитель его последних откровений, которые он ночами поверял Стеженскому и мне, соседям своим по нарам.

Однажды я услышал, как Клингер сказал Эберлейну о Всеволоде Леонидовиче Стеженском:

— Нет, Гуго, дело не только в уме. Парень сработан из особой глины. К таким дерьмо не пристает.

В словах Клингера, в глазах Эберлейна читалась безнадежно запоздавшая зависть. Показалось — белая. Зависть к человеческой незамаранности. И еще: смертная тоска здорово, видимо, замаранных. Наверно, осознание глубины трагедии, сработанной собственными их руками. Дерьмо поглотило их. Это было видно даже мне, мальчишке.

…Сын волжского колониста, близкий Ленину человек, после ИККИ поработавший еще и во ВЦИК, Клингер активно сотрудничал в политической разведке Трилиссера. Он был профессионально знаком с технологией и механизмами проходившей в его присутствии — и не без его участия в технических ролях — схватке за власть «под кремлевским ковром». Вопреки постоянно внушаемой «массам» версии, по Клингеру Троцкий меньше всего заботился о роли «нового Ильича». И вовсе не потому, что, блестяще зная историю государства Российского и, обладая завидным чувством юмора, мог представить себе занятную нелепицу венценосного явления еврея Льва Давыдыча Троцкого на постпереворотном олимпе России. И совсем уж не «набата» опасался предреввоенсовета — терпело же до поры многострадальное государство Урицких, Зиновьевых, Свердловых… Имя им легион…

И уж вовсе запутался в своих оценках Троцкого дежурный «любимец партии» Бухарин, когда в своем подметном письме к бывшему депутату Моссовета Британу «заклеймил» личной трусостью отказ Льва Давидовича от первой роли в партии. А к тому шло: во время дискуссии о профсоюзах Троцкий вел за собой большинство съезда. Черная зависть заставила «Бухарчика» в том же доносе еще раз облаять Троцкого за то, что тот, в смертные дни Ленина, снова отказался от роли российского диктатора, «постыдно струсил… заболел, отправился на Кавказ… лечиться…». А ведь «…армия была в тот момент за него!».

— Боюсь, очень боюсь, — вслух подумал Клингер, — что еще раз прав был Лев Бронштейн, отбрасывая саму мысль о верховенстве в этой партии. Если судить по крику души «любимца» ее в том же опусе Британу, по оценкам им своих партайгеноссе, по моему собственному — по нашему общему «опыту контактов» от первого наркома до последнего опера, и от технического до генерального секретаря, прав Троцкий, заметив однажды: они «…есть не что иное, как навозная куча». Кем надо было быть, чтобы рваться сидеть на ее верху? Но, — продолжал Клингер, — подобных специфических тонкостей, в том числе национальной окраски, бывший комиссар по делам национальностей не воспринимал. Возможно, потому, что ставка была грандиозна!

И сам ли он себе заморочил голову, или ему помогли это сделать, но, «по Енукидзе», с которым Клингер тесно сотрудничал, Рябой не сомневался еще в одном. В том, например, что «в данный текущий момент времени» всесильный предреввоенсовета и наркомвоен республики является, в то же самое время, если не самим Великим Гроссмейстером, то, безусловно, не рядовым неизмеримо более всесильного Ордена жидомасонов. И вот, в декабре 1924 года Менжинский передал Генсеку построчный перевод выступления уже известного Рябому австрийского немца Гитлера. В нем, в частности, тот говорит: «Коли еврей с помощью марксистского катехизиса одержит триумф над народами мира, то его власть станет пляской смерти для человечества, и эта планета, так же как миллион лет назад, будет молча носиться в эфире, лишенная человеческой жизни (…) Я верю, что сегодня я действую в соответствии с целями всемогущего Создателя, оказывая сопротивление евреям, я веду битву Господню…»

Откровения национал–социалистического пророка Рябой тут же, при первом заместителе председателя ВЧК, соотнес напрямую с Троцким. Он посчитал их «счастливой находкой» — безотказным оружием в борьбе с ненавистным ему жидом. Безусловно, слова Гитлера были более свежи, более удобоваримы, что ли, по сравнению с уже осмеянной Европой дешевкой, работы охранки, от которой брезгливо отмахнулся в начале века покойный ныне Государь. Трилиссер и, независимо от него, Шевердин (тогда — московский губернский прокурор и «совесть советской юриспруденции») были уверены: именно этот «крик души» нового немецкого Мессии прозвучал для Рябого гласом Божьим в прикидочных — за и против — размышлениях о целесообразности принятия эстафеты германской политики от своего уже отдавшего концы предтечи.

Но фантазии Енукидзе — Трилиссера — Шевердина были только лишь плодом их непонимания устремлений Рябого. Ему не откровения Гитлера были нужны. Ему нужен был он сам. С потрохами. Именно потому он тут же дал Клингеру конфиденциальнейшее поручение по «линии Коминтерна» — разработать Гитлера и его ближайшее окружение.

Группа Густава занималась немцем шесть лет. Она тщательно изучала намерения и фиксировала действия всех лиц, связанных с новым заявившим о себе массовым национальным движением в Германии и Австрии.

— Мы вышли уже на поразительную аналогию с нашими собственными методами борьбы и единства ее целей, когда в самом начале 1930 года Рябой неожиданно приказал мне выехать в… Астрахань. И там лично информировать обо всех наших разработках и об их результатах замдиректора тамошнего банка, некоего Скоблинского. Я подумал тогда, что мое отстранение от этого дела связано с внезапным раскрытием моими людьми чьей–то назойливой слежки за ними. Частично это было именно так: слежку вели люди Сикейроса. И Рябой отвел ее, отключив нашу группу от контактов с немцем. Но не все так просто… Только поняли мы это слишком поздно. И нас ничего вовремя не насторожило. Не насторожило даже, казалось бы, и такое обстоятельство. Приняв через несколько дней по возвращении из Астрахани в Москву очередного информатора с важным и срочным сообщением, я, приказав ему прекратить разработку, бросился вновь в Астрахань — передать изустную информацию (записи, переписка, телефонно–телеграфная связь по «делу» не допускались категорически!). Однако Скоблинского и его семьи там уже не было…

Для Клингера эпопея с «делом» Гитлера окончилась как будто благополучно. Благополучно — как будто — закончилась она в ту пору и для заместителя председателя и начальника иностранного отдела ОГПУ Меира Абрамовича Трилиссера. Он по своей линии опекал группу Клингера. Безусловно благополучно окончилась вся эта клингеровская бодяга и для объекта хлопот Менжинского Льва Троцкого. Ведь не о нем думал Рябой, начиная игру с Гитлером. А пока игруны судили и рядили по поводу задумок Рябого, его в 1929 году, на Кавказе, посетил некто Бодо Эберхейм—Кицлер, проповедник и чилийский подданный. По поручению неизвестной Клингеру религиозной организации он занимался «проблемами протестов в католических странах». Он сразу же не понравился Трилиссеру. Меир Абрамович узнал, что, во–первых, Эберхейм проповедями не занимается, а выполняет задание какого–то отдела той самой национал–социалистической партии уже знакомого нам австрийского немца. Во–вторых, что Эберхейм — никакой не Эберхейм. И, в-третьих, что его мама — родственница Розенберга, того самого, из Прибалтики. И еще установил неугомонный Трилиссер, что супруга этого не-Эберхейма — англичанка, но подданная Уругвая — активный агент… советского банка в Париже. Непоседливый же ее супруг встретился в 1929 году на юге с отдыхавшим там Рябым…

Дружный с Трилиссером и «не по службе», Клингер был уверен: именно на последнем своем «раскрытии» Меир Абрамович сломал себе шею — он влез в «дело» Гитлера после запрета на какие–либо действия вокруг этого деятеля. Забавно, но в 1953 году, на Ишимбе, где я тогда отбывал ссылку, Исаак Исаакович Боровой, советский разведчик в Германии в 20–х годах, вместе с фамилией «Трилиссер» назвал и Шевердина: «Сломали оба вместе…».

…А завтрак проглочен был моментально!

Время откроет «бездонные подвалы истории». Сокровища ее тайных лабазов и секретных закромов предстанут перед потомками. Человечество узнает правду о букете экспериментов Рябого по выращиванию германского фашизма, стоивших народам миллионов жизней, исковерканных судеб. В этом Густав Клингер не сомневался. Как не сомневался он, что цепкий интерес Рябого к Гитлеру имел логическим завершением начавшуюся — по сообщению молодого человека — новую мировую войну…

— А какое у вас основание упрекать Николая Ивановича Бухарина в неточности оценок этого вашего Троцкого? — встрял вдруг новый командир — комдив Пашутин. — Вам не нравится, что Бухарин — единственный приличный русский человек среди… редких русских? Пусть даже не в самой приличной компании?

До ареста Пашутин имел отношение к ПУРКК армии. Ответил ему не задохнувшийся от долгого монолога Клингер, а еще один из комсостава — тоже комдив, Волков:

— «Вашего», вы сказали? То есть его, Клингера? И моего? Я, простите, армейский технарь. В армии — из «профессоров–гражданцев», из набора совсем недавнего — 1933 года. А вы — настоящий офицер… Нет–нет! Не бывший. Для меня человек — человек всегда. Запомните это. Ход мыслей понятен? Так вот, Афанасий Львович, если вы — советский офицер времен Гражданской войны, и позже, допустим, до 1925 года, то… Лев Бронштейн — ваш! По самому большому счету. Потому как вы — его ставленник. Неясно? Хорошо: кто вас всех сделал командирами Красной армии? Он. Он выбрал вас, вытащил из низов воинских частей и своей властью поставил на высшие посты в армии. Надеюсь, вы до сегодняшнего дня гордитесь (или удивляетесь?) что, не окончив ни гимназий, ни реальных училищ и ни военных учебных заведений, вы оказались способными разбить белую армию и согнать с русской земли интервентов? Вы это все сделали, Афанасий Иванович, и ваши товарищи, что здесь, в камерах, и те, кто еще на воле, — все вместе, но — под командой «этого вашего».

Добро ли вы России принесли? Или горе? В этом теперь сами разбирайтесь, благо есть предмет осмысливания случившегося. Разбирайтесь без нас — «штафирок». Если успеете… В частности, разберитесь в том, правильно ли он выбрал именно вас, персонально. Только сами, пожалуйста. И оцените заодно, ошибся ли он, и нарочно ли, во вред народу и революции, отобрав одно говно? А то я ведь могу поверить «любимцу» — один Клингер, что ли, читал его письмо Британу? А там, уважаемый Афанасий Львович, говорится еще, — память у меня они все же не отшибли окончательно, — что «никакой армии у нас нет»! Нет армии. И побеждала белых, и гнала цветных, и давила крестьянские восстания не она, которой «не было», а неизвестно кто. И водили ее не вы, Афанасий Львович, а тоже — неизвестно кто… подпоручик Киже, наверно… Вот вам и оценка в данном эпизоде всей жизни вашей до эпохи Рябого. Или не так? Ну-с, а цена самому доносчику–шутнику, «любимцу» вашей партии… Он сам цену эту определил. В том же доносе Британу. Оценил хлестко, хлестче самого матерого аукционного оценщика из Петровского пассажа. Вслушайтесь, Афанасий Львович: «Для меня революция — все. Потребуй она от меня жизни моей любимой жены, я спокойненько утоплю ее в умывальном ведре…». А? Каково? Неплохо, правда? Для «любимца»… Так нет же! Ему мало этого. Он испугался, что его не так поймут: подумают, что здесь иносказательность какая–то. Поэтому, подонок, добавил: «…утоплю ее в умывальном ведре — медленно и мучительно». Пошутил, наверно… Наверно, пошутил. Добрая шутка — для одного из самых «славных вождей», и только одного единственного «любимца». Так вот, Афанасий Львович, если этот… подонок, — ну нет у меня иного определения ему, — если он, этот подонок — «русский», тогда я вызываю корпусного и заявляю официально о переходе в турки, в китайцы, в евреи, в… мать распромать совсем…

«Завтрак» был проглочен моментально — камера затратила уйму энергии на решение свалившихся на нее военных, хотя бы, проблем…

Оттертые корочками хлеба и вылизанные до блеска языками алюминиевые ложки и миски были уже сложены горкой на краешке нар. Только Кинцель — великан с глазами норвежского викинга — невозмутимо еще занимался своим супом. Он и Казачок, из–за габаритов, получали двойную порцию. Но что она была для людей, которым — по–доброму — пятифунтовый бы бифштекс с буханочкой черного! Однако Эрих Кинцель ухитрялся как–то сохранять и бодрость, и оптимизм с помощью пустой баланды и ломтя горбушки. Вот и сейчас он медленно выцедил «через борт» жидкую субстанцию девственно прозрачного «супа рыбного». И теперь сосредоточенно, с истинно немецкой мастеровитостью, вылавливал ложкой в его, замутненных слегка, донных отложениях отдельные фрагменты разваренных костей «хамсы черноморской, соленой». Насытить такой пищей — и в таком количестве — можно было только представительницу этой самой «хамсы черноморской, соленой». Поэтому упоминание о «дятле» — пестром и большом, — независимо от хода нечитаемых мыслей Кинцеля, должно было вызвать у него ассоциацию двоякого свойства. Но одну — обязательно гастрономического.

Как выяснилось, за день до моего появления в камере проходил очередной симпозиум на животрепещущую тему: «Об искусстве подготовки и приготовления птицы — домашней и дикой». Помнится, в понятие «подготовка» вкладывался, как мне передали, процесс и тайного умыкания птицы из соседних дворов, фольварков или прямо с дороги. В зависимости, конечно же, от глубоких историко–национальных традиций самих докладчиков. Кстати, оказалось, что методы кражи птиц везде одинаковы. Как, впрочем, и санкции, в случае неудачи…

Конечно же, Эрих был в числе активнейших содокладчиков и дискуссионеров. Сообщения его были приняты к сведению. И только. Хотя бы из–за несравненной бедности деталями — представители военных округов из СССР тут были на высоте. Иностранцам их было не обскакать!

Эхо вчерашнего эпикурейства погромыхивало и сегодня. Правда, уже в процессе таких вот «отловов фрагментов» из супа рыбного. Сквозь незлобный мат — в этом случае признак «удовлетворенности», но не полной — нет–нет, прорывалось сравнительное восклицание, уничижительное замечание, реплика–воспоминание…

— Эх! Что говорить? — страдал вслух командарм Иван Фомич. — Этого бы немца с засранными его птичками, да к нам, в Приволжский… Он же, колбасник, слова такого не знает — «стерлядь»! Мы бы его по округу помотали, на рыбалочках–то! К примеру, у Ставрополя…

— Напротив?

— Там…

— Ну, там — коне–ешно!

— Нет слов! Там в нерест — вода от нее кипит! Я стерлядушку — бредешком люблю… Загоню взвод — в устьице здеся… В Усе этой… Ну, и выше чуток… Любо–дорого! Прет, зараза, солдат утягивает! Искупаются, само собой… Отошлю в казарму сохнуть… А тут — ю-юшка!.. По утрянке глаза протрешь — заливное по–царски! Под «зубровку», понимаешь ты… Стерлядка–матушка… Утром в стюдень топор воткнешь — стои–ит!

— А керосин?.. Не того? Там же нефти-и!

— Да ты что?! Да за керосин я б их… всех!

— И стоит… Ва–апче–то, она отмакивается, от керосину–то… В сметане, к примеру…

— Много ты понимаешь — «в сметане»… В сметане — сом или голавль. Стерлядка — она в молочке горяченьком, но чтоб без жиру, молоко–то…

— Небось, от бешеной коровки молочко?

— Сам ты…

— Не спечется в горячем–то?

— И что? От горячего–то молока она — на другой день — только слаще. С кислинкой, навроде с лимончиком. А заливно–ое! Топор стоит!.. Еще, напротив Сталинграда — у мыса при Красной слободке — в заливчиках… Там она усатей. И нос вострее. Шилом. Так, стерва, на самолов или, допустим, на перемет — ни–ни! Только ставнем или бредешком. Где помельче… Загоню взвод… А утречком–то! Утречком — чуть солнушко вздымется: «К завтраку-у!» — команда… Тоже, хоть топор втыкай! Немец, он сроду такого не пробовал.

— Где ему там — территория не та.

— Эт-т точно…

— Или вот, под Красноярском… Выше туда, к Ижулю… Там у Сисимы, в самом устье, берег — обрыв! И глыбь снизу! Стра–ашная… Дак там только с катерка… Там часть у меня стоит. Прибудешь к вечерку. С делами, значит, накоротке управишься… И на рыбалку! Круто там… И глыбь… Но осе–етр! Немец и слова–то такого не знает — «осетр»! Тоже, паразит, прет на нерест — в устью, вверх — как торпеда какая! Глядеть страшно… Не только, чтоб подступиться к нему… Хрястнет хвостишшем — ноги пополам! — такая силища! Но, красив, подлец! Душа трепыхает — как красив! Обратно — бредешком ловлю: взвод загоняю… Любо–дорого! По утрянке, в заливное от его, хоть топор втыкай!

— Н–н–да… Я вот тоже, когда с проверкой… Но ниже Красноярска…

— Так ты же — в Туркестанском?

— Ну? А с проверкой здесь, ниже Красноярска… Часть там… А в моем округу… С осетром, оно конечно, похуже. Нет его у нас, практицки. Так, кое–где… Зато — форель! Эх, ребята, знали бы вы, что за рыба за такая — форель?! За ней — от Френзы, через Карабалты, — поселок так называется — Карабалты. От него — влево, в горы, через Сосновку, — так сельцо зовется. Сосновка. В Сосновке немцы живут. Там старичок один есть — Ганс называется. Старичок. Заедешь к нему чайку попить. Он, погодя малость, подвал откроет… Вайнкеллер называется. Подвал… Откроет, значит… И — запаха–а–а! Колбасы там, окорока вися–ят! Зельцы. Хлебя мясныя! И вино в бочках — они вайнфас называются… так у него, у Ганса, колбаска одна имеется — не колбаска — еда райская! Называется швайнвурст! Вот! Проще — свиная. Давит ее с машинки Ганс в кишку, навроде шланга. И кишку эту — спиралем — в бочонки широкие, низенькие укладает на дёнышко сперва, в горячий лой. Лой — это так жир свиной, из нутря, называется. Не сало. И вот, лой, значит, кипит, льется в бочонки, а Ганс рядками кишку эту укладает и укладает в лой… Получается — как консерва! Бочка наполнится — он в другую накладает. И так — без счету… И колбаса в ней, швайнвурст, хоть сто лет лежи — как только что кабана закололи!

— Ты об кабане помолчи: не дело об нем сейчас поминать, с такого завтрака–то. Ты об форели хотел…

— Да… Потом… Чего это я?.. Да! От Сосновки той — на перевал. Там долина. Сусамыр называется. Долина–то… Дорожный пост. Часть там стоит… На речке — тоже Сусамыр зовется. Вот там вот — форелька эта. Махонькая такая! Ну точно, как рыбка байкальская — омуль… Так она на Байкале зовется. Рыбка… Да… Вот и там, на Сусамыре, рыбка форель. Ма–аленькая, а вкусна-а! Бухарскому эмиру поставлялась. И в Петербург — ко Двору…

— Я эти форели где только не ел. До блева! Вот, к примеру, на Кавказе, речка протекает, Бзыпь… Форелёвое хозяйство… Там, рядом, у меня часть в Пицунде…

— Везде у тебя «часть»! Где рядом рыба. Неплохо воюешь!

— А то! Живем раз… Перебил… Да, форель — в Бзыпе, в хозяйстве. Лучше ее по вкусу нет из форелей, и по весу! Во–о–о! Не твоя — с Сусамымры твоей.

— Не скажите! На Сусамыре — это точно — ма–аленькая. Но вот в чем секрет: пекут ее на углях — прямо с реки, — живую! И она, печеная, в рот берется сперва… И тает, тает… жевать не надо!

— Хамсю счастную тоже жевать не надо — говно протухлое! Ему говоришь — «топор втыкай»! — такая юшка к утру от рыбы! А он — «жевать не надо»! Тоже мне оценка: «жевать не надо»! Еще б — «само в глотку текёт»! Да главное–то во всякой еде — жевка! Жуешь — уши шевелются! Жевал когда–нибудь строганину–то? Из чавычи? Или, хотя, из острицы чукотской, например? Вижу, что нет… Рыбка–то с Сибири, с Севера, с Тикси самой. Там у меня тоже часть стоит.

— И там часть?!

— И там! А ты как думал?

— Не–ет, все же волжская рыбка — она продукт! Недаром российское архиерейство только ею пользовалось… В пост ли, в престольные ли праздники, или так — обыденно…

— Святая правда. Знали, что кушать…

— Не немцы…

— Па–а–адъем! Вертухай в кормушке-е! — это Семен Игнатьич, комбриг, от зависти, что его в разговор не брали, удовольствие ломает, от обиды, когда сам первый не успел рассказать…

— Дур–рак! Шуточки ему…

— Не сердись, командир. Если мы тут верно нагадали, немец, — не наш, конечно, этого сами рыбы сожрут, — другой, нездешний немец, через годок–полтора обязательно рыбки твоей попробует — в Ставрополе или в Сталинграде, — сказал Павел Алексеевич.

— Мерин ты, Пашка! Ну зачем ты так? Испортил удовольствие…

…Как могу я через столько лет передать чувства свои, которые испытал в 1942 году, когда узнал, что «нездешний немец» вышел–таки к Волге… И, верно, рыбку успел половить в тех самых местах? А вычислили немцев — «рыбаков» русские простые мужики, успевшие до своей Бутырской могилы стать «по воле» Троцкого командирами — высшим комсоставом армии…

…Военные остаются военными. Их игра в «дату нападения немца» продолжилась сразу после завтрака и воспоминаний — очень драматичных — о птичках и рыбках. Она — эта дата — уже замелькала у них где–то в отрезке времени между 25 июня и 5 июля. Павел Алексеевич, похоже, добрался уже и до самой точки поиска. Неизвестно, на какой дате остановился бы он с товарищами, не вмешайся в ход событий новое лицо — Иосиф Зельбигер («Рур, Германия», — представился он мне). Маленький, ширококостный, в темном свитере и каких–то странных штанах. Штаны постоянно сползали с его задницы. Поэтому, предусмотрительно держа руки в карманах штанов, он приблизился к заседавшему камерному генштабу:

— Что там у вас просчитывается? — поинтересовался Зельбигер, уставя на стратегов выпуклые голубые глаза. — «25 – 5»? Интересненькое получается время… если все, о чем рассказывал мальчишка, правда, а все ваши предположения чего–нибудь стоят, они нанесут удар… в самую короткую ночь года. Это или 21–го или 22–го, или 23 июня… Посчитайте: приходится ли одна из этих дат на воскресенье? Приходится… На 22 июня? Вот вам и дата нападения. Конечно, в воскресный день, на рассвете, все господа советские генералы будут досматривать сны после вечерней рыбной ловли и скушанья юшки. А солдаты будут спать после купания и сушки. Все вместе будут сладко храпеть, набираясь сил, чтобы с утра воткнуть топоры в затвердевший рыбный суп. Поэтому провороните моих земляков… Какими категориями вы оперируете, вычисляя время нападения противника? Ах, академическими?.. Вроде, «когда дороги пересохнут после весенней распутицы»? Или «когда сойдет вода после половодья и станут проезжими поймы рек»? Или «когда крестьяне посеют хлеб»? Что там еще? Нет, коллеги. Нет. Если у вас получилось именно так — в этом интервале времени, я скажу, когда все начнется. Только давайте всерьез.

22 июня — день солнцеворота. Кто–нибудь из вас успел прочесть «Утро магов» Повеля и Бержье? Или что–нибудь из фон Шёнерера? Никто не прочел? Замечательно! Как же вы собирались разбойничать на пару с Гитлером, делить с ним пирог или отнимать у него этот пирог, все едино? Собирались, не зная, не интересуясь, какому богу он молится? Ладно… Это я вам прощаю. Но историю–то — хотя бы самую новейшую — знать необходимо. Историю Рапалло, например. Что такое «Рапалло», знаете? Слава Богу! Помните, кто подписал этот договор с немецкой стороны? Очень выгодный для вас договор… Не помните… Еврей Вальтер Ратенау подписал этот договор. Министр иностранных дел Германии. Так вот, коллеги: нацисты угрохали Ратенау в самый солнцеворот 1922 года. И не просто как одного из мифических «сионских мудрецов», а как человеческую жертву богу Солнца, моей, значит, древнегерманской религии. И принесение этой жертвы спланировали как раз на последний день летнего солнцестояния — так обстоятельства у них сложились, что не на первый и не на второй. А когда дело было сделано — Ратенау убили, и новость эта была обнародована, молодые наци взгромоздились «на вершины холмов» и отметили поворотный час года. А в этот час, как известно, «рушатся символы тьмы»… Так вот, чтобы Гитлер с неогерманцами да пропустил такой случай для разрушения «жидо–большевистской тьмы»?! В самый что ни на есть воскресный солнцеворот? Да еще с таким замечательным зодиакальным символом — «22»? Быть такого не может! Это вам немец говорит. Хотите — ставлю свои брюки против ваших иголки с ниткой, чтоб обузить их? А то, чем черт не шутит, припрутся сюда мои земляки после солнцеворота, вышибут всех из камер, чтоб помещений не гадить, и поставят во дворе к стенке. Нас, немцев, — за 1918 год и дальнейшие шашни с вами. Вас — за все вместе. Их бы, перед смертью, поприветствовать: «Рот фронт!» или «Хайль»! А брюки–то и упадут… Непорядок… — Зельбигер еще раз обвел всех своими выпуклыми глазами и поддернул штаны. — Нус-с, вас я, кажется, убедил. Как там в анекдоте у вас? Да — теперь следует убедить и графа Потоцкого…

Будто не Зельбигер, а Бабушка моя пошутила…

Весь этот спектакль на тему о дате начала войны я воспринял тогда как забавный треп истосковавшихся по работе мысли веселых людей, замурованных в каземате Бутырок. Поэтому происшедшее 22 июня 1941 года ударило меня наотмашь, потрясло. И отбросило на пять месяцев назад, в камеру №19, где в январе того же самого года оказался я свидетелем… рутинной работы специалистов своего дела. Подмятые Рябым военная и политическая разведки советской державы пятнадцать лет внедрялись в стратегические структуры потенциального противника. Потратили на это колоссальные средства. Потеряли свои кадры. И сумели–таки за считаные дни и даже часы до начала превентивного немецкого удара установить его дату…

А там, в камере, горстка людей, лишенная не только какой бы то ни было информации о происходивших в мире событиях, просто о жизни за стенами тюрьмы, но пищи человеческой и сна лишенная на переполненных нарах, по очень вольному пересказу моему газетных статей и радиорепортажей (не отличавшихся точностью отражаемых ими событий) определяет злосчастную дату за пять месяцев до начала войны…

Объединяет этот «единый результат» его невостребованность.

— Как дело–то поворачивается?.. Всего можно было ожидать, но такого?! Не–ет! Я тоже не верю. Но… С другой стороны… Теперь только начинаешь кое–чего соображать.

Это комкор Поливанов.

— По–нашему, по–российскому — когда гром грянул, — снова заговорил Владимир Иосифович Никулин. — Удобно устроились — в игры общие играли, да что там: сообща играли в общие штабные игры, академическими познаниями и практическим опытом обменивались. Приобщали в подопечных нам училищах — и вам, вам, коллеги, подопечных! — боевому уму–разуму молодых коллег нацистских из Вермахта. Готовили ускоренно на своих полигонах новую смену победоносного офицерского корпуса Гитлера…

— Язык бы попридержал, Володя! Какого корпуса? Какого корпуса?

— Гитлеровского офицерского, Семен! Гитлеровского офицерского! И не нужно предупреждений. Отпредупреждались! Больше «положенных» восьми граммов мне, Сеня, не светит. Меньше — тоже. Поэтому, Сенечка, хотя напоследок будем людьми. Ты вот — танкист, Семен Львович. Не танкистов–викингов натаскивал ты на своих полигонах вокруг Тулы, у Рязани, в Борисове в Белоруссии? Ты, Сеня. Ты… Или, вот, у Сержа спросите… Серж! Сергей Владимирович, голубчик, ты или не ты организовывал полеты немцев под Минском и под Барановичами? Я уж тебя об Оренбурге не спрашиваю — не твоя зона. Около всех этих училищ одни немцы теперь родятся и растут! Папаши их были отборными арийцами. Породу не портили… А что вокруг этих училищ вся территория на сотни километров снята и закартирована по высшему классу — ты об этом не знал? А я там не раз и не два бывал. Все своими глазами видел. И осведомлен был по службе. Или вот… Жаль, нет среди нас подводников. Они бы еще не такое порассказали про свои художества. В смысле успехов в боевой и политической маринистов гитлеровских для будущих их викторий. Над дураками. И все — «чтобы на плечах немцев ворваться в Европу»! Бред.

Все эти пикантные обстоятельства, подкрепленные не забытым мною рассказом лубянского «экономиста от писем» о семинарах для изучающих ГУЛАГовскую технологию эсэсовцах, как, оказалось, были хорошо, из первых рук, знакомы всем моим военным соседям по камере. И теперь, «в свете» свалившейся на них действительности (или пока информации из большого мира), позволили — каждому — по возможности трезво оценить собственную их роль в подготовке нежданно надвинувшихся грозных событий. Роль, на поверку, оказывалась подлой. События же оборачивались возмездием… Может быть, они и прежде понимали, что делали? Может быть, с самого начала верно оценивали значение того, что их заставляли делать? Возможно… Но, люди военные, они лишь «выполняли приказы». И, «тонко» обманывая традиционных союзников, и, традиционно, свой народ, тайно, в обход Версаля, готовили на своей территории и за свои кровные запрещенные этим договором военно–морские, военно–воздушные и танковые армии гитлеровской Германии для будущей войны…

Будущей?! Как бы не так! Война уже полыхала огнем на просторах Европы! Стремительно прорвалась вплотную к границам обманувшей самое себя страны — СССР. И драконовым дыханием обожгла вот здесь, в камере, своих собственных повивальников, успевших уже просчитать день, когда обрушится она на породившую ее территорию… И на своих отцов–основа–телей в камере № 19. За дальнейшей ненадобностью, как использованные презервативы, выкинутых из армии. И теперь пребывающих в сточной канаве режима — в Бутырках…

— Есть, есть справедливость в этом прекрасном мире! Есть Суд Божий! Вот, коллега, Эберлейн, с чем всех нас следует поздравить.

Этой репликой Никулин как бы подвел черту под частью прошлого…

— Ладно! Имеем, что имеем, — резюмировал Семен Львович…

— Н–е–е-е-т! Мы все с ума сошли! Мы с ума сошли в этой могиле!

Павел Иванович закричал вдруг истошно… Вскочил с нар… Рванулся к двери… И остервенело застучал кулаками по кнопке светового сигнала.

— Мы с ума посходили! Наслушались бредятины этого жиденка–провокатора! Его специально кинули к нам, чтобы мы все свихнулись! Конвой! Конвой! — кричал Павел Иванович, продолжая колотить кулаками по звонку…

Я ни о чем подумать не успел — меня затрясло: придвинулось–схватило «утреннее–лубянское», когда уже в камере, после ночи допросов, меня швыряло на полу в безмолвном колотуне. Спазм скогтил мозг… Забилось пулеметом сердце…

И тут же зацарапался волчок. И кормушка раскрылась:

— Чего еще? Трекнулся, падло? Стучишь — звонок ломаешь, гад?!

— Корпусного! Срочно! Нам мальчишку вчера подкинули! Вот того! Он псих! Он ахинею несет! Бред! Антисоветчину! Мерзавец! Якобы, Гитлер… Мы с Гитлером… Мы заключили союз! Какой–то договор с нацистской Германией! И уже война идет, гад! Гитлер Европу крушит! Мы с финнами воюем! Врача вызовите! С санитарами! Уберите эту сволочь! В изолятор!

Павел Иванович в изобличительном пафосе стоял по стойке «смирно» перед открытой кормушкой. Рубал воздух правой рукой… Левая висела вдоль тела, плетью… Странно вздрагивала…

— Я тебя, паскуду, первого сейчас в пердильник определю, до корпусного — разорался!

— Я — от возмущения! Я не могу позволить бред в камере! О войне, о гитлеровских акциях. Якобы…

— Не можешь? Поможем! Счас! — дежурный захлопнул кормушку.

Окостеневшего в стойке Павла Ивановича окружили возбужденные сокамерники. Стеженский усадил меня на край нар. Сергей Львович поднес ко рту кружку с водой. Успокоил:

— Ты, парень, не обижайся и не переживай сильно. Не обращай внимания. Здесь тихих психов — через одного. Остальные — буйные. Сидят же столько в изоляции… И никто ничего им — нам, значит, — ничего не расскажет: нас эти вот, вертухня, покойниками числят, слышал, наверно. Хотя живы еще. Но, конечно, смердим уже. Сам видишь. Ты не обижайся на Павла Ивановича. У него — как у всех нас — наболело… А тут — ты со своими баснями. Это ж — голову расшибить об стенку, что ты понарассказывал! Это — если правда, — то как после голодовки тифозной мяса оковалок человеку. Понимаешь хоть?

— И вы — не верите?

— Кто ж поверит?!

— Так… как же вы все играете в ваши военные игры? Считаете–рассчитываете… события, сроки?!

— А что делать–то прикажешь? Мы так устроены, парень, что даже байки твои нам вроде команды: действуй, значит, по обстановке! Это тебе понятно?

Ничего мне не понятно…

Недоверие оказалось невыносимым. Оно — во всем: в пристальных, изучающих взглядах, в двусмысленности реплик, в неприкрытости сомнений, во всесокрушающей злобе. И в таких вот откровениях, как у Семена Львовича. А я ведь не представлял еще всей сути и последствий казни остракизмом тюремной камеры, пыткой изоляцией от сокамерников. Поэтому, наверно, еще не сообразил, что недоверие ко мне было естественной реакцией на внезапное вторжение в теснины их угнетенного сознания разрушительных реалий вздыбленного времени. Эти реалии — пусть даже мифические — взбудоражили их дремлющее воображение. И оно сразу начало строить химеры, которые тут же сшиблись с химерами их прошлого… И это сражение химер — трагическое для их носителей и авторов — рикошетом ударило по мне, превращая страх неверия в мою собственную вину.

И вот — результат: мне начинает казаться, что и я, как все они, тоже… схожу с ума… Немудрено, «уговаривал» я сам себя, — меня совсем еще недавно жестоко и изощренно били. Головные боли месяцами не давали спать в те редкие часы, когда мне милостиво разрешалось вздремнуть.

И теперь — сейчас вот — я уже не в состоянии разобраться: не случилось ли непоправимое, и… ничего, ничего на самом деле не было — ни этого договора с нацистами, ни Польши, ни Финляндии, ни Прибалтики… и никакой войны не было в Европе… И не громил Гитлер ни Франции, ни Скандинавии… Что я наделал!!! Они приняли мой бред всерьез, они меня всерьез приняли! Я повторял и повторял слова Павла Ивановича. Что же это со мной? Действительно — бред? Нет! Нет! Все было, было! Было все! Но они не верят…

— Там, если не врешь, — продолжал казнь Семен Львович, — там такие дела! А мы — здесь, взаперти. Немыслимо и несправедливо… Вот и потерялся человек — кричит незнамо чего. Не обижайся на него.

— Я не обижаюсь… Но зачем он так?! Взрослый. Командир. Высший комсостав все же… И — с доносом к дежурному. Мог бы сказать мне самому…

— Что сказать–то он должен был? Что не надо брехать? Да? А тогда… получается, ты и вправду брехун? Так? Или нет? Скажи правду. А то выходит, что и ты чекнулся? И ничегошеньки не было из того, что тебе привиделось? А?

— Все было так, как я рассказал. Все так было!

— Ну, хорошо. Пусть все случилось…

— Или я не должен был ничего рассказывать? Так?

Тут дверь камеры растворилась. В сопровождении пятерых надзирателей вошел корпусной начальник — высокий, грузный капитан с болезненно одутловатым лицом. Он оглядел вскочивших камерников. Спросил устало:

— Ну? Чего еще за базар? Не шпана ведь — солидные люди. Дисциплину знаете. А?

— Да, гражданин начальник, — не шпана… — начал было Павел Иванович, но встрял дежурный:

— Вот этот, товарищ капитан. Шумит. Сигнал ломает. Глупости несет.

— Не глупости! Совсем не глупости! Разрешите? — дернулся Павел Иванович. — И я не шумел. Я сказал то, что должен был сказать.

И Павел Иванович повторил все, что прежде выкрикнул надзирателю. Но спокойно. Без ругани. Без рекомендаций убрать меня санитарами в карцер. Потом он сжато и удивительно точно передал содержание и смысл моего утреннего сообщения в камере. Корпусной слушал. Не перебивал. Глядел в пол.

— Все?

— Все.

— Шуметь не надо. Не надо сигнал ломать. Парень… Этот? Он все точно сообщил. Как было. — Поднял глаза. — Так–то вот, граждане подследственные. Что было, то было… И договор с Германией… Действий руководства, между прочим, не обсуждают. Принимают просто…

Слышно было, как в трубах отопления попыхивал пар. Даже урчание в животах. Так тихо стояли камерники.

— Дико все… так узнавать, — сказал Павел Иванович. — От пацана. Хоть бы газету сюда передали, в камеру, гражданин начальник. Мы бы ее целой возвратили. Нельзя же так, гражданин корпусной начальник, какие–никакие — мы все же граждане. Нам полагается информация… какая–то хоть…

— Газеты и все такое — не положено! Еще есть вопросы?

Корпусной внимательно взглянул на Павла Ивановича. И все посмотрели. На наших глазах бледный его затылок покраснел до черноты. Потом горло его вытолкнуло долгий тихий хрип. Он вроде попятился, переступив. Ноги его сложились. Он боком стал падать в сторону открытой двери. Корпусной успел подхватить его. Засуетились надзиратели, вынесли Павла Ивановича в коридор. Дверь за ними закрылась. Замки сработали.

Через несколько минут дверь в молчащую камеру приоткрылась. Надзиратели спросили вещи Павла Ивановича. Забрали узелок…

— Может, шинельку ему передадите? Ничейную? — кто–то спросил… — Все теплее будет в больничке.

— Не надо… уже, — сказал надзиратель, выходя. — Ему теперь тепло будет в деревянном бушлате… Свое отсидел. Отмотал катушку разом.

С тем отбыл. Дверь закрылась. Сработали замки. Камера молчала, сраженная смертью товарища.

Нарушил молчание Расторгуев, комдив:

— Освободился, значит, вчистую Павел Иванович. Царство ему небесное… счастливчику.

— Дембель долгосрочный… — сказал кто–то из под одеяла…

— Как все обернулось–то… Ты прости его. Человек, оказалось, на самом крае жизни стоял. И что ты сообщил — наповал его срубило. Как на Страшном Суде… Делал человек дело — выполнял приказы, это надо понимать всерьез — без дураков. Выполнял, значит, приказ на последнем пределе сил, положив себя целиком делу. Которые не на последнем и не целиком — эти не ломаются. Не помирают вот так… Так ведь мало того, что сорвали его с дела жизни. Оклеветали и грязью облили. Еще и на тебе: дело–то, оказывается теперь — одна подлянка. И, выходит, что и он сам в итоге подлец–подлецом… Итог, значит, такой. Выходит так… Раскидывается… А как иначе–то, если все правильно оказывается, — вот, и корпусной слова твои подтвердил. Значит, ты, который приказ выполнял, подлец. А кто издавал приказ, тот, получается, чист. И ему, при случае, не только что отвечать, ему — слава…

— Не то вы говорите, — спорю я с Виктором Федоровичем Иващенкой. — Не то! Это я во всем виноват. Ничего не надо было рассказывать. И был бы теперь Павел Иванович жив…

— Глупости! Тебе же Никулин приказал. А приказы не обсуждаются. Вот и корпусной то же подтвердил. Не жалей Павла Ивановича. Только прости. Жалеть сейчас живых надо. Ты подумай: мы здесь, в камере, да в Суханове, да на Лубянке, да в Лефортово три с лишком года гнием без пользы. Почему? Потому, что нашим заплечным орлам–стервятникам не до нас. Они чем заняты? Они сейчас друг дружку едят. Жор у них. Ну, это, конечно, ихние проблемы. Но вломись теперь Гитлер? К нам, в Союз, — кто будет виновник? Правительство? Не–ет! Ус? Тем более. Мы виноватые будем — военные: не предусмотрели, не приготовились. А если, вломясь, попрет он в сердцевину государства? А попрет, обязательно попрет — так раскидывается. Тогда что? Тогда мы все — здесь и не здесь — вдвойне враги народа. И место нам — в канаве, под стеночкой. Точка! Другой судьбы ждать нам не за что. Из нас, сынок, не попов готовили — врага возлюби и щеку подставь, а командный состав. Высший, конкретно. Ну, а если так, если мы, командный состав, имея в подчинении все вооруженные силы страны рабочих и крестьян, безропотно отдавали друг друга в бандитские руки на пытки и смерть, тех отдавали, с которыми, как говорится, с одной миски ели, под одной шинёлкою спали, да в разведку ходили вместе… Падаль мы последняя! За одного Рябого нет нам прощения… Лягу–ка я, сынок… Неможется…

И мне неможется. Успокоиться не могу: покойник перед глазами стоит. И вина моя — была ли, нет, — гложет… Никулин дремлет ко мне спиной. С открытыми глазами — в потолок — лежит Стеженский, — редкие минуты, когда разбитый его живот утихает… Тревожить их неудобно. Оглядываюсь. Зельбигер сидит, близоруко склонясь к лежащим на коленях «знаменитым» штанам. Отточенной ручкой стертой зубной щетки пытается продеть в пояс «шнурок» из кальсонных ошметков. Сажусь рядом. Помогаю полуслепому. И, набравшись духу, задаю вопрос, на который он сегодня дважды не ответил: о некоем «пророчестве Троцкого», связанном с Германией.

— «Пророчестве»? Хорош сам пророк, напророчивший, например, что в Англии «…очистка от монархии, феодального хлама, от лордов будет произведена первым взмахом метлы английского пролетариата, после того, как он возьмет власть!». Заяц–хвастун!. Или проходимец, с его «октябрем до октября без Ленина». Так что, не о пророчестве речь. Выболтал то, что сам готовил человечеству, провоцируя события в Германии. Те самые, которые с мазохистским напором — себе на погибель — подстегивали там же наши с вами жестоковыйные соплеменники. И сам же великий «дальновидец» подсказал Рябому идеального союзника — Гитлера.

Болтуну было все равно, с кем вместе начинать вселенский разбой — с коммунистами, с нацистами. Ему «мировая революция» мерещилась, чтобы гонять по континентам в салон–вагоне и «грабить награбленное» скопом, попутно произнося бредовые спичи перед апологетами и расстреливая толпы всех прочих. Вот, собственно… А это… Да, за семь лет до учиненного вами с Гитлером развязывания Второй мировой войны, Троцкий обратился в ваше Политбюро и Центральную контрольную комиссию с секретным письмом, ставшим, естественно, известным. В нем он говорит, примерно, следующее — за смысл ручаюсь: в борьбе за спасение личного и дутого престижа, безнадежно запутавшись во всяческих странах и, более всего, у себя дома, в СССР, ваш великий вождь поддерживает в Германии политику, автоматически ведущую к катастрофе небывалого еще исторического масштаба. Вот, собственно, все. Троцкий «забыл», что сам был автором — пусть соавтором — политики, приведшей Европу к этой самой «катастрофе небывалого масштаба». И прячется за «спасение» Рябым «личного престижа». А первопричина катастрофы — все в той же идее–фикс: «мировой революции» и во всем, что с ней связано — с этой трагикомической химерой. Другое дело, что ему начинает, слава Богу, открываться настоящая стратегия Рябого. И, соответственно, чудовищные масштабы и последствия преступной деятельности в 20–х годах его самого! Хочется надеяться, что даже у такого подонка начнет пробуждаться понимание того, что он сотворил…

— У него, господин Зельбигер, уже ничего не пробудится: перед самым моим арестом — это, по–видимому, 24 августа — в «Правде» было сообщение, что 20 августа 1940 года ему проломили череп. Убили…

— Уби–или?! — Зельбигер внимательно всмотрелся в мое младенчески непорочное лицо. Глаза его были холодны и насмешливы… — Уби–или? Вы ош–ш–шень интересный малшик! Слишком интересный, если не более. А у нас говорят: «was ist zu — das ist schlecht! Или, что слишком, то плохо.

— Что есть, — огрызнулся я. — То я был виновником бесчинств Гитлера, теперь — смерти уважаемого политического деятеля… Может, мне самому вызвать теперь «на себя» корпусного? Или все же одного покойника достаточно? Тем более, что доноса на себя, как это сделал в мой адрес Павел Иванович, я не допущу…

Я, кажется, завелся. Я даже вспомнил, что я — с Разгуляя… Что в последнее время «рос» на Лубянских, а теперь — на Бутырских вольных харчах…

— Начхал я на то, что говорят у вас, господин Зельбигер. Пошутил: корпусного не позову. Морду буду бить за всяческие «штучки»… Хватит! У всех у вас нервы. У меня тоже не веревки…

Глаза Зельбигера прищурились. Засмеялись мелкими морщинками:

— Вот это — уже кое–что! Таким вы начинаете мне нравиться!

— Вали, малец! Бей им в рыло не глядя! Заварили тюрю, паскуды, а нам — молодым — хлебай?! — это неожиданно проклюнулся обычно молчавший конник–стрелок Казачок Ваня. — Ходи до мэнэ! С бухвету ще кое–чего осталося, будэмо исты. А то с того супчику ще копыта видкинешь…

Камера, оказалось, очень внимательно выслушала и мое сообщение о гибели Троцкого. И мои планы на будущее. Решено было — я это понял — принимать меня всерьез. И корпусной — по вызову Павла Ивановича — сыграл в этом решении важную роль.

— Молодчик! — подбодрил меня перемогшийся Иващенко. — А вообще–то осмелели мы все разом. И все — сообщения твои. Они нас разговорили. Я, например, так скажу: хрен нам всем цена! Ведь брякались–игрались с оружием. Сундуками коллекции его собирали. Топтались днями по тирам: кто ловчей, кто метчей, — хвалились. И упустили главное… И что нас, как ширмачей, в милиции шмонали–обыскивали, и что личное оружие отбирали, когда приглашали на приемы всякие, да в почетные караулы, — никакое нам не оправдание… Я в Гражданскую всю Шкуровскую контрразведку надул, пацаном, практически… Казначея Шкуровского взял с «фунтами» его запросто, как телка… А тут… Попритерпелись. Попривыкали. Когда охрана щекотала нас, лапамши, оружие ища. А потом вовсе раком ходили: пили, родной, покуда насовсем не перепились… Тьфу-у! Стыдно… Вот, Казачок, что тебя приглашал. Иван. Лежит мужик днями. За детишек своих переживает — их у него до действительной трое настроганы… Так он долго не рассуждал. Не прикидывал. А раз один — всего — карман для досмотра подставив, стукнул падлу… командира. И не моргнул… Или они, молодые, теперь растут по–другому? Одобрить я его, конечно, не могу — не имею права: армия — не банда. Но понимаю. И, может, даже завидую… Молодости его, наверно. И что ссучиться не успел… Ты поговори с ним. Расспроси. Он расскажет…

Тем временем «Генштаб» на «немецкой стороне» занимался своим делом — раскручивал события. Свидетельство корпусного легализовало поиск. Придало ему определенность. Материализовало, что ли.

Из ночных разговоров я узнал об идее командовавшего Киевским военным округом в конце 20–х годов Якира. Уже тогда сведущие спецы не только хорошо представляли возможные направления развития событий в Веймарской республике. И даже последствия «доморощенной политики, автоматически ведущей к катастрофе небывалого еще исторического масштаба». Но готовились события эти упредить. Так, к концу 1929 года завершено было строительство заградительных сооружений. Подготовлено около полутора тысяч специалистов–под–рывников, сведенных в особые команды. Построено и оснащено около семидесяти складов взрывчатки. Все делалось в строжайшей тайне! Под еще большим секретом готовились кадры бойцов в тылу оккупационных армий. Для реализации всей этой программы создана была сеть специальных школ. Короче, формировалась сила, которая способна была парализовать и остановить Вермахт, ворвись он на просторы Украины. Вся эта затея окончилась точно на стыке 20–х с 30–ми годами. Созданное было разрушено. Создатели уничтожены… Теперь начинает становиться понятной связь между ликвидацией оборонительной структуры и первоначальной нацеленностью германского удара в Европе. Но ведь и нацеленность наших интересов проясняется. Однако, наши интресы — это наши интересы. И получается: пути движения на восток гитлеровских армий расчищены и подготовлены за десять лет до начала войны?! Есть о чем думать…

Вот об этом движении по расчищенным и подготовленным дорогам думала теперь «стратегическая группа на параше». Надо отдать ей должное: ее прогнозы — время показало — оправдались полностью. Даже в деталях. Простоватые с виду и недалекие по разговорам мужики дело знали. Они, — в камере сидя, — ещё в январе 1941 года «вывели» германские войска на Волгу у Сталинграда к середине года 1942… О, если бы «машина времени» могла повторить все, что просчитано было у параши на нарах «немецкой стороны» голодными и истощенными до скелетоподобия командирами! И если бы это было кому–нибудь нужно…

Между тем, до обеда было еще много времени. Смешанная группа «экспертов» продолжала заниматься расследованием небезызвестной «турпоездки» неких товарищей из Цюриха в Стокгольм через воюющую Германию. Теперь–то понятно было — поездка имела самое прямое отношение к разворачивавшимся ныне в Европе событиям. Она их предтечей оказывалась. И детали поездки 24–летней давности, поэтому особенно волновали моих сокамерников. Я тоже слыхал о ней. Более того, наслышан был о ее героях. И о последствиях. Тем не менее, это меня не очень интересовало. Но безделье, мучительное само по себе, а особенно — в камере, заставляло прислушиваться… Тем более, из–за навалившихся событий — недоверия ко мне камеры, а потом, после подтверждения моей правоты авторитетом корпусного — я пребывал в состоянии необыкновенного возбуждения. И готов был воспринимать абсолютно все. Как алкаш, который набрасывается на все бутылки…

— Не хотели прежде, не хотите и теперь объективно исследовать скандальный вояж крестных отцов вашей корпорации, — подначивал Гуго. — Не хотели и не хотите! Ищете душевного комфорта. Уверяете себя и других, что «дело прошлое». И было ли оно? Или его не было вовсе? Так вот — было! И не прошлое это дело, оказывается. Соображаете, как оно сейчас аукнулось? Или продолжается — так точнее — в том же духе. Но из–за ублюдочности стратегии великого продолжателя пошло вразнос. Вот вы здесь занимаетесь камерным онанизмом — в полководцев играетесь, просчитываете судьбы народов, даже проводите любезно моих земляков к Волге — покушать рыбу… И даже себе не хотите объяснить элементарный факт: почему и каким образом, в прямое нарушение законов военного времени, Старик попал в Петроград не кружным путем — через нейтралов? При этом, не интернируясь бессчетно. Не рискуя жизнью. Ну, совсем не как все, без исключений, российские, например, дипломаты, отозванные летом 1914 года российским МИДом. Не как прочие — именитые и неименитые — путешественники. А попал Старик в Петроград из Швейцарии путем прямым, «как правда». Без риска. С комфортом. Через воюющее с Россией государство. Ну, — как это произошло? Как получилось? Кто был организатором этого беспрецедентного вояжа? Кто, наконец, финансировал поездку? Старик–то путешествовал не один, а в бо–ольшой компании… И о-очень комфортно!

— Клевета!

— Мура!

Это комментарий Славутского и Расторгуева. С первым я еще не познакомился. Второй — Максим Петрович Расторгуев — был когда–то командиром у Бубнова. Тоже носил ромбы — видны были вмятины от них на месте, где когда–то была лычка. Тут вспомнил Бубнова: он таскал аж сорок ромбов! — по восемь штук на гимнастерке, на френче, на шинели, на плаще и на полушубке!

— Не обращайте на них внимания, Гуго, — пробасил Никулин, и на воле, как видно, не особо церемонившийся с коллегами своего и ниже рангов. В нем самом, кроме наносной — командармовской, играла еще и голубая кровь предков — русских дворян. Отец Владимира Иосифовича был некогда военным губернатором Одессы, чем сын его очень гордился. С командирами в камере Никулин был, вроде, на равных. На самом деле все они были для него «на одно лицо». Неприятно говорить об этом, но и мне они виделись одноликими. Иначе и быть не могло: все они, пройдя муки следствия, три года отрезаны были от мира. И все эти три года — каждый день и каждый час, каждую минуту ждали нового вызова к следователям. После бешеной по темпам и сокрушающей по методам «дознания» гонке следствия в первые месяцы после ареста все вдруг остановилось. Исчезло. Испарилось. Истерзываемые пытками люди будто врубились на огромной скорости в глухую стену. Свалились у ее основания в изнеможении. И выброшены были в склеп непроницаемой неизвестности.

Им было неизмеримо труднее в тюрьме, чем нам, гражданским. Их особенно «отличали» — унижали и истязали предметно: за высокие воинские звания, за награды — тогда редкие и потому особо ценимые ненагражденными, за громкие биографии — еще не стерся к ним интерес общества, к героям и участникам Гражданской войны. За все вместе истязали и унижали этих людей. За все вместе дорвавшийся до власти раб унижал и истязал павшего господина. Особенно трагически переживали командиры субординационную пытку, когда нововылупившийся лейтенантик–следователь, изгаляясь, бил по лицу, выбивая зубы, «месил» сапогами по почкам седого командарма, до ареста не только высокого военачальника, но и героя Гражданской, ветерана царской каторги…

Мне эти несчастные люди признавались не раз, что в разгар пыточной вакханалии, опьяненные кровью и безнаказанностью подонки–следователи обвиняли истязуемых в… мазохизме — добровольной, без попыток сопротивления «сдаче на милость им, чекистам», когда одной своей командой они в пыль растерли бы все вместе следственные лавочки, как их самих теперь растирают в пыль и прах…

— К мятежу призывали, провокаторы! Провоцировали на мятеж!..

Вот и все, что вынесли красные командиры со следственной Голгофы.

— Клевета! Грязная клевета причем! — не успокаивался Расторгуев, вспоминая не очень ясно, почему разговор вертится вокруг этого турпохода из Швейцарии в Швецию… — Ваш Троцкий первый поднял бы вселенский кипеж, будь все это так. Такие факты не скроешь… И… Не мог! Не мог Владимир Ильич! Не мог! Грязь все это!

— «Мог» — «не мог»… Это не категория для политика… Вы — почти полный генерал, — вступил в разговор Иван Алурдос, московский грек. — И ничего абсолютно не знаете о том, что происходит за этими стенами. А там полтора года идет война. Самая настоящая! Вторая мировая. Ваш противник, которого и вычислять не надо, захватил, получается, без малого всю Европу. Ликвидировал ваших союзников — Чехословакию и Францию. Наша доблестная Красная армия освободила доставшийся нам огрызок Польши. Финская армия… Та, как оказалось, попыталась захватить Советский Союз! Вот! Правда, безуспешно: руки коротки! А вы только теперь узнаете что–то от пацана, который — случайно, конечно, по недосмотру сонного вертухая — оказывается ночью в нашей камере.

— Ну, чего несет, чего несет! Меня, как и вас, сюда три года как сунули, заперли и забыли… Без сонных вертухаев обошлось.

— А разве «генштабовское дело», если оно взаправду было, некуда оказалось засунуть и запереть? Сейфов у германской армии не хватало? Я у Шейнина читал, что они и нам сейфы свои продавали, с гарантией. А, командарм?

Командарм рукой махнул. На минуточку отрешенно откинулся на спину — перележать эту совершенно запутанную тягомотину с «турпоездкой».

— Это, товарищи, некорректно! — геолог Евгений Вадимович Рожнов проклюнулся, молчальник. — В таких серьезных делах необходима точность. И еще. Хоть и нет у меня сегодня прямых доказательств, я убежден: путешествие из Цюриха в Стокгольм было организовано самыми высокими, во всяком случае, могущественными и независимыми государственными службами. Повторяю: у меня нет прямых доказательств. Но есть косвенные. Они связаны с судьбой двух россиян, с которыми я был знаком. С благовещенским купцом Шустовым и его доверенным, а позднее компаньоном — Розенфельдом—Нордштерном, родом из Эстляндии…

РОЗЕНФЕЛЬД и ШУСТОВ (Отвлечение)

Я аж вскинулся, услыхав знакомые фамилии: Шустов и Розенфельд! Неужели это… это о моем дядьке?! О Юрии Яановиче?! И о Шустове, его друге? Я превратился в слух — так, кажется, называется состояние полнейшего внимания? Я даже не пикнул — не позволил себе раскрыться, крикнуть, что знаю, кто они, эти Шустов и Юрий Яанович…

— Людьми они были неординарными, — продолжал Рожнов, — и были связаны с не менее интересными личностями в Америке и Европе. Люди дела. Из той когорты, что всегда приносила России реальную пользу. И не менее реальную славу. Но об этом разговор позже. Если поспеем к вашему июню… Шустов был весьма состоятельным промышленником. Ведущим Сибирского банка. Он владел золотыми и оловянными приисками, рудниками в Иркутской губернии, по притокам Лены, на северо–востоке Сибири. На побережье Тихого океана ему принадлежали зверобойные промысла, торг с факториями, рынок обмена с аборигенами, порты и верфи. Розенфельд, его советник и порученец также и в делах горной разведки, стал в первом десятилетии нашего века первооткрывателем золота Колымы…

— Так Билибин же! Вроде он — первооткрыватель?

— Нет! Билибин нашел и описал месторождение по документам Розенфельда. (У меня от сердца отлегло от этого замечания Рожнова: я очень ревниво относился к первооткрытию Юрия Яановича…) Давайте по порядку… Его, Розенфельда, «Записка…» по этому поводу обошла геологический мир. Вот, судьба его, — она сложилась на время моего ареста трагически… Как, впрочем, у большинства русских ньютонов… (Я потом рассказал Рожнову о розенфельдовой судьбе.) По «Записке…» были направлены экспедиции — через четверть века после открытия! Словом, все по российским классическим правилам.

— Итак, Шустов в 1915 году оказался в Нюрнберге. Там он два года лежал в клинике, где ему делали сложнейшую по тем временам операцию на почке. Там же жил и занимался банковскими делами его двоюродный брат, женатый на дочери знаменитого немецкого финансиста. Очень больной тогда Шустов просил германский МИД разрешить ему проезд домой, в Россию, через Киль или Кёнигсберг на Стокгольм. За Шустова хлопотали германские финансовые воротилы, промышленники. Даже один из Гогенцоллернов, которому Шустов в начале века помог выбраться с Алеутов. Там августейший яхтсмен потерпел крушение. Застрял. Была угроза сложнейшей зимовки… Шустов сам — он возвращался из Аляски — отбуксировал судно и хозяина в Ном. Позднее, после ремонта яхты, после прибытия ее во Владивосток, Шустов принимал у себя этого отпрыска кайзеровской семьи. Ничего не помогло: «Война». Выезд из Германии русского подданного — только через нейтральную Швейцарию! Ни тяжелая болезнь, ни феерические связи, — через Германию проезда нет… даже из самой Германии! И Шустов поступил так, как ему было указано германским МИДом. Между прочим, его историограф полагает, что последовавшее весной 1917 года банкротство Шустова — результат, прежде всего, этого его пути домой: по дороге его трижды арестовывали и интернировали. Его даже угораздило на три месяца оказаться в сербской тюрьме… Поэтому распалось, рухнуло удачно начавшееся дело.

— Розенфельд. Представьте себе, что русский купец, «обирало», в нашем понимании, и его компаньон–первооткрыватель сообща, ни на минуту не сомневаясь в правильности своего решения, постановили: изначально богатейшее месторождение золота, открытое их компанией, должно принадлежать России, ее народу. Дело–то было в начале века! Поэтому Шустов от хлопот по организации экспедиций самоустранился. Почка тоже, конечно, «сработала». И Розенфельд самостоятельно начал искать финансовой поддержки — разработка схем приисков и технологии добычи золота требовала тщательной разведки и подготовки. В канун Первой мировой войны он посетил потенциальных кредиторов в Швеции. Затем — в Австро—Венгрии. До Праги он добрался лишь в январе 1915 года. Уже осенью, загодя списавшись и предварительно сговорясь с участниками дела, Розенфельд прибыл в Нюрнберг для встречи с Шустовым. Он также обратился к германским властям о возможности возвращения в Россию через территорию Германии по маршруту на Швецию, где ему предстояло снова встретиться с промышленниками. Швед по рождению, человек, имеющий в Швеции близких родственников, Розенфельд разрешения на проезд также не получил… Так вот, ни тяжело больному первогильдийцу, родственными узами связанному с финансовым миром Германии, ни шведу по происхождению — никому из них не был разрешен проезд через Германию в Швецию. И я спрашиваю себя: почему не разрешили проезд им, не имевшим никаких социалистических привязанностей и потому не подвергшимся ни спецнадзору, ни приводам в полицию, ни, тем более, арестам и отсидкам? А «тем» не только разрешили, но трогательно и бережно сопроводили всей компанией до места — до самого Стокгольма! И сделали все возможное, чтобы русская разведка знать не знала тайны «туристического маршрута». Спрашиваю себя и сам себе отвечаю: потому, что это было необходимо тем, кто проезд организовал. Без крайней государственной необходимости никто из подданных Германской империи не посмел бы организовать такую поездку. Это — аксиома. Дело за независимыми историками и криминалистами.

— Что ж — история занятная. Правдоподобная. Тем более, я сам кое–что знаю об экспедиции Розенфельда. И о Шустове наслышан… Действительно, его и в Америке почитают в связи с поисками в Анадыре некоего Степлтона… Или Степлтонова зятя — не помню… — это Алурдос.

— Факты интересные, безусловно, — резюмировал Стеженский.

— «Шведская родня»… У Старика мать — из немок, кажется?

— Из евреев он! И эти «русскоподданные» — они–то кто ж такие? Этот Шустов? Тем более — Розенфельд? Этот–то, точно, еврей! Кто они для германского правительства, для немцев вообще? Тьфу! И растереть к хренам! Купчишка с шестеркой… Тоже мне… — это еще один командир — Котельников Василий Федотыч.

— Позвольте, — вмешивается Зельбигер. — При всем уважении к вашим советским представлениям о ранге делового человека должен заметить: для любого нормального правительства в вопросах исполнения закона приоритетов не существует. Хотя, безусловно, там, где частная собственность не только символ незыблемости строя, но предмет его тщательной охраны, именно такому «купчишке», как тут позволено было выразиться, власти могли пойти навстречу. Но в рассказанных случаях — не пошли. Что и требовалось доказать.

— А для нашей команды — пошли навстречу! — это вновь Стеженский.

— Пошли. Вот только почему?..

— Позвольте мне, — Никулин приподнялся с нар. Сел. Руки сложил на коленях. — Расскажу об одном случае неразрешения. Тоже из одиссеи русского подданного в воюющей Германии. Хорошо, между прочим, мне известного. Когда–то… Это будет третий случай. Надеюсь, вполне корректный и достаточный, чтобы задуматься хотя бы над рассматриваемым фактом. Крепко задуматься… Но прежде, коротко, еще об одном случае. С моим однополчанином. Выполняя монаршую волю–поручение, за два месяца до начала войны 1914 года он посетил резиденцию германского императора. Фамилии не называю: громче ее в России нет. Миссия выполнена. Обратного поручения нет — война. Адьютант кайзера любезно вручает маршрут следования — все через тот же Цюрих. Дался он им. Ибо через северо–восток Германии нельзя! Старые приятели в Берлине — люди могущественные — устраивают собственный маршрут. Тоже нельзя! И окрик сверху: как смели?! Извинение на высочайшем уровне. И… Цюрих… Вот. А приятели–то, кто собственный маршрут определяли, были из ведомства Николаи. Не было высочайшей необходимости для государства. Все!

АДЛЕРБЕРГИ (Отвлечение)

— Теперь о «третьем» — так его назовем — случае. В октябре 1914 года состоявшему сверх штата чиновнику при Русской миссии в Мюнхене, тяжело больному, старому Николаю Николаевичу Адлербергу, МИДом России — вторично — было предложено срочно возвратиться на родину. Человек, страдавший тяжким сердечным недугом, — в том самом году ему исполнилось шестьдесят семь лет, — нашел в себе силы подняться с постели. И лично просить своих баварских коллег ходатайствовать перед правительством кайзера Вильгельма II о разрешении, в порядке особого исключения, связанного с болезнью просителя, возвратиться домой, в Россию, через Швецию. Коллеги хлопотали усиленно. Николай Николаевич, практически, не был в состоянии вернуться в Петроград иным, кроме как через Стокгольм, путем…

— Это не пример! Таких «заштатных» чиновников в дипкорпусе старой России — от Берлина до Москвы если раком их поставить по–вдоль дорог сколько их было! — не пересчитать, парировал Полозов, тоже из высшего комсостава.

— Каламбур неплох… для трех ромбов. Даже очень… Чиновником Николай Николаевич, правда, был «за штатом». Это несколько «не то», о чем вы подумали и выразились, коллега. «За штатом» — это та же серьезнейшая служба, что и в штате. Только без жалованья от казны. На свои кровные. Был такой институт «трудоустройства». Правда, кровных у Николая Николаевича хватало: только в Костромской губернии было 25 тысяч десятин. Дело в том, что этот заштатный чиновник имел звание гофмейстера. И был обыкновенным русским графом…

— Что из того? И этих — графов — в России хватало… Раком не переставить!… В Германии тоже! Не мотив!

— Потерпите. Графов тогда, безусловно, хватало. Но не много было таких, чей родной дед, Владимир Федорович, был героем войны 1812 года, а персонально — героем Люцерна, Бауцена, Парижа… Кавалером всех российских орденов, в том числе Андрея Первозванного. Был он еще и министром Двора и уделов при Николае I. И даже, если верить завещанию этого императора, его единственным другом и душеприказчиком был Владимир Федорович и его сестра Юлия. Так, во всяком случае, сказано в завещании…

— На байку похоже, Владимир Иосифович. Извини, друг. Навроде камерного романа. Не тебе, командир, травить эти байки, не нам слушать…

— Похоже, командир. Очень похоже. Но потерпи. Не то еще будет. Родной дядька Николая Николаевича — Александр Владимирович — заступил в должности министра Двора отца своего, Владимира Федоровича. Отец и сын, следовательно, были ближайшими сподвижниками–министрами двух императоров — Владимир Федорович при Николае I, Александр Владимирович при Александре II…

— Ну, так это все у нас, в России. Германия–то при чем? Получается, в огороде бузина, в Киеве дядька? Сам посуди, Иосифович…

— Посужу, посужу… Отец Николая Николаевича — Николай Владимирович — был во время Крымской кампании губернатором Севастополя и самой Таврии — Крыма. А позднее, после службы в Варшаве, пятнадцать лет пребывал наместником в Великом княжестве Финляндском и командующим Финляндским военным округом. Не все российские графские фамилии могли похвастаться таким положением в государстве.

— Не все. Согласен, — снова Иван Алурдос. — Мне не очень понятны связи Адлербергов с Германией, то есть мотивы претензий для «исключения из правил военного времени»? Тут, по нашему расследованию, необходимы веские мотивы, если, повторяю, мы всерьез исследуем обстоятельства. Я ведь так представляю себе концовку вашего случая: и ему, графу Адлербергу, гофмейстеру, — отказали. Так ведь?

— Так, Иван. Так. Тем более, что фамилия Адлерберг к германской геральдике отношения не имеет. Она — из шведского матрикула. Присвоена дворянам уппсальским Свебелиусам самим Карлом, Петровым соперником, вместе с рыцарским достоинством. Дворянам шведским очень высокой пробы по геральдическому раскладу. Но это так, для справки, коллега. Все дело в маме Николая Николаевича!

— О маме его много написано — у нас в России, в литературе мировой. В пушкинистике, в частности. Она того стоила, если верить ее современникам и портретам. Сам Тютчев писал для нее! Например — «Я помню время золотое». Прекраснейшие русские стихи… Классика русская. И это — ей и о ней! Пытался ухаживать за ней и Пушкин. И Император пытался… И даже дед Николая Николаевича Владимир Федорович. Правда, в «Записках» Бенкендорфа все эти претенденты числились «не при козырях». А при козырях оказался отец Николая Николаевича — Николай Владимирович. И оставила красавица своего первого мужа Александра Сергеевича Крюденера, русского агента в Лондоне. И стала женой «козырного» графа. И родила ему нашего героя — Николая Николаевича. Вот…

— Погоди, Владимир Иосифович! Связи с Германией не вижу. А родить — любая баба родит. Не одного — дюжину, если потребуется. Связи с проблемой нет, — это опять кто–то из командиров.

— Прав ты. Прав… Вот теперь — главное. Звали эту даму Амалией. В Санкт—Петербург привез ее, девочкой, баварский посланник граф Максимилиан Лерхенфельд. Видишь, командир, и Германией запахло. Считалось, что она дочь его и итальянской графини Турн–и–Таксис. На самом деле она была дочерью короля Прусского Фридриха—Вильгельма III (и итальянской графини Турн–и–Таксис). А был этот Вильгельм III внучатым племянником Фридриха II Великого. Получается, Амалия Адлерберг была единокровной сестрой Фридрихи Луизы Шарлотты Вильгельмины, или Александры Федоровны по–русски, жены Николая I, Императрицы Всероссийской…

— Да-а. Но, опять же, российская знать. Хотя, конечно, и германской хватало. — Это Полозов.

— А вы спешили.

АМАЛИЯ (Отвлечение)

Происхождение Амалии, безусловно, неординарно, потому запоминайте: по отцу, Фридриху—Виль–гельму III, предки ее восходили, через Стюартов и Генриха VII Тюдора, к дому английских и шотландских королей; через курфюрстов Бранденбургских и Людовика Баварского, — к дому Гогенцоллернов; через королей польских — Казимира III Великого и Владислава Покетек, — к дому Пястов; через Сигизмунда, короля Богемии и Венгрии, — к дому Померании; через Ягайло, Владислава и Гедимина, — к дому Литовскому; через Ольгерда Гедиминовича и Ярослава Тверского — к дому Рюрика; через кровную сестру свою Александру Федоровну и Николая Павловича — к королям датским, норвежским и шведским, к домам Ольденбургским, Голштинским, к дому Романовых, наконец… Каково?!

— Это все — откуда?

— От верблюда. Историю государства Российского знать полезно. А для командного состава — необходимо даже! Теперь еще одна небольшая подробность. Добрых полтора десятка Адлербергов удостоились чести появиться на свет именно в Баварии. Туда, в имение тетки Николая Николаевича — Щербаковой — уезжали рожать мамы этих «удостоившихся». Такая традиция сложилась в семье. Она не обошла и Николая Николаевича: он тоже, как и мать его, родился в Баварии, в Бирхенеке — в имении тетки. И там же, после «удара» (инсульта), жил, лечась, умер и похоронен отец Николая Николаевича — Николай Владимирович Адлерберг. И, конечно, его знаменитая мать — Амалия…

— Чтобы не случилось у вас несварение от фантастической нерусской родни Адлербергов, вкратце — об их русских родичах. Родной дядька Владимира Федоровича — деда Николая Николаевича — Карл Федорович Багговут (настоящая его фамилия Баггехофвудт) — герой Бородина. Фактический автор всех Багратионовых побед, как Кутузов — по Барклаю — побед Александровых. Владимир Федорович был женат на Марии Васильевне Нелидовой. Предок ее по отцовской линии — Кащ—Нелидов — был сподвижником Дмитрия Донского, герой Куликовской битвы. А все Сенявины, адмиралы Петра Великого, и их потомки — прямые предки Марии Васильевны по материнской линии. Дядька Николая Николаевича — Александр Владимирович — и генерал Дмитрий Скобелев женаты были на родных сестрах Полтавцевых, соответственно, на Екатерине и Ольге. Сын Ольги и Дмитрия Скобелевых — генерал Михаил Дмитриевич — герой–освободитель Болгарии, завоеватель Средней Азии. Сама же Ольга Николаевна — болгарская героиня, которую там чтут святою, а у нас в России забыли… Стоит ли дальше продолжать? Да! Добрых три десятка Адлербергов легло за Россию в Первой мировой войне…

— В нашем случае важно вот что: для рожденного в Баварии сына ближайшей родственницы императора Германии Вильгельма II, — вы правы, Иван, — для этого старого человека исключений из законов военного времени сделано не было. Точнее, тоже не было сделано, как и в трех предыдущих случаях. Так на какой вселенский разбой были отправлены — через Германию в Россию — те, для которых закон сделал исключение?..

…Ночью, повернувшись ко мне, Владимир Иосифович, очень сдержанный днем, рассказывал:

— В 1927 году мне пришлось недолго «гостить» с общевойсковой проверкой в штабе Особой дивизии ВЧК-ОГПУ. Народ там оказался молодым. Грамотным. Вопреки моим предубеждениям к пролетариям, неожиданно для меня разносторонне начитанным. И был среди них забавнейший малый — Леонид Скоблинский. Маленький, живой. Еврейчик, по–видимому. С математически–философским складом острейшего ума. Начиненный юмором. Безусловно — энциклопедист! Ошалев от работы, ночами мы собирались в столовой на чай. И трепались, спорили до хрипа и крика. Молоды были, дураки. Все — в эйфории еще Гражданской войны. С синим морем по колено. Тогда в армии, даже в штабе такого формирования можно еще было разговаривать. Речь зашла о том, о чем здесь сегодня снова говорили: о связях между нами и немцами — в правительстве, в штабах… Разговор–то этот возник почему? Потому, что огласку получил интерес Рябого к делам в Веймарской республике. А точнее — к нацистам. Главное — к шашням его с их руководителями…

— Влез в этот треп и я, правда, с сомнениями… Потом разговор замялся сам собой. А утром меня вежливенько препроводили к комиссару дивизии — к… Скоблинскому, оказалось. Но это уже был «не тот» Скоблинский! «Этот» с порога предупредил: «Парень, не лезь в яму с говном — утонешь! Ты должен был знать таких: Зайончковского Павлика, Игоря Данилина, Семена Глинских. Знал? Знал. Поэтому я — только о них. Ты не догадываешься, почему именно они исчезли? В 1925 году ещё? Не догадываешься. Они, Володя, заинтересовались… интересом к немцам… Будь здоров, Володя!».

— С тем меня отпустил. Я потом лет пять пули ждал… И теперь, после откровений Клингера, понял: «мой» Скоблинский и Скоблинский Клингера — одно лицо. И снова, как тогда, страшно…

Признаться, мне вся никулинская «страшнота» из–за какого–то Скоблинского до лампочки была. Ну, не понимал я ее — причину страха. Но когда в октябре 1968 года сам вдруг налетел невероятным образом на живого Скоблинского, мне от одного взгляда его небо в овчинку показалось. Тогда только до меня дошло, почему боялся его командарм Никулин.

Догорает светец

…Догорает светец.

Теплая тишина звонко верещит сверчками, обнимает дыханием натопленной каменки, усыпляет нежным смоляным духом прогретого сруба. Миротворные запахи сухих трав наполняют зимовье…

Вокруг тысячеверстной стеной древний Лес.

Лес спит в беспредельных снегах. В морозные солнечные дни снега ослепительно белы и наряжены в розовую кисею света. В холодные лунные ночи снега политы дымкой сияния. Свет безлунных ночей пронизывает толщи снегов звездным маревом. И снега жемчужно мерцают.

Вечерними зорями светило медленно погружается в смутную дымку сине–фиолетовых закатных туманов. Туманы одеваются в пурпур. Когда солнце погружается в ночь, снега становятся лиловыми…

Лиловый свет разнолик и тревожен.

Лиловый свет одевает снега в леденящий саван безысходности. Темные провалы тайги под снегами мнятся погостами.

Лиловый свет нежен, как ночные тени у женских глаз. Лес под снегами розово обнажен. Тени его залиты теплой чернотой.

Но всегда лиловые сугробы, черные тени деревьев, перламутр темнеющего неба, нежные снега над тайгой трепетно прекрасны.

Вдруг уходят тревоги. Наступают надежды.

Хочется верить,

что здесь, в зимовье, до стрехи

Утонувшем в лиловом сугробе,

Напишу не однажды такие стихи,

Что помогут рассеяться злобе

На проклятую память, лихую судьбу…

Да рожденный, видать, без сорочки,

Измытарюсь, истлею в казенном гробу,

Не оставив на память ни строчки…

…И опять безысходность…

…Измытарюсь, истлею в казенном гробу,

Не оставив ни строчки…

Догорает светец, воткнутый в стену над изголовьем. Зимовье медленно погружается в полумрак. Жарким тягучим светом исходят угли в каменке. Сверчки верещат за вьюшкой. Отходит в небытие день — еще один день из вереницы дней, — бесконечной вереницы, бесконечных дней, ушедших, будто в никуда, долгих лет… Бесконечных лет бесконечных несчастий моей семьи…

Над тайгой, над беспредельными снегами идет с ледяных морей шторм. За оконцем, в холодном вьюжном мире лютует Сивер и злобствует пурга…

В зимовье тепло. Мирно верещат сверчки. Миротворен густой запах трав, — но нет, нет мира в душе! И нет покоя…

«….Мысли как черные мухи

Всю ночь не дают мне покоя.

Пляшут они и кружатся

Над бедной моей головою…

Только прогонишь одну –

Глядишь — уж приходит другая…»

…Не слова Великих Авторов, не мелодия их — собственные мысли толкутся мохнатыми мухами–чудищами, уносят остатки покоя…

…В последние месяцы убегаю от людей.

Встаю на лыжи и ухожу за сотню километров от Ишимбы в одно из моих зимовий. В это вот. Скрытое в таких дебрях, что только матерый чалдон–соболятник может знать пути к нему…

Люди не раздражают меня. Хотя за годы ишимбинской жизни я отвык от людской толчеи и беспредметного трепа. Ко мне не забегали неинтересные мне люди, даже на обжитую Ишимбу — делать им у меня было нечего. А добраться до меня в одном из моих схоронов–зимовий дело для бывших горожан почти немыслимое: нужны были опыт тропы и силы. Много сил. Сил же у большинства было мало. Опыта — еще меньше.

Нет. Люди не раздражали меня. Просто не хотелось беспредметных разговоров на набившие оскомину «животрепещущие» темы. А параши летали в воздухе, как конфетти на старом школьном вечере. Люди были взбудоражены смертью Сталина, подогреты развалом режима ссылки, распалены падением Берия. База для летающих параш была благодатна. Но от жестяного звона этих «сосудов» разламывало голову.

И я уходил в тайгу. Благо камеральной работы было очень много.

…Здесь, в зимовье, было хорошо. Кромешная тишина хранила мой мозг. Не давала ему разгреметься. Тепло каменки успокаивало. Сверчки плели из тишины и тепла бесконечную спасительную нить смысла. Все вместе лечило меня от «потустороннего» мира, укрывало от надвигавшихся взрывов страстей, позволяло сосредоточиться на главном, — возможно, ценном, необходимом. Долгий и горький опыт научил меня избирать оптимальные пути движения моих страстей. Тратить их на дело. Много позднее жизнь подтвердила правоту моего выбора. Много позднее…

…Светец догорает.

Глаза слипаются. Закрываю книгу…

И прежде чем лучине дымно угаснуть и потопить зимовье в сумрачной темени вьюжной ночи, успеваю вглядеться в стянутое судорогой безмерной усталости лицо на карандашном портрете, похожее мучительно выражением глаз на отцовское, многие годы назад подсмотренное мельком и навсегда запечатленное в памяти моей на безымянском свидании… с братом его Тимоти Хенкеном… Или… не похожее… Я начал забывать лицо отца — его черты, его выражение, — но не глаза — нет! Встреча с Тимоти вернула их мне.

Французы говорят: маленький отъезд — это всега маленькая смерть. А если «отъезд» продолжается четырнадцать лет? Какой мерой тогда измерить смерть? А если я не вижу отцовых глаз двадцать четыре года?!

…Вглядываюсь в лицо, словно уплывающее в вечность и вспыхивающее в самый последний миг резким боковым светом. До боли близкое. И безнадежно далекое. Смотрю в глаза — напряженные и вопрошающие. Взгляд их пронизывает. В нем отблески апокалипсических гроз и мука безответных вопросов. Всегда кажется, что это не мой карандашный набросок, а он сам — воскресший или вовсе бессмертный — смотрит пристально. И требует ответа. И что я отвечу ему — только это он и будет знать, — он, имеющий право знать все.

Я должен говорить ему правду. Одну правду. Ничего, кроме правды. Но что ответить, если сам я ничего не знаю, если сам ничего не объясню себе самому… И сам ежечасно обращаюсь к нему с вопросами, которые гложат мозг и травят душу…

Его изображение я пронес через этапы и шмоны. Не знаю почему, по какой иезуитской логике листок с его портретом обязательно отбирали, как отбирали готовальню и те необходимые мелочи, без которых я не мог выполнять мою работу. Но если, отбирая, все вещи кидали на столы или клали на землю, то портрет выбрасывали. После объяснений с конвоем или дежурными надзирателями вещи возвращали. Портрет никто никогда не поднимал. Я сам только. Тогда я уже зналг что это — не просто тупость, возможно, совсем не тупость…

Его изображение я храню и здесь — таскаю талисманом в рюкзака из зимовья в зимовье, с возвращением на Ишимбу… Домой…

Его изображение мой спутник и ночной собеседник. Оно говорит мне о нем больше всех вместе когда–то сказанных и написанных про него слов. Я беседую с ним каждую ночь. Не всегда это просто. И всегда не легко. Но если отнять у меня его портрет и эти ночные диалоги, — что тогда? Чем тогда жить, надеяться на что!?…

…Тринадцать лет назад в такие же морозные и вьюжные ночи в Москве взрослые граждане моего государства, одетые в добротную и такую знакомую и почитаемую форму Красной Армии — распаляясь равнодушно, методично месили меня сапогами… Били не для того, чтобы выбить из меня некие сведения или душу. Нет. Сведения были их собственные. Душа моя была им не нужна…

Он видел это. И молчал. Смотрел только — также вот — напряженно и вопрошающе. И той же судорогой усталости сведено было лицо его. Выше физической боли, — какая уж боль, если каждую ночь бьют, выше физической боли была другая, Главная Боль: они — в сапогах, и здесь же — в душе моей -он. Он — и они. В одной комнате. В одном мире. Это наваждение длилось, однако, не вечно. Совсем скоро в меня вколотили ошеломительно простую истину: для тех, кто старательно сучил по мне ногами, он не существовал… Как ничем был опортреченный багетной рамкой с проржавевшим здесь, в подвале, овалом инвентарного номерка плешивый вождь.

Времени для размышлений и всяческих воспоминаний, в том числе, литературных, у меня хватало. Работала еще истина: спине тяжело — голове легше… Еще и еще раз проверял я в памяти пророчество Саввы Морозова, — удивительное, трагическое…

…»…Очень вероятно, что когда революция придет, инициаторов и победителей её вздуют, истребят, но — это уже дело второстепенное…» У меня было много причин помнить эти слова, записанные Горьким задолго до революции и прочитанные мною еще в тревожном детстве. Много позднее я вновь перечел и совсем по–новому пережил морозовское пророчество. Да, в главном он не ошибся. Но "'…дело второстепенное» оказывалось совсем не второстепенным… Хотя, конечно, для русского делового человека — промышленника важнейшим тогда было то, что «…это течение сыграет огромную роль…» в превращении России «соломенной в Россию железную…» И в этом Морозов оказался прав…

…Светец угас… Приплыл острый запах потухшей лучины и исчез тотчас… Растворился в сонном духе прогретых бревен сруба… Свет потухающих углей крыл пространство у каменки глинкой с кровью. Плащаной пол под светом расходился могильной ямой… Тяжко ныло под сердцем — болело сердце…

Посипывали, позванивали угли в каменке… Холодила лицо снежная вьюжка–пыль — протиралась пургой сквозь невидимые щели. Будто снежило в зимовье… И снег был в душе…

Да,… рожденный, видать, без сорочки,

Измытарюсь, истлею в казенном гробу,

Не оставив на память и строчки…

Распихает бродяга угли кочергой…

Спалит в печи одну половину

Бесполезной бумаги, оклеив другой

Из корявой сосны домовину…

…Сыпал снег, заметал пути, заметал надежды…

Белым саваном наваливалась снова безысходность…

…Надо мной будут вечно цвести и гнить

Поколенья лесов Оймолонской Гривы…

Хранить будут вечно могилы–архивы

«ДЕЛО» с грифом «ВЕЧНО ХРАНИТЬ!«…

…В зимовье пахло травами… Пахло цветами и летом… Плыли по сияющему небу белорозовые облака…, как на полотнах Сверчкова… Облака исходили теплом…

…Просыпаюсь болезненно–тяжело — от остервенелого лая собак и топота — громкого, пугающего… Испуг и болезненность пробуждения для меня не обычны, — это усиливает тяжесть… Вскакиваю…

— Принимай, хозяин! Замерзаем — не видишь! — Зенин никак не вытряхивался из мерзлой — колом — собачьей дохи… Доха, с мороза, воняла всеми псами вселенной, лошадьми, прелым болотным сеном, навозом — запахи густы, колючи, лезут в душу… Валенки Зенина уже валяются у печи — скоро и они завоняют — расскажут, с кем встречались. Рядом с Зениным, совершенно застывший в пластинах льда и инея вокруг стянутого стужей лица, молчит еще кто–то — незнакомый; не раздевается — руки у него не шевелятся…

…Скоро совсем, — через часок, — в исподнем, оба сидят у стола, сплетя по–младенчески под лавками босые ноги. Лица растирают, разминают пальцы. Сонно гудит всполошенная визитом каменка. Закипающая вода позванивает сердито чайником. Растревоженный полуночными гостями, обиженно сипит в чугуне медвежий бульон, распаляется. Разбуженные сверчки, перепутав время, ошалело скрипят — ругаются верно.

По свежему еловому лапнику я устилаю пол толстенными бараньими дохами, стелю поверх подаренные Ниной новенькие голландские грубые простыни, кидаю в голова свернутые рулетом спальники–пуховки, набрасываю вместо одеял медвежьи полости…

— Т-ты скажи, — Зенин крякнул, — Трумен–президент от такой постельки не отказался бы, а?!

— Сталин бы тоже не отказался…

— Сталин?… Да… Сталин… — Зенин как–то так взглянул на меня. Не ясно было: одобрил, нет…

— Ему постель определили, — сказал после долгой паузы. — Последнюю — нет–ли…. Не трогай его… Жлобы, которые из рук его клевали и сыты были, еще до Страшного Суда его перепродадут… Мертвого. Когда страх пройдет первый…

Когда я вернулся от лошадей — оттер их, укрыл теплыми попонами, насыпал ячменю — оба спали, головы сложив на столешницу. Разбудил их с трудом. Гость, как видно, к таким дальним прогулкам не привык — укатался и намерзся в пути так, что после стакана спирта, миски огненных пельменей и кружки горячего чая — все молчком — ткнулся в постель, заснул мгновенно, как умер… Зенин, укрывая его полостью, пробухтел невнятное, свалился тотчас наповал сам…

Они спали.

Я слушал их спокойное дыхание. Успокаивался.

Напрасно успокаивался — в глухом зимовье отыскала меня моя Судьба… Она, ****ища, спала сейчас сразу с двумя мужиками. И хоть бы знак какой подала мне… Тоже, видно, вымоталась со мною и намерзлась вдосталь…

Суждено мне было, как некогда пращуру моему, Моисею, внимать пророчествам. Сам я в пророки не вышел. Не сподобился…

…Часов в десять утра Зенин проснулся, вскочил бодро, выбежал в одних трусах — валенки вздев — на мороз, зарядился, — оттерся снегом. Сказал тихо, кивнув на зимовье, — Мужик он нормальный. Начальство какое–то высокое только в крае. Сегодня уйдем на факторию — на Верхний Пит. Туда и обратно. — На мой немой вопрос ответил: — Да, специально заехали — не близок свет, — чего было такой крюк крутить?.. — И показывая на выползшего, завернутого в доху гостя, — Воронков, полковник,.. Иван Михайлович, — спросонья не познакомил прежде…

За завтраком, когда я, накрыв на стол, присел с ними за артельную противень с застывшей тайменной юшкой, Зенин неожиданно предложил: — Расскажи полковнику свою жизнь. И дела… всякие–разные. Ну, как мне рассказывал, — четко и точно, по–делу… Расскажи — не для баек это, серьезно говорю.

Полковник по–прежнему молчал, только ложкой споро управлялся с заливным.

— Давай, не стесняйся — подтолкнул Зенин. — Давай, пока мы заправляемся.

Предложение было неожиданным. Настроение мое в последние дни не располагало к откровениям. Бесчисленно раз обманутый в собственных надеждах, ни в какие «пересмотры» я не верил. И сейчас не представлял, — зачем это нужно, снова — в который раз — бередить попусту свои тряпичные нервы?.. Ну их всех!..

Но Зенин что–то спросил. Я ответил. Он спросил еще… Незаметно я разговорился — они были моими гостями. Коротко, как мне показалось, я сообщил полковнику историю своих безуспешных тринадцатилетних попыток самозащиты. Рассказал не особенно стесняясь и не выбирая выражений. Глянув случайно на будильник, я оторопел: три часа я разъяснял гостю свою одиссею. Он слушал… А слушать не должен был! Не мог слушать — на кой хрен я был нужен ему со своей историей, с судьбой своей, — ему и всем его предшественникам, и последователям его…, ети их мать, совсем!.. Вспышка внезапной злобы, тотчас угасшая, была гостем «не замечена». Только зрачки его светлокарих глаз слегка сузились… Он внимательно слушал, не переспрашивая и не задавая вопросов. Он умел слушать, — этот эмведешпик! Мне же было стыдно до отвращения за несдержанность и обидно очень, что он заметил мою слабость.

Если бы не Зенин, я не стал бы откровенничать с незнакомым гражданином начальником. Не собрался бы. Но… глаза. Глаза, — они были у гражданина начальника безусловно человечьими; совсем человечьими были глаза…

Зенин молчал в сторонке, будто не слушал совсем. Неожиданно гость спросил:

— Я могу быть уверенным, что все рассказанное — правда?

— Точно, товарищ полковник, — торопливо ответил за меня Зенин. — Все так…

— Обождите, — поглядел на него гость. И, обращаясь снова ко мне, переспросил: — Все это правда?

— Да.

— Тогда изложите в форме заявления на имя… пусть начальника Краевого Управления… все, что рассказывали. Полностью. На обратном пути я возьму заявление с собой. Ничего не обещаю, но все будет тщательно проверено. За хлеб–соль, за постель, за приют — спасибо. Я не забуду этой встречи. Не забуду времени, у вас проведенного. За нашу беседу, если она принесет результат положительный, благодарите Зенина. Это его инициатива. И прямая, кстати, обязанность по службе — вносить предложения руководству о необходимости или целесообразности пересмотра дел. Прямая обязанность… «жандарма» Зенина, как изволят его величать некоторые граждане.

Через одиннадцать суток они возвратились с Верхнего Пита, — еле живые, переморозившиеся… Отогревались у меня трое суток. Перед отъездом, в отсутствие Зенина, у нас с Воронковым состоялся краткий обмен любезностями. Напомнив ему его слова о прямой обязанности работников органов (МВД?) возбуждать ходатайства о пересмотре дел своих подопечных, я попросил:

— Если это Ваша прямая обязанность, — сделайте доброе дело: прикажите отобрать такие же заявления у всех моих товарищей по удерейской ссылке. У тех из них, хотя бы, кого предложит сам Зенин, — он знает людей, за его чисто человеческую объективность и порядочность поручусь я, поручится любой непредвзятый человек. А таких людей здесь немало. Не мне говорить Вам, — среди них многие гораздо более моего достойны Ваших хлопот и последующих извинений… хотя бы. А извиняться придется. Не перед живыми, так перед мертвыми. Тут мнения могут разойтись… Но по мне — лучше перед живыми. Живые же, в большинстве своем, стары, больны, просто немощны — держат их не первый десяток лет… Вашей вины тут не снять, полковник. И дожить им до «пересмотра» трудно. А надо. Необходимо. Хотя бы для их детей, если они выжили. И для внуков. Если уж не для них самих. Между прочим, для Ваших детей и внуков тоже… Вам, полковник, никогда не думалось на досуге, что Ваши и Их дети и внуки будут жить на одной земле? Поспешите. Чтобы проще и спокойнее им всем жилось вместе. Родина–то у всех одна. Другой не предвидится…

Гость долго молчал. Смотрел на меня оценивающе, решал: шучу — не шучу, отвечать мне или нет?

— Как я знаю, готовятся кардинальные решения. Они будут касаться всех — так или иначе… Вы сейчас оговорились — «кого отберет сам Зенин». Значит, надо еще отобрать. Это во–первых. Зенин — не бог. Хоть и человек «объективный и порядочный» — Ваша характеристика. Другим, не Зениным, Вы такие характеристики раздавать не спешите. Это во–вторых. Само Ваше предложение подразумевает наличие тех, кого Зенины «не отберут». Это в-третьих. Выходит, дело не так просто. В целом, контингент ссыльных в районе Вам известен. Могу ручаться: Вы тоже не возьметесь решать вопрос со всей «Удерейской ссылкой». Будете делать это выборочно, по своему разумению. Значит, сообразуясь со своими представлениями, симпатиями и антипатиями. Это, по меньшей мере, не объективно, потому как пахнет банальным, кондовым… кумовством. Не обижайтесь. Чтобы закончить этот неприятный и несвоевременный разговор, открою Вам секрет: Зенин проявил относительно Вас инициативу. Это точно. И это Вы можете оценить сами. Но за Вас Зенину и моему высокому руководству в Красноярске и в Москве поручился Боровой… Да, Боровой… Помните об этом. И цените…

— Потому, — добавил полковник, — вопреки моим убеждениям не поддаваться на эмоции, я решился встретиться с Вами, выслушать Вас и вмешаться в Вашу судьбу. Вопреки моим убеждениям! Но я не жалею своего порыва, если угодно. Потому как думаю о себе — я еще не старик. О детях. И, бог даст, о внуках. По всем этим причинам я предложил Вам написать заявление. Вам. И пока — никому больше. Считайте это моей прихотью, если Вам так нравится…

На четвертые сутки, когда мороз ослабел, они уехали на Юг, к Ангаре. Перед тем Зенин сказал: Додин — это судьба твоя. Запомни.

Мое заявление полковник Воронков увез с собой.

…Над Миром проплывал, кончаясь, год тысяча девятьсот пятьдесят третий, Чрезвычайный. Был мой праздник — 7 декабря. По случаю двенадцатой годовщины моей благополучной прогулки–экскурсии по достопримечательным местам Безымянки, мороз был не крепок. Солнце светило неистово. Встрепанный событиями уходящего года, я снова, в который раз!, втягивался в изнуряющий марафон Больших Ожиданий…

* * *

…В октябре 1956 года на квартире товарища моего по ссылке генерала Георгия Самойловича Иссерсона в высотке по Бережковской набережной в Москве я встретился с Георгием Константиновичем Жуковым и узнал, что полковника Воронкова ко мне на Ишимбу посылал он с тем, чтобы тот воочию увидел и хоть что–либо узнал от единственно доступного Георгию Константиновичу своего однодельца по общему уголовному делу, состряпанному спасённым Жуковым мерзавцем (см. И ТОГДА ВМЕШАЛСЯ ЖУКОВ. РОДИНА. М.12.1990, и Д Е Л О Ж У К О В А, Сайт ПРОЗА. РУ).

ДОРОГА ДОМОЙ

…Разбитый грузовик колотится дробно о гребни снежных застругов…Трясется яростно по торосам замерзших бродов… Зло кидает содержимое изломанного кузова на глубоких промоинах ледовых перекатов… Жалуясь будто, — плача и завывая натужно, — вытягивает машину из бездонных ямин и выбоин, — насилуемая яро, виды видавшая, — коробка передач…

Впритирку с утробно стонущими, гудящими трубно бочками из–под солярки, в обнимку с бухтами ржавого рваного, повизгивающего сипло изуродованного, кое как стянутого, троса примостились люди. Люди примостились вповалку на стертых полувековой зверской работой в отвалах стальных дражных ковшах. В каждой щели, меж отслужившем своё не нужным уже железным хламом–поклажей, в кузове люди. Такой как ржавый железный хлам человеческий…Спрессовавшийся плотно за дальнюю дорогу…

Отслужившийся, отработанный… И те, кому служить ещё…И работать — дети… Погромыхивают глухо, перекатываясь по ним — вдоль и поперёк — бочки. Толкутся через лежащих набросом железки и деревяшки… Коварный трос, раскручиваясь, ржавыми когтями порванных проволочных жил рвёт немудрящую дорожную одежонку и ранит тело… Неподъёмные чаши ковшей, — подрагивая и позванивая глухо и угрюмо, — лежат на досках дырявого кузова не шевелясь, смирно, пока ледяной торос под скатом не тряхнёт и не подбросит…

…С обочины на грузовик глянуть — этап гонят… Каких позади не счесть…

Конвоя нет, только у кабины в обнимку с винтарём…

Но нет конвоя — конвой не нужен!

Вповалку с грузом скидываемые толчками в общую кучу люди в машине. Несколькими сутками прежде призван был нежданно почти что каждый из них Ликующей Трубой Свободы!…

И теперь, — враз сорванные из непроглядий ссылочных щелей, без всякого конвоя который день, — упрямо и упорно, собственной своей волей, пробиваются к привидевшемуся трубному Призраку… Рвутся–прорываются в новую неизвестность на полу живом грузовике сквозь мёртвую нежить снежной глухомани угрюмой горной ангарской тайги…

На дворе поздняя осень одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года…

Времени этого люди, — что со мною в машине, — ждали долго и терпеливо…

Однако… П е р е ж д а л и…

Злосчастные насельники ссылочных погостов — извечно водворяемые в них — по эпохам — кто на срока, кто навечно. В редкостные события внезапных именных или свальных амнистий, на время исчезавшие куда то. Или насовсем истлевавшие. В глухой безвестности и небытие. По себе следа не оставив, бесследно погибая неисчислимыми поколениями, праведники и смутьяны. Просветители и казнокрады. Святые и провозвестники террора. Вожди анархии, революций и контрреволюций. Правые и левые. Белые и красные. Кулаки и партработники. Солдаты и генералы. Легионы малых и великих… Поляков и русских. Евреев и малороссов с белорусами. Татар и ингерманландцев… — не перечислить… — И всех принимает, уютит всех и обнимает земля…

…Валит мокрый снег… Машину трясет… Друг к другу прижавшись, согреваются люди в разбитом кузове, но измерзают, и злобствуют… Но не смолкающая Труба глушит мрачные и злые думы…

В самые эти часы и дни… что должны теперь отложиться в человечьих благодарных душах самыми счастливыми часами и днями жизни — дни и часы эти, многие годы ожидаемые, многими муками выстраданные — никому часы эти и дни не радостны… Долго ждали их…Переждали…

…Мокрый снег густо валит на мокрую стылую землю… Замывает плывущие вдоль пути побелевшие склоны горной тайги, привычной, и потому близкой, которую грустно и больно оставлять под мокрым снегом в белой мути низкого неба…

…Мокрый снег укрывает проплывающие мимо березовые колки, наваливает могильные холмы на еловые рощи, на зеленые пихтовые болотца, присыпает желтые костры лиственниц…

…Мрачные души обращены вперед, если жизнь началась и прошла в тревожном и мертвом мире тюрем, пересылок и лагерей и человек там вырос, привык, впитал законы и воздух, выжил и дожил до воли, — мир свободы тогда неведом ему, непонятен и. страшен… И потому погребальные заботы зимы близки, тупят страхи и усыпляют… злобу…

…И потому еще, что впереди, бесконечно далеко впереди в забытом и ежечасно вспоминаемом детстве, в больничной палате, окном выходящей на родную улицу умирает мама…

… Чёрным зимним вечером, прогремев тряско по разбитым рёбрам разбитого моста через речёнку Рыбную, грузовичок по крутому проулку поднялся на высокую мотыгинскую улочку… В иные, солнечные дни, вальяжно плывущую над зеленой Ангарой. А теперь укутанную серыми хлопьями моросного тумана, волнами выжимаемого шугующей черной рекой…

…И ночь. Мутная снежная ночь…

Вместе со всеми не могу идти на ночлег к добрым людям. Не могу ждать утра на теплой собачьей дохе, брошенной на чистый, растертый голиком плаховый пол… Не могу ждать утра, которое будет таким же мутным и сумрачным, как ночь… Не могу ждать, — сердце ждать не может: сердце там, за окном, в маминой палате… И путь туда один: длинный, томительно медленный, как все пути моей жизни — последним катером, по последней чистой воде вниз, по зеленым, в солнце, а теперь по серо–черным водам Ангары… До Енисея… И по синим в солнце, а теперь по черно–серым водам Енисея до Красноярска… А там — там чем придётся — поездом, или самолетом!…

…Ночь без конца… И снег идет, заметая пути к маме…

…Шуршит, звенит похоронным звоном шуга… По серо–черным водам Ангары… Зеленым в солнце… Конец ангарского пути одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года! И не видно в черной как мир пятнадцатикилометровой ангарской шири ни огонька… Да кто рискнет уйти в шуршание и звон лавины устремленных вниз ледяных полей…

…А у окна, умирая, ждет мама…

* * *

В темной и мрачной мгле ночи, перевалившей на седьмое октября, нахожу катер. Он стоит у дальнего причала раздолинской базы, черный катер. С ярко горящими иллюминаторами.

Вбегаю по трапу, скользкому и ныряющему. Грязный сектор палубы, высвеченный лучом из–за отвернутого брезента, заменяющего выломанную дверцу… Распахиваю навес: за комингсом в кубрике — майор — начальник базы. На коленях его — голая девка спит раскорячась… За ними, из свалки нагих тел на полу — гогот, мат, визг — густые, как воздух в кубрике…

Майор пьяно вглядывается в меня…Тычком выбивает с колен пьяную… Подтягивает, не вставая, спавшие галифе, спрашивает:

— Ты чо?

— Ищу катер, боюсь застрять…

— Не, не застрянешь: утром паузок до Красноярскава потянут… — Он поворачивается всем обрюзгшим телом и бросает лежащим — Энтому, чтоб подмочь! Либилитирновый… наш челаек… Из партии…

— Муржиской…

Нагнувшись кряхтя, подтаскивает за ляжку лежащую навзничь женщину, затягивает её на колени себе, звонко шлепает по крутому заду, приглашая:

— Присажийся…

— Нет. Пойду…

— Как знаишь.. А то оставайсь — канпания хорошая: водка ящщыками, ****ей — навалом… А? — Он кивает в сторону переплетенных копошащихся тел и, еще раз, словно ставя точку, звонко шлепает женщину…

…Я стою на низкой корме катера, облокотясь о липкие, воняющие поручни… Никуда я не пойду. Надо быть здесь, не отходить от них! В тишине, заглушаемой пеленой снега, тихо позванивая, шуршат призраки льдин, нагнетают тревогу: к утру шуга пойдет густо… Тогда даже пьяный в дымину ангарский речник не сунется на пятнадцатикилометровый простор реки… А это — единственная надежда двигаться… Нет, никуда нельзя уйти с катера! Упившаяся вахта в любую минуту сорвется…

…И опять — окно маминой палаты…

Густая злоба горячими волнами жжет сердце… Пищи для злобы — тоже навалом… Но нельзя кормить её… Её уморить, убить — злобу!

Захожу. Они молча одеваются. Когда последняя вылезает на темную палубу брезент отлетает и голова майора командует:

— А ну, ****и, — марш назад!

Но девушки уже сбегают по трапу на причал… Майор кидается за ними с охотничьей прытью, догоняет и хватает одну, но все враз поворачиваются… Захлебывающийся крик подонка булькает уже где–то внизу, из–под трапа…

Девицы убегают. Майор тонет.

По всем человеческим законам оставить бы его наедине с собой: некоторые, бывает, в короткий срок, отмеренный им судьбой, очищаются… Но в справедливый строй Высшего Правосудия часто врываются сильные рефлексы: зацепив пожарным багром за галифе, тяну майора из отрезвляющей ванны, помогаю перевалиться на трап, вталкиваю в теплый кубрик…

Обсохнув чуть, переодевшись в сухое рванье, майор, насупясь, сидит на протертой банке… Вахта, — трое средних лет босяков — покачиваясь, перебирая ногами, маячат перед ним.

— Вэ, плавсостав е…й! Этого чеаека чтоб дотянуть до Красноярскова… в полллом порядке… Падло… Этта либилитирнавый товарищ… И мэ все… мэ–э–э длжнэ-э… по–ма–га–ть!…В….а ма–ть–ть! …Падло…

Вахта, сделав церемонно и согласованно «ручкой», вильнулась однообразно, — будто репетировала:

— Точь–чь–но… Прал…но… Зделллно… Вааще…

— Ты не один? — Спрашивает майор, и, услышав, что — нет, не один, — добавляет, засыпая:

— И ссех…хто ссим… Бесплатн… Кромме што пложно… Падло..

* * *

…В мглистом мареве еще не наступившего утра мы отчаливаем на маленьком паузке, увозящем в Красноярск опытную партию руды на анализ и плавку. Нас не много: отпускник–офицер, танкист, с женой и тремя детьми — мальчиком лет семи и двойняшками–девочками чуть младше, гостившие у своих в Раздольном; шесть семей реабилитированных ссыльных — все с грудными детьми; две мотыгинские жительницы с больными мальчиками лет трех — четырех, добирающиеся до детской больницы в Красноярске; старик — золотишник, с направлением на операцию в крайцентр; Саша Мате, едущий на курсы киномеханников и я.

Женщин с детьми укрываем в каютке на корме паузка. Она закрыта от ветра и в ней на песчаном ящике стоит «буржуйка» времен покорения Очакова… Сами располагаемся на руде, устроив в ней подобие лежек… Жить на свежем воздухе придется суток четверо. А зимней одежды на всех — золотишников тулуп…

Холодно… Шуга к утру прошла, но дыхание её пронизывает насквозь… Мужчины молчат. Женщины, слышно, покрикивают на малышей. Счастливые сбывшейся возможностью двигаться к цели, они весело перекликаются с мужьями… Молодой звонкий голосок начинает, было, заводить песню, но другие женщины шикают: надо укладывать детей спать… Жизнь на паузке продолжается.

Впереди в снежной пелене стучит приглушенно движок катера…

Медленно тянутся холодные часы…

— Хорошо свободка начинается, — говорит молодой глава семьи и неожиданно матерится зло и сосредоточенно…

— Цыц, брандахлыст! — прерывает его золотишник, — Спасибо надо вознести Господу и за такую! Свобода–же, дурень…

— Этт верно, — спасибо–о–о! — Выпаливает невесть как попавший на паузок младший «плавсостав» — А спасибо, известно, товарищи — сто монет с рыла… Валяйте–вынайте! Только бистренько–бистренько: скоро казенка, надо горючку пополнить, а то машине тяжко — сухо.

— Ктой–то тебя людей грабить учил, шпана, — спрашивает старик, — Ты, сопляк, дело свое знай и помалкивай…

— Правильно, дед, и ты помалкивай! И гони тугрики! А то по бережку в Красноярск почалишъ, — секешь, инвалид–кишка болит…

— Брось парень зубоскалить, — примирительно кидает офицер. — А деньги получишь как положено, только за ребятишек половину… — И начинает пересчитывать смятые, из нагрудного кармана бумажки…

— Государство не обманешь, лейтенант! Настрогал пацанов — гони монету! Тут тебе — не армия: Ангара — хозяйка, медведь — прокурор… Не нравится — иди пехом, по–походному, колонной… — Но, увидев перекошенное лицо офицера, смолк…

Обойдя пассажиров, спрятав деньги, «плавсостав» не спеша следует к носовому фальшборту и с него прыгает в тузик, сидящий на буксирном тросе катера…

— Ну, фраера! Решили советскую власть ободрать? — Кричит через несколько минут с катера старший, видимо капитан. — Как говорится, ни одно преступление не должно остаться безнаказанным Считайте себя под следствием, суки…

Он высказался. А здоровые мужчины стоят на паузке и смирно выслушивают сравнительно молодую, но, видно, уже достаточно грамотную сволочь, великолепную в своем воинствующем хамстве… И… ничего… Будто так и надо…

* * *

…Идут часы… Становится еще холоднее. Мы находим в открытом трюме под рудой несколько старых замасленных досок, и у женщин в каютке загорается, потрескивая успокаивающе, маленький костерок в буржуйке… Вообще–то разводить огонь опасно: паузок состоит из мешанины промасленных брусьев и залитых соляром досок палубы. В трюме поверх руды и по палубе перекатываются незакрепленные и протекающие бочки с дизельным топливом, — чуть что, и погребальный костер унесет и суденышко, и нас за считанные минуты…

Перед вечером, в наступающей темени, возникший «плавсостав» требует харчей:

— …Команда голодна… Возможен бунт… Тащи, кто что может! В Кулаково смотаемся в ларек, и вам прихватим харч… любой…

У русского человека можно выпросить последний кусок… И «плавсостав» уплывает на катер со всем артельным продовольствием, сберегаемым в дорогу… И дура — мама чья–то — отдает обнаглевшему жлобу бидон с молоком….

…Ночью все просыпаемся от сильного рывка: «плавсостав» сбрасывает кормовой якорь паузка.

— Небольшой аврал, мужики. Через секунд срываемся… Как чайки с пристани. — Он проследовал на нос, спрыгнул в тузик и через минуту с кормы катера предупредил:

— Идем в Тасеево за кобылой… Бесконечно благодарны за харч… Как загоним на борт — вертанемся, почалим далее… Без нас не скучайте. С паузка — ни–ни! Застудитесь, промокнете… Слышите?!

— Бык у шивера гремит! Вас поджидает!… — И с тем сбросил в воду буксирный трос… Через минуту огни катера расплылись в густой ночной тени…

Мы стоим на паузке, смотрим вслед ему, не представляя еще, что ожидает теперь горстку людей — детей, женщин, нас — мужиков, затянутых на средину безбрежной шугующей реки в туман и ночь…

* * *

…Через сутки, когда ночная вахта застает нас в глубокой тьме бесконечной туманной ночи, мы, наконец, соображаем, что сидим в ловушке, устроенной «капитаном»: подняв якорь, через несколько минут мы будем растерты порогом… И нет у нас не только лодчонки, — уже и доски нет, чтобы выгрести… А ведь огребать надо паузок! Уйти вплавь — смерть, глупая и бесполезная: до берега — километров пять -шесть… И будет стрежень еще гнать вниз к порогу… И еще — вода с идущими льдинами…

…Нескончаемые часы выматывающей неизвестности… и надежды: подойдут, наверно… Паузок все же казенный, с рудой… Казенная руда успокаивала некоторых: верили, что казенное–то не отдадут порогу…

* * *

…Сутки за сутками…

…Голодные ребятишки кричат в каютке… Голодные, измученные женщины рвутся над ними, проклинают свою глупость… Извечную бабью веру в мужика… Причитают голодные матери над голодными, замерзающими ребятишками…

…Зачем в такую дорогу с ребятишками двинулись…

…Зачем еду отдали…

…Зачем с кобелями своими связались… А сидят теперь кобели баранами на руде и сами ничего не придумают…

А «кобели», посеревшие, обросшие — вправду — сидят, ничего выдумать не могут… У нас с Сашкой Матэ детей нет. Ни здесь, на мокром, гнилом суденышке, нигде… Но и нам горько… Быть может, горше, чем этим людям: каким светозарным видели мы «оттуда» этот мир свободы!

… И еще: дома, на родной улице, в окне мечется мама; ей надо уходить… она очень ждет…

* * *

…Шестые сутки… Туман… Мы висим в серой мути падающего снега. И вместе с туманом он заволакивает нас плотной, намертво укрывающей пеленой безысходности… И не выбраться из нее, не выйти.

В маленькой каютке утих плач… Перестали кричать дети… Только изредка слышно их всхлипывание. Но звуки глохнут в вате тумана, и мы только чувствуем их…

…Проходит злость… И такая же, как вокруг, пелена туманящей безысходности накрывает людей…

Может быть, эти подонки просто бросили нас? Что, — они ответственность несут за паузок, за груз?! Да пусть разлетится все о Низовский бык, о пороги Мурожинские, пусть волна ангарская захлестнет и людей, и берег, и все на свете! Дела у них! Свои, бутылочные…

А здесь, посреди речной пустыни, перед стерегущими порогами в плотном бесконечном тумане горстка людей ожидает нивесть чего — не совести же тех, бросивших паузок…, кинувших на съедение реке их детей… Их надежды…

* * *

Нет еды. Тихо стонут в каютке голодные дети… Голодные, обессилевшие женщины, выжавшие из плоти своей последние капли грудного молока, молча смотрят на детей в безысходном отчаянии…

…И мужчины смотрят, молча… Все перенесли — войну, позор тюрьмы и радость реабилитации… Все, что может человек перенести. И что не может. А здесь трое подонков остановили жизнь, — так вот, — остановили — и все… И нет ни дороги, ни выхода…

…Кончается короткий мутный день. Темнеет туман. Посовещавшись, решаем завтра, чуть осветит день, выбирая якорь двигаться вниз и чуть к левому берегу …все одно — к порогам… Понимаем, что дно реки — полированный гранит: сорвется якорь, не зацепится — ничто не спасет… Но выхода нет: дети умирают… четверо не просыпаются… И мы слабеем… И есть еще надежда: ночью, вроде, поднимется ветер — клочья тумана задвигались вокруг нас! — и разгонит захоронившую нас пелену…

…Тихо… Ни звука в непроглядной плоти тумана… Мужчины молча сидят на руде. Каждый — в путанице своих мыслей, мечущихся, как хлопья тумана, подпираемого движением воздуха… В мыслях, каждый устремлен вперед, к теплу пригрезившейся жизни… Внезапно остановленной здесь, на реке, в плотной тьме неизвестности злой волей еще одной разновидности из легионов врагов человеческих…

…Тихо… Глухо лижут брусчатый борт черные невидимые волны.

Мужчины сидят, смотрят невидящими глазами в плотнеющую тьму, где тают, смываются начисто зыбкие надежды на завтрашнюю удачу… А женщины в каютке, сердцем слушая детское настуженное дыхание и голодные всхлипы, погружаясь в эти звуки и ничего кроме них не воспринимающие, сгустком смятенных чувств слышат все: шуршание волн, шлепки ледяной воды о корму — ведь волны эти грозят детям!, и отдаленный неумолчный шум порогов — он ждет детей!, затаившись в ледяных водах… и …неужто дождется…?

* * *

И тихий, совсем тихий, ватный шум — шум машины, — или чудится это голодным, растревоженным, настороженным женщинам…? Нет! Есть, вроде, шум!…

То пропадая, замирая совсем, глохнет он в вате тумана… То слышится снова, еле уловимый в тревожной ночи…

Нет! Есть шум! Катер идет! Но нельзя кричать: дети проснутся — что сказать им, маленьким, голодным, слабеющим, мерзнущим? Тихо выходят на палубу женщины… Слушают тихо… вязкую темноту ночи…

И мужчины начинают слушать.

Может это запоздалый катер, нагоняемый шугой, летит сломя голову вниз… к порогам! Господи… Да что ждет его в такой туман!

Нет, чуть слышные звуки, туканье движка мерещится снизу… И, вроде, туканье идет сюда… Хоть это может и казаться…

Кто–то пытается крикнуть, но Сашка Матэ кидается на человека, и он смолкает…

— Молчите! Идиоты! Так спасать не ходят! Так домушники по сонничкам работают… перед зорькой. Это — наши, гады… Что–то им надо?..

— За горючим пришли! — тихо говорит офицер — Горючее же здесь на паузке! — Он захлебывается от собственной догадки…

— Калымить ходили в Тасеево, — вспоминает Сашка Матэ — К осени в пойме на островах у мужиков сена копится в зародах! Они туда чалить его ходят, речники! Обдирают мужиков, благо иначе как катером сено не вытянуть…

Все молча слушают темноту…

…Стуки движка все ближе… И заходит он сначала с борта, а потом и сверху, с кормы… И затихает… Только плеск разрезаемой форштевнем воды приближается: по инерции катер движется к паузку…

— Правильно, — чуть слышно произносит Матэ, — Точно! А вы думали. — выручать идут… убийцы!… Они же детей ваших убивают!…

А за детей — их живыми мало спалить…

— Спалить! Эвона… Палить тебе только… Судить надо… Целыми на катере взять… И судом судить… В Красноярском, — золотишник отталкивает Матэ и, умолкнув, хватается за деревянный борт на корме неверными, трясущимися руками… — Не надо, ребяты… Самосудом…

Мужчины стоят рядом на корме, за которой замер последний звук.

— Взять чтоб по закону… — Шепчет офицер–танкист… — И не драться… По закону, ребята… Офицер я — мне и командовать… — Он нервничает, как и все, стоящие вокруг… И он не совсем уверен, что надо «по закону»…

Неожиданно женщины выходят к мужчинам и гуськом продираются между ними вперед… Они ждут… И ожидание это страшно.

…Тихо. Только зло плещется вода, сечет корму, качает паузок.

Вдруг… в темной мешанине тумана — черный нос катера…

Никто не кричит… Люди молча прыгают через борт вниз, на содрогающуюся палубу катера… В тишине, укрываемой туманом, слышатся только удары — глухие, тяжелые удары, словно цепами молотят хлеб…

И крик — высокий, пронзительный, как крик чайки… И еще крик …И еще…

И всплеск, тяжелый, будто бревно упало в воду… И еще всплеск…

— Высшее Правосудие… — Сашка закутывается в свое пальтецо, — Эта команда никогда больше никого не бросит умирать…

…Двое мужчин выкидывают с катера на паузок темный мешок… изломанное, разбитое тело… И женщины, нежные и испуганные, там, в каютке, где их дети, молоденькие женщины, матери спящих малышей — прыгают бешенными кошками здесь, разъяренные, на разверзтом теле, рвут окровавленными пальцами черную дыру бесформенного рта, мечутся по месиву окровавленных тряпок… И бьют… Бьют в беспамятстве острыми носами сапожек в разбитый оголенный пах…

Мужчины, увертываясь от злых ударов, пытаются оттащить женщин от трупа… Но это невозможно: разъяренные, озверевшие — они не отрываются от жертвы…

— Варенька! Варенька! Не надо, Варенька, хватит… Да ты что… Совсем озверела… — Муж пытается схватить её, оттащить…

— Костик… Костик… Мальчика мертвого догляди… догляди, зверь… — Варенька с окаменевшим лицом бьет и бьет… Пена с кровавыми сгустками от скусанных губ на лице её… на платье…

В обмороке, обезумевшую женщину приподнимают с месива тела, а руки её в судорожной хватке намертво схватили добычу…

…Вырезают кусок разодранных размокших от крови брюк, освобождают истерзанную, разорванную зубами плоть…, захваченную закостеневшими пальцами… Уносят женщину в каютку, где её мертвый мальчик…

И становятся у трупа — это мог быть теперь только труп… Чтобы женщины дальше не разорвали его на части…

Сколько же вынесла, вытерпела совсем молоденькая мать, сколько зла накопила, чтобы так вот рвать в неистовстве человеческое тело…

Постояли молча…

— В Красноярске доложу, — говорит офицер… — Как же дали бабам тех двоих выкинуть…? Не доплывут, если живы…

— А имям и не надо доплывать… Они приплыли… — говорит, вдруг, старик–золотишник. — Их сейчас шивер жует…

Слова женщины о мертвом мальчике, похоже, смутили старика и он принял смерть речников как должное…

* * *

Утром на катере двигаемся к берегу и через пару часов прижимаемся к натертому льдом пологому плёсу. Нас увидели или услышали. И к катеру пришли бакенщик с высоким крепышом — сыном.

Они молча слушали рассказ перебивающих друг друга людей о шестидневном речном плене, о смерти ребенка, о расправе…

— Грех на вас, конечно, имеется. Конечно, плохо ето… Однако, имям тоже, конечно, жить ни к чему: давеча спрашию старшова — чать люди на паузке — детишки, чать, бабы… «Ни хряна, не подохнуть», — говорить. Говорю, сплыву на паузок, погляжу. «Нет, — говорить, дед — Не вздумай! Они от нас по рылу огребли, к тебе привяжутся, уйдуть, а с их ишшо причитается, за скорость…» Та–а–к… Где мне спротив их, душегубов… И все одно, ноньча сплыл ба: баба тоже вот говорит мне — грех, сплыть надо… Мальчик, говорите, помер? С голоду? Дай кась, погляжу яво… Бываат сякое… Што и жив покуда… Тольки с голоду, да с холоду окостенел… Дай, дай–ко, девка… Не боисъ! Я старый, да не вовсе дурной…

Приносят мальчика. Старик долго трет его тельце козьей шкурой, мажет жирно подсолнечным маслом… Все глядят завороженно: чудо! Чудо и есть: мальчик ножками чуть засучил, мявкнул чуть слышно и, поведя исхудавшим синюшным тельцем глазки раскрыл широко и удивленно… закричал, забился в рёве…

…Когда успокоилась мать, когда люди пришли в себя маленько, бакенщик с золотишником выгребли из русской печи непотухшие уголья, веничком подчистили подок и завернутого в ватное одеяло мальчишку вложили внутрь, прикрыв за ним чуть не плотно заслонкой устьице…

Вповалку лежали все в бакенщицком домке, что стоял на мысу, над катером… И тепло было, и светло, и тихо, как в келье архиерейской… И, вроде, притронулись все к еде приречной — в противне немалом вроде заливного, что с вечера было сказочной юшкой со стерлядки ангарской… Не до еды было, не до сна…

Бакенщик с золотишником колдовали над речником… Страшно было глядеть на изуродованного человека… Или мертвеца уже — не поймешь,! так тихо, не дыша лежало излохмаченное тело его на бакенщицком топчане…

— Ну, ланна, — сказал, наконец, бакенщик… — Эфтого возьму, отвязу в рыйон… Вы, можат, скажете, кто вы? Эли как? — Он пытливо смотрит на каждого из нас…

Мы подходим к столу, оставляем адреса… Показываем документы, но он не смотрит на них…

Снова прибегает бакенщицкий сын, приносит молока — большое конское ведро для ребятишек и еще хлеба, снеди магазинной для нас. Маленькие опять взахлеб тянут теплую жизнь из кружек, а кто — из мамкиных грудей, оживших от тепла, успокоенности за детей, от благодарного, всепрощающего чувства великой доброты, которая истекает от старого бакенщика, варнака ангарского, взглядывающего детскими удивленными глазами из–под страшенных навислых седых бровищ.

…Обмытого, перетянутого и обернутого чистыми простынями и, по всей видимости, еще живого речника грузим на шитик. Сын бакенщика садится на корму, и лодка на добром моторе тотчас ныряет в неразошедшийся еще туман…

Мы стоим на берегу… Смотрим в шевелящуюся кипень туманной стены, куда нырнули двое — парень и речник… И, верно, каждый из нас в эти минуты хочет, чтобы оба живыми дошли до места, где один сдаст другого врачу, а тот, другой, если доживет, первый раз поглядит на себя по–человечьи, или со стороны… Если доживет…

* * *

Через сутки на колхозном катерке мчимся по посветлевшей реке, на которую изредка простреливают сквозь тучи, или через остатки севшего тумана рыжие лучи пронзительно–теплого осеннего солнца… И когда солнечные блики выхватывают из опостылевшей мглы посветлевшую воду, ангарская волна становится изумрудно–зеленой…

А еще через несколько часов бешенного ходу, светлой, обсаженной звездами ночью, катерок пришвартовывается к белой, сияющей во тьме нефтеналивной самоходке, через которую, по деревянным трапикам, чтобы, не дай бог, не замарать палубы, мы добираемся, наконец, на берег, в село Широкий Лог, что против ангарского входа в Енисей, на его левой стороне…

Долгий остаток морозной ночи мы сидим у огромного жаркого костра, сложенного стараниями всезнающего Сашки Матэ, который не раз пользовался в своих бродяжьих походах бесхозными/?/ уже дарами старого пароходства, некогда, по–хозяйски, накопившего на енисейских тысячеверстых берегах — от Минусинска до Диксона, скрозь всю Великую Сибирь — сотнесаженных тысячи поленниц двухаршинного пароходного листвяка, ноне сухого пороха…

Люди у костра молчат… Ночные видения на ангарской стремнине отходя во времени, четче рисуются его участникам и невольным свидетелям. …И не дают покоя…

— В Красноярске доложу в горвоенкомате, — еще и еще, который раз повторяет офицер–танкист…

— В Красноярском, в Красноярском! Заладил, кислота… — Обрывает золотишник. — Ты ба луччи тама, на катере себе доложил… А в Красноярском — все герои… докладать… Посля драки…

— Молчи, дед! — Кричит офицер — Я за службу свою, на фронте, не одного гада враспыл пустил, не считая в бою, само собой… И не соображу никак, не соображу, не пойму вот, чем свой мародер иди фашист лучше чужого, скажем, германского фашиста? А? Почччему!?

Или своего фашиста жальче, что свой? Да ты знаешь, варнак, до чего мы добежим, если так вот будет — своего фашиста жалеть?! Германского — там понятно: его Гитлер, всякая гитлерюгенда готовили, строй фа–а–а-шистский! Понятно!? Он ращен фашистом — потому фашист. Его, может, когда руки отбили, по башке трахнули, оружие отняли — его, может, жалеть надо: из ребенков испоганили, когда еще ничего не соображал! Как щенка доброго натаскали людей грызть. Ясно тебе? А наш фашист?! Его школа восемь, даже десять лет человеком быть учила: про любовь Ленского рассказывала, сочинения задавала… Аж тошно было — Онегин! Онегин… Или, вот, Тургеневские рассказы… Ты, дед, читал про Вешние воды… Не–е–ет… Вот… Почитай…Я на фронте плакал, дурень, экипаж смеялся… Вот… Дак, вот — нашего–то — в люди готовили. Чуть что: ах, молод, ах исправится, ах не так воспитали его коллектив, комсомол куда–то не туда смотрел… Я где воспитывался? Я девятым в семье воспитывался… И всех вот, воспитали — и школа, и комсомол… И люди стали все, не фашисты… Так с меня тройной спрос. Ясно? Со своего надо спрашивать! Дома… и вообще… А с чужого фашиста… С чужого война спросит… Если не приведи бог…

— Хватит, философ, — не удерживаюсь, чтобы не погасить совсем не нужный скандальчик, который вот–вот назреет: уж больно готовы к нему издерганные люди…

— И ты умолкни… — Матэ кладет мне на плечо тяжелую руку…

— Так ведь орлы передерутся… И еще кто–нибудь побредет рыбкам на корма…

— Умолкни, — снова удерживает Матэ… — а то ты и пойдешь к рыбкам…

…А в сторонке, отстранившись от жара огненных всполохов костра, сидит Варенька… Закутанный шалью, в одеяльце на руках ее, прижавшись к розовой от света костра щеке женщины, спит безмятежно малыш — утерянный и… воскресший добротой и участием ангарского бакенщика — варнака безымянного для нас… Не знает он… И никогда, быть может, не узнает о трагедии чужих ему людей, о трагедии матери своей и отца, виной которой, — невольной виной! был он — маленький спящий человечек…

* * *

Ранним, еще не проснувшимся темным утром веселый енисейский шофер рассаживает нас на огромном грузовике, заполненном до верха маленькими тяжелыми ящичками с металлом. И мы трогаемся к дому! И оживаем сразу, включившись в несказанно радостную дорожную суету, где мелькание новых, доселе, будто бы еще невиданных пейзажей, забытых уже совсем «вольных» поселочков без колючей проволоки или без еще более надежной ограды из нехоженной тайги… Где навстречу летят, пролетают мимо совсем «вольные» люди, занятые своими совсем «вольными» делами… Где у появившихся столовок стоят рядки разнокалиберных машин и тракторов… И где мы, остановившись, спрыгнув с грузовика свободно идем к заманчивым крылечкам, а навстречу, из открытых столовских дверей вытекают вкусные и почти уже забытые запахи «вольной» еды…

Потом мы разом выбегаем к машине, разом лезем, помогая женщинам и поднимая ребятишек, в кузов нашего летучего дома… Вместе молчим… Вместе вглядываемся, уже с нетерпением, в мутную даль на юге, где еще через десяток часов пути на приенисейских холмах у Красного Яра появляется неспеша желанный город…

…Дорога… Движение… Надежда…

* * *

…На маленьком тесном вокзальчике столпотворение… Людские водовороты загоняют меня сперва к воинским, потом к детским кассам, где крики замученных детей тонут в реве и ругани людей, штурмующих непробиваемые амбразуры кассовых окошек… Лица однолики и страшны, как пятна краски на разбитых стенах вокзальчика…

Пробившись в полосу «отчуждения» человек теряет лицо…

Через несколько часов штурма убеждаюсь: попытки получить билет бесполезны… А спекулировать телеграммами о состоянии мамы, хватать билет прежде измученных родителей с задыхающимися детьми — не могу… Это выше моих сил… Решаюсь уехать без билета любым поездом, а там — что будет… Придумаю что–нибудь! Ведь люди кругом! И не беглец же я, в самом деле… Я свободный гражданин, свободный сов–е–е-етский человек!

Ближайший, «Пекинский» поезд пройдет Красноярск поздно вечером. Конечно, — в его дорогие вагоны билеты всегда есть! Но… кто же мне продаст билет? Вид мой — не для «Спального Вагона Прямого Сообщения'" — СВПС… Видок–то мой для «пятьсотвеселого», сборной соляночки….Не «прямого»…

Начальник вокзала справки о реабилитации перепугался насмерть… Да еще в сочетании со словом «Пекинский»… Старался не дотронуться до меня, не оскоромиться… Начальник отделения линейной милиции поглядел на меня почти по–родственному, понимающе… Вспомнил я вещие слова товарища Бендера: — Никто нас не любит, кроме милиции…, которая тоже нас не любит… Так–то вот…

— Да… Уж лучше… Как–нибудь, правда… А от этого занюханного экспресса держись подальше, парень… Мой тебе совет, не обижайся.

Не обиделся я, но решился искать Гошу Безруких, приятеля моего ишимбинского. Он с Шурочкой своей и Вовкой теперь должны быть здесь, в городе… (Подробно о них в Волчине)

Встретили меня очень тепло, а узнав, что уезжаю «насовсем», Шурочка заплакала и начала меня целовать… Гоша тут же рванул за «паллитрой». Шурочка, как и все нормальные женщины — человек практический, утерла фартуком слезы и позвонила брату, чуть ли не начальнику одного из немногих городских отделов милиции и, радостная, сообщила:

— Пойдем сейчас к Славке, он все сделает — уедешь с билетом! быстрее! А Гошка твой не помрет, и набраться успеет.

Не прошло и получаса, милицейская машина подошла — мы у её брата. Очаровательный Славка, — майор, вылитый Шурочка! Да, такому женщины наперебой не откажут… Даже в билете. Томным низким баритоном привыкшего к «обращению» человека, воркуя, вежливо приказывал телефонной трубке:

— Значит так, девонька — билетик до столицы нашей родины… Роди, куколка, роди… Сними с брони! Подождут — им то все едино, там делать нехрена!… Че–е–его? Нас, милицию, не подслушивают… окромя жен. Да-с, милая, знать надо!… Ну… потом, потом, сейчас некогда… Значит — порядок! Ауфвидерзеен!

Он жестом фокусника кинул трубку на рычаг… Сделав серьезное лицо, сообщил:

— Значит, так: прибудете на вокзал к воинской кассе… От нее первое окошко слева. Так. Ясно? За двадцать минут до прихода поезда. Постучитесь. Спросите Люду — Людмилу Павловну… Скажете — от меня. Отойдете в служебный коридорчик — он один там, рядом… Получите билет. Вопросы?

…Когда очень теплые руки тоже очень милой, вышедшей из кассы женщины передали мне извлеченный из–под шали билет, я обомлел: мягкий вагон «Пекинского»?… А денег у меня — в обрез… И если возьму, останется только на постель и голый чай. А впереди пять суток пути. Но, делать нечего — билет у меня, я бегу на перрон, Шурочка снова обрёзывает меня мастерски, Гоша допивает новую «паллитру»… Под уничижительный взгляд бригадира поезда, и, правду сказать, под сочувствующие — двух очаровательных проводниц, прыгаю уже на ходу в набирающий скорость поезд…

* * *

…Покачивается вагон, постукивают колеса на стыках. Огни уплывают… Поезд уводит меня от перрона, от криков оставшихся, от воплей брошенных в темноте, беснующихся в бессилии людей…

…Умиротворяющие звуки движения — стуки колес, поскрипывание мягких рессор, вздохи вагона, уносящего от одуряющей суеты. Человек в поезде обволакивается сразу размеренным, усыпляющим ритмом, тихими приглушенными звуками плавного хода вагона, тишиной постепенно пустеющего коридора — длинного…как дорога… И, в начале пути чистого и светлого…

…Отмывшийся до блеска, переодетый в подобающее моменту и событиям платье, давным–давно приготовленное, как приданное или саван, хранимое как драгоценность и, вот, пригодившееся! — сижу в уютном купе, окруженный забытой непривычной теперь роскошью… И совсем надо бы быть счастливым… Да, я не один… Вокруг меня кричащие люди на уплывающем перроне, черная туманная вода холодной реки прошедших лет, и тонущие товарищи мои, в смертной тоске толкающие, подталкивающие друг друга к далекому призрачному, или пригрезившемуся берегу… Я кричу им… Кричу страшным криком: держитесь! Держитесь… Только крик мой глух и бессилен — вата туманов над моей рекой рушит звук крика… И плачу я от горя, от бессильной ярости…

— Что с Вами? Что Вы? Товарищ? Молодой человек! — слышу откуда–то через туманы над моей рекой… — Что с Вами, товарищ?

Склонились лица ко мне… Что за лица?… Откуда они, — что им надо — я не знаю их…

…Я вскакиваю, стою посреди купе, растерянный, лицом к лицу с моими попутчиками — средних лет синеглазой стройной женщиной и высоким седым летчиком — полковником…

…Что это со мной! Наваждение какое–то…

— Простите меня… Я не спал неделю… И поэтому…

— Это Вы нас простите!… Но… Вы… — женщина посмотрела теплыми усталыми глазами — Вы очень кричали… Тонущим… У Вас утонул кто–нибудь?… Простите, пожалуйста… Может быть Вам плохо? Вы на нас не обращайте внимания… И тотчас ложитесь…

— Нет, нет! Мне очень хорошо… Утонул кто?… Утонули армии… и тонут еще… Нет! Это я так… От усталости… Простите…

— Давайте, я Вам выстелю… И Вы поужинаете с нами! Обязательно поужинаете, — муж очень поздно ужинает…

— Нет, нет! — Тороплюсь. — Нет! Я не хочу совсем… Просто устал… Очень. И мне надо отдохнуть. А постель я застелю сам. Спасибо.

— Ладно, ладно! — Мужчины выходят, а я примусь за постели. Ну–ка из купе!

Мне тепло от слов её, от непривычных мне звуков её голоса…

Но сегодня — это еще чужие мне люди, люди другого мира. И я не могу принять от них ни участия, ни заботы: они жалеют меня, и это отвратительно мне… И еще: мне нечего сегодня отдать им взамен. Эта подлая мысль преследует меня, пока я взад–вперед, как по камере, мечусь по коридору длинного, плывущего вагона, стремительно уносящего меня от перронного крика у Черной Реки… Отдать взамен? А что я требовал взамен, когда отдавал все, вплоть до свободы, людям, нуждающимся во мне… Что я требовал?… Это было счастьем — отдавать, что есть тем, кто нуждался в отданном мною… Это было единственным моим счастьем за все годы жизни! Или забыто все, выветрилось за дурную дорогу домой, ушло, как реакция на причиненное зло?

…Нет, только не камера это — коридор вагона… И вместо сонма безликих могил — бесконечной череды камер — черно синие отблески ночных окон вагона, где в коротком грохоте разъездов уносятся назад росчерки редких огней… И блики их в полумраке коридора наполняют вагон тревогой…

И не стрелки разъездов грохочут под проносящимся поездом — Черная Река догоняет меня… Автоматными очередями пытается достать ушедшего, бьет чиркающими в грохоте бликами по загорающимся окнам..

— Молодой человек, — ужинать! — Приказывает женщина таким тоном, что отказаться — свинство…

— Быть по-Вашему! Только я Вас завтра на обед не приглашу!

Я очень благодарен ей: есть не хочу, но голос её отбросил Реку… И перрон… И стрельбу за окнами… За вспыхивающими окнами стремительно летящего коридора вагона…

— Минуту, пожалуйста — надо вымыть руки, — я стер всю пыль с оконных поручней…

…Очень успокоенный, счастливый теплом, разливающимся от новых людей вокруг меня, от настойчивой доброты моих новых попутчиков, умиротворенный движением плавного полета вагона, многозвучной тишиной сверкающего коридора и даже вспышками пролетающих назад огней за окнами, я захожу в притуалетный шлюз и прикрываю за собой стеклянную дверь…

— Товарищ, пройдите, помогите поддержать, пожалуйста, женщину — ей дурно… Одному мне не совладать… — Высокий человек с молодым интеллигентным лицом умоляюще смотрит на меня живыми, неуловимо раскосыми темными глазами… Белая, безупречной свежести рубашка, серые брюки… Такой же, через согнутую руку, модный пиджак…

— В чем дело? Что случилось там? — я киваю на дверь тамбура и поворачиваюсь, уступая ему дорогу… Мне очень хорошо: наваждения отошли, впереди вечер в уютном купе с милыми соседями…

— Так, в чем дело? Где эта женщина?

— Пройдите, — мужчина чуть подталкивает меня и, пройдя за мной в тамбур, захлопывает за моей спиной его тяжелую дверь…

Тамбур пуст… Я оборачиваюсь, — нож, — короткое «перо», зажатое в его прикрытой пиджаком правой руке больно колет живот…

— Скинь лепёху! — знакомой скороговоркой — Лепеху скинь…Гад! костюмчик скинь! И «бока» — он щелкает пальцем свободной руки по маминым часам на моем запястье… И вновь, знакомой до рвоты блатной скороговорочкой — злобная, взахлеб, шипящая брань по «фене», с придыханьицем эпилептическим, и дешевым выкатом совсем закосевших глаз — чтобы напугать…

…Звонко — как там когда–то, на мосту в Братске — лопается, лампочка–голова! Разлетается тысячами осколков привидевшийся Мир Света, куда, мне казалось, мчал меня вдруг исчезнувший поезд счастья…

Звенящий туман злобы враз возвращает меня в мой мир Реки…

… Коленом под брюхо ломаю его надвое… Вылетевшее перо звякает стеклянно о железо раскрытого перехода… Бью еще и ещё под… упавшую в проход челюсть, сбиваю под тормозной штурвал… рву ручку наружной двери тамбура… С грозовым грохотом ночи, с мокрым ледяным ветром хода врывается в тамбур, хватает сердце, когтит расколотый мозг звериная хмельная веселость — убийца..

… За мокрые волосы выдёргиваю и кидаю его через порог гремящей раскрытой пустоты…

…Но сильные жесткие руки захватывают меня и отрывают от двери в ночь… И еще руки… множество рук — отнимают добычу… И я рвусь… Я пытаюсь раскидать заполнивших тамбур людей…

* * *

…Засыпаю в плывущей постели, укутанный мягкими пушистыми одеялами, прогретый кипящим чаем с незнакомым горьким вином…

…Засыпаю… Но успокоиться не могу: сквозь тихий гул парящего в пространстве вагона догоняет меня Черная Река Памяти…

* * *

Солнечным утром, на пятые сутки пути поезд подходит к перрону Ярославского вокзала.

…Отец… Старенький отец мой, без которого прожил я жизнь, встречает меня… Один…

Как в вещем безымянском сне…

ИНСТИТУТ

(Из дневника)

После первой нашей встречи в моем Ишимбинском зимовье летом 1951 года мама по пути домой в Красноярске обратилась в Учебно–консультационный пункт (УКП) Всесоюзного заочного инженерно–строительного института (ВЗИСИ) с просьбой разрешить мне учебу на строительном факультете. И предъявила руководству УКП сохранившееся в домашнем архиве извещение Московского инженерно–строительного института (МИСИ) от 21–го августа 1940 года о зачислении меня в число его студентов. Маме ответили, что Извещение действительно. И положения его будут выполнены…Но сейчас… по чисто формальным причинам (я нахожусь теперь по решению судебной инстанции — Особого совещания — «в ссылке на поселении») официально сделать этого нельзя. Однако, принимая во внимание мое желание учиться, УКП ни в коем случае не откажет мне в пользовании (по почте) своей библиотекой, будет регулярно присылать мне программы, методические документы, задания на контрольные и курсовые проекты и т. д. В сентябре 1951–го года я всё это получил для 1–го курса и начал заниматься. Не помешала учёбе моя работа в Татаро—Муроженской геофизической экспедиции (что б не разглашать истинные цели геологоразведки и, самое секретное, наименований исследуемых ею элементов Таблицы Менделеева, территориальные организации принимали имена текущих у них рек), А поле отбирало, практически, всё мыслимое время суток. Одновременно, заниматься начали и ближайшие мои товарищи по ссылке. В июле 1953–го года, когда мы сдали все контрольные работы и получили извещения о их условном «зачете», к нам из Красноярска прибыла группа преподавателей. Собрала нас в Нижне—Ангарске (Усово) и там приняла от нас зачеты и экзамены, практически, за 2 курса. Вторично, Красноярский УКП устроил сессию так же в Нижне—Ангарске, в сентябре 1954–го года, когда стало известно уже о переменах в моей судьбе. Тогда я сдал экзамены за 3–й и, частично, за 4–й курсы.

После реабилитации, — когда я освободился и мне было разрешено вернуться в Москву, — я написал, еще из Ишимбы, на УКП в Красноярск и просил переслать в Москву все документы о моей учебе. После дичайшего полутора–недельного прохода–броска на неуправляемой барже по шугующим в зиму Ангаре и Енисею, с постоянно пьяными вахтами, — рассказал о котором в повести ДОРОГА ДОМОЙ на сайте ПРОЗА. РУ, — заехать в УКП не получилось: спешил! В Москве, ожидая меня, от рака умирала мама…

Ещё через пять суток по Транссибу встретил меня на Ярославском вокзале у пришедшего поезда старенький отец. Метелью и гололедицей прошли Каланчёвку у путепровода на Курский. Прошли Ново—Басманную. Вышли к Разгуляю. Путь открывающимися родными улицами в детство и юность не долог.

Дома рыдающая старенькая Бабушка упала мне на руки…

Старый мир… Он уходил… Прощался…

На старом–престаром накрытом столе Хлеб под старенькой салфеткой. Древний графинчик с ритуальным вином–наливкой, сколько помню себя, всегда приготавливаемых самим папой. Рядом плавают медовые огни горящих свечей в старинных канделябрах. Папина и Бабушкина старенькие, растрёпанные, теряющие страницы молитвенные Книги. Старинные ритуальные бокальчики… Всё, как в бесконечной давности лет вещем Безымянском сне…

И вот покрывающий голову старенькой кепкою отец.

Он же, читающий первые строки молитвы, переламывающий хлеб, раздающий его нам… Он же, разливающий и первым пригубливающий вино… И одаривающий вином нас…

И Отцово слово: ЛЕХАИМ!

Отлетели будто отвалились во прах, исчезли будто выломанные из жизни годы. Я дома… И все мы вместе… Но мамы нет…

Нескончаемые разговоры за столом с моими стариками и, будто, с мамой…

Поднялись быстро…

За разговорами прошли по тому же Разгуляю и по части той же Новобасманной. Знакомые ворота Басманной Больницы. Знакомый 1–й хирургический Её корпус… Мама ожидала терпеливо во втором Его этаже… В своём кабинете. Таком знакомом, таком родном, светлом, всегда сияющем чистотой и прохладном всегда кабинете. С ОКНОМ в самом центре парадного фасада на Новобасманную старинного Дома Больницы, до сверкания вымытым всегда, всегда приоткрытым на родную улицу…

О встрече с мамой в её палате писать не могу. Как не мог писать о встрече с мамой в Ишимбинском зимовье… Не в состоянии…Так же, как никогда и никому не расскажу о наших с нею ПОСЛЕДНИХ РАЗГОВОРАХ под спешащими над кроватью её часами.

Уходя от мамы, попросил убрать со стены над ней отсчитывающие громко и настойчиво секунды жизни часы. Дежурный врач, удерживая руку мою, предупредила: Фани Иосифовна ПРИКАЗАЛА часы не трогать…

* * *

20 октября, с нарочным, пришло сообщение Верховного Суда СССР о решении… документ о моей реабилитации передать мне лично Его Председателем через приёмную… Почему? Зачем?

22 октября, с нарочным же, пришло Решение того же Суда, рекомендующего на вручении мне Документа о реабилитации присутствие членов моей семьи…

Наконец, 23 октября, по фельдъегерской связи через Бауманский Райисполком, доставлено украшенное грифами особой секретности (?) извещение ЦК ВЛКСМ о внеочередном его пленуме 5 ноября, на котором предполагается моё выступление… о положении молодёжи в советских тюрьмах и исправительно–трудовых лагерях…(?!)

Происходило нечто похожее на развал наспех накиданной поленницы…

* * *

25–го октября 1954–го года в Верховном Суде СССР мне был вручен Документ о реабилитации.

Вручить через приёмную

ВЕРХОВНЫЙ СУД

Союза Советских

Социалистических Республик

25 октября 1954 г.

№ 02 3049–с-54

ДОДИНУ Вениамину Залмановичу

Сообщаю, что определением Судебной Коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 24 июля 1954 года — приговор Куйбышевского Областного суда от 1 декабря 1941 года в отношении Вас отменен и дело производством прекращено за недоказанностью обвинения.

Зам. Председателя судебной коллегии

По уголовным делам ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

И. Аксенов

* * *

25 октября 1954 года всё было как в лучших домах, но, по–видимому, очень редко в апартаментах этого гуманитарнейшего заведения. Были короткие речи, проникновенные поздравления, добрые пожелания. Был сопровождавший торжество объявления о Великом Дне Свободы достойный отдельного упоминания Стол а ля фуршет. Сам устроитель сборища, Зам. Председателя Суда Аксёнов, — коршуном снявшись бесшумно с сука… кресла и пожав руки мне, Екатерине Васильевне Гельцер и чете Головановых — Тамаре Панюшиной и Александру Евгеньевичу, — так же, как бы бесшумно паря, облетел присутствовавших. Притронулся на лету неслышно к наполненным бокалам высоких участников торжества своим наполненным бокалом. Паря же, хлопал меня по плечам. И если в тот раз ещё не клялся в вечной дружбе, то, — от имени и по поручению, — уверил во всяческом своём содействии, и опеке возглавляемого им учреждения. Слава Создателю, краснеть ни перед кем не надо было — за возрастом и обстоятельствами не присутствовали мои старики. Великая Гельцер, к чему только не привыкшая, и августейшие, но скромнейшие Александр Евгеньевич со своей Тамарой, всегда как самые–самые везде ощущали себя в своих тарелках.

5–го ноября на предсказанном извещением внеочередном пленуме ЦК ВЛКСМ, — после процедуры, похожей на встречу в Верховном Суде, — Николаем Григорьевичем Егорычевым — секретарём Бауманского райкома КПСС — мне предложено было рассказать о ПОЛОЖЕНИИ МОЛОЖЁЖИ В СОВРЕМЕННЫХ ТЮРЬМАХ И ИСПРАВИТЕЛЬНО-ТРУДОВЫХ ЛАГЕРЯХ. Предложено, без уточнения в чьих. Пришлось уточнять: в наших. Как, впрочем, имя ведущего (Ни членов президиума, ни прочих формальностей партийной говорильни никто не упомянул. Пришлось узнать…). Несколько задевал блатной сленг Николая Григорьевича, на коем он демонстративно изъяснялся, и та нарочитая резвость, с которой он им сыпал. Решил, парень, что это будет привычнее мне, приятней? Или играл передо мною в под своего… Убедился в который раз, как отвратительно одно и другое…

Я спросил Евгения Михайловича:

— РАССКАЗАТЬ ВСЁ?

— ВСЁ!

…Ни единожды не прервав, аудитория шесть с половиною часов внимательно меня слушала.

Евгений Михайлович Тяжельников, — как я понял, самоназначившийся ведущим сборища, — предложил чудо как демократический ход: возникшие вопросы записывать в протокол и дать… месяц письменно на них ответить…

Сорвалось ещё одно полено…

Я понял Тяжельникова. Другого не ожидал. Однако согласился, поинтересовавшись: — А не станет ли такой вопросник новым МОИМ Уголовным делом? Тем более… ответы мои лягут на официальную бумагу. И свидетелей до званки — далеко ходить за аналогами не надо…

Евгений Михайлович, не смутившись, повременив чуть, выдавил ответ. Он был дружеским, отрицательным: НЕ СТАНЕТ…

Поздно вечером, — после окончания моего выступления, — Егорычев, во время безусловно заслуженного мною и ими ужина на пять кувертов, познакомил меня с новым, молоденьким совсем членом райкома комсомола, обладателем тоже свежего Ромбика Академического знака Московского Высшего технического училища имени Баумана — Стукалиным Виктором Фёдоровичем (В романе ПЛОЩАДЬ РАЗГУЛЯЙ — Гектором Фёдоровичем)! О! Виктор этот — он уже был фирмой! Не тяжельниковской блатной, тем более не иезуитской аксёновской лавочкой. Хотя со своим знаком МВТУ и ролью в райкоме мог уже служить оборотнем…

Читатель должен понять ход взбудораженных драматическими событиями последних дней мыслей моих… Степень во мне копившейся злости…

Егорычев сообщил также о вынесении решения… (кем, когда, зачем?) о моей комсомольской реабилитации…

— А кому нужна она, — я спросил? В комсомоле–то сроду не состоял…

Ситуация и вопрос проглочены.

…На фоне возникшего громкого молчания послышался грохот падения следующего полена…

Утром новознакомый молодой человек, — на первый взгляд милейшего склада, — Виктор Фёдорович Стукалин, член, которому, оказалось, поручено решение моих бытовых проблем, — повёл, было, меня в НИИ п/я 500, лаз в который у входа в Сад имени Баумана на Новой Басманной. По дороге расписывая блага и льготы, что свалятся на меня в этом заведении… Его юношеский пыл остудил, напомнив, что только из такого же ЯЩИКА, в коем оттянул 14 лет… Не тянет больше меня в Ящики! Не тянет. Он смутился. Видимо, начальству его и самому ему моя ящичная карьера представлялась верхом земного существования. И тянула их. Прощённого зэка, тем более. И за собственным небожительством представления не имело о нашей категорической несовместимости. Понятия к тому же, — видимо, — не имея также ни о четырёх судимостях моих по 58–й, статье УК. Ни, — тем более, — о собирательных мыслях о них всех вместе с лавочкою своей… Подумав немного, — чуть не доходя до Сада Баумана, — и Виктор Фёдорович, показалось, начинал что–то кумекать. Развернулся, меня развернул, мы обратно перешли улицу. И, слева по ходу к Разгуляю, оказались в Проектно–изыскательском ГИПРОМОЛПРОМе Министерства Мясной и Молочной промышленности СССР, располагавшемся на той же Новобасманной, но вовсе рядом с моим домом… Рояль в кустах?!… Точно! В собеседованиях, — и тут после лёгкой продуманной выпивки с достойной головному пищевому учреждению закуской, — с дирекцией, главное, с начальником отдела НУЛЕВОГО ЦИКЛА Василием Ивановичем Лопухиным, отпали сомнения мои относительно наличия в разблюдовке работ МОЛОЧНОГО (!) Института, интересовавших меня в связи с целью прихода в него, серьёзных подземных сооружений. Того более, проектируемых и специально для территорий вечно мёрзлых грунтов! Для принципов нового инженерного мышления вообще и собственно моей рабочей специальности в частности, бесценных, как оказалось. Приобретённых мною на стройках ГУЛАГа. Узнал, что именно подземка молочных предприятий — один из сложнейших и дорогостоящих элементов сооружений промышленного строительства в целом. И — по заполнении всяческих анкет (раскрывавших и то, что мною годами изыскивалось, проектировалось и строилось в заявленных местах работы), без предъявления хотя бы Трудовой книжки, — сходу принят был на постоянную работу в качестве исполняющего обязанности инженера в Группу подземных сооружений Отдела Генпланов Головного ведомственного Института… Вот она, Виктора Фёдоровича работа!…

Одновременно, выяснилось в доверительной беседе, что сваленная на меня синекура (светлой памяти Императора Николая Первого, и с французского, для наполнения кастрюли) лично мне и семье моей мало что даёт. Нужен приработок. Солидный, по возможности. Тут же решалась потому задача официальных сверхурочных (есть и такие, оказывается!). Виктор Фёдорович опять… Василий Иванович, более осведомленный в заземлённой части бытия, — покопавшись в развалах чертежей, бумаг и калек на столах Группы, извлёк из них нотную Папку с Картограммами земляных работ… Работ, куда как пыльных, но мало–мальски денежных. Для непосвящённых… Что это такое, Картограмма? Да ещё таких работ? Это явившаяся из времён покорения осаждаемых фортов Севастополя изнурительная, — с глухими непроглядными чертежами и сквозь порядки накладываемых одна на другую проектных и исполнительных полупрозрачных калек, — и мучительная каторга камеральной части фортификационных работ… Почти вслепую выглядывания и ОТЫСКАНИЯ границ фактических перемещений на строительной площадке отрабатываемых вручную и техникой земляных масс. Расценка работы — 1 рубль за дециметр обрабатываемой поверхности чертежа. Читатель понял? Или ещё нет? Работы настолько выматывающей и ослепляющей, что спихивать её собственным служащим–повременщиикам работодатель на правах добровольности не рискует — отказываются напрочь! Даже увольняются… с очень приличной основной работы. Но пришлыми или новыми, без претензий, работниками по сдельной шкале заработков оплачиваемой, — если вработаться и привыкнуть к ней, — принимается. Я, например, с картограммами свою официальную ставку исполняющего обязанности инженера удваивал. А то и втрое увеличивал… Так ведь разве сравнить ТОГДА мою и других бедолаг ЗЛОСТЬ на любую работу, за которую хоть что–то платят? Другое дело, чего стоило мне, — с только что выявленной на фоне нервных срывов кровоточащей язвой желудка, — такое иезуитски наглое понуждение заработка?

Но… Я знаю, как работает моя Нина в своей больничной аптеке. Одна, с двумя одиннадцати–двенадцати летними девочками–волонтёрами из актива школы её, где ХИМИИ всё ещё не преподают. Долженствующая обеспечивать спасительными снадобьями пусть небольшое, но тяжело работающее и ещё более тяжело существующее потому как не свободное население глухих приисков. Огромного, НА ВЕЧНОЙ МЕРЗЛОТЕ РАСПОЛОЖЕННОГО таёжного района. С редчайшими в нём подобиями нищих фельдшерских пунктов. Население, испытывающее особенные дополнительные климатические стрессы и иные, вслух не называемые, трудности выживания. Хотя бы наличие на той же территории месторождений опаснейших канцерогенов (сурьмы в Раздольном на реке Удерей и урана в Стрелке у слияния Ангары с Енисеем). Месторождений–убийц. Одновременно с другими несчастными жертвами убивших маму Нины Оттовны — Мелитту Мартиновну (1951) — и младшую сестру Нины — Алю (1989)…

Работает Нина в такого разряда аптеке, куда от уже традиционно где–то на просторах России давно действующих гигантских промышленных поставщиков современных медикаментов никогда ничего завершенного производством и готового к УДОБНОМУ для фармацевта и БЕЗОПАСНОГО для употребления больным, не поступает. Ничего и никогда! В идеальных случаях всё, что достаётся ей пригодного для использования по неукоснительно строгим законам Фармакопеи, приходит ТОЛЬКО россыпью. Только разрозненными ингредиентами. ТОЛЬКО ЕДИНОЖДЫ В ГОД. Летом. В июльскую НАВИГАЦИЮ. Из единственного и мало сказать скромного склада Красноярского краевого Аптекоупраления.

А прежде всё будущее приходящее надо заказать собственным разумением. И хорошо, если только на складе одного своего Аптекоуправления, а не у десятка складов — его поставщиков! Всё своими руками вписать в сотни документов без какого–либо параллельного профессионального контроля! И расположенным на расстоянии тысяч километров от тебя у знать ничего не знающего начальства утвердить. И ИМ же подписать!

Шутка ли — МЕДИКАМЕНТЫ!

И ВСЁ снова — НА СВОЙ СТРАХ И РИСК! Ничего, в то же время, никому не доверяя для квалифицированной помощи! И права не имея кому–то передоверить и перепоручить!

А потом… отыскивать заказы свои по вечно запаздывающим товарным накладным и слепым коносаментам в мешанине единовременно НАВИГАЦИОННЫМ ВАЛОМ — катерами, баржами и паузками — ПОСТУПАЮЩЕГО ГРУЗА.

Наконец, — самая важная и ответственная часть работы: САМОЙ Собирать, считать, подбирать, готовить и СОСТАВЛЯТЬ ЛЕКАРСТВЕННЫЕ СНАДОБЬЯ И ПРЕПАРАТЫ. И всё это по собственным учебным записям четырёх летнего курса своей Фармацевтической школы.

Пусть школы удивительной. Необыкновенной. С великолепной выучки педагогами из ссыльных столичных профессоров…

А потому Логарифмической линейкой выстраивая формулы, ведя расчёт соединяемых масс и скрупулёзное, бессчётно — ТОЛЬКО САМОЙ! — перепроверяемое контрольными повторами взвешивание их… на ИСТОРИЧЕСКИХ ВЕСАХ! И, слава Богу, что есть они такие! Сохраняемые РАРИТЕТ ЭТОТ бережно десятилетиями. ВТОРОЕ СТОЛЕТИЕ ЛЕЛЕЕМЫЕ предшественницами по работе на фармацевтическом столике настольные — 1878 года постройки, — золото–бронзовые ВЕСЫ, — в ЦЕЛЬНЫХ зеркальных стеклах с зелёного экзотического дерева планочном каркасе ажурного футляра сохраняемые. И не простые ВЕСЫ российские. НО, — неизвестно кем и когда завезенные сюда, в глушь, Британские прецессионные ВЕСЫ Шотландского мастера SHORTа с волшебным (Небесным, говорят!) звоном встроенного в них, — музейной ценности, — ФУНКЦИОНАЛЬНОГО РЕПЕТИРА. Некогда зарегистрированного Санкт—Петербургской Кунсткамерой. Законом Государства Российского Оберегаемого. Свято, как зеницу собственного ока, сохраняемого меняющимися со сменой режимов, вех, поколений и жизненных школ провизорами прииска–городка Южно Енисейска…

Вот как!

И САМОЙ СЕБЯ тотально контролировать — перепроверяя результаты своей же каторжной работы. Именно. Перепроверять строку за строкой каждого собственного расчёта на мотающих нервы и досаждающих сердце, — но успокаивающих и радующих немецкое, в точности рождённое и в точность нацеленное естество, — тоже точных и надёжных, повешенных и держащихся НА ПАЛЬЧИКЕ, Ручных Весиках. И ЭТО УЖЕ ТОЧНО — опять же, на свой страх и риск. На свой страх и риск… А перед глазами, поверх регистрационной книги, — маленький томик великого Додерляйна…Оперативное акушерство безвестной Доктора Фанни… И… её же Рецептурный справочник — перепроверять выписавшего рецепт! К которым вопрос за вопросом: вот, натри салицилици 0.5 — один порошок три раза в день… И тут же ипекакуанки инфузум… и рядом какой–то инсипин — но ведь это никто иной, как сульфат эфира хининдигликолевой кислоты… Но зачем он? Как выписывать его? Он что, порошок?….

И собственные таблицы расчётов рецептурного результата для разного возраста детей…

А что стоит это, знаю по усталому движению ресниц–опахал. По особенному состоянию её после ночи у провизорского столика. Ночи одуряющей мозг даже такого закалённого человека как она. И это после отрезвляющей лыжной 25–и километровой пробежки от прииска где живёт до прииска где работает. После нескончаемого перечня срочно составленных ею незнакомых снадобий по не всегда грамотным рецептам эскулапов. Точнее, не во всём необходимом осведомленных для грамотного их составления. Полвека назад Бог знает где… и как… знает только Он, окончивших учёбу… Ни разу после того не раскрыв… не говорю свежий, но хотя бы старый учебник или справочник (приготовить сложнейшие снадобья для тяжелобольных. А по будто бы спокойному, будто бы ЛИШЬ ТОЛЬКО СЛЕГКА усталому смыканию затёкших рук, — до того горы работ переработавших, — узнаю меру величайшей ответственности за доверенные профессиональной совести её человеческие жизни. Удостаиваясь нищенскими грошами бесстыдной державы… И чтобы право иметь получить их, пробегая 25 километров от дома на прииске Кировском и до аптеки Больницы в посёлке Южно—Енисейском. Зная это — мне ли привередничать и торговаться с самим собой из–за стоимости Картограмм?

* * *

Ниночка планирует приехать в Москву не позднее начала января 1955 года. И вот тогда только к нам ПРИДЁТ ЖИЗНЬ…

Дело в том, — что недавно, после нашего бракосочетания 31 августа 1954 года, реабилитацией моей освобождённая от ссылки на поселение навечно, — она получила гражданство. Получила паспорт. Военный билет… и тут же, как дипломированный фармацевт–провизор, превратилась в военнообязанную. В офицера медицинской срочной службы. И, как прежде ссыльная — сама ни уволиться, ни поехать хотя бы к мужу не может. Права не имеет теперь бросить офицерский пост в своей Аптеке приисковой больницы, пока её не заступит — не сменит — новый равноценный с таким же аттестатом и дипломом провизор. Офицер. Ибо самовольно оставить без провизора район, — как принято было говорить, — площадью в ДВЕ ФРАНЦИИ преступление. Теперь уже воинское. А новый провизор прибыть может только в январе, когда лютая стужа скуёт зимник по рекам Тасею и Ангаре. И по этому арктическими штормами пронизываемому, ледовому пути посчастливиться ему (ей, скорей всего) недели за две–три добраться от Транссиба. От в снегах похороненной и той стужей скованной железнодорожной станции Канск—Перевоз на реке Кан. Притоке Тасея. С которой и исходит наш тысячевёрстный зимник до глухого горного таёжного Удерейского района Красноярского края…

Как в страшной сказке…

А мы будем ждать.

Пока же живая интересная работа в новой для меня области; со сверх урочными, с заранее угнетающими настроение Картограммами в конце ночи на освеженную кратеньким предутренним сном голову. Учёба по ночам с вечерними лекциями три раза в неделю. Мучительное, рвущее сердце и душу дежурство в больнице у мамы. Хоть как–то отвлекающие от этой невыносимой неразрешимой беды работы по дому — что благо. И счастье несказанное — обретение запоздавшего на многие годы и премного заслуженный ими уход за моими стариками…

Но есть ещё ОЧЕНЬ своё, что, не передавая ПЕРЕДАЛА МАМА — деятельность её Общества СПАСЕНИЕ. Которому отдавались мною самое ценное и заветное в тюрьмах и в зонах — кого то СЕГОДНЯ накормить, кому то СЕГОДНЯ отдать кровь, кому то ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС добиться справедливости, кому то помочь… — тоже ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС — в том числе ПОПЫТАВШИСЬ поспособствовав выбраться ЛЮБЫМИ ПУТЯМИ! ЛЮБЫМИ ПУТЯМИ из за проволоки на волю…

И вот теперь, когда присутствие моё (Только ещё присутствие! Не более того пока!) в ВАК становится реальностью, попытаться исполнить в отчаянии вынужденной бездеятельности слишком смело, но главное не преждевременно ли, задекларированное три года назад на последней странице рукописи первого, тогда не изданного ещё, романа ПЛОЩАДЬ РАЗГУЛЯЙ ЗАДУМАННОЕ!

Сменив родителей в их многолетнем служении попавшим в беду, будучи лагерником, помочь заключённым — преимущественно иностранцам, людям трагически беспомощным, обречённым. Освободившись, возвратившись и начав деятельность в Высшей Аттестационной Комиссии (ВАК), к чему готовлюсь уже сейчас, в развитие задач Общества СПАСЕНИЕ организовать не ограничиваемые, не запрещаемые и не преследуемые системы медицинской, продовольственной и юридической поддержки прежде всего медиков–заключённых. Спасителей!

(В. Д. ПЛОЩАДЬ РАЗГУЛЯЙ. Роман. Иерусалим, Филобиблон, 2008. С.584).

Но на месте жизнь не стоит. Жизнь в своём великолепии и благостности движется. Где то у Благовещенска на Амуре, в страшном следственном изоляторе города СВОБОДНЫЙ (падлу бы ту на ржавый крюк, имя ему такое отпустившее!) гибнут заточенные в нём врачи–герои лесного Карпатского госпиталя Украинской народно освободительной Армии… Старики–герои… Героически, вместе с мамой моей, тогда помощницей оператора, отстоявшие ещё в начале ХХ века у операционных столов в лазаретах ПОРТ-АРТУРА, КИОТО и НАГАСАКИ (О них В. Д. повесть СПАСЕНИЕ, эл. вар., ПРОЗА. РУ) и СМИ Чехии, Национальный музей).

* * *

4 декабря 1954 года мама умерла. Уснула на руках у меня в постели у своего открытого окна на нашу Новобасманную улицу. Уснула в своей палате, своей Басманной Больницы. Привилегия для таких как Она, да в наше время, высочайшая.

По Её воле никаких проводов и прощаний — ещё встретимся, сказала… Тело Её было сожжено в Московском крематории на Шаболовке. Прах похоронен в свежей могиле у Дуба и Берёзы на Востряковском кладбище Москвы. В светлую и на долгую память о Маме написаны мною и массовыми тиражами изданы на русском языке (с переводом на английский и французский) роман ПОМИНАЛЬНИК УСОПШИХ (в 5 частях, 59 главах), опубликованный в 2009 году Издательским Домом LIBERTY BELL, Philadelphia. USA, и в эл. вар. в 2013 году на Российском сайте ПРОЗА. РУ; и на русском же языке повесть МАМА, опубликованная в 2012 году Издательским Домом The NAVIGATOR, Philadelphia, USA и в эл. вар. в 2013 году на Российском сайте ПРОЗА. РУ).

* * *

В эти же дни я обратился к ректору МИСИ профессору Ухову с официальной и законной просьбой, вытекающей из факта моей реабилитации: о восстановлении меня студентом в моем институте.

В самой грубой, хулиганской форме он отказал. Отказ был каллиграфически выписан на титуле моего заявления рукой профессора(!) Ухова, воспитателя молодых интеллигентов… В принципе, я бы в любом случае не смог учиться на дневном отделении, но захотел на законном основании — хоть на час — вернуться в свой институт, вопреки воле лишивших меня этого МОЕГО ЕСТЕСТВЕННОГО ПРАВА уголовных преступников. Заявление с «выступлением» Ухова Александр Евгеньевич Голованов изъял. Передал куда–то. Молить Бога должен был Ухов, не родившись и не свирепствовав когда Шура был у дел… Новыми ветрами, задувшими и в самоедским верхах, подонка из ректоров МИСИ выкинули. Не тронув, кажется… Много позднее меня убеждали, что профессор был «неплохим товарищем». И зря Вы так… (?!) Возможно. Возможно. Но кого–кого, — товарищей неплохих не переношу с Даниловской школы…

Одновременно Министерству высшего образования поручено было решить мои институтские проблемы. Любви между мною и МИСИ не случилось, как у Остапа Бендера с Ингой Зайонц. Меня зачислили на 1–й курс ВЗИСИ (Всесоюзного заочного инженерно–строительного института) и запросили Красноярский его УКП. Документы мои в Москву пришли, но из–за того, что некогда официально я не был зачислен студентом, ректор ВЗИСИ, никогда мною не увиденный, Зеньков в восстановлении меня на 3–м курсе с переводом на 4–й отказал. И тут, впервые за тридцатилетие вышло из тени отчество моё ЗАЛМАНОВИЧ, хотя всегда старался высветить его! Однако я продолжал заниматься, отсылая в Красноярский УКП контрольные и курсовые работы. Когда осенью 1955–го года меня «за неуспеваемость», якобы, — на 3–м курсе Московского отделения ВЗИСИ — хотели отчислить, я обратился к прокурору с просьбой разъяснить ректору ВЗИСИ, что моя реабилитация должна повлечь за собой и восстановление моих юридических прав как студента Красноярского УКП ВЗИСИ с 1951–го года. Гулаг, оказалось, тоже чему–то учит. Меня вызвал прокурор, подтвердил мое право, однако, решение вопроса передал в МВО. Зам. министра Высшего образования Геращенко сообщил мне, что мои документы с 1951–го года у него, и что он договорился с ректором Всесоюзного заочного политехнического института (ВЗПИ) о зачислении меня теперь уже (в соответствии с выполнением учебного плана) на 6–й курс Строительного факультета ВЗПИ. Здесь я сдал оставшиеся экзамены, получил задание на дипломное проектирование. Под руководством профессора Константина Ивановича Ветошкина (возвратившегося из Китая, где руководил организацией Строительных институтов) выполнил дипломный проект и 6–го февраля 1957–го года защитил его на «отлично». 7–го февраля 1957–го года получил диплом инженера–строителя. И — не без приключений, валящихся на голову мне как гипотетические поленья из поленницы, — уехал из Москвы…

Ниночка приехала в Москву парой недель прежде, в январе.

Встречали её вдвоём с папой. Радостно и празднично было на душе. Радостно блистало утреннее солнце. Свет начинавшегося дня миллионами осколков снежных зеркал сверкал радужно и ласково. Прошли знакомый мне путь по тем же заснеженным и замёрзшим улицам. Тот же путь, которым в конце 1954 года шли с папой…

Ласково сияли рассветные глаза любимой. Светилось лицо её… Она знала, что мы все очень ждали её. Свою маму похоронила она совсем недавно. Первые слова её, первый вопрос — о моей маме; плохо, очень плохо, когда нет мамы ни своей, ни моей…

Пришли.

Всё тот же дом. Но с вступлением Нины в старые его стены он преобразился вдруг и тоже засверкал… Пусть старыми подсвечниками под пламенем свечей, пусть старой скатертью, пусть старыми праздничными салфетками, пусть старыми бокальчиками, пусть старыми тарелками и ошмётками старого столового серебра. Вступление Ниночки в трагической судьбы дом прошло в звенящей тишине. Будто где–то со звоном колокола гудели… Далёкими колоколами, звеня, тишина по–доброму встретила новую жительницу. Приветила и успокоила… Но уже не было мамы и всё что связано с Нею укрывалось туманами забвения.

Новая жизнь начиналась…

* * *

Где то я рассказал о громкой и чреватой инициативе друга моего по Арктической каторге и Ангарской ссылке Ивана Павловича Алексахина. Некогда — в 30–х гг. — воспитанник Строительного факультета МВТУ. Затем помощник Никиты Хрущёва в Бауманском районном и Московском городском комитетах КПСС, оттянувший, — не без помощи ли самого этого шефа своего, — 20 лет Колымы…

Ныне, — по хрущёвской же инициативе носитель модной и завидной синекуры руководителя Реабилитационной комиссии ЦК, — задумал он акт величайшей коммунистической справедливости. Возбудить именно самим центральным руководством своей партии с собственной подачи Уголовные дела по факту преступного события на Волге в 1943 году — знаменитого БАКИНСКОГО ЭТАПА. И наказать ПРИМЕРНО всех оставшихся случайно в живых после в 1944 году учинённой прокурором Волжской Военной Флотилии Рапопортом расправы (жесточайшей, надо отметить) над стоившими того преступниками, злосчастный этап этот априори ограбившими, погубившими, а для того инициировавшими!…

Не подготовившись как следует, на ура, процесс Иван Павлович возбудил. Но пострадал сам, подведя и меня как куру в ощип. Ибо 14 лет назад совершенное мерзавцами страшное злодеяние, оказалось, оставило армию случайно недобитых расстрелами последышей. (Расстрелами не за удушение и утопление заключённых в нефтеналивных баржах. Но по параллельному Хлебному делу. Убиение этих несчастных мучеников спровоцировавшее!). И она, армия эта, или банда, новый пароксизм её разоблачения, — уповая на изменившееся как ей казалось время, — встретила открытым сопротивлением! Хотя самые перепуганные и отчаянные из её рядов могли ныне, — в принципе, — только уже… именно… сопротивляться. Ну, и, в конвульсиях, пакостить. Решив избавиться от меня как от свидетеля (в том числе, как автора скандального эссе БАКИНСКИЙ ЭТАП, во всю ходившего уже в СМИ Самиздата и по Зарубежью) они в самом конце 1957 года было организовали через адептов в органах московской милиции инсценировку административной высылки из Москвы в отдалённые районы меня с семьёю. Национальность супруги как бы допускала это намерение их… Если не побуждала! Высылки именно дальней… Чтоб дальше некуда! Надо было сопротивляться! Но всемогущий Шура — названый брат мой Александр Евгеньевич Голованов, — будучи ныне сам в постсталинской опале, успокоил. Предложил встречный пал не раздувать. Вместе с оставшимися верными коллегами, — той же опалой сдвинутыми на прежние синекуры но в те же отдалённые районы, — вышел на представителей цветников в Союзном Совнархозе (Министерства уже ликвидировали). И те, консультируемые им, предложили мне вне принятой должностной субординации возглавить, — как недавно получившему диплом инженера молодому специалисту, — реконструкцию одного из оборонных монстров Цветной металлургии в Горном Алтае. Красиво. По времени престижно. И гипотетическому Молодому специалисту о-оченно полезно для дальнейшего продвижения по службе! Да ещё в расчёте на то, что само громкое название Предприятия и известное значение Его в сферах, через год–два растворят и смоют ядовитую накипь ГУЛАГА пусть не с биографии, но хотя бы с раненой психики моей. А предложенное в нём с верху престижное командное кресло (не сильно, правда, ценимое претендентами из центральной России и не шибко домогавшееся ими) — снивелируют всё прочее. В том числе и в моём случае хотя бы, — постыднейший, не для меня конечно, но для режима уж точно, — акт так называемой реабилитации истерзанной жертвы самими терзавшими её стервятниками…

Сандальнейший юридический нонсенс–преступление, возможный только у нас…

Нина Оттовна, — огорчённая необходимостью снова оставлять глубоких стариков одних, но успокаиваемая уверениями моего старшего брата Иосифа и его Прасковьи забрать их к себе в Сталино, — план Шуры Голованова приняла. Возможно (но не наверняка при стоической прагматичности характера её!), потому ещё приняла, что больно уж убедительны и красочны были свидетельства знатоков и источников в литературе о природных красотах и чудесах этой феерической русской Швейцарии. А страшного ртутного фона предназначаемого нам Акташского эльдорадо по молодости лет мы не испугались. Тем более, домашний фармацевт сказала — СПРАВЛЮСЬ! А зря ничего она не говорила…

СПРАВИЛАСЬ: стали дедом и бабушкой дети. Четверо внуков выросли. Трое растут. Растут правнуки — здоровы все. Сама — на 83–м году — работает безусловно в своё удовольствие и на радость людям… И всё ещё воспитывает 90 летнего что то ещё делающего супруга…

Вскоре, с Ниной Оттовной, маленьким Сашей и не родившейся ещё, но родиться готовящейся крошкой Фаичкой, — оставив в Москве Папу и Бабушку, — двинулись мы сперва поездами Транссиба, а потом машинами в самый конец легендарного и загадочного Чуйского тракта. В самый дальний и дикий пустынный район Горного Алтая на границе с Монголией. Там, в тупике Тракта, я без шума принял… П/Я. Взяв на себя смелость да и наглость тоже возглавить строительную реконструкцию сложнейшей технологической системы надёжно упрятанного в горах одного из закрытейших Акташского Горно–металлургического (на ртути) Комбината.

Приступив с Ниной Оттовной каждый к своим обязанностям и наскоро освоив приготовленный для нас уютный деревянный домик, впритык почти что притулившийся к основанию отвесной 700 метровой скалы, полуразрушенной недавним землетрясением, мы отдышались. Отошли понемногу от столичного счастья. И, — кроме как эпических, и во сне не могущих присниться пейзажей вокруг, — приобрели удовольствие принять у себя как на голову свалившуюся младшую, любимую конечно, сестричку Нины Оттовны Лилию. Не без приключений, сложными и даже опасными вольтами, добравшуюся сюда из диких лесных урманов Красноярского края. Где, только что в горно–таёжной глуши его, на забытом людьми и Богом прииске успешно окончила среднюю школу. Это был первый выезд из дома в свет прекрасной Енисейской принцессы. Девочки, в самом деле красивой и изящной до умопомрачения. Такие, как королевский Белый Гриб, родятся, растут счастливо минуя внимания охотника–раззявы, и вырастают благополучно только под сенью бескрайних могучих лесов у хрустальных струй ледяных горных ключей! Но… Сказка–сказкой — воспринимала она поездку не иначе как своё свадебное путешествие. Тем более, впереди были праздники. Много замечательных праздников! Один из них — выбор ВУЗа. Для рождённой под таёжной сенью у лесных ключей событие куда более значимое, чем встреча с женихом! Ещё надо было родиться ссыльной. Ждать годами без капли надежды на счастье конца удушающего несчастья неволи. Дождаться — уже почти взрослой — чуда освобождения. Счастья дождаться ОБРЕТЕНИЯ ПРАВА на жизнь. На жизнь! Ни много ни мало!… И до и после работать тяжко день и ночь — не выжить иначе! Работать в доме, в тайге, на прииске, на лесосеке. Уметь валить лес, пилить его, колоть. Много пилить и колоть. Иначе не прожить восьмимесячной зимней стужи. Носить воду. На коромысле носить — НА СЕБЕ — из речной проруби на береговую кручу, где дом. Много носить — для семьи, для скота, для огорода.

Фигурка зато какая!

Корчевать опушки, сдирать вечно мёрзлый грунт под посев, канавы копать бетонной прочности мёрзлую землю… Руки и ноги какие зато, тело какое… будто великим итальянским скульптором изваянные!…

И растить брюкву с капустою, лелеять в мерзлоте картошку, без которых не будет сил жить и расти… Расти, расти, расти. И хорошеть, конечно… Для несведущих оборачиваясь порфироносной лесной Нимфой… По–доброму оттирая, отталкивая от себя, отваживая и оберегая, прикрывая и защищая о-очень нескромные для всепроникающего жеребцовского глаза прелести свои. А если точнее, свою честь… Постоянно увёртываясь от стад довольно наглых лесных (там им самое место, в лесах–то!) Фавнов. К прелестям в открытую тянущихся…

И, как учила мама, жить так, чтоб не сильно обижать этих тянущихся, склоняющихся к ним, разъярённых видом их, запахом их, озверевавших от близости их и красоты этой… здоровых парней и молодых и не молодых мужиков. У которых у всех есть НА ТО всевидящие глазища! И ловкие руки, — ловчей некуда, — и которые — все как есть — видят и чувствуют всё как есть… Словом, жить и вести себя так, допустим, как жила и вела себя в первой главе жизни своей, и как прожила главу эту старшая сестра её, кое–чем, ну чем могла, поделившаяся обо всём этом в своём романе МОНОЛОГ НИНЫ. (Опубликованном в 2010 году там же, в Издательском Доме LIBERTY BELL, Philadelphia, USA, а потом в России, на сайте ПРОЗА. РУ)…

Задумано было девочкою ИЗ СЕВЕРНЫХ ЛЕСОВ здорово!

Она немедленно, — скорей всего со мною вместе, — едет в Москву. Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Томск там — не в счёт — провинция! Учитывать надо, — и это девочка осознаёт, — школа на безвестном прииске — Царскосельский ИХ Лицей, все же не Царскосельский Лицей пусть эпохи Пушкина! Потому хотя бы консультанты необходимы. В Москве мы консультируемся с моими друзьями — профессорами Сизовым и Киселёвым, с учителем профессором Ветошкиным. Дочь его — несравненная, с мировым именем, вокалистка Ирина Архипова — у неё свои возможности…

12 ноября 1957–го года мы выехали из Акташа в Москву. Я — чтобы добыть средства для окончания работ по реконструкции Комбината. К этому времени Министерства Цветной металлургии уже не существовало, а молодой Алтайский совнархоз помочь нам еще не мог. Лилия — искать контакты с высшей школой. К слову — субстанции, одна о другой понятия не имевшие

…Спускались Чуйским трактом по бесчисленным его серпантинам на не считанных перевалах, с легендарными его «ловушками» — вырубленными в нависающих стенах скал тесными нишами. Куда, — попятившись, подчас с километр–два, у самой уже осыпающейся и вот–вот улетающей в тошнотворную бездну кромки тракта, — втискивалась очередная машина, пропуская встречную…

В то время в надоблачную мешанину Чуйского пейзажа естественно вписывались чуть видимые с его полотна многочисленные останки машин, упавших со скальных «бом'ов» в мрачные глубины километровых ущелий. Ведь уже тогда по этой международной(!) трассе меж СССР и Монголией, — перевозя в одну сторону тысячи голов скота и тысячи тонн шерсти — в другую бесчисленные промышленные товары и оборудование, — сновало более 300 (в каждую сторону!) большегрузных ЗИЛов и ЗИСов. И это одного только Управления Чуйско—Восточного-Тракта! Как правило, управляемых ВОДИЛАМИ, набившими квалификацию на примерах чужих несчастий. Всерьёз по установившейся традиции гордящимися собственной службой именно на опаснейшем тракте. А сколько их гоняло по нему развалюх районных и колхозных? Знавших единственную цель — БУТЫЛКУ?! И если вспомнить когда в последний раз тракт ремонтировался всерьёз и всерьёз хотя бы подновлялся? Становилось понятным откуда на дне бесчисленных пропастей… бесчисленные останки…

Впечатляющий спуск вниз к Бийску длился двое суток с промежуточной ночевой в уютнейшей нашей комбинатовской Шебалинской «заезжей». Где тогда (в годы традиционного голода в стране) сытно, вкусно и очень обильно кормили. И всерьёз тщились поддерживать порядки высокого уровня ведомственной гостиницы.

Далее уже, шло как по писанному — из Бийска, «дикий», — загаженный до нельзя, видно, никогда даже не подметаемый, и, — точно, — не моющийся никогда, не проветриваемый сроду, тем более не проверяемый никем — набитый злосчастными пассажирами как ржавой селёдкою поезд до Барнаула. Далее другой, чище чуть, приличнее чуть — почтовый, — до Новосибирска… Ну, а оттуда уже, уже по Транссибу, до первопрестольной — настоящий, с тогдашним комфортом скорый… С мытыми вагонами. С чистыми коридорами. Сверкающими витринами зеркальных окон и блестящими их поручнями окон. Солнечно посверкивающими ручками дверец туалетов… Любезничающими фирменно, фирменно нарядными проводницами. И звенящими на начищенных подносах начищенными подстаканниками с отмытыми до хрустального блеска стаканами с кипящим чаем, Вносимым в чистые купе как по мановению фокусника…. Чаем всегда почти ароматическим. Упоительно приятным, светлой памяти, Кяхтинским чаем–настоем… С сушечками и печеньицами… Мечта!

…Четверо суток усыпляющего глухого колёсного мелодического перестука–грохота поезда о путь. Деловой ночной перещёлк стрелок в стремительном подходе к станциям. Мяукающие утиные клики стрелочников при столь же стремительном отходе. И экспресс — под торжествующий Государственный гимн — медленно причаливает к перрону Ярославского вокзала…

Вскоре мы были у папы и бабушки, дома.

Первый день в Москве ушел у меня на поиски моего бывшего зам. министра Сергея Сергеевича Подчайнова (теперь он ведал Цветной металлургией в Госплане СССР). Еще день — на дельное, — в духе бывшего солидного ведомства, — решение с ним и с бывшим начальником управления кадров Минцветмета Петром Ивановичем Потетюриным моего вопроса… Всё сделано.

Проблемы Лилии решали профессор Ветошкин с блистательной дочерью…

…Тут я вспомнил про свое злое письмо в Госстрой об отсутствии строительных нормативов на работы в высокогорье… Из Госстроя меня переправили в Академию строительства и архитектуры СССР (АСиА), располагавшуюся тогда в доме № 24 по Пушкинской улице. После революции в этом особняке был один из штабов анархистов, и они в мощных стенах своих, — выставив в окна–амбразуры подвалов по гаубице, а над ними, в бельэтаже, по паре пулемётов, — довольно долго держали осаду отряда матросни ЧК… Много позднее, в мое уже время, я был свидетелем еще более длительной осады этого центра Архстройанархизма отрядами, якобы… Здравого Смысла. Дело кончилось мировой, в результате которой родился ГОСГРАЖДАНСТРОЙ… Во главу которого поставлен будет упоминаемый ниже Геннадий Нилыч Фомин, приятель мой…

…Все пути поисков моих шли к президенту Академии Бехтину, который, — как выяснилось из телефонных консультаций с домом, — работал у папы в 20–х годах. Принял меня Бехтин любезно. Недолгий разговор закончился неожиданным приглашением: «Если тебе без этих нормативов нельзя жить — поступай к нам в аспирантуру. Защищайся. И валяй, — пиши себе нормативы!» Не имея никакого представления об аспирантуре вообще и о строительной «науке» в частности, но располагая несколькими днями времени внутри хлопот Лилии, я решил кое–что разузнать: желание учиться сидело во мне неистребимо. Оно было естественной реакцией на многолетний учебный голод. В Отделе подготовки научных кадров меня тепло приняла его начальница Фаина Николаевна Чистякова. Как я тут же в секретарской узнал, сама в своё время оттянувшая сталинский червонец!

Встретив меня мало сказать чуть не по родственному и объяснив толково и откровенно «что к чему», она предложила через два дня — 22–го ноября — сдавать экзамены в Аспирантуру АСиА, куда был объявлен дополнительный — на 2 возникшие места — конкурс. Не представляя ещё, что буду делать в аспирантуре (и, тем более, потом), не понимая толком, что поступить в неё не могу, потому как люди, знающие что это такое, пробиваются без надежды в эту аспирантуру годами, — не зная всего этого, я всё же написал заявление. Заполнил необходимые документы и, заверив Фаину Николаевну, что срочно запрошу из Акташа характеристику (её очень быстро, с оказией, прислал бывший директор Комбината Ян Саулович Левитин), передал все бумаги в комиссию. Где узнал, что на эти два (из ничего возникающие) места есть уже 34!!! претендента. И, в том числе, (как всё мгновенно становится известным!), — «какой–то чмур из Сибири (это про меня), который, в общем–то не в счет. Свалится, фраер, «на языке» — это точно!, и на «истории»…

На другой день я явился на консультацию по немецкому языку (москвичи прошли её раньше). Со мной, — молодым–интересным, — от нечего делать (я был один иногородний и свободный — других не было), занялись две тоже молоденькие преподавательницы, с которыми мы мило поболтали… на немецком. Дай Бог здоровья (или, — если что не так, — пусть земля будет пухом моей в младенчестве моём немке–воспитательнице фрау Элизе Эрнестине в её немецком детском садике по Доброслободскому переулочку у Разгуляя в Москве, где провел я три счастливых года! И тем голодным фрицам военнопленным из берлинско–кильских хулиганов. Которые походя, в каторжных моих с ними долгих отсидках, выучили–натаскали меня «живому» народному, баз купюр, койнэ злосчастной их родины.

Ошарашенные неожиданными для них новейшими лингвистическими раскрытиями, по советски изучавшегося ими языка, возможно даже невинные московские девочки (в принципе, достойные современницы девицы Натальи Николаевны Гончаровой) представили меня председательнице Предметной комиссии — пожилой профессорше — явно немке. Я не упираясь особо удовлетворил и её несколько запоздавшее любопытство. Сознавшись, что если дело дойдет до грамматики, то… я — пасс… Она оживилась. Прихорошилась. Пригласила Чистякову. Все ей рассказала. Тотчас была собрана экзаменационная комиссия, благо все её члены были «на лицо». Через шестьдесят минут я, с безусловно заслуженной смелостью своей, «пятеркою» в ведомости, был отпущен с миром. Протокол был написан, подписан, на доске объявлений против моей фамилии проставлено: «5». Я удалился восвояси… Это потрясло абитуриентов–конкурентов, внесло в их ряды панику… И на первом экзамене, устном по специальности, 22–го ноября, сдавало уже лишь… 7 человек! Это уже было нечто. Экзамен принимали покойные ныне профессора Трубин, Вареник, Герсевенов и Ширин. И здравствующие поныне (на 1970 г.) — Совалов и Шестопал. И снова «5».

На письменный экзамен по специальности явилось трое. Я в том числе….

Писал реферат по Землеройным комплексам на вечномерзлых грунтах. Экзаменаторы моему выбору не сопротивлялись…

Писал шесть часов. Экзамены шли, между прочим, в служебном помещении по Проезду Художественного театра, напротив его старого классического здания, в доме втором от улицы Горького (Тверской). Столовались в доме напротив, рядом с театром. Реферат мой рецензировал Владимир Михайлович Казаринов, с которым впоследствии судьба свела меня не на одно десятилетие в ЦНИИОМТП. И я снова получил «5». Оставалась история партии — о Российской истории… какая может быть в России история?

На экзамен по истории партии, кстати сказать, пришел только один… Я.

Два молодых шустрых экзаменатора предложили мне колоду билетов. Выбрал один… Взглянул… О каких–то древних пленумах… Китайская грамота!… Не до неё мне было в ГУЛАГе… И я без нажима предложил им, — если интересуетесь? — послушать меня. Ну… относительно… хотя бы… XX-го съезда. Или что такое ГУЛАГ — слышали? Вопроса такого в билетах не было. Но они согласились… Лекция моя на тему что такое ГУЛАГ затянулась сперва на несколько часов с перерывом на обед в АРАГВИ (В ходе которых я пытался хоть что- то и от них узнать по поводу возможностей Лилии)… И, не закончившись ночью, прервалась рано утром на паузу для отдыха аудитории до шести вечера снова в «Арагви» (Опять в Арагви!). Куда мои ошарашено–благодарные «слушатели» меня вновь пригласили… передохнуть. В итоге, — оделив меня оценкой 5 и распрощавшись, — они не позволили мне расплатиться. (На что я, тоже набравшись всё ж таки, обиделся очень: за столом с ними сидел, ел и пил не сопливый доцентишко на чужой ставке, а сам Хозяин САМОГО Акташа! И пока он (я, значит) в командировке — с открытым банковским счётом!). В конце концов они ласково обозвали меня пижоном. Вручили подписанную и заверенную ими ведомость. Распрощались (тоже почему–то, как в классическом случае, не оставив домашних адресов своих мам — на всякий случай, наверно) И я стал обладателем последней, решающей пятерки…

Кто только меня ни поздравил? Даже уважаемый президент Академии Бехтин поздравил. Пожелали счастливой учебы, будущих успехов на ниве науки… Было волнительно (тогда это новое слово начали применять «актрыссы» по телеку…). Деготь влили товарищи, хорошо знавшие порядки в АСиА. Они предупредили, что «вашего брата», — ну, евреев, — Вице Президент Давыдов Сергей Сергеевич не переносит… С такими штуками всерьез я еще не сталкивался, в справедливость верил, в аспирантуру меня приняли официально и в открытую и по сему поводу тоже даже поздравили! Подумаешь — генерал–лейтенант!

Чтобы встретиться со мной, приехал в Москву Иосиф. Не считая пребывавшего в далёком Акташе Сашеньки, все мужики ДОДИНЫ в сборе. Папа счастлив! Да и как же иначе: после всего пережитого семьей все были вместе, здоровы и живы; директор союзного ГМК младший сын поступил в аспирантуру! Старший сын начальник отдела оборонного завода рядом. В Акташе внук растёт! Было старику от чего воспрянуть!

4–го декабря, в годовщину смерти мамы, новостное радио сообщило, что в Южной части Горного Алтая 6–и бальное — по Рихтеру — землетрясение… В узле связи ЦВЕТМЕТА на Ногина Акташ молчал. Барнаул тоже. А наш домик в Акташе, — где в эти часы были Нина с Сашей и подбирающейся к Свету Фаей, — всё ещё стоял под той самой 700–метровой скалой с «обратным» к вертикали уклоном… И рядом валялись камешки от бывших толчков и обвалов, — каждый размером в 4–5–этажный дом…

Вместе с трясением далёкой земли вроде бы решалась и проблема Лилии. Константином Николаевичем был поднят из постели ректор Рыбного (!) института что у Тимирязевского парка (а это уже недалеко от дома) с вполне подходящими, сказано было, для девочки факультетами. Но вот незадача! Рыбный институт решением правительства перебирается в Восточную Пруссию… В Калининградскую область. В Калининград. В Кёнигсберг. Чуть не за границу! Одновременно там меняется руководство. Но новый ректор института, — некий Иванов, — близкий давний приятель Ветошкина.

Тотчас, с места не сходя, Константином Николаевичем сочиняется и пишется доверительное письмо Иванову. Под рефрен куда как более чем доверительнейшей беседы Константина Николаевича и самой Ирины Константиновны послание века в заклеенном конверте, украшенном новым домашним Калининградским адресом новоиспеченного ректора, вручается все эти дни молчавшей Лилии. И уставшая от всего этого доверительного ералаша девочка, заявив, что ВРЕМЯ! Надо торопиться, прощается и готовится убыть по назначению. Успеваю лишь, — всласть разругавшись, — с наставлениями: как там ей одной! И договоренностями о связи — с адресами и телефонами. И, — сопровождаемую собравшими ей в дорогу и на первое время тряпки и снедь папой и Бабушкой, и моим утробным требованием держать постоянно нас в курсе дел, — поручаю её бригадиру поезда. Всё ж таки очень приличного поезда, проводнице и отпускаю в вагон…

Через шестеро или семеро суток я уже с Ниной и детьми. О землетрясении у них они узнали от меня.

25–го декабря позвонил папа и сообщил, что «по расовым признакам» Сергей Сергеевич Давыдов в приеме в аспирантуру отказал. Узнал папа это из первых рук…

Опыт, — как уже было сказано, — учил меня, что людей бессовестных должны судить люди бездушные. У меня есть возможность похоронить его очень приличную, победную даже биографию. Но я не позволил себе тревожить Александра Евгеньевича. Это как… мухой да по слону! Поэтому в телеграмме, которую отправил тотчас, я путано написал, что Давыдов отказал мне, как непонятно почему… реабилитированному. Что было в Москве? 27–го декабря Давыдова с инсультом положили в Кремлёвку на Грановского. Папе позвонили сразу из нескольких мест с сообщением о моем зачислении в аспирантуру. За сутки до этого он получил официальный отказ за подписью Давыдова.

30–го декабря в Акташ на мое имя пришла телеграмма, сообщавшая, что в соответствии с приказом по Академии я зачислен в аспирантуру с 31–го декабря 1957–го года. Приказ был датирован этим же числом… Во как! Интересно, с чего это они все усрались? Шуру учуяли? Скорей всего…

Или… всё ещё рассыпалась поленница?

Позднее, так же, как и в случае с Уховым, меня убеждали, что Давыдов «неплохой» человек… и специалист. Дались им неплохие люди! Но Бог им обоим судья.

* * *

В конце 1957 года, уже в бытность мою директором Акташского ГМК, Президент Академии строительства и архитектуры СССР Николай Васильевич Бехтин, — после нашей упомянутой обстоятельной беседы, — предложил мне свою аспирантуру. А в марте года следующего, по окончании реконструкции «Линии осаждения ртути» в Акташе, пригласил на постоянную работу в подведомственный АСиА Центральный НИИ организации, механизации и технической помощи строительству — ЦНИИОМТП на роль Руководителя организуемой срочно Лаборатории Организации строительства в регионах Крайнего Севера и вечной мерзлоты. Предложение, — скажем так, — заинтересовало меня.

Созданный ещё в самом начале 30–х годов ЦНИИ с первого дня существования вобрал в себя сохранившиеся чудом с дооктябрьских времён сильнейшие кадры отечественной строительной практики и науки. Возглавил стремительно развивавшийся процесс индустриализации страны. С честью выдержал общероссийскую трагедию первых лет Второй мировой. И силами своих ученых сумел решить сложнейшие задачи Военно—Промышленного Комплекса в тылу и инженерного корпуса на фронтах. Набрав столь солидный опыт и не менее солидных исполнителей, Институт справился и с новыми вызовами — в самые короткие сроки поднять из руин и пустить в ход разрушенные войною тысячи жизненно необходимых стране заводов, предприятий, фабрик, рудников.

По причинам вполне понятным, ряд развившихся за прошедшие годы масштабных направлений исследований ЦНИИОМТП к середине 50–х годов уже не «умещались» в изначальной его тематике. И естественным образом выделились из него — оформившись в качестве самостоятельных институтов — как дочерних так автономных. И к моменту моего прихода превратили в скромное по численности, но передовое по ставящимся перед ним задачам элитарное исследовательское образование. Которое не замедлило заполниться ведущими в СССР и имеющими Имя в мировой практике учёными. Каждый из которых и здесь возглавлял теперь уже свою Научную школу разделов строительного производства. Сам себя, при этом, поставив в исключительное положение Главного эксперта по собственной отрасли строительного производства. На роль Некоего Главного специалиста Верховного Суда — Последней инстанции в разрешении Правительством кардинальных задач Капитального строительства. Если вспомнить, что на нужды Его отстёгивалось тогда чуть более 82–х процентов капитальных вложений страны, можно представить и весомость контрольной и научной роли Института.

Так случилось, но именно в момент прихода моего, он оказался без формального директора: никто из самых отчаянных и амбициозных учёных–администраторов не решался стать во главе столь сложного Научно–практического образования. Да еще и наделенного весьма сомнительной и всегда чреватой «честью» советника Совета Министров и даже ЦК КПСС… Тем более, при совершенно непредсказуемом Генеральном его секретаре Никите Хрущеве.

Не имея никакого представления что за двери передо мною раскрылись и куда они меня введут я, тем не менее, осознавал сложившуюся в стране ситуацию. И мог предвидеть особенности моей будущей деятельности и в ТАКОЙ как доверенная мне СЛОЖНЕЙШЕЙ ЛАБОРАТОРИИ.

Только что закончилась /вроде бы?/ ломка рабовладельческой системы ГУЛАГа. Который мускулами, потом и кровью многих миллионов заключенных 30 лет осуществлял все виды строительных и монтажных работ в регионах Севера и Востока страны. Возводил там крупнейшие гидротехнические сооружения и гигантские горно–рудные комплексы. И на всей территории СССР осуществлял беспримерные, циклопичные по размаху инфраструктурные спекуляции. Единовременно и перманентно, — на основе последних, — впутываясь в вовсе не личествуемые его аппарату разборки по перехвату политической власти между вовсе озверевшими и утерявшими полностью понятия реальности кремлёвскими бульдогами…

Огромные лагеря–монстры, — а по международным понятиям и определениям ЛАГЕРЯ СМЕРТИ, — сделав страшное своё разрушительное дело практически, исчезли. «Великие стройки коммунизма» с их гигантскими кладбищами–захоронениями, — будто сквозь землю провалились. Одновременно, после известного — на 1 миллион двести тысяч человек — сокращения численности вооруженных сил, значительно снизились объемы и сузилась география собственно военного строительства. В этой ситуации в очень сложном, трагическом даже положении оказались брошенные строителями гигантские и стратегически важные объекты Северной зоны, Дальнего Востока, других регионов страны — традиционных вотчин ГУЛАГа и Главвоенстроя.

Картинка с т р а ш н а я!

Лишившись своей «извечной» РАБсилы, — миллионов рабов советской системы — заключенных, — остановилось строительство огромного количества жизненно–важных объектов народного хозяйства. Встали стройки оборонных и прочих силовых ведомств. Среди упомянутого количества демобилизованных Министерство обороны потеряло в одночасье в о в с е не в о с с т а н о в и м о е — корпус молодых офицеров и сержантов — выпускников военно–инженерных академий и училищ — инженеров и техников высокой квалификации, опытных мастеров из сержантского состава. Те же военные строители, что были в армии оставлены, оказались деморализованными неизвестностью своей дальнейшей армейской судьбы, потеряли веру в реальность продвижения по службе, а значит, в возможность нормально жить и содержать семью. И всеми правдами и неправдами вырывались «на гражданку». (Очень характерны здесь судьбы талантливых военных инженеров Льва Аблязова, Бориса Березовского и других молодых специалистов, товарищей моих, именно в это время пришедших в наш Институт). Примерно то же происходило с освободившимися из заключения многими тысячами опытных инженеров–строителей, техников, мастеров и организаторов производства.

Еще не веря в чудо своей свободы, они разбегались, разъезжались возможно дальше от страшных, гибельных ПРОВОЛОЧНЫХ ЗОН, унося с собою наработанный муками и кровью многолетний, ВСЕГДА бесценный и уникальный опыт сложнейшего обустройства и строительства на Севере… Бехтин, — сам прошедший ОГОНЬ, ВОДЫ и МЕДНЫЕ ТРУБЫ советской жизни, с тревогой внимательно следил за развитием всех этих чудовищных ирреальных событий. Прикипев ко мне, бессонными дачными ночами обсуждал их со мною — выходцем ОТТУДА! ИЗ ПЕРВОИСТОЧНИКА! ИЗ ПЕКЛА!

Как Президент АСиА он, именно он, должен был скрупулёзно учитывать их и вводить в управляемое русло. Обязан был наводить порядок в строительстве еще и потому, что во главе государства встал автор (пусть соавтор только!) всего этого саморазрушающегося бардака Никита Сергеевич Хрущев. Давний его приятель и подопечный. Их дружба началась в далекие годы Донбасской молодости, когда будущий Генсек был еще комсоргом на Юзовских рудниках, мотался с семьею по шахтерским общагам и не всегда мог позволить себе «хоть чего пожрать в обед». Будущий Президент элитарной Академии в те поры тоже в начальниках не числился. Но был всегда «при деньгах». И бескорыстно помогал другу выстоять, выбраться из гипотетической шахты его на свет Божий, сам пробавляясь благородным бильярдным спортом и маркерствуя профессионально в старом Юзовском трактире «Уголек». Трактир тот, в качестве ресторана, до сегодня функционирует в городе Юзовке /позднее — в Сталино, а теперь в Донецке/. Уже став инженером, доктором, профессором, академиком и Президентом даже, Николай Васильевич Бехтин — опытнейший специалист по основаниям, фундаментам и подземным сооружениям — своего главного, бильярдного мастерства не утерял. Не бросил. Играл последние годы в павильонах подопечного Академии Сухановского санатория (или «Дома творчества архитекторов»). Заставляя почти что всех сопер¬ников–мазил «потосковать малость» под своим бильярдным столом покуда туда готовился отправиться — кряхтя и уминая брюхо — очередной мученик кия. Окружение знало о железной руке и глазе–ватерпасе бывшего маркера. Скорей всего, именно этот его «верный глаз» тотчас отметил и мое раздраженное письмо к нему из далекого Акташа, в поисках следов которого я и налетел на него. А потом и меня самого разглядел при личном знакомстве в кабинете по Пушкинской. А позднее доглядел в ресторане «Под Долгоруким» /АРАГВИ или «Под яйцами», что «излишествами» нависают на зрителя конной фигуры напротив Моссовета/. А разглядев, — добрым расположением ко мне и искренним интересом к работам моим, — аж на целых тридцать лет загнал меня «железною рукой» в лузу-ЦНИИОМТП.

…В угловом доме по Камергерскому переулку и Тверской принял меня профессорской наружности красивый старик в шикарной генеральской форме — Василий Андреевич Сапрыкин, герой соцтруда, бывший заместитель начальника ГЛАВАТОМСТРОЯ Александра Николаевича Комаровского — советского «генерала Гровса». До АТОМСТРОЯ успел Василий Андреевич «оттянуть» червонец зэком в Норильских каторжных лагерях. И построил в роли мастера железную дорогу Дудинка — Норильск, самую северную в мире. Передо мною предстал он в роли заместителя директора института по науке. И врио директора.

Из беседы по телефону с Бехтиным Сапрыкин почти все обо мне знал. И как бывший зэк встретил бывшего же зэка по–братски, тоже почему–то тотчас же пригласив «Под яйца». Видимо, мода такая была тогда на Москве, начинать все дела во вновь отрывшемся в самом центре города заведении. Но вечер в «Арагви» был позднее. Днем же Сапрыкин предложил мне организовать и возглавить лабораторию и заняться делом: разработкой Норм и правил строительного производства в регионах Севера и вечной мерзлоты.

Не каждый день в тщательно отбираемый стабильно элитарный коллектив столичного научного учреждения, состоящего главным образом из «сталинской школы» командиров науки и производства с мировыми именами, и их удачливых отпрысков, является бывший зэк, да еще с подачи главного хозяина Академии — приятеля «самого Никиты». Сапрыкин — не в счет: он как бы нейтрален как само воплощение — через АТОМСТРОЙ и Комаровского — священного Военно–промышленного комплекса. Так или иначе, рассуждали мои новые коллеги, но приняли они меня дружелюбно и на первых, самых сложных порах, очень серьезно мне помогли. Так, начальник моего отдела Владимир Федорович Утенков во время нашего первого с ним и с двумя коллегами совместного обеда в роскошной (под ресторан) столовой института позволил себе, — ни с того ни с чего, вдруг — выразиться в том смысле, что «он знавал многих… очень хороших евреев и даже был с ними дружен». Мне ничего не оставалось, как ответить таким же комплиментом: «И я в своей жизни встречал русских — безусловно людей порядочных». Этот наш внезапный диалог был столовавшимися услышан и оценен даже. Неожиданно он оказался генератором не только серьезного, «без дураков», отношения ко мне сотрудников института, но настоящей дружбы с Утенковым — удивительно цельным человеком и блестящим спецом по «зимним строительным работам»… философии и математике… К сожалению, дружбы очень недолгой: через год он умер…

Время до осени прошло в организации лаборатории в Москве и филиалов на местах, в северных командировках. А осенью Сапрыкин пригласил меня на свои лекции во «2–й Дом Минобороны» на Ильинке у Красной площади, где он читал курс «Коммуникации» аудитории главных инженеров Военных округов и преподавателей Военных Академий. Мне он предложил прочесть серию тематических лекций по спорным, никем и никак не разработанным, потому непременно чреватым — но исключительно и в первую очередь интересующим инженерную общественность страны «особенностям прокладки трубопроводов в просадочных вечномерзлых грунтах». Проблему ни у нас, ни за рубежом не решаемую!

К этому времени начали выходить в свет соответствующие теме первые мои статьи в общесоюзных журналах «Строительная промышленность» и «Промышленное строительство». На них обратил внимание мой товарищ по аспирантуре (с которым туда вместе поступали) Михаил Михайлович Косюшко, как оказалось, адъютант маршала Мерецкова Кирилла Афанасьевича, Помощника министра обороны по высшим учебным заведениям, науке, проектированию и расквартированию войск. Косюшко, не расстававшийся с перечнем моих публикаций, предложил мне подготовить серию статей «по названным темам». И недостаточно изученной проблеме поддержания в подземных (в том числе ледовых — в мёрзлой толще) хранилищах Севера оптимальных расчетных температурно–влажностных режимов;. В то время тема эта была весьма «горячей» — Минобороны развертывало по стране большие воинские склады;;. Михаил Михайлович буквально в течение месяца опубликовал написанное мною в своем объёмистом «Военно–строительном бюллетене», открыв мне дорогу в это закрытое престижное и много значимое издательство. Там стал я постоянным автором, а позднее и экспертом.

Экспертом, одновременно, — через Мосея Феодосьевича Киселёва и Василия Николаевича Сизова — друзей и учителей моих в Московском Заочном Инженерно–строительном институте — пригласила меня к себе и Высшая Аттестационная Комиссия (ВАК) Министерства Высшего образования СССР.

В одно из определяющих мест моей карьеры! В конце концов, позволившее оптимальнейшим (того более — невероятнейшим!) образом разрешить не разрешаемую в принципе проблему организации работы Мамой созданного ещё в 1918 году Общества Спасение!

Но то — это стоит повторить! То — ещё стараниями двух первых встретивших и приветивших меня по возвращении моём в Первопрестольную после четырнадцати лет каторжных и ссылочных приключений — РУССКИХ УЧЁНЫХ! УЧЁНЫХ ВЕЛИКИХ! Были ими зубры инженерной общественности России профессора Василий Николаевич Сизов и сам Киселёв Мосей Феодосьевич (Глава Рогожской старообрядческой общины РПЦ) — профессора и доктора наук старой, дореволюционной школы — кафедралы Московского Инженерно–строительного института и других знаковых ВУЗов столицы. Изначальные корифеи Зимних Строительных Работ. Признанные педагоги и авторы учебников для строительных Институтов.

Приглашением в эксперты…

Просто мысль эту произнести…

Приглашением естественным. Ибо инициаторы приглашения, — сами будучи и считая себя специалистами только по Зимним строительным работам (экспертизы по работам в условиях вечной мерзлоты тогда ещё не существовало), — вынуждены были заниматься и этим, для них, — стариков, — новым, хлопотным и очень даже чреватым делом.

Ещё по появлении моём в МИСИ осенью 1975 года, в ими же навязанной мне ипостаси специалиста по не известной никому области знаний, они, — должное им надо отдать, — быстро переориентировались. И, — воспользовавшись непререкаемой известностью своей в строительной науке вообще и исключительным положением в Министерстве Высшего Образования и в самом ВАКе, в частности, — НЕ СПРАШИВАЯ МЕНЯ, — сложив с себя, переложили на меня всё, что отношение имело к чрезвычайно неудобным для них, — не по делу, что ли, — занятиям… в той же Геокриологии. В инженерном мерзлотоведении, в частности.

После первых публикаций в Военно строительном бюллетене между Михаилом Михайловичем Косюшкою и его шефом маршалом Мерецковым состоялся разговор обо мне и приглашение маршала у него «побывать». Мы встретились. «Выяснилось»… что оба тоже сидели (А кто не сидел тогда… только что не вместе?). И у военачальника с мировой известностью и безызвестного пацана была тогда на Лубянке одна и та же тюремная камера и даже… коечка одна. Да, да! Та же самая! Мало того, — и его и меня «обрабатывала» одна и та же следовательская кодла. Только метелили его костоломы с пристрастием ненавистников и завистников, от души! А меня формально, «для порядка»… Эти неожиданные «открытия» и, конечно же, характеристика Косюшки придали встрече с Мерецковым совершенно дружеский характер. А раскрывшиеся подробности юношеского увлечения молодого офицера божественной Гельцер — характер чуть ли не родства… В результате, Мерецков пригласил меня и Нину не «Под шары» в «Арагви», а на дачу к себе. Там он подробнейше расспросил меня о моей лагерной судьбе, о родителях моих, о тётке моей Екатерине Васильевне Гельцер (которую, — повторил, — с молодых ногтей до собственной своей и её глубокой старости боготворил), как адаптируемся мы с Ниночкой в новой вольной жизни. И, конечно, о моих планах. И тут же предложил подготовить для него программу и кроки /тезисы/ специального курса для Военно–инженерных Академий по особенностям подземной прокладки коммуникаций в вечной мерзлоте. Я это сделал недели за полторы. Он одобрил и утвердил программу. И с 1958 года я начал читать этот курс в Военно–инженерной Академии имени Куйбышева в Москве на специальном потоке кафедры Оснований, фундаментов и военной геологии у профессора, доктора полковника Сычева Алексея Константиновича. Многолетняя дружба с Сычёвым, начавшаяся на первой моей лекции, длилась многие годы до его тяжелой болезни и смерти…

Помнится, Мерецков, узнав, — уже при нашей первой встрече с ним, — о беседе моей в октябре 1956 года с Георгием Константиновичем Жуковым у его учителя генерала Георгия Самойловича Иссерсона (товарища моего по Колымской каторге и Ангарской ссылке) и уже тогда начавшейся нашей с маршалом взаимной симпатии, позвонив, приехал за мною в институт и снова увез на дачу, где нас ожидал нетерпеливо и потому успевший до риз положения упиться… сам Александр Трифонович Твардовский.

Это он протрепался Мерецкову о той беседе у Иссерсона. И это ему — Александру Трифоновичу — по–новой опальный Жуков Георгий Константинович, запертый теперь уже до конца жизни, напомнил вдруг о «неизвестно куда запропастившемся (после той самой встречи с ним у Георгия Самойловича) пареньке, приятеле Иссерсона»…

Твардовский так и не оклемался тогда, увезен был домой. Зато мы с Кириллом Афанасьевичем повспоминали всласть. Только почему–то не о Жукове, а об учителе Мерецкова — и сотен других победителей во Второй мировой войне — о Георгии Самойловиче Иссерсоне, тогда еще здравствовавшем.

О моих успехах по взятии службы узнал и Павел Миронович Синеокий (муж приятельницы моей ещё в школе). И в 1961 или 1962 году познакомил со своим другом и шефом маршалом Василием Ивановичем Чуйковым, тогда заместителем министра обороны и, одновременно, начальником Гражданской Обороны /ГО/. Как мне объяснили, в это время чуйковское ведомство разрабатывало общую Сводную схему ГО страны по ее отдельным регионам. Уже осведомленный о том, что первая диссертация моя есть продолжение моих работ в Приангарье и представляя по докладу Синеокого смысл изначальной ее идеи, Василий Иванович Чуйков предложил Бехтину поручить мне… составить Записку по инженерному обеспечению варианта «Север» «Эвакуации Красноярска в зимний период». Поручение это Президент АСиА переправил Сапрыкину, и тот, как руководитель аспирантуры института, распорядился о корректировке моей тематики по кандидатской и докторской диссертациям, — он очень верил в меня и считал, что с двойной нагрузкой справлюсь. Позднее мне стало известно, что задание Чуйкова связано было с начавшимися уже тогда перманентными «неприятностями» на очень неприятном предприятии «Красноярск — 26».

* * *

В 1960 году в качестве председателя комиссии АСиА СССР я участвовал в расследовании ЧП на законченной строительством шахте–гиганте имени Кирова — головном объекте пускового комплекса Апатито—Нефелиновой фабрики «2» Комбината АПАТИТ в Мурманской области. Запуск шахты был сорван из–за внезапного смещения по склону и разрушения здания «трехмашинного агрегата» — шахтной подъемной установки. Трагикомизм положения был в том, что сама шахта и весь комплекс АНОФ-2, без шахты никому не нужный, оказались главным… политическим объектом державы. Они были символом и надеждой выполнения нового, выдвинутого Хрущевым лозунга–молитвы: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация «и химизация»!!! всей страны!» Теперь, из–за ЧП на злосчастном «трехмашинном агрегате» весь задуманный Никитой Сергеевичем победительный эффект… тоже сместился и развалился. Срочно требовалось не только найти выход из скандального происшествия, но — и еще более срочно! — отыскать «стрелочников»! Партийное начальство, уже обосравшееся в преддверии предстоящей расправы и «сушившее сухари», кривя рожами, приняло наше заключение. Однако предложения мои по единственно возможной в сложившихся условиях схеме ликвидации последствий аварии партийные боссы визировать отказались: они требовали «осуждения комиссией негодного качества работ», упирая, почему–то, на «распространенную, якобы, именно в тресте АПАТИТСТРОЙ практику укладки бетона пополам со снегом»! Не мне было не знать, что «практика» эта частенько «имела место» не только на Севере. Но здесь дело обстояло иначе. Между тем Сапрыкин, неизвестно по каким каналам получивший копию заключения, телеграфировал мне: «запрещаю разработку и выдачу каких бы то ни было предложений!»; Точно такие же распоряжения получили мои военные коллеги. Стало ясным: «первый» Мурманского обкома ринулся строить круговую оборону собственной персоны любой ценой. И за «ценою» как водится, не стоял. Прожженный парт–хамелеон понимал: пусть Додин с комиссией изобретет самые что ни на есть скоростные способы ликвидации скандала! Все равно, — хоть на десять, хоть на пять суток сорваны будут давно точно установленные «намеченные партией и правительством сроки пуска» Кировской шахты, а значит всего комплекса «АНОФ-2»! И «Никита» именно ему, первому секретарю, никогда этого не простит.

Примерно в это самое время заканчивалась в недрах партийных катакомб ревизия — «подработка» результатов хрущевской же реорганизации структуры народного хозяйства после разгона им министерств и задействования «на местах» Совнархозов. Маячила вскорости новая над партийными боссами беда — разборка–расправа.

Взращенный на Большой Крови сталинщины, прошедший школы НКВД и ГУЛАГа, усвоивший железный постулат вождя народов: нет человека — нет и проблем, «первый» отдал команду: «выловить всех виновных!». Областное чиновное кодло — продукт той же выпечки, немедленно, силами своей милиции, начало аресты всех числившихся за Кировским строительно–монтажным управлением (где неприятность и произошла) инженеров и техников. Из–за уже помянутых выше событий в армии — сплошь демобилизованных офицеров и сержантов /прапорщиков/ Военно–морского ведомства из состава Северного флота. Это было настолько дико, что ни один прокурор — области и района — не стал визировать документа на аресты и на водворение ни в чем не повинных людей в следственные изоляторы. И, тем не менее, пока мы заканчивали наши дела, подчинявшаяся исполкомам милиция продолжала бесчинства. Две моих телеграммы генеральному прокурору СССР Роману Андреевичу Руденко отправлены не были — телеграф их задержал. Наперед зная, что так и будет в вотчине парт–уголовников, я отправил письмо ему с проводницей полярного экспресса «Мурманск—Москва», ночью, на одну минуту, останавливавшегося на станции Апатиты. Мои военные коллеги никакого участия в моих попытках спасти арестованных не принимали, Я еще раз убедился: хваленое /и осуждаемое, конечно/ «военное корпорантство» только тогда срабатывает, когда надо делить легкую и непереваримо обильную добычу или, наконец, всею корпоративной мощью добивать изгоя. Когда делить предстоит место на нарах в тюрьме и срок в лагере — корпоранты тогда разбегаются ошпаренными крысами. Коллеги мои не только не поддержали меня в попытке прекратить аресты своих, в сущности, товарищей, только–только начавших жить после неожиданной катастрофы — демобилизации. Они не помогли мне спасти личный свой престиж специалистов, когда я предложил им убедиться собственными их глазами в истинной причине оползня части горного массива, на котором стояло здание «трехмашинного агрегата». Типичнейший был этот оползень, хрестоматийный. Мне одному потребовались килограммов двадцать анилиновой краски в порошке, легководолазный костюм и три часа времени чтобы убедиться: под разрушенным зданием этого проклятого «агрегата» спокойно течет себе, журчит подземная речушка–ручеек, в половодье, — словно оборотень, — превращаясь во всесокрушающий гидравлический таран! Этот поток зарождается далеко в недрах старых отвалов — «хвостов», проникает в забытые шахтные разработки и где–то в абрисе фундаментов здания «трехмашинного агрегата» ныряет в распадок. И там спокойненько изливается в «технологическое» озерцо компрессор–ного цеха. Когда выпущенная мною краска, пройдя весь ручейковый маршрут, излилась с потоком воды в это «технологическое» болотце, моим оппонентам стало тошно: только несколько часов назад они уверяли меня, что «да, поток был, но перед началом работ, году в 1958–м, его водоотводящей штольней отсекли и вывели за пределы стройплощадки! А «технологическое» озеро — оно питается совсем не с этой стороны, — далось оно вам!» Теперь защитники «чести» могли самолично убедиться откуда водичка попадает в «давшийся мне» водоем. Осталось только точно установить: каким образом, если правда, что некую штольню отсекли и вывели?

Так случилось, но неожиданно в кабинете начальника АПАТИТСТРОЯ возник старичок.

Классический Спенсеровский (О. Генри!) старичок. Жестоко наказавший, было поиздевавшихся над старостью его, мальчишек.

Старичок, «который еще с Кировым был в Апатитах и помнит все»? Он и вспомнил: — «была! была калечка с водоотводящей штольней как раз в том месте, где здание съехало оползнем! Он эту калечку видел и пару лет назад собственными глазами, когда собирал документы для своих мемуаров, — а вспомнить ему есть о чем, первому главному инженеру АПАТИТСТРОЯ, «с Кировым дружному».

— Тут что–то происходит непонятное: — Забормотал старичок — людей ни за что сажают, как при Сталине. Обвиняют их черт те в чем, а все дело–то в старой штольне, которая на калечке. И калечка эта лежит себе тихо во Втором томе проекта изысканий, здесь, внизу, в архиве, — он калечку эту и тогда, пару лет назад, — и только сейчас, вместе с заведующей архивом, рассматривал… А вы что, — не видели калечки? И не знали о ней? Как же тогда вы это здание–то сажали на генплан, без калечки?…»

Тотчас за калечкой было вниз, в архивный подвал послано. Через несколько минут скороход возвратился и сообщил: никакой калечки там нет! Вызвали со вторым скороходом «Второй том». Поглядели — калечки нет. Только… спешно очень калечку из подшивки выдирали — бахрома батистовая торчала из корешка, — в те далекие времена нищенской бедности нашей калечки были батистовыми…

Вообще–то, на бахрому можно было и не смотреть. Смотреть надо было на лицо старого и давно «бывшего» главного инженера. И еще на одно руководящее лицо. Ибо есть, что–то такое есть, что самые подлые души, окостеневшие в подлости своей, заставляет вдруг трепыхнуться судорогой давным давно поросшей шерстью остатки совести. В кабинете начальника АПАТИТСТРОЯ я удостоился чести увидеть это явление на лице хозяина помещения…

Несомненно, случись такое — со старичком и калечкой — за пределами так называемой «хрущевской оттепели», этого бы памятливого мемуариста — и меня с ним за красочную легководолазную прогулку по старым штольням — «потеряли» бы быстро, — методика отработана была десятилетиями практики. Но время несколько изменилось. До «времени», конечно.

Все же, отдадим должное хозяину кабинета: старичок его достал, и заставил «трепыхнуться». И понять, наконец, что с его помощью возникшая ситуация неожиданно приняла совершенный уже уголовный характер. «Происшествие» с калькой позволило ему, «не советуясь» с воплощением партийной «совести» областного масштаба, тотчас же пригласить прокурора и простого участкового инспектора милиции. Через несколько минут по прибытии этих чиновников нашлись и сама калька, и ее «безусловно случайный» похититель, таким образом решивший спасти «честь» мундира самого главка. А именно комбинат АПАТИТ обязан был калечку эту предъявить проектировщикам и строителям! Должное надо отдать начальнику комбината: он, не задумываясь (НЕКОГДА БЫЛО!) взял на себя всю ответственность. И тут же потребовал у прокурора распоряжения на немедленное освобождение из местных пердильников ни в чем не виновных инженеров, пришедших на работу в трест АПАТИТСТРОЙ спустя четверть века после того, как злосчастная калечка намертво отложилась в архивах главка. Молодых офицеров освободили в тот же день. Начальник главка в нашем присутствии извинился перед ними… Вот такая пастораль образца 1960 года.

Конечно, спасенные от тюрьмы и позора устроили в ресторане Академгородка Апатит званый ужин, на котором ни их начальник, ни я присутствовать не могли. Зато крепко повеселились члены комиссии из «корпорантов». Все путем, как оказалось.

Не успели они просохнуть — телеграмма из Москвы от Сапрыкина: «Комиссии в прежнем составе прибыть в Зашеек Мурманской области и получить инструкции у командира воинской части.» В Зашейке нас встретил прилетевший туда из Москвы адъютант начальника ракетных войск Придорожный с запиской–поручением Мерецкова на мое имя — участвовать в комиссии Минобороны по ЧП В/Ч 1218. Здесь же, примерно в 10–12 километрах западнее Зашейка нами были обследованы два деформированных сдвигом горной массы шахтных ствола — шахт для запуска ракет. С ними все было проще: происшествие вызвано было безграмотными изысканиями, что привело к выбору непригодной для объектов площадки. Не знаю, какое решение было принято командованием. Мерецков меня сразу по моему возвращению в Москву пригласил и, выслушав, поблагодарил. А через некоторое время, снова через Сапрыкина, предложил вылететь вместе с военными специалистами в Восточную Сибирь в район строительства Мирненского ГОКа. Там, примерно в двухстах километрах выше Вилюйска, распоряжением министра только за четверо суток до телеграммы Сапрыкина снята была с боевого дежурства «батарея» из восьми баллистических ракет. Законченные монтажом и принятые к эксплуатации шахтные их стволы начали… смещаться со своих геодезических координат!

Шахтные стволы… Ракеты… Больно близко ты, Додин, к войне заходил… Подумал Я в отвлечение… А у нас от войны до ОБЩЕЙ САДИЛОВКИ… ШАГ!

Непорядок.

До анализа изыскательских материалов и исполнительных чертежей и, конечно же, контрольных карт прогрева объектов — все эти документы находились в Москве — я предложил комиссии и командиру инженер–полковнику Охлопкову немедленно приобрести в Магаданском ВНИИ-1 и установить на оголовках стволов шахтных цилиндров специальные маяки «Ведерникова». И развернуть для их инструментального наблюдения аварийные геодезические системы. Заручившись согласием моих военных коллег, связался с Мерецковым. Через несколько часов Охлопков получил от своего начальства приказ: командиру отряда воздушного наблюдения немедленно начать круглосуточный контроль аэрофотосъемкой за всеми мерзлотными объектами в расположении «батареи» и макетную сверку совмещений сеток съемки и «цели», — процесс смещения осей объекта непостижимым образом переходил в постоянное движение!… Голова кругом не пошла: о вытворяемых вечной мерзлотой фокусах я знал и даже писал давно… Только чтиво мое никто не читает…

Сделав свое дело, я, грешный, подумал: что–то больно быстро и бесконтрольно с моей стороны закружились события! И вообще… какого дьявола все это дает мне, кроме грядущих неприятностей с Первыми отделами? Бумага о «засекречивании» меня (ФОРМА) /!/ лежала себе у первоотделки Тонички (И тут Тонички!) в сейфе. Никто, — ни Сапрыкин, ни Мерецков с Косюшкою, ни мои коллеги по комиссиям, ни тем более напуганные случившимися ЧП их виновники или созерцатели, — никто ни в Зашейке, ни здесь, на Вилюе и думать не думал СПРОСИТЬ у меня «форму». Положено так, или незаметно для себя я перешел некую невидимую черту, за которой «введение во храм»? Быть того не может. И в один не очень прекрасный день меня патриоты прищучат. Зачислят в шпионы. И все эти милые люди — от Сапрыкина и Мерецкова до Косюшки и Охлопкова, как и положено корпорантам, продадут меня с бутором какому–нибудь первонабежавшему оперу контрразведки… Или впервой мне оказываться в подобной легко прогнозируемой ситуации? Со смертью товарища Вождя человечества уголовный–то кодекс не отменен. И ****ство человеческое с его апологетами и продвигателями остается незыблемой повседневностью — тому порукою поведение государственников из Мурманского обкома, свеженькое совсем, не остывшее еще.

…Знал бы я, жалея себя тогда на Вилюе и позже чуть, чем на самом деле завершатся мои тамошние инициативы году этак к 1969?; Только сойдут уже к тому времени истинные благодетели мои Сапрыкин Василий Андреевич и Кирилл Афанасьевич Мерецков — независимые ценители событий — в могилы свои, не оставив меня и за гробом вниманием своим и поддержкою в новой поросли догнавших их учеников…

Вернувшись в Москву, встретился с Мерецковым. Он не скрывал, что миссией моей в Зашеек и на Вилюй доволен. «В инженерной ее части», — сказал с нажимом. Только в инженерной части, — Что касается «вольных похождений» на поприще «свободу узникам капитала» — пусть разбирается с тобою собственное начальство. Но совет: побереги рога! Не знаешь, с кем связался? Или надеялся, что мы тут, из Москвы, поможем? Вот как твой Руденко–прокурор? Он, по–первости, решил, что ты — из нашего ведомства. И попросил вперед в такие дела с обкомами его не впутывать. Сечешь?! Правильно, — слава Богу, калька нашлась, и при ней человек не ординарный. Получилось. Смотри, парень, оберегайся.

— И бросай запросто, из самообережения, ни в чем не повинных мужиков? Спускай этой руководящей сволочи, до бесконечности, до смерти своей наглое паскудство её?!

— Спускать не надо. Только к гонору стоит мудрость прилагать для контроля, хотя бы. А ты контроль утерял. Думай!

— Я Кирилл Афанасьевич, думал. Очень думал. Потому что не обдумывая знал: стоит им этих четырнадцать «предварительно арестованных» дембелей перевести в подследственные да ещё в следственные изоляторы — им не только что калечка с дедом и мой кросс по штольням не помогли бы — сам Господь Бог не достал бы их там, куда при таких делах люди попадают. Или вы сами того бы не сделали, что и я, случись вам оказаться в подобной ситуации?

— Ты меня не доставай, пожалуйста, «ситуациями». У меня своих хватало. А что получилось — знаешь… В воскресенье на даче ждем. Давай!

Воскресенье мы провели с ним; Ночевали на даче. И в Москву, на Фрунзенскую (в ГЛАВНОЕ ВОЕННО-ИНЖЕНЕРНОЕ УПРАВЛЕНИЕ), возвратились часам к восьми. А в девять ровно, когда у нас в ЦНИИОМТП начался рабочий день, Кирилл Афанасьевич позвонил Сапрыкину. И не спросив меня, предложил ему оформить мой перевод… к нему, в Военно–инженерное управление…

— А Бехтин? Он… — проблеял в селекторе Василий Андреевич.

— Бехтина ты и уломай, Вася. Ты ж у нас «дипломат».

— А Додин–то — он что, согласился?!

— Врать не буду. Но это опять по твоей части. Потом: ты ему сколько отваливаешь? Сколько–сколько?! А-а!… «Когда защитится!» А мы все эти его проблемы разрешим враз. Так и передай ему, — он покосился на меня, — и с содержанием, и с жильем, — со всем, словом. Давай! — Так вот, Вениамин. Или ты много в зэках поднакопил и тебе сам сват не брат? Или, может, наследство? Подумай. Конечно, дело это сугубо индивидуальное. Но когда–то надо свое будущее как–то предвосхитить и сконструировать. Воспользоваться возможностями, случаем, наконец. Или ты не понимаешь, сколько заслуженных и достойных офицеров, — с ромбиком и без, — по стране не мечтают даже о таком — чтобы их сам Мерецков к себе позвал на службу… Думай!… Чего молчишь!… Я тебя не неволю. Раз! Я тебе сроков не назначаю. Два! Я даже не обижусь, не дай Бог, если не согласишься. Я, может, для тебя только это и делаю — предлагаю, — судьбы наши перехлестнулись как–никак. Все же ты еще и Жоре Иссерсону друг. И Георгий Константиныч, — вот, — тебя знает, …хотя пусть не знал бы…

Вышел я от Мерецкова будто побитый…

Из–за маршала тоже. Неожиданная неприятность сильнее всякого оползня рушила к чертям собачьим все мои учебные планы. Все планы жизненные…Снова маячила передо мною «закрытая» система — закрытее некуда! От которой по здравому рассуждению отказаться не мог. Духа не хватило бы… Снова я в «ящике», теперь уже до конца жизни, — никакая прокуратура, никакой Верховный суд не вызволит меня из него…

Что было делать? Напрямую отказать Мерецкову — выказать гонор? Но только что Кирилл Афанасьевич — «милашка» — учил меня: «…к гонору следует мудрость прилагать для контроля»…

Я предстал перед Бехтиным. Николай Васильевич показал мне письмо Мерецкова. В нем, помимо прочего, констатировалось все же: «При этом будут автоматически решены все бытовые и личные проблемы семьи товарища Долина». Ну, прямо полное исполнение программы коммунистической партии относительно нужд советского народа — «Все как есть для него, — для меня, конкретно, — не спрашивая меня и не считаясь со мною»! Мысль мелькнула: не рук ли все это Миши Косюшко? Он спал и видел, что бы доброго для меня сделать!… Больше, вроде, некому. Не сам же помощник минобороны будет выдумывать и сочинять эти христианнейшие — в части обещаний рая на Земле — вирши! Ну конечно! Совсем недавно, объясняя мне причины тяготения ко мне, специалисту, его шефа, Михаил Михайлович разъяснял: — Ты сам подумай, — ну где они /мерецковское ведомство/ найдут еще такое, чтобы человека четырнадцать лет держали на одном не шибко злачном деле, не срывали его в другие округа, — ломая не только что накопленный опыт, но последнее желание опыт этот накапливать и преумножать?! Где? У нас? Так у нас, Веничка, человека за его службу гоняют и перегоняют с места на место бессчетно раз. Цель одна: чтобы он, не приведи Господь, не снюхался с такими же бедолагами — отечества защитничками — на предмет сговора о чем–нибудь таком — эдаком навроде небольшого путчика–переворотика… Не шутю!

Подумал ли Бехтин на Косюшку — не знаю. Но уверен был, что и без меня «бумага эта» не составлялась: прохиндей из прохиндеев, Николай Васильевич не допускал мысли, что сам Мерецков думал так, как изложено было в лежавшей перед ним бумаге. И был взбешен «несомненным коварством Додина», что и не преминул сообщить Сапрыкину еще до моего появления в своем кабинете.

Пришлось объясниться. Я поделился своим мнением и о демарше Мерецкова, и о реакции «моего президента». Не собираясь обсуждать ни того, ни другого, — ни стравливать «двух медведей» из–за судьбы «какого–то выскочки», тем более. Я предупредил Бехтина, что еду в институт, там оставлю заявление с просьбой уволить меня с работы, и ухода из аспирантуры — в аспирантуре тоже нет особой нужды в перебежчиках…

Бехтин марку выдержал. Бросив только вслед: «Пока!»

Сапрыкина я неожиданно застал празднично настроенным. Улыбаясь, он подал мне руку и, не умея играть, сходу сообщил:

— Тут сейчас Бехтин звонил. Просил низкий поклон тебе передать с выговором за грубость относительно начальства — ты ему нахамил, что ли?… А!… Заявленьица… Ну, понятно тогда. Он, понимаешь, — как знаю, — заявлений на увольнения откуда–нибудь не рассматривает — сам выгоняет, если вздумается ему. Это–то вот пора бы тебе знать, завлабу, молодому–интересному. Теперь так. Бехтин распорядился перевести тебя на полную ставку заведующего лабораторией с аттестатом кандидата наук, что я, между прочим, не разрешил бы — имею на это право — из соображений педагогических: что–то не помню случая, чтобы таким ходом побудить кого–либо ускорить написание работы. Не помню. Еще он просил передать, чтобы ты, между делом, побывал у него, — извиниться он хочет, не иначе. После тебя звонил он Мерецкову. Поговорили мирно. Объяснились. Получилось так, что «один — ноль» в твою пользу. И Косюшко оказался ни при чем — тут наша с ним польза обоюдно: я б ему такого фокуса не спустил.

Так получилось, что с Мерецковым я повидался после очередной командировки в Мурманскую область, где начальство комбината АПАТИТ и его партфюреры, как миленькие, приняли «к немедленному исполнению» — слово–в–слово — прежние мои предложения. Предупрежденные, что принимать скандальный объект буду и я в составе новой комиссии.

За институтскими делами, закрутившись совершенно, я опоздал поздравить с днем рождения Розалию Израилевну — маму Исаака Ашкенази, школьного друга моего. С ним по освобождении моём встречались мы довольно часто — чаще, чем с другими моими школьными друзьями. Я знал, что он работает врачом где–то в системе АЭРОФЛОТА. Теперь, когда виновный, но помилованный Розалией Израилевной, я с опозданием в неделю, попивал чаи с домашними лекахами у нее в квартирке по улице Осипенко в Замоскворечье, предупрежденный по телефону мамой своей к нам ввалился Исаак. До этой встречи наш обычный с ним треп «обо всем» длился бы до изнеможения — мы никак не могли наговориться за четырнадцать лет разлуки о бессмертных делах нашей бурной школьно–военной юности. Как–то так получалось, что все его и мои интересы не выходили из круга судеб школьных наших товарищей и любимых педагогов. Именно любимых! Нам повезло с учителями. К счастью, еще живыми и здравствующими. Даже наши совместные с Исааком походы по Москве почти всегда оканчивались встречами с кем–нибудь из школьных друзей — девчонками и мальчишками — у кого–то дома. Дома у себя нас принимали и Григорий Вениаминович Каценельнбоген, Берта Соломоновна Ганнушкина, Борис Анастасьевич Кардемский… У Григория Вениаминовича появилась, наконец, супруга, — а мы–то полагали, что он навсегда останется бобылем! Теперь в их квартирке по Климентовскому было так уютно, словно куча самых именитых дизайнеров о том позаботилась. И угощал нас не сам «Гриша» как когда–то историческими консервами и чаем из кастрюли, а его милейшая «Эстеричка» — вдова, мать погибшего на войне такого точно, как я в то время мальчика — Венечки тоже, тоже моего года, месяца и даже дня рождения… Когда Эстер накрывала на стол и в старой, теперь «когда–то» холостяцкой квартире Григория Вениаминовича волшебные ароматы заполняли все пространство столовой, казалось, мир без края и конца разливался в душе, будто никакой войны и в помине не было, и не унеслись из жизни ни мои близкие, ни родители хозяина квартиры, ни муж ее хозяйки, ни, конечно же, мальчик, сын ее, мой ровесник, прелестное совершенно лицо которого смотрело на нас улыбаясь с огромной фотографии под стеклом, — наверно тридцатилетней давности, — на стене столовой… Хотелось ничего не вспоминать. Только молчать. И молча наслаждаться теплом, исходящим от этих необыкновенно сердечных, как–то не как все кругом любящих друг друга стариков — щедрых для нас временем, столом, и тоже необыкновенной к нам всем любовью. Но вот именно молчанием мы вызывали ее смертельно раненую память. Сын на стене оживал,… звал ее? И она должна была тотчас же уйти в спальню — сама, одна. И там, закутавшись в плед, лечь и попытаться забыться. Иначе — бессонная, мучительно бесконечная ночь, видения растерзанного ее мальчика, сердечные приступы, тяжелые, провальные обмороки.

И мы говорим с нею, говорим, чтобы она не смотрела на сына.

Не то — в доме Кардемских на Маросейке у Лялина. Там мельтешение трех прелестных дочек. Там вечные веселые скандалы. Там жизнь во всей своей многоликой ипостаси… В те дни многоликость предстала перед нами — и перед родителями тоже — в образе молодого французского студента, стажера Суриковского института. По трехкомнатной квартире потомков знаменитых польских дворян и сына ксенза француз передвигался маленькими шажками, плотно, как баба сноп, обняв перед собою младую, — младшенькую, — невинность Кардемских. Очень похоже это было на здорово затянувшийся неразъемный собачий акт. Заграничный его участник был талант несомненно: на стенах столовой движения этого интересного действа изображены были рукою мастера! Но в акварелях, и в натуре прижавшаяся спиною к партнеру спала! По крайней мере, я ни разу не увидел ее открытых глаз и не услышал голоса. Хотя, до знакомства с держателем ее она отличалась буйным многословием. Борис Анастасьевич, выкручивая себе за спиною руки, тоже ходил по квартире мелкими шагами и повторял убежденно: — Матка Боска! Ведь это должно когда–нибудь кончиться?! «Должно'!» было ключевым словом…

А вообще в доме его было весело. И снопоношение не мешало очень интересным беседам, главным образом, на отвлеченные, часто математические темы — конек хозяина. Как и в молодости, он продолжал писать книги по занимательной математике. И как тогда, книги эти издавались дикими тиражами и раскупались мгновенно.

…И вот, Исаак ввалился с номером журнала «Вестник вооруженных сил» в руке и крикнул маме, еще не заметив меня по своей одноглазости и близорукости, — Бенка–то, оказывается, еще и в Арктике что–то кумекает — вот проходимец! Смотри!… Тут он заметил меня и закричал: — Тебе мало твоей северной эпопеи?! Ты еще себе бейцим не отморозил — лезешь обратно в свои Колымы и Норильски с Воркутами?! Тебе же, идиоту, после всего нужно южное солнце, пальмы и виноград — у тебя — вон! — зубов уже меньше половины после цинги, дурак! Скажи чего–нибудь этому идиоту, мама!

— Хватит мне было говорить об этом другому идиоту! Ты–то зачем в своей Арктике погубил десять лет жизни? Тебя, что, суд приговаривал там отбывать?

Несколько мгновений было тихо. Потом Изя полуторжественно–полутрагически произнес:

— Так сложилось, мама.

— А у него тоже «сложилось», или все–таки его сложили? А?

— Постойте, постойте, — спохватился я — Это о какой Арктике вы говорите?

— О той же, — ответил вместо нее Исаак. — Как–то не пришлось на эту тему поговорить… Жизнь такая, что все превращает в рутину… Давай, выпьем, братик.

До глубокой ночи, опорожнив уже не помню сколько армянского розлива бутылок, мы «выясняли» сперва подробности полярной биографии моего друга. Конечно же, с широкими, но весьма уточняющими комментариями исааковой мамы. Изя был всегда человеком открытым, но таких откровений я от него не ожидал. Мог ли я предполагать, — привыкший быть «представителем» в средних широтах Высоких Полярных широт, — что скромный мой одноглазый друг более десяти лет оттрубил/в Арктике? И все эти годы — в роли Главного врача полярной авиации?! Мог ли представить, что созвездие полярных летчиков, штурманов и радистов штучной работы, принесших славу отечеству, России, известные всему миру первооткрыватели, и герои Второй мировой войны, — все они, без исключения, были и еще остаются его пациентами и друзьями… Причем, иначе и быть не может, потому что кто есть врач для своих постоянных и неизменных пациентов, — главный доктор, от которого зависят не только самочувствие твое и даже здоровье, но право на пребывание, — на жизнь! — в САМОЙ полярной авиации. Право на полет в завораживающих душу и рвущих сердце ледяных просторах — на единственную и самую прекрасную мужскую работу?!

…Несомненно, настоящий «Армянский» очень способствует выяснению самых затаенно–трепетных чувств, запрятанных у мужчин где–то в районе поджелудочной железы, когда волшебный этот напиток закусывается… чем–то таким… необычайно… конечно… словом, которое тетя Роза все подносит, и подносит… Всякое там… И не где–то тут к столу на Осипенко в Замоскворечье, а совсем не тут, не тут совсем! А там… Там, в крохотной квартирёшечке Ашкенази в Лефортово… За Басманными улицами в Старой Немецкой слободе… Когда… на фиг нам завтрашняя контрольная по физике… готовиться к ней… А вовсе молодая ещё тетя Роза приоткрывает створку «очаковских и покоренья Крыма» времен буфетика и достает оттуда терпимо–прекрасно воняющую рыбку «горячего, черт побери, копченьица…» Дома у меня такую сроду бы не догадались подать… детям. Сперва — с вечера — по–одесски угостили бы стариков. Ну, а если… полный порядок, то… дали бы детям, на здоровье…

Что, пусто?! … А, «хватит»! А кто это сказал?… И в конституции, — в основном законе, — нич–ч–чего по поводу «хватит» не начертано-с…

Трижды — последний раз в восемь утра — Розалия Израилевна звонила Нине, объясняя: мужчины вспоминают минувшее. Эта фраза ей нравилась и произносилась в ключе: «Суд идет!»

* * *

Вот что, я тебя познакомлю с отличным мужиком, — продолжал, проснувшись, Исаак. — С Марком Шевелевым. Он теперь в Полярке главным — не-е, не врачом — Начальником. А раньше был начальником Главсевморпути, — не мог ты его не знать, или хоть не слышать о нем! Знал? Отлично! А, ты его знал, а он тебя — нет. Ну, узнает теперь.

Не то, чтобы я Изьке не поверил. Поверил, конечно. Но как–то все говоренное под–коньяк казалось милым бредом. Однако, через пару дней мы с ним сидели в креслах у письменного стола, за которым приподняв по–стариковски коленки, полулежал в уютном лонжерончике сам Шевелев Марк Иванович (Израилевич, конечно!), и, не чинясь, беседовали «за белых медведей». Интересно, — знакомства и совсем обыденные разговоры с такими, казалось бы, могущественными личностями вроде Мерецкова или Чуйкова никаких особых эмоций у меня не вызывали. Даже мгновенный шок при виде открывающего мне двери Иссерсоновой квартирки маршала Жукова прошел быстро. Бесследно даже. Особых переживаний не принеся. Кроме, может быть, ощущения некоей двойственности чувств из–за проклятой информированности. Об активной роли маршала в немыслимо жестоком усмирении восстания зэков Ухта—Печерских лагерей в 1953 году, в зверином по животной ненависти загоне на родину–мачеху пленных казаков с семьями и детьми в 1945–м… Да о патологической жестокости его к солдатам и офицерам собственной Армии. Здесь же, в кабинетике дома на Варварке, участвуя в беседе с Шевелевым «на равных», я в реальность происходящего не верил. Хотя многое знал о нём по рассказам шефа его времён Второй мировой моего Шуры. Александра Евгеньевича Голованова. Начальника Дальнебомбардировочной авиации. Которой Шевелёв был Начальником штаба…. Даже начищенные до самоварного блеска знаменитым айсором из Китайского проезда штиблеты Ашкенази, хозяйски покоящиеся на журнальном столике, состояния ирреальности не рассеивали. Что–то в душе у меня в эти минуты происходило непонятно–праздничное, по–детски трогательное, сравнимое только с ощущением начинающейся волшебной сказки. Душа — субстанция тонкая, неразгаданная. Видимо, своей этой неразгадываемостью разгадала она, что происходит действие действительно сказочное. Шевелев поговорил–поговорил, да и снова секретаршу с вестовым позвал. А пока они готовились, — по–домашнему собирая в тумбочках порожние судки и фарфоровые блюда, — мы продолжали выяснять–вспоминать общих наших знакомых, закружив уже вкруг «загадки острова Котельный» в «те» военные годы. И совсем бы закружились. Не напомнив–не расскажи я самому хозяину Арктики тех лет о том, что тогда «в его хозяйстве» на проклятом том острову на самом деле происходило. Он, в свою очередь, выдал мне «тайну» поселка Рыбак «на материке, что чуть южнее Новой Земли». Опять пришлось подправить его рассказом о моем посещении этого мрачнейшего рудника–убийцы. Тогда он козырную карту выложил — Ванькину Губу! Что же, и тут пришлось сознаться: однажды тонул я в губе — заклинило Снаряд с полной вахтой. Было.

— Так это… Так это тебя, тебя …. к нам на Тикси в июне сорок пятого Задков на патрульной «Каталине» вывез?!… Те–ебя! Ну, молодой человек, это же надо было такой хипеж по всему Северу учинить! — И совсем захлебнувшись воспоминаниями: — Из–за него, Исаак, с меня, чудом, погоны не содрали!… Кто только радёвок не раскидывал, и все с угрозами, с угрозами!

— Марк Израилич! Моей вины тут нет, — не из–за меня шум поднялся. Из–за немецкого радиобуя… с субмарины их, вот из–за чего хипеж! Неужто из–за меня, Марк Иванович?.. Человек Вы разумный!… Да если бы нас там, в заклинке, — не вахта — четырнадцать лбов — а дивизия души отдавала бы… Ни один начальничек тогда и бровкой бы не шелохнул — из за нас, из за зэков!… Ха!… Тут их собственные жизни зависли–закачались, когда ваш Осипов буй «уронил» вместе с «Консолидейтом»… Тогда команда нам и пришла:

— Буй, — вашу мать, — найти и поднять!

А как найти–то его, если «Консолидешка» неизвестно где? А Москва, Ставка требует: Давай буй! Буй давай! В нём, говорили, в буе этом система шифровки автоматическая. И если ее раскрыть–разгадать, можно будет все их лодки слушать, которые у вас по Севморпути как у себя дома тогда ходили–пиратствовали. Вот так ОГРОН (Отряд горных работ особого назначения) — то наш и подключили. А тут Мазурук «американку» нашел. Нас — на Бориса Николаевичеву «Каталину» — и в Губу. А там льду на метра три с шестом… Думаю, льдом — ничем иначе — нас и заклинило… На траверзе устья оси скважины, что тогда стали бить, морены не было. Песок! Мы бы, — не поднимись хипеж, — снарядом за три–четыре суток скважину прошли, и буй наш! Валунов, вообще посторонней породы в зазоре не нашли. Значит лед. Растаял, когда кессон–снаряд вира’вали и, … получается, мы сами собою заклинились ради удовольствия? А удовольствия — двенадцать душ ко Господу отбыли–отмучились. Так, Марк Иванович. Не соврал я?

Он что–то хотел сказать, подался даже из лонжерона своего, но тут как раз машина подошла. Секретарша вестовому вслед вошла–вплыла с новыми пакетами. После чего на подносах, в вазочках, появились маленькие совсем хлебики, и из старого ещё «ЗАРЯДЬЯ» фляки господарские. И большие открытые уже стеклянные банки с красной чавычевой икрой–пряженкой. Такая не на рыбзаводах где–то, — такая в вотчине шевелевской производилась в Оле, на Восток от бухты Нагаева в Охотском море. Она только для «чистых» вымачивалась — для Пилотов и Штурманов. А начальничкам в Кремле она не доставалась — рожею начальнички по шевелёвски не выходили, значит…

Так подробно — про булочки и про икру — потому, что в тот мой первый приход к Шевелеву мне каждая мелочь запомнилась, будто происходило все в детстве, когда каждый шаг — новый, каждое лицо — событие. Уверен совершенно: именно в кабинете у Марка Израилевича Шевелева детство мое «арктическое–челюскинское» обернулось, — после 15 лет каторги (и каторги Арктической тоже — без Арктической то как?!), — не менее счастливой взрослостью настоящего приобщения к делу погружения в истинный Север.

И чудо это материализовалось тут же, в лице не одного только Марка Израилевича Шевелева… Но нового человека. Вослед за секретаршей с вестовым с чавычевою икрою от Нептуна. Вплывшего, — загребая по–хозяйски, — в шевелевский апартамент.

Был человек высок. Худощав. Моложав. Одет с иголочки. Подстрижен аккуратно. Четкого рисунка овчарочьи совершенно светлые глаза его с гильотинно опущенными краями век по–дальномерному широко сидели на внешне простоватом, крепко обветренном лице.

Первое впечатление: хо–ор–рошо набравшийся скандинав–матрос — насторожен, собран, приготовлен. Сейчас приступит… Здесь тоже подробно из–за того, что с ним, — Игорем Григорьевичем Цалюком, — тогда Начальником отдела капитального строительства Полярной авиации Министерства Морского флота, а чуть позднее — главным инженером и, наконец, управляющим треста АРКТИКСТРОЙ того же ведомства имел я удовольствие и даже счастье оттрубить более тридцати пяти лет рука–об–руку. До позорного, — позорней некуда, — развала безразмерной глинобитной Державы… Аэродромщик экстра класса, он, — командуя, — полстолетия обеспечивал всю «наземную» службу и технику «взлета–посадки». И где? На сложнейшем «аэродроме» планеты — в обеих Арктических зонах…

Будто давно зная меня, Цалюк предложил: — прошу ко мне! Поговорим о работе /?/ … Тут я не сразу нашелся что ответить… Он же, — вроде бы, — не знал ничего ни меня ни обо мне!?

Чуть позднее Изя разъяснил: — Цалюк уловил впечатление Марка Израилевича о тебе. А Марк — волхв, — людей чует «при подлете». И никогда не ошибается. Понимаешь, кроме руководства особыми службами гражданской авиации до начала и по окончании Второй мировой войны, он был на ней Начальником Штаба Дальнебомбардировочной авиации у основателя её и бессменного командующего САМОГО АЖ Александра Евгеньевича Голованова… Ну, да, ну, да… для тебя Голованов человек свой. Близкий… Попытайся тогда понять и Марка. Ну и Цалюка…

А с Цалюком ты должен просто подружить: вам с ним, — с лабораторией своей, — работать. Не знаю как без тебя он — ты без него никак… Его в Арктике, вообще на Севере и в Антарктике не обойти. И не потому, что он затычка ко всем бочкам. Нет! Он редкостный энциклопедист–строитель. Как посторонний я так это понимаю: Цалюк знает все, что необходимо знать специалисту. Абсолютно все. И знания свои не держит под задницей, как молодой медведь кету с икрой пойманную на рыбалке. Потом, он — человек. Понятней, чтоб… Частенько приходится производить пренеприятнейшие операции — отстранять от полетов прекрасных, великих даже летчиков и штурманов. Время нервное, не хуже военного — стрессовое. Участились инфаркты у пилотов. В воздухе. Инсульты даже. Что это значит понять не трудно! Вот, чтобы чуть реже летать со всяческими комиссиями «к месту падения», приходится ужесточать не только предполетный контроль. Но навсегда отстранять пилотов от их работы. Представляешь, что тогда происходит с человеком? И здесь срабатывает Цалюк. С его авторитетом и связями, — ну, и с моими тоже, мы этот переход, ломку эту жизненную амортизируем хотя бы тем, что сохраняем человеку его материальный уровень, статус социальный. Гонор! Ты пойми: человек летал, жил, значит, в самом престижном авиационном соединении страны — в Полярной авиации! И имел за то всё что страна могла отвалить… Ну, чуть больше…Сюда ведь отбирают самых опытных, грамотных самых, самых дисциплинированных, самых, — Беночка, — отважных военных пилотов и штурманов! В последний год войны, когда погибли лучшие наши воздушные ассы, каждый пилот, имевший хотя бы одну звезду героя или два–три «Ленина» жил мечтою: остаться в живых, чтобы прорваться в кадры Полярной авиации. Почему? Потому, что только из этого элитарного соединения отбирались все без исключения САМОЕ-САМОЕ! А у нас что это — личные пилоты всех генсеков — от «великого лучшего друга летчиков» до теперешнего. А это ВЕРШИНА! Выход… на великокняжеский титул, возвернись он чудесным образом в эту страну… Знаешь, когда министр — не без завотделом — убирал меня из Полярки, вроде бы «на верх», — главным врачом всего ГВФ, где поныне свирепствую, — он мне признался: наверху сейчас такое отношение к евреям, что они лучше стерпят тебя главным лекарем у себя в «Четвертом». Чем там — на краю света, в Полярке. Потому как именно в ней, в Полярной, та «иголочка в уточке, что в озерке, которое за тридевять земель» — ключик к ихней жизни, — понимаешь? А они жизнь свою ой как любят и берегут. А так как статус их, положение — не наследственно, — одна надёжа на личного пилота: а вдруг получится и вывезет он?! Куда, правда, — не очень понятно…

С Цалюком проговорили до позднего вечера. Почему–то запомнилось брошенное им затаённо путаное нечто в ответ на мои, — уже за сумасшедший день уставшего порядком, — открыто недоуменные, но тоже путаные реплики о круговой поруке. С которой сталкиваюсь повсюду. И не могу, не способен принять — не научен. Воспитан по–другому… Политика… А если такую политику не принимаю? Не хочу, не намерен принять.

Придётся. Вениамин Залманович. Поинтересовавшись родителем моим, Вы вот волею случая тоже теперь отправлены в политику — в высокую, как я понял. Вернулись в столицу — в Москву. В высоком правительственном учреждении служите. В сферах принимаетесь… А здесь у нас, — «по привычке» не теперь приобретенной, и не Вашим долгим отсутствием, — нужно к намеченной цели идти не официальными, казенными путями. А личными и домашними даже. Я помню, не могу забыть как отец мой, Григорий Евсеевич, — с какими усилиями, с муками какими, с кровью какой — выпрастывался — вырывался он сюда, в Белокаменную из глубочайшей бездны и разлива болот Охотской провинции… Чтоб работать! РАБОТАТЬ ЧТОБЫ! Да, да… Море разное чистое и светлое, оттенков фантастических, — один под прозрачным покровом его пляж с чёрным песком что стоит, — сказочная рыбалка круглый год, днём и ночью весёлая охота — жить бы, ЖИТЬ! Солнце восходящее встречая… Знаете, что такое от зари до зари восходящее солнце, когда воздух без пылинки и искрится? И планета остальная не нужна…Нет, будто, её!…

Вот только жрать нечего народу! По статистике плотностью одному человеку на полтора квадратных километров территории! Траулеры жрут солярку, утюжат море, и до десяти утра уж полны рыбой. Да какой! А через четыре часа рыбка загорается, горит. И выкидывается мощностями судовых рыбонасосов за борт… А траулеры, освободясь от бесценного но сгорающего груза, из бесконечной очереди к причалу рыбзавода снова уходят в море. По новой отправляясь ловить рыбку… Которую рыбозаводы снова не примут — мощностей у них, оказывается, нет! Тары под рыбу тоже нет! Рабочих для разделки её нет тоже! Никто ни о чём таком подумать не догадался… И Микоян Анастас Иванович, министр пищевой промышленности и первый друг Иосифа Виссарионовича объявляет торжественно на весь белый свет: Рыбная промышленность Дальнего востока нанесла государству убытков за год на 3 миллиарда тугриков!… Кем быть надо, чтоб сознаться в таком при битком набитых рыбой морях державы? При открытых для неё забитых рыбой океанах? И всё же… всё же… Что только не перетерпел батя мой, не перенёс что в боях за место своё под чужим солнцем?! А оно, место, окажись, — через всю безразмерную страну от речки Охоты до реки Москвы, — через стенку с кабинетом самого того Анастаса Ивановича! Который, как известно, от Ильича до Ильича!… Всё же… Вот это и Вы запомните. Вам виднее ваши пути. Только ведь можно по любым из путей здесь поминавшимся идти по–разному. И к целям разным. И вот тут сентенция: «цель оправдывает средства» читается каждым из соображений собственной совести — «как научен» и «как воспитан». Мне импонирует ваш вариант «прочтения». Потому предлагаю дружбу. Ведь работать–то нам все равно вместе.

* * *

…За всеми многочисленными делами и обязанностями, что низвергнулись на меня с началом работы в институте, я ни на минуту не забывал главного своего дела — «Спасения». Сдавая экзамены в аспирантуру, возвращаясь в Москву после бехтинского приглашения и основываясь в престижном московском институте, наконец, оказываясь необходимым хозяевам оборонного ведомства, я пытался просчитывать динамику открывающихся возможностей работать легально и активно — время, казалось мне, наступило, позволявшее выполнить мою миссию возможно полнее и эффективнее. Старые кадры «Спасения», воспитанные еще маминой энергией и примером, старели. Многих унесла смерть. Были и такие, что откровенно устали не так от самой работы, как от постоянного ожидания «разоблачения и ареста», хотя ни разоблачать, ни арестовывать всех нас было не за что и не за чем — никогда в действиях наших ни один даже самый предвзятый опер не мог и не пытался обнаружить «преступных намерений» или, хотя бы, формаль¬ный «состав преступления». Хватая нас, чекисты прежде всего искали хоть какие–нибудь компроматы, чтобы зацепившись за них можно было подвести надежно к сроку или «вышке». Они даже не пытались ни разобраться во всем, что касалось «Спасения», как объекта деятельности вообще, ни провести пусть формальное, даже предвзятое расследование моего и товарищей моих в нем участия. Они лучше меня знали, — осведомленные во всех подзаконно–незаконных указаниях, указах и приказах их хозяев, — что ничего, за что можно было бы уцепиться, они не найдут. Более того, — это не только мои предположения, это мнение самих чистосердечников, — наша деятельность вызывала у многих из них, более опытных, помнивших о судьбах своих предшественников и товарищей, исчезнувших однажды в гулаговской канализации, понимание и одобрение. Как те же чувства вызывает работа врача или сиделки у постели больного даже у самых черствых и ничего не желающих видеть вокруг себя завзятых эгоистов. Я даже знаю случаи, когда источник очередного нашего несчастья — заштатный лагерный штымп из спившихся или по–иному проштрафившихся вертухаев–начальников — хватал кого–либо из нас. И начинал лихорадочно шить дело. Только потому, что по пьянке или с похмелья «осудив себя судом собственным», воспринимал наше дело как откровенный и всем виденный укор собственной его совести. Ляпкин Борис Иванович тому пример, — опер на Мостовой колонне в Братске при майоре Владимире Павловиче Шамоте — человеке порядочном. По обычаю, набравшись в своем кабинете в зоне, — Шамота специальным распоряжением запретил конвою впускать в оцепление пьяного Ляпкина, — это настоящая его фамилия, — опер отдавал команду дневальному: — заключенного Додина — ко мне! Чуть раскачиваясь в кресле, долго смотрел в меня осоловевшими глазами. Произносил: — Что, падло, по–новой кровь мою пьешь? Снова… кровь… сдавал и других… побуждал, да?… Добрый, значит?… Челове.. векалюби…любец, да?… Свят–той, значит, ****а мать?!.. А что др–ругия себе думают и как жисть свою понимают он–не… тебе не интересна?… Коне–е–е-чна, у тебе, гада, интерес себя возвыш…высить… Понимаешь!… Он, значит, в рот е…й, а люде — ни ва што?! Да?!… Да! До других тибе дела н-нет! Нет-т тибе дела!… Сидишь тут… Зна–аю, зна–а–аю чиво думаешь: думаешь, Ляпкин–опер тибе счас оформит, как …положено, и определит!… И правильна сделаит, между прочим… И ты, значит, стра…да…далец… Герой! А Ляпкин–опер, — он, значит, гад… мильцанер!…И определит!… бы… определил бы. Но… не определит Ляпкин–опер!… Он счас встанет, дасть в мор…ду… и пойдет! Сдасть тибя… куда… себя… кровь свою сдасть! Теперь тибе… пуссть стыдна будит… Вот!… Иди!… Осседа…

Что до опера — «интеллигента» товарища Щумского /имя и отчество которого не известны мне по сей день/ с одного из «моих» Безымянлаговских лагпунктов, — тонкого хама, софиста и бесконечно озлобленного на весь мир циника, — и он туда же! Так вот, однажды он изрёк: — Напрасно стараетесь унизить меня вашими баптистскими меценатствованиями — демонстрируете бесчеловечность администрации дележкой пайки и баланды с о с л а б л е н н ы м и товарищами, — «ослабленными» произнес с разрядкой и нажимом. — Выходит: Щумский по должности и паскудству характера осознанно несет человечеству голодную смерть, а вы с компанией — Иисусы двадцатого века — по ломтику хлеб насущный. Согласно Евангельской раскладке — пятью пайками пять тысяч голодных кормите. Терпение мое не бесконечно, Додин. Прикажу всех — прямо от вахты — препровождать в изолятор, и там, в «ласточках», кормить вас и ваших подопечных клизмой… Делитесь тогда этой «пайкой» с ослабленными.

Они все понимали — армия Ляпкиных—Щумских, — «патриотов из патриотов»! Знали и свою незавидную роль: ими, ими система утирала собственную — в крови и говне — вонючую задницу. Потому с такою злобой ненавидели тех, кто для роли этой не подходил по ершистости своей. И, ненавидя, завидовали мучительно…

В этой вот атмосфере зависти и ненависти продолжали мы все начатое мамой святое дело, — ее «Спасение». Как раз в месяцы моего профессионального самоутверждения в институте, отнимавшего время и силы, мы с Владимиром Карловичем Эйхгорном — другом детства и коллегой по хирургии Николая Ниловича Бурденко — заняты были судьбами схваченных советской армией и арестованных врачей подпольного лазарета Украинской Народной революционной армии.

Как мы решали судьбы схваченных и априори идущих на смерть медиков–героев читатель узнает из повести Спасение. (В. Д. ПРОЗА. РУ). В рассказе Колония КРЯЖ (там же) я только чуть прикоснулся к теме альтернативной. В попытке спасти смертников организацией побега определяющей была и моя роль — напоминать такое не в характере времени ни автора. Готовил побег близкий мне человек, сотрудница учёта кадров лагеря. Долгие годы думать нельзя было о написании истории этого побега, организованного и осуществлённого в 1942 году. Но один за другим ушли в мир иной организаторы его, назвать которых при жизни их было не возможным. А промолчать вослед тому — великий грех.…

Надо было, однако, решать ещё судьбы живых. О чем рассказывать нельзя.

* * *

Ещё в самом конце ноября 1957 года мы, трое абитуриентов аспирантуры Академии строительства и архитектуры СССР, писали помянутый выше экзаменационный реферат «по специальности» («Организация строительного производства»). В аудиторию, — тесный подвальчик дома по Камергерскому переулку, — я пришел первым. Полчаса спустя, за свободным отдельным столиком слева от меня, молча, не поздоровавшись, пружинно уселся высокий сухощавый пожилой (на вид было ему все полсотни!) седоволосый мужчина атлетического склада. Одет он был в ловко, но буднично, сидевшем на нём тёмном, явно ведомственном, спортивном костюме. Я подумал ещё: «а он–то, дед, что здесь делает — в аспирантуру принимают до 35–и лет!». Но думал недолго — интереса он не вызвал: его актёрское бритое безусое лицо аскета показалось очень уж ординарным. После нас за столиком от меня справа, громко поздоровавшись, нашумев, расположился тоже высокий, — если не сказать очень высокий! — плотный, могучего телосложения, — красавец–мужчина с огненно яркими голубыми глазами под мощным каштановым чубом. Светло шоколадная тройка его в красную полоску, ослепительно белая сорочка с ярким галстухом–бантом были по–праздничному роскошны. Он заинтересовал. Хотя… в своем… параде был как в броне.

На работу отпущено нам шесть часов. Свой реферат я написал до первого перерыва — за пару с чем–то часов. Стал его пересматривать. Поняв, что работу я окончил, сосед слева повернулся ко мне. И, не глядя на меня, протянул тетради со своим рефератом: «Слышь–ка, парень! Если у тебя — всё — погляди–ка на мою писанину… Понимаешь, родной хохлацкий я уже забыл, а русский, полагаю, как следует не выучил… Подправь, если что не так…

Я кивнул. Стал просматривать его писанину. Заинтересовала тема: «Организация системы мобильных технологических станций отделочных работ». В стране началось массовое жилищное строительство (промышленное возведение жилых зданий — так незаслуженно обозванных нашим народом «хрущобками»; в рабочей Британии, где они возникли и распространились, считались эти пятиэтажки Даром Господним! Выполнены то и эксплуатировались домики были по Английски и в Англии!). И «станции» моего соседа, несомненно, как раз и составляли сердцевину системы этих воистину гигантских работ (по стране — отделки стен, помещений и кровли более восьмисот тысяч одних только таких вот пятиэтажек!). Внимательно, с интересом, просмотрел работу. Прежде всего, убедившись — написана она великолепно! Да ещё и забытым настоящим языком, узнал который по своим давним архивным поискам. Хорошим русским слогом написана; предсказанной им языковой путаницы не заметив… Того мало, понял с долею зависти и… осторожности: парня этого не мне править…

Окончил. Передал ему тетради. Вышел. Когда вернулся и сел за свой столик, сосед справа тоже, — только предельно и неназойливо вежливо, — попросил меня посмотреть и его реферат. Тема — оригинальная организация технологических потоков на заводах ЖБИ Москвы. Написана грамотно. Читателю мастерски даётся учувствовать — автор глубоко, — как САМОМУ АВТОРУ и полагается, — в курсе темы. Но тема интереса для меня, — помню, — тогда не представляла. Хотя в специальной литературе шума вокруг неё хватало… Я внимательно просмотрел и эту работу. Что–то сказал автору. Возможно, некую приличествующую моменту любезность… Не заметив особого интереса ко мне моих соседей я, — после того как формальности экзамена завершились, — попрощавшись, оставил аудиторию. В коридорчике просмотрел мельком на стенде объявлений Аспирантуры вывешенные биографии абитуриентов. Увидел там, что Фомин–то — хо–хо! — аж начальник самого АРХСТРОЙКОНТРОЛЯ Мосгорисполкома! Не понял, кто Косюшко. И смылся…

Прошло чуть более двух месяцев.

…С Ниной Оттовной мы шли от Метро к Вахтанговскому театру по Арбату. Обогнули справа вход в кондитерскую ПРАГИ. Сразу за ним игривым клаксоном нас остановила пришвартовавшаяся лихо к тротуару длинная чёрная машина. Вкусно клацнула дверца: — Вениамин Залманович! Здравствуйте! — К нам подошел… Геннадий Нилович Фомин — второй, правый, сосед мой по столикам на экзаменах в Аспирантуру… Тот, в шоколадной в полосочку тройке… Смял удовольствие перед спектаклем часовой вечерней прогулки по следам Маргариты и Мастера. Познакомился торжественно с супругой моей. Попросил поздравить (или пожалеть) с выпавшей на долю его и новоприобретённой синекурой Председателя новосозданного комитета ГОСГРАЖДАНСТРОЙ. Предложил подскочить домой к нему, где нас ожидает его супруга (телефонно предупреждённая им, когда он только увидел нас у Арбатского метро). И оттуда, вместе, отправиться часам к девяти сюда, в ПРАГУ. Где с друзьями — пусть пока с их друзьями — отметить… всё же, какое никакое СОБЫТИЕ… нового его назначения… Кто дома у Вас? Дети?… А есть с кем оставить?… У нас надёжная, замечательная домохозяйка — подкинут её моментально! Идёт?… А к Вахтангову, обещаю, мы ещё попадём… Не упомню дальнейшего нашего промежсобоя… Замечательная домохозяйка Фоминых прибыла на Локомотивный к подготовленным нами по телефону из машины Саше и Фаичке вовремя. И мы часа три провели в милейшей компании…

Так Геннадий Нилыч (и супруга его) удостоил нас внезапным началом многолетней верной и нежнейшей дружбы, до кончины его продолжившейся в Израиле.

Примерно, в те же дни в длиннейшем коридоре института, — наконец воедино собранного в построенном для Академии Строительства и Архитектуры (благополучно к этому времени отдавшего концы) огромном комплексе зданий по Дмитровскому шоссе 9, — столкнулся я лоб в лоб с летящем на всех парах навстречу Михаилом Михайловичем Косюшкою. Первым соседом, слева, что экзаменовался со мною в парадно–спортивном одеянии. Не поздоровавшись с той поры, — будто утром расстались, — он, остановившись, извлёк из портфеля кипу бумаг. Вытянул из неё несколько свежеопубликованных СТРОЙИЗДАТОМ, остро пахнущих типографской краской, журналов ПРОМЫШЛЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО и СТРОИТЕЛЬНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ с моими статьями. Буркнул осуждающе: — Когда успели? Втихаря всё! Меня не предупредив! А я как фраер жду материала в БЮЛЛЕТЕНЕ!… Никуда не годится!

— Позвольте, Михаил Михайлович! — Отбиваюсь я. — Мы с Вами ни о чём не договаривались!…

— Ну и что! Понятно без договорённостей: Ваши очередные статьи по Северу — в наш БЮЛЛЕТЕНЬ!…

— Будет Вам и сказка, будет и свисток, Михаил Михайлович… — пытался я отшутиться. — Дайте только срок!

Шутка принята не была…

Так мрачно, со скандала почти что, началась моя с этим замечательным человеком более чем тридцатилетняя, никогда и ничем не омрачаемая светлейшая дружба! А всё — удачно расставленные экзаменационные столики в фойе… Рок!

* * *

По старинной, со времени жизни в Приангарье, традиции — на работу и с работы я — пешим ходом. То же — в Москве. Тем более, когда летом 1962 года получил Госстроевскую квартиру по Дмитровскому шоссе в Локомотивном. До Института от дома по тропочке пять километров Берёзовой аллейкой вдоль полотна Савёловской железной дороги… Интересно… Район, вроде заселён — а попутчиков нет! Хотя по дороге не без памятных мест… Вот, на стыке Дмитровского шоссе с Октябрьской (Николаевской) железной дорогою, памятная отметина; Точка у левого, в сторону центра Москвы, откоса. Здесь в 1962 году рулимая (или ещё как это назвать?) легендарным учёным–физиком Львом Ландау, — набухавшемся до риз положения на проводах коллеги из Подмосковной ДУБНЫ в Ленинград, — и набитая пьяными их друзьями легковушка, во время бесшабашной гонки по зимнему, в снегу и люду, Дмитровскому шоссе врезалась на полном ходу — лоб в лоб — в тянущийся по обочине грузовик… Смятая свалилась вниз. Под насыпь. Под бок к стоящему на колёсах и тоже покарёженному ЗИСу с потерявшим рассудок водителем… Мирно и тихо провалявшись там с бесценным грузом около трёх суток. Дальше что произошло — всему миру известно… Кроме, быть может, того, что просравшая самого оберегаемого как зеницу ока ядерщика страны славная охрана его, — вкупе с вечно бдящими службами государственной безопасности, — искала эти трое суток Ландау где угодно, только не там где он исчез (с экран, как говорится при происшествиях в авиации)… Очухавшийся наконец от удара шофёр грузовика сполз с откоса глубже. Оклемался. В одиночестве (проезжающим по верху картинка в глубине откоса видна не была; место стыка шоссе с железной дорогой — безлюдный пустырь) на снежный буран из измятого уже бывшего средства передвижения выволок трупы. Сообразил, что один из них, вроде, жив. Затащил в свою машину. И не спеша отволок в ближайшую 50–ю больницу Тимирязевского района города что позади Академии. Там пострадавшего (или труп) попридержали — спешить некуда! Дальше пошла–поехала рутинная бодяга с тряпками и койко–местами… Меж тем, шли лихорадочные поиски великого физика, исчезнувшего, — возможно, — где–то меж Институтом в Дубне и Ленинградским вокзалом. Поднятым с постели Хрущёвым поиск, — в державном ужасе, — расширился до всесоюзного пока! Как так: кто–то, может американцы, спёрли самого главного! Приготовили, придержав, самые громкие медицинские фамилии, запросили у не раз обсераемых Москвою правительств мировые силы хирургии…

И пока силы эти тоже снимали с собственных коек и копили в аэропортах, расшевелились и врачи 50–й!

Словом, пока Ландау искали и всем миром готовились спасти, самого его из морга вернули, положили на стол. И простые советские лепилы, представления не имея кого режут, проделали серию НЕОБХОДИМЫХ ОПЕРАЦИЙ. Оцененных наукой как классические. Оживили покойника. И не возвратили стране целого физика потому только, что нечего уже было что возвращать…

Нобелевскую премию Льву Ландау, награждённому, по–видимому, за особое управление машиной, — привезли в больничную палату. Всё!

* * *

На памятном месте встречи легковушки с грузовиком сошлись мы однажды с жителем барака по тому же Локомотивному проезду Женей Бондарём. Но гуляя на работу переть предстояло ему дальше моего — служба его на Ильинке у Красной площади. Был он тогда Зав. Отделом Совмина СССР…

Так стали мы гулять вместе. В одну сторону.

Перезнакомили Женю, с его уровнем почти что, Фоминым и Косюшкою. Получилось что–то вроде товарищества Трёх служилых… мушкетёров и, само собою, начинающего Д, Артаньяна. Неплохо получилось: долго продружили… Очень долго… До поминавшегося уже скандального, позорного и, само собой, достойного её развала Державы… Как–то само собой начались наши крамольные беседы — ленивый дурак не понимал что дело движется к концу союза нерушимых…

К тому времени начали складываться отношения и во вновь организуемом коллективе моей Лаборатории. Самым естественным образом перезнакомились, сошлись и подружились четверо новых её сотрудников. Борис Иванович Березовский, старшим лейтенантом сумевший удрать какой–то очень сложной демобилизацией аж с самой Чукотки (откуда никого не демобилизуют!). С супругой Марией Ильиничной — начинающим стоматологом. По окончании им Военно–инженерной академии им. Куйбышева оказался он в ледяных местах пострашнее классической знойной Кушки. Перессорился там с кем только можно. Всем надоел. Достал всех. И вот, — благодаря энергии жены, — сумел слинять обратно аж в саму Москву.

Владимир Иванович Муха, чех, — с Красным дипломом окончивший МИСИ, не единожды победитель конкурсов по преподаванию математических дисциплин, но нашедший работу лишь только в Якутском филиале Академии наук (кстати, именно там, в Якутии, я встречался с множеством чехов — потомками военнопленных Мировой войны). Став профессором на кафедре математики Строительного факультета. Там так же отличившийся как особо выдающийся профессор на совмещенных кафедрах математики и сопротивления материалов, и уже добившийся перевода обратно, в Москву. И не имея здесь более или менее приличного пристанища проживавший с супругой и детьми в землянке мусорной свалки в Дорогомилово.

Content

Воспоминания

МАМА

1. Две Анны

2. Лела

3. Париж

4. Прародина

5. Мюнстер

6. Форт

7. Цусима

8. Отбытие

9. Ванкувер

10. Манитоба

11. Свои

12. Абилин

13. Эйзенхауэры

Папа

ЗАЛМАН

Тайны Адлербергов

Вместо вступления

Введение

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. АМАЛИЯ И ТЕОДОР.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ. АМАЛИЯ И Н. В. АДЛЕРБЕРГ.

«ПОТЕРЯННАЯ СУДЬБА» НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА АДЛЕРБЕРГА.

Заключение.

История с географией

Из дневников

СМЕРТЬ АКАДЕМИКА БЕХТЕРЕВА

ПРОИСШЕСТВИЕ В САНАТОРИИ «УСКОЕ»

ПРОФЕССОРША

«ДЕЛО» ЖУКОВА

Письмо Михоэлсу

Генштаб на нарах

Догорает светец

ДОРОГА ДОМОЙ

ИНСТИТУТ