Остров страха

Роман Грачев

Долг каждого человека растить в себе внутреннюю радость. Но многие религии забыли об этом принципе. Большинство храмов темны и холодны. Звуки литургии торжественны и печальны. Священники одеты в черное. В обрядах напоминают о страданиях, образно представляют разнообразные жестокие сцены, словно мучения, перенесенные пророками,

доказывают непогрешимость самой религии.

Радость жизни — не лучший ли способ поблагодарить Бога за то, что он есть?…

Если Бог есть, почему он обязательно должен быть существом угрюмым?

Бернар Вербер,

«Энциклопедия относительного

и абсолютного знания»

Я знаю, что в космосе

звук не распространяется. А теперь, пожалуйста, ваши вопросы.

Джордж Лукас

Дизайнер обложки Александр Минц

Иллюстратор Дарья Калинкина

© Роман Грачев, 2018

© Александр Минц, дизайн обложки, 2018

© Дарья Калинкина, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4474-1563-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Блокнот Артура Вейса

Возраст Озера — целая вечность. Оно всегда было здесь, на восточном боку Уральского хребта — и во времена, когда Земля лишь рисовала свой автопортрет, обзаводясь морщинами и бородавками, и в эпоху освоения суши морскими тараканами, и в период восхождения на царство Человека Разумного, забавного существа в набедренной повязке, учившегося насаживать камни на деревянные палки и убивать этим нехитрым оружием мясистую живность.

Озеро было Чашей, ибо ничто не впадало в него по поверхности и ничто не вытекало. Лишь подземные источники кристальной чистоты наполняли глубокие и прозрачные воды энергией земного чрева. В самом центре Озера, как безмолвный страж, стоял маленький Остров. Сначала он был высоким каменистым холмом, обдуваемым холодными ветрами, но когда вода наполнила Чашу до краев, на поверхности осталась лишь зеленая макушка. Тысячелетия безмолвно наблюдал Остров, как обживают берега растения, птицы, звери… и люди.

Люди нравились ему больше всего.

Он видел загадочных индоиранцев, живших вокруг в полуземлянках и низких бревенчатых избах, приручивших лошадей и коров, постигавших первые секреты металлургии и хоронивших своих покойников в каменных мешках. Он видел скифов, что приходили сюда из диких и голодных пустынь Ближнего Востока за лучшей долей; наблюдал темные орды гуннов, пронесшихся ураганом от Китая до границ Римской Империи, и, кажется, великодушно позволил самому Атилле искупать коня в прозрачных водах Озера. Захватчики, сеявшие огонь и смерть всюду, куда ступали копыта их лошадей, загадочным образом не тронули Голубую Чашу и все, что ее окружало, словно они были заколдованы…

Озеро и Остров всегда были здесь. Многие тысячелетия, окруженные горами, лесистыми холмами и скалами, вбирали они дары Земли и Солнца, накапливали Силу, Любовь и Ненависть, аккумулировали Жизнь и Смерть, чтобы однажды проснуться и обрушить вниз небо, землю вздыбить до небес, вознести праведных и низвергнуть злых, утешить страждущих и разбудить спящих.

Озеро и Остров всегда были здесь и останутся здесь, даже когда последний представитель рода человеческого покинет Землю и растворится в пустоте бескрайней Вселенной… бла-бла-бла…

Всё, хватит молоть эту чепуху. Лучше я расскажу вам другую историю, более интересную. Но только завтра, договорились? А сейчас я иду спать — глаза слипаются.

Надеюсь, деревья сегодня не будут трещать.

Интермедия (I). Тедди торопится в ад

Бостон, штат Массачусетс, США

весна

Если бы Теодор Майкл Броуди обладал талантом складывать слова в предложения, а из предложений составлять красивый литературный текст, он бы описал свое бытие иначе, чем это сделали летописцы из полиции штата. Ведь в действительности все было совсем не так. Если бы Тед взялся за перо, история его жизни и смерти, облаченная в твердый переплет, стала бы бестселлером…

…Из всех псалмов ему нравился лишь один. Точнее, он знал наизусть лишь один псалом, хотя воспитывался религиозным отцом. Распятие, пугавшее до иголок в паху, висело над кроватью. Сколько Тедди себя помнил, столько оно и висело, и папаша не предпринимал ни малейших попыток облегчить нравственные страдания единственного отпрыска.

— Ты будешь смотреть на Спасителя, ложась спать и просыпаясь, — говорил Броуди-старший, ткнув указательным пальцем, острым как гаечный ключ, в переносицу сына. — Ты будешь помнить о принесенных им жертвах и постараешься стать достойным этих жертв. Понимаешь меня?

— Конечно, пап…

Парнишка все прекрасно понимал уже тогда, едва закончив начальную школу. Он не блистал знаниями, ибо предпочитал прогуливать занятия с хулиганами-друзьями, и не отличался аналитическим умом, но даже его интеллектуального багажа хватило, чтобы понять: пружина всегда распрямляется, и чем сильнее ты пытаешься ее придавить, тем сильнее она выстрелит.

Папаша перегнул палку. Пережал пружину, если точнее, и она таки выстрелила…

Бах!!!

Пуля попала прямиком в лоб старому ниггеру, стоявшему за кассой в маленьком продуктовом магазине на окраине Бостона. Тедди не хотел стрелять, но, видит Бог, черномазый перец вынудил его, и пусть горит в аду за то, что из-за полутора сотен баксов погибли еще два невинных человека, а на улице перед магазином двадцать копов, спрятавшихся за своими тачками, готовы обрушить на их маленькую крепость шквальный огонь. А они обязательно обрушат, как только поймут, что живых заложников у грабителей в магазине не осталось.

Тед Броуди, двадцатипятилетний раздолбай, забытый Богом и родителями, заряжал опустевший «ругер» последними патронами и пытался прочесть единственный запомнившийся ему псалом Давида. Как выяснилось, время, проведенное в скитаниях по городам Новой Англии, не стерло его из памяти.

— Господь — пастырь мой, и я ни в чем не буду нуждаться… — Он попробовал сдуть со лба мокрую прядь волос, но не получилось. Он смахнул ее рукой.

— Что ты там бормочешь?! — закричал, размахивая пистолетом, напарник, с которым они вместе совершили нападение. Это был низкорослый крепыш, до смерти напуганный и похожий на котенка, которого обложили голодные псы. Он даже как будто мяукал, чем серьезно нервировал Теда. — Что ты еще придумал?! Валить надо отсюда!

«Трезвая мысль, — подумал Тедди. — Но задний двор тоже наверняка перекрыт».

— …он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…

Он вставил последний, что у него имелся, седьмой патрон, загнал магазин в рукоятку. Всего семь выстрелов — и ты свободен. У напарника, имени которого он даже не помнил, то ли Дэйв, то ли Марк (не упомнишь всех, с кем надирался в барах бостонских пригородов), едва ли зарядов больше, но пусть даже Господь услышал бы его молитвы и сбросил с неба подствольник с ящиком гранат, у них все равно нет шансов выбраться отсюда. Местные копы давно точили зуб на Теда Броуди по прозвищу Ловкач и между собой решили живьем его не брать, если представится такая возможность.

Кажется, сегодня им фартит.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь я зла… — Тед прижался к стене возле стеклянной двери, поднес руку с пистолетом к щеке, поцеловал ствол. С улицы донесся усиленный мегафоном голос, призывавший отпустить заложников и выйти на улицу с поднятыми руками.

— …и потому что Ты со мной. Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…

По лбу текла струйка пота, губы беззвучно шевелились. Испуганный напарник, Дэйв-или-Марк, замер у противоположной стены возле холодильников с «колой» и пивом, и смотрел на предводителя завороженно, словно начинал осознавать. Тедди надеялся, что он, наконец-то, понял, что их часы сочтены. Тело продавца, расплывающаяся из-за его стойки лужа крови и еще два трупа между стеллажами — молодой девушки с наушниками на шее, и мужчины лет сорока в деловом костюме (их тоже застрелил Тед, но, видит Бог, он не нарочно, это все трахнутый ниггер, нажавший тревожную кнопку!) — словом, все эти три мертвяка должны убедить напарника перестать сопротивляться неизбежному и принять волю Всевышнего с покорностью и смирением.

Но гребаные полторы сотни долларов! Из-за этого стоило рисковать?!..

…Жаль, не успел поболтать с папашкой напоследок, а им есть о чем поговорить. Тед давно хотел спросить, куда подевалась мать, несчастная одинокая женщина, умывавшаяся слезами всякий раз, когда у Броуди-старшего чесались руки провести богословские беседы? Почему она ушла, бросив сына, дом, подруг и работу — всё, что составляет привычную жизнь добропорядочной Американской Леди? Она называла сына Тедди-медвежонок, и он, действительно похожий на неуклюжего медведя из магазина игрушек в Квинси, радостно смеялся и сучил короткими ногами в белых носках. Никто не любил его так, как мать.

Где она?

Тед почти забыл ее лицо. Короткие темные волосы, толстые губы, крупноватый нос … все эти элементы никак не хотели выстраиваться в отчетливую картину, а фотографий не осталось. Она ушла, когда семья Броуди переехала из Квинси в один из относительно приличных обывательских районов, а Тед перешел из начальной школы в среднюю. Казалось бы, все налаживалось, если не считать религиозных закидонов папаши («Ты будешь смотреть на Спасителя, ложась спать и просыпаясь, маленький засранец»), но однажды вечером Маргарет Броуди, не сказав ни слова, ушла из дома. Не взяла с собой никаких вещей, лишь накинула плащ и прихватила зонт, сказала, что прогуляется. Тед отчетливо помнил, как перекосило папашино лицо, но, к счастью, до обычной проповеди хозяина деревообрабатывающей мастерской «преподобного отца Броуди» в тот вечер дело не дошло. Очевидно, восприятие притупилось из-за выпитой упаковки пива. «Преподобный» полагал, что жена вернется, как всегда случалось, а потому не стоит сильно переживать, тем более что вечером играли «Ред сокс», уже давно не показывавшие хороших результатов. Однако Маргарет не появилась ни через полчаса, ни через час, ни через день. Она не появилась совсем, лишь позвонила следующим вечером и сказала что-то о силах и возможностях. Тедди слышал разговор фрагментами по параллельному телефону, и отец знал, что он подслушивает, но вновь — никаких проповедей. Броуди-старший выглядел озадаченным и даже растерянным. История исчезновения Маргарет с тех пор попала под запрет. Матери никогда не существовало, ты понимаешь меня, Тедди? Она никуда не уходила от нас, потому что ее никогда не было, и ты должен слушать меня и верить Спасителю, молиться ему и думать о нем, ибо только так ты можешь стать порядочным человеком. Ты понимаешь меня, Тедди?»

Конечно, пап.

Броуди-младший рано понял, что дорога даже в колледж среднего уровня ему заказана, не говоря уже о Кембридже, до которого географически можно было дойти пешком, ибо сердобольный и богобоязненный («ханжа и алкоголик!») отец не утруждал себя накоплением средств на образование сына. В тринадцать лет Тедди узнал, что на банковском счете у папаши накопилось всего-то около двенадцати тысяч долларов. За какой срок, он не знал, но зато увидел, на что они были потрачены. Однажды «преподобный» подъехал к дому на новом «Додже», сверкающем как серебряные ложки в лавке миссис Уитмен. Тедди не стал задавать вопросов. «На все воля божья», — мелькнула мысль, и в тот день, пока хозяин машины отмечал покупку, наблюдая регулярный матч «рэдов», Тедди с приятелями ловил кошек на пустыре позади квартала. Поймали одну, повесили на дереве. Сам Тед в казни не участвовал, но наблюдал, с подмышечным холодящим ужасом ощущая, что ему нравится зрелище. Он поклялся себе, что в следующий раз обязательно попробует сам…

…Копов за окном продуктового магазина, кажется, стало больше раза в два. Во всяком случае, они сновали везде, куда Тед мог выглянуть без боязни получить пулю. Везде их проклятые тачки с мигалками, и этот гребаный мегафон:

— Внимание! Полиция штата! Отпустите заложников и выходите по одному с поднятыми руками! — Поразмыслив, оратор добавил: — У вас все равно нет никаких шансов!

Тедди ухмыльнулся. «Нет никаких шансов». А как начет жизни и здоровья людей, которые могут здесь находиться? Может, сразу залить магазинчик напалмом?

Тед посмотрел на напарника. Дэйв-или-Марк не строил планов на ближайший уик-энд. Он отошел от холодильников и присел на пол у стены, сложив руки на коленях. Рядом с ним лежала груда пакетов с собачьим кормом. Гоняясь за типом в костюме, он запнулся о стенд и свалил на пол все эти сухари и консервы. Расшиб ногу и бормотал что-то нечленораздельное, пока Тедди решал проблему с упрямым посетителем. Вечно за них приходится делать всю работу…

…Впервые за настоящую грязную работенку Тедди-медвежонок взялся в последнем классе. Педагогический состав средней школы к тому времени махнул на парня рукой, а «преподобный» Броуди-старший дома носа не показывал, торчал весь день на своей лесопилке в Квинси и пил пиво. О Спасителе он вспоминал все реже и реже, и хотя зловещее распятие, пугавшее Теда и, судя по всему, его мать, все еще висело на стене, Господь, похоже, занес их фамилию в список должников.

Один из местных придурков, Гарольд Хатчинс, разнорабочий из автомастерской Кларка на углу квартала, не способный умножить пять на восемь, и Питер Копновски, отпрыск польских эмигрантов-неудачников, живущих на пособие, позвали Теда на дело. Хатчинс спер ключи от кабинета своего работодателя. По его словам, скупердяй Кларк не доверял банкам и всю наличность оставлял в сейфе в конторе. Ключ от сейфа, как оказалось, тупорылый Гарольд тоже догадался стырить и скопировать, пока Кларк сидел на толчке. Старик совершил большую ошибку, когда взял этого полоумного на работу, вняв мольбам его матери, в одиночку воспитывавшей троих детей. Ошибка стоила ему не только недельной выручки.

Кларк спал в конторе, когда они влезли в гараж, разбив окно. Он надрался накануне вечером в соседнем баре с друзьями, но топать домой несколько кварталов не захотел, а потому прилег на обшарпанный диван и накрылся газетой. К двум часам ночи он уже более-менее пришел в себя и моментально проснулся от звона стекла. Он увидел воров, более того, узнал каждого из них и смог бы назвать их поименно. Оставлять его полиции парни не захотели.

Большой отверткой, размером с фехтовальную рапиру, орудовал Копновски. Тед зажимал старику рот. Полоумный Хатчинс вычищал содержимое сейфа. Уже в ту ночь Тедди-медвежонок понял, что жизнь в этом мире не стоит ни цента: в сейфе вместо обещанных Гарольдом трех штук зеленых хранилось сотни полторы и пригоршня монет. Полторы сотни баксов. Кажется, уже тогда Тед Броуди знал свой приговор, и звучал он отвратительно, совсем не так, как мог бы звучать приговор Джону Диллинджеру по совокупности всех его достижений.

Возвращаться домой после столь «серьезного» дела не было смысла, федералы раскрутили бы убийство в два счета. Осталось отправиться в бега. Хатчинс и Копновски ушли вдвоем, прихватив выручку. Тед от своей доли отказался. Он вообще вел себя отстраненно, словно не был причастен к кровавому преступлению всего пару часов назад, словно не его пальчики оставили отпечатки на окровавленном лбу старика. Пока подельники собирали свои скромные пожитки, закидывали их в кузов старого пикапа Хатчинса, Тедди все еще находился под воздействием магических цифр. 1—5—0. Полторы сотни баксов, полторы сотни баксов. Всего полторы сотни.

За все последующие годы странствий — а колесил он по большим и маленьким городам Новой Англии без малого десять лет, зарабатывая прозвище «Ловкач» виртуозным вскрытием припаркованных тачек, сейфов, складов и магазинов, трахая случайных женщин и напиваясь до положения риз — он, как ни странно, не сумел поднять сколько-нибудь серьезной суммы. Временами у него аккумулировались пачка или две сотенных купюр, но в основном рацион его карманов и бумажников составляли мятые двадцатки и пятерки. А самым ярким впечатлением, если забыть о деньгах, он считал поездку в Бангор, штат Мэн. Он путешествовал автостопом, остановился в городке, пообедал в пиццерии и узнал, что где-то здесь живет Стивен Кинг, автор книги, по которой поставили один из его любимых старых фильмов — «Кристину». Он сразу отправился на поиски дома писателя. И нашел его, руководствуясь подсказками аборигенов! Долго смотрел на радостный розовый фасад пряничного домика, на убранный дворик с газоном, подстриженные кусты и деревья. Расстегнул джинсы и помочился на изгородь, пробормотав: «Это за Рэппертона, сраный козел».

До происшествия в магазинчике на окраине Бостона Тедди-медвежонок убивал дважды. Один выстрел оказался случайным. Удирая через черный ход в ночном клубе в Лоувэлле, где он прихватил чужую сумку, Тед наткнулся на охранника, курившего в подсобке травку. Броуди нажал на курок не раздумывая. Он даже не остановился, перепрыгнул через простреленную голову бедолаги и был таков. Ни сожаления, ни возбуждения не ощутил. Когда он кого-то бил или пытал, Ловкач вообще ничего не чувствовал.

Второй труп тоже нельзя отнести к запланированным, но обоюдоострый нож в грудь молодой женщины он вводил вполне сознательно. Да, девчонке тоже не повезло. Она забеременела от Теда, словно какая-нибудь целка, не знакомая с контрацепцией. Кажется, она говорила что-то о будущей женитьбе и знакомстве с родителями, живущими не то в Ричмонде, не то в Линчберге. Тед с девицей остановились в мотеле, у Ловкача в кои-то веки случилось хорошее настроение и более-менее приличная сумма в кармане, а тут эта идиотка, забывшая принять таблетку. Услышав известие, Броуди-младший отправился в бар, накачался пивом, а вернувшись в номер, прирезал спящую сучку. Просто взял и распорол ее, как сельдь, от пупа до подбородка. Он не помнил деталей, но точно мог сказать впоследствии, что не чувствовал ничего, кроме отвращения, и не видел ничего, кроме

1—5—0

Гребаные сто пятьдесят баксов.

Ты будешь смотреть на Спасителя, ложась спать и просыпаясь, понимаешь меня, Тед?

Да, пап…

…К местным копам, кажется, прибавились черные пиджаки ФБР. Тед аккуратно выглянул из-за колонны, посмотрел на улицу. Вся полиция штата окружила этот маленький магазин.

Броуди опустил голову и чуть слышно произнес:

— Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Потом посмотрел на подельника. Дэйв-или-Марк по-прежнему отирал штанами пол, постепенно переползая вглубь, подальше от холодильника с напитками, прячась от возможного залпа. По нутру этот тщедушный недотепа оказался настоящим трусом, мелким пакостником, не достойным даже того скромного гонорара, что ожидал их сегодня в кассе. Зачем он его взял с собой? Где он вообще его подобрал, на какой помойке?!

— Эй, — позвал Тед.

Парень поднял взгляд. Абсолютно безнадежный.

— Как тебя зовут, дурень?

Парень хлопал глазами. Теду пришлось повторить вопрос, чуть громче и настойчивей.

— Карл.

«Я ошибся».

— Ладно, извини, Карл. Если хочешь, можешь валить.

Парень попытался улыбнуться, но улыбка превратилась в презрительный оскал.

— Куда уходить, кретин, мы уже пришли…

Тед вздохнул. «Да, он совершенно прав, мы пришли».

Он отнял ствол «ругера» от лица и направил его на парня.

— Тогда еще раз извини, Карл. Придется и тебе отправиться долиной смертной тени, и не убоишься ты зла, потому что…

Парнишка убоялся. В последний момент он все понял, но не успел защититься, хотя в руках по-прежнему держал пистолет, в котором наверняка оставались патроны. Его будто парализовало. Лишь губы беззвучно шептали: «Нет-нет-нет»…

Грянул выстрел. Карл отлетел к стене. Мозги разлетелись фонтаном серо-бурых брызг, пистолет закатился под продуктовые стеллажи.

— Аминь, — буркнул Тедди-Медвежонок.

Копы на улице услышали выстрел. Одному богу известно, о чем они подумали, но Теда теперь уже ничто не волновало. Он прошептал последнюю строчку:

— Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни…

…и поцеловал ствол «ругера». Сердце стучало тамбурином, пот заливал глаза.

Он вынырнул из-за колонны, разделявшей стеклянную дверь и окно. Ногой пнул дверь. Пистолет держал двумя руками возле лица, чтобы ни у кого из окружавших магазинчик не осталось ни малейших сомнений, что он пошел в атаку на амбразуру, как его прадед по материнской линии, неудачно высадившийся в Нормандии.

Копы на мгновение опешили. В передних рядах Тед заметил шевеление, кто-то нырнул за капот автомобиля, кто-то присел, выставив вперед руки с оружием. Глаза слепил свет прожекторов, в воздухе пахло дождем. Видимо, собиралась гроза… и умирать почему-то очень не хотелось.

Но у него не оставалось выбора.

Он вдохнул и вытянул руки с пистолетом, целясь в переднюю машину, из-за которой торчала копна светлых женских волос. Еще одна неудачница сегодня, да поможет ей Господь.

Броуди-младший не успел нажать на курок. Полиция штата Массачусетс сделала это раньше…

…Примерно так Тедди-медвежонок описал бы собственную кончину, будь он настоящим писателем, — красиво, местами даже романтично (любил стервец дешевые эффекты). Но поскольку талантом рассказывать истории не наградил его Создатель, сия участь выпала мне, его невольному летописцу. И для начала скажу вам правду, без всех этих словесных кружев и фантазий: прожил свою жизнь Теодор Майкл Броуди, Бостон, штат Массачусетс, прости Господи, как поганая бродячая псина. И сдох так же.

Но мы к нему еще вернемся, потому что история его далека от финала. А пока давайте поужинаем.

Часть первая. Приглашение на ужин

Глава первая. История Ключника

1

Старики, населяющие хутор Подгорный, что прятался в сосновых лесах Южного Урала недалеко от Кыштыма, не любили рассказывать истории об Озере. Разумеется, при желании можно отыскать пару словоохотливых мужчин или женщин, готовых посидеть с вами на завалинке, выкурить сигаретку и рассказать все, что вспомнится (а вспоминалось большей частью то, чего никогда не случалось и случиться не могло, ибо слишком уж сказочно выглядело), но в основном жители Хутора отмалчивались. История Озера — очень скользкая тема.

Хутор стоял под скалой. В свою очередь, сама Скала имени собственного не имела, ибо не попадала ни в один атлас, да и скалой в обычном понимании не являлась. Это была невысокая пологая гора, спящая под шапками сосен, лохматая и поросшая папоротником. Скалой ее стали называть из-за валунов, в изобилии усеивавших неровные бока. С вершины открывался симпатичный вид — сосны соседних холмов, узкая просека в лесной чаще, по которой едва ли не при Николае Втором проложили одноколейную железную дорогу с невысокой насыпью, и узкая голубая полоска Озера с торчащим вдалеке Островом. Впрочем, никто из местных жителей на Скалу без великой надобности не забирался (чего они там не видели!), а туристов в эти глухие края заносило редко.

Хутор состоял из двух десятков дворов. Старые избы, новые современные коттеджи, сараи, аккуратные поленницы, курятники, большие и маленькие огороды. Дома рассыпались у подножья Скалы как ягоды на торте. Прямо перед Хутором, словно проволока, пролегала уже упомянутая железнодорожная колея. Одним концом железка тянулась по идеальной прямой далеко на северо-восток, а другой почти сразу за Скалой поворачивала на северо-запад и терялась в дебрях. Железная дорога служила Подгорному границей, за которой мрачно темнел густой сосновый лес.

За лесом — Озеро.

С внешним миром деревня соединялась проводами, подвешенными на столбах вдоль железной дороги. Недалеко от старых бетонных плит станционной платформы стоял современный таксофон. Еще один толстый телевизионный кабель тянулся от крыши самого крайнего коттеджа, стоящего на холме, ко всем остальным домам. В означенном особняке жил человек, именуемый Старостой. Никакого другого титула Никите Драгунову, разведенному сорокалетнему хозяину лодочной станции, в этом лесном анклаве не нашлось. У него имелся спутниковый телефон и телевизор с ресивером, сигнал от которого расходился к телевизорам в других домах.

В те долгие часы, когда по железке не проезжали тепловозы, неповоротливые, чадящие, тянущие за собой короткие составы из трех-четырех пассажирских вагонов или грузовых платформ, хутор окружала Величественная Тишина. Лишь лесные птицы иногда оглашали округу криками, да стволы сосен трещали, качаясь на ветру. Если не принимать во внимание факт, что таких мест на земле все еще сохранялось великое множество, хутор Подгорный можно было бы назвать Краем Света, и жили здесь те, кто ни на какие блага цивилизации не променяет этот воздух и ощущение покоя. Вот если бы не Озеро…

…но о нем никто не хотел говорить всуе, а если и говорили, то непременно оглядываясь в сторону леса, укрывавшего Голубую Чашу. Люди боялись, что Озеро услышит.

2

Самым старым жителем Подгорного считался Ключник Егор. Возраст его не поддавался исчислению, ибо документов его давно никто не видел, а немногочисленных родственников, способных подтвердить личность, старик распугал полвека назад. Едва ли кто за пределами деревни помнил о его существовании. Однако происхождение прозвища до сей поры оставалось на слуху. Давным-давно старостой Хутора служил именно Егор Степанович. Когда физическое здоровье позволяло совершать регулярные обходы, а твердая рука обеспечивала уважение и даже послушание, он был лицом Подгорного. Кто-то из местных образованных острословов прозвал его Ключником, по аналогии с холопами высшего сословия, что в средние века на Руси ведали хозяйством, дворней и даже господскими доходами. Егор Степаныч принимал жалобы от населения, пересылая их с оказией в район, заботился об исправности транспортных средств, присматривал за молодежью и стариками, и много лет его внештатная чиновничья должность никого не раздражала.

Став слабее зрением, Егор оставил «службу». Внешне он к тому времени (а за окном стояла едва ли не самая суровая зима новой России — голодная зима девяносто первого) тянул лет на восемьдесят, но речь имел внятную, ибо все зубы поразительным образом сохранил почти в целости и разум уберег от маразма. Он жил в избе на окраине, где рельсы сворачивали в лес. В двух комнатах с наклонным полом гулял ветер, маленькие окна почти всегда оставались распахнутыми настежь. Во дворе на длинном шесте, торчащем из штакетника, висели старые армейские трусы синего цвета, рядом лениво паслась пара кур. Число птиц всегда оставалось неизменным, хотя Ключник не брезговал куриным бульоном. Люди шутили, что во дворе у загадочного старика работала машина, способная воспроизводить кур без петухов, высиживать яйца и воспитывать цыплят до вкусного мясного возраста.

Уже много лет почти каждый вечер старик усаживался на двуногую скамейку возле железной дороги и курил папироску. Колея огибала угол его двора почти в опасной близости, но Ключник наотрез оказывался передвинуть скамейку. Ему нравилось здесь сидеть вечерами, смотреть на стрелы солнечного света, прорывавшиеся сквозь лесную завесу, и окутывать себя дымом. В эти минуты он становился похожим на древнее языческое изваяние. Летом Ключник удачно вписывался в пейзаж, сливаясь с зеленью и закатным солнцем, зимой же темная согбенная фигура с мохнатой шапкой-ушанкой, заметаемая снегом, выглядела пугающе.

Мало кто из аборигенов решался подходить к Егору во время «вечерних медитаций на скамейке». Один из смельчаков, сорокасемилетний Дровосек Николай, свое прозвище получивший благодаря работе на лесопилке в соседней деревне и страсти к вырезанию из дерева маленьких фигурок, едва не лишился дара речи, когда, будучи слегка навеселе, подошел к Ключнику за папироской. Он не имел злых помыслов и не собирался над стариком подшучивать, но после встречи Дровосек наказал хуторянам не трогать Егора, пока он сидит на своей проклятой лавочке.

«Глаза у него — что хрустальные стаканы, — рассказывал Николай. — Блестят, но пустые. Сидит, о чем-то думает, а из носа и ушей дым валит, как у черта».

Проверять достоверность рассказа никто не решился. Народ в Подгорном, особенно местный женский актив, обильно распространяющий слухи, — Мария Лобова, вдовствующая домохозяйка и мать инвалида Стёпки, ее соседка Оксана Афанасьева, разведенная и пьющая — к подобным вещам относился всерьез. Люди, привыкшие жить в глуши, допускали, что в лесах обитают духи, особенно ближе к Озеру (не говоря уже об Острове!), и не все они бывают добрыми. Возможно, кто-то из духов делит одно физическое тело с Ключником. Старик прожил немало лет и по всем параметрам давно должен кормить червей, однако год за годом в летний зной и в февральскую метель усаживается он на скамейку возле рельсов и дымит папиросой, а две одинокие курицы все так же бегают по двору его покосившейся избенки. Наверняка спутался с нечистой силой.

Так и сидел Ключник Егор на краю хутора, служа семафором для редких железнодорожных составов. Машинисты локомотивов уже привыкли к нему и, завидев издали, давали приветственный гудок. Однако старик не реагировал, только рука подносила к губам папироску и затем плавно опускалась на колено.

3

Однажды негласное табу было нарушено. Нарушителем выступил тот, от кого больше всего и ожидали глупостей, ибо некоторая глупость присутствовала в нем с рождения.

Степка-убогий отважился приблизиться к Ключнику в минуты медитации. Его мать, Марию Петровну Лобову, едва не хватил удар.

Степке весной исполнилось восемнадцать. Непригодность к армейской службе, да и к какой-либо активной деятельности вообще, стала очевидна еще в детстве. Во-первых, парень хромал, припадая на правую ногу и подтаскивая левую; во-вторых, в его бездонных голубых глазах мыслей таилось едва ли больше, чем у стареющего хуторского мерина Федяки, на котором когда-то возили молоко и мясо в районный центр; в разговорах с людьми Степка оперировал исключительно короткими простыми предложениями, от него никто никогда не слышал стихов или подробных пересказов увиденного фильма — только «снег падает», «чаю дай» или «спать пойду». Так он и крутился всю жизнь подле матери и отца. Правда, отец вскорости умер, простудившись во время опрометчивого купания в октябрьском Озере, и присмотреть, кроме матери Марии Петровны, за пацаном было некому.

Рос парнишка диковатым, помогал Марии по хозяйству, насколько позволяли физические кондиции и интеллект, учился писать и читать по методическим пособиям с помощью девчонки Насти, дочери Дровосека Николая, опережавшей парня в возрасте на семь лет. Когда Настя выросла и уехала в Челябинск учиться на экономиста, Степка одичал совсем. В свободное от хозяйства время рыскал по лесам в поисках ягод и грибов или сидел с удочкой на каменистом берегу Озера к юго-западу от Хутора. Но оставался вполне безвредным и добродушным.

Однажды Степка присел на скамейку рядом с Ключником. Только что прошел поезд, запыленный пассажирский состав из трех вагонов, следующий из Кыштыма до Тупика. Старик Егор, как и прежде, не подавал признаков жизни, лишь молча поднимал и опускал руку с тлеющей папиросой. Остекленевшие глаза смотрели вперед, на молчаливый лес за железной дорогой. Присутствия потенциального собеседника он, кажется, и не заметил.

Впрочем, молчание, нарушаемое лишь щебетаньем птиц, длилось недолго. Ключник сказал всего одно слово:

— Проснулся…

Рука с папиросой поднялась, но замерла в нескольких сантиметрах от губ.

Поначалу бесхитростный Степка ничего не разобрал — настолько странно звучал голос старика, похожий на карканье вороны.

— А? — на всякий случай уточнил мальчик.

Но ответа не последовало. Ключник механическим движением отбросил окурок, сложил руки на коленях и продолжил изучать лес. Неизвестно, сколько бы они еще так просидели, думая каждый о своем, но старик заговорил снова — выбирая каждое слово тщательно и аккуратно, будто вынимая его изо рта, как отколовшийся зуб:

— Проснулся… и проголодался. Я давно за ним наблюдаю… и вот что скажу…

Степка подобрался.

— Если доберешься до Острова, будет тебе… много чего… но никто не доберется… а я там был…

Он повернулся к Степану, и стало ясно, что он вполне осознает, где находится.

— Не знал? — Глаза его светились торжеством. — Да, откуда ж ты можешь знать, когда не знает никто… я дошел до Острова… почти…

Степану так отчаянно хотелось услышать продолжение, что он не замечал ползущей по подбородку слюны.

— Я зашел дальше всех. — Егор вздохнул, потер колени. Потом обернулся к Хутору, оглядел готовящиеся к ночи избы и заговорщически подмигнул.

— Хочешь знать?

Степан поймал слюну языком.

Егор поднялся со скамьи, бросил еще один тревожный взгляд на свой дом. Если бы его могли видеть взрослые жители Хутора — те, что считали старика спятившим — они были бы потрясены. Глаза Ключника пылали огнем, морщины стали разглаживаться, кожа лоснилась и блестела в лучах заходящего солнца.

— Идем, — сказал Егор.

Степан с опаской посмотрел на лес за железной дорогой. Там, во тьме, за соснами и папоротником, скрывалось Озеро. Нескольких трагических историй оказалось достаточно, чтобы навсегда отбить у хуторян охоту бродить по берегу вечером и ночью. Кстати, отец Степки поплатился именно за то, что решил войти в воду после захода солнца!

— Идешь? — Предложение Ключника не предполагало отказа.

— Ну…

— Идем, идем, всё узнаешь.

Ключник направился к насыпи. Солнце уже спряталось за вершинами холмов, на хутор опустилась тень. Ключник поставил правую ногу на рельс. Казалось, он сбросил лет двадцать своего загадочного возраста.

— Догоняй!

Старик переступил через колею и оказался на той стороне. Перешагнул Границу, расскажет потом Степка своей матери, а та с помощью заклятой подруги Оксаны разнесет по всему Подгорному. Ключник не оборачивался, будто был уверен, что Степан не устоит перед искушением.

Так и вышло. Степка тоже взглянул на окна своего дома, стоящего чуть выше на холме, и сделал шаг в сторону железки. На другой стороне вечером он еще не бывал, хотя подробно изучил в округе все овраги и пригорки. Старики говорили, что вечером Озеро живет иначе, и берега его погружаются во мрак и ужас.

Перед рельсами он остановился, облизнул пересохшие губы. Силуэт старика мелькал между деревьями. Ключник уверенно двигался вглубь, забыв о своем попутчике. Если Степан его потеряет, он точно не сделает дальше и шагу.

И парень больше не колебался, перепрыгнул рельсы и побежал. Он едва не споткнулся о груду старых шпал, сваленных по другую сторону. Он старался не упустить из виду фигуру Ключника. Старик — его единственный шанс побывать на вечернем Озере и благополучно вернуться домой. Если Егор не врет и ему действительно удалось предпринять относительно успешную попытку добраться до Острова, то и Степка сумеет вернуться назад невредимым.

«Вечером Озеро живет иной жизнью».

Это мягко сказано! Вы даже не представляете, насколько иной.

Едва Степан спрыгнул с противоположной стороны насыпи и ступил на мягкую траву, с его органами чувств сделалось что-то странное. Ему словно натянули на голову тонкий и полупрозрачный полиэтиленовый пакет, зрение и слух притупились, однако каждой клеточкой своего тела парень чувствовал пульсацию этого места. Оно било в нем, стучало внутри. Степан не видел, куда бежит, но словно незримые радары аккуратно вели его мимо сухих берез, перенося через пни, пригибая к земле под вездесущими паутинами. Нужды торопиться за Ключником уже не было — проклятое место приглашало парня в гости и не собиралось отпускать.

От железной дороги лес простирался всего на пятьсот метров, и днем путь к побережью занимал минут пять: две отчетливые тропы огибали деревья и валуны, прочерчивали стрелами небольшие поляны и вели вниз по склону. Дневная прогулка к Озеру определенно доставляла удовольствие, но вечером… Степан не узнавал это место нынешним вечером. Едва солнце в последний раз блеснуло за западным холмом и исчезло, Озеро преобразило свои владения. В изобилии появились сучья, похожие на крючковатые руки, раскинулись толстые паутины, появились новые тропы, уводящие в темноту. Однако Степан ничего этого не боялся, его вели нежно и аккуратно к конечной цели прогулки.

И вот она, конечная цель. Лес резко закончился и остался за спиной. Впереди, за узкой песчаной линией пляжа…

…простиралась Вечность.

Степан остановился как вкопанный с раскрытым от восхищения ртом, потом рухнул на колени. Слюна снова потекла изо рта. Он бывал в этих местах тысячу раз, однако не решался пересечь Границу после захода солнца. И, как выяснилось, совершенно напрасно.

Справа неслышно подошел Ключник. Помолодевший на полвека, никак не меньше, мужчина улыбался и смотрел на далекий, казавшийся недосягаемым, горизонт.

— Да, здесь все и случилось.

4

Он был значительно моложе. Ему случалось пересекать Волгу вплавь на очень широком ее участке, недалеко от Куйбышевского водохранилища, а тут всего-то два с лишним километра на лодке по спокойной воде! То, что рассказывают об Озере и Острове местные тунеядцы — чушь, нужно быть идиотом, чтобы верить россказням людей, многие из которых не способны отыскать в темноте собственный нужник. Даже если что-то из этих баек и правда — что ж, Егор станет живым опровержением. Он первый дойдет до проклятого куска растительности посреди Озера, вернется и расскажет остальным, что ничего ужасного там нет.

Он выбрал самую надежную лодку из имеющихся в распоряжении лодочной станции. В те относительно сытые советские годы лодочная станция, облюбовавшая симпатичный песчаный мыс в полукилометре к юго-западу от Хутора, обслуживала сразу несколько баз отдыха и пионерских лагерей в этой части побережья. На станции было все, что требовалось для активного отдыха на воде: рыбацкие снасти и надувные матрацы, оборудование для подводной охоты, два десятка крепких весельных лодок, несколько резиновых и моторных. Отвечал за функционирование станции давний приятель Ключника Федор Заратустра, обязанный своим прозвищем природной немногословности и, как следствие, исключительной весомости всего, что ему доводилось произносить. Федор мог молчать целый день, выдавая весла и спасательные жилеты отдыхающим, а вечером сесть на скамейке на понтоне, закурить трубку и произнести с неброским житейским пафосом: «И никуда не течет вода из этого Озера, и ниоткуда в нее вода не впадает, и так было испокон веков. Вот ведь жопа».

Заратустра без лишних разговоров подобрал для Егора надежную лодку, оснастил ее лучшими веслами, бросил на корму спасательный жилет, от которого Ключник поначалу высокомерно отказывался, но под упругим взглядом лодочника передумал. Прежде чем отдать концы, Федор почесал затылок и произнес фразу, едва ли не самую длинную, что Ключнику когда-либо доводилось от него слышать:

— Значит, глупый человек, все-таки решил идти, несмотря на все мои предостережения?

— Ага.

— И не передумаешь?

Ключник покачал головой.

Заратустра вздохнул. Еще не старый мужчина, недавно получивший в свое безраздельное владение лодочную станцию, он, тем не менее, мог похвастаться большим количеством историй о смельчаках, отправлявшихся к Острову и разворачивавших лодки в километре от берега. Те, что возвращались, не могли объяснить, что с ними произошло.

Но хвастать знаниями Федор не любил.

— Ладно, — молвил он, поднимая цепь. — Только послушай один совет: когда пойдет высокая волна…

Егор слушал не очень внимательно, глядя вдаль на Остров, но совет Заратустры неведомым образом запал в его голову и остался там, чтобы всплыть в самый нужный момент.

Свою речь Федор закончил словами:

— Ну, с Богом… хотя мне иногда кажется, что Он тут не ночевал.

И Ключник взял курс на Остров. Обогнул длинный понтон лодочной станции, проплыл в опасной близости от гигантского буя, и дальше уже налег на весла, как раб на галерах. Песчаный берег постепенно удалялся, фигуры становились мельче, пришвартованные к понтонам лодки казались игрушечными. Егор почувствовал, что вместе с берегом от него удаляется жизнь, если уж не физическая, то, по крайней мере, привычное ему бытие со всеми его маленькими радостями.

Когда лодка отошла от берега на пресловутый километр, Егор остановился, опустил весла в воду, которые сразу послушно понеслись вслед за волной. Со лба Ключника ручьями тек пот, рубашка прилипла к спине, и прохладный озерный ветер тут же принялся облизывать ее ледяным языком. Солнце исчезло, словно его и не было, хотя небо вокруг оставалось девственно голубым. Егор поднял голову. Все верно, солнце спряталось за тучу, маленькую черную подушку, невесть как очутившуюся на пути светила. И Егор готов был поклясться, что туча замерла на месте.

Тот самый километр. Точка обязательного возврата. Или НЕвозврата. Егор боялся обернуться к Острову, смотрел на родной берег и боролся с нарастающим страхом. Без всякого удивления путешественник отметил, что волны становились выше, темные воды беспокоились, все сильнее и сильнее били о правый борт. Сама лодка потихоньку разворачивалась, меняя курс на сто восемьдесят градусов. Егор приподнял руки, как бы говоря: «Я ничего не трогаю, даже не пытаюсь!», — но доказательства здесь, вдали от берега, никому не требовались. Озеро само все прекрасно знало.

— Черт, — пробормотал Егор, смахивая пот со лба. — Неужели правда?

Лодка уже стояла носом к восточному берегу и продолжала разворачиваться. Егор мог видеть маленькие крошечные автомобили вдали, несущиеся по шоссе в том месте, где оно проходило очень близко к воде. Еще минута, и Егор увидит Остров, а это значит, что Озеро отправляет его назад.

Он примет его волю? Или отважится на борьбу?

Егор опустил голову, послушал сердце, точнее, тот барабанный бой, что сотрясал его грудь. Времени на принятие решения оставалось не так уж и много, лодка разворачивалась, далекое шоссе на восточном берегу уже перемещалось влево. Еще немного, и Остров станет центром пейзажа.

— Нет уж, — фыркнул Егор и налег на весла. Нескольких уверенных взмахов отдохнувшими руками оказалось достаточно, чтобы вернуть лодку на прежний курс. Уключины отчаянно скрипели, сопротивляясь выпавшим на их долю испытаниям. «А ведь говорил, что лодка самая лучшая, самая крепкая!» — мелькнула мысль. Впрочем, сомневаться в честности лодочника не приходилось, а это значит, что Озеро приняло вызов.

— Нет уж, — повторил Егор и начал грести. Он не станет оборачиваться, не станет слушать неразборчивый шепот в голове и смотреть на темные воды… Он просто будет грести, грести и грести, пока не отвалятся руки, пока колючий ветер не застудит его вспотевшую спину, пока лодка не получит пробоину и не наберет воды столько, что уже не сможет продолжать последний путь и пойдет ко дну. Он будет грести, и посмотрим, чья возьмет…

5

Ключник умолк. То ли расхотелось рассказывать дальше, то ли горло осипло, но история оборвалась. Степан так и остался стоять с раскрытым ртом. Слюни бахромой висели на подбородке.

— А? — только и сказал парнишка. Ключник не удостоил его ответом.

На Озеро опустились сумерки. Кажется, мужчины простояли здесь несколько часов, хотя прошло всего минут двадцать, не больше. Озеро стало очень беспокойным, высокие волны накатывали на песчаный берег и нехотя отползали обратно.

Внезапно справа мелькнул свет. Ключник повернулся. В зарослях западного побережья в километре от того места, где они стояли, кто-то развел костер. Всего маленькая желтая точка появилась вдали, но Ключник без труда определил ее происхождение.

— Еще один, — произнес он хриплым голосом.

Далекий костер, будто услышав его слова, разгорелся сильнее.

Ни слова не говоря, Ключник взял парнишку за локоть и повел назад, к Хутору. Обратный путь ничем не отличался от обычных прогулок по побережью. Озеро позволяло своим гостям убираться восвояси, не чиня препятствий.

Неоконченную историю Ключника в неказистом изложении Степки назавтра узнали почти все местные жители. Кроме того, весь Подгорный облетела и новость, что на берегу в километре от Хутора, на заброшенном колодце, поселился человек.

Глава вторая. Путь к воде

1

«О, эти девяностые, благословенные девяностые! Сколько ж можно отдать, чтобы вернуться к вам хотя бы на недельку!

Противоречивое было время, диковатое, не спорю, но в дикости есть стихия, а в стихии — жизнь.

В те странные годы писалось, читалось и слушалось. Не было этих чертовых гаджетов, была бумага — книги, газеты, брошюры. Были кассеты и компакт-диски. «Ace Of Base» со своим «Овощевозом», звучащим из каждого ларька на рынке, казался откровением. Деньги таскали мешками и коробками из-под ксерокса, по телевизору с утра и до ночи имели в хвост и в гриву Президента Великой Страны, а президент, вместо того чтобы закатать критиков в асфальт, насупливался и со вздохом переключал канал… где его снова имели и имели.

Черт возьми, на канале MTV была музыка, а не познавательные программы из разряда «покрась выхлопную трубу в оранжевый цвет»!

Стреляли? Да. Взрывали? Еще как! Но парламент был местом для дискуссий и никто не искал в ЖЭКе по месту жительства агентов западного влияния…

И люди еще умели удивляться и удивлять.

Все исчезло ныне. Мы стали прагматичными, приземленными, мелкими, разучились видеть мир и потеряли интерес к его исследованию. Все стало слишком доступным — Анталия, Шарм-Эль-Шейх, пять звезд, «все включено». Весь этот гигантский, бескрайний, загадочный и неповторимый мир, на исследование которого у наших дедов и отцов уходила вся жизнь, полная взлетов и падений, отныне можно хранить на обычной флешке с миллионом цифровых фотографий и носить в заднем кармане штанов, с чувством триумфатора опуская на него отъевшуюся задницу.

А может, я просто старею…

Ладно, ребята, я не прощаюсь, но сейчас у меня мало времени и плохо со связью. Я в компании хороших людей, в числе которых известный вам фоторепортер и мой постоянный напарник Стасик Гисыч, еду по южноуральским лесам. Тут, конечно, потрясающе красиво, дорога тянется крученой лентой, вдоль нее стоят сосны, похожие на деревянных солдат Урфина Джюса, но с Интернетом — швах. Мой модем работает с перебоями, так что подробного онлайна о своем заслуженном отдыхе на озере обещать не могу. Как получится.

Всем пока, не скучайте!».

2

Наталья Ростовцева захлопнула крышку ноутбука и посмотрела на человека, сидящего справа на переднем пассажирском кресле «логана». Стасик Гисыч слишком долго изучал карту местности, водя по ней пальцем.

— Мы едем или как?

— Терпение, мой друг, я почти нашел, — пробубнил Стасик. — Вот смотри: здесь нам надо будет свернуть на грунтовку. Вот сюда смотри! Тут как раз и место для лагеря подходящее.

Наташа с улыбкой кивнула. Улыбка получилась покровительственной, но парень этого не заметил. Когда он был чем-то увлечен, ни на что другое предпочитал не обращать внимания. Наташа отложила ноутбук на заднее сиденье и включила первую передачу.

Стасик Гисыч постоянно сверялся с картой. Он купил в киоске озерную карту Южного Урала с очень приличным масштабом, позволяющим разглядеть и дороги, в которых он периодически терялся, путая повороты и направления, и большие озера с указанием баз отдыха и пансионатов, и даже маленькие лужицы с квакающими по заросшим берегам лягушками. Стасику настолько понравилась эта карта, что он, уступая место за рулем своей приятельнице и коллеге Наташе Ростовцевой, практически не отрывал от нее глаз, водя пальцем по линиям, как прилежный ученик начальной школы по букварю.

Жена Стасика сидела на заднем сиденье и медленно закипала. Олеся Гисыч не ревновала своего мужа к Наталье, этой пресловутой Рыжей Бестии, вовсе нет. Когда она познакомилась с будущим мужем, фоторепортером, снимки которого неоднократно занимали призовые места на различных конкурсах, Ростовцева уже много лет носила статус его близкого друга, без которого не обходятся никакие мало-мальски значимые праздники. Но иногда Олесе действительно хотелось порвать их обоих на мелкие лоскуты. Она даже физически ощущала, как руки от кончиков пальцев до плеч наливаются злобной силой, она тянется к их шеям, смыкает пальцы на горле сначала Ростовцевой, потом своего благоверного, стучит головами друг о друга, наслаждаясь звуком, а потом разбрасывает в разные стороны.

Конечно, она не ревновала. Совсем не ревновала. Но наблюдать, как ее тщедушный Стасик, вечный мальчик от горшка два вершка и с жиденькой интеллигентской бородкой, старается манерами и прихватами походить на свою рослую рыжую подружку, уже не было никаких сил.

— Скоро мы приедем? — решила она подать голос, когда почувствовала, что о ее присутствии забыли. Стасик нехотя обернулся.

— Осталось несколько километров. Что ты нервничаешь?

— Просто устала. И проголодалась.

— Потерпи, что я еще могу сказать.

Муж снова вернулся к карте.

Колонна из трех автомобилей двигалась по участку трассы от Карабаша до Кыштыма. Черный «логан» Стасика с Наташей за рулем шел впереди, в салоне вечно молодой Роберт Плант под звуки банджо напевал что-то о танцующих ангелах; за «логаном» пристроились двенадцатая модель ВАЗа и «Тойота» друзей, семейной четы университетских преподавателей и их шестнадцатилетнего сына. Несколько минут назад колонна миновала гигантские шлакоотвалы медеплавильного комбината, которому маленький южноуральский городок Карабаш обязан репутацией самого грязного места на Земле. Мрачные черные исполины нависали прямо над шоссе, восхищая и подавляя своим могильным величием, но вскоре дорога стала веселее. Ровное двухполосное шоссе тянулось в узком коридоре сосново-березового леса, пробегало мимо оврагов, хребтов и небольших деревень. Один раз попалась автозаправочная станция, похожая на избушку Бабы-Яги.

— Еще пара километров, — объявил Стасик. — Сбрось скорость, а то проскочим поворот.

— Не учи ученого, — отмахнулась Наташа, но скорость сбросила с опасных на такой непредсказуемой дороге ста двадцати километров до девяноста. Идущая следом «двенашка» едва не налетела на задний бампер.

Олеся Гисыч еще долго кусала губы и дулась. Но вскоре и она забыла о своих обидах, когда машина притормозила у развилки. Вправо от шоссе в густой лес уходила неровная и каменистая проселочная дорога. Она поворачивала под неестественно острым углом, служа скорее выездом на трассу, чем съездом с нее. Наташе пришлось приложить все свои умения, полученные в школе экстремального вождения, чтобы вписаться в поворот и не вылететь в бурелом. Вот было бы прекрасное окончание так и не начавшегося отпуска — с ушибами, ссадинами и разбитыми в хлам авто.

Но место это стоило того, чтобы притормозить. Все три автомобиля аккуратно свернули на проселок, уходящий под уклоном вглубь леса. Олеся опустила стекло, высунула голову. Воздух здесь и впрямь был потрясающий. Когда на пути встретилась небольшая полянка, Наталья свернула, заглушила двигатель и вышла из машины.

— Да, надо осмотреться, — согласился с ней Стасик. Не выпуская карты из рук, он тоже покинул салон. Олеся нехотя последовала их примеру.

Солнце с трудом пробивалось через густую листву над головами. Проселочная дорога, смоченная недавним дождем, уходила дальше в лес с тем же небольшим уклоном. В одиночку и вечером ехать по ней, наверно, было бы страшно, потому что дорога, казалось, вела в никуда, но в солнечный день и в шумной кампании подобные страхи казались смешными.

Из «двенадцатой» вышел высокий молодой человек в серой футболке и полинявших джинсах. Он направился к Наталье.

— Мы потерялись?

— Нет, Костя, мы отдыхаем и расправляем члены. — Ростовцева продемонстрировала, как у нее затекли руки, потянулась, зевнула.

— Да, надо осмотреться, — тупо повторил Стасик и помахал картой. — Здесь этот проселок не указан почему-то. Хорошо, что я его помню, а то доехали бы до Кыштыма и развернулись обратно.

— Хорошо, что мы вообще смогли заехать так далеко, — фыркнул высокий парень, протягивая руку, чтобы отвесить Стасику оплеуху. Тот увернулся. — Говорил я тебе, купи нормальную дорожную карту, купи нормальную дорожную карту! Нет, он какие-то веселые картинки для рыбалки купил. Куда теперь ехать?

— А тебе лишь бы нажраться! — огрызнулся Стасик. — Все не дождешься своей нирваны. Пил бы дома, у телевизора.

— Тебе не понять потребностей души моей, язвенник!

— Душа твоя — пустой графин…

К группе присоединился водитель «Тойоты», полный мужчина лет пятидесяти с торчащими в разные стороны седыми волосами. Он поприветствовал собравшихся громким чихом.

— Будьте здоровы, Вениамин Анатольевич! — отозвался Костя.

— Благодарствуйте. — Мужчина утерся тыльной стороной ладони и задал популярный вопрос: — Мы заблудились?

— Нет, — сказала Наташа. — Стас вывезет. Правда же, Стасик?

Тот кивнул. Впрочем, от былой уверенности остался лоскуток. Он посмотрел в карту, отмерил какое-то расстояние, что-то посчитал в уме и повернулся к дороге.

— Ехать нужно дальше по проселку. Если не ошибаюсь, там идет одноколейка из Кыштыма до Пирита. Нам нужно перемахнуть через нее, и мы почти у цели.

— Перемахнуть? — переспросил Константин.

— Насколько я помню, там на шлагбауме очень высокая насыпь, и машина с низкой посадкой может оцарапать брюхо.

— У нас пугливых нет, — сказал Вениамин Анатольевич. — Двинемся дальше?

Все расселись по машинам. Лишь Наталья задержалась. Она прислушивалась. В лесу щебетали птицы, где-то за плотной зеленой завесой по шоссе с шумом пролетали автомобили. Таинственная грунтовая дорога уходила в глушь.

Нет, все-таки немного пугающее место.

3

Инициатором коллективной вылазки стала именно Наташа Ростовцева, репортер и обозреватель криминального еженедельника «Радар». К решению освежиться на природе ее привели непростые жизненные обстоятельства. Очень многое сошлось в одной болевой точке.

За несколько дней до выезда Наташа побывала в лицее, где училась ее восьмилетняя племянница Кира. После визита в храм науки она чувствовал себя так, как не чувствовала после общения с ворами, мошенниками и политиками — героями своих многочисленных публикаций.

Наталья и Кира вошли в кабинет, просторный, уютный, прекрасно проветриваемый и с очень комфортным запахом. В центре за длинным совещательным столом восседал директор лицея Виктор Шарипов, почти лысый, похожий на Ленина, с затаившейся хитрой улыбкой в глазах, которая, казалось, в любую минуту могла преобразить лицо, но в последний момент угасала.

— Здравствуйте, — приветствовала Наталья. — Как ваши дела, Виктор Александрович?

— Вашими стараниями, Наташа, мои дела идут в гору, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Присаживайтесь.

Наталья не заставила просить себя дважды, присела за стол, но чуть дальше, чем ожидал хозяин кабинета. Она предпочитала держать дистанцию. Виктор Шарипов недавно с ее помощью (точнее, с помощью ее острого пера) выиграл конкурс «Учитель года» и получил право претендовать на звание лучшего учителя уже в масштабах страны, но подружиться с ним Наташе не удалось. Что-то не клеилось. Несомненно, учитель из него вышел прекрасный, но за пределами аудитории Виктор Александрович неуловимым образом превращался в кого-то другого — прищуренного лиса, способного стянуть с твоей тарелки кусок мяса, когда ты отвернешься. Воистину прав был тот, кто сказал, что наши таланты нам не принадлежат, ибо мы всего лишь почтальоны, которым следует доставить корреспонденцию по адресу, а в свободное от доставки время мы вольны пить кровь христианских младенцев или болеть триппером.

Когда гостьи разместились (Кира скромно присела на краешек стула слева от тети Наташи и сложила руки на краю стола), Шарипов с минуту изучал их обеих, потом погладил пальцами нижнюю губу, словно говоря: «Ну, что же мне с вами делать, красавицы?». Наталья хорошо понимала подобные жесты: после них обычно следуют санкции, от которых не спасет и давняя дружба.

— Дело вот в чем, — начал Виктор Александрович, — через две недели, как известно, начинается новый учебный год, и я хотел бы обсудить вопрос о дальнейшем твоем пребывании в нашем учебном заведении, Кира.

Девочка, услышав свое имя, тактично опустила голову.

— У нас скопилось много жалоб от преподавателей, и я считаю своим долгом донести до вас их суть. — Директор выдернул из стопки бумаг лист формата А4 и положил его перед собой. — Так, значит, преподавательница русского языка Виктория Алексеевна периодически жаловалась на невнимательность Киры. Жалоба достаточно традиционная для преподавателей кафедры гуманитарных наук, но все же, Кирочка, не стоит злоупотреблять терпением наших учителей. Ты постоянно витаешь в облаках, а потом не можешь ответить на элементарный вопрос. Это неправильно.

Кира все так же смотрела на свои ладони, сложенные на краю стола.

— Вам стоит обсудить с девочкой эту тему, Наташа.

— Обсудим, — сдержанно кивнула та. — Что-то еще?

Она старалась произнести эту фразу как можно мягче, но Шарипов почуял неприязнь.

— Наталья Андреевна, если вы считаете, что я напрасно трачу ваше время, так и скажите. У вас есть возможность перевести ребенка в другую школу, и мы не станем этому препятствовать.

Наталья промолчала. Она не собиралась устраивать скандал в присутствии девочки, нанося авторитету директора непоправимый ущерб. Шарипов, взглянув ей в глаза, правильно оценил ситуацию.

— Кира, ты нас не оставишь на несколько минут? — предложил он. Девочка кивнула и с покорным вздохом вышла из-за стола. Взрослые проводили ее печальными взглядами. Когда за Кирой закрылась дверь, Виктор Александрович нагнулся поближе к гостье.

— Наташа, услышь меня. — От улыбки, стоявшей в глазах, не осталось и следа; теперь в них сверкали, как в бокале с коньяком, кубики льда. — Жалобы учителей — это детский насморк по сравнению с тем, что пишут родители.

Он постучал по листу бумаги.

— Твоя Кира сводит их с ума. Они ее боятся. Если я не отреагирую на письма, они грозят дойти до министерства образования. Мне это надо? Господи, да что там говорить, у меня самого от ее взгляда мурашки по спине ползут!

Наташа выдохнула и откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. Час от часу не легче. Серьезные взрослые люди, состоятельные господа и дамы, бизнесмены и топ-менеджеры, способные отстегивать на нужды лицея любые суммы, испугались восьмилетней соплюшки.

— Что пишут?

— Да вот, послушай! — Виктор Александрович поднес бумагу к глазам. — «Одноклассница моего сына Павла Кругликова Кира Эммер пристает к нему во время урока с расспросами, не относящимися к теме урока, и после этих разговоров Павел неоднократно жаловался на головную боль». Что-то у нее здесь со стилем не так, но это неважно… Так, другая кляуза. «…Кира Эммер… бла-бла-бла… вот: прикасается холодными руками к моей дочери… моя дочь вечерами плачет и не может объяснить причину своего дурного настроения». Сейчас еще найду.

Шарипов отложил лист и полез в другую стопку, очевидно, за новым документом, но поиски его не увенчались успехом, он открыл верхний ящик стола и долго что-то перебирал в нем. Наталья в это время постукивала ногтем по столу. Она решила, что Кире все-таки придется искать другое место учебы, и здесь Шарипов был прав на все сто. Если одноклассники и учителя распознали в ней аномалию, хорошей жизни не жди. Наташа подняла глаза к потолку, перехватила накатывающиеся слезы злости.

— Вот, нашел, — пропыхтел директор. — Датирована, правда, еще апрелем, но суть от этого не меняется…

— Достаточно.

— Что? — Шарипов посмотрел на гостью поверх листа. Наташе стало его жалко. Талантливый педагог, умница и в целом неплохой мужик, превратившийся в довольно посредственного администратора, неожиданно встал перед выбором: поступить по совести или исходить из целесообразности. Иными словами, деньги или справедливость? Судьба-злодейка частенько проделывает подобный трюк с теми, кто потенциально готов к сделкам с совестью. Сейчас Шарипов должен выбрать между родителями отпрысков, за счет которых лицей закупает новое оборудование и выигрывает в конкурсах, и судьбой способной и умной девочки, оставшейся без родителей. Наталья почти не сомневалась, что уважаемый учитель сделает выбор в пользу целесообразности.

— Можете не продолжать, Виктор Александрович, я все поняла.

Он нахмурился.

— Я должен реагировать. Твоя Кира действительно нас пугает. Мне бесконечно жаль ее родителей и, видит бог, я никогда не забуду их помощь нашему гуманитарному факультету, но что мне делать с этим? — Он потряс бумагами. — С Кирой никто не хочет сидеть за одной партой, потому что рядом с ней падает температура. Наташа, мне пятьдесят лет и я прошел через очень многое, но когда Кира стоит у доски и смотрит на меня, мне хочется бежать из аудитории. Я понимаю, что она пережила страшную трагедию — потерять родителей в таком возрасте, господи, никому такого не пожелаешь — но тогда, может быть, ей действительно уехать? Наймите репетиторов, занимайтесь самостоятельно и сдавайте экзамены заочно. Мы уже беседовали с нашим психологом, и она посоветовала не нагнетать ситуацию, как-то пойти навстречу общественности.

Наташа кивала и смотрела на игрушку, стоявшую на столе в качестве пресс-папье. Маленький бронзовый мальчик размером с авторучку держал под мышкой стопку книг.

— Глупость какая-то, — в бессилии выдохнул Шарипов. — Я чувствую себя ужасно, будто выгоняю из школы хулигана и двоечника.

— Я понимаю. — Наташа поднялась. — Мы, пожалуй, уедем на какое-то время. Полагаю, вы не будете возражать, если Кира возьмет небольшой академический отпуск.

Шарипов попытался улыбнуться.

— Куда вы едете?

— Пока не знаю. Для начала на природу, а там посмотрим. Мне нужно подумать.

— Хорошо. — Директор засуетился. Очевидно, он еще продолжал испытывать угрызения совести, но совесть кусалась уже значительно слабее. Он вел себя сейчас как гаишник, получивший взятку и подобревший настолько, что готов участливо советовать водителю ехать аккуратнее. — Возьмите в учительской методические пособия, подготовленные специально для таких случаев. У нас есть отличные материалы, которые позволят девочке не отстать от школьной программы. Попробуйте немного развеяться, а потом мы с вами решим, что делать.

Наталья уже стояла у двери и не прислушивалась к его речам. Напоследок Шарипов сказал:

— Я знаю, ваша Кира — девочка необыкновенная. В ней есть что-то завораживающее. Но с такой мощной энергетикой нужно обращаться крайне осторожно. Нужна будет моя помощь — звоните.

Наташа безучастно кивнула и открыла дверь. Но задержалась на мгновение.

— Как ваше самочувствие, Виктор Александрович?

Шарипов отвел глаза.

— Спасибо, все хорошо.

— Головные боли больше не беспокоят? Ночные кошмары не мучают?

— Нет, все в порядке.

— Я рада за вас, господин заслуженный учитель республики. Если у вас снова возникнут проблемы — можете позвонить, я не думаю, что Кира откажет вам в повторной помощи. Она девочка добрая… и необыкновенная. Всего хорошего!

Она покинула кабинет. Не оглядываясь, прошла мимо секретарши, седой женщины в унылом коричневом костюме, стучавшей по клавиатуре компьютера, и вышла в коридор.

Кира сидела в пластиковом кресле у стенда с лицейской фотохроникой. На снимке, что висел как раз над ее головой, какой-то чрезвычайно довольный мальчик размахивал золотым кубком.

— Чего сбежала?

— Не могу там… меня не любят.

Впрочем, девочка не выглядела огорченной. Наталья села в соседнее кресло, закинула ногу на ногу.

— Никто не обязан нас любить, милая. Как ты себя чувствуешь?

— В ушах звенит.

Наташа вздохнула.

— Я, наверно, мало интересуюсь твоей жизнью, да? Совсем стала невнимательная, черствая. Не спрашиваю как дела. А ты все молчишь, молчишь и сама ничего не расскажешь. Молчунья ты моя…

— Угу. — Кира посмотрела на тетю. Ни растерянности, ни волнения. Она очень быстро взрослела. — Может, перекусим?

— Это мысль.

Они взялись за руки и покинули негостеприимный храм науки.

4

Первые «отклонения от нормы» были зафиксированы еще в детском саду. Тогда неожиданно выяснилось, что четырехлетняя Кира умеет лечить людей. Причем не на физическом, а на каком-то ином уровне. Первым «пациентом» девочки стала ее воспитательница.

Тридцатилетней Евгении приходилось несладко: вставала с постели в шесть, собирала дочь в школу и бежала в детский сад, а вечером уходила после семи, когда забирали последнего сорванца. Утомление, сонливость, круги под глазами, общий негативный настрой — все это стало обыденностью и в один не очень хороший вечер привело к срыву. Тетя Женя уселась в углу возле клетки с хомяком и горько разрыдалась. Из детей в группе остались только Кира и щекастый крепыш по имени Вова. Последний быстро ретировался, а молчаливая Кира присела рядом с воспитательницей и стала наглаживать ее руки.

Поначалу у Евгении похолодели пальцы, затем стала накатывать головная боль — не боль даже, а пульсация в затылочной части. В глазах потемнело, опустилась серая пелена, словно вуаль. Что самое интересное, Евгения не могла сопротивляться «вторжению», даже не найдя в себе сил просто подать голос и озвучить срывающийся с губ вопрос. Вскоре Кира так же неожиданно отняла свои руки, отползла в сторону и уселась на пол. Взглядом словно спрашивала: «Ну?».

В точности описать свои ощущения Евгения впоследствии не сумела. Головная боль прошла, холодок, бежавший по телу, исчез, но главное — прошел страх перед завтрашним днем, таким же непроходимо пустым и тяжелым, как и все предыдущие. Подобный эффект оказывают первые две рюмки крепкого алкоголя (тот факт, что все последующие рюмки не делают человека в несколько раз счастливее, не отменяет благотворного воздействия первых двух), но Кира всего лишь погладила ее руки.

Родители девочки, выслушав рассказ, смущенно улыбались. Очевидно, это был не первый случай, когда они замечали за своим чадом проявление необъяснимых чудес.

Через несколько лет родителей не стало.

Они занимались проектированием и строительством специализированных учреждений — больниц с дорогим и сложным оборудованием, офисных, телерадиоцентров и лабораторий. Специалистов такого уровня в стране насчитывалось всего пара десятков, поэтому чета Эммер могла не беспокоиться о хлебе насущном долгие годы. Единственное, что их смущало в таком положении, это постоянные отлучки из дома, да и невозможность построить стабильный, нормальный дом в его обычном обывательском понимании. Первые три года своего супружества они провели в Сибири, недалеко от Байкала, потом вернулись на Южный Урал; едва успели обзавестись квартирой, как страна направила их в Африку на возведение детской клиники. Они нырнули в джунгли черного континента где-то на западном побережье в районе Нигерии, а вынырнули через полтора года чуть севернее Йоханнесбурга. Вернулись домой изменившиеся до неузнаваемости и внешне, и внутренне и поставили перед руководством компании вопрос ребром: либо вы даете пару лет на отдых и обустройство гнездышка, либо контракт разрывается.

Переговоры продолжались всего несколько минут. Эммерам предоставили на выбор несколько проектов внутри страны на максимальном удалении от дома в двести километров. Они согласились. Вскоре у них появилась девочка Кира. Тихая, задумчивая, загадочная, способная часами лежать в кроватке и смотреть в потолок, изучая какие-то одной ей видимые узоры.

Когда ей исполнилось два года, архитекторы пристроили девочку в детский сад и возобновили дальние поездки. Родная сестра матери Наташа Ростовцева с удовольствием занималась ребенком. Своей семьи журналистка, разменявшая четвертый десяток, пока не завела, меняя потенциальных женихов как не отслужившие гарантийный срок бытовые приборы. Выбирая между бабушкой с дедушкой по линии матери и теткой Наташей, Кира остановилась на последней, хотя старики души в девочке не чаяли и старались баловать.

Пока Эммеры отсутствовали, Кира росла под присмотром Наташи. Тетка оказалась неплохой нянькой, способной не только накормить ребенка кашей или показать гориллу в зоопарке, но и рассказать что-то интересное об окружающем мире. Родители Наташи помогали по случаю. Удивительно, но даже сама Ростовцева, свободолюбивая рыжая бестия, каковой ее считали в журналистском сообществе, стала меняться на глазах.

«Что происходит, Рыжик? — спросил ее однажды главный редактор еженедельника „Радар“ Федор Чудинов. — Сама не своя. Поймала прокурора области в бане с проститутками?».

Наташа с улыбкой воздержалась от комментариев.

Спустя семь лет после рождения дочери Герман и Екатерина Эммер улетели во Вьетнам. Обычная плановая двухмесячная командировка. Там их компания возводила фешенебельный офисный центр. При перелете из отеля к месту предполагаемой застройки вертолет, на борту которого, кроме четы Эммеров, находились представители заказчиков и охранник, зацепился за линию электропередач и рухнул в степь с высоты восьмидесяти метров. Выжил лишь охранник, да и тот на всю жизнь остался без ног.

У Киры с тех пор оставалась только тетя Наташа.

5

Из лицея девушки зашли в «Макдоналдс». Наталья заказала пару бигмаков, картошку, молочный коктейль и черный кофе.

Присели в углу подальше от шума. Наташа разложила на столе ноутбук и стала задумчиво открывать и закрывать страницы Интернета. Кира с видимым удовольствием поедала гамбургер.

В этот момент Наталье позвонили. Она посмотрела на дисплей телефона, отодвинула стакан с кофе. Кира заметила тревогу.

— Все нормально, теть Наташ?

— Да, моя хорошая, это по работе. Ты ешь, не отвлекайся, у нас еще много дел.

Кира кивнула и вонзила зубы в бутерброд.

— Алло!

— Привет, Наташ. На тебе лица нет.

— Откуда вы знаете, Федор Николаевич, что на мне есть, а чего нет? — улыбнулась Ростовцева. Приступы человеколюбия с ее главным редактором случались редко, поэтому она не упускала случая насладиться ими по полной программе.

— Слышу по голосу. Визит прошел неудачно?

— Ага.

— Переживаешь?

— Немного.

— Перестань. Сукин сын еще получит свое…

Наташа покачала головой. Для человека, ногами открывающего двери в высокие полицейские кабинеты, Федор Чудинов обладал достаточным количеством цинизма, но иногда и он перегибал палку.

— Он не сукин сын, он всего лишь несчастный функционер.

— У функционеров всегда счастье. Ладно, бог с ним, у меня к тебе предложение.

Чудинов взял небольшую паузу, которой как раз хватило, чтобы Наталья успела сделать глоток кофе.

— Я решил отдать тебе отдел криминальных расследований. Весь, до последнего дырокола. Ты долго к этому шла, немало моей аристократической крови выпила и вполне заслужила народное звание. Приказ уже подписан, бюджет утвержден, штат перетряхивается. Стасика, разумеется, возьмешь к себе, он без тебя в лифт боится войти. Что скажешь?

Наташа задумалась. Целый отдел в подчинение? Месяц назад она бы обрадовалась и закатила громкую пирушку.

— Слышу неописуемый восторг, — заметил Чудинов.

— Ну, как вам сказать…

— Другого ответа не ожидал. Знаешь, Наталка, я не могу смотреть на тебя такую. О моей рыжей гарпии напоминает только цвет волос. Даю две недели, возьми Киру и отправляйтесь отдыхать. Когда почувствуешь, что готова работать, возвращайся.

— А если не почувствую?

— Все равно возвращайся. Твои колонки вместо тебя никто делать не будет, даже если власть в этой стране поменяется десять раз.

— Наша журналистика не выдержит больше ни одной смены власти.

— Ты ее недооцениваешь. Просьбы есть?

— Одна.

Чудинов хмыкнул. Его доброта имела известные пределы. Предлагая озвучить просьбы, он, как правило, предполагал на их отсутствие.

— Отпустите уж и Стасика. Ему без меня в редакции все равно делать нечего, мы столько лет в одной связке, что даже в отпуск уходим вместе. Пусть отгуляет со мной.

Чудинов вздохнул.

— Забирай. И две недели я вас со Стасом не слышу и не вижу.

— Спасибо. Да, еще, Федор Николаевич…

Но в трубке уже маршировали короткие гудки.

Наталья посмотрела на Киру. Племянница, подперев голову рукой, грызла последний ломтик картофеля.

— Все хорошо, теть Наташ?

— Лучше не бывает. Допивай коктейль и поехали.

Кира уничтожила напиток в два глотка.

6

Времени на сборы потребовалось немного. Кира одними глазами крикнула «Да!!!» на предложение пожить в палатке у озера, посидеть вечером у костра, похлебать дикого супчика с тушенкой и послушать истории умных людей. Взгляд Киры всегда был красноречивее слов, а с возрастом и после смерти родителей, когда девочка стала и вовсе замкнутой, ее маленькие серые глазенки оставались едва ли не единственным средством общения с окружающим миром.

Фоторепортера Стасика, в отличие от девочки, предложение повергло в ступор. Обычно он доводил до истерики своими жалобами на зарплату и неуважение руководства к его заслугам, а уж если неожиданные предложения нарушали его личные планы, то нытье становилось невыносимым. Но в этот раз Стасик долго молчал, и Наташа воочию представляла, как он поглаживает свои усики и бородку, взвешивая все «за» и «против». В конце концов, Наталья не выдержала:

— Что означает твоя мхатовская пауза? Что ты в гробу видал целую неделю жизни в палатке на берегу живописного южноуральского озера?

— Ну… — протянул Стасик.

— Не нукай. С таким же успехом ты можешь сообщить, что стал равнодушен к любимой работе, деньгам, сексу и вообще собираешься совершить постриг.

— А что… нестяжание, целомудрие и послушание — не такие уж плохие вещи.

— А для чего тогда жить? — Наташа резко сменила игривый тон. — Ладно, друг, что с тобой?

Стасик снова помолчал, и в тишине послышалось женское пение. Наташа вздохнула: вот где собака…

Стас женился год назад. Неожиданно и сумбурно, едва успев поставить в известность своего лучшего друга. Возможно, решение надеть кольцо на безымянный палец правой руки стало неожиданностью и для него самого (Наталье, во всяком случае, так и показалось), но если внезапную женитьбу еще как-то можно оправдать состоянием крайней психологической нестабильности, то уж ежедневное супружество требует трезвости и кропотливого труда. Похоже, Стас оказался не готов к постоянному присутствию рядом чужеродного организма, и хотелось бы ему возопить в точности по Аверченко: «Ведь жила же ты без меня двадцать с лишним лет, так неужели и часа не потерпишь?!» — но темперамент не позволял.

Эх, Стасик, Стасик, голуба ты моя бородатая…

— Дружище, — сказала Наташа, — я с удовольствием поддержу твою кандидатуру осенью, когда мы сядем обсуждать новый состав редколлегии. Я знаю, как ты хотел получить новую медальку на левую грудь.

— Это жестоко, — выдавил Стас.

— Жестоко бросать друга в трудную минуту. Кто тебе дороже — я, знающая тебя с первой сигареты, или баба, женившая на себе силой?

— Наташ, перестань…

— Стас, ты о первом своем трахе рассказал мне, значит, ближе у тебя никого нет. А мне сейчас действительно паршиво. Ты же знаешь, как я устаю с Кирой, нам срочно нужен свежий воздух. Выручай.

— Ладно. Что ты предлагаешь?

— Поехали куда-нибудь под Кыштым. Соберем людей, посидим на берегу, пожрем мяса.

Стасик вздохнул. Он уже готов был принять предложение — не мог не принять как действительно единственный и самый близкий друг — но в его личной жизни хватало и своих недоразумений.

Он перешел на шепот:

— А куда я жену дену?

— Боже… возьми с собой. Неделю как-нибудь потерплю, тем более что спать с тобой не планирую.

— Ты тоже не в моем вкусе, рыжая. Ладно, выступила на «четверку», амиго, что-нибудь придумаю. Но учти, я запомнил насчет решающего голоса на совете в сентябре.

— И не забывай.

Уже через несколько дней три автомобиля выехали из города по Свердловскому тракту. Кира села в «двенашку» дяди Кости, редакционного водителя, еще не отгулявшего свой плановый отпуск. Безалаберный, но добродушный рослый детинушка долго не раздумывал над предложением отдохнуть, принял его сразу. Кира с огромным удовольствием слушала в дороге анекдоты, не предназначенные для детских ушей. В замыкавшей колонну «Тойоте» ехали декан факультета журналистики местного университета Вениамин Карев, его жена Татьяна и шестнадцатилетний сын Матвей. С ними Наталья и Стас дружили еще со студенческих времен, и она знала, что Карев, пусть и способный вывести из себя своей старомодной педантичностью и занудством, будет весьма уместен у ночного костра как интересный рассказчик.

Компания подобралась что надо.

7

По узкому проселку автомобили двигались со скоростью асфальтоукладчика. Пыль поднялась до небес. Стасик пересел за руль. Он вел свой черный «логан» не очень уверенно, сбрасывая скорость практически до нуля на каждом повороте. Привыкший к его манере вождения Костя на всякий случай держал приличную дистанцию. Ширина дороги не позволяла совершить разворот, и путешественникам оставалось лишь двигаться вперед.

— Где твоя железная дорога? — интересовалась Наталья.

— Должна появиться.

Стасик мрачнел с каждым новым изгибом проклятой пыльной дороги. Наталья смотрела в окно. Лес нависал вокруг, будто удивленный неожиданным визитом туристов. Вечером или ночью здесь точно делать нечего, снова подумала Наташа и похвалила себя за то, что собрала большую компанию.

— Я отдыхал здесь в детстве, — вдруг сказал Стасик. Губы тронула легкая улыбка. — Где-то тут должен прятаться пионерский лагерь. Я думал, здесь просторнее, но за двадцать лет все поросло.

— За двадцать лет много чего изменилось.

Наталья подумала о своем пионерском детстве. Отец тоже доставал путевки в лагеря, отправлял дочь почти на все лето, чтобы не носилась с мальчишками на стройках и по гаражам, сшибая колени. Как будто в пионерском лагере негде сшибать коленки в кровь. Смешной папа.

— Почти приехали.

Машина миновала развилку и повернула налево, где дорога становилась шире и резко уходила вверх, взбираясь на пригорок. На вершине насыпи их ожидал нерегулируемый железнодорожный переезд.

Стасик прибавил газу, «логан» завыл и стал карабкаться на насыпь. Остальные две машины остановились у подножия на случай, если Стасику не достанет опыта удержать машину на крутом подъеме.

Но Стасик справился. Закатился на самый верх и остановился точнехонько на рельсах. На губах застыла глупая ухмылка.

— Очко не играет?

Наташа посмотрела мимо него в левое окно. Одинокая колея в узком лесном коридоре терялась у горизонта. Наташа посмотрела направо. Там, в нескольких километрах от переезда, рельсы поворачивали. У поворота Наталья разглядела что-то вроде деревянного забора и какое-то ветхое строение, похожее на сарай.

— Если верить тому, что я вижу, по этой железной дороге не ездили лет пятьсот. Так что нет, старичок, очко пока не играет. Хочешь меня напугать, придумай что-нибудь поэффектней.

— Это ты зря. Поезда здесь еще бегают, хоть и с большим интервалом, и мы их обязательно услышим.

— Угу. А там у нас деревня?

— Должно быть. В те времена, когда я здесь отдыхал, там действительно была небольшая деревушка, как раз под горой, на которую мы с вожатой забирались вечером после ужина.

— Если там живут люди, значит, у них есть и магазин?

Стасик пожал плечами.

— Когда-то он стоял на проселке недалеко от ворот лагеря. Не исключено, что аборигены до сих пор в нем отовариваются.

— Это радует.

Два других автомобиля, оставшиеся под пригорком, загудели. Стасик спохватился.

— Что-то мы заболтались.

Он нажал педаль газа, и «логан» покатился с насыпи, поднимая облака густой пыли.

За первым же поворотом по другую сторону железки лес оказался более разреженным, и грунтовая дорога стала шире. Наталье показалось, что где-то среди деревьев мелькнул забор. Стасик подтвердил ее выводы.

— Впереди лагерь. Похоже, он закрыт.

Действительно, метров через двести посреди леса открывалась небольшая поляна. Это была площадка перед воротами и глухим забором зеленого цвета. На бетонном постаменте у ворот стояла ржавая жестяная звезда.

Стасик снова притормозил, осмотрелся. Он выглядел немного взволнованным. Далекое прошлое неожиданно лизнуло его в щеку и тут же скрылось за листвой.

— Что тут теперь? — бормотал Стас, почесывая бороденку. — Кто-то выкупил лагерь и перестроил под свои нужды? Под какие?

Забор был высок. Заглянуть поверх него, пожалуй, не смог бы и редакционный водитель Костя, самый высокий парень в их компании.

— Поехали, друг мой! — скомандовала Наталья. — У тебя еще будет время заняться своим детством.

Неожиданно с заднего сиденья подала голос Олеся Гисыч. Безапелляционное руководство рыжей бестии царапало ей душу. Если уж кому-то и суждено командовать Стасиком, то это должна делать законная супруга.

— Да, Стас, двигай уже, я проголодалась как не знаю кто!

На нее не обратили внимания.

Олеся обиженно закусила губу.

8

Через триста метров появилась еще одна поляна, уже гораздо просторнее. Машины остановились. Дорога уходила дальше в лес, и Наташа сумела разглядеть там что-то похожее на бревенчатый дом с вывеской под треугольной крышей. Если в лесу на избушке есть вывеска, то с высокой долей вероятности можно предположить, что это магазин.

Туристы вышли на поляну, окруженную высокими соснами. Площадка шла под уклон, заканчивалась невысоким обрывом, и там, за деревьями и кустарником, виднелись сверкающая гладь озера и узкая полоска песчаного пляжа.

— Это то место, о котором я говорил, — кивнул Стасик. — Кажется, там можно купаться и загорать. Но уже недалеко от берега глубина метра четыре, потому что…

Наташа его не слушала. Она уверенно шла к воде, распуская волосы. Сочная зеленая трава, похожая на дорогой футбольный газон, пеньки через каждые два-три метра, ровные, словно обработанные на станке, стволы исполинских сосен, теряющихся в небесах, безумно чистый воздух и запах большой воды… вот о чем она мечтала несколько недель.

Свобода!

Она пересекла поляну, едва не переходя на бег, прошла в невысокую арку в кустарнике и остановилась на краю обрыва. Высота — не более метра, можно без проблем спрыгнуть и подойти к воде, но Наталья застыла на краю, повиснув на пятках. Раскинула руки, покачнулась, втянула воздух.

Перед ней расстилалось Озеро, бескрайнее, манящее, переливающееся на солнце. В центре Озера, в паре километров от берега, словно безмолвный страж, стоял Остров. Первой же мыслью, посетившей уставшую голову журналистки, было: «Хорошо бы к нему сплавать».

Глава третья. Страждущие (I)

1

Дмитрий Кожемякин решил стать рок-музыкантом. Все мало-мальски интересное к своим тридцати семи годам он уже попробовал и всем необходимым обзавелся. Дима имел красивый дом на берегу живописного озера, пухленькую жену, верную и хозяйственную, способную бесконечно ждать возвращения мужа из офиса и не задавать ненужных вопросов; имел процветающий бизнес окружного значения — хлебокомбинат, животноводческую и молочную фермы, снабжающие пропитанием несколько курортных районов; в гараже его ожидал настоящий «харлей», купленный по случаю у реального американского байкера из штата Невада в Лас-Вегасе. Толстый байкер, укрытый густой бородой и весь расписанный под тамошнюю американскую хохлому, долго упирался, отказываясь понимать, чего хочет от него этот русский мажор, размахивающий веером кредитных карт, но после обильных инвестиций в разрушение печени все же уразумел, что безопаснее для здоровья будет расстаться с железным конем.

Еще у Кожемякина были: белый лабрадор по кличке Жасмин; джип «Мерседес», в салоне которого держался резкий парфюмерный аромат, преимущественно женский; молодая и симпатичная брюнетка-помощница с победоносным именем Вика. Словом, все было у парня…

…и сие обстоятельство однажды не на шутку его испугало. Испугало настолько, что он проснулся посреди ночи, набросил на плечи халат и вышел на балкон. С черного неба равнодушно взирала унылая физиономия луны, в траве трещали сверчки, где-то далеко за частоколом деревьев шелестел озерный прибой.

Как же так, размышлял Дмитрий, мне до сорока еще топать, а у меня есть практически всё. На что я буду тратить оставшуюся часть жизни?

Неожиданно нагрянули думы, для бизнесмена, сумевшего выжить в переделе собственности нулевых годов, несколько нетипичные. Дмитрий пришел к выводу, что движение к заветной мечте должно осуществляться медленнее, чтобы человек успел почувствовать драйв и в полной мере насладиться предвкушением чего-то великого. Проще говоря, чтобы удовольствия хватило на всю жизнь. Достичь всего слишком рано — это повторить судьбу отца Федора, застрявшего на вершине скалы с вожделенной колбасой в зубах и вынужденного трапезничать в компании холодного ветра и царицы Тамары. Кожемякина такая перспектива не радовала.

Он хотел придумать что-нибудь еще, но вариантов дальнейшего движения у состоятельного человека оставалось не так уж и много: либо приумножать богатства, расширяя сферы влияния, либо вернуться к отправной точке. Ну, допустим, вспомнить о своей юношеской мечте. В юности Дима Кожемякин мечтал выступать на сцене с дорогой гитарой «Fender». Он даже написал несколько неплохих песен и успел исполнить их на затрапезном рок-фестивале во дворце культуры металлургов в Магнитогорске, но дальше похвалы местного композитора, считавшего себя мэтром, дело не пошло.

Дмитрий решил остановиться на втором варианте. Юношеская мечта? Годится.

Он заручился поддержкой одной из московских студий, принадлежащей не то Лозе, то ли Кальянову — Дмитрий не вдавался в подробности, просто отсыпал денег московскому партнеру по бизнесу, и тот вышел на профессионалов. Дело оставалось за малым: найти терпеливых сессионных музыкантов, готовых поработать с провинциальным дилетантом, написать сносный материал и вложиться в продвижение. Для начала Дима заказал пару десятков рекламных щитов со своим солнечным портретом и интригующей надписью «Дмитрий Кожемякин: самое интересное — впереди». Щиты стояли на междугородных трассах округа и улицах маленьких городов. На граждан смотрело молодое, свежее, улыбчивое лицо человека, который знает, как сделать праздник бесконечным. Дмитрий был одет в джинсы и белую рубашку, ворот небрежно расстегнут, серый пиджак перекинут через плечо. Свой человек, летний, добродушный.

2

Материал для сольного альбома создавался долго и трудно. Оказалось, что повзрослевшему Дмитрию Кожемякину нечего сказать. В юности слова и мелодии вылезали из него как зубная паста из тюбика, а к четвертому десятку тюбик высох. Процесс осложнялся тем, что ежедневные нагрузки по бизнесу никто не отменял. Дмитрий возмущался: он собрал и выпестовал целую кодлу советников и управляющих, а без него ничего не двигается.

Худо-бедно набросал Дима за две недели три песни в странном смешанном стиле, отсылающем к Бобу Дилану, Марку Нопфлеру и Владимиру Высоцкому, наиграл на шестиструнной гитаре, подставив к инструменту микрофон ноутбука, отдал ребятам на аранжировку. Пока над материалом трудились профессиональные аранжировщики и композиторы, Дима решил заказать интервью еженедельнику «Радар», с главным редактором которого вел давнюю дружбу, замешанную на совместном распитии коньяка в столовой областной администрации. Интервью вышло на центральном развороте.

— А зачем вам рок-н-ролл? — спросила его девушка-интервьюер. — Он уже мертв, как известно, а у вас есть все, о чем может мечтать мужчина: дом, семья, успешный бизнес.

— Это все, о чем может мечтать современный мужчина?

— Ну, давайте не будем рассматривать случаи острых девиаций, я говорю о среднестатистическом мужчине, живущем в наших палестинах и ходящем твердой поступью по земле. Вы — такой?

— В определенной степени.

— Тогда чего?

Дмитрий молчал. «Мы так не договаривались», — хотел он сказать, но натыкался взглядом на включенный диктофон и проглатывал слова. Щеки заливал румянец.

— Вот я смотрю вашу биографию, — продолжала нажимать интервьюер, — и не вижу в ней никаких аномалий. Хорошее образование, активные занятия спортом, впечатляющая трудовая практика, инновационные мозги, энергия как у трактора, нашпигованного микрочипами. И вдруг — желание писать стихи. Хотите поиграть для души или создать что-то вечное?

— Как получится.

— Вы все эти годы скрывали свою романтичную натуру от друзей, коллег, семьи?

— Нет. Скорее, романтичная сторона моей натуры пряталась от меня самого.

Дмитрий смутился еще больше. Покраснели даже мочки ушей.

— Ладно, все-таки я повторю свой главный вопрос: ЗАЧЕМ?

Девушка замерла, раскрыв рот в ожидании. Молчал и Дмитрий. Именно в эту секунду фотограф сделал самый известный снимок героя, облетевший позже местные периодические издания. На нем Кожемякин выглядел вовсе не таким уверенным и благоухающим. Здесь он размышлял, а не позировал. И он колебался.

Вопрос, конечно, банальный и даже глупый. Но журналистка права: на него обязательно нужно ответить, и, прежде всего, самому себе. Дима хотел сказать, что ему, как мужчине, который «достиг всего, о чем когда-то мечтал», стало неуютно ни о чем больше не мечтать. Неуютно сидеть на вокзале конечной станции и представлять себе бетонный надолб тупика в конце колеи. На вокзале, конечно, есть мягкие кресла и отличный ресторан, где подают лобстеров, но ему хочется подойти к кассе и купить билет на другой поезд, который увезет его по другой ветке в другую сторону, потому что остаться на месте означает сдохнуть.

Но он не мог все это озвучить. Преуспевающий бизнесмен и «едва не потерянная надежда русского рок-н-ролла» Кожемякин Дмитрий Сергеевич, пожалуй, впервые на публике потерял дар речи. Он отчаянно стеснялся, как когда-то в юности, стоя на сцене, прижимая к груди старую гитару с глубокой царапиной на верхней деке, думая, что знакомые его засмеют. Кстати, все так и было — над ним смеялись. Старший брат, с малолетства увлеченный футболом, смеялся в голос, озвучивая сомнения в половой принадлежности Димки. Мать сетовала, что пора бы в восьмом классе уже приглядываться к будущей профессии и не торчать вечера напролет в музыкальном клубе при ЖЭКе. Тетка по материнской линии придерживалась аналогичного мнения, добавляя, что если и околачивать груши, то уж лучше с футбольным мячиком, чем с гитарой. Отец… кстати, где был отец? Торчал в гараже, как обычно, и пару веских мужских слов связать не удосужился.

— Мне кажется, ответ на ваш вопрос очевиден, — наконец произнес новоиспеченный рок-идол, теребя подлокотник кресла. — Я хочу вернуться к себе…

Интервью получилось достаточно откровенным. Наташа Ростовцева сделала из него произведение, достойное своей репутации.

— Жаль будет, если у него не получится, — сказала журналистка, сдавая материал главному редактору.

— Он не первый и не последний, — отмахнулся тот.

3

А Кожемякин продолжал нервничать. Ему требовалась перезагрузка.

Однажды он обедал в ресторане санатория на восточном берегу Озера. Столик стоял на крытой веранде в десяти метрах от линии прибоя. Дмитрий смотрел на воду и думал. Компанию за столиком ему составляла верная помощница Вика. Официантка принесла солянку, отбивные с картофелем фри и два летних салата. Чай обещала принести позже.

Вика была не замужем. Симпатяга с длинными ногами, грудью четвертого размера, покладистым характером и чувством юмора Терминатора, в любой момент могла неплохо устроить личную жизнь (во всяком случае на непродолжительное время), но где-то в ее природной женской программе произошел сбой. Белое свадебное платье не снилось ночами, прогулки в парке с кавалерами, ужины в ресторанах и романтические ухаживания, маскирующие похоть, не возбуждали; дети не умиляли, а поэзия не трогала. «Тебе бы шашку да коня — да на линию огня», пошутил однажды Кожемякин. Правда, про себя он думал, что Вика, возможно, фригидна, но проверять это на практике не стремился.

— О чем задумался? — спросила Виктория, когда официантка ушла.

— О вечном.

— И как оно?

— Оно все так же вечно. — Дмитрий уныло посмотрел на заказанную солянку, потом снова вернулся к изучению водного пейзажа. — Видишь вон тот остров?

— Ну.

— Мы в детстве с пацанами пытались к нему сплавать. Он всегда меня притягивал.

— В чем проблемы? Сел на лодку и доплыл.

Дмитрий улыбнулся. Порой ему казалось, что он сможет усадить Вику вместо себя в директорское кресло. Она и соображает быстрее, и говорит интереснее, да и выглядит со своим четвертым размером в глазах инвесторов гораздо привлекательнее. Пожалуй, единственный ее недостаток — отсутствие воображения.

— Мы пытались доплыть. Сперли легкую резиновую лодку у моего отца, вечером в субботу доехали на велосипедах до Озера. Плыть отважились только я и парень по имени Вася. Остальные предпочли сидеть и наблюдать. Но мы не дошли… Васька струсил на полпути, начал хныкать, умолять, чтобы я развернулся, хотя в обычной жизни никогда не ссал, мог запросто забраться в чужой огород за грушами или стащить у деда пневматический пистолет. Я до сих пор вспоминаю именно этот эпизод: Васька смотрит на гребень волны и канючит — «поворачивай, поворачивай». Да и у меня самого, кстати, заиграло. В общем, так мы и не добрались до Острова, а потом нам досталось и за украденную лодку, и за то, что уехали далеко от города в позднее время. Я жил на окраине Кыштыма, в поселке Каолиновый…

— Я помню твою биографию.

— Биографию помнишь, да меня не знаешь. — Дмитрий нехотя взял в руки приборы. — У нас по округе ходила легенда: если доберешься до Острова, сбудется твое самое заветное желание. Я не спал ночами, когда услышал. Сама посуди, чем голова забита у мальчишек: велосипед, мотоцикл, девочку помацать. А я, помимо всего прочего, еще и о сцене тогда мечтал, о пластинках, толпах поклонниц, вот и подбил друзей сплавать. Если б не Васька…

— Ты сдался?

Дмитрий покачал головой.

— Остров дает всего одну попытку…

Помолчал немного и добавил:

— … а может, все это вообще чушь собачья.

Вика подняла вилку и, пережевывая мясо, воскликнула:

— Второй вариант!

4

Профессор Дональд Р. Баксли, 52 года, не женат, детей нет… получил отпуск без сохранения жалования в самый разгар учебного года. Руководство Колумбийского университета, «первого в Нью-Йорке, пятого в стране, частного, свободного вероисповедания, восславим Господа, аллилуйя!», приняло непростое решение отправить мужчину отдыхать. Что бы ни обозначала буква «Р» в имени профессора философии, ему не место в приличном учебном заведении.

«Мистер Р. Баксли» — и ни звуком меньше! — психованный сукин сын, ударивший студента и отстраненный до особого разбирательства. Наказал студента за неуважение. Да-да, неуважение — серьезная проблема нашего века, а ведь он, Дональд, прекрасно помнил времена, когда уважение к личности в этой стране чего-то стоило. Пусть не было этой пошловатой политкорректности, но уважаемый человек всегда получал то, чего заслуживал, и не для того Дональд столько лет протирал штаны в колледжах и университетах и голосовал за республиканцев, чтобы какой-то мелкий засранец, наследник техасских нефтяных рейнджеров, относился к нему с пренебрежением.

Студент столкнулся с философом в коридоре. Баксли направлялся на ленч, предварительно слегка пригубив из своей заветной фляжки. Он шел вдоль стены, неся в руках портфель. Парнишка налетел на него и едва не сшиб с ног. На требование немного сбавить скорость и хотя бы изобразить раскаяние молодой человек ответил усмешкой, одной из тех «замечательных» усмешек, что таят в себе истинное отношение нуворишей к интеллигенции. «Извините, мистер Баксли, я вас не заметил», — выдавил парень, а в глазах светилось: «Отсоси, приятель!».

— Мистер Р. Баксли! — поправил профессор.

— Я так и сказал. — Студент собрался было продолжить путь, но профессор ухватил его за плечо. Точнее, за рубашку.

— Эй, что за черт, мистер Бакс…!

— Одну минуту, молодой человек.

Но парень не планировал выслушивать очередную поучительную историю о мужестве первых колонистов, положивших свои жизни на алтарь свободы… или какую-то подобную чушь, которой Баксли разбавлял свои философские лекции. Парень дернулся, и рубашка порвалась, а сам он не удержался и полетел на пол у стены. Дональд даже не успел сообразить что к чему, а хитрый студент уже лежал на спине и с удивлением разглядывал капли крови на верхней губе.

«Что за черт?! — думал несчастный профессор, переводя растерянный взгляд с клочка голубой рубашки, зажатой в руке, на ее хозяина. — Ведь я всего лишь хотел…». О да, он всего лишь хотел рассказать, как важно в этом разлагающемся мире уважение, как необходимо сохранять достоинство и чинопочитание.

Странно все обернулось.

Студент включился в ситуацию молниеносно. Вокруг них уже появились любопытные, и не только студенты. Преподаватель английской литературы, также торопившийся на ленч, остановился у противоположной стены и глядел на лежащее тело. Профессор Смит имел немалый вес в педагогическом коллективе, и достаточно будет двух его реплик, чтобы у Дональда появились проблемы. Собственно, Баксли уже и не сомневался, что проблемы у него появятся буквально через несколько минут после падения гребаного юнца на пол.

Разумеется, упавший студент поднял крик: «Рукоприкладство!!! Насилие в учебном заведении — в уважаемом учебном заведении, славящемся своими богатыми традициями!!». После ленча Дональд Р. Баксли успел провести лишь одну лекцию.

Это какая-то глупость, уверял он себя, сидя в кресле в предпоследнем ряду салона «Грейхаунда», который вез его домой в Нью-Хейвен. Точнее, не домой, а к сестре и племянникам. Своим собственным постоянным домом он обзавестись так и не успел, ибо считал это не очень существенным на фоне стоящих перед страной глобальных задач. Он смотрел на макушки немногочисленных пассажиров, сидящих впереди, и ни на чем не мог сосредоточиться. Все случилось так быстро, что он не успел сообразить, заслуженно получил ли свое наказание, либо наказание только ожидает — самое суровое в его жизни. Вероятно, кто-то из преподавательского состава давно точил на него зубок, и вот подвернулся удобный случай, чтобы выбить почитателя традиций Дональда Р. Баксли с насиженного места. Упавший на пол студент оказался отпрыском известного мецената, предки которого жертвовали на становление Колумбийского университета значительные средства. Страшно подумать, но, кажется, юноша с зализанными волосами считался едва ли не потомком Пулитцера. Впрочем, как бы то ни было, теперь Дональд ехал к сестре в надежде немного отдышаться и поразмыслить над своими дальнейшими действиями.

…Путь его был скрыт от него. Судьба уготовила забаву, которую не помогут избежать ни сестра с племянниками, ни оставшиеся в университете немногочисленные друзья, ни святая вера в собственную непогрешимость.

Через полтора года Дональд Р. Баксли — и ни звуком меньше! — будет ехать на старом «бьюике» сестры по улицам Нью-Хейвена и горланить похабные песни. В Колумбийский университет он так и не вернется, сам подаст прошение об отставке и осядет в маленьком городке недалеко от Нью-Йорка. Шансы устроиться в местном Йельском университете, старейшем в Новой Англии, даже не рассматривались. Сначала он попробует писать статьи для научно-популярных журналов, но быстро поймет, что сказать ему нечего, потом попытается размять перо в исповедальной прозе, но и это занятие вскоре ему наскучит. Зато обнаружится большое количество свободного времени и отсутствие всяческих барьеров — в том числе и внутренних.

Баксли сядет за руль пьяным и благополучно проедет несколько кварталов от «Уол-Марта», где под завязку загрузится виски и разнообразной закуской, до дома. Местный полицейский, дежуривший в тот вечер на Мейн-стрит, отвлечется на разговор с женой в самый неподходящий момент. Супруга будет рассказывать о визите к ветеринару. Старый сенбернар Роберта и Элис Франкель ослеп на один глаз и почти оглох на оба уха, и ветеринар советует смириться с неизбежным; Бобби отвернется от дороги, чтобы отыскать в записной книжке номер другого врача, способного сообщить что-нибудь более позитивное. В этот момент «бьюик» бывшего профессора философии, так и не избавившегося от своей заветной фляги, пролетит мимо. Патрульный Роберт Франкель, подняв голову, увидит лишь шлейф пыли, парящий в метре над дорогой, а автомобиль нарушителя уже скроется за углом.

Увы, в конце улицы «бьюик» встретится с последним серьезным препятствием. Он вылетит на обочину, где зацепит мирно стоящего молодого человека (к слову, студента Йеля) со спортивной сумкой и раскрытой книгой перед глазами. Точнее, не зацепит, а ударит и намотает на переднюю ось. Сам Баксли, отмщенный таким чудовищным образом за свою поруганную преподавательскую честь, уцелеет, но более-менее интересная биография мужа сего на данном эпизоде закончится.

Глава четвертая. Солнце

1

Столбик дыма, потянувшийся из лесной чащи, первой заметила Мария Лобова, мать Степки. Она так и застыла в углу своего двора со свежевыстиранной простыней в руке. Женщина собиралась повесить белье на веревку, протянутую от крыльца до изгороди, но необычное зрелище ее отвлекло.

— Вот тебе на…

Туристы не жаловали этот берег. Слишком он мрачен. Молодые люди и семьи с детьми предпочитали останавливаться на обжитых пологих склонах к западу и востоку от Подгорного, поближе к базам отдыха и пансионатам, где можно безбоязненно жечь костры, отовариваться на кухнях, включать музыку в машине и устраивать ночные дискотеки. Но здесь тишина давила на барабанные перепонки, воздух усыплял, и даже самые отъявленные хулиганы не решались нарушить покой здешних мест, чувствуя свою неуместность. Туристов Мария Лобова видела здесь в последний раз полтора года назад.

И вот — столбик дыма. Очередные смельчаки, считающие природу прислугой, или вполне милые люди, неудачно выбравшие место для отдыха? Очень скоро станет известно.

— Опять кому-то захотелось острых ощущений, — послышалось со стороны соседнего огорода.

Мария вздрогнула. За невысоким покосившемся частоколом покуривала сигарету, глядя в ту же сторону, Оксана Афанасьева. Их огороды подпирали друг друга, только у Оксаны четыре сотки обросли сорняком и покрылись, как фурункулами, кротовьими норами, а у Лобовой в удачные годы, когда она могла трудиться на земле, можно было собрать неплохой урожай моркови, свеклы и картофеля.

— Здравствуй, Оксана. — Лобова принялась демонстративно развешивать белье.

— Здравствуй, здравствуй, милая. Как тебе это?

Соседка кивнула в сторону дыма, который к тому моменту стал значительно гуще. Мария сделала неопределенный жест.

— Кабы чего не вышло, — заметила Оксана, выбрасывая окурок в траву под забором.

— Ты о чем?

— Дурной это знак. — Оксана перекрестилась.

Мария промолчала. Не хватало ей только пророчеств пьяной дуры, знаменитой на весь район неудачной попыткой убийства. Было дело прошлой зимой, приехал к ней из Кыштыма тип средних лет и интеллигентной наружности (мужики пошутили, что для Подгорного за интеллигента сойдет и вахтер дворца культуры). Особых планов относительно своего пребывания на Хуторе мужчина не строил, случайно познакомился с Оксаной, работавшей администратором на автомойке в поселке Каолиновом под Кыштымом, да и отвез ее после смены домой. Гудели весь вечер — громко, с аккордеоном, оставленным предыдущим ухажером Афанасьевой, и купанием в сугробах во дворе. Оксана еще и затопила баню. В какой-то момент воцарилась долгожданная тишина, а ближе к полуночи Хутор огласил женский крик. Как рассказывала позже Оксана, гость по пьяной лавочке «позволил себе лишнего», и ничего более не оставалось, как запереть его в натопленной бане. При этом, как выяснилось, Оксана не забыла и набросать в печь побольше свежих поленьев, подперла дверь толстым чурбаном, а сама ушла спать. До утра гость едва ли бы дожил, но вовремя появился любопытный Степка Лобов. Юный полуночник услышал стук, вышел во двор, перелез через забор и отпер баню. Ко всеобщему удовольствию, обошлось без полиции, кыштымский ухажер оказался человеком необидчивым, быстро пришел в себя, ополовинил бутылку самогона с соседями и убрался восвояси.

Но Оксана Афанасьева с той поры ходила у местных жителей в числе опасных субъектов, с которыми лишних дел лучше не иметь, хотя раньше, до происшествия в бане, Мария Лобова любила обменяться с ней парочкой сплетен.

— Дурной знак, — повторила соседка, и от ее голоса у Марии по спине побежали мурашки. Она поспешила уйти в дом.

Вечером никто не слышал ни громкой музыки, ни иного шума со стороны берега, но дым все так же тянулся вверх тонкой ниткой и превращался в едва различимое облако над верхушками деревьев. Туристы вели себя довольно скромно и ничем иным, кроме дыма, себя не обнаруживали.

Их появление вечером обсуждали еще два человека.

Зажиточный староста Никита Драгунов, владевший лодочной станцией после ушедшего на покой Заратустры, сидел на скамейке перед высокой каменной изгородью своего двухэтажного дома в компании приятеля по имени Володя. Дом старосты, похожий на маленькую крепость-форпост, стоял на самой высокой точке поселка, рядом с дорогой, ведущей к трассе. С лавочки возле дома можно было оглядеть весь Хутор.

Володя вернулся со смены. Он служил охранником на ближайшей к Подгорному базе отдыха «Чайка». Работа у него была скучная, зевотная, а потому поболтать с односельчанином вечером на завалинке он никогда не отказывался. Сегодня болтали «на сухую», настроения пить ни у кого не возникло.

— Не нравится мне это, — сказал Никита, кивая в сторону леса за железной дорогой. — Чего они приперлись?

— А ты не знаешь? — Володя тщетно пытался высечь огонь из дешевой китайской зажигалки.

— Что я должен знать?

Володя ухмыльнулся. К нынешнему титулу своего старого друга он относился с иронией. По его разумению, староста из Никиты вышел так себе, хоть он и справлялся с кое-какими административными обязанностями. Никита всегда хотел обладать какой-нибудь должностью, хоть малой толикой власти, позволявшей думать, что в жизни он чего-то добился. Он даже комплекцией своей гордился, настаивая на том, что круглые щеки и пухлые бока свидетельствуют о добродушии и отменном здоровье. По мнению же Володи, смотревшего на вещи менее прагматично, все это заблуждение.

— Ты не слышал байку Егора?

— Да брось, — сморщился Никита, — Ключник из ума выжил.

— А если нет?

Зажигалка, наконец, поддалась, над ней взметнулось на мгновение рыжее пламя, тут же превратившееся в маленький голубой огонек. Володя едва успел прикурить.

— Китайцы, — буркнул охранник, — ничего не умеют делать.

— Перестань, сейчас весь мир размещает производство в Китае. Вот, например, все, что у меня в доме стоит, собрано там — начиная от чайника, заканчивая…

— Завязывай, Никитос.

Староста виновато шмыгнул носом.

— Ключник болтал, что когда Озеро проголодается, к берегу обязательно прибьет горстку аппетитных туристов. Может, и сказки, как ты любишь повторять, но посчитай, сколько людей утонуло на этом берегу? И все в одно и то же определенное время, в августе. Ты вспомни сам, а потом подумай, байки или нет. Кстати, и чудак на Заброшенном Колодце до сих пор здесь. Ты его видел? Вторую неделю торчит. Тоже ведь неспроста.

Никита смотрел на дым из леса и молчал. Тихий вечер уже принимал это волшебное место в свои объятия. Волшебное место… точно сказано. Иногда прагматику Никите казалось, что он живет внутри какой-то легенды, в которой время бежит медленнее, люди добрее и спокойнее, и до Бога, если он есть, можно дотянуться кончиками пальцев. Но порой тишина казалась обманчивой и опасной, а Никита не мог понять, что в ней не так.

Староста молчал около минуты, потом неуверенно произнес:

— Думаешь, новая закуска?

Володя сплюнул под ноги.

— Ага. Приглашение на ужин.

2

Вышло, как и предполагал Стасик: три автомобиля — три палатки. Хотя третья палатка казалась совершенно лишней. Костя и Вениамин Анатольевич с семьей вполне могли уместиться в одной четырехместной палатке, но Карева наотрез отказалась делить убежище с посторонним мужчиной, тем более таким обормотом. Костя не обиделся. Он вообще редко обижался на людей, считая их существами, достойными сострадания.

Словом, молодые супруги Стасик и Олеся Гисыч устроились вдвоем в своей просторной палатке, Каревы раскинули свой шатер, огороженный колышками и канатами (Вениамин Анатольевич лишь краснел и пожимал плечами — жена, дескать, у меня женщина хозяйственная, и вообще жен не выбирают, они сбрасываются к нам с неба), а Наташе Ростовцевой и ее племяннице Кире ничего не оставалось, как разделить временное пристанище с Костиком.

— Обязуюсь не приставать и ягодиц не касаться, — сказал водитель серьезным тоном. В глазах же сверкнула готовность в любой момент нарушить принятое обязательство.

Почти весь вечер, пока мужчины занимались палаточным городком, а женщины готовили еду, журналистка прогуляла по песчаному берегу или просидела на обрыве, глядя на воду. Олеся Гисыч иногда бросала недовольные взгляды в ее сторону и неоднократно порывалась крикнуть, чтобы она не прохлаждалась, «сраная богема», а шла помогать, но ей не хватало решимости. Сотрясать воздух не имело смысла, потому что переболтать Наталью Ростовцеву, для которой слова — профессия и смысл жизни, не представлялось возможным. Уж если вступать с ней в поединок, то не на ее территории, и Олеся прикусывала язык, продолжала молча чистить картошку, резать помидоры и вяло реагировать на бытовые рассказы профессорской жены Татьяны Каревой. О, как она ненавидела эту кулинарию!

Карев-младший, вихрастый парень в висящих на заднице джинсах, вместе с Кирой собрал дрова для костра. Кира оцарапала руки, выдирая сухие ветки из-под кустов на краю поляны, вошла лицом в паутину и долго отплевывалась. Но в целом ей все здесь нравилось. Матвей пока ничем не выдавал своего отношения к пикнику, молча, стиснув зубы и губы, складывал сучья в согнутую в локте руку. Кира даже не пыталась с ним заговорить. В конце концов, через десять минут охапка вполне сносных дровишек легла в основание очага. Костик, покончив с палаткой, бросился разводить костер. К тому времени он уже успел опорожнить одну бутылку пива и присматривался к следующей.

— Учитесь, молодежь! — воскликнул весельчак, и в мгновение ока в островке выжженной земли, огороженном почерневшими камнями, появились первые языки пламени.

Наташа иногда оборачивалась к лагерю, улыбалась, глядя на Киру. Но затем снова возвращалась к своим мыслям… к проклятым сверлящим мыслям.

Пустота. Самое точное слово, отражающее ее теперешнюю сущность, и едва ли отпуск, проведенный в тишине и великолепии южноуральской природы, приведет к ощутимым результатам. Так ей казалось. Прямо перед ней простиралось Озеро, спокойное и умиротворенное, отражающее бледное закатное небо. Остров дремал вдалеке, дышалось легко и свободно, но от того на душе становилось еще горше. Психотерапевты прописывают отдых на природе своим пациентам в качестве лечения, но Наталье этот рецепт, наверно, не годится. Или она просто торопит события и ждет результатов, которым еще рано проявиться?

«Если ты такая умная, то почему такая одинокая?» — съязвил однажды главный редактор. Чудинов считал допустимым отпускать едкие и подчас болезненные реплики в адрес подчиненных. Наташа в тот раз ничего не ответила, ее, как обычно, затянул водоворот событий, встреч и командировок, а теперь, когда появилось время медитировать, глядя на воду, она только об этом и думала. Она приняла вопрос Чудинова за отправную точку.

Если ты такая умная, почему такая одинокая?

Без комментариев. Пожалуйста, следующий вопрос… хотя ладно, чего уж там, все свои.

Утверждать, что ей не везло в личной жизни, было бы нечестно. Везло, да еще как! Парни один круче другого подруливали на дорогих иномарках, на автомобилях попроще, а то и просто на велосипеде, как это сделал один студент, проходивший под началом Натальи практику в «Радаре». С некоторыми она ужинала, не более того, иногда соглашалась продвинуться чуть дальше (о чем впоследствии жалела, ибо после вожделенного секса кавалер становился вялым и безынициативным, а то и вовсе сразу исчезал, как задержанный в полиции гопник, получивший назад свой паспорт), но в большинстве случаев Наташа теряла интерес к мужчине сама, когда понимала, что он боится ее — умную, независимую, острую на язык, порой категоричную в суждениях и часто кажущуюся холодной. Никому из ее обожателей не удавалось пробить панцирь, даже тому счастливчику, чьи бритва и зубная щетка задержались в ее ванной на продолжительное время. Позже, когда у Натальи появилась Кира, повседневная потребность в кавалерах стала не очень актуальной.

Но вечно это продолжаться не может, не так ли, дорогая? Ты — женщина, а что такое женщина без любимого? Не пойми что. Хоть сколько делай умное лицо, держи осанку или даже притворяйся лесбиянкой, но не спрячешь своего отчаянного одиночества.

Впрочем, однажды ей реально повезло. Правда, ненадолго. Единственный человек, которого она могла бы представить рядом, с которым могла бы говорить часами и впустить его к себе в сердце, находился сейчас очень далеко. Там, откуда не возвращаются. Она знала его всего несколько недель и не успела сблизиться настолько, чтобы называть своим другом, но ведь иногда коротких мгновений хватает, чтобы понять, кто тебе нужен. Этого человека уже не существовало в природе, его больше нет, его нельзя потрогать руками, нельзя услышать, увидеть и хотя бы представить, каково будет находиться в его крепких объятиях. И до сих пор Наталья Ростовцева, пересекавшаяся с ним лишь по долгу своей журналисткой службы, не понимала, нормально ли по нему горевать.

Здесь, на берегу Озера, ей казалось, что совершенно нормально.

И Наташа горевала. Беззвучно, но обильно. Она не пытаясь вытирать слезы. Озеро равнодушно взирало на ее страдания, не вмешиваясь ни шелестом ветвей, ни дуновением ветерка. Сквозь пелену слез Наташа видела Остров и далекий противоположный берег, и тоска сжимала сердце еще сильнее. Она вспомнила картину, увиденную на каком-то бюджетном вернисаже. Они рассматривали ее вместе с Кирой, и девочка долго не могла отвести глаз, словно загипнотизированная. На острове, окруженном беспокойными морским водами, стоял средневековый замок с двумя красивыми башнями. Над ним кружили птицы, оранжевый диск солнца поднимался из пучины. Наталье хотелось бы очутиться на острове — на том, что был нарисован на дешевом холсте. Очутиться в картине, в книге, в сказке — где угодно, лишь бы подальше от мира, из которого, как от поцелуя дементора Джоан Роулинг, ушла вся радость…

3

…Она делала репортаж. Формулировка темы звучала как аннотация к дешевым и пошловатым советским кинодетективам: «Будни уголовного розыска». Но Чудинов пресек споры на корню: «Это прогиб перед городским управлением внутренних дел. Хочешь и дальше работать — умей работать языком».

Прогиб так прогиб, как скажете, гражданин начальник, тем более что она уже сыта по горло хмырями из ОБЭП, лощеными, циничными, равнодушными. Наташа как раз заканчивала материал по одному из районных отделов. Начальник ОБЭП на ее глазах мутузил, как футбольный мячик, человека, принесшего челобитную. Молодая женщина, измученная хождениями по коридорам, отчаявшаяся и малопривлекательная, предпринимала последнюю попытку возбудить уголовное дело против семейного психолога, который отнял бизнес у ее родителей и едва не довел мать до сумасшедшего дома. Начальник женщину не слушал, строчил что-то в бумажках. Пальцы с внушительными золотыми перстнями мелькали над столом, на волосатой груди блестела толстая цепь с православным крестом. «В российском уголовном праве нет прецедентов вашему делу, — выдавливал сквозь зубы обэповец, не отрывая глаз от бумаг, — ничем не могу помочь. Да и состава преступления в действиях вашего психолога не обнаружено». Уже в коридоре, когда бессмысленная аудиенция подошла к концу, Наташа объяснила несчастной девушке, что ни одна сволочь в этом заведении не оторвет зад от стула, пока не увидит, чем можно поживиться.

Так что к черту этих бизнесменов в погонах, поработать бы с нормальными ребятами, которые действительно занимаются делом, тем более что в органах таких ребят с каждым годом оставалось все меньше и меньше.

В уголовном розыске Наташу свели с лучшим опером, майором Сергеем Ковалевым. Человек он был замкнутый, неразговорчивый, не любил не только рассказывать о своих подвигах, но даже предавать их огласке. Вообще парень поначалу производил впечатление эдакого буки, который может и по матушке послать, и камеру разбить (а в мастерстве разбивать камеры и лица их хозяев с ментами едва ли кто-то может сравниться), но с течением времени становилось видно, что не все так просто с этим майором. Такой фрукт в органах встречался Наташе едва ли не впервые за ее десятилетнюю карьеру. Блаженный с пушкой наперевес, круглыми бицепсами и играющими желваками — готовая фреска для собора какой-нибудь правоохранительной богоматери.

Ковалев не брал взяток (медицинский факт, подтверждаемый сослуживцами и фигурантами уголовных дел). Ковалев не только не бил подследственных на допросах, но даже не позволял себе перейти в общении с ними на «ты». Не крышевал бизнес и не имел никаких побочных источников доходов. Жил скромно, в обычной панельной девятиэтажке, один воспитывал дочь, ездил на очень подержанном «Мерседесе», в отпуск уходил раз в два года и отдыхал отнюдь не в Таиланде, а у матери в деревне, где латал протекающие крыши, заготавливал дрова и удил рыбу.

Аномальный мент.

Лишь спустя несколько дней после шапочного знакомства Наташа Ростовцева сумела развести его на большое интервью для «Радара», и повод представился стопроцентный. Майор Ковалев взял «авторитета» Сеню Креста на торговле оружием и наркотиками, не побоялся ни давления снизу, ни настоятельных рекомендаций сверху, ни дружеских советов справа и слева. И не просто взял, а еще и отказался отпустить за солидные отступные. То, что Сенька Крестовский потом удачно выскользнул из объятий Фемиды и без содействия Ковалева, это уже второй вопрос, но майор все равно прославился на всю ивановскую, и не в последнюю очередь благодаря интервью и репортажу Натальи Ростовцевой.

После того интервью она кое-что про него поняла. Поняла — и разместила в блоге свои несвоевременные соображения, вызвавшие впоследствии бурные комментарии интернет-сообщества. Мнения разделились примерно пополам, причем у сторонников обеих теорий в распоряжении имелись внушительные аргументы.

Наталья Ростовцева предположила, что Сергей Ковалев — ангел. Нет, не тот, что с крыльями и выпученными глазками летает над нашими головами, посыпает дорожки лепестками роз и на каждом углу кричит «возлюбите да обрящете!». Это был бы сумасшедший. Сергей Ковалев — другой. Он — необъяснимое и непонятное воплощение чего-то светлого и теплого, что есть в человеке, исполнитель какой-то миссии, никому пока не ведомой. Да, конечно, он хмур, неразговорчив, выпивает, курит и, разумеется, может так сунуть в рыло, что не узнаешь себя в зеркале. Но… при этом невероятно добр и скромен. Нелепое сочетание. Нереальное для парня его статуса человеколюбие и что-то еще, чего она не уловила. Действительно Ангел. Один из тех, что, сами того не ведая, время от времени спускаются на нашу грешную землю, ходят по ней и беспричинно творят добро, не требуя расписок и не выдавая квитанций.

Часть комментаторов презрительно фыркала: «Ангел? С табельным оружием и бессрочной индульгенцией от МВД?! Не смешите! Думаете, он не поступался совестью? Не стрелял по живым мишеням? Не лжесвидетельствовал? Как же он выдержал столько лет в полиции?!». В ответ другая часть спорщиков во главе с человеком, скрывавшимся под ником Тура, давним заочным знакомым Наташи, кипятилась: «Ангел — не тот, что гадит ромашками, а тот, кто способен к самоанализу, умеет отличить добро от зла, не боится признать и исправить ошибку, способен прощать других и самого себя».

Браво, Тура, ты меня прекрасно понял! И отдельное спасибо за цитату от братьев Стругацких, украденную ими в свою очередь у кого-то из раскольников: «Из десяти девять не знают отличия тьмы от света, истины от лжи, чести от бесчестья, свободы от рабства». Из десяти — девять! Плохи наши дела, люди, очень плохи.

Постепенно майор Сергей Ковалев стал ее кумиром, незримым героем публикаций, а может, и потенциальным героем ее романа. Ведь помимо всего прочего он был очень интересен и просто как мужик. И разница в возрасте в самый раз — всего-то десять лет.

О, какой он мужчина…

Она провела с ним всего несколько часов чистого времени, пока делала свою работу, но уже ко второму часу первой встречи ловила себя на мысли, что ей хочется прислониться к нему, как к большому дубу, спрятать голову в ветвях и говорить, говорить, говорить, жалуясь на несправедливость жизни, на глупость и мелочность людей, на неожиданную утрату ориентиров и цели, ради которой можно чем-то пожертвовать. Словом, ей самой захотелось дать интервью ему, большому и доброму мужчине, знающему ответ на любой вопрос. И никакого намека на секс, ибо в такие волшебные моменты, случающиеся в жизни реже, чем солнечные затмения, о грешной плоти даже не вспоминаешь.

Но вместо того, чтобы бросить диктофон, выплюнуть сигарету и стать самой собой хотя бы на пару часов, она продолжала разыгрывать из себя курву с рыжим хвостиком, которой сам черт не брат.

Что же он тогда говорил? Ничего особенного. Во всяком случае, ничего такого, чего она не слышала раньше. Но в изложении сурового мента каждое слово обретало невероятную силу.

«Конечно, в наших рядах полно ребят, лишенных даже приблизительных представлений о чести, — говорил Ковалев, сосредоточенно гася сигарету в пепельнице, хотя она давно уже погасла. — И я знаю, что репутация у нашей профессии, мягко говоря, паршивая. Но припирать человека к стенке, не имея достаточных оснований, нельзя. Даже у последнего козла должен быть шанс оправдаться. Потому что мы не такие, какими выглядим, мы так проявляемся в разных обстоятельствах. Но мы бываем и другими».

«Взять деньги за развал уголовного дела? — размышлял он, поглаживая нижнюю губу и по-прежнему вперив взгляд куда-то вниз. — Как два пальца… Но я работаю только с теми следователями, которым доверяю. С теми, кто не завалит мою работу, кто понимает, что я делаю и почему я делаю это так, а не иначе».

«Больше всего не люблю человеческую глупость и низость, — с улыбкой говорил Сергей почти в самом конце интервью, в той его части, где шли вопросы о жизни, любви, свободном времени и отношении к человечеству. — Причем глупость и низость противны вдвойне, когда человек не понимает, что делает. Когда у него нет представления о том, что хорошо и что неправильно. Ломается какая-то шпилька внутри… или ее с самого начала нет. Это люди-аллигаторы, люди-желудки. С ними сложнее всего, им ничего не объяснишь».

Ночью после интервью Наталья долго не могла уснуть, хотя редко жаловалась на бессонницу. Она была уверена, что влюблена в этого парня. Она даже сдвинулась на край своей пустой кровати и легла на бок. Представила, что Сергей лежит рядом. Добрый и надежный… и храпит!

Через месяц он погиб. Смерть не была героической, хотя драматургия всей его жизни настаивала на подобном финале. Сергей перевернулся на служебной машине при выполнении неудачного маневра. Он не любил служебный транспорт, доверял только своей старой лошадке, но в тот день сел в пассажирское кресло «десятки», доверившись молодому сержанту. Ехали на место преступления, не вписались в поворот на мокрой дороге…

Вот и вся его «особая ангельская миссия». Пролетел он в ее жизни метеоритом и оставил в скорбном недоумении.

Если ты такая умная, почему такая одинокая?

4

Наплакавшись вдоволь, Наташа умылась в Озере, вытерла лицо краем футболки, шмыгнула носом, сообщила своему отражению:

— Это глупо.

Ей потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Не нужно, чтобы племянница видела ее такой (впрочем, ей ли не знать, что от внутреннего ока Киры все равно не спрячешься).

Когда Наташа вернулась в лагерь, солнце уже скрылось за деревьями и на поляну опустились долгожданные сумерки. Над костром висел котелок с ароматным супом, на раскладном столике в стороне женщины разложили тарелки с нарезанными помидорами, огурцами и ржаным хлебом. Карев с женой о чем-то перешептывались, и лица в отсветах пламени выглядели масками вампиров. Их сын лежал в палатке, играл с телефоном, Кира вместе с дядей Костей крутилась возле тарелок, а супруги Гисыч пили холодный чай, сидя на бревне недалеко от своего автомобиля.

— Извините, что бросила вас, — сказала Наталья, тщательно следя за своими интонациями. — Обещаю, что отработаю.

Никто не высказал негодования, лишь Олеся едва слышно буркнула:

— Хотелось бы верить.

Сели ужинать.

5

Поели обильно. Шашлык не делали, поскольку не успели запастись свежим мясом, но зато супа с тушенкой наварили пять литров, поставив кастрюлю на угловатые камни. Запекли картошки, потом заварили ягодный чай. Татьяна Карева откопала в багажнике пакет дешевого красного вина, предложила всем, но выпить согласилась лишь Олеся. Костя уже вовсю разговелся пивом. Аромат над полянкой стоял потрясающий, и, кажется, даже чайки с Озера пытались прорваться сквозь частокол деревьев, чтобы отведать чего-нибудь вкусного.

Поев, туристы сгруппировались у костра, примостившись кто куда. Пришло Время Ночных Разговоров, то самое время, которого с трепетом ждали. Так или иначе, все они приехали сюда именно за костром, большой водой и ночными разговорами. Возможно, не хватало гитары, но о ней никто, кроме Вениамина, не сожалел, ибо поющих в компании не нашлось.

Начало разговору положило радио, точнее, старинный полупроводниковый радиоприемник, в простонародье именуемый «транзистором». Матвей крутил ручку в надежде отыскать музыкальную программу, но во времена молодости его отца, кому и принадлежал аппарат, не существовало не только музыкальных радиостанций, но и вообще каких-либо иных станций, кроме «Маяка» и Всесоюзного радио. В результате парнишка лишь отыскал выпуск новостей сомнительного происхождения.

Монотонный голос сквозь треск помех, рассказывал о традиционных неприятностях в США:

— Трагедия произошла в небольшом городке Нью-Хейвен, штат Коннектикут, в 120 километрах от Нью-Йорка. Управляемый пьяным водителем автомобиль совершил наезд на студента местного Йельского университета россиянина Петра Зименкова. От полученных травм молодой человек скончался на месте. Тело погибшего уже отправлено на родину, в Челябинскую область, город Касли. Петру Зименкову, обучавшемуся в Йельском университете на архитектурном факультете, было всего 19 лет. По иронии судьбы, за рулем автомобиля находился бывший преподаватель другого известного в США университета, Колумбийского, Дональд Баксли, недавно отстраненный от работы за многочисленные нарушения. В полиции округа говорят…

Помехи заглушили окончание трагической истории.

У костра на берегу озера в тысячах миль от Нью-Хейвена повисла тягостная тишина. До сей минуты Вениамин Карев задумчиво ковырял зубочисткой во рту, полулежа на теплом одеяле подобно римскому патрицию, Стасик сидел рядом с женой, подбрасывая ветки в угасающий костер, Олеся посасывала вино из пластмассового стакана, а выражение глаз Костика и его отзыв об услышанном говорили о том, что ему давно пора завязывать с пивом:

— Чертовы пиндосы, нигде от них житья нет, даже в Йеле! — Он торжественно оглядел собеседников, ища поддержки.

— Глубокомысленное замечание, ничего не скажешь, — откликнулся Карев.

— Ну что вы, — подхватила Наташа, — мнение истинного патриота. Кость, я обязательно возьму тебя в консультанты, если буду писать о загранице.

Костя фыркнул, но промолчал.

— Касли — это же здесь, совсем рядом, — покачав головой, заметила Олеся.

— Двадцать километров от Кыштыма, полчаса умеренного хода отсюда, — подтвердил Стасик.

Матвей выключил приемник. У костра вновь воцарилось молчание. Все слушали, как плещется о берег Озеро и шелестят листвой березы.

— Надо же, — произнесла Татьяна Карева, сидящая подле мужа на краю одеяла. Ноги она подвернула под себя, руки сложила на коленях. — Жил здесь парнишка, никого не трогал, уехал под чужое солнце и — на тебе, пропал ни за грош…

— Под чужое солнце? — ухмыльнулась Наташа. — И вы туда же… Солнце везде одно и то же.

— Не скажите. Родное солнце всегда помогает. Где еще есть такая природа, как у нас? Где еще душа русского человека может так развернуться? В каких несчастных Штатах? Что ему там, этому парнишке…

Карева, кажется, собиралась продолжить геополитический диспут, начатый Костиком, но вмешался муж.

— Оставим споры, дорогая, — сказал Вениамин, бросив в костер сухую ветку. — Если говорить о природе, то в Новой Англии, например, потрясающая природа, очень похожа на нашу, южноуральскую. Очень много озер, свежего воздуха. Да и солнце там точно такое же, как и у нас. Наташа права, оно у нас одно на всех. Кстати, Солнце вообще очень удивительный феномен. Я мог бы рассказать вам о нем много интересного.

Взгляд профессора стал мечтательным, в глазах отсвечивали языки пламени. Никто не возражал против рассказа, особенно Наташа. Вениамин Карев производил впечатление человека, способного если и не зажечь светило посреди ночи, то хоть ненадолго включить лампочку в потемках души.

6

— Полагаю, вы знаете о Большом Взрыве? — улыбнулся Карев.

— Теория происхождения Вселенной, — подала голос Кира. Профессор улыбнулся. Для ученицы второго класса девочка неплохо владела речью.

— Совершенно верно, юная леди. Так вот, совсем недавно в НАСА обнародовали большое количество материалов, внимательное изучение которых может опровергнуть известную гипотезу. Не буду углубляться в научную теорию, тем более что под рукой у меня нет ни снимков, ни записей. — Карев хмуро взглянул на супругу. — Кстати, Таня, говорил я, надо взять ноутбук.

— Слишком много работаешь.

— Сколько хочу, столько и работаю. Ладно, не суть важно… Итак, друзья мои, материалы эти заставляют мозги ученых работать в несколько ином направлении. Вы же наверняка знаете, что любое небесное тело, будь то планета или звезда, является гигантским магнитом. Солнце, разумеется, не исключение. А как действуют магниты, вы помните?

— Они или отталкивают, или притягивают, — снова вставила Кира.

— Правильно. Последние видеозаписи свидетельствуют о том, что наше дорогое светило выталкивает наружу в качестве протуберанцев некие активные области с собственными магнитными полями. Иными словами, оно выталкивает…

Он не успел договорить. Во мгле над головами закричала птица. Все вздрогнули. Кира прижалась к тете Наташе, Костя ойкнул, Стасик еще теснее сплел руки на груди. Все вдруг вспомнили, что находятся в глухом лесу, а костер может погаснуть — запасы дров и сучьев подходили к концу.

— Что оно там выталкивает, профессор? — спросил Костя. — Наверняка какую-нибудь гадость. «Выплюнь каку, солнышко, кому говорят!».

Кира и Матвей хихикнули.

— Не скажите. — Карев подполз ближе к костру, присел на корточки. Два тонких полена едва теплились жизнью. Профессор протянул к пламени руку. — Обратите внимание на наш костер. Представьте, что языки пламени отрываются и взлетают вверх горящими лоскутами. То же самое происходит и на Солнце, только «языки пламени» у него размером с несколько наших планет. Но не это самое интересное.

Карев уселся на бревно, отряхнул руки.

— В сентябре прошлого года один французский любитель-астроном совершил ошеломляющее открытие. Некий Жан-Поль Годар в обычный доступный всем солнечный телескоп увидел, как от нашего светила отрывается и пулей улетает в пространство по совершенно прямой траектории аккуратный геометрический предмет, не похожий на привычные нам корональные выбросы вещества. Он был похож… на шарик. Видеоролик можно найти в интернете. Размеры шарика — несколько тысяч километров, то есть…

— То есть размером с планету Земля, — вставила Наташа.

— Точно. Открытие Годара само по себе разрушает привычные нам стереотипы, но в контексте других событий становится просто бомбой… Вообще с Солнцем в последнее время происходит что-то очень странное, и ученые не могут найти этому объяснение. Оно ушло в спячку, не включившись в ожидаемый 11-летний цикл активности. Очень долгое время на Солнце не было вообще ни одного пятна. Ни единого! Последний раз такое наблюдалось в начале двадцатого столетия. Солнце словно уснуло. Потом оно как бы спохватилось и выдало небольшую серию пятен, целых двадцать два, но потом снова задремало. А незадолго до этих странностей на Солнце упала комета из группы Крейца. Она, скорее всего, сгорела в непосредственной близости от светила, но что гораздо интереснее — то, что Солнце как будто увидело ее приближение и направило навстречу мощнейший выброс. На снимках НАСА это отчетливо видно. При этом стоит отметить, что с точки зрения нынешней науки воздействие кометы на Солнце либо невозможно, либо ничтожно мало. Любопытно также и то, что упала новая комета примерно там же, где позже появилась мощная группа солнечных пятен. Жаль, не могу предоставить снимки падения.

Карев бросил еще один угрюмый взгляд в сторону жены.

— Поскольку среди нас есть несовершеннолетние, скажу лишь, что визуально процесс падения кометы на Солнце и ее растворение очень похожи на процесс воссоединения с яйцеклеткой одного известного вам шустрика.

— Хых! — выдохнул Костя.

— Именно так. Вскоре после падения кометы на поверхности Солнца появился странный протуберанец, похожий на жгут, длинной около миллиона километров. Он как будто опоясывал полушарие, соединяя между собой две отдаленные области, причем занимал одно и то же положение целую неделю. Такая своеобразная пуповина.

Карев торжественно умолк. Несколько пар глаз уставились на него. Лица светились бледным оранжевым светом.

— Не понимаете, к чему я клоню?

Наташа с улыбкой кивнула.

— Ну, друзья мои, сопоставьте эти явления: падение кометы, пуповина, вылетающие из недр светила «пули» размером с целую планету, неожиданная спячка.

— Вы хотите сказать, — начал Стасик, — что Солнце..

— …кого-то рожает! — закончил Костя. — «Солнышко, ты залетела? Теперь мне придется на тебе жениться».

Карев рассмеялся.

— Примерно так, Константин. Я абсолютно уверен в том, что Солнце — живое, самое живое, что есть в нашей системе! Представьте, что миллиарды лет назад само Солнце могло быть точно так же рождено Галактикой, а сама Галактика, в свою очередь, появилась на свет из Мирового Яйца. И если вернуться к началу моего рассказа, то получается, что теория Большого Взрыва ошибочна! Не было никакого Большого Взрыва, а была и есть бесконечная цепь химических реакций, цепь размножений, как деление клеток в живом организме. Настоящая жизнь.

Откуда-то из глубины леса, словно оформление рассказа, послышался низкий гул. Туристы тревожно обернулись. Гул нарастал и вскоре приобрел ритм и темп. Он медленно перемещался справа налево. За стеной леса мимо лагеря что-то проползло, стуча железными зубами, и снова стало затихать, отдаляясь. В темноте ночи это производило мистическое воздействие.

— Надо же, поезда еще ходят, — произнесла Татьяна Карева. — Я думала, место заброшенное.

Огонь тем временем принимался за свежее полено, уже вовсю облизывал его языками и, судя по всему, остался доволен подношением. На поляне стало светлее. Карев мечтательно посмотрел вверх, на просветы между деревьями. На западе из-за облаков выглянула луна, близкая к своей полной фазе, и лес окрасился в мертвенно-голубоватый свет.

— Энергетика процессов Солнца настолько высока, что и наша с вами жизнь обусловлена этими процессами. Мы не просто ложимся спать и просыпаемся в зависимости от положения Земли относительно светила. Всё намного глубже и сложнее. Солнце разумно, как и все остальные звезды. Вспомните «Солярис» Станислава Лема, тот самый, экранизированный Тарковским. Единственный обитатель загадочной планеты — океан маслянистой субстанции, обладающей разумом, способной создавать на своей поверхности образы и даже выходить на разумный контакт с пришельцами с Земли. Наше Солнце — тот же гигантский пылающий океан. Оно рисует образы и передает их нам. В архивах ученых полно снимков протуберанцев, точь-в-точь похожих на крылья фламинго, будто срисованных с картин земных художников, живших очень давно и не видевших фотографий НАСА. Есть выбросы, внешне напоминающие растения, тропические пальмы и папоротники. Солнце — великий художник, созидатель, частица Вселенского Разума, такая же, как и Земля… как и мы с вами, только несоизмеримо больших размеров. Оно принимает информацию из внешнего мира и передает ее нам. Солнце — наша Мать, если хотите.

Карев смотрел куда-то в пустоту. Жена едва заметно ухмылялась. Наверно, она не разделяла увлечений супруга. Все остальные присутствующие были настроены благожелательно. Даже Олеся Гисыч, до сих пор скрывавшая зевки, теперь смотрела на пламя костра с очень одухотворенным лицом.

Карев тихо продолжал:

— Откуда и зачем берутся великая живопись, великая музыка, литература? Что есть Рождение и Смерть, физическое существование белковых тел, вообще весь смысл того, что мы живем? Где искать ответы? Где-то наверху? Ведь вся Вселенная — гигантский пульсирующий организм, в котором мы с вами, друзья, не пылинки даже и не микроорганизмы. Наночастицы, скорее, хотя у каждого из нас — амбиции, самомнение, обиды, мечты и далеко идущие планы. Люди, находящиеся на вершине политической власти, полагают, что Солнце не взойдет на востоке без их отмашки, но они не подозревают, до какой степени жалки и ничтожны их притязания, насколько жалки и ничтожны они сами. Впрочем, все мы равны перед Вселенной — и великие композиторы и поэты, вошедшие в историю человеческой цивилизации, и безвестные преподаватели университетов. И жизнь наша не стоит ровным счетом ничего.

Он украдкой посмотрел на Татьяну. Жена изучала свои босые ноги.

7

— Что так уныло, профессор? — буркнул Костя. Кряхтя, он потянулся в карман штанов за сигаретой.

— Не то слово, — подтвердил Стасик. — Получается, что теперь нужно все бросить, ни к чему не стремиться и ни о чем не мечтать?

Карев улыбнулся.

— А о чем вы мечтаете, молодой человек?

— Я? — растерялся Стасик.

— Вы, вы. Есть у вас мечта?

Гисыч пожал плечами, поцарапал веткой о камень.

— Ну, все о чем-то мечтают.

Карев хмыкнул.

— Я вас разочарую — не все. Есть люди, у которых нет мечты, и это самые несчастные люди на земле.

— Почему же? — спросила Олеся.

— Потому что у них нет мотиваций. У всего живого и даже неживого должна быть мотивация. Клетки — делятся, потому что деление клеток есть основа для размножения и роста организмов. Города строятся вширь и в высоту. Предприятие, состоящее из одного станка, одного рабочего и одного бухгалтера, разрастается до гигантской транснациональной корпорации. Деньги, вложенные в экономику, приносят новые деньги. Люди и животные размножаются, независимо от того, что их ждет впереди и для чего они это делают. Все должно иметь цель. Человек, не имеющий цели, мертв, и ему остается лишь принимать пищу и испражняться.

— Человек живет, чтобы размножаться, как и ваши клетки, — возразил Костя. Он отполз подальше от костра, чтобы не воняло табаком, но дым все равно тянулся к компании.

— Согласен, — добавил Стасик. — Вы сами себе противоречите. По вашей же теории, другой цели у живого организма быть не может.

— На биологическом уровне — да. Но если мы настаиваем на том, что Человек — высшее существо, то уж извольте соответствовать статусу. Без работы души мы мало отличаемся от остальных представителей животного мира, и в эту теорию уже не вписываются ни Моцарт, ни Шекспир, ни даже ваши, прости господи, «Короли и шуты». Я уж не помню, кто сказал, но сказано было замечательно: тысячи лет эволюции, поисков, разочарований, человеческих трагедий, удач и провалов привели к изобретению Интернета, но большинство людей используют его лишь для того, чтобы публиковать фотографии котиков и болтать с друзьями. Так что, друзья, желаю вам все-таки иметь мечты, двигаться к ним, несмотря ни на что, и в конце концов достичь.

Костя поаплодировал. После сигареты его заметно штормило.

— А у меня была мечта, — сказала вдруг Олеся. Взоры слушателей устремились к ней. Стасик посмотрел с подозрением, очевидно, боясь услышать хмельную женскую глупость. — Я полгода мечтала попасть на концерт группы U2 в Москве, но кое-кому показалось, что это для меня слишком хорошо.

Стасик хмыкнул.

— Если бы вы действительно хотели попасть на этот ваш концерт, — заметил Вениамин Анатольевич, — вы бы на него попали, и вас никто не смог бы остановить. По-настоящему страждущий всегда осуществляет свои желания, все прочее суть демагогия.

— И у меня есть мечта, — сказал Костя.

— Догадываюсь, — улыбнулся Карев. — Пожалуй, нам всем пора спать.

Костя обиделся. Все остальные отреагировали как школьники на разрешение учителя покинуть класс. Татьяна тут же спряталась в семейной палатке. Сын Матвей нехотя помялся у входа, потом отогнул клапан и тоже нырнул внутрь. Олеся и Стасик потянулись к своему убежищу.

— Иди, ложись, — сказала Наташа племяннице, не сводя глаз с блуждающего по окрестностям Константина. Тот, наверно, искал укрытие за деревьями, чтобы справить нужду. Если он в темноте наткнется на какой-нибудь сук или запнется о бревно, хлопот не оберешься. Впрочем, пьяному, может, и повезет.

— А дядя Костя где ляжет?

— Не волнуйся, с дядей Костей разберемся.

— Я почитаю немного?

— Конечно. Только глаза береги.

Кира кивнула и заползла в палатку. Наташа удостоверилась, что она удобно устроилась в углу на надувном матраце с фонарем и книжкой, а сама направилась на поиски редакционного водителя.

8

Она освещала себе путь фонариком мобильного телефона. Хотя в нескольких шагах за спиной в лагере оставались люди, страх пробирался от голых щиколоток к груди. Наташа по долгу своей журналистской деятельности обязана была не бояться криминальных разборок, милицейских спецопераций, воров, убийц и мошенников, и однажды даже вошла с высоко поднятой головой в колонию, набитую жадными до баб зеками… но в диком ночном лесу в одиночестве она не бывала ни разу.

Она спускалась по тропинке к Озеру. Нигде в окрестностях не заметила белой футболки Кости. Значит, он мог уйти только к воде. Дурень! Хороший парень, с юмором, безотказный, сообразительный, но любит крепко поддать. И невозможно ленив — сидит себе за баранкой, ни о чем больше не помышляя, словно не тридцать лет ему, а двести тридцать и жить давно наскучило. Слава богу, пока вполне сносно справляется со своими основными обязанностями, почти без сбоев катает сотрудников редакции на деловые обеды и к рекламодателям, в противном случае Чудинов нашел бы другого человека, с которым не будет опасаться, что в одно прекрасное утро водитель явится на работу с убойным перегаром. А с Костей такое случалось.

Наташа спустилась к воде не без приключений. Через узкую тропинку тянулся крепкий корень. Днем она его видела и успешно преодолевала, а ночью споткнулась. Она едва не полетела головой вперед. Выругалась. Фонарик мотался из стороны в сторону.

— Любишь эффектные появления, — произнес кто-то во тьме.

— А?!

— Не упади, тут обрыв.

Она навела фонарик на силуэт впереди. В пучке света обнаружился Константин — живой, здоровый и даже, кажется, протрезвевший.

— Ты чего спать не идешь?

— Медитирую. Присаживайся.

Наташа уселась на край обрыва рядом с парнем, выставила телефон с фонариком перед собой. Свет выхватывал лишь небольшое пространство, но этого было достаточно, чтобы оценить степень волнения Озера. Невысокие волны бились о берег. В нескольких метрах от кромки воды формировался белый гребень, катился вперед и разбивался о камни. За ним шел следующий. Дальше ничего не было видно. Огни санаториев на противоположном берегу не добавляли света. Луна скрылась за облаками.

— Вставляет? — спросил Костя.

— Не то слово.

— Обрати внимание, что ветра почти нет. Откуда же волна?.. Слушай, выключи фонарик.

Наташа послушалась. Неприятные ощущения усилились. Квадратные километры воды спешили к берегу, черное пятно Острова почти не угадывалось во мгле.

— Кажется, у Каревых с собой резиновая лодка, — сказал Костя. — Я видел, когда он рылся в багажнике.

— И что?

— Ничего.

Он зевнул, соскочил с обрыва на песок. Наташа снова включила фонарик, но теперь светила в землю. Ей хотелось, чтобы Костя оставил ее одну.

Константин словно услышал ее мысли.

— Спать идешь?

— Иди, я позже подойду.

— Как знаешь. Чур, я лягу в углу.

— Валяй.

Он помедлил какое-то время, посмотрел на воду, затем молча развернулся и, вскарабкавшись на обрыв, побрел к палаткам. Наташа посветила ему в спину.

Вскоре его силуэт исчез среди деревьев.

Наташа подошла к воде. Действительно, ветра почти нет, но Озеро словно дышало: вдох-выдох, вдох-выдох, волна отступила-накатила.

Наташа посмотрела в небо. В южной части оно было усыпано звездами различной величины, но над лесом висели тяжелые облака, взявшие в плен луну.

«Интересно, а у тебя есть Заветная Мечта?» — подумала журналистка. Она прислушивалась к шуму волн, словно дожидаясь ответа. Но ответ не шел.

Зато неожиданно появился свет.

Далеко справа вспыхнул яркий огонь. Кто-то развел большой костер у самой воды. Языки пламени взлетали высоко от земли. Возле костра, кажется, стоял человек. Стоял совершенно неподвижно, как языческий истукан. Он был похож на призрака.

— Всё, спать, — сказала себе Наташа и поспешила покинуть пустынный пляж.

Глава пятая. Страждущие (II)

1

Блокнот Артура Вейса

Немного статистических и исторических изысканий, если не возражаете?

16 апреля 2007 года корейский студент Чо Сен Ху расстрелял несколько десятков человек в технологическом университете штата Вирджиния (США). По свидетельству его глубоко шокированных родственников, парень он был в целом хорошим, но с детства страдал аутизмом, разговаривал очень мало, сверстников сторонился, сидел на антидепрессантах и один раз даже лечился в психушке. В общем, человек сложной судьбы, мы глубоко сожалеем, мы сами в полнейшем ауте, но ничего не попишешь. Дедушка корейского лунатика кое-что присовокупил для красоты: «Сукин сын заслужил гибели вместе со своими жертвами».

Переехавший в Штаты вместе с родителями парень много лет тихо ненавидел весь мир, не находя в нем скромного места для себя, поступил в университет, там продолжил ненавидеть студентов, упорно не находивших для него места в своих компаниях, а потом разозлился. Купил в лавке, как некоторые покупают сникерс или презерватив, пистолет, начитал на видеокамеру, подобно Бен Ладену, проклятия в адрес капитализма и не дающих девчонок — и пошел стрелять.

В общей сложности в аудиториях, в комнатах общежитий, во дворах университета от пуль полегло 32 человека. Они и не предполагали, что обычное апрельское утро станет для них последним.

Двумя годами ранее, 17 апреля 2005 года, туристический автобус в швейцарских Альпах упал в пропасть. Водитель был опытный, а автобус не отработал и года, но рано утром машина не вписалась в поворот на мокром асфальте, слетела с трассы и рухнула с высоты 250 метров, несколько раз перевернулась и легла на дно горной реки. Погибли 12 человек, среди них — шесть женщин, пятеро мужчин и один подросток. Они отправлялись на экскурсию, и ни один из них не предполагал, что яркое и теплое утро на популярном курорте станет роковым. Все они собирались после отдыха вернуться домой, к своей работе и домашним тапочкам.

Как сказали в полиции, причиной трагедии, скорее всего, стало состояние дорожного покрытия. Кто-то не очень хорошо положил асфальт и не очень надежно закрепил ограждения.

За шестнадцать лет до трагедии в Альпах, 3 июня 1989 года, в Советском Союзе случилась крупнейшая в истории страны железнодорожная катастрофа. На 1710-м километре Транссибирской магистрали в районе южноуральского города Аша сгорели два пассажирских поезда. На газопроводе «Западная Сибирь-Урал-Поволжье» произошла утечка, газ около трех недель скапливался в низине, и не единожды машинисты проезжавших поездов и местные жители жаловались на подозрительный запах, однако на эти сигналы так никто и не отреагировал. Ночью 3 июня именно в этом месте встретились переполненные пассажирами поезда «Новосибирск — Адлер» и «Адлер — Новосибирск». Машинист одного из них лишь успел доложить по рации, что вошел в зону сильной загазованности, а потом связь пропала.

Взрыв был такой силы, что за несколько километров от эпицентра в домах вылетали стекла. Колесные пары вагонов разлетелись на сотни метров, рельсы скрутились в узлы, огненный смерч пронесся вокруг, пожирая все живое. Очевидцы утверждают, что страшнее, наверно, мог выглядеть лишь атомный взрыв или падение тунгусского метеорита. В катастрофе погибли, по официальным данным, 573 человека (по другой информации — 645). В составе поезда, шедшего в Адлер, были вагоны с детьми, ехавшими в пионерский лагерь.

Как утверждает следствие, утечка газа на путепроводе произошла из-за повреждений, которые нанес ковш экскаватора в 1985 году — за четыре года до катастрофы. В трубе тогда образовалась маленькая трещинка, но время сделало свое дело — трещина превратилась в щель длиной полтора метра.

Интересно, как сейчас поживает тот экскаваторщик? Мог ли он представить, что его неудачные маневры станут причиной такого кошмара? Едва ли. У мужика тоже был обычный рабочий день, похожий на все остальные, по окончании которого он, возможно, даже попарился в баньке и выпил водки…

Маленькие люди. Всего лишь пешки в чьих-то могучих и не знающих дрожи руках, и от нас в этом мире ничего не зависит. Даже те, кто считает себя крупной и значительной фигурой — боссы Уолл-стрит, нефтяные шейхи или банкиры Садового кольца — все они сильно заблуждаются относительно важности своих задниц, и жизнь их стоит ровно столько же, сколько шкура потерянного для общества бродяги.

Впрочем, вполне возможно, что кто-то из тех сгоревших ребятишек или расстрелянных корейским психом студентов, или кто-то в числе погибших/уцелевших автобусных туристов — сумел бы принести в мир что-то доброе и светлое. Например, помирить арабов и евреев или спасти утопающего в море будущего второго Эйнштейна. С другой стороны, с таким же успехом среди погибших могла находиться мама второго Чикатило, а среди чудом уцелевших — новый Гитлер.

Ау, экскаваторщик, ты хоть знаешь, что ты натворил?

Нет, он не знает. Как не знали Чо Сен Ху и водитель туристического автобуса. Как не знал и не знает до сих пор этот хрен собачий Дональд Р. Баксли из Нью-Хейвена, задавивший насмерть стоявшего на обочине русского студента.

Да и кто может знать наверняка?

2

Анна Николаевна Зименкова, бухгалтер одной из торговых фирм города Касли, оплакивала единственного сына, погибшего вдали от дома в небольшом американском городке, где базируется знаменитый Йельский университет. Умница, красавец, спортсмен, активист, надежда и опора — Петя Зименков потом и кровью заслужил право учиться в престижном западном вузе, выиграв один из предоставленных этим учебным заведением образовательных грантов. Простому пареньку из маленького южноуральского городка никогда бы не светило ничего подобного, не будь этот простой паренек «упертым засранцем», как выразился однажды его отец (впоследствии покинувший семью). Выигранные школьные олимпиады по гуманитарным дисциплинам, активная переписка с европейскими и американскими вузами, рекрутирующими талантливую молодежь по всему миру, неоднократное участие в программах обмена, блестящее владение английским языком и, наконец, золотая медаль по окончании школы — все это почти гарантировало Петру успех. Оставалось лишь выиграть конкурс.

Он выиграл.

Мама активно возражала против дальней поездки, боясь остаться в полном одиночестве. Взыграл материнский эгоизм. Анна Николаевна, конечно, всей душой желала Петру успеха и радовалась вместе с ним, но в какой-то момент мать победила в ней друга. Парню пришлось уезжать в США, переступив через ее слезы.

— Я всегда об этом мечтал, — говорил он. — Ради мечты можно чем-то поступиться, если это, конечно, настоящее дело. Я никогда себе не прощу, если откажусь. И ты себе не простишь, ведь так?

Все так. Он, как всегда, был прав, этот упертый засранец — Анна Зименкова не простила себе того, что не устояла перед его напором, не удержала, не повисла на ногах тяжелыми веригами. Возможно, отдайся она своему материнскому эгоизму полностью, сейчас Петя был бы жив.

Он писал письма по электронной почте почти каждый день, пропуская лишь выходные и праздничные дни, когда проводил время с друзьями в колледже-общежитии имени Джонатана Эдвардса. Иногда он писал что-то о своих друзьях и преподавателях, неоднократно посмеивался над куратором общежития Ричардом Лэлли. Тот был ассистентом профессора музыки… и еще он был геем, а его партнер Майкл Ригсби служил в медицинском департаменте университета. Почти уникальный случай в образовательной системе Соединенных Штатов. Куратор общежития — весьма ответственная должность. Он проводит социальные мероприятия, занимается спортивными командами, пишет рекомендации и вообще заменяет студентам отца и мать. «В данном случае, — иронизировал Петя, — мы не всегда точно понимаем, кем для нас является Лэлли — отцом или матерью».

Учеба в Йеле Петру нравилась. Он называл жизнь в университете «медитацией в раю». Студенческие общежития, целые городки со своими спортзалами, парками для отдыха, столовыми, библиотеками и почти бесконечным летом («даже зимой здесь не пойми что — то ли наш март, то ли октябрь»), аудитории, профессоры, предметы и возможные перспективы — обо всем этом Петр действительно мечтал едва ли не с начальной школы, когда впервые увидел по телевизору в каком-то просветительском репортаже. «Никакого МГУ», заявил он матери, закончив с отличием девятый класс. Он уже тогда прицеливался в самое яблочко, иных вариантов не видел и четко артикулировал свои желания.

И добился своего.

И где он сейчас?!

3

Анну тронули за плечо. Она вздрогнула.

— Груз доставлен.

Высокий молодой человек в незнакомой синей униформе смотрел безучастно. Слово «груз», обозначавшее гроб с телом ее единственного сына, совсем не резало слух. С таким лицом можно произносить любой текст, и он превратится в простейший набор звуков. Это лицо представителя российских властей, или что он там представляет, этот детинушка, возможно, просто бюро ритуальных услуг.

— Хорошо, — сказала Анна Николаевна. — Куда мне?

— За мной.

Он вывел ее на свежий воздух, дал время привести себя в порядок. Пока она вытирала лицо, сверяясь с зеркалом, парень стоял в сторонке, наблюдая за голубями на подъездной площадке. Потом они направились в сторону зала прилета екатеринбургского аэропорта Кольцово. Цинковый гроб с телом Петра Зименкова из Нью-Йорка был сначала доставлен в Москву, затем почти без задержек переправлен на Урал.

В аэропорту гроб сразу запихнули в автобус, припаркованный недалеко от хозяйственных боксов. Петеньке еще предстоял неблизкий путь в Касли, а это почти 200 километров. Автобус выглядел вполне сносно — черный фургон «Фольксваген» с тонированными стеклами — но Анна, увидев машину, едва не разразилась новым потоком горючих слез.

— Я вам сочувствую, — сказал молодой человек в униформе, не выказав, впрочем, сочувствия ни взглядом, ни интонацией. Анна не злилась на него, она его почти не замечала.

В микроавтобусе ожидали еще двое мужчин — представители похоронной компании. Им предписано вместе с агентом доставить гроб по месту назначения и помочь с похоронами. Мужчины сдержанно поздоровались и присели в углу у водительской кабины.

Анна во все глаза смотрела на гроб. Большой деревянный контейнер стоял на полу между рядами кресел. Изнутри гроб был обит металлом, но снаружи выглядел как упаковочная тара для крупногабаритной бытовой техники. Там Петя… очень глубоко и наглухо заперт в душном ящике, из которого больше никогда не выберется, и мать не может сейчас прикоснуться к его щекам и рукам.

Женщина пошатнулась. Ее подхватил за руку агент похоронной компании. Так они стояли несколько секунд, парень терпеливо ждал, когда женщина откроет глаза и двинется дальше.

Кое-как Анна забралась в микроавтобус, села в кресло в боковом ряду, коснулась гроба кончиками пальцев. Слезы исчезли. Надо собраться, потому что у Анны еще есть дело. Пора отправляться в путь. Пора отвезти Петра домой.

4

Постоянную девушку парень завести не успел. Во всяком случае, матери он о ней не рассказывал, да и весь образ жизни мальчика не предполагал пристального интереса к устройству личной жизни. Были одноклассницы, веселые, шумные, красивые, крутились подле Петра, скорее, из практических соображений: на просьбы дать списать контрольную или решить сложную задачу Петя отзывался охотно, как иные подростки отзываются на предложение покурить или выпить. Были более взрослые и умные подруги, с которыми он мог говорить по телефону часами, оперируя сложными и незнакомыми терминами. Были старые знакомые девчонки во дворе их девятиэтажного дома на улице Ленина, стоящего почти возле леса у западного выезда из Каслей. Словом, сплошные знакомые и приятельницы, а с девушкой сынок так и не познакомил. Зная его характер, Анна едва ли сомневалась, что девушки просто не было.

Впрочем, пару раз он обмолвился, что ему симпатична одна студентка из Болгарии, с которой он учится на одном факультете, но дальше этой скупой информации Петр не продвинулся. Остался верен себе. Его интересовала только учеба. Петя с детства мечтал строить красивые здания, и архитектура казалась ему единственной возможностью найти себе место в этом стремительно меняющемся мире.

«Хорошие здания стоят долго, — сказал он однажды. — Они стоят даже тогда, когда о людях, их воздвигших, никто не вспомнит. Открой мои каталоги и посмотри: пирамиды в Гизе, Висячие сады, храм Артемиды, пусть и полуразрушенный, но с колоннами… тысячи прекрасных зданий и сооружений по всему свету, построенные при царе горохе, стоят, а нынешние постройки, как сараи-времянки, трескаются от холода… Я точно знаю, чего хочу. Я хочу строить».

«А что-нибудь еще?».

Он пожал плечами и ответил коротко:

«Ничего».

Мать больше не приставала с расспросами. Практичная, земная, живущая повседневными заботами женщина не могла понять опрометчивого желания сложить все яйца в одну корзину. Есть мечта? Замечательно! Но почему нужно ставить всю свою жизнь в прямую зависимость от ее реализации? А если что-нибудь не получится — что, накладывать на себя руки?

«Все получится, мам».

«Уверен?»

«Абсолютно. Иначе я бы за это не взялся».

Его уверенностью можно было прокладывать метро, а Йельский университет словно создан для таких чудиков, как Петя Зименков. На территории расположены более двухсот зданий самых разнообразных стилей и эпох — от викторианских до ультрасовременных, причем многие из них были построены знаменитыми архитекторами. Петр оказался в своей стихии.

«Это, блин, сказочный дворец, — писал он, — это сон. Иногда я забываю, что приехал сюда учиться, мне хочется жить среди этих башен, лужаек, крепостей, гулять под арками и сводами, смотреть на это небо и дышать этим воздухом. Наверно, я не патриот, хотя безумно люблю наш разливанный Иртяш и мост, разделяющий Большие Касли и Киреты, и холмы вокруг города, и сосны за окном. Но здесь я на своем месте».

На своем месте, на своем месте…

Даже сейчас, в этом ящике?

Он хотел учиться, и так случилось, что за рулем автомобиля, который его переехал, сидел не водопроводчик, не коммивояжер, не юрист — сидел преподаватель другого прославленного учебного заведения из Лиги Плюща, Колумбийского университета, Дональд-Мать-Его-Баксли. Петр прогуливался вечером по Нью-Хейвену и читал книгу, не глядя под ноги. Каждую свободную минуту, будь то на прогулке, на занятиях или во время тренировки баскетбольной команды факультета, он тратил на чтение книг и изучение каталогов. Упертый русский засранец. Он автоматически останавливался на обочинах перед проезжей частью и у светофоров, и обычно этого было достаточно, чтобы не попасть в переплет, но против пьяных профессоров философии эта технология оказалась неэффективной. «Бьюик» Баксли сломал Петра пополам и протащил несколько метров по асфальту. Для материнского поцелуя осталась лишь фотокарточка.

Судьба не дала реализовать Мечту. Видимо, сочла, что для простого паренька из российской глубинки достаточно и двух лет, проведенных в раю. Слишком много о себе возомнил.

5

Публичного прощания не устраивали. Микроавтобус вошел в город с севера, проехав по любимому Петиному мосту через Большие Касли. Самые близкие на нескольких автомобилях проследовали за траурным «Фольксвагеном» до кладбища. Молча постояли у могилы. Анна Зименкова не проронила ни слова, ни слезинки не блеснуло в потухших глазах. Плакать она уже не могла, просто смотрела перед собой, почерневшая и обессилевшая. До дома ее провожали под руки.

С работы Анну отпустили на неделю. Она отключила телефоны, заперла двери на ключ и засов. Но прежде предупредила соседей, что пугаться и вызывать службу спасения не стоит.

Легла на диван. Три дня лежала почти без движения, глядя в потолок. На четвертый день вдали блеснул огонек надежды.

Глава шестая. Сталкеры

1

Стасик стоит на утренней линейке. Ему четырнадцать. Озерный ветер треплет нестриженые волосы, муха кружится вокруг открытой раны на правом колене. Сегодня утром, направляясь к умывальнику, Стасик поскользнулся на росистой траве и покатился вниз по склону. Он мог удариться головой о металлическую стойку навеса, под которой в длинный ряд, как поилки для животных, стояли детские умывальники, но в последний момент сгруппировался. Удар пришелся на коленку.

Девчонки смеялись. Они всегда смеются.

Перед линейкой Стасик обильно позавтракал. Каша сегодня была ничего, в отличие от вчерашней, похожей на клейстер. И масло оказалось мягким и вкусным, и кофейный напиток не подкачал. Стасик все съел с удовольствием, хотя завтракать не любил, предпочитая нажраться от пуза в обед. Воспитатель Алла Кузьминична похвалила его и сказала, что обязательно возьмет вечером перед прощальным костром вместе с остальными на дикий пляж на мысе. Это был маленький секрет их первого отряда. По выходным к воспитательнице приезжал ее муж, забавный лысеющий дядька, знавший кучу неприличных анекдотов и с удовольствием рассказывавший их мальчишкам в палате после отбоя («Сара, смотри какие у меня волосы под мышками. Если сюда яйца подвесить — вот хрен получится!»). Жарким днем они собирали самых отважных пацанов и уходили купаться на мыс — углублялись в лес на сотню метров дальше от бассейна пионерского лагеря. На мысе был всего лишь деревянный мосток с прорехами и заросли камыша, но зато никто не мешал купаться сколько душе угодно.

Алла Кузьминична, конечно, рисковала, причем не только работой, но и кое-чем посерьезнее, потому что пионеры, находящиеся без присмотра, имели привычку вляпываться в неприятности. Но ей пока везло. Мысль, что сегодня, в последний день смены, Стасик пойдет вместе с пацанами и мужем воспитательницы на дикий пляж, бодрила его. И даже взгляд пионера-героя Марата Казея, сверливший поясницу, сегодня казался не таким укоризненным. Стасик на утренних линейках занимал место в последнем ряду, и когда отряд разворачивался фронтом к флагштоку, останавливался аккурат возле портрета Казея. Ни у Павлика Морозова, ни у Вали Котика, а именно перед Казеем. В этом было что-то мистическое. За две недели отдыха в лагере Стасик так привык к этому стриженому лопоухому мальчишке в гимнастерке с белым воротничком, что даже изучил его биографию, взяв в библиотеке толстую книгу, посвященную героям войны. Марат был разведчиком штаба партизанской бригады имени Рокоссовского. Ходил в тыл врага, участвовал в рейдах и диверсиях. За смелость и отвагу в боях награждён орденом Отечественной войны 1-й степени, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Однажды он возвращался из разведки и попал в окружение. Чтобы не достаться живым, подорвал себя и врагов гранатой.

Стоя по утрам на линейке и слушая, как старшая пионервожатая зачитывает расписание на текущий день, Стасик задумывался: а смог бы он подорвать себя гранатой? Не понарошку, как во дворе с мальчишками, где он и подрывался, и пускал пулю в лоб, и даже позволял себя расчленить, а по-настоящему, в чужом лесу, окруженный врагами?

Минуточку, а полез бы он вообще в чужой темный лес, кишащий фашистами? Может, он вообще сидел бы дома, возле родителей (точнее, возле матери, потому что отец сбежал бы на фронт в первый же день, не раздумывая, и вряд ли вернулся обратно даже в случае благополучного исхода — скорее всего, осел бы где-нибудь в Берлине с симпатичной фрау Дитрих)? Забавные мысли посещают твою не проснувшуюся голову поутру в пионерском лагере.

— К борьбе за дело коммунистической партии Советского Союза будьте готовы! — кричит в микрофон старшая пионервожатая, пухленькая блондинка с маленькой грудью.

— Всегда готовы, — вяло отвечает пионерия.

— Напра-во!!!

Дети нестройно поворачиваются.

— Шаго-ом… арш!!!

Трое пионеров в белых рубашках, стоящие под трибуной, начинают молотить в тамбурины. Горнов нет, только три барабана. Звук отвратительный, но ритм мальчишки держат вполне уверенно, не зря же их отобрали из трех сотен оболтусов. И большего не требуется — ни мелодии, ни красивого вокала, ни аранжировки. Главное — ритм! Трам-та-ра-рам, трам-та-ра-рам…

К концу трехнедельной смены при ежедневном (не считая выходных) «великом стоянии» на линейке Стасик уже ощущает себя умеренным диссидентом, хотя точно знает, что подорвать себя гранатой ради великой цели никогда не решится.

2

Пионерский костер на закрытии смены. На стадионе установили из длинных бревен костровище на индейский манер. Весь день дети радуются жизни, разглядывая это сооружение, предвкушая вечерние танцы, обжималки и робкие поцелуи. На вечер начальник лагеря пригласил вокально-инструментальный ансамбль из деревни Тайгинка, что в шести километрах. Они уже выступали здесь на открытии, каким-то чудом устроившись со всей своей аппаратурой и инструментами на маленькой деревянной трибуне. Лучше всего у них получалась песня «Аэропорт». Позже Стасик узнает, что ее автор — Александр Барыкин, а тогда думал, что ребята сочинили песню сами. Звучало очень неплохо.

На закрытии они снова играют «Аэропорт», потом что-то из раннего Юрия Лозы, что-то из группы «Кино», только набиравшей обороты в конце восьмидесятых, что-то на английском языке. Всем весело. Пацаны из первого отряда, самого старшего в лагере, не проявляют ни малейшего внимания к девчонкам. У них, четырнадцатилетних оболтусов, совсем другие забавы: бомбочки из воды, петарды, перекур в кустах и даже — о, боже! — принесенный из сельского магазина мужем воспитательницы портвейн. Четверо смельчаков пробуют это пойло и блюют в кустах.

Стасик ни в чем таком не участвует. Сидит на скамейке с двумя-тремя друзьями и слушает музыку. Вспоминает смешные и трогательные моменты. Он понимает, что приехал отдыхать в лагерь, скорее всего, в последний раз. Пионерская организация дышала на ладан, перестройка доедала последние запасы продовольствия, перспективы были туманны, да и возраст уже не позволял стоять на линейке с красным галстуком на шее.

Да, грустного и веселого в пионерской юности было много — вот бы все это собрать воедино и спрятать в сейфе до лучших времен. Есть фотографии, на которых Стасик неизменно стоит с краю, и даже отличного владения футбольным мячом, достаточного для того, чтобы сыграть в матчах на первенство среди лагерей северного побережья Озера, не хватало, чтобы вступить в элиту первого отряда. Стасик и не рвался, ему вполне хватало своей тесной компании. Пара-тройка человек, с которыми можно поговорить о том, что тебя волнует, и не говорить о том, что тебя не волнует. Что еще для счастья надо? Пожалуй, только хорошей подружки, но тут уж пока ничего не поделаешь. Девочка по имени Катя, которая ему нравилась, никогда не смотрела в его сторону. Курносая симпатяга с ямочками на щеках дружила с «элитой», хоть и не выказывала открытого пренебрежения к маргиналам. Да и сам Стасик не обратил бы на нее внимания, если бы не один забавный случай.

Раз в неделю, по четвергам, пионеров отводили в баню. «Баня» — это, конечно, громко сказано. Одноэтажный кирпичный сарайчик, прятавшийся в густых ветвях недалеко от круглой летней эстрады, служил и прачечной, и душевой для персонала, и даже мойкой для автомобилей. Но зато там, в единственном месте на весь лагерь, была горячая вода, так успокаивающая расшатанные подростковые нервы. Впускали мыться мальчиков и девочек, разумеется, по отдельности. Мальчики, как кавалеры, пропускали девочек вперед и коротали время на стадионе. Девчонки выходили из кирпичного бункера сырые, розовые и смешные, с полотенцами на головах и стыдливо маскируемыми пакетами с бельем.

В один из четвергов все прошло как обычно, девчонки искупались первыми и разошлись кто куда. Стасик стоял под струей теплой воды и думал о чем-то возвышенном. Он не заметил, что остался в душе совсем один. Остальные пацаны, вдоволь наигравшись мочалками и мылом, уже переодевались за дверью. Стасик решил поторопиться…

…и тут произошло что-то невероятное. Дверь открылась, впустив в сумрачное помещение душевой комнаты солнечный свет. На пороге стояла Катя и смотрела на него, голого, совершенно открыто и с хитренькой улыбкой. Стасик не просто опешил — он оцепенел, забыв, что нужно делать в подобных случаях. Он стоял к двери боком, приподняв одно колено и сокрыв, таким образом, причинное место, но ведь всё остальное-то оставалось открытым!

Те короткие секунды, что Катя смотрела на него, показались Стасику часом. Потом девочка улыбнулась, подмигнула и, ни слова не говоря, исчезла. Вослед ей раздался дружный мальчишеский хохот. Несомненно, это была идея пацанов — разыграть Гисыча…

Сидя на скамейке, глядя на догорающий прощальный пионерский костер, Стасик мысленно прогонял и прогонял именно этот эпизод. Волнующее переживание, ни с чем дотоле не сравнимое. Жаль, нельзя будет испытать это снова… конечно, речь идет именно об ощущениях, а не о том, чтобы оказаться в чем мать родила перед посторонним человеком.

Но вскоре вновь происходит что-то странное. Вечер прощального костра — волшебный вечер.

Курносая Катя стоит перед ним. В шортиках и синей блузке. Игриво улыбается, совсем как в тогда в душе.

— Привет. Чего сидишь?

Он краснеет, но возле костра это незаметно, потому что лица у всех оранжевые и кажутся перепуганными.

— Сижу, слушаю, как они играют.

— Плохо они играют! — смеется Катя. — У меня уже в ушах звенит. Пойдем отсюда.

И она подмигивает. Стасик испытывает дежа вю. Точно так же она подмигнула после внимательного осмотра в «чистый четверг». Хитрая лиса.

— Пойдем, пойдем, не сиди тут как сыч.

Она тянет его за руку и поднимает со скамейки. Ансамбль из Тайгинки играет одну из его любимых вещей — «Я хочу быть с тобой» группы «Наутилус Помпилиус». Он вздыхает, но все же позволяет себя увести.

Пляж находится далеко от лагеря. До него нужно топать по широкой песчаной тропе вдоль берега. Стасик поначалу старается держаться подальше от девочки, но Катя не оставляет ему ни малейшей возможности увильнуть — берет за руку и уверенно ведет вперед. Он думает, что сердце его остановится. Они вдвоем здесь, когда уже почти стемнело, луна выглядывает из-за леса и плещется за зарослями камыша Озеро. Особой пикантности и остроты добавляет то обстоятельство, что в этот час им нельзя здесь находиться. Но что им теперь нарушения, когда завтра «Икарусы» увезут их домой в Челябинск, а через неделю вообще придется садиться за парты! Сейчас им не страшно.

Тропа упирается в сетчатые ворота, за которыми начинается песчаная береговая линия. Ворота, разумеется, закрыты. Стасик с надеждой поворачивается назад, но Катя и тут на высоте. Если уж она с легкостью вошла в мужскую раздевалку и душевую кабину, то ей ничего не стоит придумать, как преодолеть ворота.

Они бегут дальше. Ворота позади. У Стасика немного ноет ладонь от неудачного приземления на землю, а Кате хоть бы хны — она бежит впереди.

— Не отставай, футболист! — кричит девочка. Стасик старается, но на ногах у него будто не легкие кроссовки, привезенные матерью из Москвы, а тяжелые охотничьи сапоги. — Давай, давай, догоняй!

Перед ними расстилается пляж пионерского лагеря. Две линии понтонов, между которыми подвешены деревянные ванны бассейнов. Звезды одна за другой зажигаются на темнеющем небосводе. Стасик ловит себя на мысли, что никогда еще не бывал в этом месте так поздно, и приходит в неописуемый восторг.

— Правда, здорово? — шепчет Катя. Она стоит рядом и смотрит на Озеро. Вода сегодня спокойная, ветра почти нет, луна отражается в неровном зеркале воды.

— Да, — выдыхает Стасик. Кроме чистого озерного воздуха он чувствует и запах духов. Совершенно чумовой запах. Катя поворачивается к нему.

— Ты на меня не сердишься? — спрашивает она.

— За что?

— За душ. Прости, как-то случайно получилось.

— Случайно? Ты стояла почти минуту.

— Ну да. — Она хихикает и делает то, от чего у Стасика застывают легкие. Она кладет ему руки на плечи и притягивает к себе. Носы их соприкасаются. — Я должна вернуть долг, чтобы все было по-честному.

Стасик почти лишен дара речи, но на пару слов его хватает:

— Как это?

— А вот так.

Катя целует его в губы — неумело, но нежно. Задерживается на мгновение, а потом отходит на два шага назад. Стасик с ужасом ожидает, что произойдет дальше, пытается убедить себя, что смотреть нельзя, что нужно отвернуться, если считаешь себя воспитанным и порядочным мальчиком, но не находит сил.

Катя снимает блузку через голову, бросает ее на песок. Лифчика нет. Стасик видит две темные точки сосков. У Кати маленькая грудь, в темноте почти не видно ее рельефов. Но это не важно. Она открыта.

Стасик задерживает дыхание, отчаянно надеясь, что на этом все и закончится, но плутовка опускает руки, берется за шорты и не спеша спускает их к коленям, смешно шевеля бедрами. Стасик видит тонкие белые трусики.

— Катя, я…

— Молчи.

Шорты летят к блузке. Теперь девочка в одних трусиках, и очень трудно разглядеть выражение ее лица. Кажется, она сама изрядно смущена, но хитренькая улыбка, которая всегда нравилась Стасу, не покидает губ.

— Кать… — выдыхает он, но не знает, что сказать.

— Молчи. Я же сказала, что все должно быть по-честному, а вот так, — она указывает на трусики, которые все еще на ней, — было бы нечестно.

Она замирает на несколько секунд, затем рывком стягивает белье. Одна коленка взмывает вверх и опускается, потом вторая. Трусики летят к остальной одежде.

Она обнажена полностью. Стасик не знает куда смотреть — на лицо, грудь или на темный треугольник под пупком. Невозможно смотреть на все сразу, но впечатления все равно неописуемые.

— Вот теперь все честно, — улыбается Катя (Стасик слышит, как дрожит ее голос), но тут же спохватывается: — А, нет! Вот так…

Она поворачивается к нему спиной. Две маленькие ягодицы в темноте сливаются со спиной.

— Ничья, один-один, — говорит Катя и, обхватив руками плечи, снова поворачивается лицом. — Мне холодно.

Он делает вид, что не понимает.

— Обними меня

Стасик делает шаг вперед. Посмотрев поверх плеча девочки, он видит вдали на воде что-то большое и темное. С небольшим опозданием понимает, что это Остров. Днем он почти не обращал на него внимания, а сейчас видит будто впервые и вздрагивает. Во тьме Остров красив и мрачен. Он даже как будто стал немного ближе и крупнее, но это, разумеется, лишь иллюзия.

Стасик обнимает Катю, робко кладет руки на спину — на поясницу и между лопатками. Девчонка действительно дрожит, а потому весьма охотно прижимается к своему кавалеру. Луна улыбается в небе, чайки начинают насмешливо вопить. «Чайки кричат ночью?!» — с удивлением думает четырнадцатилетний мальчик, обнимая обнаженную четырнадцатилетнюю девочку…

3

…и это была его последняя мысль. Стас проснулся от грубого толчка в бок. Проснулся быстро и без малейших переходов, будто от ведра холодной воды.

— Хватит дрыхнуть, — буркнула Олеся, — народ уже давно чай хлещет.

Стасик протер глаза, приподнялся на локте. Сквозь ткань палатки внутрь проникал яркий солнечный свет. Реальность вторгалась в душу, разрывая туман сладких сновидений в клочки. Минуту спустя он понял, что сон оборвался в самый важный момент. Опять он не смог вспомнить, что происходило дальше. Словно черный занавес опустился на сцену прямо посреди спектакля, извещая о чем-то ужасном, случившемся за кулисами. Девочка Катя действительно схватила его за руку и утащила вечером со стадиона на пляж, поцеловала, разделась… все это действительно было, но что дальше? Стас помнил лишь окончание: молодые люди, оба одетые, стояли на краю понтона, смотрели на черную воду и Остров. И, разумеется, молчали, потому что даже в обычной жизни испытывали трудности в общении с противоположным полом, а уж в экстремальной ситуации и вовсе теряли дар речи.

То был самый счастливый вечер в жизни юного Станислава Гисыча. И самый таинственный, будто Стасик был пьян тогда, а наутро не мог ничего вспомнить. Чтобы хоть ненадолго вернуть сладостные ощущения, когда казалось, что перед тобой лежат не только десятки квадратных километров воды, но и целая Вселенная, он готов был на многое. Не на все, но на многое.

— Просыпайся, просыпайся. — Олеся стояла на коленях у входа в палатку. Стасик услышал негромкие разговоры туристов.

— Который час?

— Девять.

— Блин, почему хотя бы здесь я не могу выспаться!

— А какой смысл тащиться на природу, если валяться в палатке? Лежал бы дома.

И Олеся вылезла наружу.

Черт ее дери… никогда раньше Стасик не питал к ней такой неприязни — да что там, настоящей ненависти! — как в эти самые минуты. Ведь от момента пробуждения зависел настрой всего дня. Почему она всегда делает это вот так?

Стасик нехотя выполз из палатки и попытался насладиться утром в полной мере. Совершил легкую пробежку по берегу, сделал несколько простых, но бодрящих упражнений, втянул легкими утренний озерный воздух. К моменту его возвращения женщины приготовили бутерброды и заварили ароматный чай. Вениамин Карев поел раньше всех и потом возился в сторонке с удочкой и снастями. Судя по озадаченному виду, с рыбалкой он был знаком лишь по рассказам счастливых коллег. Его супруга Татьяна листала дамский журнал, попивая чай из пластмассовой кружки. Матвей с Кирой бродили по лесу.

У костра сидели только Наталья и Олеся. Они не разговаривали друг с другом.

— Какие планы на сегодня? — спросил Стасик у Наташи. Та пожала плечами. На коленях у журналистки лежал раскрытый ноутбук.

— Пока не села батарея, нужно закончить одну заметку. У тебя есть предложения?

— Скорее, замечание.

— Озвучь.

Стасик с опаской поглядел на жену. Олеся сосредоточенно чистила ногти пилкой.

— Хочу отойти на пару часов, — сказал Стас как можно небрежнее. — Не рассчитывайте на меня.

Наташа ответила тем же безучастным движением плеч, но Олеся встрепенулась.

— Куда?

— По делу.

— Какие дела в этой глухомани?

Стасик покраснел.

— Хочу поискать свой пионерский лагерь. Давно собирался это сделать, и вот выпал случай. Почему бы нет?

Олеся промолчала. Ей мешало присутствие Наташи. Между двумя женщинами установилась негласная конкуренция. Олеся верила, что обладает эксклюзивными правами на тщедушное тело и нежную душу Стасика Гисыча, но она не могла не понимать, что Наташа Ростовцева, с которой Стас учился в университете и уже много лет работал бок о бок в одном издании, совсем не посторонний ему человек. Разум твердил, что не стоит мешать их дружбе, но сердце бунтовало: это мой мужик, мой, мой — со всеми его глупостями!

Устрой она сейчас истерику, рыжая бестия получила бы дополнительные очки.

— Ладно, — сказала Олеся, — только телефон не отключай.

— Я его никогда не отключаю.

Стасик для приличия еще посидел немного возле угасающего костра. Выпил чаю, съел бутерброд. Но возбуждение все время нарастало.

Он не стал задерживаться.

4

Костя Арефьев торчал у крыльца местного магазина и задумчиво чесал затылок, ощущая себя Иванушкой-дурачком, очутившимся в диком лесу перед избушкой на курьих ножках. Тупил сказочно.

Магазин стоял у железной дороги, со стороны дикого леса и фасадом к насыпи. Он представлял собой аккуратный, отделанный зеленым металлосайдингом одноэтажный домик с треугольной крышей и тремя зарешеченными окошками. К среднему окошку, над которым висела табличка с надписью «Продукты», вела каменная лесенка. Дом стоял на склоне. Слева от магазина высилось какое-то странное деревянное сооружение, напоминающее смотровую вышку старых русских крепостей с крытой площадкой наверху. Ниже по склону за невысоким бежевым забором прятался двухэтажный частный дом, очень симпатичный и вполне современный, уместный где-нибудь в элитном коттеджном поселке, нежели в диком лесу у Озера.

И ни единой живой души вокруг.

Костя обернулся. За спиной в полусотне метров проходила железнодорожная колея, за ней под горой дремала деревня. Кажется, Стасик что-то говорил о ней, но Костя не запомнил. Он вообще мало что запомнил со вчерашнего дня — лишь отдельные фразы, предложения, интонации, пламя костра и темноту. Нет, он, разумеется, не нажрался до беспамятства, но ощущений радости от пребывания на природе не сохранил. Кроме того, сейчас ему требовалось лекарство. Влезать в палатку Каревых за вином он не осмелился, попросить напрямую тоже. Единственный путь к здоровью и хорошему настроению лежал через прилавок этого загадочного сельпо, но в девять утра здесь жизни, очевидно, еще нет, либо она только зарождается.

— Долго ли, коротко ли, но пришел Иван к справедливому итогу своего существования, — пробормотал Костя. С похмелья он начинал хохмить даже в отсутствие слушателей. Где-то позади, в деревне, залаяла собака. — Живые существа здесь все-таки водятся. Только нам с них хоть бы шерсти клок.

Он сделал несколько шагов влево, оглядел деревянную вышку. Доски местами отваливались, лестница, ведущая на верхнюю площадку, потеряла несколько ступенек, и Костя подумал, что не решился бы подниматься по ней наверх. Предназначение вышки так и осталось для него загадкой — с такой высоты можно было обозреть разве что папоротник и ягодные поляны.

— Эй! — крикнул Костя. Голос не отозвался эхом, пропал среди деревьев. Лишь какая-то птица вспорхнула с куста и с недовольным воплем умчалась ввысь. — И вам доброе утро, ласточка моя!!!

Озадаченный Костя вернулся к магазину и остановился напротив вывески «Продукты». Почесал щетину. Если сегодня до обеда не удастся уронить внутрь хоть капельку лекарства — пива, коктейля или любого другого спиртосодержащего вещества — он, пожалуй, обойдется без него и до вечера, но перспектива сидеть в лесу и ничего не делать его пугала. Ну, искупается разок, съест шашлык, а дальше? Вот если бы раздобыть еще женщину, так нет ее здесь. Наташка, конечно, классная, и с ней бы он с удовольствием потоптал матрац, но она никому в редакции так и не дала за все прошедшие годы. Парни из коммерческого отдела рассказывали, что пару раз на корпоративах она была, что называется, на грани, но в какой-то момент врубала такие тормоза, что претенденту на тело ничего не оставалось, как ретироваться и потом целую неделю отводить глаза. В Наташке Ростовцевой удивительным образом сочетались легкость и недоступность, склонность к невинному флирту и жесткость в пресечении нежелательных контактов. Смотришь на нее и думаешь: она ведь совсем не прочь, улыбается тебе вполне приветливо и как будто намекает на что-то, но стоит тебе пересечь невидимую черту, как перед тобой оказывается кусок холодного рыжего металла, к которому язык пристывает намертво. Так что Костя зарекся даже пробовать зажигать с Наташкой. Пусть она ждет своего единственного, если его еще нет. Кстати, интересно, есть у нее кто-нибудь? Ребята говорили, что периодически кто-то бывает, но утверждали также и то, что не очень-то она везучая. И ведь действительно: по телефону часами не мурлычет, домой не бежит сломя голову, а если и бежит, то к племяннице. Совсем она уже с этой девчонкой запустила свою личную жизнь, того и гляди останется у разбитого корыта.

Костя усмехнулся: а ты-то сам окружен теплом и заботой? Когда в последний раз разговаривал с хорошей женщиной о чем-либо, не касающемся траха? Жизнь у водилы всеми четырьмя колесами провалилась в глубокую колею: работа, зарплата, бухло, девки, работа, бухло, зарплата. А мама недавно выловила на макушке седину…

— Бог в помощь, — раздался за спиной мужской голос.

Костя едва не подпрыгнул. Поспешно обернулся. Перед ним стояли двое. Один постарше, тянул лет на пятьдесят, с такой же богатой щетиной, как у Кости. Второй помоложе, но тоже уже не мальчик, мордастый, холеный. По виду смахивали на аборигенов — оба в спортивных штанах, не очень свежих футболках и в домашних мокасинах. Тот, что помоложе, держал под мышкой сумку.

«Сегодня же выходной, — вспомнил Костя. — Конечно, все местные отсыпаются. А эти вышли за догоном. Родственные души».

— Здрасьте, — сказал он, вынимая руки из карманов. — Божья помощь мне бы сейчас не помешала.

Пухлый усмехнулся.

— Она многим нужна по утрам в субботу. Особенно туристам.

Костя только развел руками.

— Вы ведь отдыхаете здесь на берегу? — продолжал допрос молодой. Его приятель разглядывал Костю обстоятельно, вдумчиво, делая в уме какие-то выводы.

— Ну да, тут… на берегу…

— Понятно.

Они немного помолчали. Костя насторожился.

— Что-то не так? — спросил он с вызовом.

Молодой шагнул вперед, протянул руку, представился:

— Никита, староста.

— Шериф местный, — пояснил второй, тоже протянувший руку для рукопожатия. Ладонь его была грубой и крепкой. — А я Николай, Дровосек.

— Помощник шерифа?

Николай усмехнулся:

— Шутник. Это хорошо.

— Так что, — напомнил Костя свой вопрос, — мы как-то неправильно здесь отдыхаем?

— Нет, все нормально. Пока все нормально. Но будьте осторожны, далеко не заплывайте, места здесь для купания не годятся. Был оборудованный пляж в здешнем пионерском лагере, но он сейчас запущен, а ближайший только на лодочной станции. — Никита улыбнулся. — Кстати, я там хозяин. Моторные лодки, катамараны, даже яхта есть прогулочная. Приезжайте хоть всей компанией. Сколько вас?

Костя напряг память, сосчитал в уме.

— Семь… нет, восемь. Да, точно восемь. А что это меняет?

— Ничего. Я спросил, чтобы знать. У нас тут не курорт, мягко говоря, и останавливаются на берегу редко. Вы первые за два года, поэтому ради вашей же безопасности я хочу быть в курсе. Долго здесь пробудете?

— Ну, не знаю. Может, дня три-четыре. А может, уже завтра наскучит. Что по мне, так я бы оттянулся как следует да уехал, но у нас еще женщины и дети, им тут как повидлом намазано.

Услышав о женщинах и детях, аборигены снова переглянулись, на этот раз с тревогой. Никита жестом пригласил гостя подойти к крыльцу магазина, а сам полез в сумочку. После недолгой возни извлек ключи и скрылся за углом. Пока он отсутствовал, Костя нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Чем ближе возможность пригубить, тем сильнее возбуждение. Может быть, ему стоит просто держаться подальше от мест, где можно пригубить? Здоровее будет.

Наконец, центральное окошко магазина отворилось. В проеме мелькнуло лицо Никиты.

— Что вы хотели? — спросил он. Увидев замешательство, пояснил: — Местная продавщица Алена заболела, так что я вместо нее.

— Заболела… ладно, налейте мне Чайковского с Вишневским по этому случаю…

Никита вопросительно вскинул брови.

— Это я пошутил, ребята, не чаю же с вишневым вареньем я пришел просить в субботу утром. Шкалик водочки и две полторашки пива, плиз.

Староста скрылся в глубине магазина.

5

Чувства, аналогичные тем, что одолевали и Костю, и сказочного Иванушку-дурачка, и некоего гипотетического барана, хозяева которого перекрасили ворота, испытывал и Стасик, остановившийся перед забором бывшего пионерского лагеря. Ему хватило нескольких минут, чтобы понять, что лагерь действительно бывший. Ни звука не доносись из-за глухого зеленого забора из профнастила — ни лая собак, ни визга бензопилы, ни приглушенных голосов. Слева от ворот на небольшом постаменте стояла ржавая красная звезда. Стасик прекрасно ее помнил еще подростком. Ее было видно издали, еще при подъезде к лагерю. Он вспомнил, как сидел в желтом вонючем «Икарусе», дожидаясь полной посадки отряда, и смотрел в окно на эту звезду. Тогда она служила безмолвным стражем счастливого пионерского детства… а что стережет теперь?

Стасик огляделся. Здесь стало тесно. Двадцать лет назад на площадке перед воротами свободно маневрировала колонна автобусов, а теперь едва ли развернется пара легковых автомобилей. Неужели лес может разрастаться? Или просто в детстве все кажется большим и широким. Стасик сделал несколько шагов вдоль забора и вскоре понял, в чем дело. Хозяин объекта хапнул лишние гектары, отсюда и теснота.

Он вздохнул, почесал затылок (точь-в-точь, как это сделал примерно в те же минуты Костя возле магазина), вернулся к воротам. Заметил справа от петель звонок. Стало быть, сюда можно войти, достаточно лишь нажать кнопку. Еще правее к воротам были приклеены два файла с вложенными в них листами объявлений. Стасик подошел ближе.

Никакой полезной для него информации тексты не содержали: «Посторонним вход запрещен» и «Дрова, уголь, жидкости для розжига — оптом. Любые партии. Телефон…».

Жидкость для розжига в этой глуши? Стасик не заметил на побережье скопления туристов, способных закупать топливо оптовыми партиями — ни брошенных мангалов, ни камней, сложенных в костровища, ни даже мелкого мусора вроде фантиков и смятых сигаретных пачек. Похоже, туристы не жалуют этот берег. Сам Стасик предложил друзьям вариант с этим Озером лишь по одной причине: он хотел найти пионерский лагерь, прогуляться по стадиону, пройти по песчаному берегу к понтонам и там постоять, глядя на воду. Ему хотелось убедиться, что вечер на берегу с девочкой Катей не приснился, что он имел какое-то значение.

Дурь. Слюнявая сентиментальная дурь, характерная для изнеженных мальчиков за тридцать. Что может значить тот вечер? Момент взросления? Едва ли. Стасик взрослел очень медленно. Когда у некоторых его ровесников рушился второй брак, Гисыч только-только вступил в первый, а к детям даже еще и не приценивался. Двадцатипятилетняя Олеся, с которой он познакомился на фотосессии в ее собственном агентстве и после десятка романтических встреч женился, пока не заводила разговоров о потомстве, сосредоточившись на карьере в рекламном бизнесе. Так что ни о каком взрослении речь не идет, потому что и через годы после последней смены в пионерском лагере в августе 1989-го он остался тем же мечтательным недотепой. Что же тогда случилось, почему он сейчас стоит и смотрит на этот глухой зеленый забор и ищет способ проникнуть внутрь?

Он посмотрел влево, куда уходила грунтовая дорога, по которой они приехали сюда накануне. Если пройти вдоль забора, можно дойти до самой высокой точки и перелезть поверху. Можно, конечно, подплыть и по воде… кстати, замечательная мысль! И как он раньше не догадался! У Карева, кажется, есть резиновая лодка, можно ее позаимствовать и аккуратненько подгрести к понтонам, если они еще существуют.

А почему, кстати, просто не подойти к воротам и не нажать кнопку звонка?

Стасик ухмыльнулся. Нет, ребята-демократы, на это он не пойдет. Кто выйдет на звонок? Цивилизованная охрана? Или бородатый бандит с тесаком? И, кстати, что он объяснит охране? «Извините, я турист, отдыхал здесь еще в перестройку, вот хотел пройтись по местам своей туманной юности. Не переживайте, я только до пляжа и обратно». Надо не забыть состроить трогательную большеглазую морду Кота В Сапогах, приятеля Шрека. Вот будет хохма.

Нет, звонить он не станет.

Он стал вскарабкиваться на холм. Из-за забора по-прежнему ничего не было видно. Через несколько минут Стасик дошел до самой высокой точки. По другую сторону показалась крыша одноэтажного корпуса.

— Ага, — прошептал Стасик. Сердце его отчаянно забилось. Он увидел крышу здания, в котором провел свое последнее пионерское лето. — Привет, красавец.

Отплевываясь от паутины и отмахиваясь от комаров, он приблизился к забору. Два металлических листа расходились внизу. Стасик просунул руку в проем. Голова пролезет, значит, пролезет и все остальное. Он потянул край листа на себя. Проем увеличился. Потянул еще. Оглядел результаты своего вредительства и остался доволен. Шумно выдохнул, пытаясь унять сердцебиение.

6

Через несколько секунд он был уже на другой стороне. Обошлось без потерь, если не считать затяжки на джинсах и ссадины на предплечье. Не очень высокая плата за возвращение к истокам.

То, что он увидел, заставило сердце биться в совершенно невыносимом темпе. Он даже присел ненадолго, чтобы успокоиться.

Он находился напротив корпуса одного из старших отрядов, одноэтажного приземистого здания с плоской крышей. На окнах стояли решетки с толстыми прутьями. Стасик вспомнил, как в эти окна к ним в палату после отбоя забирались деревенские пацаны, диковатые и непредсказуемые. Стасик сделал несколько шагов к зданию, осторожно выглянул из-за угла. Асфальтированная дорожка вела вниз, мимо еще двух таких же корпусов, стоявших ниже по склону, к летней эстраде. На месте последней осталась лишь круглая бетонная лепешка десяти метров в диаметре. В лагере насчитывалось всего семь отрядов, и все они без труда умещались на этой небольшой площадке, рассаживаясь по кругу на скамейках. Без деревянных бортов и скамеек площадка выглядела сиротливо и убого, словно элемент пораженной ядерным взрывом территории.

«Зона!» — подумал Стасик. В голову проникла и там осталась стойкая ассоциация с мертвой и опасной территорией, описанной братьями Стругацкими и позже — многочисленными последователями в литературном сериале, созданном по компьютерной игре. Он теперь — сталкер, а перед ним дремала Зона, притворяющаяся безобидным островком бесхозяйственности. Интересно, какие аномалии поджидают его впереди? И есть ли тут пресловутый Исполнитель Желаний?

Стасик начал осторожно спускаться вниз по тротуару. Картина открывалась не очень радостная.

С двумя другими одноэтажными корпусами произошли те же метаморфозы: решетки на окнах, наглухо закрытые двери, разрушенные ступени крыльца. От умывальника, возле которого в то последнее утро августа 1989 года живописно приземлился четырнадцатилетний Гисыч, остались лишь металлические стойки и бетонный фундамент. Одноэтажный бункер бани, где состоялась трогательная встреча с Катей, находился на своем прежнем месте, но окна были забиты фанерой.

От останков летней эстрады вправо к центральным воротам лагеря вела главная аллея, широкая и асфальтированная. По правую сторону от аллеи высились два двухэтажных кирпичных корпуса, в которых когда-то отдыхали младшие отряды, по левую сторону аллею подпирала площадка для утренних линеек. Трибуна отсутствовала, как и флагшток, но плитки по прямоугольному периметру сохранились, хотя и изрядно поросли травой. Но главное — сохранились портреты пионеров-героев! Старательно прорисованные на листах фанеры, погрустневшие от времени и забвения, они по-прежнему охраняли заброшенное ристалище несовершеннолетних адептов коммунизма. Стасик раскрыл рот. Юность снова лизнула его в щеку, но в отличие от вчерашнего дня, когда он всего лишь проезжал мимо ворот, она решила принять его в объятия и не выпускать, пока он не задохнется.

Правда, объятия были холодны и неприветливы.

«Что произошло? — спрашивал себя Стас, вертя головой. — Его кому-то продали, а новые хозяева махнули рукой? Ведь здесь роскошное место для пансионата или дома отдыха! Почему здесь все так заброшено?».

Ощущение потерянности усугубляла и полнейшая тишина. Молчали даже птицы. Воздух стоял неподвижно. Слышно было, как жужжат мухи.

— Точно Зона, — на выдохе произнес Стасик. Он повернулся спиной к эстраде и лицом к стадиону. За стадионом начиналась песчаная береговая линия с широкой тропой, ведущей к дальнему пляжу. Не стоит терять время. Если уж Стасик очутился здесь, не вляпался в аномалию и не встретил зомби, нужно использовать везение на все сто процентов. Хотя он и представлял, что его ждет на пляже.

Ничего.

«Вот так и выглядит твое прошлое, в котором ищешь вдохновения. Прошлого нет, ты уехал и оставил за спиной мерзость запустения. Не было никакой курносой Кати, не было ее обнаженной фигуры, освещенной луной, не было поцелуя…».

Стасик смахнул со лба пот, вытер ладонь о футболку. Для утренних часов температура слишком высокая. К полудню будет пекло.

Надо идти к пляжу. Для очистки совести.

Он успел сделать всего несколько шагов к стадиону. Потом резко остановился. За спиной раздался неприятный металлический скрежет.

Звук открываемых ворот.

7

Костя не спешил обратно в кемпинг. Чего он там не видел? Рыжая к себе не подпустит, даже поболтать рядом не присядет, все возится со своим компьютером. Скорей бы уже у нее батарея села, ей-богу. Супруги Каревы себе на уме, как и их странный сынок. Вот Олеська Гисыч вполне ничего себе моделька, но это будет совсем уж несусветной пошлостью — кадрить ее под носом у супруга, тем более что Стасик парень добрый и беззащитный, его всякий обидеть может.

Костя отошел от магазина, присел на рельс. Хутор безмолвствовал. Видать, здешний люд днем спит, а ночью промышляет по окрестным лесам в поисках свежего туриста. Он открыл шкалик водки, отломил кусок несвежего батона (других в лавке у Никиты не нашлось, да и этот оказался предпоследним; к полудню староста обещал пополнить запасы продовольствия, снарядив машину в санаторий Дальняя Дача, что в двенадцати километрах отсюда). День обещал быть жарким. Если и связываться с алкоголем, то лучше сейчас, чтобы к вечеру снова быть в форме.

— Ну, будем здоровы, — молвил Костя и запрокинул голову. Жидкость царапнула горло, провалилась внутрь, опалив внутренности. Желудок взбунтовался. Костя уже решил, что пожадничал, и приготовился вытряхнуть на промасленные шпалы вчерашний ужин. Но обошлось. Он крякнул. Фыркнул. Занюхал батоном.

— Доброе утро, страна.

Похорошело. Жизнь налаживается помаленьку, как говорилось у одного писателя, страдавшего трагическим алкоголизмом. Повеселевший Костя стал с любопытством разглядывать деревню.

8

Через открытые кем-то ворота на территорию лагеря вкатился черный джип. Стасик точно помнил, что автотранспорт внутрь никогда не пропускали — главная аллея была слишком узка. Но, похоже, за двадцать лет многое изменилось.

Стасик раздумывал недолго. Перспектива быть пойманным с поличным при нарушении границ частного владения его не вдохновляла. Он метнулся к бане, спрятался за углом.

Большой джип медленно катился вниз по аллее. Тонированные стекла скрывали находящихся в нем людей. Ворота, пропустившие внутрь стальное чудище, медленно закрылись, и снова Стасик не увидел, кто ими руководил. Очевидно, они управлялись дистанционно. Значит, охраны на воротах действительно нет.

Джип ехал недолго. Он остановился возле одного из двухэтажных корпусов, как раз напротив пионерского плаца. Стасик перевел дыхание. Секунду назад он лихорадочно искал варианты бегства на случай, если автомобиль продолжит движение до самого конца аллеи, но необходимость искать варианты пока отпала.

Передние дверцы машины распахнулись. Со стороны пассажира вышел высокий и довольно крепкий мужчина средних лет в белой рубашке и солнечных очках. С водительского — столь же крупный лысый мужчина в безрукавке. В руке он держал какой-то небольшой темный предмет со свисающими ремнями. Стасику предмет показался знакомым, но жара и бушующий в крови адреналин мешали быстро соображать.

Мужчины огляделись, посмотрели на окна корпуса, наверно, обменялись впечатлениями о погоде. Разговор продолжался недолго. Потом лысый открыл заднюю дверцу.

То, что произошло дальше, Стасика не просто насторожило и удивило. Это его напугало.

Лысый вывел из джипа молодую женщину. Верхние пуговицы ее голубой блузки были расстегнуты, и Стасик мельком увидел белокожее декольте и часть груди без бюстгальтера. Женщина не могла поправить свой туалет, потому что за руку ее держал не очень-то учтивый кавалер. Зато Стасик услышал ее голос.

Она крикнула, судя по экспрессии и характерному набору звуков, что-то вроде «отвали!». Лысый не внял ее просьбам и продолжал подталкивать к крыльцу здания. В какой-то момент сопротивление ее усилилось, и мужчина ослабил хватку. Женщина опустила руки, остановилась возле скамейки. Второй мужчина молча наблюдал за ней, стоя у открытой дверцы машины. Потом медленно подошел и остановился рядом с дамой. Несколько секунд они стояли лицом к лицу и не двигались. Девушка сверлила парня глазами, а он, кажется, усмехался. Они были похожи на дуэлянтов. Потом девушка как-то странно дернула головой, и Стасик с секундным опозданием — лишь после того как мужчина влепил пленнице звонкую пощечину — понял, что она плюнула сопернику в лицо.

«Развод по-итальянски в джунглях Южного Урала, — подумал Стас. — Пора делать ноги».

Он не мог решить, стоит ли досматривать окончание мелодрамы, но на всякий случай укрылся за углом бани. Прильнул спиной к прохладной кирпичной стене. Сердце продолжало бешено колотиться.

Действительно, нужно уходить. Более того, разумно было бы вообще в ближайшие дни держаться подальше от бывшего пионерского лагеря. Стасик не мог точно сформулировать причины своих страхов, но ему казалось, что так будет лучше.

Дело в том, что он узнал предмет с длинными ремнями в руках лысого типа. Это была кобура пистолета. Стасик узнал и человека, отвесившего женщине оплеуху. Открытие сие оказало на него гораздо более сильное впечатление.

С собственной женой разбирался Даниил Крупатин, известный в области девелопер, герой парочки совместных материалов Натальи Ростовцевой и Станислава Гисыча.

Глава седьмая. Страждущие (III)

1

Даниил не сомневался, что ведет себя как мужчина, каким его всегда хотел видеть отец, царствие ему небесное. Носить это звание непросто, порой приходится делать вещи сомнительные с точки зрения морали, и не каждому индивиду с яйцами такое по плечу. Но Даниил справится. Он будет делать такие вещи, если того потребует обстановка. Если потребуется оскорблять женщину, он будет ее оскорблять. Если он поймет, что женщину следует ударить по лицу наотмашь, чтобы осознала всю степень своей деградации, сучка, видит бог, он это сделает.

Собственно, он и сделал.

Действие возымело временный эффект. По крайней мере, Полина заткнулась. Ладонь Даниила еще пылала от соприкосновения с нежной кожей щеки, в груди еще пульсировала ярость, а женщина погасла, как свечка на именинном торте. Села на скамейку и уставилась в пустоту.

Даниил молчал тоже. Нервно сжимал и разжимал кулаки. Личный телохранитель не мешал, стоял в стороне возле урны и курил.

Молчание затягивалось.

Что его больше всего бесило в Полине, так это ее внезапный ступор. Который, впрочем, повторялся с такой предсказуемой регулярностью, что давно потерял право называться внезапным. Когда у Полины заканчивались слова, пропадало желание спорить и отстаивать свою правоту — да что там, когда у нее вообще пропадало всякое желание разговаривать со своим мужем — она надевала на лицо маску тупого упрямства и не снимала ее до тех пор, пока Даниил не уползал с поля боя, поджав хвост. Миллионы раз он ловил себя на мысли, что ему хочется погрузить в центр этой ослиной физиономии свой точеный кулак, но каким-то чудом удерживался.

В этот раз не сумел…

…но ничего не произошло. Полина снова окаменела, нарисовала на лице «я ничего не хочу слышать и ничего не хочу знать» и уселась на лавочке. Даниил понимал, что она может сидеть так до второго пришествия.

— Ушла в несознанку, — произнес он, закуривая. Полина отвернулась. Ее блузка оставалась расстегнутой. — Прикройся!

Полина хмыкнула и стала медленно, словно только что проснулась, застегивать пуговицы. Пауза становилась уже нелепой. Даниил отступил. Отошел к машине, посмотрел в небо, потом оглядел мертвые декорации пионерского лагеря.

На кой ему сдалась эта нервотрепка?

2

Отец возлагал на парня большие надежды. Воспитывал от заката до рассвета, вкладывая всего себя. Учил кататься на велосипеде, наказывал дворовых хулиганов, незаслуженно обидевших сына (если твоего ребенка кто-то обижает, будь уверен — обижают незаслуженно). Учил играть в футбол и драться, отдал в хоккейную секцию. Хоккей Даниил поначалу не жаловал, считая перекатывание куска резины по льду деревянными палками бессмысленной тратой времени, но ради отца все же добился в этом виде спорта некоторых успехов и даже заслужил похвал за напор, с каким расшвыривал по площадке зазевавшихся соперников, не владеющих шайбой. Словом, папа не оставлял парня без внимания ни на минуту.

Дело в том, что Даниил рос без матери. Она умерла на операционном столе от неудачной попытки устранить последствия запущенной болезни, когда мальчику было всего пять лет. То есть уже с пяти лет Данилка видел и слышал перед собой только отца, небритого, хмурого и часто под основательным хмельком. Лишь его советы мальчик принимал к сведению, только его мнением дорожил. Кандидаток на роль матери не жаловал, ибо ни с кем скупую отцовскую любовь делить не хотел. Подражал папе, как герою боевика, сокрушающему пенопластовые препятствия, и твердо усвоил (практически впитал с потом и кровью) простую истину: настоящий мужчина не плачет, не жалуется, не может позволить себе быть слабым и никогда не уступает. С возрастом список мужских доблестей ширился: мужчина никогда не рефлексирует, если нужно бить — он бьет; мужчина зарабатывает деньги, чинит в доме электропроводку, но не прикасается к посуде и грязному белью; мужчина проводит время там, где ему нужно проводить, — в гараже, в офисе, на переговорах в сауне, у черта на рогах, — и не считает нужным испрашивать разрешения; мужчина оберегает покой и сон своей семьи, дубиной отгоняя даже случайных ухажеров, вздумавших косо посмотреть на супругу.

Со всем этим до своего 35-летия Даниил Крупатин вполне удачно справлялся, спотыкаясь и падая, но неизменно добиваясь своего. Но с последним пунктом случилась промашка жуткая.

Ухажеров и хахалей у Полины Крупатиной быть не могло. Он точно знал. Вернее, был уверен. Корпоративными вечеринками (а трудилась Полина коммерческим директором небольшой торговой фирмы) не злоупотребляла, траектория передвижений вне дома — работа, подруги, шопинг, мама, маникюр, — обговаривалась заранее. Даниил начинал терзать ее телефонными звонками, если она долго не выходила на связь. Тайн и секретов Полина не имела, потому что попросту не сумела бы их скрыть — глаза врать не умели. Какие тут хахали! Да, она могла быть упрямой, кусачей и вредной, но спокойствием мужа никогда серьезно не рисковала, предпочитая уступить.

Любил ли он ее? Даниил был уверен, что любил. И отец в свое время одобрил его выбор. Папа при первом же знакомстве с невесткой сразу сказал, отведя сына в сторонку: баба хорошая, хозяйственная, красивая, но требует пригляда. С красивыми всегда так: хорошо иметь ее при себе, но интерес к ней будут проявлять всегда и везде, где бы она ни появлялась. Даниил так и поступал: осыпал любовью, заботой и деньгами в количестве, достаточном для того, чтобы она не испытывала желания смотреть по сторонам. Он все делал правильно, разве нет?

Оказалось — нет.

Полина влюбилась. На каком-то жизненном вираже, в какой-то «слепой зоне» ее подстерег чертов программист. Очкастое чудо, которое можно переломить одним неловким движением локтя. Неизвестно, чего он ей наплел, чем таким необычным сумел выделиться, но она, кажется, серьезно запала. Даниил долго отказывался в это верить, предпочитая версию, что от душных и тесных семейных объятий у жены снесло крышу; подышит свежим воздухом и вернется. Но Полина возвращаться не желала. Она взбунтовалась.

В первый раз, когда Даниил застукал их переписку в интернете, дело закончилось долгой и нудной «выемкой души». Она пообещала разобраться в себе и прогнать очкарика. Даниил успокоился. Но через два месяца чудак вылез снова.

Полина так и не усвоила преподанного урока.

Сука.

3

Молчанию ее, казалось, не будет конца. Даниил покосился на телохранителя. Лысый отошел в сторонку.

Даниил остановился перед женщиной, заслонив панораму заброшенного лагеря.

— Любишь его?

Она медленно подняла глаза, будто просканировала мужа от ширинки до подбородка. Выше не поднималась.

— Что молчишь? Не можешь просто ответить на вопрос? Да или нет?

Ее губы дрогнули.

— Всего одно слово, милая. Это так сложно?

Она разомкнула губы. Даниил напрягся. Жилы пульсировали на висках. Он добивался этого слова долгие дни, но хотел ли услышать? Может, стоит все отыграть назад, вернуть в состояние, хотя бы внешне напоминающее их обычные семейные будни? Ведь если она сейчас ответит, все может рухнуть окончательно.

Он уже готов был перекрыть ее рот рукой, но не успел.

— Да…

Он шумно выдохнул. Внутри все взорвалось. Ужас, ненависть, ревность — весь этот сгусток разрушительной энергии ударил в грудь. Даниил понимал, что она совершила поступок. Признаться ему в том, что любишь другого? Ему — Крупатину?!

Он даже немного восхищался ею.

Но слабины давать нельзя. У него не должен дрогнуть ни один мускул на лице. В голосе — прежняя сталь, в глазах — готовность навести порядок. Он Мужчина, вашу мать, и не позволит так играть с собой!

Он почти справился. В глазах все же блестели предательские слезы.

— Ты?! Любишь?! Его?! Вот этого доходягу, который тяжелее клавиатуры ничего в руках не держал? — Он сделал паузу, взял в грудь побольше воздуха. — Что он может тебе дать? У него за душой ничего, интеллигент сраный!!!

Впервые Полина как-то обозначила свои эмоции. Она все же взглянула на него и с едва различимой, но весьма обидной, усмешкой заметила:

— Проблемы с интеллигентами?

— Что ты улыбаешься?! — взревел Даниил. — Я работал все эти годы с утра и до вечера, я старался для тебя… для нас… Купил даже это, — он обвел руками вокруг; лагерь ответил равнодушным молчанием. — Он смог бы такое сделать?!

Полина отвернулась.

— Что ты кривишься?!

— Тебе не понять.

— А ты попробуй объяснить!

Она покачала головой.

— Смешной ты. Во-первых, все это еще не твое.

— Будет моим! Я куплю все суды, выкуплю все закладные и построю здесь дворец!!! Я сделаю это, ты меня знаешь!

— Хорошо, пусть так. Купишь все и всех, в этом я нисколько не сомневаюсь. А дальше?

Даниил молчал. Он не понимал.

— Ты любил когда-нибудь?

Он нахмурился.

— А что это все, по-твоему? Не любовь?

— Нет.

— А что тогда любовь?!

— Ооо…

Полина явно нарывается на взбучку. Если она в своей жизни прочла больше книг, чем он товарных чеков и квитанций, если слушает Бетховена и смотрит европейское кино без перевода, то это не значит, что над ним можно насмехаться.

— Что ты хочешь сказать этим «ооо»?

— Ничего особенного. Боюсь, ты все-таки не поймешь. — Она поднялась со скамейки. Она больше не походила на затравленную и послушную жену. — Зачем ты меня сюда привез?

Даниил не ответил.

— Отвези меня обратно домой, Саша будет волноваться.

Он махнул рукой помощнику.

— Славик, принимай клиента.

Полина переводила взволнованный взгляд с одного на другого.

— Что значит «принимай клиента»?

— А то и значит. Посидишь тут в тишине и покое, подумаешь о вечном, пока я навожу порядок.

Полина ощерилась.

— Какой порядок?! Что ты придумал?

Славик уже приступил к выполнению поставленной задачи, развел руки в стороны и пошел прямо на Полину Крупатину, подгоняя ее к дверям корпуса.

— Даниил, мерзавец, не смей этого делать!! — кричала Полина, пытаясь обойти охранника. — Отвези меня домой к моему сыну!

— Саша не только твой сын! — рявкнул Даниил. — Это наш сын!!!

Он подумал немного и добавил, зная, что Полину это ударит еще сильнее:

— Мой сын!!! Я не дам сделать из него педика, он вырастет настоящим мужиком!!!

Полина взвыла. Славик небрежно подталкивал ее к зданию, не прилагая видимых усилий, ведь у нее все равно не было никаких шансов победить. Вокруг — глухой лес, общественный транспорт в этих краях ходит редко, и даже если она вырвется и убежит, то все равно не сумеет добраться до города раньше мужа. Да и денег у нее нет, потому что предусмотрительный супруг отнял все кредитные карточки. Полина в буквальном смысле осталась ни с чем, а теперь еще и осядет тут взаперти, в заброшенном пионерском лагере в обществе лишенного сантиментов гиппопотама.

Даниил наслаждался, наблюдая ее отчаяние, а когда из глаз Полины потоком брызнули слезы, не смог удержаться от победного смеха.

— Поплачь, поплачь, подумай о своем поведении. И молись за своего интеллигента. Поглядим, как сильно он тебя любит.

— Не смей!!!

Ее крик встряхнул мертвую тишину лагеря. Птицы ответили дружным гвалтом. Из открытого окна на втором этаже выглянула лохматая голова молодого человека. Даниил махнул ему рукой.

— Ты уже проснулся, Сереженька? Я за что тебе плачу, паршивец?

Парень в окне виновато осклабился.

— Я только в туалет отошел, Даниил Аркадьевич. Я сейчас бегу.

— Канализацию прочистил?

— Конечно, все работает!

— Давай тащи сюда свой тощий зад!

Полина больше не сопротивлялась, только плакала. Даниил уже не обращал на нее внимания. Одно из запланированных на сегодня важных дел он закончил успешно, теперь следовало обратиться к другим.

Когда Полина скрылась за дверьми корпуса, он вынул телефон.

Связь долго не устанавливалась. В этой дыре нет ни одной базовой станции, сигналы уходят по какой-то странной траектории, наверно, через ближайший хутор. Надо будет озаботиться этим вопросом.

— Алло! — закричал он, когда абонент прорвался. — Крупатин беспокоит, тут со связью трындец просто!.. Как наши дела?

Трубка забубнила монотонным голосом. Выслушивая отчет своего юриста, Даниил смотрел на окна здания. Он видел, как Полина в сопровождении двух мужчин поднимается по лестнице, утирая лицо тыльной стороной ладони. В какое-то мгновение у него екнуло сердце. Все же он провел с этой женщиной восемь лет, она родила ему сына. Что же с ней произошло? Где она оступилась?

Даниил отвернулся и поспешил выбросить глупую бабу из головы.

— Так, слушай меня, — сказал он в трубку. — Тебе завтра передадут координаты судей, которые будут этим заниматься. Предварительная договоренность с ними уже есть, тебе нужно будет лишь закончить, уладить формальности. С приставами все решено, в природоохранном тоже… Все, добивайте это дело, у меня пять вагонов стройматериалов висят в Кыштыме и инвесторы над душой… Да, через две недели максимум в лагере должно начаться строительство… Я здесь хозяин, понятно, я выкупил этот берег, и никаких ебуржцев здесь не будет! Я за что вам плачу?!.. Да, и кстати!..

Он сделал паузу, огляделся воровато, будто боялся быть услышанным.

— Помнишь, я говорил тебе об острове?.. Да-да, здесь в центре озера стоит, пара гектаров всего… Узнай, что можно сделать. На любых условиях — аренда, покупка… что там еще есть… плевать на Минприроды, там уже все порешали… узнай обязательно! Всё, теперь отбой!..

Он спустился по пригорку на плац, остановился в самом центре. Перед ним шеренгой выстроились фанерные пионеры-герои, готовые выполнить любой приказ… Профукали вы свое счастье, строители коммунизма, теперь здесь другие хозяева. Я хозяин!

Даниил вскинул руку в пионерском салюте и крикнул так, чтобы было слышно на другом берегу.

— Всегда готов!!!

4

Самый счастливый момент в процессе звукозаписи — когда ты слышишь слово «готово», произнесенное звукорежиссером, и вокруг сразу же воцаряется благоговейная тишина. Всякий раз, когда Дмитрий Кожемякин слышал это слово, тело его и разум наполнялись восторгом. Ему не терпелось приступить к обработке и сведению записанных инструментальных партий, чтобы поскорее услышать готовый продукт. Ведь когда минусовая фонограмма полностью сведена, остается лишь наложить вокал — то есть, начинается зона ответственности самого Дмитрия.

Но звукорежиссер, за несколько лет работы на этой студии пропустивший через свои нежные уши несколько десятков суперзвезд, отнюдь не спешил сделать все сразу. Очевидно, безвестный, но богатый чудак с Урала, испытывающий сильную финансовую интоксикацию, заслуживал в его глазах гораздо меньшего пиетета, чем, допустим, Олег Газманов или Майкл Болтон.

— Кофе-брейк, ребята, — с улыбкой говорил звукарь и, отключив все, что могло издавать звук, спрыгивал с кожаного кресла на колесиках и исчезал в неизвестном направлении. Дмитрий не мог обвинить его в нелюбезности, отнюдь, но постоянные отлучки на кофе и сигареты раздражали все больше. Если бы кто-то из подчиненных Кожемякина в Кыштыме позволял себе столь частые брейки, он сначала лишился бы премии, а потом и ноздрей.

Дима удивленно смотрел на куратора проекта, пытаясь найти в глазах понимание и сочувствие, но Владимир лишь с дурацкой улыбкой разводил руками:

— Важный перец, что делать.

И Дмитрий кивал понимающе, хотя понимать отказывался. Все тут у них как-то неправильно устроено.

Взять хотя бы самого Владимира. При первой встрече он представился продюсером, хотя продюсером на этом проекте в исконном смысле термина являлся как раз постоянно бегающий в курилку звукорежиссер; именно он «ставил» звук, определял звучание каждого инструмента, порядок песен, контролировал тысячи других технических и творческих вопросов. А Владимир — всего лишь мутный администратор в дорогом костюме. Дмитрий мысленно называл его «директором».

Кроме того, в студии никто никуда не торопился, технический персонал передвигался сонно, словно в замедленной съемке, музыканты вообще будто засыпали, лениво перебирая струнами и растягивая каждую сессию как резиновый эспандер, хотя все прекрасно понимали, что Кожемякин оплачивает каждый час по очень серьезной цене. Это, конечно, одна из лучших студий Москвы, на которой записывался, помимо упомянутых Болтона и Газманова, весь столичный эстрадный колхоз, но, елки-палки, в прайс-листе компании черным по белому написано, что они рассматривают каждого клиента как уникального артиста, способного изрядно наследить в русской музыкальной культуре.

Безобразие.

Впрочем, работа, кажется, продвигается и уже близка к завершению. Осталось дописать несколько инструментальных партий, наложить вокал на два трека и готовить материал к релизу. Денег, конечно, потребуется значительное количество, говорил директор Владимир, но шоу-бизнес — дорогая игрушка; материал у вас хороший, перспективный, при должном уровне финансирования способный таки оставить след в этой самой fuckin» музыкальной культуре…

По большому счету, Дмитрий Кожемякин ему не верил. У него было достаточно времени, чтобы научиться распознавать откровенную лесть и дельные речи. Владимир всего лишь отрабатывает гонорар, это естественно для его образа жизни и рода занятий. Даже последнему идиоту, не способному отличить классическую шестиструнную гитару от гуслей Садко, Владимир будет обещать головокружительную карьеру и второе место на пьедестале (первое он, так и быть, отдаст Хендриксу). Смету надо осваивать, и в этом смысле Владимир свое дело знал на «отлично». Дмитрия беспокоило другое, и об этом он думал каждый вечер, выходя из студии на проспекте Вернадского после очередной сессии.

Он отпускал машину и пешком шел к Лужникам. Столичный воздух отравлял легкие, но шум проспектов и площадей, оживление, суета и, главное, размеры этого Монстрополиса, задавали нужный ритм и темп музыке, пульсирующей в сердце. Окруженный горами и лесами демидовский Кыштым с его городским прудом, сбегавшими вниз узкими улочками, покосившимися избами и неторопливым течением времени очень подходил для сочинительства, но Москва добавляла в его музыку драйв и упругость. После записи Дима обязательно тратил полтора-два часа на пешие прогулки по столице. Он доходил до Воробьевых гор, спускался на Фрунзенскую набережную и шел, меланхолично глядя на воды Москва-реки, до Крымского вала. Там в зависимости от физического самочувствия и настроения он принимал решение либо садиться в метро и ехать до гостиницы «Космос», либо гулять дальше по Садовому Кольцу. К вечеру эмоции настолько переполняли его, что он падал без сил на постель поверх покрывала. Максимум, на что его хватало, это выпить бокал виски, глядя в окно на ВДНХ. В такие минуты Дима чувствовал, что жизнь имеет совсем не тот смысл, какой он до сих пор в нее вкладывал.

Дмитрий сидел в Москве вторую неделю. Домой не спешил. У него отпуск, первый за четыре года, и он имеет право потратить его лично на себя. Понятливая жена не звонила, терпеливо дожидаясь, когда он сам даст о себе знать, друзей и компаньонов он отключал не выслушивая, но против вездесущей помощницы Виктории оружия еще не придумал — она умела найти его даже при отключенных мобильниках и отсутствии проводной связи. Впрочем, потому он и держал ее при себе.

— Дима, заказчики настаивают на пересмотре тарифов, — говорила она в первый день пребывания Кожемякина в столице.

— Дима, изменились правила сертификации в очередной раз, тебе нужно переговорить с этими живоглотами, — бубнила она на следующий день.

— Дима, тебя с утра домогается какая-то Марина, утверждает, что беременна, и рассчитывает на компенсацию морального вреда, — с придыханием сообщала Вика вечером третьего дня.

И так до бесконечности.

Дмитрий успешно решал эти вопросы на расстоянии, доверяясь Виктории целиком и полностью, как своему личному врачу, знавшему самые интимные тайны, но существовала одна проблема, которую не сумела бы решить и Виктория. Кожемякин сомневался, что он и сам в состоянии ее решить.

Он долго не мог подобрать подходящего слова, чтобы объяснить самому себе, в чем причина его бессонницы и беспокойства. Он вертел и крутил проблему и так, и эдак, как компьютерный дизайнер вертит на мониторе виртуальный объект, оценивая текстуру и освещение, и лишь к концу первой недели понял, что одного точного слова не существует. Есть лишь приблизительное определение, грешащее неоднозначностью.

Страх — вот это определение. Оно не объясняет всего, но объясняет очень многое.

Дмитрий испытывал страх, очень похожий на тот, что одолевал его в юности, когда он с друзьями пытался доплыть до Острова, или в более зрелом возрасте в момент счастливого физического соединения с девушкой, о которой мечтал. Когда до мечты рукой подать, организм твой вдруг начинает лихорадить то ли от возбуждения, то ли от ужаса, а в голове пульсирует мысль: может, стоит все отыграть и вернуться назад, еще раз как следует обдумать? Ведь мечтать так приятно! Твое воображение ничем не ограничено, его холсты не имеют рамок, ему плевать на то, что скажут одноклассники, друзья, соседи, родные. Оно рисует картину бытия не жалея красок, и ты с восторгом следуешь за ним. Но когда фантазии перетекают в реальность, начинается совсем другая песня, и главное опасение состоит в том, что «сбыча мечт» может изменить твою жизнь. А тебе оно надо? Ты уверен? Хорошо подумал? Может, стоит все-таки притормозить и еще раз все взвесить?

Да, именно в этом все дело. Ничего подобного Дмитрий не испытывал, когда осваивал экономические специальности, чтобы в будущем построить собственный бизнес и избавить семью от финансовых и многих других проблем, когда входил в деловые круги и знакомился с выходцами из кругов криминальных. Как говорил Фредди Меркьюри, никаких проблем, дорогуша, неужели тебе нужны чьи-то подтверждения, что ты самый великий сукин сын на свете?

Но что происходит сейчас? Почему его трясет так, будто весь мир ждет выхода дебютной пластинки хрена моржового Дмитрия Кожемякина из Кыштыма, затаив дыхание и приготовившись растерзать его в пух и прах в случае, если пластинка окажется из рук вон плохой? Дмитрий уже знал, что вложенных денег хватит не только на приличную запись, но и на съемку двух клипов, несколько десятков эфиров на музыкальных каналах и радиостанциях, на печать приличного тиража дисков и рекламной полиграфии. Но он также и понимал, что все эти эффектные мероприятия могут не произвести фурора, и тогда придется возвращаться к свиным окорокам.

Ему не было страшно там, где проходила линия повседневной жизни. И страшно теперь, когда речь идет об иллюзиях. Это значит, что сейчас он — настоящий.

Дмитрий тревожно засыпал в номере гостиницы «Космос» под шум неутихающего города и «Человека со звезд» Дэвида Боуи в наушниках плейера, и снилось ему, что сидит он в моторной лодке, несущейся к Острову со скоростью торпедного катера, но вместо приятного возбуждения чувствует неописуемый ужас.

Глава восьмая. Первое погружение

1

Костю принесли в лагерь на руках ближе к вечеру. Он не мог выдавить ни слова по-русски, бормотал что-то неразборчивое на жуткой смеси татарского и английского с вкраплениями звуков, напоминающих язык китов. Принесли его трое местных жителей. Один из них, пухлый и смущенный, представился Никитой, старостой и хозяином лодочной станции, другой назвался Колей-Дровосеком, а третий, совсем еще мальчишка, все время молчал, лишь с любопытством озирался вокруг, словно никогда не видел ни палаток, ни автомобилей, ни вообще живых людей, кроме своих односельчан. Это был Степка Лобов.

— Принимайте бродягу, — сказал Никита, когда Костя, словно большой мешок, наполненный болтами, рухнул на коврик возле костровища.

— Где вы его нашли?

— Он сам нас нашел, — ответил Дровосек. — Еще утром. Весь день пытались спровадить.

Дровосек укоризненно покачал головой, присел на бревнышко недалеко от костра, вынул мятую пачку сигарет без фильтра. Олеся Гисыч и Татьяна Карева только что поставили на огонь кастрюлю с картошкой. Вода уже закипала.

— Ужин готовите… Дело хорошее. — Дровосек степенно закурил, сделал одну затяжку и кивнул на обездвиженное тело Константина. — Он обошел почти весь хутор. Распугал всех собак и кошек, а у Аленки, продавщицы нашей, чуть курицу не придушил. Аленка приболела сегодня, на работу выйти не смогла, так мы его с Никитой утром обслужили. А он высосал все и пошел к ней домой отовариваться.

Никто не вымолвил ни слова. Костя уже затихал. Было очевидно, что до утра его никто не добудится.

— Он кто по специальности? — уточнил Николай, попыхивая вонючей сигаретой.

— Нет у него специальностей, — сказала Наташа. — Он водитель.

Дровосек поцокал языком.

— Нагружайте его побольше, иначе пропадет парень.

2

Костя действительно недолго сидел утром на рельсе. Шкалик водки он приголубил в два приема, закусив чипсами. Жизнь казалась безмятежной, проблемы отошли на двенадцатый план, а солнце, мелькавшее за ветвями, было похоже на лицо девочки, которая не прочь позажигать. Карев что-то рассказывал вчера о Солнце. Кажется, называл его живой и мыслящей субстанцией. Что ж, сейчас Костя готов был в это поверить.

— Привет, красавица, — буркнул он и приступил к опорожнению первой полуторалитровой бутылки пива. Всего их было две, но Константин решил, что не будет обе таскать с собой. Взяв одну за горлышко, пересек рельсы и стал взбираться на пригорок.

Первым, кого встретил турист, оказался древний старец, сидевший на лавочке почти у самой насыпи. Оказалось, что он сидел здесь уже давно, но так хорошо слился с ландшафтом, что Костя его не заметил. Судя по виду, старик пришел сюда умирать.

— Бог в помощь, — крикнул турист. Ключник Егор смерил его из-под седых бровей задумчивым взглядом и сразу отвернулся. Косте такой прием не понравился. — Слышь, отец, есть тут у вас бабы приличные и свободные? А то у меня в лагере одни замужние да недотроги, тоска смертная.

Егор снова медленно повернул голову. От второго взгляда у Кости подобралась мошонка.

— Блин, дед, так бы сразу и сказал.

Он хотел уйти — так напугали глаза с красными прожилками и дрожащие губы — но на мгновение ноги словно приросли к земле. Старик разомкнул сухие губы, собираясь что-то сказать, но закашлялся (или стал задыхаться).

— Старый дурак, — бормотал Костя, быстро поднимаясь вверх по склону к ближайшей избе. Домик выглядел неплохо, но как-то разобрано. Невысокий дощатый забор зиял щелями, сарай отсутствовал, а небольшое маленькое строение в дальнем углу двора, похожее на баню, явно нуждалось в ремонте. Если Косте повезет, хозяйкой в этом доме окажется не старая ведьма без зубов, а какая-нибудь аппетитная сисястая вдовушка, готовая угостить одинокого туриста солеными огурчиками.

Молитвы его были услышаны. На крыльце перед открытой дверью курила Оксана Афанасьева, женщина хоть и деревенской наружности, но зато, кажется, плотненькая и упругая. Костя остановился у забора, приподнял бутылку пива.

— Здрава будь, боярыня! Хлеба кусок найдется?

— Колуном махать умеешь? — ухмыльнулась Оксана. — Или только языком мести?

— Могу и колуном… и языком тоже…

Оксана приняла его в доме, накормила. Он перед этим сбегал к насыпи за оставшимся пивом и хотел даже сгонять в лавку за более серьезными напитками, но хмурый местный шериф Никита и его железный Дровосек уже куда-то слиняли, повесив на дверь сельпо большущий амбарный замок. Впрочем, у Оксаны в доме нашлось что выпить. Костя наколол ей дров, нажрался от пуза и вскоре вырубился на пуховой перине в большой комнате. Оксана отправилась по своим субботним делам.

Костя спал до обеда. Обнаружив себя по пробуждении не просто в чужом доме, а в чуждой для себя обстановке, далекой от привычной городской среды обитания, немало удивился. По лбу градом стекал пот, во рту словно нагадили обезьяны. Организм настойчиво требовал продолжения. Не дожидаясь хозяйки, Костя сгреб со стола закуску — несколько бутербродов с холодной говядиной и литровую банку помидоров — и отправился гулять по деревне.

Солнце уже вовсю жарило с самой высокой точки. Беззаботность все еще крепко держала молодого человека за грудки. Он забыл, что делает здесь, в этой богом забытой деревне в ста километрах от родного дома, и не задумывался, что собирается делать дальше. Точнее, он знал, что нужно найти веселую компанию и продолжить радоваться жизни. Если судить по первой встретившейся ему аборигенке (старика у насыпи он в расчет не принял, сочтя встречу с ним недоразумением), то народ здесь гостеприимный и хлебосольный. Если повезет, можно будет и до вечера перекантоваться, а того и гляди, попарившись вечером в баньке, удастся остаться и до утра. Завтра, пожалуй, можно будет приводить себя в порядок и валить домой, а сегодня еще погудим.

Улиц в деревне не оказалось, все дома были набросаны в хаотичном порядке у подножия холма. Костя шел сначала по ровной тропинке, ведущей мимо ухоженных и аккуратных изб, где, скорее всего, нежданного гостя попросят валить подальше, потом забрел в траву на заброшенном огороде. Откуда-то из зарослей на него кинулась собака, но кусать не стала — лишь полаяла и убралась восвояси. Во дворе ближайшего дома сновали туда-сюда несколько кур, а на бревне сидел мужчина в трусах и майке, сосредоточенно ковырявшейся в каком-то железном механизме. В зубах у него дымилась сигарета.

— Бог в помощь, — начал привычную песню Константин, перешагивая поваленный частокол. — А я тут у вас совсем заблудился. Не поможете?

— Чем же тебе помочь, добрый человек? — ухмыльнулся мужчина, прервав свое занятие. Костя увидел у него в руках отвертку и странный прибор с шестеренками и пружинами, похожий на разобранные часы.

— Помогите уничтожить вот это! — Костя показал банку с помидорами и пластиковую бутылку с остатками украденного у Оксаны самогона.

Мужчина задумчиво почесал подбородок, оглянулся в сторону крыльца, где из распахнутой по случаю жары двери раздавалось женское бормотание. Борьба в душе мужчины продолжалась всего несколько мгновений. Он отложил свое металлическое рукоделие на бревно и поднялся, поглаживая майку на животе.

— Ну, давай, добрый человек, коль не шутишь. Как раз вовремя… Светка, я к Володьке за инструментом! Присмотри за пацаном!

Из дома донесся неразборчивый гневный окрик, а из-за угла в тот же миг высунулась чумазая детская головка, похожая на кукольную с лохматой паклей искусственных волос. Глаза сверкали любопытством.

Так Константин познакомился с водителем КАМАЗа Павлом Шмыгиным и его семьей. Павел работал на Тайгинском песчаном карьере, в субботу у него был законный выходной.

Шмыгин познакомил Костю с Володей, охранником с базы отдыха «Чайка». Гостям Володя не очень обрадовался, потому что пил мало, но когда узнал, что один из гостей — турист с побережья, неожиданно оживился, вынес вишневую настойку, из холодильника выцарапал кастрюлю с вареной картошкой, нарезал огурцов.

— Жена с дочкой уехали в Екатеринбург к брату, — оправдывался хозяин, — неделю уже один живу, так что довольствуйтесь этим.

Гости не возражали, ели и пили три часа. Костя рассказывал о своем житье-бытье, о друзьях, оставшихся на берегу, не замечая, как снова пьянеет и падает в пропасть, из которой не сможет выбраться до понедельника. Павел тоже заметно охмелел, и только Володя все подкладывал и подкладывал им закуски. Когда Костя, возвращаясь из туалета, прикорнул на старом диване в сенях, Володя позвонил старосте Никите. Бродячего туриста надо было как-то возвращать на родину, а раз уж Драгунов сам вызвался присматривать за нежданной группой пилигримов, как он их называл, то пусть и разбирается.

Но когда Никита явился к Володе, гостя уже след простыл. На диване осталась связка ключей с автомобильным брелком. Паша внятно объяснить исчезновение своего нового приятеля не сумел, ибо сам блуждал в сумеречной зоне, поэтому Никита и Володя вдвоем отправились его искать. Обошли всю деревню, заглядывали в сараи и канавы. Где-то громко рухнула поленица, мужчины ринулись на звук, но обознались. Оказалось, это Николай не очень удачно вытащил бревно для растопки. Зато Дровосек присоединился к компании, точнее, заменил Володю, заявившего, что нянькой к городским козлам не нанимался. Никита и Николай нашли парня быстро. Сузив границы поиска, они обнаружили Костю на крыльце избы Аленки, продавщицы магазина. Он дремал, привалившись к ступенькам. Сама Аленка, высокая плотная девка двадцати лет, выглядывала из окна с улыбкой.

— Забирайте его, пока весь погреб не вынес.

— Аленка, любовь моя, — гудел Костя, когда его брали под руки, — я приду к тебе завтра, как только солнце позолотит верхушки… или лучше ты приходи, я рыжую выселю к черту из палатки, все равно не дает…

Но все же обратно в лагерь он шел своими ногами. По пути беззвучно плакал. Николай спросил его, о чем он печалится.

— Счастья хочу, папаша…

3

— Вот такие пироги, — сказал Дровосек, поднимаясь с пенька. — Жалко, парень-то вроде неплохой.

— Только ссытся и глухой, — буркнула Олеся.

— Что вы сказали?

— Спасибо за павшего товарища, говорю!

— Да ничо.

Дровосек кивнул и пошел по тропинке в сторону хутора. Староста задержался.

— Что-то еще? — спросила Наташа.

Никита переминался с ноги на ногу. Наверно, чувствовал себя так, словно вломился в чужой дом посреди праздника.

— Ну, смелее, — подбодрил Вениамин Карев. Профессор только что закончил копаться в багажнике своей машины. Теперь рядом с их семейной палаткой лежала сложенная резиновая лодка и два коротких весла.

— Я что хотел сказать, — молвил Никита, — тут у нас неспокойно. Место дикое, необжитое, всякое может случиться.

— Например? — не отставал Карев.

— Например… — Никита обернулся. Дровосек отошел на порядочное расстояние и помочь не мог. — Не знаю даже как объяснить… в общем, тонут здесь многие. Так что лучше не купайтесь, особенно вечером, в темноте.

— А днем? — вмешалась Татьяна Карева. Она вытирала полотенцем волосы. — Мы купались днем. Водичка замечательная.

— Да, водичка замечательная. — Никита махнул рукой. — В общем, ладно, просто будьте осторожны. Если что-то случится, не дай бог, тут у нас на Хуторе есть нормальная связь. Мой дом на самом верху, с каменным забором. Ну, а если купаться и отдыхать по-настоящему хотите, то добро пожаловать ко мне на лодочную станцию. Тут недалеко, пешком можно дойти… Ладно, извините за беспокойство.

— Ну, какое же беспокойство, — сказала Наташа, протягивая руку для прощания. Никита с удовольствием ее пожал и даже задержал на мгновение. — Спасибо вам, что принесли этого идиота.

— Не стоит. Больше не отпускайте его одного.

Никита ушел. Степка Лобов еще какое-то время рассматривал резиновую лодку, потом спохватился и засеменил вслед за старостой.

— Странные какие-то, — заметил Карев, едва делегация скрылась за деревьями. — На что он намекал?

— Чтобы не заплывали за буйки, — усмехнулась Татьяна.

4

Пришла вторая ночь. Наташа констатировала, что обещанное главным редактором полное расслабление за минувшие полтора дня пока не наступило. Пусть здесь, в этой глуши, действительно дышалось свободно, и вода действовала успокаивающе (Наташа часто выходила на берег, сидела на обрыве и смотрела на далекий Остров), но до нирваны было еще далеко. Наталья решила, что если и дальше так пойдет, она, пожалуй, уедет. Если, конечно, Кира не станет возражать.

Сегодня все улеглись быстро. Лишь Стасик задумчиво сидел у костра, подбрасывая в огонь сухие ветки. Кира читала книжку в палатке. Сегодня она принялась за «Алису в стране чудес». Костю уложили в спальном мешке недалеко от машины, потому что ни Наталья, ни ее племянница не смогли бы всю ночь слушать храп и вдыхать убийственное хмельное амбре. Каревы заползли в свой гигантский шатер, едва стало смеркаться (Вениамин собирался утром отправиться порыбачить на лодке), Олеся тревожно постанывала во сне.

Звезды усыпали небосвод, прибой шелестел за кустами. Ночь была мрачна и величественна. Проводить ее в палатке казалось кощунством. В городе таких ночей, тихих и сверкающих бриллиантами, не сыщешь вовек.

— Что не спишь, друг? — спросила Наташа. Стасик не ответил, все так же смотрел на огонь. Наталья присела рядом, обняла парня за плечи. — Ну, колись.

— У тебя на ноутбуке села батарея? — хмыкнул тот.

— Хочешь, чтобы я ушла? Так и скажи.

— Нет, можешь остаться. Костер у нас общий.

— Как и многое другое.

Он посмотрел на нее с грустной улыбкой. Рука Наташи по—прежнему лежала на его плече, и Стасик чувствовал себя не очень комфортно в роли утешаемого. Им следовало бы поменяться ролями, потому что Стасик был старше, но Наташа Ростовцева выигрывала в росте и жизненном опыте, а потому имела больше оснований к панибратству. Впрочем, сам Гисыч предпочитал не обсуждать эту тему. Он сделал вид, что потянулся за свежим поленом, и рука Наташи сползла по спине вниз.

— Ты прости, — буркнул он, — что-то меня плющит сегодня.

— Я заметила. Ты, кстати, нашел свой лагерь?

— Нашел…

Последовавшая за этим пауза навела Наташу на мысль, что визит оказался не очень удачным.

— С ним что-то не так?

Стас усмехнулся. В уголках глаз обозначились морщины.

— Это со мной что-то не так, Наташ. И знаешь, что напрягает больше всего?

Наташа знала, но промолчала.

— То, что сейчас у костра со мной сидишь ты, а не жена. — Он обернулся к палатке. — Дрыхнет и не парится.

Наташа снова решила не комментировать, хотя ее так и подмывало произнести сакраментальное «Я тебя предупреждала». Ей с самого начала не понравилась идея взять в жены Олесю Куликович, и ревностью тут даже не пахло. Впрочем, «взять в жены» — не очень точная формулировка, и уже здесь кроется главное противоречие всей взрослой жизни Станислава Гисыча, раздирающее его душу: он редко делал что-то сам, чаще позволяя что-либо проделывать с собой. Маленькая щепка, плывущая в ручье обстоятельств. Родители Олеси, владевшие крупной транспортной компанией, купили мужа для своей единственной и неповторимой доченьки, как ранее купили ей рекламный бизнес, машину, квартиру и другие мелкие радости. Всё это в одночасье стало принадлежать (весьма условно, если говорить начистоту) и самому Стасику. Разумеется, почему бы не создать своим детям надежную базу и не помочь стартовать, если имеется такая возможность? Наташа Ростовцева последняя, кто будет упрекать любящих родителей, но… Очень уж нестабильны браки, когда один из супругов имеет все, а другой явился с чемоданом, ноутбуком, фотоаппаратом, по стоимости превосходящим подаренный родителями кухонный гарнитур, и амбициозными планами покорить мир. Рано или поздно либо Олеся решит, что она глава семьи со всеми вытекающими отсюда полномочиями, либо Стасик затоскует окончательно. Несмотря на задатки конформиста, не тот он человек, чтобы застрять навсегда в золотой клетке. В глубине души он совсем не конформист, уж Наташа знает точно.

Но об этом не станешь рассуждать вслух в присутствии близкого друга, который устал от поиска идеала и перешагнул возрастной порог, за которым уже стоило бы не привередничать. Все, что Наташа могла себе позволить, это слегка подтрунивать над новоиспеченной супругой, балансируя на тоненькой проволочке и едва не сваливаясь в откровенную бестактность. Она дала Стасику возможность все осознать, оценить и сделать выводы. И вот, кажется, время пришло. Наташа и не ожидала, что это произойдет так быстро.

— На мне, дружище, ты бы никогда не женился, — вздохнула она. — Да и я бы вряд ли согласилась стать твоей суженой. Это все равно что выйти замуж за одноклассника, который сидел за соседней партой, списывал твои контрольные, защищал от хулиганов и тискал на выпускном вечере. Слишком просто.

— А ты не любишь простые рецепты?

— Я в них не верю.

Она погладила Стасика по волосам и поднялась.

— Ладно, друг, доверься процессу, решение придет. Оно всегда приходит, ты же знаешь. А сейчас прошу за мной не шпионить.

Он вопросительно приподнял брови. Наташа пояснила:

— Можешь сидеть у костра, можешь идти спать, но на пляж не суйся.

Губы Стасика растянулись в улыбке.

— Гисыч, не облизывайся! Имею право!

— На шухере постоять?

— Спасибо, справлюсь!

— А если будешь тонуть? Этот местный шериф, кажется, намекнул, что купаться запрещено.

— У меня разряд по плаванию.

Наташа направилась к воде.

5

Она подсвечивала путь карманным фонариком размером чуть больше батарейки. Более мощное освещение осталось у Киры. Отойдя на несколько шагов, Наташа обернулась. Свет в палатке погас, значит, племянница начиталась и улеглась. Можно забрать у нее фонарь, но очень уж не хотелось будить ребенка. Кажется, девочка стала расслабляться и забывать о суровых буднях. Учебный год не за горами, но Наташе казалось, что учиться вовремя она в этот раз не начнет. Нужно будет что-то придумывать, изворачиваться, искать школу попроще, без гнутых пальцев, но где гарантия, что Кира не отличится и там? В общем, пусть отдыхает, пока есть время. Вчера она помогала женщинам готовить ужин и о чем-то долго и душевно разговаривала с младшим Каревым; сегодня строила замки на пляже, пыталась рыбачить, устроившись на большом камне, омываемом водой, гуляла по лесу. Одному Богу известно, что у нее на душе, но оснований волноваться она не предоставляла.

В этих не очень веселых раздумьях Наташа вышла на берег, посмотрела вперед…

…и холод пробежал по телу от колен до шеи. Она даже порадовалась, что Стас еще не спит. Сейчас ей очень хотелось знать, что где-то есть живые люди, готовые откликнуться на зов.

Ее окружала тьма. Наташа почти ничего не видела, только слышала, как прибой облизывает прибрежные камни. Света фонарика хватало лишь на то, чтобы увидеть белые гребни накатывающих волн. Дальше — совершенно непробиваемая мгла, огромное пространство воды и воздуха, поглощенное ночью. Звезд не было, их скрыли облака, и ни одного огонька не виднелось на противоположном берегу, где находились базы отдыха и пансионаты. Предположительно находились, потому что сейчас их, кажется, стерли из этого мира.

Наташа раскинула руки в стороны, посмотрела в небо. Свежий озерный воздух радовал ноздри и легкие.

— Смелей, Наталка, — сказала она вслух, — когда еще выпадет случай.

Она не могла сопротивляться. Родители хорошо знали эту хитрую ухмылку: девушке немедленно хотелось получить то, что понравилось, и не важно, какую цену придется заплатить. Мне нравится эта кукла — купите! Мне нравится этот мальчик — пусть он пригласит меня на танец! Я хочу эту работу — я получу ее! Я могу, я буду, я вижу, я хочу…

Сейчас она хотела окунуться в воды Озера без купальника, совершенно обнаженной. Она думала об этом с сегодняшнего утра, когда умывалась на берегу. Отражение в зеркале чистейшей воды подмигнуло ей, и ясная мысль пронзила сознание, как острая боль пронзает зуб: «Искупаться… голой… в темноте… под звездами… почувствовать настоящую Свободу…».

Наташа едва дотерпела до темноты.

Она замерла на мгновение. Вспомнила Сергея Ковалева. Сережка небрит, непричесан, улыбается устало. Кажется, будто он только что вернулся с дежурства и собирается отдохнуть, но кто-то донимает его вопросами. Да, кстати, сама Наталья и донимала — все те короткие встречи, что у них случались, она неизменно задавала ему вопросы, а он неизменно пытался отвечать, не имея, очевидно, ни сил, ни желания. Но пытался. Ведь он настоящий герой.

Сейчас, в ее воображении, он говорит ей, что нельзя отказываться от того, чего желаешь. Если ты что-то решила, это нужно делать. Рефлексии хороши, когда на них есть время, но никто из нас не может сказать, что времени предостаточно. Время для человека — самое главное.

Наташа еще раз оглянулась назад. Огонек костра мелькал между ветвями, согбенная фигура Гисыча все еще отбрасывала тень. Наташа посмотрела на часы, посветив фонариком на циферблат. Полночь.

— Ладно, хватит мучиться. Делай или уходи.

Она стянула через голову футболку, бросила ее на большое бревно, которое еще днем притащил Вениамин Карев. Наташа подумала, что не сможет найти в темноте свою одежду, если у фонарика сядет батарейка. Вот будет смеху. Придется действительно звать на помощь Стасика. Он хоть и старый друг, но голой ее, разумеется, никогда не видел — только в лифчике и трусах. Они тогда здорово напились в номере московского отеля, обмывая полученную накануне в Союзе журналистов премию за выдающийся вклад в развитие демократии (эта лицемерная формулировка и погнала Наташу после обильного фуршета в гостиничный бар за коньяком). Проснулись утром в неглиже, но стесняться и не думали, хотя у Натальи тогда было очень красивое кружевное розовое белье. Кого-то она собиралась любить в тот вечер, да так и не вспомнила…

Вслед за футболкой отправился лифчик. Ощущения восхитительные. Обнаженная грудь напряглась, соски стали набухать. Наташа попыталась вспомнить, чувствовала ли она что-либо подобное в своей жизни, но не смогла. Дожив до тридцати двух лет, она, кажется, ни разу полностью не обнажалась на свежем воздухе. Она с любопытством посмотрела вниз, на джинсы. Если ее грудь так радуется жизни, что же будет со всем остальным?

Она расстегнула пуговицу и молнию, потянула штаны. Трусики поползли вниз вместе с тесными брюками. Наташа дурела от восторга. Перед глазами мелькали странные образы: лица мальчишек и парней, которых когда-то любила (как выяснялось со временем, ей казалось, что любила, а в действительности лишь наслаждалась их восхищением), лица мужчин, бросавших ее, белые простыни, ядовито-зеленые лужайки, солнце, море, любовь…

Наташа хмыкнула. Джинсы и трусики уже лежали у ее ног. Она вышагнула из шлепанцев, ступила на влажный и прохладный песок. Чувство свободы окутывало мозг туманом, каждая клеточка обнаженного тела радовалась пространству и темноте. Наташе хотелось смеяться и кричать. Эх, если бы волна погромче и ветер в обратную сторону — она бы прочистила легкие криком!

И еще одно обстоятельство повергло Наташу в почти религиозный экстаз: она ощутила дикое сексуальное возбуждение. Она вновь опасливо обернулась. Убедилась, что никто не крадется, и провела обеими ладонями по ягодицам, потом подняла руки по бокам вверх, сжала груди и начала их массировать. Наташе даже не требовалось закрывать глаза — она не видела не только окружающее ее великолепие, но даже свое собственное тело. Это ли не счастье!

От груди руки поползли к низу живота. Она обязательно должна сделать это. Нет, лучше войти в воду хотя бы по колено. Ритуальное соитие с Озером…

Она хихикнула, сделала несколько шагов вперед, не отрывая рук от тела. Вода ласково лизнула ступни. Наташа не останавливалась. Дно оказалось ровным, хотя она могла бы поклясться, что днем видела под водой множество острых камней. Но сейчас ноги ее ступали по очень комфортному дну. Наташа не испытывала ни малейшего страха.

Секс… Секс… Секс… Слово горячо пульсировало в висках и между ног. Наташа усердно работала пальцами, одновременно продвигаясь по дну и погружаясь все глубже. Вот уже вода облизывала ягодицы, вот они уже полностью скрылись в воде. Вот Наташа вошла по пояс. Она смотрела прямо перед собой остекленевшими глазами, пытаясь довести себя до оргазма…

…но разрядка, казавшаяся такой близкой, не наступала, а женщина продолжала входить в воду.

Что-то шло не так?

Вскоре Наташа поняла…

Ощущение наслаждения пропало. Холодные щупальца ужаса вцепились в грудь. Наташа раскрыла рот, издав сдавленный хрип. Оргазм стал недостижим. Наташа выдернула руки из воды и охватила плечи, не сводя отрешенного взгляда от громадины, возвышавшейся перед ней всего в каких-нибудь нескольких сотнях метров. Ноги между тем продолжали упрямо уносить ее в глубину.

«Господи, я же утону… — забилась в голове паническая мысль, — стой… стой!!!».

Черная глыба Острова надвигалась прямо на нее. Все вокруг исчезло в непроглядной тьме, но Остров был чернее черного. И он приближался, словно айсберг к «Титанику», фантастическим образом увеличиваясь в размерах. Наташа помнила, что в действительности до него больше двух километров, и знала из школьного курса географии, что острова плавать не умеют…

…но этот Остров приближался.

«Это глюк… стой, дура».

Ноги не слушались. Вода заглатывала грудь, щекоча соски, но от сексуального возбуждения не осталось и следа. Наташа понимала, что погибает и даже не пытается сопротивляться.

6

Стасик недолго боролся с собой. Раньше он никогда не мечтал увидеть старую подругу голой и не пытался за ней подглядывать, когда выпадала редкая возможность. Даже на игривое «Стасик, принеси полотенце!», брошенное из ванной комнаты того же московского отеля, он отнесся без должного энтузиазма — просто повесил полотенце на крючок, бегло взглянув на очертания обнаженного тела, проступавшие сквозь полупрозрачную занавеску, и вернулся в спальню. Не воспринимал он Наташу как сексуальный объект. Над этим, пожалуй, стоило задуматься (практично ли всю свою взрослую жизнь располагать близким другом, имеющим вагину, и не пользоваться привилегиями?), но это было так.

Но всего через несколько минут, едва Наташа скрылась за ветвями, Стасик почувствовал странную дрожь в конечностях. Он уговаривал себя, что ему просто стало одиноко, что Олеся давно не выказывала желаний предаться нежности, что просто придавила хандра, а ближе Наташки у него, кажется, никого никогда не было… но он не мог не признать, что страстно желает покинуть бревно у костра и посмотреть, как она купается. Наверно, нагишом она красива.

Он спрятался за деревом. Неприятное открытие настигло его сразу, едва Стасик приблизился к линии прибоя: прятки не имели никакого смысла, потому что вдали от костра ночь становилась плотной, как вакса. От Наташи до него долетали лишь робкие всплески, доказывающие, что она все-таки вошла в воду. Стасик прошел немного вперед, пригляделся к чернеющему на песке бревну. Чтоб ему лопнуть, она действительно сняла с себя всю одежду.

Стасика охватило волнение. Необычайно яркое, как кадр из фильма, воспоминание взорвалось в мозгу: четырнадцатилетняя девочка Катя раздевается перед ним, стоя на берегу этого же Озера, бросает одежду на землю, и глаза ее лихорадочно блестят, словно она сама боится того, что делает.

Стасик посмотрел в сторону воды. Перевел взгляд на одежду. И снова подумал о Кате.

Странно все это…

…Он не успел оформить мысль. Совсем рядом справа кто-то неожиданно включил мощный фонарь. Толстый луч пронзил гладь воды и стал ощупывать пространство. И очень скоро в полоску света попали фрагменты тела Натальи Ростовцевой. Стасик едва не завопил от ужаса.

Над водой торчали две маленькие белые точки. Кисти рук. Они скрывались под водой и вновь выпрыгивали на поверхность. Наташа боролась. В какой-то момент руки вылезли по локоть, а потом даже показалась голова, но, издав нечленораздельный квакающий звук, Наташа снова скрылась в пучине.

Стасик оцепенел.

— Что ты стоишь?!!! — взревел человек с фонарем. — Свети мне!!!

Луч света немного рыскал вокруг, пока фонарь не оказался в руках у Стаса.

Человек, что спешил к женщине, имел невысокий рост и худощавое телосложение, был одет в темные джинсы и майку на лямках. Лица Стасик разглядеть не смог. Двигался человек очень быстро. Он бросился в воду и побежал вперед, перепрыгивая волны.

К счастью, Наталья ушла не очень далеко от берега, но дно резко уходило вниз уже через пять-семь метров. Спасатель настиг утопающую всего в несколько прыжков.

Стасик с трудом удерживал фонарь в устойчивом положении. Сердце бешено колотилось, ноги дрожали. Хотелось кричать и звать на помощь. Стасик понимал, что не сумел бы справиться один, и появление человека в подобном месте в столь поздний час казалось фантастической случайностью. Кажется, он успел.

Мужчина вытаскивал Наташу из воды, прижав к себе спиной и сцепив руки под грудью. Судя по всему, наглотаться воды женщина не успела, потому что вяло перебирала ногами, помогая себя спасать. Через минуту оба вышли на берег. Стасик не сразу догадался отвести фонарь чуть в сторону, чтобы не освещать обнаженное тело подруги. Мужчина мягко опустил Наташу на футболку, лежавшую на песке рядом с бревном.

— Прикрой ее чем-нибудь, — прохрипел спаситель. Стасик отложил фонарь, снял с себя футболку и набросил женщине на плечи. Наташа, дрожа всем телом, майкой прикрыла бедра, а грудь закрыла руками.

— Ладно, отойдем, — махнул рукой мужчина. Стасик отошел на несколько шагов, отвернулся. Спасатель последовал его примеру.

Пока Наташа одевалась, Стас украдкой, насколько позволяло освещение, разглядывал нежданного гостя. Короткие волосы, выдающийся лоб, тонкие руки. Черты лица скрывались тьмой. Слышен только голос — отрывистый и хриплый.

— Вам повезло, — произнес он, когда Наташа оделась и предстала перед ними. Она все еще обнимала себя за плечи, но дрожала не от холода. — Здесь нельзя купаться после захода солнца. Вообще подходить к воде нельзя.

— Почему? — спросил Стасик.

Мужчина не ответил, подошел к Наталье, тронул за плечо, желая убедиться, что помощь больше не нужна.

— Стоите лагерем?

— Да, — ответил Стас.

— Надолго?

— Хотели на неделю, но… теперь даже не знаю.

— Оставайтесь. Я загляну к вам завтра, если вы не против. Есть разговор.

Он поднял фонарь и зашагал по пляжу. Отойдя на расстояние, при котором не было видно даже его силуэта, он крикнул:

— Не подходите к Озеру вечером. Залюбит насмерть.

Наташа и Стасик еще долго стояли на берегу. Стас надел свою майку, включил маленький фонарик, направил его Наташе в лицо. Она зажмурилась.

— Не надо.

Требовалось что-то сказать, но слова не шли. Никогда в жизни Стас так не боялся за своего друга и коллегу, хотя они вдвоем побывали в разных переделках.

Наташа, как обычно, все сделала сама.

— Стас, — буркнула она, прижимаясь к парню, — или ты сегодня спишь в нашей палатке, или я сойду с ума.

Он кивнул. Он еще не знал, как будет решать проблему утром, когда проснется Олеся, но он ляжет сегодня рядом с Наташкой и постарается ее успокоить. И успокоится сам.

7

Блокнот Артура Вейса

Ну-с, продолжим? Я вот что хочу сказать.

На земле есть странные места. Загадочные места. Стра-ашные места. Там, где нога человека если и ступала, то не сумела найти обратный путь. Человек, разумеется, царь зверей (во всяком случае, легитимность его статуса никем из других живых существ в Организации Объединенных Наций не оспаривалась), но даже в собственном доме человек не всегда может добраться до каких-то темных углов, и именно в этих темных углах, возможно, таится что-то ужасное… или прекрасное, как знать.

Самым загадочным местом на земле считается Бермудский треугольник, «кусочек» Атлантического океана размером в миллион квадратных километров между Пуэрто-Рико и Флоридой. Стрелки компасов в этом месте сходят с ума, по волнам в темноте перемещаются странные огни (пугавшие еще Христофора Колумба), бесследно исчезают самолеты и корабли, начиная с французской «Розали», из всего экипажа которой в 1840 году выжила одна канарейка, да и то потому лишь, что сидела в клетке, и заканчивая германской «Анитой», следовавшей весной 1973-го из Норфолка в Гамбург и не достигшей пункта назначения. Ученые, фантазеры и шарлатаны, выдвигая различные версии (самые популярные — в Бермудском треугольнике нарушается течение времени, искривляется пространство, Господь играет в кости, дьявол прочищает кишечник и т. п.), сходятся, впрочем, в одном: это опасное место, от которого стоит держаться подальше.

Есть и чудеса помельче. Например, Уарас, район в Перуанских Кордильерах, где время от времени по небу пролетают неопознанные летающие объекты, до смерти пугающие местных жителей (пара аппаратов, похожих на глубокие суповые тарелки, даже приземлилась однажды с чудовищным грохотом, и один из них выпустил из своего чрева ушастых гуманоидов, взявших пробы воды в горной реке); или Марианская впадина глубиной в чертову уйму километров, на дне которой, по слухам, живут доисторические животные, способные переносить колоссальное давление воды; или многочисленные Блудные места — районы, в которых может произойти вообще самая невероятная аномалия от полной потери ориентации в пространстве до мгновенного помешательства рассудка. Словом, много мест на планете, где человек не чувствует себя хозяином. Скорее, наоборот, там он — непрошенный гость, либо принимающий правила, либо идущий прочь.

Но есть одно странное место, которое, возможно, лишит вас спокойного сна. О, ребята, это нечто неописуемое… уж в двух словах-то я точно не возьмусь описать. Я уже приблизился к самой разгадке тайны, осталось сделать лишь один шаг — маленький шаг для человека и гигантский скачок для всего человечества, как говаривал старина Армстронг. Злые языки утверждали, что, произнося свою знаменитую фразу, астронавт из-за стресса проглотил важную букву, превратив свой спуск по трапу капсулы «Аполлона 11» в курьез, но ваш покорный слуга, будьте покойны, давно справился с волнением.

Я готов ступить на неизведанные земли и приглашаю вас следовать за мной. Смертельные опасности подстерегают на каждом шагу, но и приз, ожидающий в финале, стоит того, чтобы рисковать.

8

Ночь казалась бесконечной, но утро пришло в срок. Солнце лениво вскарабкалось на небо на востоке и тут же спряталось за облаками. Озеро как ни в чем ни бывало плескалось за листвой, а Остров все так же безмолвно возвышался над водой вдали от берега.

Впрочем, кое-что изменилось.

Часть вторая. Долгий день

Интермедия (II) Тедди — жертва глобализации

Бостон, штат Массачусетс, США

июль

Обещал я вернуться к нашему негодяю и слово свое держу. Тем более что негодяй без меня никак не обойдется, ибо, как уже упоминалось выше, литературным талантом Создатель его обделил, но при этом щедро отсыпал склонностей к приключениям и авантюрам. Хотелось бы Теду живописать печальные зигзаги своей судьбы, да язык отсох, а руки онемели.

Полагаю, что у него будет возможность высказать свои претензии хозяину ателье, а пока вместо него буду рассказывать я.

Итак…

— …Господь пастырь мой… пастырь… мой…

Это были последние прижизненные слова Теодора Майкла Броуди, бродяги из Новой Англии, которого мать называла Тедди-медвежонком, а полиция штата именовала Ловкачом за удивительную способность просачиваться сквозь пальцы. Местные копы и федералы, окружившие ограбленный им на окраине Бостона продуктовый магазинчик, открыли шквальный огонь, едва он сделал несколько шагов по направлению к черно-белым «каприсам», выставленным вокруг плотным кордоном. Тедди не желал, чтобы его прикончили, это несомненно, но сопротивляться неизбежному не мог, и причину парень не сумел бы объяснить самому себе. Стоило ли погибать из-за проклятых ста пятидесяти баксов, что обнаружились в кассе хозяина лавки? Наверно, нет, и выбор оставался. Он ведь мог бросить пистолет, убрать руки за голову, сесть на колени и воззвать к господнему милосердию и человеческому разуму.

Но Тедди этого не сделал.

Почему?

Кто же знает…

Он дал последний бой. Вскинул руку с заряженным «ругером», в котором почти не оставалось патронов, и пошел вперед. С губ слетело, как последний лист с ветки осеннего тополя:

— Господь пастырь мой…

…и копы изрешетили его пулями, превратив тело в рваный кусок мяса. Парня отбросило к стеклянной витрине магазина. Он разнес витрину вдребезги и рухнул на перевернутые продуктовые стеллажи, окровавленный и усыпанный осколками. Даже спустя минуты, когда копы стали осторожно подбираться к магазину, он все еще дышал, из последних сил хватая воздух. Он видел небо, усеянное звездами, видел вереницу жидких облаков, тянущуюся с запада на восток, он не чувствовал боли, но ощущал каждой клеточкой тела, как жизнь вытекает из него, словно клей из пробитого тюбика. Он не мог этому сопротивляться, он принял факт своей смерти с ясностью и отчетливостью, с истинным христианским смирением, а на чернеющем небе перед его глазами светились три цифры, разделенные дефисами — «1—5—0» — и он уже не удивлялся ничему, потому что понял еще в школьной юности, что погорит из-за сущей ерунды.

«Господь пастырь мой…» — снова подумал Тед Броуди…

…а потом провал. Тишина. Сверчки в голове. Бесконечный коридор без всякого света в конце — даже ни намека на маленькую лампочку — и долгие часы (дни, месяцы, столетия?) покоя. Небытия. Удивительно, но небытие имеет запах. Оно пахнет ногами, вспотевшими после бега в шерстяных носках.

Тело Теда Броуди оставалось в морге несколько недель. Никто из родственников не объявился — ни отец, всю жизнь наставлявший на путь истинный своего единственного отпрыска и не добившийся ни малейшего успеха; ни мать, навеки потерявшаяся в трехсотмиллионной Америке, как личинка в зарыбленном водоеме; ни братья с сестрами. Тедди-медвежонка на этом свете никто не искал, никто не заметил его отсутствия, хотя уж присутствие оного субъекта при жизни немалому количеству людей доставляло серьезные неприятности.

Пока шло следствие, разматывавшее, как пучок слипшегося скотча, криминальные подвиги Ловкача, с озябшим телом общался, помимо прочих специалистов, санитар Уэсли Паркер по прозвищу Викинг. Парень он был добродушный, молчаливый, имел сносное чувство юмора, любил джаз и умных девчонок из Сомервиля. Викинг считал, что покойники не опасны, если, конечно, их не мучить. Однако в один дождливый и пакостный вечер вынужден был пересмотреть свои взгляды.

Из управления полиции Бостона сообщили, что тело Броуди подлежит захоронению. Так и сказали: «тело подлежит»… Паркер выкатил из холодильника тележку, расстегнул молнию на мешке, чтобы убедиться, что с покойником за время пребывания в гостях ничего серьезного не случилось. Взглянув в лицо, Викинг тут же со сдавленным криком отскочил в сторону.

Внешне Тедди-Медвежонок нисколько не изменился. Все то же восковое лицо с серо-голубыми отливами, те же запавшие глазницы и тонкие, похожие на две черные стрелки, брови. Отличие было одно, и отличие убийственное: покойник улыбался. Губы растянулись в хитрой ухмылке, обнажив ряд белоснежных зубов. Казалось, что Броуди сейчас откроет глаза и скажет: «Ага!».

Позже, когда тело уже отправляли из морга, Уэс посмотрел на покойника еще раз и убедился, что физиономия последнего приняла прежнее безучастное выражение. В тот же вечер Викинг надрался так, что целую неделю не мог думать ни об умницах из Сомервиля, ни о шлюхах Квинси, ни о возвращении на работу. Кажется, он до сих пор верит, что стал объектом потрясающей в своей реалистичности галлюцинации.

Когда это случилось? Господь всемилостивый, на тебя уповаю… тысячу лет назад это случилось в каком-то другом коридоре многоэтажного здания, выходы из которого либо заколочены, либо осаждены слугами Алого Короля, будь трижды проклят тот очкастый бангорский крот, представивший миру свою версию Царствия Небесного, гораздо более правдоподобную, нежели «Апокалипсис» Иоанна Богослова… Тедди-медвежонок не умер. Он знал, что до финала существования его личности еще очень далеко, закончен только первый акт бесконечной пьесы. Опускается занавес, зрители уходят в бар промочить горло.

Какое-то время спустя (недели? месяцы? столетия?) ноги Существа, в прошлой жизни именуемого Тедом Броуди и обретшего после смерти странную, почти неосязаемую плоть, омывала теплая вода. Существо сидело на камне и смотрело на противоположный берег какого-то озера. Столь же красивого озера, какие были в его любимой Новой Англии, хотя Бродяга точно знал, что это место находится очень далеко от родины. Чертовски далеко. Похоже, сукин сын Броуди по воле Всевышнего стал жертвой глобализации, и душа его теперь будет служить миру на другой половинке земного шара. Что ж, ладно, здесь тоже хорошо — берега простирались вокруг на многие мили и радовали глаз красотой и покоем.

Тедди сидел на незнакомом острове в самом центре незнакомого озера и чего-то ждал…

…И пусть пока сидит, а мы с вами потихоньку двинемся дальше.

Глава девятая. Ключник Егор и все остальные

1

Питания батареи оставалось на полтора часа, поэтому Наташа писала как сумасшедшая, пренебрегая запятыми и разбивкой на абзацы. Более того, чтобы не отвлекаться на исправления, она отключила и опцию слежения за правописанием.

Самый сумбурный и эмоциональный пост в блоге Натальи Ростовцевой, написанный глубокой ночью, касался смерти:

«Тем, кто говорит, что смерти нет, не верьте. Она, мать ее, есть! Дыхание ее зловонно, а прикосновения холодны. Нет в ней ничего романтичного и торжественного, нет даже толики той поэтики, какой ее награждают романисты. Когда ты понимаешь, что шансов увернуться почти нет, ты отчаянно любишь все, что наполняло твою жизнь, — даже то, что вчера вызывало рвоту. Ты любишь буквально всё — парней, которые наматывали твои нервы на кулак; гаишников, вымогающих деньги; Киркорова и русский шансон, дешевый портвейн… ВСЁ! Я никогда не поверю мотивам самоубийц, смотрящих вниз с крыши десятиэтажного дома или в дуло пистолета, и не оценю отваги сорвиголов, рискующих задницей на маленькой локальной войне. Чушь собачья, нет там ничего интересного.

Несколько часов назад меня едва не заглотило Озеро. Оно хотело меня сожрать, как акула маленькую рыбешку, и уже нависало надо мной с оскаленной пастью. Только чудом я осталась жива и практически здорова. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела тянется к жизни, каждая молекула, каждый атом в ней, каждый нейрон просто вопит: «Аааааа!!! Не на-а-адо!!!»…

Ладно, ребята, нет у меня больше питания на ноутбуке, да и желания здесь торчать тоже. Начну сегодня вечером собираться, завтра, возможно, уже буду в городе. Пообщаемся. Всем пока! БЕРЕГИТЕ СЕБЯ!».

2

Олеся Гисыч утром метала молнии. Она не просто была недовольна отсутствием Стасика в супружеской палатке. Она была потрясена.

Проснулась Олеся рано. Ей показалось, будто где-то загудела машина. Несколько минут после того, как гул стих, она еще мучилась вопросом, приснилось ей это или нет. В конечном итоге решила, что нет. Мужа рядом не оказалось. Она на коленях выползла из палатки, осмотрелась. Вениамин Карев возился с лодкой и удочками. Костя храпел в спальном мешке у погасшего костра. Стаса на поляне не было.

Олеся не пошла на пляж и не стала рыскать по окрестностям, она сразу же направилась к палатке рыжей суки. Приближаясь к натянутым канатам, репетировала гневную речь и даже разминала пальцы, чтобы впиться в горло сопернице… но интуиция женщину подвела: Ростовцева с племянницей мирно дремали каждая в своем углу. Стасик пребывал где-то в другом месте.

— Ччерт, — прошипела Олеся и уже собиралась опустить клапан палатки, но тут внимание ее привлек один небольшой предмет, валявшийся посередине надувного матраса между спящими девушками. Она пригляделась.

Победа! Стас обронил связку ключей! Муж имел привычку таскать с собой ключи от машины всюду, где бы ни находился. Он носил их и в карманах джинсов, и в тренировочных штанах, и даже ухитрялся приспособить к шортам. И эта привычка его подвела: он выронил ключи, когда вставал с постели. С тепленькой мягкой постели рыжей суки!

И, кстати, куда-то сразу улизнул.

Следующие полчаса Олеся провела на берегу. Густые облака сегодня закрывали небо, Озеро беспокоилось. Карев вытащил лодку на песок, постоял немного, посмотрел вверх, оценивая вероятность дождя. Потом с улыбкой махнул рукой и стал выбираться на воду.

Олеся уже обнаружила отсутствие семейного «логана». Стас даже побрезговал вернуться к месту своего ночлега за ключами, воспользовался запасными, козел. Олесю обуревала ненависть. Остаток времени до общего подъема она провела в своей палатке. Лежала на спине, сложив руки на груди, словной покойник.

Жизнь подлая штука. Одной рукой она выполняет желания, а другой беспардонно лезет в твой карман за оплатой. Так случается со всеми, или это только ей, Олесе Гисыч, в девичестве Куликович, не повезло?

Хороший вопрос.

3

В деревне воскресное пробуждение скатывалось с самого верха, как снежный ком, разрастаясь и набирая силу, к железнодорожной насыпи. Сначала у дома старосты Никиты, что занимал самую высокую точку под Скалой, начинала лаять собака, здоровенный кавказец Ратмир. Он служил по утрам будильником вместо петухов. Ратмир выходил лениво из клетки на двор, смотрел на деревья, замечал белку или дятла и начинал оглашать мир радостным приветствием. Ему нравилось просыпаться.

Лай Ратмира подхватывали псы на нижних ярусах, а там подтягивались и петухи. Утро в Подгорном — самое громкое время суток. В будни оно тянется чуть дольше, пока немногочисленные обитатели, имеющие работу вдали от малой родины, покидают деревню на своих малолитражках и убогой «классике» по единственной каменистой лесной дороге. После подъема хутор вновь погружается в сонное оцепенение, собаки теряют интерес к переговорам по громкой связи, петухи помалкивают, и только жужжащие насекомые напоминают о том, что Подгорный находится на обитаемой планете.

Никита утром в воскресенье сделал зарядку, налил себе полную кружку кефира и вышел со двора поглядеть на деревню. От его дома вниз к «железке» вела широкая тропа. Первый же дом справа от тропы принадлежал Володе, охраннику с базы отдыха «Чайка». Вовка сегодня рано уехал на дежурство, дом пустовал. Чуть ниже, но уже слева, стоял двухэтажный домик с верандой, принадлежащий Николаю. Дровосек курил папироску, укрывшись в тени веранды. Никита махнул ему рукой, Николай ответил тем же.

На одном из огородов хутора мелькнула белобрысая шевелюра Степки. Куда-то снова помчался, безумный. Его мать, Мария Лобова, развешивала белье на веревке. Сегодня воскресенье, а она снова что-то стирает. Кажется, она открыла на дому пошивочную мастерскую и прачечную — во дворе у нее постоянно что-то сушится, причем невероятных фасонов и расцветок. Скорее всего, она действительно берет заказы, и Никита будет последним, кто станет ее упрекать.

Он посмотрел чуть ниже, на юго-западную оконечность. Только с этой высокой точки можно увидеть краешек дома Ключника Егора и его волшебную скамейку. Родственников у Ключника, наверно, не осталось, во всяком случае, навещать его они не спешили. Всю свою жизнь Егор прожил здесь. Он еще помнил длинные и шумные составы, пробегавшие мимо станции к Карабашу, помнил, как строились первые дома, превратившиеся ныне либо в сараи, либо в коттеджи, подобные тому, в котором жил сам Никита. Все его оставшиеся в живых друзья находятся здесь, стало быть, и честь приглядывать за ним выпала соседям — ему, Никите, как старшему в здешних палестинах.

Только успел подумать об этом староста, как увидел странную картину, непосредственно связанную с тем, о чем только что думал. Сухонькая и нескладная фигура Ключника мелькнула по другую сторону железнодорожного полотна. Никита сначала не поверил своим глазам — так шустро двигаться Егор не в состоянии, уже много лет он не выпускает из рук старую, погрызенную собаками, трость. Но сомнений все же быть не могло: Ключник Егор покинул свой ежедневный насест и поскакал на другую сторону. Не в магазин, поскольку продукты Егору приносит либо сама Аленка, либо соседка Мария Лобова, и не за дровами, а в лес.

— Вот чума, — произнес Никита, — он же себе ноги переломает.

Впрочем, староста тут же усомнился: Егор шел резво, но аккуратно, словно его вели невидимые руки. Прошло еще несколько секунд, и Ключник скрылся из виду.

«Старый пень, — подумал Никита, допивая кефир, — надеюсь, вернется целым и невредимым».

Никита посмотрел на Дровосека. Тот, очевидно, тоже заметил бегство старика. Пожал плечами.

4

Для Полины Крупатиной утро не «наступило» — оно плавно вытекло из беспокойной ночи.

Полина любила одиночество, но импровизированная тюрьма, устроенная ей любящим супругом, не предполагала психологического комфорта. Скорее, усугубляла отчаяние. Ведь пока она здесь сидит, смотрит на Озеро и слушает Фрэнка Синатру, любезно предоставленного охранниками в комплекте с магнитолой и телевизором, Даниил может творить с ее любимыми людьми все, что ему взбредет в голову (а взбредают ему все чаще теории исключительно экспансионистского характера; не наелся еще мужчина, не набил брюхо, не отрыгнул съеденное с должным удовлетворением). Сын Саша так и не позвонил, хотя Полина умоляла мужа дать ему возможность услышать голос матери. Сашка, ее трогательный, интеллигентный, утонченный пятилетний Сашка, обожающий умные мультфильмы, кукольный театр и складывание букв в слова… он не понимает, что происходит между родителями. Чувствует, догадывается, вставая порой между ними как отважный миротворец, пытаясь обнять обоих, но он не знает, что их семейному счастью пришел капут. Господи, как она могла быть такой доверчивой и легкомысленной, когда принимала решение завести ребенка с этим животным!

Саша, Саня, Сашенька.

Ночью Полина ворочалась, проваливалась в легкое забытье, снова просыпалась, снова проваливалась. Просторные палаты в этом корпусе были рассчитаны на восемь человек, и тем неуютнее себя чувствовала Полина в одиночестве. От кроватей остались лишь дуги и несколько сеток, сваленных у стены. Для Полины в комнату принесли односпальный диван, стол и тумбочку (впрочем, кто знает, для нее ли? может, у Даниила здесь постоянная тюрьма для должников и строптивых партнеров, не желающих подписывать нужные бумаги?). Палат в этом крыле две, еще пара — по другую сторону лестницы. В торце находился санузел с вечным журчанием воды в испорченном бачке. Впрочем, радовало, что вообще есть рабочий унитаз.

Полине никогда не нравилась идея мужа купить этот участок северо-западного берега Озера. Полине казалось странным, что когда-то здесь, по этим аллеям и тропинкам, бегали радостные пионеры с алыми галстуками на загорелых шейках, кричали, смеялись, дрались. Над лагерем словно пронеслось радиационное облако, как над украинской Припятью, излюбленным местом чернобыльских сталкеров, и пионеров снесла ураганом спешная эвакуация. Хорошо хоть на дорожках не валяются оторванные от кукол головы, детские сандалии и алые галстуки.

Тюремщики Полины дежурили в соседней комнате. Полина слышала звук телевизора и разговоры. Болтали мужики о всякой ерунде. Раз или два Полина предпринимала попытку пройти к лестнице, но неизменно останавливалась у открытых дверей. Спина охранника Славика, самого крупного из «зондер-команды» мужа, заслоняла собой проем и убивала надежду на спасение.

Так и просидела Полина весь оставшийся день накануне, сомкнув глаза только после наступления сумерек. Проснулась с первым щебетанием птиц. Умылась водой из-под крана и вновь села у распахнутого окна, подперев голову руками. Фрэнк Синатра затягивал «I’ll never smile again», попадая в настроение. Она тоже забыла, когда счастливо улыбалась в последний раз. Наверно, когда ее любимый — настоящий любимый — гладил по волосам и шептал на ушко, что все будет хорошо. Она всегда верила ему безоговорочно. Верила и сейчас, глядя на Озеро и Остров: любимый обязательно найдет выход; пусть Игорь не такой хваткий и жесткий, как его соперник Даниил Крупатин, но стержень внутри имеется. И он любит… то есть испытывает чувство, Даниилу, похоже, не доступное.

Они познакомились на каком-то приеме… Смешная фраза — «познакомились на приеме», будто Игорь смахивал на человека, посещающего светские рауты. Нет, все выглядело гораздо проще. «Прием» закатила институтская подруга Полины, созвавшая однокурсников к себе домой по случаю очередной годовщины окончания университета. Однокашники разговаривали, демонстрировали туалеты и телефоны, хвастались фотографиями детей, флиртовали по углам и пили вино. Даниил тогда предварил свое великодушное разрешение отправиться на встречу легкой истерикой по поводу возможных «шашен». Отчасти именно поэтому Полина и взяла в оборот паренька, сидевшего в углу с ноутбуком на коленях.

Игорь к числу ее институтских друзей не принадлежал. Хозяйка праздника, Женя Кривошеева, представила его как дальнего родственника мужа, приехавшего из другого города в поисках работы. Умница, красавец, не выпендривается, пьет сок вместо вина и, кажется, мало интересуется происходящим. Это в нем и подкупило.

— Скучаете? — спросила Полина.

— Нисколько, — вежливо улыбнулся Игорь. — Позвольте задать вам встречный вопрос.

— Ответ тот же.

— Ну, тогда присаживайтесь.

Полина наслаждалась диалогом, легким, непринужденным, не наигранным, как часто бывает среди людей, ищущих приключений на один вечер. Когда нет необходимости друг другу нравиться, общение подобно песне с ладно сложенным текстом.

Следующие полтора часа пролетели как пять минут. Игорь рассказывал о своей работе (он занимался разработкой и обслуживанием веб-сайтов), рисовал шаржи на собравшихся гостей не отнимая рук от компьютера, цитировал Довлатова… боже, он знал, кажется, всего Довлатова! Когда Полина поняла это, она едва не испытала оргазм, не прикасаясь руками к телу. Впрочем, это случилось не сразу, конечно, а лишь после долгой беседы, когда речь Игоря журчала, словно ручей, а глаза искрились иронией и любовью к жизни. Вернуться к общению с ее собственным мужем после знакомства с Игорем — все равно что пересесть на разбитый «уазик» после прогулки в двуколке с запряженной в нее парой белых лошадей. Полина поймала себя на мысли, что хочет этого парня здесь и сейчас, достаточно лишь утащить его в одну из свободных комнат, но Игорь давал понять, что не видит целью общения именно секс. Он общается лишь потому, что ему нравится это делать.

Позже Полина пыталась убедить себя, что источник неожиданного возбуждения скрывался в алкоголе и усталости от постоянного ощущения вины перед супругом, но попытки эти не увенчались успехом. Она поняла, что влюбилась. Они стали с Игорем переписываться по электронной почте. Оказалось, что эпистолярный жанр благополучно существует и во всемирной паутине. Нет лучше способа узнать человека ближе, чем чтение его писем. В своих посланиях Игорь раскрылся с новых сторон.

Однажды вечером Полина, придирчиво оглядывая свое отражение в зеркале, решила, что с собой и своей жизнью нужно что-то делать.

Закрутилось. Игорь узнал, что она жена и мать, и поначалу не форсировал отношения, но и он не смог долго сопротивляться чувствам. «Перед людьми я грешник, положивший глаз на чужую жену, — написал он ей однажды, — но у меня есть одно оправдание: я люблю. Бог есть Любовь»…

…Полина устала смотреть в одну точку. Глаза заслезились. Она сморгнула. Когда разомкнула веки, увидела боковым зрением непривычное в этом тихом месте движение. Полина перевела взгляд… и едва не подпрыгнула на месте.

Невысокий молодой человек стоял на аллее и смотрел на нее. Поняв, что его увидели, парень осторожно приподнял руку.

Полина зажмурилась и снова открыла глаза. Галлюцинации? Нет, парень стоит на том же месте и машет ей рукой.

Она тоже приподняла правую руку, как вождь индейского племени, приветствующий бледнолицего гостя. Молодой человек осторожно начал приближаться. Сердце у Полины стало биться в два раза быстрее.

Парень довольно быстро преодолел расстояние до зеленой лужайки перед корпусом. Он остановился прямо под окном, и Полина поняла, что молодой человек вряд ли может вызывать опасения: ростом он едва дотягивал до подоконника первого этажа, а к лицу прилипло выражение школьника, пойманного на списывании контрольной.

Он открыл было рот, но Полина приложила палец к губам, предлагая сохранять тишину. Потом тем же пальцем указала на левый угол здания и прошептала:

— Туалет.

Парень кивнул.

Полина тихо прошла по коридору, стараясь не шуметь, но и не прятаться. Охранник Славик спал, она слышала издаваемый его носоглоткой раскатистый храп, но его напарник Сергей, кажется, завтракал: вилка царапала стенки консервной банки, перекрывая звук работающего телевизора.

Оказавшись в туалете, Полина заперла дверь на шпингалет и бросилась мимо двух треснутых унитазов к окну, закрашенному белой краской. Дернула его на себя, но окно не поддавалось. Его очень давно не открывали, краска намертво сковала дерево. Полина попробовала еще раз, посильнее. Рама скрипнула и проползла пару сантиметров по подоконнику. Полина едва удержала победный клич.

Окно открылось не полностью, но образовавшегося проема оказалось достаточно, чтобы познакомиться с пришельцем.

— Здрасьте, — сказал парень. Говорил он тихо и взволнованно, руки держал в карманах джинсов.

— Привет, — осторожно ответила Полина. — Вы кто?

— Мы тут отдыхаем с компанией недалеко. — Он помялся немного, огляделся, потом с уверенностью произнес: — Мне показалось, что вам нужна помощь.

Полина не нашла, что ответить.

5

«Тебе своих проблем мало? Своя жизнь сложилась так, что можно расслабиться, закрыть глаза и „думать об Англии“? И, кстати, зачем залез к Наташке, которую твоя жена на дух не переносит? Давно не было семейных скандалов?»

Такие вопросы задает себе Стасик, проснувшийся до рассвета и уткнувшийся носом в спину рыжей подруги. Он, как и Полина, тоже плохо спал. Его разрывали на части два свежих эмоциональных потрясения: погружение в воду совершенно голой, похожей на русалку, Натальи (параллельная склейка со стриптизом четырнадцатилетней девочки Кати произвела убойный эффект, ведь оба события с разницей в двадцать лет произошли на берегу одного водоема!) и превращение в тюрьму его любимого островка детства. Он всякого ожидал от этого отдыха, но явно оказался не готов к катаклизмам.

Стасик ворочается и, наконец, принимает решение прогуляться. Выползает из палатки, слышит звон ключей, но даже не оборачивается. Воздух за пределами алькова потрясающий. Утро медленно вползает в лес вместе с озерным туманом.

Нужно забрать фотоаппарат (краем сознания Стасик отмечает, что не захватил его и вчера, что для профессионального фоторепортера совсем не характерно; вот вам и еще один сюрприз — здесь, на Озере, у него размякают мозги), но для этого придется залезть в палатку к жене, а ему совсем не хочется видеть ее сейчас и уж тем более отвечать на вопросы. Поэтому он просто отходит к краю поляны, где припаркованы автомобили, и залезает в свой черный «логан». Ключей в карманах почему-то нет… а, черт, это они звякнули в палатке. Ну и ладно, в сумке с документами на заднем сиденье есть запасной ключ зажигания, а без сигнализации в лесу он как-нибудь обойдется.

Он запускает двигатель. Машины припаркованы за кустарником, «логан» не очень громкий, в отличие от, например, той же «двенашки» Костика, поэтому разбудить он может только тех, кто страдает бессонницей. Пока Олеся сообразит, что к чему, он будет уже далеко.

Дождавшись, когда стрелка тахометра падает до рабочих оборотов, Стасик сдает назад, аккуратно выруливает на широкую тропу. К счастью, машины расставлены так, что любая из них может покинуть стоянку беспрепятственно. Развернувшись на площадке между деревьями, Стасик покидает кемпинг.

Проблема выбора пути перед ним не стоит. Здесь только одна дорога, ведущая мимо пионерского лагеря к железнодорожному переезду. Очень скоро он упирается в глухой зеленый забор. Он не замедляет ход на площадке перед воротами, едет вдоль забора по вздыбленной и узкой каменистой дороге. Пару раз он едва не царапает кривые стволы берез, но обходится без повреждений. Стас объезжает лагерь с севера и бросает машину недалеко от технических ворот. Здесь во времена его юности ездили грузовые машины с продуктами и мусором, а детей отсюда отгоняли воспитатели и вожатые. Лес совсем глухой и темный.

За воротами (разумеется, также запертыми наглухо) возвышается водонапорная башня. Она похожа на задремавшего на посту великана, охранника замка. Трубадуру и его зверинцу ничего не стоило бы прошмыгнуть мимо и украсть дочь короля.

Стасик спускается вниз вдоль забора. Он знает, что тропа приведет к пляжу. По крайней мере, двадцать лет назад она туда и вела, и было там одно очень хорошее место, где забор заканчивался, не способный конкурировать с зарослями крапивы, лопухов и дикой смородины, затянутыми толстой паутиной. Стасик не без труда и ругани преодолевает этот провал и вскоре выползает на стадион. Здесь все вроде бы по-прежнему: прямоугольные скобы футбольных ворот без сетки, скамейки у северного края поля с деревянной трибуной посередине… «Аэропорт, стою у трапа самолета!» — слышит Стасик голос вокалиста деревенского вокально-инструментального ансамбля, трясет головой, сбрасывая наваждение, и пересекает заросшее травой поле. За стадионом — пригорок, узкий коридор между березами, ведущий к пляжу.

Уже издали Стасик видит, что от пляжа почти ничего не осталось. Понтонов на воде нет, они валяются на берегу, разбитые и ржавые, с погнутыми перилами и торчащими в разные стороны зубьями деревянных досок.

Стасик едва не плачет.

Он бродит по берегу. Шум воды успокаивает. Сунув руки в карманы, наматывает стометровку за стометровкой, не следя за временем. Блин, блин, блин…

Через час Стасик уже знает, что собирается делать, хотя ответить на вопрос «зачем» по-прежнему не в состоянии. Просто надо и все. В обычной жизни он не склонен к импульсивным поступкам, считая их привилегией женщин, но сейчас поступает поперек своих собственных принципов.

Стасик вытаскивает из кармана куртки шоколадный батончик и пакетик сока, наскоро завтракает и идет в лагерь.

Очутившись на главной аллее возле эстрады, он неуверенно озирается, но обнаруживает, что со вчерашнего утра ничего не изменилось. Он сходит с асфальтовой дорожки на траву и направляется к корпусу младших отрядов. Если его умозаключения верны, пленница по-прежнему находится там. Вчера он все-таки досмотрел мелодраму на крыльце до конца, более того, расслышал две трети всего, что накричали друг другу разъяренные супруги. Остальное Стасик сконструировал в голове. Если его выводы верны, то хозяин лагеря Даниил Крупатин нарисовал себе еще одну статью уголовного кодекса.

А при чем здесь ты?

Ни при чем.

И что тогда делаешь здесь?

Не знаю.

Вопрос должен звучать шире: зачем я вообще сюда приехал? Мало ли пионерских лагерей в детстве посетил? Кроме настоящего, еще два, поближе к дому, и нельзя сказать, что там было не интересно. Просто…

…просто сюда тянет, будто в одной этой точке совместились нити, связывающие воедино куски его противоречивой личности. Работа, стиль жизни, семейное положение, странное отсутствие детей при наличии острого желания их иметь, непонятная женщина рядом, еще более непонятный «друг с вагиной», устремления и мечты — все стало зависеть от того, что происходит здесь, на Озере, словно где-то в этих зеленых дебрях спрятана кнопочка, приводящая механизмы бытия в движение. Бред полнейший, но пока Стасик не нащупает эту кнопку и не надавит на нее вспотевшей от волнения ладонью, ни за что отсюда не уберется.

Маскироваться Стасику не нужно. Он видит женщину в проеме открытого окна. Взгляд ее, похожий на горящий взор юной Ассоль, устремлен в сторону Озера.

Стас делает глубокий вздох и выходит из укрытия.

6

Смутное беспокойство уже несколько часов ощущал и еще один человек, самый маленький из тех, кто был приглашен Озером на ужин. Это Кира Эммер, девочка, о которой все забыли.

Впрочем, Кира не могла пожаловаться на взрослых, что составляли ей компанию. Они ее не напрягали. Девочка была тому несказанно рада, ибо могла заниматься только собой. Ну, иногда разговаривать с Матвеем Каревым, который хоть и приближался к категории «взрослый», все же не растерял окончательно интереса к жизни.

Кира гуляла по берегу, вспарывая мысками сандалий мокрый озерный песок, срывала дикие цветы, растущие по пологим склонам побережья, смотрела на воду. Иногда приносила из палатки удобное складное кресло и сидела на берегу с книжкой. Тетя Наташа не мешала ей. Она тетка понятливая, и с ней Кира чувствовала себя очень свободной… наверно, плохо так говорить и стыдно так думать, но с тетей она чувствовала себя гораздо свободнее, чем даже когда-то с родителями. Мама и папа в короткие периоды своего пребывания дома торопились выполнить все свои родительские функции на несколько месяцев вперед, любви и ласки отдавали по самое горлышко, но и столько же отгружали порицаний и замечаний. В какой-то ужасный момент Кире показалось, что родители такими и должны быть — далекими, недосягаемыми, непонятливыми, и лишь в короткие периоды встреч ребенок ощущает себя важным человеком. Странные мысли приходили ей в голову, от которых, впрочем, не осталось и следа, когда мамы и папы не стало. То был тяжелый год для них обеих — и для Киры, и для тети Наташи. Но они, кажется, справились.

Справились ведь?

Пожалуй.

Единственное, что смущало Киру — невозможность раскрыться. Принять свой странный талант оказалось непросто, и если даже родители не смогли подсказать никакого выхода, приняв необычность ребенка за разновидность возрастных психологических девиаций, то чего уж говорить о педагогах и одноклассниках в лицее (в одном из лучших лицеев города, в который невозможно попасть без значительных финансовых вливаний!). Все приходится постигать самой. «Если ты, боженька, где-то на небе все-таки есть — а мама и тетя Наташа говорили, что иногда ты даешь о себе знать, хотя чаще всего пропадаешь — то помоги мне как-то с этим справиться и научи пользоваться, чтобы это приносило пользу».

За время, прошедшее с момента первой молитвы странному существу по имени Бог, Кира научилась принимать все, что происходило с ней, с молчаливым спокойствием и без привлечения к себе внимания, спасибо тете Наташе. Спасибо ей за все… и за то, что не мешает, позволяя молчать и наблюдать. Здесь, на Озере, тетя лишь просила быть в пределах досягаемости, избегать глухих зарослей, в которых могут таиться опасные норы и водиться кусачие насекомые. А так — занимайся собой сколько душе угодно, хочешь рисуй, хочешь гуляй.

Кира и гуляла. Подходила близко к воде, осторожно касалась ее пальцами, а однажды, скинув сандалии, зашла по колено и тут же выскочила обратно. С этого самого момента в душу к ней заползли нехорошие предчувствия. Лето выдалось аномально жаркое, вода была очень теплая и мягкая, но Кира зареклась купаться.

Как, впрочем, и почти все взрослые. Стасик где-то пропадал, Олеся валялась на пляже на большом одеяле в очень открытом синем купальнике с тонкими веревочками на бедрах, накрыв голову свежим номером «Космополитен». Карев на суше возился со снастями, разглядывал озерные камни, читал, писал в блокноте. Сама тетя Наташа почти все время работала на компьютере. Лишь Татьяна Карева, разоблачившись до купальника, вошла по пояс и поплескалась, как ребенок в ванной, и дядя Костя в первый день заплыл так далеко, что его вихрастая голова над водой выглядела маленькой точкой. Он быстро вернулся обратно, заметив по ходу: «Ощущения — капец!».

Кира готова была с ним согласиться. Ощущения леденящие, но лед поселялся не в конечностях, он подкрадывался к сердцу, минуя нервные окончания, вселял страх… и не только страх.

Возбуждение.

Кира не сумела подобрать нужное слово, тетя Наташа могла бы точнее описать это состояние, потому что слова — ее профессия, но поговорить с теткой девочка не решилась. На Рыжика и так свалилось слишком много забот, главная из которых — восьмилетняя девочка-экстрасенс, насылающая на вредных одноклассников головную боль и понос. Нет, пусть Наташа отдохнет хотя бы несколько дней…

Девочка в силу своего возраста еще не знала, что если слишком долго закрывать глаза на очевидную проблему, то проблема сама поднимет тебе веки, и нежности от нее не жди.

Ближе к полудню третьего дня Кира направлялась на берег, собираясь продолжить чтение «Алисы в стране чудес». Остановившись на краю тропы, она выронила из рук книгу. Фантазии математика Кэрролла в один миг стали неактуальны.

У берега в воде плескалось тело. Волнами его толкало на большой камень, о который опирались женщины во время мытья посуды. Кира сощурила глаза, пытаясь разглядеть одежду. Первые выводы слегка утешили: судя по одеянию, это не из своих; во всяком случае, коричневые штаны и голубую полинявшую рубашку никто из туристов не носил, да и волосы у несчастного утопленника были седыми. В том, что в воде у берега плещется утопленник, девочка не сомневалась ни секунды.

Кира сделала робкий шаг вперед. Ей было очень страшно… но одновременно и любопытно. Разве это не то, ради чего дедушка Бог наградил ее непонятными талантами?

Старик плавал лицом вниз. Если какие-либо телесные повреждения имели место, их скрывала вода. Кира огляделась. Истошное желание позвать кого-то на помощь заполнило все пустоты в сознании, но разум вскоре продиктовал, что ни милиции, ни скорой помощи, ни даже случайных прохожих здесь нет. Проблему следует решать самой.

Кира втянула воздух в грудь, шумно выдохнула и сделала еще один шаг вперед… нет, она не сможет, это ужасно, она еще слишком мала для таких подвигов. Тяжело дыша, Кира попятилась назад.

Озеро, словно услышав ее страхи, решило позабавиться. Новая волна, крупнее всех остальных, перекинула тело человека со спины на грудь. Кира вскрикнула, закрыв рот рукой.

Лицо погибшего старика походило на плохо прожаренный бифштекс. Глаза оставались открытыми, но глазницы сильно повредились, очевидно, при падении старика на камни. Рот был разбит, половина зубов отсутствовала, оставшаяся часть окрасилась в жуткий цвет перезревших слив. Надежды на наличие жизни в этом разбитом теле не имели оснований.

Кира втянула воздух. Не помогло. Тогда она согнулась пополам, ожидая рвоты. Но приступ миновал. Девочка выпрямилась.

К берегу на резиновой лодке подплывал Вениамин Карев. Его рыбалка подошла к концу. Когда до суши оставалось метров двадцать, он крикнул:

— Что случилось?

Кира указала рукой.

7

Тело Егора Степановича Рындина 1925 года рождения увезли через два часа. Староста Никита и Николай Дровосек, помогавшие работать милиции и медикам, сначала не поняли, о ком идет речь — настолько непривычными уху оказались полное имя и данные о возрасте Ключника. Но менты, основательно пошуровавшие в доме старика, нашли и документы, и фотографии его родных, и даже какие-то драгоценности, пролежавшие в деревянной шкатулке с поцарапанной крышкой не одно десятилетие. Все это подтверждало, что у Егора была биография, до странного периода ежедневных медитаций на скамейке наполненная событиями. В одночасье старик Ключник из покрытого пылью музейного экспоната превратился в персонажа документального кино.

Настроение у свидетелей трагедии оставляло желать лучшего. Особенно хмурыми выглядели туристы. Отдых был омрачен. Медики после осмотра тела вынесли предварительный вердикт: возможно, сердечный приступ, асфиксия, повлекшие падение на камни и телесные повреждения. Судя по всему, умер старик быстро. Другие обстоятельства их не интересовали. Бригада из Кыштыма на место происшествия приехала лишь спустя полтора часа, по дороге у машины спустило колесо, его пришлось оперативно менять. На каменистой дороге к Хутору машину изрядно трясло, потом врачам пришлось преодолевать естественные лесные препятствия пешком, налетая на паутины и спотыкаясь о сухой валежник. Над мертвым телом парень и девушка в голубой медицинской униформе уже особо не суетились — осмотрели, набросали документ, положили с помощью туристов на носилки и увезли.

Оперативники задержались, опросили отдыхающих, осмотрели место происшествия. Усомнились, что старый хрыч мог попасть на пляж, миновав палаточный лагерь. На уверения туристов, что они никого не видели, поначалу не обращали внимания, но Никита и Николай рассказали, что Ключник жил здесь еще при царском режиме, знал каждую кочку и по таинственным тропам мог добраться хоть до Карабаша. Оснований не верить односельчанам у оперов не нашлось, да и день у них выдался суматошный, хотелось закончить дело и убраться восвояси.

Уже через три часа с того момента, как Кира увидела в воде тело и показала его Вениамину Кареву, никого из чужих не осталось. Лишь аборигены Никита и Николай мялись на краю поляны.

Они только что проводили милицейский уазик и вернулись в лагерь для разговора. Скромный Никита ожидал приглашения присесть, а Дровосек сразу облюбовал давешнее бревно, вынул сигарету без фильтра и задымил. Олеся Гисыч, сморщившись, удалилась в палатку. У нее своих проблем хватало, Стасик по-прежнему где-то болтался, и это обстоятельство беспокоило Олесю с каждым часом все сильнее (впрочем, она не без облегчения отметила, что Наташа оставалась в лагере и нехваткой своего друга никак не озаботилась).

— Вот такие дела, — проговорил Дровосек. — Жил человек, жил…

— …и пошел погулять, — закончил за него Никита, присаживаясь. Маленький раскладной стульчик, состоящий всего из двух перекрещенных скоб и широкого ремня, закачался под могучим задом, но устоял. — Не сочтите за наглость, но не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?

На просьбу откликнулся Костя.

— У Каревых в палатке есть, я знаю.

— Да, есть крепленое, — подтвердила Татьяна. — Устроит?

— Для начала. — Никита небрежно махнул рукой, как в ресторане, затем спохватился: — Ой, вы не переживайте, я вечером принесу из дома. Просто сейчас меня потряхивает.

Костя понимающе кивнул. Еще бы не потряхивало.

8

Кира между тем вернулась на берег. Остановилась в двух метрах от того места, где совсем недавно лежал мертвый старик. Окружающий мир подернулся дымкой, девочка видела лишь тело, слышала плеск волн и чувствовала щеками ветер, хотя Озеро успокоилось, а воздух прогрелся и замер так, что, казалось, можно было положить на него руки.

Кира кое-что услышала. Это были не голоса, а мелодия. Кира не понимала, каким инструментом ее можно сыграть, но звуки казались знакомыми. Однажды она видела нечто похожее по телевизору: в одной из программ на кабельном канале, то ли «Дискавери», то ли «Энимал плэнет», седовласый мужчина играл на инструменте, напоминающем одновременно и двуручную пилу с острыми зубами, и стиральную доску. Он водил по ней смычком и извлекал странную музыку — будто ветер выл в оконной щели.

Сейчас Озеро издавало похожие звуки. Оно пыталось разговаривать? А может, Кира приняла за попытки установить контакт свои, ставшие уже привычными, галлюцинации? Ведь если верить одноклассникам и некоторым педагогам, Кира Эммер — девочка не вполне нормальная… с прибабахом, если говорить начистоту.

Кира сбросила сандалии, сделала шаг в воду, осторожно ступая между острыми камнями. В какой-то момент она опасно покачнулась и замерла в испуге, но от падения все же убереглась. Кира выбрала позицию поудобнее, присела на колени, вытянула вперед две руки ладонями вниз. Она старалась максимально отсечь все посторонние звуки. В лагере очень шумно разговаривали, громче всех звучали Олеся и Татьяна Карева. Кажется, они хотели убираться отсюда как можно скорее.

Забавные они, эти взрослые.

Вскоре Кира сумела их отключить. Ладони почувствовали тепло. Вой «пилы» снова заполнил сознание. Озеро напевало что-то заунывное на высоких тонах, иногда проваливаясь вниз и снова натужно подтягиваясь к верхним нотам. Похоже было на сложную нотную кодировку… или на разговор китов. Кира улыбнулась.

— Да, юная леди, вы ему тоже определенно нравитесь…

Кира вздрогнула, рефлекторно сжав ладони. Открыла глаза и повернулась на голос. В нескольких шагах от нее стоял небритый мужчина в шортах и белой майке с лямками. Из-за уха у него торчал карандаш, а из-за шорт на пузе выглядывал блокнот.

— Здравствуйте, — смущенно произнесла Кира. — Кому я нравлюсь?

— Ему. — Молодой человек кивнул в сторону водной глади. — Он не всякого принимает, но к вам, кажется, неравнодушен. Как вас зовут, юная леди?

Она вылезла из воды на сушу. Пение Озера прекратилось.

— Кира.

— Очень приятно. А я Артур… видимо, дядя Артур, учитывая разницу в возрасте. Впрочем, как вам будет удобно, Кира.

Девочка с улыбкой повела плечиками.

— Ты из лагеря?

Она кивнула.

— Ну да, глупый вопрос, — хмыкнул молодой человек. — Едва ли здесь отыщется еще кто-то кроме вас и местных жителей.

Он вынул руки из карманов, подошел ближе.

— Послушай, Кира, мне нужно поговорить с кем-нибудь из взрослых. Ты проводишь меня к ним?

— Конечно. Но им сейчас, наверно, не до вас.

— Почему?

Кира снова пожала плечами. Она была уверена, что настроение у туристов и их гостей сейчас не располагало к новым знакомствам. Впрочем, Артур догадался сам.

— Да, пожалуй, ты права. Но я видел, что здесь произошло, и пришел поговорить именно об этом. Так ты проводишь?

— Я уже сказала, что провожу.

Она направилась вверх по тропинке, не дожидаясь спутника. Она не хотела оставаться с ним наедине.

9

Появление симпатичного молодого незнакомца в шлепанцах и шортах народ встретил молча. Кира представила его, избегая упоминаний о цели визита, просто сказала: «Дядя Артур, хочет с вами поговорить». На парня устремились взгляды — удивленные Никиты и Дровосека, раздраженные Татьяны Каревой и Олеси (она выглянула из своей палатки, оторвавшись от сбора вещей), заинтересованный Вениамина Карева. Лишь один взгляд можно было трактовать как приветливый. Так смотрела Наташа.

— Здравствуйте, — сказал парень, обращаясь ко всем сразу. Наталье он едва заметно кивнул. — Меня зовут Артур Вейс, я отдыхаю недалеко. Я видел, что здесь произошло, решил подойти и переговорить.

— Из иностранцев? — воскликнул Вениамин Анатольевич, подходя для рукопожатия.

— Можно сказать и так, хотя двадцать с небольшим лет назад мы с вами были гражданами одной страны. Я из Латвии.

— А разговариваете совсем без акцента!

— Разумеется. Моя мать русская, я рос в русскоязычной среде, а последние пятнадцать лет живу в Москве.

— Так вы москвич? — уточнил Никита.

— Да.

— Это ваш костер горит каждую ночь на берегу в километре отсюда?

— Это запрещено?

— Нет. Закрытая зона начинается чуть дальше, за Колодцем, там все выкупили коммерсанты и скоро собираются застраивать, поэтому территория охраняется.

— Да, я видел красные флажки. А почему колодец заброшен? По-моему, из него можно здорово напиться.

— Вы черпаете в нем воду?

— Ага. — Артур растерянно поморгал.

— Не пугайтесь. Вы можете останавливаться на отдых где заблагорассудится, но здесь… как бы поточнее выразиться…

Никита долго подбирал слова. Его приятель Николай, ожидавший на краю поляны с новой вонючей сигаретой без фильтра, не спешил прийти на помощь.

Вмешалась Кира:

— Здесь не очень спокойно.

— Совершенно верно, — подтвердил Артур. — Об этом я и хотел поговорить. С вами, кстати, тоже, — добавил он, видя, как Никита растерянно почесывает подбородок. — Вы ведь здесь что-то вроде местной власти?

— Угу.

— Вот и отлично. — Артур обвел собравшихся взглядом. — Вы сможете присутствовать здесь вечером? Скажем, часов в девять-десять?

Костя хмыкнул:

— Если я задержусь еще хоть на несколько часов, то к вечеру снова стану Готовченко.

— Мы подумываем уехать, — сказала Татьяна Карева и переглянулась с мужем. Тот нахмурился.

— Я-то уезжаю точно! — заявила Олеся. Она нырнула обратно в палатку, и секунду спустя оттуда раздался ее возмущенный возглас: — Где носит этого идиота!

— А вы? — обратился Артур к Наталье.

Та ничего не ответила.

Молодой человек расстроился. Руки его опустились, мышцы живота расслабились и едва не вытолкнули блокнот из просторных шорт.

Помощь пришла неожиданно, откуда ее меньше всего ожидали. За всех ответила Кира. Два дня племянница Натальи Ростовцевой хранила безмолвие, мало отличаясь от обычных малолетних тихонь, но теперь обнаружила свое право голоса.

— Давайте останемся, — сказала девочка. Взгляд ее был устремлен на тлеющий костер.

Вениамин Карев впоследствии рассказывал, что ему показалось, будто температура воздуха в лагере моментально упала на пятнадцать-двадцать градусов, а потом сразу поднялась. «Но такого, конечно, быть не может», — поспешил он добавить.

10

Игорь Томилин понимает, что смотреть на часы и ждать звонка не имеет смысла. Сутки глухого молчания — слишком красноречивый знак, не требующий пояснений и комментариев. Даниил победил, это очевидно.

Даниил — победил, Даниил — победил… Кажется, с самого рождения этот мужчина был обручен с победой. Когда Игорь впервые увидел мужа своей возлюбленной, он понял, что его соперник в детстве не слышал отказов от родителей, не знал сопротивления одноклассников и не страдал недостатком женского внимания. В глазах — отсутствие сомнений, в кулаках — стальная решимость сносить любые преграды, встающие на пути к личному счастью.

Кстати, наведем порядок в терминологии. Ты сказал «соперник»? А можно ли называть «соперником» человека, который задолго до тебя познакомился с твоей любимой, завел с ней ребенка и уже много лет считает ее своей? «Жена да убоится мужа» — девиз, вполне достойный таких, как Даниил Крупатин. «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует» — тоже о нем. «Это моя женщина!!!» — фраза прямиком из лексикона Даниила Крупатина. И ведь не возразишь! Ты действительно пришел к раздаче слишком поздно, пришел туда, где тебя не ждали, наследил на чужой территории, попытался увести скотину из чужого стойла… но похоронят тебя с почестями, так и быть.

Бывает ли он с ней нежным? — возник вопрос у Игоря при первой встрече с Крупатиным. Если верить Полине, бывает. А интересно, что же в таком случае Крупатин понимает под нежностью? Дарение бриллиантов? Энергичный секс с последующим засыпанием на боку лицом к стене? «Ты не объективен», сказала ему однажды Полина. Игорь согласился. Конечно, он столь же необъективен к своему сопернику, как и соперник — к нему. Ничто не ново.

Сутки молчания. Господи, плохой знак. Полина не могла вернуться к нему. Вчера она сказала, что встретится с мужем на нейтральной территории, но не для того, чтобы позволить себя уговорить, а лишь для очистки совести — она его выслушает и попытается донести свою точку зрения на их жизнь, их брак и взаимоотношения. Не поймет — умываем руки.

И вот уже сутки тишины. Игорь смотрит на часы и понимает, что ждать больше нет смысла. Нужно действовать.

Он отправляет компьютер в спящий режим. Сейчас не до заказчиков с их жалобами на производительность систем. Проходя мимо большого, почти в полный рост, зеркала в прихожей, Игорь останавливается. Бегло осматривает себя и приходит к выводу, что в физическом противостоянии с Крупатиным у него нет ни малейших шансов. Он и не питает иллюзий. Конечно, он будет отбиваться, пока хватит сил и умения, но если Крупатину вздумается его похоронить, он его похоронит. С почестями, как и было обещано.

От этой мысли желудок слегка скручивает. Хотелось бы еще пожить. Игорь подходит ближе к зеркалу, оттягивает нижние веки, осматривая глазные яблоки. Всё в лопнувших капиллярах, он совсем сойдет с ума за этой работой. Он смотрит себе прямо в глаза и вслух спрашивает:

— Ты уверен, что она того стоит?

Несколько секунд молчит, вгрызаясь в отражение. Он нарочно не акцентирует, кого имеет в виду под местоимением «она» — работу или Полину. Ему нравится эта книжная многозначительность. Наконец, сам себе отвечает:

— А если не она, то кто?

Он больше не задает себе вопросов, отправляется на кухню, наливает воду в стакан и пьет. Долго и жадно. От волнения и беспокойства за любимую его начинает трясти. Ведь что бы он ни думал и к чему бы ни готовился, он совершенно не знает, что ему делать. Телефон не отвечает. Полина строго-настрого запретила звонить по известному номеру (с Даниилом нужно готовиться ко всему, не стоит искушать судьбу), но после суток молчания Игорь не выдержал и позвонил. Длинные гудки. Это очень плохо. Гораздо хуже, чем «абонент недоступен».

Словно откликаясь на его невеселые мысли, тишину нарушает телефонный звонок. Мелодией «Linkin Park» мобильник Игоря просто разрывает тишину на куски, как нежную ткань. Игорь подпрыгивает, сердце его тоже едва не вылетает из груди подобно пушечному ядру.

Он несется в комнату, задевая на бегу светильник на тумбочке в прихожей. Светильник улетает под входную дверь. Краем глаза и уголком сознания Игорь отмечает, что пластиковый абажур остается цел. Это хорошо, потому что хозяева квартиры обещали содрать с него дополнительную плату в случае отсутствия порядка.

Телефон заливается на столе у монитора. «Linkin Park» свидетельствует о том, что звонит кто-то посторонний, чьего номера нет в записной книжке телефона. На всех остальных у Игоря заведены другие мелодии.

Он подносит трубку к уху. В висках стучит.

— Алло!

— Э… — слышится мужской голос. Смущенный голос.

— Говорите, я вас слушаю!

— Это Игорь?

— Да! С кем я говорю?!

— Мое имя вам ничего не скажет. — Мужчина в трубке, кажется, смущается еще больше, но Игорь старается быть настойчивым.

— Тем не менее, назовитесь.

— Стас.

Игорь вздыхает. Чего он накинулся на парня? В конце концов, это мог быть обычный заказчик.

— Слушаю вас, Стас.

— Я звоню по просьбе Полины…

Земля едва не уходит из-под ног. Игорь приседает за стул, отводит трубку в сторону, чтобы взять в грудь побольше воздуха.

— Алло? — говорит Стас.

— Да, я здесь. Говорите, что с ней?

— С ней все в порядке. Я видел ее пятнадцать минут назад, она…

Парень мнется, и за эти короткие мгновения молчания Игорь готов его разорвать.

— Что — она?!

— Она в плену, если можно так выразиться… да, пожалуй, можно. Вы знаете лагерь имени…

— Знаю! Это объект ее мужа.

— Угу. Я видел вчера, как он привез ее сюда и оставил с двумя охранниками в детском корпусе. Она без связи. Сегодня я переговорил с ней через окно, она надиктовала мне ваш номер и попросила позвонить.

— А вы-то кто?

— Я… я просто отдыхаю здесь рядом с компанией, на берегу. Оказался здесь совершено случайно.

— Хорошо, ладно. — Игорь умолкает. Следовало бы поблагодарить парня, но тот, кажется, еще не все сказал.

— Игорь…

— Да!

— Полина просила сказать, что Даниил… хм, Даниил сходит с ума, как-то так… и что вам нужно бежать от него подальше.

Игорь не верит своим ушам. Он все правильно понял?

— Бежать? Вы сказали — бежать?

— Ну, может она использовала другое слово, но смысл вам понятен, я надеюсь.

— Смысл в том, чтобы спасаться?

Стас, кажется, смущен.

— Я не знаю. Судя по тому, что я видел, от этого человека действительно надо держаться подальше, но… Это не мое дело, конечно, но как-то это будет неправильно, наверно, если вы оставите ее одну.

«Конечно, — думает Игорь. — И ты искренне в это веришь, в противном случае не ввязался бы в дело, тебя не касающееся».

Он делает еще один глубокий вдох-выдох.

— Как она, Стас?

— Держится молодцом. Беспокоится за вас и сына. В общем, надо что-то делать. Если я чем-то могу помочь, то…

— Ты уже помог, Стас! Очень помог, правда. Спасибо тебе огромное! Если мы пересечемся, я проставляюсь.

— Годится, — ухмыляется парень.

— А теперь скажи мне, пожалуйста…

Но вопрос он задать не успевает. В дверь звонят.

— Алло, Стас, я не могу говорить, ко мне пришли…

— Я понял. Удачи, дружище.

Игорь не отвечает, сует трубку в карман джинсов, бегло оглядывает квартиру. Наверно, надо было приготовить ноутбук или что-то еще, что может понадобиться «в изгнании», но мысли эти кажутся нелепыми. Сейчас во всей Вселенной существует только звонок в дверь.

Он не смотрит в глазок. Он и так знает, кто там. Чувствует.

На пороге стоят трое. В центре — Крупатин, по бокам двое мужчин разного калибра, но, несомненно, выполняющие одну и ту же работу.

— Привет, — говорит Даниил. В его глазах уже нет блеска, как при первой встрече. Игорь понимает, что Крупатин уже вкусил свое поражение. Что ж, дело совсем плохо. Победители могут позволить себе роскошь великодушия, а проигравшие часто звереют.

Крупатин входит в квартиру. Игорь отступает. Страха больше нет — есть злость.

— Ну что, милый друг, — говорит Даниил, — ты плохо учился в школе, если не понял с первого раза. Это моя женщина. Снимай очки, будем объяснять.

Даниил надвигается, как ледокол, но он не знает, что своей тактикой не только не пугает и не подавляет противника, но лишь раззадоривает его.

— Твои — яйца в штанах, — говорит Игорь и сжимает кулаки.

11

Весть о странной (но вполне ожидаемой, чего греха таить) смерти Ключника облетела хутор за несколько минут. Точнее, не облетела — обежала, как шустрый заяц, теряя по пути зерна достоверности и подхватывая, как шарики репья, мифические детали.

Мария Лобова, живущая ближе всех к дому старика, узнала подробности из первоисточника — от Никиты и ментов. Никита выглядел растерянным и подавленным, словно пионервожатый, потерявший воспитанника. Он-то и рассказал Марии, как было дело. Степка Убогий крутился рядом с матерью и слышал разговор от начала и до конца. Когда следственная бригада переместилась из дома во двор для оформления протокола (в избе, похожей на жилище лешего, не хватало света и ровных поверхностей), Степка побежал по соседям нести странную весть. Он, конечно, старался, как мог, но половина слов терялась по пути от головного мозга до речевого аппарата, и в результате соседка Лобовых распутная Оксана узнала, что Ключник с кем-то подрался и получил по загривку. «Доигрался, старый дурень», — заключила Оксана и понесла весть дальше, вверх по склону.

Павел, водитель с Тайгинского песчаного карьера, из рассказа Афанасьевой сделал собственные выводы: Егор выпил с утра, пошел разбираться с туристами, те его хотели отогнать, но старик оказался упертым, полез в драку, получил по башке, разволновался и умер от сердечного приступа.

— Гнать надо отсюда этих козлов, — молвил Павел, потягивая пиво. — Видал я одного вчера, ходил тут по деревне, народ спаивал. Гнать…

На резонные замечания жены, что если бы туристы были виноваты, менты разобрались бы с ними на месте без чужих советов, Павел ответил смачным плевком на землю у крыльца и советом не вертеться под ногами.

До соседа старосты, охранника Володи, новость дошла уже в таком виде, что требовала немедленного документального подтверждения, ибо в противном случае туристов следовало линчевать. По всему выходило, что дикари, пьяные со вчерашнего (а Володя накануне также имел счастье якшаться с Костей и примерно представлял себе физические возможности отдыхающих), увидели старика и начали издеваться над его нелепым видом и немощью. Старик якобы пытался сопротивляться, но, разумеется, силы противника многократно превосходили. В результате старик оказался в воде с пробитым черепом, а туристы сейчас лепят горбатого насчет того, что вообще впервые видят аборигена и даже понятия не имеют, что здесь рядом есть деревня и продуктовый магазин, в котором полно выпивки.

Точку поставил Дровосек. Он занимался вырезанием очередной фигурки из дерева, сидя на скамейке у забора, когда Володя подошел поделиться новостью.

— Не дури, — сказал Николай. — Что ты, Ключника не знаешь? Он давно помирать собирался.

— И они не могли ему помочь?

Дровосек отрицательно покачал головой.

— Я был у них в лагере вместе с Никитосом. Нормальные люди, из мужиков только Константин может шебуршать, остальные на него совсем не похожи.

К вечеру информация более-менее пришла к общему знаменателю.

Траура по Егору Степановичу Рындину никто не носил, но от вида колченогой скамейки у железнодорожной насыпи, внезапно осиротевшей, отчего-то сжималось сердце. Призрак Хутора исчез, оставив после себя лишь воспоминания, и односельчан Ключника еще долго будет преследовать ощущение, что чего-то не хватает. Степка Убогий, сумевший приблизиться к Егору как никто другой, даже всплакнул. Он спустился к насыпи, пугливо оглядываясь в сторону дома, почерневшего после смерти хозяина, и присел на скамейку. Мальчишка смотрел на стену леса за насыпью так долго, что в глазах появились слезы. Губы что-то беззвучно шептали, и лишь наклонившись ухом, можно было расслышать его слова:

— Проснулся…

12

Едва солнце скрылось за деревьями, туристы вновь собрались у вечернего костра. Никто так и не уехал. Лишь Олеся до последнего упорствовала в своем решении покинуть негостеприимный берег, но Стасик на черном «логане» появился слишком поздно, чтобы пускаться в обратный путь, при этом он странно молчал и все время озирался вокруг. Каревы, совершив привычный ритуал ворчания друг на друга и на сына, вперившегося в дисплей телефона, заняли свое место у очага; протрезвевший Костя время от времени отмачивал шутки, над которыми никто не смеялся. Наташа, потерявшая власть над обесточенным ноутбуком, пила чай со смородиной и слушала музыку в наушниках. Сегодня у нее весьма меланхоличное настроение (впрочем, только ли сегодня?): в качестве музыкального меню она предпочла альбом Энни Леннокс «Дива».

Все чего-то ждали и, наверно, искали ответ на вопрос: почему они все еще здесь? Точный ответ могла знать только Кира Эммер, но она вновь хранила безмолвие.

Глава десятая. Бенефис Артура Вейса

1

— Добрый вечер!

Артур пришел со стороны берега. Он надел легкий плащ с капюшоном, откинутым на спину. В этом наряде Наталья его уже видела в первую ночь, стоящего у далекого костра. В правой руке гость держал бутылку вина, судя по сургучным печатям и наклейке, весьма дорогую, в левой — небольшую прозрачную папку с бумагами. На губах играла хитроватая лисья улыбка.

— Проходите, молодой человек, — предложил Карев, указывая на свободный стульчик у костра. — Не душно в плаще?

— В самый раз. — Артур стал осторожно пробираться через поленья и посуду. — У каждого человека есть предметы, имеющие магическую силу, хотя для всех остальных они не представляют никакой ценности: авторучки, зажигалки, сувениры. Мне в этом плаще хорошо думается… Я вижу, у нас еще гости?

Он кивнул в сторону тропы, ведущей к деревне. По ней неспешно приближались Никита, Николай и молодой человек, которого знал в лицо лишь Костя.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Володя, — приветствовал его Константин, выступая вперед с протянутой рукой.

— Это была моя фраза, — ответил тот, нехотя отвечая на рукопожатие. Из всех троих аборигенов Володя казался наименее дружелюбным. Очевидно, он все еще был уверен, что с туристами нужно разбираться. Никита же, остановившись на краю поляны с пакетом в руке, по обыкновению переминался с ноги на ногу, а Дровосек сразу полез в карман джинсовой куртки. Мгновения спустя Кира Эммер получила подарок — деревянную фигурку рогатого животного.

— Это тебе, подруга, — сказал Николай и полез в другой карман за куревом.

— Что это? — спросила девочка.

— Оберег, — ответил за Дровосека Артур. — Талисман, призванный оберегать владельца от беды. Можно взглянуть? — Артур принял у девочки фигурку, повертел в руках, внимательно осматривая с каждой стороны. — Кажется, это лось? Или олень… Видишь ли, Кира, по представлениям некоторых наших предков, мир имеет двух небесных хозяек, лосих и важенок, самок северных оленей. Две рогатые головы — это белый свет, а если бы рога переплетались в виде квадратов, то это был бы еще и символ земли, то есть оберег защищал бы от дурного влияния и сверху, и снизу. Но это в теории…

— Ага, — согласился Николай, — я так глубоко не копал. Это запросто может быть и корова.

— Спасибо, — сказала Кира.

Никита шагнул к костру, вытащил из пакета литровую бутылку, смущенно огляделся, не зная, в чьи руки ее передать.

— Первачок. Наверняка давно такого не пробовали.

В ответ раздался протяжный стон. Стонал Константин.

После некоторых организационных телодвижений — раздобыть еще складных стульев, расставить на походном столике стаканы и кружки, нарезать вяленого мяса, извлеченного Никитой из того же пакета, — стали рассаживаться у костра. Вода в котелке закипала, даря предвкушение ароматного чая с дымком, искры взлетали ввысь.

— Вы хотели нам что-то рассказать, — начал Никита, по умолчанию принимая на себя роль тамады и продолжая при этом отчаянно смущаться.

— Да, поэтому я здесь. — Артур сложил на коленях папку с бумагами. — Я давно здесь. Бросил семью и дом, чтобы…

— Как это — бросили? — возмутилась Татьяна.

— Как персонаж Буркова в фильме «Гараж» продал родину ради покупки машины, — улыбнулся Вейс. — Не пугайтесь, я всего лишь уехал в отпуск, оставив жену на ее маму и подруг. Я уезжаю в длительные командировки два раза в год, и она принимает это с должным смирением.

Татьяна Карева покачала головой, но от комментариев воздержалась.

2

— Я ученый-любитель. Точнее, не совсем чтобы ученый и все-таки несколько более чем любитель. Провожу очень много времени с документами, торчу в библиотеках, езжу по стране, встречаюсь с людьми. В Москве у меня свой торговый бизнес; если будете в столице, в Орехово-Борисово, загляните на продовольственные рынки у метро Красногвардейская и Домодедовская, там мы с институтским приятелем открыли несколько продуктовых павильонов. Друг не в восторге от моих частых отлучек, но потому он до сих пор и друг, что понимает меня… Но это все о моей занятости, а вот первая и единственная любовь моя — природа Южного Урала. Моя бабушка по материнской линии жила в этих местах, недалеко отсюда, я в детстве бывал у нее в Карабаше. Знаете такой город? С подачи ЮНЕСКО он пользуется дурной славой самой грязной точки планеты. Кстати, Карабаш в переводе с татарского означает «черная голова», что не так уж и далеко от истины. Вы видели терриконы, эти гигантские черные отвалы вдоль трассы, и территорию вокруг города? Это марсианский пейзаж, ей-богу, кислотные фантазии абстракционистов. Разумеется, осторожные родители мои не злоупотребляли визитами в Карабаш, но и одного приезда в юношеском возрасте мне хватило для эмоционального потрясения на всю жизнь.

Бабушка, уроженка Поволжья, была ссыльной, муж ее трудился на местном медеплавильном комбинате вместе с политическими заключенными и трудармейцами, которых сгоняли на Урал для строительства заводов. Жили тогда все одинаково — и ссыльные, и зеки, и комсомольцы, между ними не было почти никакой разницы. Свободные люди были только условно свободными. В 1953 году по области прокатилось массовое восстание. Документы, кстати, лишь недавно рассекретили. Самый серьезный бунт произошел в Карабаше, и бабушка была отчасти и свидетельницей, и участницей. Когда для строительства медеплавильного комбината не хватило «квалифицированных зеков», в Карабаш стали направлять рецидивистов, убийц и воров, а те оказались пошустрее руководства. В результате в город пришлось вводить войска и подавлять бунт со всей партийной жестокостью.

Я видел все это на фотографиях, слышал в рассказах местных жителей. С тех пор меня держит история этого края, а уж вслед за ней и природа — как антипод экологического кошмара Карабаша. Впрочем, своя мрачная красота есть и в Черной Голове, словно кто-то оставил декорации после масштабных съемок фильмов-катастроф.

Закончив МГУ, я остался в Москве, но вот уже много лет регулярно приезжаю сюда. Побывал на Уреньге и в Аркаиме, видел каменные реки Таганая, ночевал рядом с Откликным гребнем, похожим на спину Годзиллы, взбирался на Круглицу; исколесил вдоль и поперек местные горные дороги и трассы, исходил пешком улицы маленьких городов от Миасса и Златоуста до Усть-Катава; ставил палатку почти на всех местных озерах, маленьких и больших, записал на диктофон сотни звуковых файлов и сделал тысячи снимков не одним поколением пленочных и цифровых фотоаппаратов. И знаете, что я думаю?

В этих краях — обалденная магия.

3

На поляне будто стало светлее, хотя костер горел как и прежде, лениво облизывая три черных полена. Светлее стало от сияния глаз. Наташа живо представила себе все, что описывал Артур, и пришла в восторг. Когда ученый сделал паузу, чтобы принять из рук Татьяны чашку с горячим чаем, Наташа оглядела собравшихся, ожидая найти союзников в восприятии прекрасного. Удовлетворилась лишь наполовину. Олеся Гисыч ковыряла ногти, Костя внимательно изучал содержимое бутыля самогона (остававшегося, несмотря на рекламу Никиты, еще непочатым), но все остальные слушали внимательно и иногда переглядывались. У Стасика даже взгляд остекленел. Впрочем, может, он думал о чем-то своем.

Артур смотрел на огонь.

— Магия, — повторил он, сделав глоток из кружки, — средоточие силы и волшебства… Такие места еще есть на земле, но их притяжение слабеет. Люди стали более практичными, приземленными, мелкими, разучились видеть мир и потеряли интерес к его исследованию. Все стало слишком доступным. Как справедливо написала недавно в своем блоге журналистка Наталья Ростовцева, — он с игривой улыбкой глянул на Наташу, — весь этот гигантский, бескрайний, загадочный и неповторимый мир, на исследование которого у наших дедов и отцов уходила вся жизнь, полная взлетов и падений, отныне можно хранить на обычной флешке, носить в заднем кармане штанов и с чувством триумфатора опускать на него отъевшуюся задницу.

Наташа хлопнула в ладоши.

— Наизусть!

— Да, — улыбнулся Артур. — Разрешите представиться, Тура собственной персоной.

— Тура?! Это ты… то есть… вы?!

— Ну, Наташ, в сети мы с тобой давно приятели. С тех самых пор, как обсуждали героя твоих публикаций майора Ковалева. Помнишь дискуссию об ангеле в милицейских погонах? Мне жаль, что с ним так вышло, хороший был мужик, настоящий…

— Угу, — вздохнула Наташа. Напоминание о Сергее кольнуло в груди. — Но как ты узнал меня здесь?

— Я каждый день читаю твой дневник. Мой ноутбук лежит сейчас в машине, я регулярно его заряжаю, когда езжу в Кыштым пообедать и пропустить стаканчик-другой пива в ресторане возле «Демидовского». Кстати, вечерами там звучит неплохая музыка, а официантки любезно соглашаются поставить компьютер на зарядку.

— Обалдеть.

— Да, все очень просто. Ты сама написала, что находишься здесь, а потом… — Он умолк. Наташа энергично хлопнула ресницами, делая знак, чтобы он не раскрывал обстоятельств их ночной встречи. Артур намек понял и закончил фразу иначе, чем собирался. — Потом случилась эта история со стариком, я сопоставил некоторые факты и, кроме того, узнал тебя по фотографии.

Они посмеялись, но Артур скоро вновь стал серьезным.

— В общем, после многолетних наблюдений и исследований я пришел к выводу, что одно из таких мест, странных, магических и опасных, способных оказывать влияние на судьбы людей, находится здесь. — Артур посмотрел на местных жителей. — По выражению ваших лиц я могу понять, что вы в курсе.

Никита кивнул с видом подсудимого, согласного с приговором.

— Что ж, — удовлетворенно произнес Артур, — я закончу введение, а местные жители дополнят фактами. Но, может быть, сначала мы выпьем что-нибудь погорячее чая?

4

Мимо во тьме прокатился поезд, незримый, но слышимый. Постучал зубами, словно ночное ползучее чудовище, выпустил в небо облако вонючего дыма и укатил прочь. Артур дождался, когда стихнет последний стук, и продолжил:

— Думаю, все вы знаете гипотезу, что желания наши материальны. Один писатель сказал: если ты чего-то страстно желаешь, то вся Вселенная помогает тебе. Так и есть. Вообще желания и мысли о будущем двинули человечество вперед, потому что именно мысли о будущем и отличают человека разумного от животных. Зверюшки, знаете ли, не думают о том, что будет, у них существуют лишь представления о том, что было и есть…

Так вот, научившись думать о будущем, древние люди стали возводить храмы. В храме можно попросить, помечтать, поверить в то, что мечта твоя осуществима. Люди также смекнули, что на абы каком месте храм не возведешь, он должен впитывать не только человеческие желания, аккумулируя их в созидательную энергию. Храм должен питаться энергией земли и неба.

Таких мест, обладающих колоссальной созидательной и порой разрушительной энергией, на земле достаточно много. Мы не знаем, как древние научились находить их, но они их находили, не пользуясь никакими измерительными приборами. Они просто чувствовали.

Одно из таких мест — у меня за спиной. Слышите?

5

Наташа почувствовала неприятный холодок. Она в мельчайших подробностях вспомнила свое ночное погружение — вплоть до звуков в голове, когда она входила сначала по колено, потом по пояс, а затем и вся скрылась под водой, оставив на поверхности лишь две побелевшие кисти рук. Она слышала мелодию, похожую на вой пилы. От этой музыки появлялась тошнота. Вспомнила Наташа и свой «костюм» при погружении, точнее, полное отсутствие такового, и покраснела до корней волос. Хорошо, что в свете костра никто этого не видел.

— Слышите его? — повторил свой вопрос Артур, оборачиваясь в сторону Озера.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Карев.

— Здесь странное место, — ответил вместо рассказчика Никита. — Очень странное. Я поселился в деревне десять лет назад, и уже при мне в Озере утонуло четыре… нет, пять человек. А сколько тонуло до меня, я даже не знаю, но Николай может подтвердить, что смерти были.

Дровосек лишь молча кивнул, глядя на огонь и теребя в руке сложенный перочинный нож с дорогой инкрустированной рукояткой. Ему, кажется, не хватало деревяшки, чтобы начать вырезать новую фигурку.

— Все жертвы тонули в одном и том же месте, — продолжил Никита, — в одно и то же время года и время дня, августовским вечером. Кроме мужа Лобовой, Георгия. Он выбрал октябрь, а еще отличился тем, что…

Наташа съежилась.

— Лобов был одет? — с улыбкой, лишенной всякого веселья, спросил Артур.

— В подштанники и домашнюю майку. Все остальные зачем-то разделись… догола. При мне вылавливали утопленников, пролежавших в воде больше двух суток, и зрелище малопривлекательное.

— И свежее жертвоприношение мы увидели сегодня, — кивнул Артур. — Я вам больше скажу. Озеро сейчас испытывает колоссальную рекреационную нагрузку, вокруг полно баз отдыха и санаториев, кемпингов и диких палаточных лагерей, способных каждый сезон поставлять воде достаточное количество жертв. Но люди тонут в Озере только на этом участке береговой линии, рядом с вашим хутором, и, ручаюсь, у вас нет никаких версий.

— Нет, — со вздохом согласился староста. — Может, у вас есть?

— Конечно. Правда, моя версия также не лишена изъянов, но другой пока нет.

Артур полез в папку с бумагами, выудил сложенную вчетверо географическую карту. Развернул ее на странице, в центре которой красовалось Озеро.

— Обратите внимание на форму. Что напоминает?

Слушатели разглядывали и молчали. Первой догадалась Кира:

— Мешок с подарками.

Задумчивый Матвей Карев откликнулся одобрительным покашливанием.

— У вас прекрасно развито воображение, юная леди, — отметил Артур. Он повернул карту к себе. — Если рассматривать Озеро как гигантский мешок Деда Мороза, то ваш поселок находится аккурат над горловиной. — Он ткнул пальцем в маленькую точку на карте в северной части Озера. — Не хватает лишь виртуальной веревки, затягивающей мешок. Ее роль могла бы выполнять река, имеющая устье в этой части берега, но, как вы знаете, Озеро питается лишь ручьями и подземными источниками… Вы наполняете этот мешок, друзья мои. На берегу у вашего поселка находится особая зона взаимодействия. Если проще, друзья, то ваш хутор — это порт.

Артур положил карту на колени, не заметив, что Карев тянул руки, чтобы познакомиться с ней поближе.

— Порт чего? — спросил Никита.

— А это и есть самое интересное. Вам, Никита, известны лишь несколько случаев гибели на воде. Вам, Николай, довелось узнать чуть больше, но в обоих случаях вы видите лишь верхушку айсберга. Все дело в нем.

Артур ткнул пальцем в самый центр изображенного на карте голубого «мешка».

— Остров? — спросил Володя, до сей поры хранивший молчание.

— Он самый. Без него ваше Озеро всего лишь водоем, каких десятки в этих краях и тысячи на всей земле. Остров — вот истинная причина моего пребывания здесь… А теперь, если вы не возражаете, я на несколько минут прервусь.

Артур поднялся, размял руки и ноги. Никто из слушателей не двинулся с места, не торопился на перекур, как во время рекламной паузы посреди интересного фильма. Лишь опустевшие кружки переходили из рук в руки, наполняясь то чаем, то вином, то самогоном. Дух над костром стоял ядреный.

Наташа воспользовалась паузой, чтобы переговорить с Артуром тет-а-тет. Молодой человек вышел по тропе на пляж и остановился на краю невысокого обрыва. Наташа догнала его и стала чуть позади.

— А мне запрещал выходить на Озеро после захода солнца.

— Да, — согласился Артур, — и продолжаю настаивать. Но сегодня нас много, а Озеро заглатывает поодиночке. Вот только старика вашего агрессивно проглотило рано утром. Наверно, обиделось, что ты ночью сбежала.

Они немного помолчали, послушали, как шумит вода.

— Мне повезло, что ты прогуливался здесь, — сказала Наталья. — И я забыла поблагодарить тебя за спасение. Мне до сих пор неловко.

Он улыбнулся. Наташа смутилась еще больше.

— Да, голая журналистка-самоубийца — отличный заголовок для баннеров в интернете. Уверяю тебя, Наташ, я ничего не успел разглядеть. В тот момент я думал о другом.

— Еще раз спасибо.

— Не за что. Мне повезло больше.

— Почему?

— У вас есть Кира.

— Кира?

— Ты писала о ней в блоге. О том, какая она… необычная, что ли. Я думаю, мы не зря здесь встретились.

6

— Так что там с Островским, дружище?

Вопрос задал Константин, любитель переиначивать термины, предметы и явления в человеческие фамилии. Душа поэта не вынесла тяжести трезвой жизни, и самогон быстро вернул редакционного водителя в давешнее состояние поиска приключений. Татьяна Карева положила руку ему на плечо, настаивая на соблюдении приличий.

— С Островом, друзья, происходит нечто интересное, — сказал Артур. — Впервые легенду, ходившую среди местных жителей, я услышал пять лет назад, когда вплотную занялся Озером. Я не мог ее не услышать. Полагаю, Никита, вы знаете, о чем речь.

Староста кивнул, но вслух вместо него ответил Володя. Охранник базы отдыха «Чайка» решил воспользоваться многодневным отсутствием жены и составил компанию Константину в уничтожении первача. Он больше не имел претензий к туристам.

— У нас говорят, что Озеро может исполнить желание. Нужно только сесть в лодку и доплыть до него и то ли коснуться руками суши, то ли набрать сувениров, точно не знаю, но если доплывешь — все у тебя получится. Чушь собачья.

— Отчего же? — спросил Артур.

— Да потому что никто до него так и не дошел! Только Ключник, царствие ему небесное, вроде догреб до середины и даже дальше, но что там и как — бог его знает. Помер дед.

— Дед из дэд, — хмыкнул Костя.

Артур постучал пальцами по колену. В эти минуты он был похож на Эркюля Пуаро, готового огорошить слушателей разгадкой тайны.

— Все верно, легенда именно так и звучит. Поначалу я отнесся к ней как к фольклору — люди, с которыми я встречаюсь, часто рассказывают мне истории, без которых я вполне могу обойтись, и я даже не все их записываю, но байка о недосягаемости Острова меня заинтриговала. Казалось бы, что тут плыть — два с лишним километра, на катамаране можно докрутить педали за час, на лодке и того быстрее, я уж не говорю о быстроходных катерах. В общем, я проверил все это опытным путем.

Трое местных жителей одновременно привстали и тут же сели. Слова Артура произвели на них сильное впечатление.

— И живой? — спросил Николай.

— Как видите. Но впечатлений хватило. Я до сих пор не могу забыть свою первую попытку. Она даже снится мне ночами…

7

…Артур выбирает резиновую лодку. Другой у него нет. Если брать хорошее крепкое суденышко на лодочной станции, то придется не только оплачивать каждый час (а больше, чем на три часа, хозяин станции лодку не даст, потому что привык уходить на обед в 13—00 и ни минутой позже, а трех часов, Артур уверен в этом, на путешествие никак не достаточно). Придется и называть конечную цель. А это глупо.

Поэтому Артур накачивает автомобильным компрессором свою резиновую красавицу, купленную в специализированном магазине по замечательной акционной цене четыре тысячи пятьсот рублей. С нарастающим возбуждением наблюдает, как она надувается, увеличиваясь в размерах, разглаживает складки, напоминая киношный эффект омоложения морщинистого старика. Упругие борта, крепкие весла, грузоподъемность 225 килограммов, вместительность — три человека. Красавица, одно слово, и на вид довольно крепкая, не подведет.

Артур особенно не волнуется. Легенда о недосягаемости Острова, до которого рукой подать, еще не поселила в его душе тревогу. Он еще не верит в байки, хотя опыт исследователя и ученого-любителя, как он предпочитает себя называть, должен был предостеречь его. Но Артур настроен оптимистично.

Наконец, он спускает лодку на воду. Забрасывает в нее спасательный жилет и телефон для экстренной связи с землей (морской болезнью Артурчик не страдает, однако длительное нахождение посреди большой воды, пусть и не в открытом море, но на глубоком озере шириной в семь-восемь километров, предполагает некоторое беспокойство за собственное здоровье), бутерброды с ветчиной и сыром в сумке-холодильнике, пол-литровую гильзу термоса со своим любимым смородиновым чаем. Придирчиво все оглядывает, потом смотрит на Остров, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца.

— Ну что, — бормочет он, — проверим враки?

Грести легко. Волн нет, вода словно подталкивает его. Артур не видит Острова, потому что сидит к нему спиной, но — удивительное дело! — слышит его заунывное пение, будто кто-то играет на пиле, водя смычком туда-сюда. Слух не режет, но почему-то противно. Преодолев под этот неожиданный аккомпанемент примерно двести-триста метров, Артур понимает, что если «музыка» не прекратится, его вырвет свежепереваренным завтраком прямо в Жемчужину Урала, охраняемую законодательством Российской Федерации и занесенную ЮНЕСКО в список памятников природы. Артур бросает весла, сгибается над водой. Вода настолько спокойна, что он будто смотрит в неподвижное зеркало. Он видит дно — бог ты мой, на глубине нескольких метров он видит гигантский белый валун! — и, поражаясь чистоте водоема, о которой, конечно, читал и слышал, но еще не видел, напрочь забывает о тошноте. То есть тошнота проходит.

— Ладно, запомним.

Он выуживает из кармана своего любимого плаща диктофон и начитывает несколько фраз. Он всегда наговаривает на диктофон, чтобы не забыть. Он молод, с памятью все в порядке, но важные мысли порой теряются где-то в ячейках мозга, как маленькие винтики в заваленных хламом ящиках верстака.

Четыреста метров, пятьсот. Километр. По лбу стекает пот, поясница уже мокрая, и футболка прилипает к спине. Артур оборачивается. Остров стал намного ближе. Артур бросает весла и делает несколько снимков зеленой шапки с различным приближением. Потом сосредоточенно всматривается. Остров как Остров, по каменистому берегу растут березы, за ними возвышается холм, усыпанный валунами. Больше ничего не видно, и даже зум фотоаппарата не позволяет разглядеть, что скрывается в глубине.

— Не валяй дурака, ничего там нет, — говорит себе Артур и нервно смеется. Отчего-то к горлу подбирается страх.

Он видит, как в нескольких сотнях метров от него, на подступах к Острову, зарождается волна. Большой белый гребень направляется в его сторону. Артур не верит своим глазам. Ветра нет, гладь Озера похожа на гигантское стекло, в котором отражается тяжелое серо-синее небо, но от Острова на Артура надвигается миниатюрное цунами!

Он хватается за весла, но ничего не предпринимает. Он собирался грести вперед (то есть назад, учитывая положение гребца спиной к цели), но не решается начать. Возникает острейшее желание развернуться и убраться обратно к берегу. Он позволяет себе обернуться. Волна, растянувшаяся по фронту на сотню метров, сократила расстояние до лодки наполовину. Кажется, она набирает силу и становится выше. Нет, этого не может быть.

Весь пот, оросивший спину, ноги и пах, мгновенно превращается в лед. На принятие решения — секунды. Разумом Артур Вейс, ученый-любитель, взбиравшийся на вершины Таганая и повидавший такие виды, от которых душа заползает в пятки, понимает, что это абсолютная глупость, но сердце подсказывает: его не пропускают. Местные жители не врут, легенда не врет, Остров посылает его нах… со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Вытекающими обстоятельствами, ха-ха.

Артур принимает решение плюнуть на сомнения и убираться, пока цунами не опрокинуло лодку. Он разворачивается и налегает на весла, что есть сил. Он боится поднять глаза на Остров, смотрит на спасательный жилет, валяющийся у носа. Но долго так плыть невозможно, и через пару сотен метров он поднимает глаза.

В зеркальной глади Озера безмятежно отражается небо…

8

— Как вы понимаете, я также потерпел неудачу, — смущенно улыбнулся Артур. — Я стартовал к Острову отсюда, но позже для верности эксперимента предпринял еще одну попытку в другом месте. Однако и во второй раз меня хватило лишь на пятнадцать минут гребли, а потом я развернулся. С тех пор комфортно чувствую себя лишь на берегу, а когда вхожу в воду, — он на мгновение пересекся взглядом с Наташей, — мне сразу хочется выскочить обратно. Стоит ли упоминать, что после этих неудачных экспериментов я заболел Озером и его тайной?

— Надо полагать, — хмыкнул Костя. Он и Володя спокойно попивали первачок. Татьяна Карева сжалилась над мужчинами, нарезала толстыми ломтями три помидора и огурец.

Почуяв запах еды, народ стал шелестеть пакетами с провизией. Вениамин Анатольевич вонзил открывалку в банку с тушенкой. Стас, заинтересованный рассказом и спустившийся со своих загадочных небес на землю, принял живейшее участие в приготовлении бутербродов с сыром. Котелок с остывшей водой вновь водрузили на огонь.

— Могу ошибаться, — сказал Вениамин Карев, — но вы, похоже, далеко продвинулись в своих изысканиях.

— Достаточно далеко, — согласился Артур. — Хотя многие вещи мне непонятны до сих пор. Можно огурчик?

9

Прошел еще один поезд. Скорее всего, тот же самый, только в обратном направлении. Артур проводил звук движением головы.

— И так каждую ночь?

— Нет, — ответил Дровосек. — Мы сами удивляемся. Ночью они вообще не ездят, да и днем-то раз в сутки максимум.

— Хм, странно.

Артур немного помолчал, потом вернулся к рассказу.

— Словом, правдивость легенды я установил опытным путем. Остров действительно не подпускает к себе, ничем особенным при этом не угрожая. На середине пути пилигрима сковывает необъяснимый страх, и он сам поворачивает обратно.

Я не мог оставить эту тему без внимания. Нашел спутниковые снимки местности, причем не те, что можно отыскать в свободном доступе, а из других источников, с более высоким разрешением. Сам сделал несколько снимков по окружности с разных берегов Озера фотоаппаратом с сильным увеличением. И знаете что? (слушатели подались вперед, даже Костя перестал чавкать). Аппаратура действительно не зафиксировала ничего особенного. Размеры Острова — примерно сто на сто метров, может, несколько больше, формой немного напоминает рогатину, вытянутую с востока на запад. Видимая с нашего побережья часть — рукоятка рогатины, а причаливать удобнее с противоположной стороны, там неплохое побережье, пологое, с песочком и мягким взгорьем. Но дальше, в глубине Острова, как я и рассказывал, по-прежнему ничего не видно, заросло кустарником и укрыто стволами берез. Угадывается лишь холм и гигантский валун. Да, гигантский… Это имеет первостепенное значение для нашей истории, ребята.

Дело в том, что у древних народов, коими кишели эти земли, не было храмов в нашем привычном понимании, а потребность общаться с небесными божествами ввиду отсутствия образования и здравоохранения они испытывали колоссальную. Они возводили алтари. Алтарь для древних — символ божества, место, где можно было говорить с небом. Обычно он сооружался из природных материалов, как правило, из больших камней. Как я уже говорил, место для алтаря выбирали не абы как. Древние люди устраивали алтари в святых местах — там, где впервые произошло взаимодействие с божеством.

Я не могу сказать, кто и когда освоил этот Остров под Храм. Южный Урал в древности наводняли оседлые земледельцы и кочевые скотоводы. Ни у скифов, ни у сарматов, появившихся здесь раньше многих известных науке племен, не было традиций устраивать постоянные алтари. Скифы поклонялись мечу, сарматы — солнцу и огню, устраивали временные святилища, жертвенники на земляных валах. Кто еще? Гунны? Тех вообще интересовала Европа, и когда они ураганом прошли по Азии, здесь все перемешалось. Но я уверен, что Остров и венчающий его в центре на холме огромный валун — это древний алтарь. А Озеро — своеобразная полоса отчуждения, предохранительная буферная зона, отсекающая всех лишних.

Как вы понимаете, все это теория. Однако я много времени провел в библиотеках, за изучением бумажных и электронных ресурсов, чтобы найти хоть тончайшие ниточки, которые приведут меня к разгадке тайны. И кое-что нашел. И эта информация — на вес золота!

(Слушатели вновь подобрались. Слышно было, как трещит костер, и где-то над Озером коротко вскрикнула странная птица, не похожая на чайку).

Дойти до Острова можно. И вернуться — тоже. Я знал двоих, кто сумел это сделать. Один удачливый пилигрим, житель Екатеринбурга, уже двенадцать лет как лежит в земле, но второй доживает век в Сибири, в Иркутске. Первый, ныне покойный Сергей Заплишный, был неутомимым исследователем, обыскал в здешних краях каждую кочку, опубликовал несколько интереснейших докладов по мифологии и фольклору, преподавал в университете. Второй, Владислав Бережной, трудился фоторепортером и кинооператором (Стасик Гисыч, услышав о профессии, выпрямился), прошел войну, правда, не до Берлина, но в Европе побывал. Контузило, был комиссован, всю оставшуюся жизнь слышал вполуха, а сейчас, наверно, и вовсе погрузился в тишину. У него есть потрясающие снимки окрестностей Байкала, Волги и здешних озер. Любит воду старик.

Оба вскользь упоминали об Острове в своих мемуарах. В разговоре со мной оба подтвердили, что предприняли успешную попытку и высадились на Острове…

(Артур сделал паузу. Тишина вокруг звенела, как гитарная струна, которой коснулись ногтем).

Увы, ни один из них не помнит деталей. Ссылаются на старость и плохую память, но в данном случае память словно подкорректировали, как кинопленку, аккуратно вырезав нужный кусок и склеив свободные концы. Заплишный помнил, как дошел до середины, что-то невнятно излагал о ветре, волнах и солнце, потом сразу — обратный путь. Как я ни бился, ничего больше записать на диктофон не сумел. Бережной рассказал о странном вое ветра и о больших птицах, похожих на чаек, а в остальном — все то же самое. Они не помнят деталей своей высадки на Остров!

Я знаю, какой вопрос пытается сорваться с ваших уст, Никита. «С чего ты взял, что они там побывали?!».

Я вам отвечу.

Заплишный умер в возрасте 102-х лет, не зная ни насморков, ни болей в сердце, ни слабоумия, хотя побывал в немецком плену в Польше. Едва не погиб во время землетрясения в Ташкенте в шестьдесят шестом, когда на него рухнула бетонная плита перекрытия. Настрогал четверых детей, которые в свою очередь подарили ему девятерых внуков и целый выводок правнуков. Сделал блестящую карьеру и писал до конца дней своих, вел дневники, пока рука могла держать перо. Его материалы до сих пор публикуются, книги переиздаются, заметки изучаются. Он посетил Остров в 1924-м году и, черт меня задери, прожил потрясающе интересную жизнь!

Бережной побывал на Острове несколько позже, уже после войны, в 56-м. Сейчас ему 96 лет. Судьба его сложилась аналогичным образом: трижды был женат и, в точности по классику, все три раза счастливо; опубликовал невероятное количество фоторабот, рисунков, набросков, документальных фильмов, многие из которых взяли призы на международных фестивалях. Его кабинет заставлен трофеями со всех концов света, я сам их видел. И по сей день с трудом слышащий старик брызжет энергией, которой могли бы позавидовать мы с вами. Да что там — я сам хотел бы в его возрасте выглядеть так же!

Что это доказывает, спросите вы?

Я не знаю.

Но эти люди побывали там. Сумели реализоваться. Прожили жизнь счастливо, наделив ее смыслом.

Есть ли здесь логическая связь?

Можно спорить, но я уверен, что есть.

10

Артур поднялся. Тщедушный раскладной стул, оставшись без нагрузки, опрокинулся на бок. Глядя в темноту леса, Артур произнес:

— Бережной назвал его Островом Страха. Очень точно.

— Почему же? — спросила Татьяна. Она прижималась к мужу, как к стволу могучего дерева. Карев не возражал. — Почему не Остров Мечты?

— Потому что Мечта всегда сопряжена со Страхом. Лишь страх мешает достичь цели. Ни внешние обстоятельства, ни отсутствие сил, ни злая воля завистников — только внутренний страх. Мы же многого боимся: например, проиграть, оказаться недостойными лучшей доли, оставить обжитый берег и привычный круг знакомых… всю жизнь чего-то боимся и не живем, а существуем. Страх — наш самый злейший враг. Поэтому Озеро пропускает к Алтарю лишь тех, кто готов платить какую-то цену и прорываться. Только тот, кто сумеет разобраться со своим страхом, преодолеет все барьеры и дойдет до Острова. А уж там…

Он обернулся на шум волн, махнул рукой.

— Бог весть, что там дальше. Я не знаю. Но я готов попробовать…

Он не договорил. Так и стоял, не оборачиваясь.

Вопрос напрашивался сам собой, и озвучила его Наталья:

— О чем ты хочешь попросить?

Артур обернулся.

— У Риты были два выкидыша, — сказал он. — Врачи сказали, что бесконечно пробовать нельзя, безопаснее для здоровья усыновить какого-нибудь милого малыша. В общем, ситуация сложная. — Он с печальной улыбкой развел руками. — Не ахти какое заветное желание, особенно если сравнивать его с мечтами о далеких звездах, кресле губернатора или первом месте в музыкальных чартах Европы и Америки, но уж чем богаты.

Никто не вымолвил ни слова. Наташа чувствовала себя ответственной за случайную откровенность.

— Знаешь что, Тура…

— Да?

— Всем нам нужно одно и то же — и тем, кто метит в губернаторы, и претендентам на «Грэмми».

— Что именно?

Она хмыкнула.

— All you need is love, бэби! Для ученого-исследователя ты довольно туповат.

Все рассмеялись. Напряжение спало, снова застучали кружки и ложки. Народу захотелось напоследок промочить горло.

Лишь Кира оставалась серьезной и молчаливой. Она о чем-то задумалась.

11

Уже за полночь. Полина Крупатина не спит. Вторая ночь ее пребывания здесь, кажется, тяжелее первой. Парень, что подарил надежду, ушел и больше не возвращался. А может, и возвращался, но не смог подобраться к ее тюрьме, потому что охранники усилили меры безопасности. Славик выставил стол и стул в коридор возле лестницы, притащил ноутбук и весь день играл в какую-то стрелялку. Слаб он на компьютерные игры, выглядит уязвимым, когда усаживается перед монитором и с улыбкой подростка терзает мышку. Но впечатления обманчивы. Когда звучит команда «фас», Славик становится опасным и жестоким, и заигрывать с ним уже нельзя. Полине всегда казалось, что держать такого типа в команде опасно, как собаку бойцовой породы, которая сегодня выполняет любую твою команду, а завтра, проснувшись в дурном настроении, бросится либо на тебя, либо, что гораздо хуже, на случайного ребенка. Но Даниил любит опасные игрушки.

Тот факт, что из своей охранной комнаты Славик переместился в коридор, свидетельствует о многом. Кстати, почему его телефон здесь работает? Спутниковый? Хорошо экипированы, нечего сказать.

Итак, Полина по-прежнему в заточении и не видит никакого выхода. Более того, чувствует, что ситуация только ухудшается. Второй охранник, тщедушный и кажущийся беззаботным Сережка, когда приносил ужин, вскользь заметил, что скоро его вахта здесь окончится и он уедет в отпуск. «Вот только с вами разъяснится все, и сразу уеду, — заметил парень, — а то у меня сессия на носу». На попытки выудить из него дополнительную информацию он отреагировал спокойно — просто вышел, не говоря ни слова. Из-за ремня на пояснице у него торчал мужской журнал с сиськами.

Час ночи. Тревога пробирается в самые дальние уголки сознания. Она разъедает ее, как жуки выгрызают старый деревянный дом. Ей кажется, что с Игорем случилась беда. Она не может ответить себе на вопрос, откуда это знает, но уверена, что знает. И еще она уверена, что скоро увидит его. Иначе и быть не может. Она не видела его целых двое суток — почти вечность! — и сердце разрывается от тоски. Она смотрит на луну, висящую над озером как гигантский уличный фонарь, и ей хочется плакать. Но слезы не идут, застревают в горле. Тишина в лагере начинает давить на уши. Ни цикад, ни сверчков, ни ночных птиц — в радиусе тысячи километров нет никого, кто издавал бы хоть какие-нибудь звуки. Только в соседнем окне горит свет. Кто-то из охранников не спит. Скорее всего, Сережка, студент несчастный.

Полина опускает голову на подоконник лбом вниз и начинает медленно молотить кулачками по оконной раме. Тун, тун, тун, тун…

Полина Крупатина в отчаянии.

12

Стасик отвел Наташу в сторону, пока староста и его друзья переговаривались с Артуром.

— Есть разговор.

— Сейчас? До завтра не терпит? У меня, честно говоря, голова пухнет.

— Я не знаю, но, скорее всего, не терпит.

Наташа вздохнула.

— Ладно, давай.

Они отошли к пляжу. На берег выходить не стали. Оба помнили вчерашний (уже позавчерашний) инцидент с купанием, кроме того, рассказ Артура Вейса добавил причин избегать близости с водой по ночам.

Стас рассказал все, как есть. Сбиваясь и с трудом подбирая слова. Кое-как вырулил на коду, закончив звонком Игорю и неудачными попытками пробраться обратно к корпусу младших отрядов. Как назло, один из охранников решил принять солнечные ванны на крыльце.

Наташа выслушала спокойно. Ответила тоже спокойно, однако вердикт от этого не стал менее жестким:

— Ты сошел с ума, друг мой.

— Почему?

— Потому что ты спятил. Куда полез? Хочешь, чтобы уши надрали?

Стасик смутился. Наташа смягчила тон.

— Я все понимаю, Стас, но это их сугубо личные дела. Семейные дела, понимаешь? Если ты их снимаешь камерой из-за угла, а потом размещаешь снимки в таблоиде с моим комментарием — это одно дело. Но ты хочешь быть миротворцем, а это уже против правил.

— Да к черту правила, Наташ! Они тебе самой не обрыдли? Не хочешь просто по-человечески помочь, не делая из этого скандальный материал?

— А она просила ей помогать?!

— Да!

Наташа всплеснула руками. Стасик умел быть ослом, и довольно приставучим ослом, но в логике ему не откажешь.

— Так, ладно. Ты в милицию, надеюсь, не звонил?

— Нет.

— Умница. — Она посмотрела на часы на дисплее телефона. — Сейчас мы уже ничего не сделаем, а вот завтра утром…

Стас посмотрел на нее с надеждой.

— …завтра утром будем думать. Пойдем, нас зовут.

Они вернулись к компании. Никита и Николай обменивались телефонами с Артуром. Володя и Костя едва не обнимались. Бутыль самогона сделала свое дело.

— Ребята, — сказал Никита, обращаясь к Наташе и Стасу, — мы тут кое-что обсудили.

Он потер затылок. Очевидно, решение, которое он принял и собирался озвучить, казалось ему неоднозначным.

— В общем, завтра я подгоню к берегу две лодки. Моторные не дам, уж извините, потому что у меня только две сейчас на ходу, но одну из них на завтра арендовали. Да и эксплуатировать их здесь нельзя, по большому счету.

— Не говорите мне, что вы не нарушаете запрет, — улыбнулась Наташа.

— Нарушаю. Но я не хочу, чтобы… — Он замялся. Часы, проведенные в компании туристов, не сделали его менее стеснительным. — Я не хочу, чтобы они взорвались по пути к Острову. Если все, что рассказал Артур, правда, то может произойти всякое. Прежний лодочник, Заратустра, потерял две моторки.

Артур подтвердил кивком головы.

— Что ж, получается, вы решили нас поддержать? — улыбнулась Наташа.

Никита и Николай переглянулись.

— Нам здесь жить, — ответил Дровосек. — И мы хотим понять, что к чему. Вовка, отпусти товарища, мы уходим!

Володю с трудом оторвали от нового закадычного приятеля. Константин держал его за рукав форменной синей куртки, и все пытался закончить какой-то душевный монолог, касающийся уважения. В конце концов, Володя поцеловал Костю в щеку и махнул на прощание рукой.

— Да пребудет с вами сила! — крикнул вослед Костя, осеняя гостей крестом.

— Воистину! — крикнул Володя.

Свет фонаря мелькал среди деревьев, но вскоре вся троица скрылась во тьме.

— Что ж, — сказал Артур, — а я к себе.

— Не боишься? Тьма египетская.

— У меня есть чем защититься от него.

Он вытащил из просторного кармана плаща маленький аудиоплейер с двумя проводками наушников.

— «Нирвана», In Utero. Нечистая сила в ужасе разбегается.

13

В супружеской палатке Стасика и Олеси Гисычей не было холодного оружия. Подвернись под руку нож или, на худой конец, открывалка, Олеся не задумываясь вонзила бы ее в мужнину задницу.

Стасик не дал ей даже возможности задать вопрос. Он быстро переполз на свою половину надувного матраса и повернулся спиной.

— С огнем играешь, — бросила Олеся.

Стас не ответил.

14

— Кира, как ты, моя хорошая?

— Нормально.

— Точно?

— Конечно.

— Голова не болит? Не кружится? Что-нибудь чувствуешь?

— Чувствую.

— Что?

— Пока все нормально. Вот только Артур… кхм, дядя Артур.

— А что с ним?

— Не знаю… жалко мне его, что ли…

— Не переживай, он дядя взрослый, разберется.

— Надеюсь. Еще бы дядю Костю заставить не храпеть, было бы совсем здорово. По-моему, там деревья с листьев осыпаются.

— Деревья с листьев? Потерпи, малыш, скажи спасибо, что он лег на улице, иначе обрушилась бы палатка. Во всем надо искать положительные моменты.

15

— Веня, ты спишь?

— Нет.

— Что думаешь?

— О чем?

— О свиных отбивных… Об этой мифологии, о чем же еще!

— Миф, которому несколько тысяч лет, дорогая, перестает быть мифом и становится реальностью. Возьми Иисуса Христа хотя бы.

— Ой, перестань! Ты знаешь прекрасно, о чем я. Ты идешь с ними?

— Не знаю, еще не решил. Если кому и идти, то нашему сыну. Матвей, ты пойдешь?

— Конечно, пап.

— Только через мой труп!

— Почему, мам?

— По кочану да по капусте! Устроили тут аттракцион, фантазеры. Все, спать!

— Аминь.

16

— Что молчишь, Никит, как в рот воды набрал?

— Не терзай старушку, она в шоке… Я всегда ему твердил, что в этой воде и лесах полно нечисти, но он же… этот… прагматик! Ты бывал у него дома, Коль? Компьютеры, телевизоры, спутниковые тарелки… такие, как Никитос, не верят в духов.

— Вова, заткнись! Смотри лучше под ноги, не то навернешься.

— Ладно, молчу, молчу. Да ты свети лучше, Дровосек!

— Свечу… Ну так что, Никит?

— Не знаю. Если просто слушать историю, то так и получается — страшная сказка ночью у костра. Но ведь здесь и впрямь кучу народу потонуло. Да и, знаешь ли, самого вечерами страх иногда такой берет, когда к железке подходишь, что бежать хочется. Не понимаю, как они в лесу не чувствуют…

— Они, наверно, и не должны ничего чувствовать. Они ведь — закуска. Их пригласили на ужин, помнишь?

— Вова, смотри под ноги, сказал!

— Да смотрю я! А вот вы, ребята, не боитесь, что завтра, когда они все нахрен утонут, здесь будет полно ментов и журналистов? И что тебя, Никитос, первого потащат как виновника. Ты же им лодки дал!

— Да ну…

— Вот те и «дану»! Мое дело маленькое, я с утра на сутки в «Чайку» заступаю, а вот тебе их в поход провожать. Чего приуныл? Испугался?

— Да пошел ты. Шевели лучше копытами пошустрее! Не нравится мне здесь.

— Уезжай, если не нравится.

— Я подумаю.

17

Артур вернулся в свой домик.

Аборигены называли это место Заброшенным Колодцем, хотя колодец работал исправно, вода в нем была свежая, а домик вполне годился для длительного пребывания двух человек. В нем есть кухня, печь, стол, стулья, крепкий широкий топчан (правда, Артур им не пользовался, предпочитая свой старый надувной матрас). Колодец со старенькой, скрипучей деревянной надстройкой прятался в зарослях. К Озеру Артур без причины не совался, ему вполне хватало колодца — и напиться, и посуду помыть. Здесь вообще очень удачное место для спокойной работы: солнце почти не проникает сквозь частокол деревьев, ветер не долетает, тропы не хожены и забыты. Избушка лешего, ни дать, ни взять — именно то, что нужно Артуру.

Но этой ночью он шел от лагеря крадучись, разрезая мглу толстым лучом фонаря. Ему казалось, что кто-то следует позади — шуршит травой и бормочет. Невнятное бормотание, словно разговаривали двое мужчин, преследовало его всю дорогу до Колодца. Лишь когда дрожащими руками отпер дверь и нырнул внутрь, Артур понял, что это было.

Бормотало Озеро. Волны хлюпали о прибрежные камни, издавая звуки, похожие на приглушенную человеческую речь, но Артур не мог избавиться от ощущения, что Озеро ему что-то втирало.

Артур зажег свечи, налил в пластиковую кружку из ведра колодезной воды и сел за стол. Перед ним чернел квадрат окна. Артур долго всматривался в неровные мерцающие отражения, но когда отражения постепенно исчезли, уступив место черной мгле, отвернулся. Если слишком долго всматриваться в бездну, бездна обязательно начнет всматриваться в тебя.

Еще одна ночь, подумал Артур. Одна чертова ночь — и он будет близок к цели. Только бы туристы не испугались!

Возбуждение и страх раздирали его. Едва ли он сможет заснуть.

18

В начале третьего ночи у развилки, где каменистая дорога расходилась на два проселка — к Хутору и бывшему пионерскому лагерю — остановился большой черный автомобиль с тонированными стеклами. Собственно, цвет его с достоверностью можно было бы описать лишь утром, но выглядел он все-таки как черный. Он стоял неподвижно на перекрестке с включенными габаритами, мотор неслышно мурлыкал на холостых оборотах. В тот момент, когда могло бы показаться, что водитель уснул или даже умер за рулем, стекло переднего левого окна с жужжанием опустилось. Наружу высунулась рука. Огонек зажженной сигареты взметнулся ввысь, описал дугу, роняя искры, и пропал во тьме. Стекло поднялось. Включились фары ближнего света, и автомобиль, фыркнув, свернул к пионерскому лагерю.

И вновь воцарилась тишина.

Часть третья. ОСКОЛОК СОЛНЦА

Интермедия (III). Тедди ждет гостей

Что ж, мы приступаем к заключительной части нашего Мерлезонского балета, в которой известный вам негодяй из Бостона, штат Массачусетс, играет далеко не последнюю роль. Правду сказать, он уже не совсем уроженец штата Массачусетс и, более того, не совсем негодяй. Он теперь вообще незнамо кто — сгусток энергии, обладающий интеллектом (причем куда более могучим, нежели тот, которым обладала его бывшая негодяйская ипостась) и способный оборачиваться любой органической оболочкой.

Давайте поглядим, где он и чем занят в данный момент…

…«Экс-Тед» умеет парить над землей. Способность совершать долгие беспосадочные перелеты наполняет его радостью и счастьем. Он не знает, как это получается, но он взлетает над Островом на высоту, с которой видны горы до самых дальних вершин, спящие, умиротворенные, укрытые утренней дымкой, и с этой высоты устремляется вниз, делает вираж над водой, резвясь, как резвятся дети на батуте, ложится на курс и летит к берегу. Вода словно расступается перед ним. Он несется как снаряд к цели, ветер треплет его крылья. «Тедди» хочет кричать… и он кричит, и ощущения восторга становятся сильнее, во сто крат сильнее! Он понимает, что это и есть жизнь, настоящая жизнь, реальная — реальнее той, в которой его прежняя ипостась якшалась с законченными подонками, не брезговала ради выгоды ничем, даже убийством, бежала от всяческой ответственности, считала себя свободной. Нет, ребята, полет без границ — вот настоящая свобода.

У берега он пикирует вниз и летит вдоль песчаного пляжа. Он облетает все Озеро по побережью, снижая скорость у самых интересных мест — у лодочных станций, каменных пирсов, песчаных берегов с зонтиками таких ярких красок, что слепит глаза, где люди просыпаются и выходят на берег полюбоваться природой, убедиться, что они все еще живы и могут чувствовать прекрасное. Любуйтесь, друзья, наслаждайтесь! Он парит над автомобильным шоссе, которое проходит всего в тридцати метрах от воды, зависает над грузовичком с открытым бортом, везущим какую-то крылатую живность в клетках. Он кричит приветственно, взмахивает крылом и возвращается к воде.

«Тедди» видит движение у поверхности, догадывается, что это косяк рыбы, и устремляется вниз. Бросок, удар о воду — и рыба у него в клюве! Потрясающая добыча, старина, настоящая добыча, реальная и честная! Восторг и проникающее в мельчайшие поры сознания возбуждение от настоящей победы ни с чем не сравнить! Господь услышал его молитвы и простил, в самый последний момент простил, наградив возможностью летать! Может ли такое быть? Возможно ли такому Сорвиголове, Ловкачу и, давайте признаем между нами, не очень законопослушному парню, получить второй шанс? Определенно, ему несказанно повезло.

Он продолжает наслаждаться полетом. Он не знает, в каком обличье парит над Озером и берегами, но и не задается таким вопросом. Не все ли равно!

Однако есть еще одна важная миссия, о которой не стоит забывать. Ведь он именно за этим сюда и послан, и что будет, если он, увлекшись новыми горизонтами, забудет сделать самое главное? Негоже подводить Его, когда Он так щедр и добр с тобой.

И «Экс-Тедди», утолив голод нового физического тела, устремляется к берегу — к той его части, на которой следует сосредоточить основное внимание. Он должен ждать там, он должен быть начеку. Настоящий праздник начинается лишь сегодня, и он не пропустит ни единого мгновения!

Он приземляется на камне недалеко от палаточного лагеря. Тропа с пляжа проходит через невысокий обрыв и ведет к поляне. Кто-то уже проснулся. От костра тянется дымок.

Доброе утро, пилигрим! Давай знакомиться!

Глава одиннадцатая. Последнее утро прежней жизни

1

Дебютный альбом Дмитрия Кожемякина, кажется, складывается, как городок в конструкторе «Лего». Разноцветный, угловатый, местами кажущийся хаотичным и непродуманным, но все-таки цельный. Последние треки сведены, прошли мастеринг, песни собраны в список в гармоничном порядке, черновой вариант альбома сброшен по электронной почте художнику, который будет трудиться над макетом обложки диска. Дмитрий пытался договориться с директором насчет выпуска символической партии винила, но тот, сделав круглые глаза, сказал, что заказывать винил в Европе (а ближе его давно никто не делает, ибо рецепты утрачены) могут позволить себе только законченные мизантропы вроде Константина Никольского, презирающие массовый успех у публики, да и влетит это в такую европейскую копеечку, что впору пускать шапку по кругу. Дмитрий безропотно принял эту версию, хотя в душе затаил обиду — точно такую, какая разъедала его душу при отказе матери выделить рубль-двадцать на премьерный показ соловьевской «АССЫ».

«Что за бред, — корил он себя, — тебе скоро сорок, а ты все еще ведешься на разводки! Ты самостоятельно зарабатываешь достаточное количество денег, чтобы купить то, что тебе нравится. В чем дело?».

Но вторая его половина велела прислушиваться к мнению профессионала — как всегда. «Профессионалов» на Руси — только знай выноси, в самых разных областях, от кулинарии до межличностных отношений, вот и прислушиваешься всю жизнь, игнорируя внутренний голос.

В полдень воскресенья за чашкой чая и бутербродами, которые ему принесли прямо в номер из ресторана отеля, он успел переговорить по телефону с саунд-продюсером, директором проекта и дистрибьюторами. Все выразили единодушное мнение, что альбом хорош, довольно интересен и с музыкальной точки зрения, и с коммерческой. Осталось только вложиться в его продвижение на рынке. Для начала стоит подумать над новым именем. Дистрибьюторская компания, конечно, горячо приветствует желание художника Дмитрия Кожемякина заявить о себе и понимает его намерение увидеть имя, под которым ходил в ясли, школу и впервые целовался с девочкой, на обложке диска, но рынок диктует свои правила. Дима Кожемякин — имя блатного авторитета, прожившего непростую жизнь вдали от малой родины, и это в лучшем случае! В худшем — имя бизнесмена, который не знает, куда потратить излишек наличности. В любом случае, никак не музыканта-самородка, ведущего линию Боба Дилана, Ника Кейва, Брюса Спрингстина и даже раннего Гребенщикова. Какой «Кожемякин», вы в своем уме?!

После долгих препирательств Дмитрий уступил. Если это та мелочь, которую стоит заплатить за реализацию мечты, он ее заплатит. Ему дали время до конца недели подумать, подобрать несколько вариантов, из которых будет выбран наиболее звучный и эффектный. А до того времени даже не стоит трепыхаться, чтобы звонить на музыкальные каналы и радиостанции. Соответственно, и с промоутерами клубов договариваться еще рано. Словом, думайте, работайте, предвкушайте наступление новой жизни…

Тремя часами позже он разговаривал с Викторией.

— Все медитируешь? — поинтересовалась Вика тем же тоном, каким всегда рассказывала анекдоты, раскрывала содержание рекламаций от заказчиков и напоминала принять таблетки, прописанные врачом для стабилизации психоэмоционального состояния.

— Уже нет, — ответил Дмитрий. — Медитировать поздно, дело сделано.

— Тогда возвращайся. Тут без тебя одиноко.

— Серьезно? С женой я разговаривал только утром, она прекрасно себя чувствует в мое отсутствие, ходит в спортзал, смотрит ди-ви-ди, принимает ванны с лепестками роз.

— Мне без тебя одиноко, неужели не понятно?

— Ну, если только ради тебя, моя дорогая…

— Вот именно. Тем более что во вторник мы запускаем новую линию, о которой ты так долго мечтал. Кто будет разрезать красную ленточку?

— Хорошо, убедила, — рассмеялся Дмитрий. — Закажи билет на вечерний рейс и пришли машину к аэропорту.

При мысли о доме Дмитрий немного разомлел. Что ни говори, когда есть куда возвращаться, все кажется милой суетой, не более того.

В самолете он слушал «Воскресение» в наушниках и с восхищением констатировал, что готов подписаться под каждой строчкой: «…пусть станем мы добрей и старомодней, доверчивей, наивнее любить и искренней, а стало быть — свободней».

Да, Димыч, смеются люди в городе моем, дождем освобожденные от пыли. Хорошего дождя сейчас не помешало бы.

2

В лагере пилигримов на Озере раньше всех проснулся Стасик. Убедился, что Олеся спит (дрыхнет по-настоящему, посапывая в две дырки, а не притворяется, изображая захватывающие утренние сновидения), выполз из палатки. Его встретили влажный ветерок со стороны Озера и росистая трава. Он потянулся, направился к воде, чтобы умыться, но на обрыве остановился. Страшно, конечно, хотя желание умыться свежей озерной водой распирало как никогда.

Стасик спрыгнул на песок, сделал несколько шагов. Взошел на самый широкий валун, на который женщины вставали во время мытья посуды, присел на корточки, зачерпнул воды, сбрызнул лицо. Вода как вода, ей-богу, навыдумывали тут всякого.

Он вернулся в лагерь, почистил костровище от старых углей, раздвинул неудобно лежавшие камни. Побродил вокруг лагеря, натыкаясь на паутины и оглашая утренний лес добрым матюгом, собрал щепок для разведения огня. Поймал себя на мысли, что ему нравится этим заниматься в тишине и одиночестве. Пусть товарищи спят подольше, а он пока спокойно заварит на костре кофе и выпьет его неторопливо, глядя на зеленые своды деревьев и синюю полоску воды. Тем более что нужно составить хоть примерный план действий на ближайшие часы. Перед отплытием к Острову ему обязательно нужно разобраться с Полиной. Он не может ее бросить. Ведь он мужчина, в конце концов, а не «маленький суетливый опёздыш», каким считает его Олеся.

Затрещали в огне сухие березовые ветки, дым потянулся вверх. Вместе с ним потянулось и настроение. Когда костер разгорелся до нужных кондиций, Стасик водрузил на сложенные над ним шампуры кастрюльку с питьевой водой. Боковым зрением отметил неожиданное движение на берегу и повернулся к Озеру…

…и обомлел.

На краю обрыва сидела птица. Большая. В дикой природе Стасик таких не встречал, только в зоопарке, где могучие орлы, способные в когтях утащить младенца, скучают в гигантских клетках. Эта птица была похожа на них лишь исполинскими размерами, но в глазах — хищный блеск и жажда свободы. И, господи, она смотрела прямо на Стасика!

«Отъевшаяся чайка? — подумал Стас. — Не похоже. Вылетевший из клетки орел? Очень может быть… но какой-то странный».

Птица переступила на упругих лапках на новое место, но по-прежнему не отрывала взгляда от человека. Окрасом она напоминала птицу с детского рисунка — неведомый художник не жалел красок, чтобы придать своему творению вычурную яркость и запоминаемость. Крылья цвета запекшейся крови с ядовито-зелеными прожилками были мирно сложены по бокам, но Стасик предположил, что в размахе они могут достигать двух метров, не меньше. Грудка… нет, не грудка — грудище! — сверкала белизной с каплями влаги, черный клюв напоминал крюк автокрана. Стасик прикинул, что если птица вздумает взлететь и познакомиться с человеком поближе, он не сумеет удержаться от крика.

Но пернатый гость и не думал приближаться. Он все так же переминался на краю обрыва и внимательно наблюдал черными бусинками глаз. У Стасика похолодело в груди.

— Кыш, — сказал он, поднимая руку.

— Киррррк! — ответила птица. Стас едва не подпрыгнул. Пернатый гость, кажется, был возмущен нелюбезным приемом. В его голосе слышался гнев, настоящий человеческий гнев и будто даже насмешка. Разве птицы умеют насмехаться?

— Нет, давай-ка лети отсюда, — смягчил просьбу Стасик. — Здесь нет рыбы, или чем ты там питаешься. Давай, давай, лети.

Птица приблизилась на несколько коротких шажочков — прыг-прыг, словно гигантский воробей — и в какой-то момент Стасу показалось, что она сейчас ринется в атаку. Холод из груди перекочевал на спину.

Но вопреки ожиданиям краснокрылый «орел» решил ретироваться.

— Киррррк! — крикнул он, повернулся к Озеру и, сделав несколько прыжков, распустил крылья. Стас получил возможность убедиться в точности своих предположений: крылья у пернатого гостя оказались большими. Оглянувшись на мгновение, птица взлетела и сразу исчезла из виду, словно улетела в другое измерение.

Стас выдохнул. Ощущение, что он в это утро прикоснулся к волшебству, не покидало его очень долго.

3

Для Полины Крупатиной третье утро заточения в бывшем пионерском лагере, кажется, ничем не отличалось от остальных: все тот же безмолвный пейзаж за окном, та же тишина и неразборчивое бормотание охранников. Полина поймала себя на мысли, что начинает привыкать. Кажется, Монтень предположил когда-то, что нас пугают не вещи, а наше представление о них. За двое с лишним суток Полина успела пережить всю гамму настроений и чувств — от панического ужаса через ненависть к супругу до абстрактного принятия своей участи. Она не сомневалась, что Даниил предпримет какие-то шаги, чтобы найти Игоря и вправить ему мозги, попытается внушить сыну Сашке, что мама сошла с ума и нуждается в срочной госпитализации в очень далекую зарубежную клинику… и к этому стоит приготовиться. Даниил предсказуем, как предсказуемы все мужчины, столкнувшиеся с проблемой, которая переворачивает их представление об окружающем мире с ног на голову. Что делать с деталью, не влезающей в стандартные пазы? Долбануть кувалдой! Вот Даниил и размахивает своей дубиной, забыв о бизнесе, переговорах с партнерами и даже об этом гребаном лагере, где никак не может стать полновластным хозяином из-за нескончаемой череды судебных процессов. Сделка оказалась не очень чистой, и его, идиота, предупреждали, что с лагерем не все в порядке, но Даня, как обычно, не слушал добрых людей, пер напролом, будто сносил с пути соперников на хоккейной площадке.

Но этим утром все изменилось.

Полина зафиксировала изменения сразу, когда, забросив на плечо полотенце, направилась в уборную, чтобы умыться. Она бросила короткий взгляд в сторону лестницы и увидела Даниила…

Муж стоял возле перил, спиной к ней, сомкнув руки, и смотрел вниз, на площадку первого этажа. Судя по звукам, народу в корпусе прибавилось. Очевидно, Даниил явился со свитой.

Услышав ее возглас, Крупатин медленно развернулся, и Полина едва удержалась, чтобы не вскрикнуть снова. Лицо супруга изменили шрамы и ссадины. Боевой окрас драчуна редко украшал физиономию Крупатина, поэтому и не смогла Полина сразу понять, что случилось. На лбу Даниила красовалась широкая продольная царапина, под правым глазом зияло темное пятно, точно такое же пристыло к подбородку. Вкупе с недельной щетиной и тлеющей в усталых глазах яростью, следы битвы делали Крупатина похожим на серийного убийцу, попавшего в переплет и жаждущего поквитаться.

— Привет, — сказал он. Голос тоже изменился. Боже, Полина не видела его всего три дня, а он словно побывал в чистилище. Кто его так отделал? Игорь? Едва ли.

— У тебя взыграла совесть? — спросила Полина. — Соскучился?

Он покачал головой. Руки по-прежнему были сомкнуты на пояснице. Дарт Вейдер, ни дать ни взять. Со стороны лестницы послышались шаги, будто на второй этаж поднимался целый взвод солдат. У Полины сжалось сердце.

— Объяснишь, что происходит?

— Терпение.

Шаги приближались. Шесть или восемь каблуков и мягких подошв стучали по ступенькам. На площадке второго этажа появилась тень. Еще секунду, и Полина увидит причину своего волнения.

Первым на этаж вышел молодой мужчина в белой рубашке и черных джинсах. Под мышкой он держал маленькую сумку. Полина не однажды видела его в офисе мужа, он выполнял какие-то мелкие поручения. Звали его не то Петр, не то Федор.

Не успела Полина подумать об этом, как вслед за молодым человеком на площадку втолкнули — именно так, втолкнули, иного слова не подобрать! — Игоря.

У Полины упало сердце. Еще два молодых человека в ярких летних футболках замыкали процессию, но она больше ничего уже не видела. Она смотрела лишь на Игоря.

Ее любимый… он пытался дать отпор. Пострадал сильнее, чем противник — на лице местами оставалась запекшаяся кровь, изо рта кровь все еще сочилась («они продолжали бить его по дороге?!»), левый глаз опух и не открывался. Без очков он выглядел еще более уязвимым.

Но он сумел нанести Даниилу урон!

Полина закричала от ярости и бросилась на мужа. Полотенце слетело на пол, вслед за ним загремели и мыльница с зубной щеткой. На середине пути едва не поскользнулась, но удержалась, влетев всем телом в Даниила. Тот пошатнулся, схватил жену за локти. Схватил сильно. Полина снова закричала, на этот раз от боли.

— Сволочь!!! Гад! — Она плакала и кричала, кричала и вырывалась, пыталась колотить мужа по груди, но объятия его были крепки.

— Можешь поорать, пока есть время, — процедил Крупатин.

И он оттолкнул ее к стене коридора. Сделал знак своим сопровождающим вести пленника в комнату, а сам отправился к лестнице и вскоре исчез.

Полина плакала. Слезы застилали глаза сплошной пеленой. Молодой охранник Сергей стоял в дверях «караульной комнаты» и растерянно смотрел на Полину, разрываясь между желанием помочь женщине и страхом ослушаться хозяина. В глазах явно читалось желание оказаться на другом полушарии.

Впрочем, Полина в помощи не нуждалась. Она медленно поднялась на ноги, смерила Сергея осуждающим взглядом и ушла.

4

«Черт знает что, — подумал Сережа. — Надо искать другую работу».

Он остался в коридоре один. Посмотрел на полотенце, мыльницу и зубную щетку, валявшиеся на полу. Выглядели они довольно сиротливо.

Сергей развернулся и хотел было спрятаться в караулке. Но задержался. Ему здесь платят не только за охрану, но и за обеспечение порядка. Значит, порядок надо поддерживать.

Он обернулся, чтобы поднять с пола гигиенические принадлежности…

…и остолбенел.

5

Никита в девять утра уже стоял на пристани лодочной станции. Обычно он появлялся не раньше половины десятого, а то и без четверти десять, но сегодня в каком-то смысле День Икс. Никита точно не знал, что означает этот термин, но значимость момента ощущал мошонкой. Он и так не спал всю ночь, а уж едва забрезжил свет, поднялся с кровати, умылся, выпил, не завтракая, две большие кружки растворимого кофе, хотя обычно варил небольшую чашечку дорогого молотого, привезенного знакомыми из Барселоны. Перед тем как выйти, оглядел дом. Тихо, уютно, одиноко… Развод с женой Никита переживал полгода, но когда кризис миновал, он больше ни разу не чувствовал одиночества, даже на минуту не задумывался, как сложилась бы его жизнь, будь рядом женщина. Однако сегодня утром он смотрел вокруг, на свой пустынный дворец, и задавал себе вопросы: а о чем мечтаешь ты? Есть в твоей жизни что-то такое, ради чего стоило бы рискнуть?

Да, есть сын, который остался жить с матерью в Кыштыме, смышленый подросток, увлекающийся экономикой и юриспруденцией (что с удовольствием подтвердят как многократно облапошенные им ученики младших классов, которым парнишка-семиклассник втюхивал якобы редкие, с колоссальным трудом добытые, вкладыши с изображением футболистов «Челси» и «Арсенала», так и участковый милиционер, регулярно доставляющий его в отделение за мелкое хулиганство). Да, есть еще какие-то мелкие желания — сменить марку авто на нечто более престижное и приемистое, слетать в Австралию, посмотреть на которую, кажется, мечтал еще в детском саду, когда впервые увидел по телевизору кенгуру. Может, когда он тронется в путь, Мечта выкарабкается наружу, как солдат, просидевший всю битву в засаде и услыхавший победную канонаду.

С такими мыслями Никита и прибыл утром на лодочную станцию. Обошел ряд пришвартованных к деревянной пристани, тянущейся параллельно берегу, весельных лодок, отметил для себя пару самых крепких. Он сомневался, что все ночные слушатели Артура Вейса в полном составе изъявят желание отправиться в опасное и непредсказуемое путешествие, поэтому пары лодок вполне должно хватить. Тем более что у институтского профессора, кажется, есть неплохая резиновая посудинка. Впрочем, если Вейс прав, едва ли она выдержит сопротивление Озера. Память то и дело услужливо подсовывала давешние слова Володи: «Если все они завтра потонут, отвечать будешь ты! Кто давал им лодки? А?». Но Никита выцарапывал эту неприятную мысль из головы, как кусочек сахара, пристывшего ко дну банки. Он не отвечает за туристов-дикарей, он прочтет им небольшую лекцию по безопасности, даст подписать бумагу, что в случае своей гибели они не собираются судиться с лодочником, и тем самым обезопасит себя… А вообще все это глупость, потому что он сам собирается плыть вместе с ними, и в лучшем случае на середине пути развернет лодку обратно, как и все остальные, а в худшем… хм, в худшем случае ему уже ни за что не придется отвечать. Одно из преимуществ неожиданной смерти — молниеносное аннулирование всех обязательств.

Он перегнал две отобранные лодки на внутреннюю сторону Т-образной пристани, где была обустроена площадка для посадки, снарядил каждую спасательными жилетами из расчета по три пассажира на судно, в одну из них уложил под брезентовую куртку ракетницу. Он комплектовал лодки так, будто они отправлялись в открытое море, а не за пару километров от берега на спокойном южноуральском озере, облюбованном туристами, как торт мухами, потому что внутренний голос (скорее, тихий голос Артура Вейса, звучавший половину ночи в его ушах) требовал подготовиться к любым, даже самым фантастическим, угрозам.

Придирчиво оглядев результаты своей работы, он посмотрел на часы. Без восьми десять. Уже минут двадцать назад должен был подойти его сменщик, которого он попросил выйти на работу сверхурочно. Тридцатилетний Андрюха, житель небольшого поселка, что располагался чуть выше по шоссе к Карабашу, никогда не отказывался подежурить лишний день. Во-первых, это неучтенные доходы, на которые Никита частенько закрывал глаза, а во-вторых, это время, свободное от домашних забот, вопящей восьмимесячной дочки и ворчащей супруги. Упрашивать Андрея долго не приходится.

Никита набрал номер его телефона. Андрей долго не отвечал, затем будто вынырнул из пучины, отфыркался и пробурчал, что скоро будет, не извольте сумлеваться, ваше благородие. Никита ответом удовлетворился…

…но кошки скребли на душе. Он очень не любил, когда есть время сомневаться. Когда руки заняты работой, когда перед тобой есть цель и задачи, требующие решения, тогда жизнь кажется более-менее осмысленной, а стоит ему расслабиться — он начинает копаться. Сейчас он сомневался, что авантюра с поездкой к Острову безопасна. Еще несколько минут, и он передумает, отвяжет лодки и уедет в Кыштым, отключив мобильный телефон. Ей-богу, он это сделает.

Никита взобрался по скрипучей лестнице на мостик, просторную застекленную будку с российским триколором на крыше, и принялся перебирать бухгалтерские документы. «Лучшего занятия для релаксации не придумать, болван», — сказал он себе и нервно улыбнулся.

6

Даниил перевернул стул спинкой вперед. Он всегда так садился, когда хотел морально подавить собеседника. Он занял место в центре палаты, а Полину и Игоря посадили к стене.

Полину беспокоил Игорь. Он уверял, что чувствует себя неплохо, но выглядел при этом так, будто столкнулся с мусоровозом. К распухшему глазу Игорь прикладывал мокрый платок, свободной рукой пытался приобнять Полину.

Терпение Крупатина очень скоро иссякло.

— Может, вы займетесь этим позже, цыплятки?!

— А может тебе заткнуться и вызвать врача?!

— Не надо врача, — произнес Игорь, всем своим видом опровергая собственное заявление. Полина нечаянно прикоснулась к его боку, и он едва не взвыл. Оставалось надеяться, что они не сломали ему ребра.

— Сволочь, — заплакала она. — Думаешь, всех победил?!

Даниил смотрел на них исподлобья. На самом деле она права, конечно. Никого он не победил, он почти проиграл по всем статьям. Вопрос теперь ставился иначе: сможет ли он признать суверенитет Абхазии и Южной Осетии, как ранее в мировом сообществе было признано государство Косово?… Господи, отпустит ли он Полину на свободу и позволит ли ей жить своей жизнью?

«Это моя женщина, — пульсировала в висках мысль. — Нельзя ее вот так взять и умыкнуть безнаказанно. Нельзя!!!».

— Оставь его! — рявкнул Даниил. — Он в порядке. Лучше мои царапины осмотри, твой дружок царапается как баба!

Полина даже не посмотрела в его сторону, но Игорь его услышал.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Зачем эти театральные эффекты? Хочешь пристрелить и закопать трупы где-нибудь в лесу… или в озере утопить?

Даниил опустил голову, стал постукивать пальцами по спинке стула, натужно сопя. Ничего он не может исправить, это очевидно. Если он хочет одержать победу в этой ситуации, ему действительно нужно утопить голубчиков в озере.

— Значит, так, — сказал он, не без удовольствия замечая, как напряглись эти два кролика, — я долгих бесед с вами проводить не буду. Не дурак, понимаю, что ничего как раньше уже не будет.

— Гениально, — буркнула Полина.

— Помолчи, сука, тебе слова не давали.

Игорь попытался подняться, но Полина удержала его.

— Не ведись.

Даниил улыбался.

— Это моя жена. Захочу назвать сукой — назову сукой. Захочу трахнуть — трахну прямо сейчас, а ты будешь смотреть!

Он поднялся со стула, подошел к Полине, взял ее за подбородок.

— Нравится такой расклад, любимая?

— Даниил…

— Что?

— Ты сходишь с ума…

Даниил сильнее сжал ее подбородок и резко отпустил. Развернулся и отошел к окну, распахнул створки. Старые ссохшиеся рамы отчаянно взвизгнули. В палату ворвался свежий озерный воздух.

Он не хотел оборачиваться. Он не знал, что делать с преступниками. Ей-богу, впервые в своей жизни Данил Крупатин не знал, как ему поступить.

— Можете валить, — сказал он, не оглядываясь. — Собирай свои манатки, с которыми пришла в мой дом, бери этого доцента и вали. Но…

Влюбленные напряглись.

— Сашка останется со мной.

На мгновение в комнате повисла тишина. Было слышно, как под потолком со звуком реактивного самолета пролетела жирная муха. К ней присоединилась еще одна.

— Нет, — промолвила Полина.

— Что ты говоришь?

— Я говорю «нет»… тебе его не отдадут.

— У меня прекрасные юристы.

Полина проглотила ком, стоявший в горле.

— Ты не посмеешь.

— Фигня вопрос.

Даниил посмотрел на часы, качнул головой.

— Так, молодые люди, у меня много дел. Уж извините, вас я пока оставлю здесь, чтобы не наделали глупостей. Аудиенция окончена.

И он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Полина уронила голову на плечо любимого и заплакала.

— Прости, — сказал Игорь.

7

А в лагере пилигримов утром начался форменный бардак.

Во-первых, Олеся сразу стала собираться домой, даже не интересуясь планами супруга. Уже к девяти часам холщовая сумка с широкими лямками, плотно набитая вещами, стояла возле палатки. Однако Стасик лишь смерил ее холодным взглядом.

Во-вторых, Татьяна Карева принялась обрабатывать свою вторую половину. Вениамин успевал лишь вставлять междометия, не способные обеспечить ему победу. Под конец гневной проповеди он готов был признать, что погорячился, приняв решение «участвовать в аттракционе». Он вышел из палатки, стараясь ни на кого не смотреть. Преподавателю университета было стыдно, и он предпочел сделать вид, что занимается рыболовными снастями, хотя на шее от напряжения пульсировали жилы.

В-третьих, Константин собирался отправиться на поиски опохмела. Деревенский первачок оказался, как и было обещано, экологически чистым и относительно безопасным для здоровья, но Костя уже не представлял своего отдыха без допинга. Тем более, ему казалось, что отправляться в опасный путь «на сухую» нельзя по определению.

— Ребята, кто знает, что нас там ждет! — ораторствовал он, стоя возле костра. — Лично я очкую, а в сумке — шаром покати.

— Константин, Константин, — качала головой Татьяна Карева, — ты тоже собрался?

— Да, а что? Я тоже человек мечтательный…

— Да ладно!

Реплика профессорской жены была изрядно сдобрена сарказмом. Константин обиделся.

— Думаете, если я водила, то мне и помечтать не о чем? Да, я не заканчивал университетов, не смог откосить от армии и мало что понимаю в бизнесе, так что ж теперь — я уже и существо низшего порядка?!

Татьяна ничего не ответила. Всем было очевидно, что Костя не пришел в себя после трехдневного запоя.

Такие разговоры состоялись поутру в палаточном лагере. В конечном итоге, все участники экспедиции и лица, оказавшиеся принимать участие в авантюре, собрались на поляне. Последним к дискуссии присоединился Артур Вейс. Он неслышно подошел к лагерю со стороны берега, как и накануне, остановился на краю поляны, прислонившись к сосне, поприветствовал всех сдержанным кивком. В руках он держал свернутый в рулон синий полиэтиленовый пакет.

— Я предлагаю еще раз подумать о том, во что вы ввязываетесь! — рекомендовала Татьяна, размахивая пластмассовой чайной ложкой, словно дирижер перед бездарными музыкантами. — Это бред! Чушь и бред! Неужели вы не понимаете, что это всего лишь местный фольклор?

— Если это фольклор, — сказала Наташа, — почему бы нам просто не поплавать на лодках по спокойному озеру? Мы ведь ничего не теряем, правда? Почему это вас так беспокоит?

— Потому что… — Карева запнулась. — А, делайте что хотите!

И она принялась размешивать кипяток в кастрюльке, забыв бросить в него заварку.

— Вы готовы? — спросил Артур

— Вполне, — сказала Наташа. — Как спалось?

— Никак. Я не спал.

— Как и я.

— А что у нас c Кирой?

Наташа поискала глазами племянницу. Девочки нигде не было видно, хотя утром они проснулись одновременно и покинули палатку вместе.

— Спроси у нее сам, если найдешь.

— Нет, я знаю, где она. — Артур повернулся к Озеру. — Она слушает. И выглядит при этом очень сосредоточенной.

— Да, она такая.

— Что ж, пьем чай и ждем Никиту?

— Да, пожалуй. — Наташа с беспокойством посмотрела на Стасика. Верный оруженосец сидел на складном стульчике недалеко от костра и задумчиво почесывал подбородок.

8

Сменщик все не появлялся. Зато вместо него нарисовался первый клиент. Едва часовая стрелка оторвалась от десятичасовой отметки и медленно поползла дальше, как по деревянному настилу пристани застучали каблуки.

Никита выглянул из окошка будки.

— Здравствуйте! Что вы хотели?

Стук каблуков оборвался. Посетитель остановился аккурат под окошком, поднял голову. Это оказался мужчина средних лет в белой рубашке с закатанными по локоть рукавами и в джинсах. На плече у него висела небольшая кожаная сумочка. Посетитель прищурился, прикрыл глаза ладонью.

— Доброе утро. Мне нужна лодка на три-четыре часа. Когда вы уходите на обед?

— На три-четыре часа? Секунду.

Никита стал спускаться по деревянной лестнице, на ходу перебирая варианты ответа. Лодку более чем на час у него могут попросить лишь в двух случаях: либо человек собирается порыбачить далеко от берега, либо… плыть к Острову. Иного не дано. На рыбака мужчина в своем праздничном прикиде никак не смахивал — скорее, на городского прощелыгу, остановившегося на берегу отдохнуть после длительного автопробега. Он и вёсел-то, поди, в руках никогда не держал, разве что в детстве в игрушечной лодке в каком-нибудь лягушатнике.

Спустившись, Никита придирчиво оглядел клиента с ног до головы. Лицо посетителя показалось Никите знакомым, будто перед ним вдруг очутился человек из телевизора или журнала. Такого быть, конечно, не может, но ассоциации возникали вполне определенные.

— Так что насчет лодки? — напомнил вопрос мужчина.

— Ну, — Никита обвел руками пристань, — лодки есть, как видите, но вы говорите, что на три-четыре часа… Разрешите полюбопытствовать, куда собираетесь идти?

— Это важно? — вежливо улыбнулся мужчина.

— Будь это неважно, я бы не задавал вопросов, молча отдал лодку, спасательный жилет и пожелал счастливого пути.

Мужчина кивнул, давая понять, что оба прекрасно поняли, о чем идет речь.

— Да, вы правы, я иду на Остров. — Он протянул руку для рукопожатия: — Дмитрий Кожемякин, генеральный директор «Уральского мяса».

— Директор мяса… А я все думаю, откуда мне знакомо ваше лицо. Очень приятно, я Никита, директор лодок.

После рукопожатия Дмитрий из вежливости немного огляделся вокруг, постучал руками по перилам, заменяя этими нехитрыми жестами светскую реплику о прекрасной погоде, потом как бы невзначай напомнил тему разговора:

— Так что с лодкой? Я могу ее взять?

— Не вижу причин отказывать, но…

— Вы хозяин станции, насколько я помню?

— Так и есть.

— И эти лодки — ваша собственность?

— Совершенно верно. — Никита не мог отвести от него глаз, как бандерлог от удава. Ему казалось, что он понимает, к чему клонит Кожемякин, и этот вариант, хвала Аллаху, стал бы прекрасным решением вопроса.

— Стало быть, вы можете распоряжаться этим имуществом, руководствуясь исключительно собственным представлениям о справедливости?

— Пожалуй, с небольшой поправкой на интересы налоговых служб… но вы правы, круче и не скажешь.

— Очень хорошо. — Дмитрий потер ладони. — Тогда я хочу купить у вас одно суденышко. Любое из тех, что вы мне предложите. Хотя бы вот это.

Он указал пальцем в первую попавшуюся лодку, пришвартованную на внутренней стороне пристани. На ту самую лодку, где несколько минут назад Никита спрятал ракетницу и три спасательных жилета. Видя, как вытягивается лицо у лодочника, Дмитрий указал пальцем на соседнюю лодку. Никита снова разочарованно вздохнул.

— В чем проблемы?

Лодочник взял Дмитрия за локоть и повел к краю пристани, к ее внешней стороне, с которой открывался потрясающий вид на Озеро и Остров. Никита волновался. В любой другой ситуации он не смог бы и представить, что вот так запросто может взять под руку, как старого приятеля, человека, имя которого мелькает в прессе, а лицо красуется на биллбордах, но последние несколько дней внесли значительные коррективы в его представления о мире. Староста хутора Подгорный ощущал себя одновременно и научным сотрудником, отважившимся на рискованный эксперимент ради блага человечества, и меценатом, который со своего широкого барского плеча отсыпал пытливым студентам пригоршню золотых монет на поиски философского камня, и участником тотализатора среди мальчишек, вздумавших на спор пересечь пролив шириной несколько километров.

Теперь вот известный в округе бизнесмен собирается купить у него лодку, чтобы принять участие в той же эстафете. Сюр да и только!

Они остановились у металлического барьера. Край упирался в объемный живот лодочника. Никита кивнул в сторону Острова.

— Один пойдете?

— Да, — ответил Кожемякин. Никита услышал в его голосе неуверенность.

— Справитесь?

— Думаю, что да. Вы продадите мне лодку?

— Я могу дать вам ее напрокат.

— Нет, я ее куплю. Для меня это важно.

Кожемякин был тверд. Никита снова вздохнул.

— Кто бы сомневался. Хорошо, берите, но сначала внимательно выслушайте меня.

Никита не мог отказать себе в удовольствии снова взять его за локоть. Когда еще судьба занесет сюда медийную персону! Дмитрий Кожемякин послушно подался вперед.

— Посмотрите вон туда. — Никита указал рукой на северо-восточное побережье. — Видите палатки?

— Честно говоря, нет…

— Я тоже не вижу. Но они там есть. Примерно через час оттуда к Острову пойдет большая компания. Нас будет человек шесть, не меньше. Мы хорошо подготовились, и вы ради пущей безопасности можете присоединиться к нам. Во всяком случае, я бы настоятельно рекомендовал присоединиться. В одиночку ходить на Остров опасно.

— Я знаю.

— Тем более.

— Я подумаю.

Никита внимательно посмотрел ему в глаза.

— Подумайте, конечно. Но если не надумаете, держитесь хотя бы поближе к нам. Обещаете?

Кожемякин молчал, смотрел на Остров. Над далекой березовой шапкой, кажется, кружили птицы. Они были чем-то взволнованны.

— Дмитрий, вы мне обещаете?

— А?.. Да, хорошо, буду держаться рядом.

— Лады. Пойдемте подберем вам посудинку.

Никита направился к мостику, Кожемякин — вслед за ним, на ходу расстегивая сумочку с бумажником.

9

Стасик ощущал себя пулей, выпущенной из ствола и летящей в неизвестном направлении. А детонатором, спровоцировавшим выстрел, послужила его супруга Олеся. Стасик уже не мог скрывать раздражения. Если в начале их отдыха он сдерживался, то на четвертый день откровенно посылал жену на все четыре стороны.

Когда подготовка к экспедиции вошла в завершающую стадию (руководимые Артуром пилигримы комплектовали походные наборы, в которые входили питьевая вода, пледы, пакеты для мусора, холодное оружие и многие другие мелочи), Олеся выросла над тщедушным Стасиком, как гигантская тень воспитателя над пионером.

— Мы едем? — прозвучал ее безапелляционный вопрос. Точнее, не вопрос даже, а утверждение, не допускавшее возражений. Стасик, сидевший на бревне и вычищавший линзу фотоаппарата от грязи, поднял голову.

— Куда?

— Не включай идиота. Домой!

Он вернулся к своему занятию.

— Нет.

— Что? Я не слышала, повтори!

— Я сказал «нет». Если ты хочешь ехать — езжай, я тебя держать не буду. Здесь рядом ходят рейсовые автобусы, так что проблем не возникнет.

— А ты, значит…

Стас постарался вложить в свой взгляд как можно больше решимости. Он не подозревал, что за их перепалкой внимательно наблюдает Наталья Ростовцева. Наташа, закончив сбор походного комплекта, сидела в машине Константина, где заряжала телефон.

— А я, значит, остаюсь.

— А скажи мне, какого черта ты здесь остаешься? — Олеся старалась говорить тише, чтобы не привлекать внимания, отчего ее речь стала походить на шипение змеи.

— Спешу тебе напомнить, дорогая, что я фоторепортер, а не банщик. Моя работа — фотографировать.

— Скажи лучше, что не можешь расстаться со своей рыжей сукой даже на один день!

Стасик замер. Рука, державшая съемную «цейсовскую» линзу стоимостью полторы тысячи долларов, сжалась в кулак. Ему даже не требовалось что-то говорить, Олеся и сама поняла, что ляпнула лишнее. Она нервно огляделась. Блики на лобовом стекле автомобиля скрыли от нее лицо Наташи. Но интерес к спору стали проявлять Каревы, возившиеся возле своей палатки.

— Как ты сказала? — уточнил Стасик.

— Какая разница, как я сказала! Я имела в виду, что ты собираешься плавать по Озеру, пока я на перекладных добираюсь до дома? Ты так рассматриваешь наш брак?

— Я, наверно, уже никак не рассматриваю наш брак.

— Уверен?

— Почти.

Олеся присела перед ним на корточки, протянула руку к подбородку, чтобы повернуть в свою сторону. Раньше этот трюк срабатывал, но сейчас Стасик отстранился.

— На сколько процентов ты уверен, родной?

— На девяносто.

— Хорошо. — Она протянула руку ладонью вверх. — Давай сюда ключи.

— Какие ключи?

— От машины.

У Стасика расширились глаза.

— Не понял…

— Что тут непонятного! Машина принадлежит моему отцу, как и все остальное, так что бегом за ключами, а потом делай что хочешь — хоть плавай, хоть топись.

Стасик все же прервался, поняв, что не двинется дальше, пока не разберется с женой. Он аккуратно положил протертую линзу в кожаный чехол и поднялся с бревна. Олеся осталась сидеть, уставившись взглядом в молнию на его джинсах. Эта эротическая скульптура привлекла внимание почти всех туристов. Даже Артур отвлекся от беседы с Кирой, оглянулся с любопытством.

— Встань.

Олеся нехотя поднялась. Теперь она стала выше мужа на добрых десять сантиметров.

— А теперь послушай меня, дорогая. Мне плевать, какие там тараканы у тебя в голове копошатся насчет Наташки… но друзей я всегда выбирал сам и буду выбирать их и впредь. Я допустил ошибку, позволив кому-то выбрать мне супругу, но эту ошибку, кажется, недолго исправить.

Ресницы Олеси дрогнули.

— Я ухожу с ребятами к Острову, а тебе лучше отправиться домой, и не на моей машине, которую я сам выкупил у банка, а автобусом или на попутках. Если не хочешь ехать, оставайся здесь и жди нашего возвращения в лагере, но в любом случае оставь меня в покое… это понятно?

Стасик не хотел повышать голос. Он знал, что именно этого Олеся и добивалась. Боже, как он мог быть таким идиотом!

— Будем считать, что ты поняла.

Он снова сел и принялся за фотоаппарат. Олеся еще какое-то время постояла, потом процедила:

— Покой тебе будет только сниться, заморыш… — и ушла.

Стасик не видел, куда она направилась. Он продолжал заниматься своим аппаратом — упрямо и демонстративно. Но спустя минуту после исчезновения Олеси со вздохом опустил руки. Душа снова заныла. Он думал, что это волнение и, может быть, даже страх, перед неизвестным, но после непродолжительных раздумий решил, что в душу вгрызается нерешенная проблема.

Он подошел к Ростовцевой. Наталья теперь находилась в своей палатке, сидела на коленях на надувном матрасе и перебирала кнопки цифрового диктофона. Стасик отогнул клапан, заглянул смущенно.

— Слушай, я так не могу. Мне надо в лагерь.

— Ты как будто отпрашиваешься.

— Я знаю, это выглядит глупо, но так уж я устроен. Чувствую, что надо хотя бы выяснить.

— Знаю. — Наташа отложила диктофон, вылезла наружу. — Сколько времени нам понадобится?

— Нам? — не понял Стасик.

— Я тебя одного не отпущу. Поймают, задницу надерут.

— Ой, скажите пожалуйста!

— Полчаса хватит, чтобы ты успокоился?

— Надеюсь.

— Тогда заряжай свой аппарат и пошли.

Стасик не заставил просить себя дважды. Через минуту он уже стоял на краю поляны с фотоаппаратом на шее. Глазами поторапливал Наталью, но Ростовцева задержалась возле Артура:

— Слушай, Тура, нам со Стасом надо отлучиться на полчасика.

— Хорошо, мы подождем.

— Как Кира? Ты выяснил, что хотел?

Артур улыбнулся.

— Твоя племянница просто чудо, все понимает с полуслова, а иногда и без слов. Для ее возраста это феноменально.

— Ты еще и не так будешь удивлен.

— Не сомневаюсь.

— Где она, кстати? — Наташа поискала глазами Киру.

— Она у воды, — ответил Артур и, заметив, что Наташа напряглась, поспешил успокоить: — Не волнуйся за нее, она полностью контролирует ситуацию. На берегу ей ничто не угрожает.

— А на воде?

Артур не ответил. Точнее, ответил не сразу и не очень уверенно:

— Я не знаю. Если ты считаешь, что ей лучше остаться на берегу или вообще уехать, это будет… будет разумно, и никто не упрекнет вас в трусости. Но я все-таки склоняюсь к мысли, что мы справимся.

Наташа шмыгнула носом.

— Очень сильно хочешь на Остров?

Он не отвел глаза.

— Очень.

— И готов на все?

— На многое.

Наташа еще немного изучала его.

— Надеюсь, что мы для тебя не подопытные кролики…

Артур уставился на свои наручные часы, но от внимания Наташи не ускользнуло, что на упоминании о кроликах он дернулся.

— Сильно не задерживайтесь, Никита скоро должен подойти.

Наташа кивнула.

Вместе со Стасом они вскоре вышли на тропу, ведущую к пионерскому лагерю. Стасик бежал впереди, временами оглядываясь, чтобы удостовериться, что Наталья держит темп. Напарница догнала его, когда тропа стала шире, и пошла рядом. Стас заметил в ее руке расчехленный цифровой диктофон. Рыжая бестия на работе, ха-ха.

— Ты уверен, что это тот самый Крупатин? — в тысячный раз поинтересовалась она.

— На все сто. Жаль, я не захватил тогда фотоаппарат, но я наблюдал за ними достаточно долго. Это он.

— А Полина — его жена?

— Точно.

— Прах тебя побери, добытчик сенсаций, такой материал упустил.

По голосу Наташи нельзя было понять, шутит она или нет. Но Стасик поспешил внести ясность:

— Я иду не за сенсацией. Меня не покидает ощущение, что я должен там быть, как будто от этого дела зависит что-то очень важное.

Наталья промолчала.

Глава двенадцатая. Блики смерти

1

Блокнот Артура Вейса

Десять-двадцать утра Бог знает какого числа и вроде бы восьмого месяца. Кажется, мне удалось убедить людей… убедить если и не в правоте своей, то уж во всяком случае в необходимости испытать легенду опытным путем. Людей страшит неизвестное, это правда, но так же сильно и манит. На том и сыграл. Не могу сказать, что мои пилигримы боятся путешествия, но чувствуется нервозность. Остров виден с берега, он кажется маленьким и далеким, но два с половиной километра — это не так уж и много, всего-навсего вечерняя пешая прогулка; единственное различие в том, что если прогулку ты совершаешь по знакомой улице, то здесь вокруг одна вода. Надеюсь, ни у кого из моих «кроликов», как выразилась Ростовцева, нет морской болезни.

С Кирой тоже, надеюсь, никаких проблем не возникнет. Мои предположения относительно ее талантов оказались точны. Наверно, даже сама Наталья точно не знает, какой силой обладает ее маленькая загадочная племянница. Журналистка писала о ней в своем блоге, жаловалась на черствых учителей, родителей одноклассников, на свое собственное неведение в вопросах воспитания уникального ребенка, но, право слово, ей нужно бы радоваться, что в ее руках оказалось такое чудо.

Кира наблюдательна и точна. Она словно радар, чувствует малейшие колебания воздуха, температуры, энергетики. Она видит приближение человека спиной с закрытыми глазами, слышит его дыхание за несколько метров… все это время, что она находится здесь, в лагере, никто — никто! — не заметил, как активно она сканирует и исследует аномальную область. Она сидела на песке, читала книгу, бродила по лесу, разговаривала с Матвеем Каревым, собирала хворост и чистила картошку для похлебки — и все это время ее датчики фиксировали таинственную жизнь побережья. Мне бы знать об этом раньше, я бы не сидел сложа руки в своем домике на колодце!

Но в ответ на мой восторг умная и мудрая не по годам Кирочка лишь смерила меня задумчивым взглядом, от которого похолодели лопатки, и заметила: «Взрослые такие смешные».

И ведь права!

Словом, последние приготовления. Состав «научной экспедиции» собран. Сейчас уже ясно, что Каревы отвалились, причем все трое. Не отпускают даже сына, хотя у мальчишки, кажется, проснулся азарт. Жаль смотреть в глаза Вениамина, ему выпал реальный шанс оторваться от книг и Интернета и прикоснуться к чему-то необычному, но — «прогнулся под изменчивый мир». Не едет и Олеся, насколько я понимаю, что-то у них с супругом не заладилось. Но все остальные в седле. Осталось посмотреть, кто решился из местных, и тогда я точно смогу сосчитать всех отважных пилигримов.

Я близок к цели.

2

Крупатина тошнит. Он не завтракал сегодня (откровенно говоря, он запамятовал, когда вообще в последний раз принимал пищу, он только курит и пьет, пьет и курит, причем не пьянеет). Очевидно, тошнит именно из-за этого. Во всяком случае, не из-за озерной воды, ведь он всего лишь смочил лицо!

Но часть сознания, не задействованная в операции «Наказать любовников», отмечает, что тошнота появилась в тот самый момент, когда он брызнул в лицо водой. Кажется, тогда еще рядом присела странная птица — что-то среднее между гигантской чайкой и орлом, кислотного красно-коричнево-белого окраса. Два глаза внимательно смотрели на Крупатина. Когда Даниил фыркнул, отплевываясь от воды, птица сказала «кирррк!» и взлетела.

Если и есть во всем этом какая-то пугающая связь с тошнотой, то он ее пока не видит. Надо позавтракать. Вот сейчас только решит вопрос с этими… и сразу набьет брюхо чем-нибудь хорошо прожаренным.

Даниил стоит на разбитой набережной пионерского лагеря. Берег выглядит так, будто Господь Бог, решивший устроить здесь генеральную уборку, быстро потерял интерес к процессу и отвлекся на что-то более занимательное. Серое небо тяжело нависает над пляжем, наэлектризованный воздух заползает в ноздри, словно ядовитый газ. И все время тошнит.

Он оборачивается. Из-за деревьев виден второй этаж корпуса младших отрядов. Когда солнце прячется за пеленой облаков, здание тоже становится серым и безрадостным. Крупатин вдруг осознает, во что он влез. Работы здесь для его строительной компании невпроворот. Обязательства по освоению территории, будущие финансовые вложения (вдобавок к тем, что уже сделаны, когда он отбивал этот гадский лагерь у конкурентов), работа с подрядчиками, прочая нервотрепка — все это разом хватает его за горло. Боль, ненависть и тошнота — вот что он чувствует, глядя на окна второго этажа корпуса младших отрядов. Где-то там еще сидят два голубка, решившие нарушить правила.

Он их отпустит?

Крупатин отворачивается, смотрит на Остров. Он чувствует, что не справится с желудком, отходит к камышам, обрамляющим площадку пляжа, и наклоняется. Его рвет долго и страшно, рвет выпитым коньяком, желчью, слизью. Кажется, наружу уже готовы вывалиться кишки, у Даниила больше нет сил это выносить, но он не может остановиться. Перед глазами появляются разноцветные круги.

— Мама дорогая…

Наконец, буря стихает. Даниил чувствует, как кулак, сжимавший внутренности, ослабевает. Дышится легче. Он выпрямляется. По подбородку течет слюна, он небрежно стирает ее тыльной стороной ладони. Ему предоставляется замечательная возможность проверить старую истину, что здоровый дух может появиться только в здоровом теле. Он смотрит на здание корпуса. Смотрит долго, до рези в глазах, до появления слез. Одна слеза даже успевает сползти по небритой щеке до подбородка.

Решение приходит.

Даниил вынимает сотовый телефон. Связь тут дерьмовая, чего греха таить, и этот вопрос еще придется разруливать с мобильными операторами, но сейчас — аллилуйя! — трубка контачит с базовой станцией по полной программе. Как по заказу!

— Алло, — говорит Крупатин в трубку. — Давайте их сюда… обоих… на пляж… Да, никакой информации по пути, возьми с собой всех, в корпусе пусть остается один Сергей… и инструмент не забудь… все, жду, давайте пошустрее…

Он закрывает телефон, кладет его в карман. Поворачивается к Острову и снова долго смотрит, не моргая, пока глаза не начинают слезиться.

3

Стасик и Наталья пробирались к лагерю нехожеными тропами, мимо кустарников, тянущих к ним скрюченные пальцы-ветви, сквозь пелену паутин и запах дерьма. Ростовцева не жаловалась. Им ради одного хорошего кадра или двух абзацев текста приходилось преодолевать и не такие препятствия. Дело в другом: Наталье казалось, что они совершают глупость. Будто что-то шептало (напевало голосом воющей пилы, по которой водили смычком) прямо в ухо, а точнее в самое сердце — напрасно, напрасно. Во-первых, лишняя трата времени; всем известно, что Даниил Крупатин мерзавец, и Наташа, пожалуй, сможет найти возможность опубликовать информацию об истязаниях, которым он подвергает собственную семью, для чего заручится поддержкой редактора Чудинова и противников бизнесмена, но отчего-то уже не лежит у Наташи душа к такому материалу. Она подумывает, не завязать ли ей с экстремальной журналистикой. За нее, конечно, дают премии, вручают грамоты и статуэтки, но в этом ли предназначение талантливого пера? Тем более что за последние годы журналистика перестала быть Настоящей Профессией, за которую не стыдно. Если не можешь говорить то, что считаешь нужным, лучше не говорить совсем. Честнее было бы заниматься извозом. Наташа обязательно подумает об этом, когда вернется домой…

Во-вторых, выяснение ситуации с Крупатиным может их задержать, а на берегу у палаточного лагеря дожидается народ, готовый отправиться в путь. Негоже заставлять людей ждать, идет ли речь о деловой встрече в ресторане или о прогулке по воде.

Но Наташа молчала всю дорогу. Стасик уверенно двигался в нескольких шагах впереди. Его белая футболка мелькала среди деревьев как маяк. Когда густой лес неожиданно закончился, и они выскочили на свободную возвышенность, Наташа потребовала остановиться.

— Как ты? — спросил Стасик. Он будто не устал вовсе.

— Нормально. Нам туда?

Они стояли на холме перед небольшой поляной. Впереди зеленел глухой забор пионерского лагеря. Ржавая красная звезда на бетонном постаменте негостеприимно поскрипывала на ветру. Наташа посмотрела на небо.

— Что-то пасмурно стало.

Остаток пути занял не так много времени. Молодые люди бежали по каменистой дороге, огибающей лагерь по периметру. В прошлый раз Стасик преодолевал его на машине, но пешком оказалось даже проще. Через три минуты они уже оказались возле щели в заборе. Стасик как опытный лазутчик сделал ее шире, но острые края могли поранить.

— Я тут задницу покалечу, — сказала Наташа.

— Починим.

— И чинить, конечно, вызовешься ты. Мануально.

Они пролезли без потерь. Наташа отряхнулась от травы, осмотрелась. Стасик уверенно спускался по асфальтированной тропинке, ведущей мимо одноэтажных корпусов, вниз к открытой эстраде.

— Эй, ты бы не спешил так, — бросила вослед Наташа. Ее окрик оказался лишним. Стасик и сам заметил опасность. Он резко остановился, присел на корточки и стал пятиться по тропинке назад. Присела и Наташа.

— Что такое?

Стасик быстро переместился ближе, схватил ее за локоть и подтолкнул к деревьям по правую сторону от тропинки.

— Они их куда-то ведут.

Стасик дотолкал Наташу до того места, где раньше находились умывальники, а теперь остались лишь две металлические стойки и бетонная площадка. Площадку загораживали две мощные сосны. За одной из них притаился Стас, за другой нашла укрытие его напарница.

— Посмотри вниз, на главную аллею.

Наташа аккуратно выглянула из-за дерева. Она сразу увидела их, нескольких мужчин и одну женщину, идущих по аллее в сторону стадиона. Расстояние до них исчислялось всего парой сотней метров. Женщина явно походила на пленницу, и Наташа без труда угадала в ней Полину Крупатину. Определить, кто из мужчин являлся ее любовником, также не составляло труда, потому что молодого человека грубо подталкивали в спину.

— За стадионом выход на пляж, — пояснил Стасик, готовя к работе фотоаппарат. — Места совсем заброшенные.

— Они их на расстрел ведут?

Наташа хихикнула. Стасик ничего не ответил, но неожиданно замер с раскрытым ртом, зажав в пальцах край длинного объектива.

Они переглянулись.

— Нет, не может этого быть…

В одно мгновение Наталья выудила из кармана джинсов сотовый телефон. Сигнал отсутствовал.

— Да ну, не может такого быть, Стас!

Стасик стал белым как мел. Возбуждение уступило место ужасу. Но руки продолжили делать свое дело.

— Очень даже может. Изучи его биографию на досуге.

Наташа всмотрелась в группу людей. Они уже поднялись на тропу позади стадиона и скоро скроются за деревьями. Решение нужно было принимать немедленно. Любое решение.

— Снимай, — скомандовала Наташа. — Все снимай, там разберемся.

— А ты пробивай связь! Или вообще беги за помощью.

— За помощью не успеем, да и кто тут поможет? Местный шериф?

Стасик прижал фотоаппарат к груди, как пистолет, двумя руками, сделал глубокий вдох-выдох и высунулся из-за дерева. Фотокамера начала снимать, издавая приглушенное жужжание.

Ростовцева и Гисыч работали.

4

— Пора.

Никита посмотрел на небо, прикрыв глаза рукой. Солнце скрылось за облаками, превратившись в матовый кружок, с запада тянулось неприятное густое марево. В воздухе чувствовался металл. Никита высунул язык, сглотнул слюну. Точно, что-то отвратительно кислое.

— Пора, — подтвердил Дмитрий Кожемякин. — Так я иду за вами?

— Да. У меня есть ракетницы и спутниковый телефон. Правда, не знаю, будет ли он работать, но до сих пор не подводил.

— Ого. — Дмитрий попытался улыбнуться, но улыбка вышла нервной, похожей на ухмылку хирурга, забывшего в теле пациента скальпель. — Серьезная подготовка.

— Не веники вяжем.

Дмитрий спрыгнул в лодку. Никита удерживал судно у пристани, дожидаясь, когда гребец усядется поудобнее и возьмет в руки весла. Когда Кожемякин кивнул, Никита забрал швартовочный канат, приладил его на креплениях пристани и отсалютовал. Кожемякин оттолкнулся веслом. Лодка плавно взяла курс вдоль берега.

— Сильно не спешите, — крикнул Никита, — я отправляюсь следом.

Когда Кожемякин обогнул пристань, Никита пробормотал себе под нос «с Богом». Обернулся к мостику, где его ожидал Андрей, только что прибывший на работу, всклокоченный и удивленный.

Впрочем, там Никиту ожидал не только сменщик.

У мостика, положив руки на перила, стояла женщина в длинном темном платье. На голове у нее был повязан траурный платок (может, и не траурный, а просто темного цвета, но впечатление производил очень гнетущее). Женщина смотрела на Озеро.

— Чем могу быть полезен? — спросил Никита, подойдя к ней на расстояние разговора. Никита обнаружил, что она почти совсем седая, хотя по возрасту едва ли годится ему в матери. Никита решил, что знает о цели ее визита. Он хотел бы ошибиться, но…

— Нет, ничего не нужно, — ответила женщина. — Я просто стою.

— Уверены?

Она вернулась к созерцанию беспокойной воды. Молча кивнула, пресекая дальнейшие расспросы.

— Как угодно. Если что, обращайтесь к молодому человеку.

Женщина не отреагировала. Никита постоял еще немного и пошел дальше.

«Что происходит? — думал он, в тысячный раз проверяя оснащение экспедиционного транспорта. — Сегодня всем надо на Остров. Впору продавать билеты».

Он отдал последние распоряжения сменщику. В них не было ничего необычного — следи за инвентарем, пьяных не пускать, в каждую лодку обязательно спасательный жилет и поглядывай в бинокль время от времени — но Андрей, прослушав лекцию, задал вопрос:

— Ты будто на фронт уходишь. Все нормально?

— Абсолютно. — Никита подозвал его поближе, шепнул на ухо. — Но ты все-таки посматривай в бинокль почаще, понял?

— Хорошо.

— Да, и еще. С минуты на минуту должны подойти арендаторы с одной местной базы за катером. Они оплатили, я все подготовил еще вчера, отдашь по квитанции.

— Конечно.

Они пожали друг другу руки. Андрей так и остался в недоумении. Он молча наблюдал, как Никита прицепляет коротким тросом одну к другой приготовленные лодки, словно пару лошадей, и ювелирно отчаливает, не задев ни одного камушка, а затем поднялся на мостик. По дороге о чем-то хотел спросить женщину в платке, но передумал. Слишком мрачно она выглядела на фоне Озера, похожая на жену моряка, который уже никогда не вернется из похода.

5

Журналисты еще долго не решались выйти из укрытия, боясь попасть в зону видимости оставшихся в корпусе людей Крупатина. Стас не мог поручиться за точное количество охранников. На тропе, ведущей к пляжу, Наташа насчитала четверых сопровождающих вместе с двумя пленниками. Но на главной аллее возле корпуса стояли две машины — черный монстр-джип, сверкающий хромом, и что-то попроще, издалека не разглядеть. Стало быть, людей могло быть и больше. Но стоять бесконечно у дерева и гадать было невозможно.

Наташа еще раз проверила телефон.

— Как в танке.

— Тогда выбора нет, — выдохнул Стасик.

— У нас никогда нет выбора.

Опасливо озираясь, они стали спускаться по тропинке вниз. Пройдя несколько метров, Стасик резко ушел влево, сойдя с тропы.

— Я знаю дорожку короче!

Они обогнули самый нижний одноэтажный корпус. По дороге Стасик бросил печальный взгляд на разбитое крыльцо, сделал на ходу несколько снимков. Он жалел, что не захватил фотоаппарат при первом посещении лагеря, что было бы логично для человека его профессии и призвания, и сейчас пытался наверстать упущенное. Он едва не налетел на скамейку, снимая открытую эстраду и главную аллею, и когда Наташа, сморщившись, шикнула на него, прекратил съемку.

Стасик повел подругу вдоль зеленого забора мимо густых зарослей, мимо туалета, скособоченного деревянного здания, вокруг которого до сих витал сильный запах аммиака.

— Давно никто не живет, а воняет как раньше! — заметил Стасик.

Узкая тропа вывела их к стадиону с противоположной стороны. Стасик бежал позади футбольных ворот, Наташа едва поспевала.

— Не отставай!

— Не командуй!

На бегу Наталья проверяла телефон. Сигнал не появлялся, и это было очень странно: в любой части побережья курортного озера всегда можно поймать даже слабый сигнал, для чего требуется лишь сменить позицию, но сейчас, в этом гребаном лагере, телефоны превратились в бесполезный артефакт, подобный осколкам давно погибшей цивилизации. Наташа едва не швырнула его в кусты.

Они пересекли стадион по беговой дорожке (Стасик не забывал на бегу делать снимки), пробежали сквозь узкую полоску леса за трибунами, взобрались на небольшое возвышение на опушке. Стасик осторожно выглянул из-за дерева.

— Мы успеваем.

Группа двигалась с прежней скоростью по песчаной тропе прочь от лагеря к дальнему пляжу.

— Бежать открыто нельзя, — сказала Наташа. — Есть тут тропки?

— По обрыву.

И они помчались дальше. Держались параллельно песчаной тропе, которая тянулась под обрывом десятью метрами ниже. Наташа видела серую гладь воды, похожую на гигантское серебряное блюдо, но думать ни о чем не успевала — ни об ожидавших отплытия друзьях, ни о Кире. Перед ней сейчас стояла лишь одна задача — добежать вовремя и остаться незамеченной. Впрочем, сможет ли она спокойно оставаться в укрытии, если случится самое страшное? А если нет, то не бегут ли они сейчас прямо в… нет, об этом думать не хочется, совсем не хочется, и она старается не думать ни о чем, просто бежать, чтобы успеть, а действовать придется сообразно ситуации.

Она едва не налетела на Стасика. Если бы вовремя не остановилась, могла бы скатиться вместе с напарником по склону, сдирая в кровь руки и лицо, прямо под ноги людям Крупатина.

— Тише! — прошипел Стас, пригибаясь к земле. Наташа присела рядом, отдышалась. Когда немного пришла в себя, посмотрела вниз и обнаружила, что они достигли конечной цели, то есть пляжа. Крупатин встречал вновь прибывших. Наташа не видела его так близко очень давно. Первая их встреча случилась пару лет назад на пресс-конференции, посвященной началу строительства торгового центра. Ей даже удалось переброситься с ним парой фраз по окончании официальной части встречи, за бокалом шампанского. Эксклюзива потребовал главред Чудинов, никогда не довольствовавшийся той общей информацией, что обязательно появится во всех остальных СМИ. Сама бы она ни за что к Крупатину не подошла. Ей, во-первых, никогда не нравился такой тип мужчин — нахрапистые, щекастые, с обязательной короткой стрижкой и пивным животом (чем-то Крупатин походил на местного «шерифа» Никиту, но последний явно выигрывал приятной мимикой). Во-вторых, Наташа слышала о нем много нелестного, а репутация объекта всегда являлась для Ростовцевой определяющим фактором, и даже главный редактор не всегда мог заставить ее «постелиться» перед фруктом, который ей не нравился.

Сейчас Крупатин выглядел еще хуже, чем на той пресс-конференции. Он осунулся, щеки висели, цвет лица сливался с серой гаммой утра, руки тряслись.

— Как с похмелья, — буркнула Наталья, не подозревая, насколько точны ее предположения.

— Неудивительно, — отозвался Стасик. Он только что отключил в фотоаппарате все звуки, способные привлечь внимание, и теперь снимал без перерыва. О чем говорили мужчины внизу, Наташа не могла разобрать, слышала лишь приглушенное бормотание. Но явно ничего радостного пленников не ожидало.

Полина Крупатина и ее возлюбленный, понурые, стояли чуть в стороне. Из охранников особо выделялся лишь один, крупный и лысый, в черной футболке, довольно угрожающего вида. Остальные будто вылезли из кондиционированного офиса или спрыгнули с обложки «Форбс».

Наташа всей душой надеялась, что их со Стасиком предположения окажутся ошибочными.

6

Даниил буравит их тяжелым взглядом. После недавнего шторма он чувствует себя значительно лучше. В голове наступило долгожданное просветление. До сего момента он терялся в лабиринтах разума и никак не мог услышать, что говорит ему израненное сердце. Он слышал лишь тамбурины и пионерские горны, мешавшие принять решение. Сейчас все в порядке. Он знает, что должен сделать, и унылый вид «подзащитных» убеждает в верности выбранного пути. У Полины дрожат губы, в глазах хрустальными льдинками застыли страх и ненависть. Игорь держится лучше, вместо ненависти излучает осмысленную злость — злость человека, который уверен, что прав. Но и он бледен, очевидно, понимает, что впереди их ждет не пасхальный кулич.

Они оба надеются на здравомыслие. Просто не могут поверить, что Даниил на это способен.

— Мне был глас, — говорит Даниил с гримасой мученика. — Он сказал мне, что мужчина должен уметь навести порядок.

Он шмыгает носом, смотрит на песок под ногами. Полина решает воспользоваться паузой, чтобы напомнить условия соглашения.

— Ты же сказал, что отпускаешь нас.

— Все верно, отпускаю, — отвечает Даниил. — В свободное плавание.

Неожиданно для себя он понимает, что не может взглянуть ей в глаза. Он только слышит ее громкое дыхание и готовится стойко вынести вспышку гнева. Но она не произносит ни слова.

Даниил поднимает голову и, избегая встречаться глазами с супругой и ее приятелем, делает знак своим людям уводить пленников. Он указывает рукой себе за спину.

— Дальше по берегу — полуостров… там тихо.

И он сразу отворачивается к Озеру и Острову. Созерцание пейзажа доставляет ему несказанное удовольствие. Мир вокруг наконец-то обретал стройные очертания.

Основная группа направляется от пляжа дальше к южной оконечности побережья, но возле Крупатина остается один. Это Славик.

— Уверен? — спрашивает он.

— Абсолютно, — не оборачиваясь, отвечает Даниил. — Есть сомнения?

Славик на несколько секунд замирает. В глазах отражается внутренняя борьба: слепо довериться хозяину, оставив его в своем праве решать проблемы, либо следовать инстинкту, который подсказывал, что решение проблемы таким образом весьма чревато.

— Я спрашиваю, есть вопросы?

Даниил проявляет нетерпение, и едва теплившийся огонек здравого смысла в глазах Славика гаснет.

— Вопросов нет.

— Отлично. Только пусть все пройдет тихо.

Славик уходит. Даниил стоит еще немного. Ему нравится наблюдать Остров с этой точки побережья, здесь открывается совсем другой вид. На почти неуловимые мгновения в нем вспыхивает настоящий ураган странных эмоций — ему хочется прыгнуть в воду с разбитого понтона, просто раздеться, разбежаться и бултыхнуться пузом вниз — но вскоре рассудительность возвращается.

Он оборачивается. Ему кажется, что среди деревьев на лесном склоне мелькает какой-то странный свет, похожий на блик от стекла, но глаза внезапно слезятся. Он смыкает ресницы, пальцами трет глазницы и переносицу. Смотрит вновь. Вероятно, ему просто показалось. Ему сегодня многое чудится, ха-ха…

7

— Я понял, куда их повели, — сказал Стасик внезапно осипшим голосом. Он огляделся вокруг, будто в поисках стакана воды, чтобы промочить горло.

— Куда?

— На мыс, где мы в детстве купались. Там очень глухое место, сплошной камыш.

Наташа побледнела. В тысячный раз посмотрела на дисплей телефона. Сигнала по-прежнему нет. Она попыталась набрать номер в надежде, что звонок пробьет канал, но телефон ответил тремя короткими гудками и молчанием.

Они посмотрели друг на друга. Слова не требовались. В одну минуту жизнь перевернулась с ног на голову. Ни одно из их прежних журналистских приключений не приближало к способности сделать то, что им оставалось в нынешней ситуации. Они прошли хорошую школу, но сейчас журналистикой уже не пахло.

— В штаны не надуешь? — спросил Стасик. Он не улыбался. Лицо походило на трагическую театральную маску.

— Только после тебя.

— Тогда вперед.

Они поднялись. Стасик подал Наталье руку. Она с благодарностью ее приняла. Похлопала друга по плечу.

— Удачи нам обоим.

Они помчались дальше вдоль обрыва. Толстые корни деревьев тянулись к тропе, пауки прыгали с веток, атакуя. Казалось, нога человека не ступала здесь много лет — ни бумажек, ни алюминиевых банок, обильно встречавшихся на всем побережье Озера, здесь не попадалось. Стасик был прав, идеальное место для…

В желудке у Натальи заворочался рычащий монстр. Ей по-прежнему не хотелось даже думать о том, что здесь готовится.

Они преодолели расстояние до мыса примерно за минуту. Дальше идти было некуда, лес резко обрывался, а на склоне росла высокая трава, скрывавшая неровности рельефа. Сломать ногу здесь ничего не стоило. У подножия склона была небольшая полянка, скрытая высокими кустами от воды и потенциальных зевак с другого берега. Где-то здесь, за зарослями, раньше был деревянный мосток, с которого ныряли в воду пионеры-нарушители, но он наверняка уже сгнил.

Четверо мужчин и одна девушка остановились на полянке. Женщина рыдала в голос. Возлюбленный держал ее за плечи, пытался вывести из кольца оцепления, но, разумеется, ничего не получалось. Самый крупный из людей Крупатина, лысый, спокойно и без суеты вынул из внутренностей куртки темный предмет — пистолет с длинным стволом. Игорь что-то закричал, что-то вроде «Спятили?!», стал метаться по поляне, но лысый быстро пресек его панику — схватил за волосы, оттолкнул от себя и с большим замахом ударил ногой в голову, как футбольный мяч. Полина завизжала. Игорь улетел в траву. Славик направил на него оружие.

Времени на переглядывания не оставалось. Наташа выскочила из укрытия. Стас щелкал фотоаппаратом.

— Э, шпана!!! — крикнула Наталья. — Улыбнитесь! Вас снимает скрытая камера!

8

В палаточном лагере встречали транспорт. Артур, Кира и Константин стояли на берегу и смотрели, как Никита ведет за собой, как корову на привязи, вторую лодку. Староста приветственно махнул рукой, отпустив одно весло. Даже с большого расстояния было видно, как пот течет по его упитанному лицу.

— А что это за хвост за ним увязался? — спросил Костя. Из-за мыса справа на небольшом удалении от Никиты вышла еще одна лодка. Несомненно, она тоже двигалась сюда.

— Не знаю, — сказал Артур. Он повернулся к девочке, потрепал волосы. — Как ты, юная леди?

— В порядке. Но надо бы поторопиться.

— Что-то чувствуешь?

— Да. — Кира смерила его внимательным взглядом, потом неожиданно повернулась к Озеру спиной и стала смотреть в сторону леса на восточном побережье.

— Что-то не в порядке там? — заволновался Артур. Кира вздохнула.

— Пока не знаю, но точно надо быстрее.

— Верю на слово.

Константин отправился к лагерю за вещами. Там его виноватой улыбкой встретил Вениамин Карев. Убедившись, что его не слышит супруга, профессор сказал:

— У меня есть мощный бинокль.

— Это здорово, — буркнул Константин, закидывая на плечо рюкзачок.

— Я буду присматривать за вами.

Костя положил ему руку на плечо.

— Анатольич, не тушуйся. Мы привезем тебе сувенир. Березовый веник, например. Ты же любишь париться?

Карев смутился, вернулся к своему занятию. Константин так и не понял, чем конкретно занимался профессор, он видел лишь его спину, загораживавшую инструменты из автомобильного ремкомплекта. Костя огляделся. Олеся Гисыч словно испарилась, бродила где-то по окрестным лесам, а может, послушалась совета своего мелкого и упорола на шоссе ловить попутку; флаг ей в руки, все равно никакого толка от этой жеманной девицы здесь не было.

— Братство кольца распалось. — Константин шмыгнул носом и отправился к берегу.

Никита уже причаливал.

9

Наталья мчалась сквозь заросли, почти не разбирая дороги, лишь интуитивно находя путь к спасению. Они со Стасиком должны обогнуть лагерь, выскочить в ту же дыру в заборе, через которую здесь очутились, и дальше… а вот куда дальше — это уже вопрос. Решать проблемы по мере их поступления — ее неизменный девиз, что-то вроде «Я подумаю об этом завтра», но сейчас никакого «завтра» у нее не было. Счет шел на минуты. Маневрируя на пересеченной местности, она чувствовала себя девчонкой, прячущейся от прохожего, которому «посчастливилось» очутиться на траектории полета сырого яйца. Отличие лишь в количестве адреналина: нынешний «прохожий», вычислив номер квартиры, из которого метнули снаряд, не ограничится ритуальной поркой — он может содрать шкуру.

Где-то в нескольких шагах позади несся Стасик. Она слышала его тяжелое дыхание. Когда впереди мелькнули разбитые скамьи стадиона, Наташа решила остановиться на секунду, хотя и понимала, что промедление может стоить дорого. Она сбавила ход, обернулась…

…и сразу остановилась, на миг забыв о преследовании.

— Стас!

Он не отвечал. Не мог говорить, потому что задыхался. Его лицо и шея блестели от пота, но не только.

— Стас, что?…

Он совсем побелел от шока. В глазах стояли слезы.

— Он выстрелил в голову…

— Что?!

— Он стрелял!!! — крикнул Стасик. — Я его снял! Голова разлетелась как арбуз!

— Чья?!

— Парня.

— О-о, черт! — Наташа прикрыла рот рукой, оглядываясь в панике.

Что теперь? Куда? В какую инстанцию бежать жаловаться здесь, в глухом лесу, в пяти километрах от трассы и пятнадцати от ближайшего более-менее цивилизованного населенного пункта, в котором есть хотя бы участковый, пусть даже и пьяный, но с пушкой? До Тайгинки им пешком не добежать, а снарядить автомобиль они не успеют, да и перехватят их на проселке как пить дать — устроят погоню почище киношных и похоронят в ближайшем кювете. Даже если найти устойчивую связь, звонить нет никакого смысла: решившийся на убийство Крупатин располагает достаточным количеством мозгов, чтобы подготовиться к приезду ментов. Впрочем, насчет мозгов Наташа все-таки немного сомневалась: Крупатин, стоявший на разрушенном пляже пионерского лагеря, сильно смахивал на лунатика, ничего не помнящего о своем пути сюда.

«Это Озеро, — подумала Наташа. — Я сама в нем чуть не утопилась».

Все эти мысли — колючие, неприятные, противоречивые и доводящие до слез — пронеслись в ее голове за три-четыре секунды. Стасик утирал лицо. Фотокамера покачивалась на шее, стыдливо прикрывая линзу объектива.

— Нет времени, — сказала Наташа. — Надо уходить.

— Куда?

— Сам знаешь.

Наталья подняла руку, указывая на просвет между деревьями. Отсюда Остров был виден отчетливо. Он ярко выделялся на общем фоне Озера, потонувшем в сером мареве.

— Есть тропинка короче? Не по лагерю, а вдоль берега?

— Не знаю, надо искать.

— Искать некогда. Они идут, слышишь?

Стасик прислушался. Со стороны пляжа до них донесся треск сухих веток.

— Ладно, за мной! — Стасик бросился влево, помчался по открытой местности, по беговой дорожке стадиона, уже не маскируясь. Но вместо главной аллеи, ведущей к центральным воротам (самый короткий путь к палаточному лагерю пилигримов), Стасик нырнул в заросли позади фанерных портретов пионеров-героев. Он даже задел рукой один из щитов. Наталья не была уверена, но, кажется, на кулак налетел Марат Казей.

Все, что последовало далее, Наталья позже восстанавливала в памяти с некоторым усилием. Она будто провалилась в дыру, потеряв ощущение пространства и времени. Так случалось с ней, когда она выходила из состояния тяжелого похмелья: время и пространство превращались в гигантский пузырь, лениво переваливающийся по склону горы, и она катилась внутри него, оторванная от твердой почвы. Состояние вдвойне ужасное от того, что не знаешь, когда оно закончится и закончится ли вообще.

На диком побережье, отделявшем пионерский лагерь от кромки воды, не осталось хоженых троп. Если они и существовали здесь, то за двадцать лет небытия, в которое лагерь провалился вместе со страной и людьми, они исчезли. Лишь реликтовые куски дерьма, пожелтевшие страницы древних газет, использовавшиеся вместо туалетной бумаги, да осколки стеклянных бутылок напоминали о присутствии здесь некогда разумных существ. Внезапно стало очень темно, словно солнце поглотила черная туча. Прутья и ветки хватали за бока и руки, царапали лицо, тяжелый отравленный воздух въедался в ноздри, а ноги будто проваливались в трясину. Наталья бежала и бежала (хотя моментами ей казалось, что она ползет как улитка), не видя цели и игнорируя препятствия. В голове все это время слышался омерзительный шепот, будто кто-то шептал прямо в ухо, касаясь губами. Что именно шептали, она не разбирала.

В конце концов, она всем телом налетела на плотную сетку рабицу, впечатавшись в нее лицом. С криком отлетела назад и тут же «проснулась», встретив спиной мягкое, но устойчивое препятствие. Это Стасик поймал ее сзади. Каким образом бежавший впереди друг оказался позади нее, известно одному черту (Бог в эти места, кажется, давненько не заглядывал). Но зато мир хоть и ненадолго, но обрел очертания.

— Ты в порядке? — кажется, спросил Стас.

— Да, — кажется, ответила Наташа.

— Тогда давай поверху, наши близко…

Он двинул ее вперед, на сетку, она забросила руки на толстую металлическую перекладину, подтянулась. Стасик толкнул ее под ягодицы, и через мгновение Наташа уже шлепнулась по другую сторону преграды, ударившись ребром о корень. Секунды на стон, пока перелезает Стасик, и снова — бег, снова туман в голове, скорость, хлещущие по лицу ветки. И усилившийся, но по-прежнему неразборчивый, шепот в ушах, словно помехи в старом советском радиоприемнике, тщетно пытающемся поймать на средних волнах вражескую станцию.

В какой-то момент все закончилось. Перед ней открылась ровная поляна, впереди мелькали синие и желтые полотнища палаток. Кажется, финиш… или новый старт?

Она упала на траву возле крайней палатки, не в силах выдавить ни слова. Если бы ей сообщили, какое расстояние она покрыла за считанные минуты и насколько сократила путь, ни за что бы не поверила. Ей казалось, что все это время она топталась на месте по колено в болотной жиже.

К ней бросился Константин. Схватил за плечо, перевернул лицом к небу. Ужас, в первый момент обезобразивший и без того неровные от трехдневной пьянки черты, сменился любопытством.

— Ты откуда?!

— Костя… — тяжело дыша, выдавила Наташа, — прыгайте все в лодки и… уматываем… быстро!

Подоспевший Стасик, перепрыгнув в два прыжка костровище, крикнул:

— Бегом, бегом, бегом!

Костя побледнел:

— Что вы натворили?

— По пути расскажу! — Наташа вскочила на ноги и бросилась было к берегу, но в этот момент из соседней палатки вынырнула седая голова Вениамина Карева. Наташа метнулась к нему.

— Вениамин Анатольевич, собирайтесь, возьмите сумки с документами и ключи от машин и бегите к хутору так быстро, как только сможете. Найдите Николая или кого-нибудь, кто сможет связаться с большой землей…

— Что сл…? — начал Вениамин, но лицо Натальи перекосила гримаса нетерпения.

— Только что на берегу убили человека, возможно, не одного. Убийц четверо, организатор — Даниил Крупатин. Запомните — Крупатин! Сообщите куда-нибудь и спрячьтесь. В любом доме, куда впустят, хоть у того же Николая, объясните ситуацию… Побыстрее убирайтесь отсюда!!! — закричала она, видя, что профессор тормозит.

— Э… да, конечно.

Она хлопнула его по плечу и помчалась к берегу. Там ожидал Стасик. Он успел сказать пару слов Никите. Староста порывался вылезти из лодки, но Наташа его остановила жестом.

— Лучше валить на Остров и отсидеться там!

— Да, — подтвердил Стас. — Пока они сообразят, кто мы такие и откуда притащились. Мы еще сократили путь, а они пойдут вокруг. У нас небольшая фора, но если будем тут стоять… У вас же есть спутниковый телефон?

Никита в ответ лишь подавленно кивнул.

— Все так серьезно? — поинтересовался Артур, стоявший в лодке.

— Двойное убийство! — рявкнула Наташа. — А мы — единственные свидетели! Поверь мне как журналисту, это очень серьезно!

Никто не двинулся с места. Пилигримы словно оцепенели. Время замедлилось. Никита, раскрыв рот, смотрел на Наталью и лихорадочно соображал, с чем ему придется столкнуться в ближайшие часы; Артур так и стоял враскоряку, одной ногой на берегу, другой — в лодке; Костя держал весло, которым только что собирался оттолкнуться от берега; Стасик зажал в руках фотоаппарат с направленным в сторону Острова объективом.

Шевелилась только Кира. Она уже сидела в первой лодке и только что нацепила спасательный жилет.

— Завяжите мне, пожалуйста, — попросила девочка.

Оцепенение слетело, будто кто-то отжал кнопку «пауза» на пульте плейера.

— Да, конечно, — сказал Артур.

— Вениамин Анатольевич! — крикнула Наташа Кареву, запрыгивая в лодку к племяннице. — Немедленно уходите все вместе отсюда. Стас!!!

— Да? — вздрогнул Гисыч.

— Где твоя жена?!

Стасик растерялся. О супруге он напрочь забыл.

Наталья махнула рукой, веля прыгать во вторую лодку. Времени на конвульсии не оставалось. Если Олеся умная девочка, то она уже на пути к дому; если же снова истерит, надеясь привлечь к себе внимание, то сама виновата.

— Стас! — поторопила Наташа. — Ты уже ничего не можешь сделать!

Он сплюнул на песок, опустил ногу в лодку. Занес вторую. Лодка покачнулась.

— Добро пожаловать на «Титаник», сэр, — произнес Никита и подал руку.

Глава тринадцатая. Преодоление страха

1

Человек и птица недолго смотрели друг на друга. В черных бусинках глаз залегло одобрение, Даниил был готов поклясться в этом. Чайка лишь сказала «кирррк!», взмахнула гигантскими крыльями, подняв облако пыли, и умчалась прочь.

Вскоре подошел Славик. Он был взволнован, от него пахло паникой и страхом. У менее крепких людей подобный запах практически неотличим от запаха дерьма, но Славик никогда не ломался раньше, чем ломался сам Крупатин, а босс пока не обнаруживал признаков разложения.

— Испарились, — доложил боевик. — Машин поблизости нет, через ворота никто не проходил, мимо корпуса никто не пробегал.

— Отсюда вывод, — кивнул Крупатин, закладывая руки за спину, — что они либо из местных, либо из дикарей, а в заборе моего лагеря полно дырок.

— Послать людей в поселок?

— Чтобы привлечь к себе еще больше внимания? Ты еще зачистку с автоматами устрой, умник.

Даниил перевел взгляд на водную гладь. Ему не требовалось включать свое природное чутье на полную мощность, чтобы получить ответ. Сегодня Даниил получал готовые ответы извне. «Птичка в клюве принесла» — подумал он и хмыкнул.

— Что смешного? — спросил Славик. Голос его звучал нервно.

— Я их вижу, — сказал Крупатин, — вот что самое смешное.

Славик не понял.

— Что ты пялишься, воин? Здесь рядом дикари стоят уже несколько дней… ты не знал?

Славик только пыхтел.

— Не знал, — согласился Крупатин. Он поднес к глазам руку. Посмотрел на золотой перстень, украшенный змейкой. Отцовский подарок. Папа верил в своего сына, и сын не может подвести своего папу. Всякое дело следует доводить до конца.

— Где катер?

— Какой катер? — снова не понял Славик.

— Понятно, ты не в курсе. Утром нам должны были пригнать катер с лодочной станции. Я жду его здесь уже битый час. Ты можешь узнать, почему его до сих пор нет?

— Хорошо, я проверю.

— Давай, любезный, проверь. Я буду ждать здесь.

Славик оправился к лагерю, на ходу вынимая сотовый телефон. Даниил вновь вернулся к созерцанию Озера. Он не лукавил. Он действительно видел внутренним оком, как две лодки, полные людьми, отплывают от берега и берут курс на Остров. В каждой сидят по трое. В первой — девочка, молодая женщина и парень, во второй трое мужчин. Даниил будто сам снаряжал экспедицию — настолько четко вырисовывались в его сознании детали.

Вскоре он узрел их и собственными глазами. Две маленькие точки появились у западного побережья. Весла шевелились как усики у тараканов. Даниил сощурил глаза, всматриваясь вдаль. Все так и есть, шесть человек. Это потрясающее умение — видеть внутренним оком. Откуда оно только взялось, хотелось бы знать.

Даниил посмотрел в небо. Над головой с криком вновь пролетела странная пятнистая птица. Она поторапливала его.

— Я скоро, — молвил Крупатин.

Птица полетела к Острову.

2

Берег постепенно отдалялся. Отсюда, на расстоянии в триста метров, он казался очень родным, хотя пилигримы провели на нем всего несколько дней. Возможно, подобные чувства вызывало то обстоятельство, что на берегу осталось полно дорогих сердцу вещей — палатки, сменная одежда, кружки-ложки… автомобили, в конце концов. И вот теперь все это отдалялось, медленно и величаво, под звуки гребущих по воде весел и скрип уключин.

Артур греб спокойно, без рывков, но смотрел на берег угрюмо. Кира, сидевшая на корме, глядела иначе. Она все еще прислушивалась. Артур несколько раз порывался ее спросить, что она «слышит», но каждый раз язык прирастал к нёбу. И хоть он не мог видеть ее глаз, а лишь затылок, он их живо себе представлял: глаза у Киры делались стеклянными, как у сувенирной фарфоровой фигурки, отвергая любую возможность внятного диалога. Лишь однажды девочка повернула голову на восток, и в глазах при этом ненадолго затеплилась «разумная жизнь». Артур проследил за ее встревоженным взглядом и увидел большую птицу, скользящую на бреющем полете почти над самой водой. Птица тоже летела куда-то в центр Озера.

Артур обменялся взглядом с Наташей.

— Не мешай, — кивнула та.

Сама Наталья на берег не смотрела, потому что сидела лицом к Артуру и Острову. Наташа изучала темные воды, лениво движущиеся мимо лодки. Под темно-зеленой толщей иногда появлялись гигантские черные пятна, похожие на спины мифических чудовищ, а иногда пучина становилась чуть светлее — Озеро мелело в этих местах, выпячивая большие гладкие валуны. Ветра не было, атмосфера вокруг по-прежнему напоминала тяжелый многодневный городской смог, режущий ноздри.

— Странное затишье, тебе не кажется? — спросила Наталья.

— У меня было так же. Но ты не беспокойся, это затишье обманчиво.

— Мне поводов для беспокойства и без того хватает.

Артур лишь грустно усмехнулся. Экспедиция началась не так, как он предполагал, и, следовательно, могла протекать иначе, чем планировалось.

— Что думаешь делать? — спросил он Наташу. Вместо ответа журналистка посмотрела за его плечо. Чуть впереди и справа по курсу шла лодка Никиты, стартовавшая от берега второй. Налегавший на весла как заправский гребец Костя сразу обошел неторопливого Артура и продолжал уходить в отрыв. Никита, сидевший посередине лодки, терзал трубку спутникового телефона, но, судя по унылому виду, ощутимых результатов в установлении связи с большой землей так и не добился.

— Продолжай набирать! — крикнула Наташа.

— Бесполезно! — развел руками Никита. — У него даже питания нет!

Голоса их разносились над водой приглушенно, но отчетливо. Чтобы быть услышанным, повышать голос не требовалось.

— Ты заряжал его?

— Обижаешь.

Наташа вздохнула. Если уж хваленый спутниковый аппарат не реагировал на включение, то связи у них не осталось совсем. В компании не нашлось ни одного мобильного телефона, способного нащупать ближайшую базовую станцию. Наташа начинала думать, что Остров вступил с ними в какую-то странную игру. Если Артур прав в том, что рассказывал минувшей ночью об Озере и его Хозяине, то приключений им не избежать.

Артур словно читал ее мысли.

— Все предсказуемо, — спокойно заметил он. — Никакой связи у нас не будет до тех пор, пока мы не примем твердое решение вернуться и никогда больше не возвращаться.

Артур обернулся к Острову, приподняв весла над водой. Наташа смотрела, как падают с них хрустальные капли.

— А принимать решение придется очень скоро. Метров через триста-четыреста нас ждет первое испытание. Готовы?

Наташа не ответила.

— Кира! — позвала она.

Девочка обернулась.

— С тобой все в порядке?

— Со мной — да. А вот с ним… не очень.

Кира указала рукой на далекую точку на северо-восточном побережье. Наташа пригляделась, прикрывая глаза от света неба. Впрочем, она могла бы и не стараться, потому что поняла, кого имеет в виду племянница. Конечно, с ним всё далеко не в порядке, с этим мерзавцем.

Человек (всего лишь маленькая черная точка) стоял на открытом песчаном берегу недалеко от бывшего пионерского лагеря. Крупатин был один.

— Тура, у тебя есть в сумке бинокль?

— Да, возьми.

Наталья недолго рылась в рюкзаке, натыкаясь на непонятные предметы, и на самом дне откопала большой туристический бинокль. Она отбросила заслонки и приблизила окуляры к глазам. Долго не могла найти объект, перепрыгивая с деревьев на разбитые деревянные мостки, и вдруг прямо перед глазами возник он… Наталья отпрянула. Для такого удаления Крупатин в бинокле приблизился слишком сильно. Возможно, ей показалось. Она прильнула вновь. Нет, все верно, это он на среднем плане, виден очень хорошо. Чертовщина какая-то.

С течением времени Крупатин преображался. С ним определенно происходили какие-то процессы. Круги под глазами стали почти черными, рот приоткрылся, обнажив два ряда неровных и далеко не белоснежных зубов, широкий лоб нависал над лицом, как у Бориса Карлоффа в роли чудовища Франкенштейна. Крупатин смотрел в их сторону. Он не мог их видеть на таком расстоянии, но Наталью не покидало ощущение, что его взгляд проникает прямо в ее внутренности.

Она опустила бинокль.

— Что с ним?

— Заболел. — Кира опустила голову, закрыла глаза рукой, постукивая пальцами по носу. — И он хочет догонять… он знает, за кем нужно гнаться.

— Уверена?

Кира отрывисто покачала головой, давая понять, что ни в чем нельзя быть до конца уверенным с таким «высокоточным прибором», как интуиция восьмилетней девочки, пусть даже и экстрасенса.

— Хотел бы я на это поглядеть, — вмешался в разговор Артур.

— А я — нет.

Наташа перевела бинокль на Остров. Видимость оставляла желать лучшего. Наталья сумела разглядеть лишь гигантские валуны у неприступного отвесного берега и узловатые стволы берез, загораживающих холм. Остров как Остров, ничего необычного… но если до сих пор безмолвный страж Озера Наташу пугал, то в эту самую минуту, после новостей о преследовании, она увидела в нем едва ли не шанс к спасению, словно Остров был способен ее укрыть, спрятать и защитить.

Наталье с трудом удалось подавить порыв выбросить неторопливого прибалтийского друга за борт и самой как следует налечь на весла.

3

— До точки невозврата метров двести, — объявил Никита. — Ты бы сбавил ход, олимпиец.

Константин якобы не услышал. Его серая футболка стала совсем мокрой, струя пота затекла по спине в джинсы, влага застилала глаза.

— Эй! — повысил голос Никита. — Мы серьезно обгоняем Артура! Этого делать нельзя, слышишь меня!

— Да, — фыркнул Костя. — Еще десяток гребков. Надо же мне как-то выгнать похмелье.

— Нашел чем выгонять.

К ним повернулся Стас, сидевший на корме. Расчехленная камера сверкнула линзой.

— Боюсь, нам все-таки надо наддать, — сказал он.

— Боюсь, это не в нашей компетенции, — огрызнулся Никита. — Если Артур прав, то скоро мы вообще развернемся обратно.

— Никаких «обратно», только вперед.

— Слышу речь… — снова фыркнул Костя, загребая веслами воду, — … не мальчика, но мужа… бывшего мужа…

Он хихикнул. Стасик не отреагировал на глупую шутку, уставился на покинутый берег.

— Кстати, не забывайте, что с нами третий, — напомнил Никита. — Его тоже нельзя терять.

— А мы ему няньки? — спросил Костя. — Пусть идет рядом и не мешается.

— Черствый ты, не зря до сих пор всего лишь водитель служебного автотранспорта.

— Убью тебя, лодочник…

Костя бросил весла. Лодка по инерции продолжала путь, сильно забирая вправо. Пассажиры замерли, наблюдая траекторию неуправляемого судна. Лодка определенно разворачивалась в обратную сторону, повинуясь какому-то невидимому импульсу. Во всяком случае, ее не несло течение и не подталкивал ветер — водная гладь Озера мало отличалась от зеркала.

Когда лодка встала перпендикулярно курсу, Костя вновь опустил весла в воду.

— Нет, брат, так не пойдет, — буркнул он, — домой нам еще рано.

Несколькими твердыми движениями он вернул судно на прежний курс.

— Какая здесь глубина, шериф? — спросил Стас.

— До четырнадцати метров.

— Ого. — Стасик посмотрел в пучину с уважением.

Бизнесмен Дмитрий Кожемякин не отставал. Он занимал позицию между двумя лодками, отклоняясь немного к западу от маршрута. Он греб довольно уверенно, но постоянно оглядывался, чтобы убедиться в верности курса и проверить, не сильно ли оторвался от каравана. Несмотря на браваду, Дмитрий не желал оставаться в гордом одиночестве посреди толщи непредсказуемой воды.

— А твой «директор мяса» не робкого десятка, — заметил Константин. — Пилит как катер, того и гляди вперед вырвется.

— Не вырвется, — ответил Никита, — он не самоубийца, хоть ему тоже очень хочется доплыть.

— Сегодня на Острове приемный день.

Они пропыли еще несколько десятков метров. Точнее вычислить расстояние никто бы не смог. Вокруг простиралась лишь вода, тихая, гладкая, как деревенский пруд. Казалось, ничто не может предвещать беды здесь, в этом райском уголке планеты. Константин стал грести медленнее. Никита с раскрытым ртом смотрел на далекий южный берег, упиравшийся в шоссе. Уснувшая цивилизация теперь напоминала о себе лишь отблеском ветровых стекол проносившихся по далекой дороге автомобилей. Даже уключины перестали скрипеть.

Пилигримы впадали в транс.

Стас услышал орган. Чистый, хрупкий, нежный и грандиозный инструмент — один из тех, что были записаны на виниловых пластинках отца. Кажется, орган эстонской церкви Кадрина. Отец увлекался классикой, собрал большую коллекцию, привозя редкие пластинки из заграничных командировок целыми стопками, как другие возили шмотки и «фанту». Больше всего Стасику нравились органы. Он мог слушать их часами, не замечая времени, криков одноклассников со двора и стекавшей по подбородку жирной слюны. Великая музыка обрушивалась на него, не оставляя места меркантильным желаниям.

Вот и сейчас, глядя на легкую зыбь, пробежавшую по водной глади Озера, Стас почувствовал то же самое: глубину и мощь Природы, готовой и одарить человека сказочными богатствами, и раздавить как клопа. Орган Кадрины укладывался в пейзаж так, будто был создан специально для него. Стас поднял голову, посмотрел на вторую лодку, медленно плывущую по воде всего в десяти метрах позади. Стас нисколько не удивился, увидев подавленность гребца и пассажиров. Артур точно так же медленно двигал руками, опуская и вздымая весла, отнюдь не добавляя суденышку скорости. Кира все так же сидела на корме и глядела на уходящий от лодки след. Наташа, раскрыв рот, смотрела в небо. Всех семерых, включая Дмитрия Кожемякина, охватило оцепенение. Каждый слышал в гипнотической тишине что-то свое — от органа до пения двуручной пилы. Музыка успокаивала путешественников, даря минуты наслаждения перед бурей.

— Одна вода кругом, — неожиданно произнес Костя. Он все-таки бросил весла и теперь безвольно опустил руки на борт. — Представляю, каково было бы в открытом море, если даже тут сосет под ложечкой.

— Ты не бывал на море? — спросил Стас, немного раздосадованный нарушением тишины.

— Нет.

— Побываешь еще, — сказал Никита, — какие наши годы. Я вот хочу в Австралию. Там…

Он умолк, подбирая слова. На помощь пришел Костя:

— Там кенгуру?

Они рассмеялись. Смех оказал расслабляющее воздействие. Никита махнул рукой Кожемякину, дескать, подгребай активнее. «Гендиректор мяса» будто только ждал приглашения, налег на весла и сократил отставание от каравана. С ним уже можно было разговаривать, не повышая голоса.

— У вас все в порядке? — спросил Никита.

— Да, — кивнул Дмитрий. — Мы подошли к границе?

— Пожалуй.

И в этот момент все семеро, как по команде, повернулись в сторону Острова.

Дмитрий бросил весла и поднялся на ноги.

Кира развернулась на корме, обхватив руками плечи.

Наташа закрыла ладонью рот.

Никита и Костя шумно выдохнули.

— Начинается, — сказал Артур.

В сотне метров от эскадры, словно разделительная полоса, отделяющая Остров от непрошенных гостей, на абсолютно ровной и неподвижной глади воды поднялся белый гребень волны.

4

Даниил Крупатин распадался на куски. Чем дольше он ожидал катера, тем сильнее ощущал присутствие у себя внутри чужеродного тела. Точнее, не тела даже, а существа — цельного, собранного, жестокого, не терпящего компромиссов. Существо разрывало личность Даниила на части и разбрасывало в прибрежные камыши, как куски ненужной тряпки, а на место вырванных лоскутов вставали металлические пластины, каменные блоки и смазанные шестеренки. Крупатин превращался в робота, лишенного сострадания. Это было паршиво…

…но радовало хотя бы то, что больше не хотелось блевать и бросаться в воду в чем мать родила.

Когда на берегу снова появился Славик, растерянный и удрученный, Даниил готов был пристрелить его не сходя с места. К счастью, оружия Крупатин с собой никогда не носил, предпочитая оставлять грязную работу тем, кто знает в ней толк.

— Катер вышел, скоро будет здесь, — доложил Славик, вытирая пот с верхней губы.

— Это я и без тебя знаю, — ответил Крупатин. Из-за мыса как раз появилось, оглашая окрестности ревом, моторное судно. — Ты грязь за собой подобрал?

— Заканчиваем.

— Успешно?

Славик молчал, тяжело дыша. О каких успехах может идти речь, если им не удалось поймать свидетелей.

— Угу, успехов нет, — констатировал Крупатин. — Ладно, пусть ребята заканчивают без тебя, а ты пойдешь со мной.

— Куда?

— В плавание! — Крупатин с трудом удерживал себя в руках. — Оружие с собой?

— Да.

— Тогда в лодку!

Славик покорно поплелся к тому месту, где причаливало выписанное на лодочной станции судно. Это была самая обычная моторная лодка, но, судя по виду, довольно крепкая и резвая. Когда Славик залез в нее, она покачнулась, но не нырнула.

Молодой человек в синей униформе охранника, пригнавший судно, вылез на берег, поздоровался с Крупатиным и неторопливо зашагал к пионерскому лагерю. Даниил молча провожал его угрюмым взглядом, пока тот не скрылся за поворотом.

— У меня все готово, — объявил Славик.

— Да, еще минуту.

Крупатин повернулся к обрывистому берегу. Существо, раздиравшее на куски его личность, штурмовало последний бастион — сердце. Оно еще сопротивлялось, но от падения уже ничто не спасет. Последние конвульсии.

Жалел ли он о том, что произошло? Любил ли еще свою жену настолько, чтобы оплакивать? Или наказание, понесенное Полиной и ее любовником, справедливо и заслуженно? А что он в таком случае скажет Сашке? Мама уехала… умерла… поскользнулась на банановой кожуре и расшиблась…

Даниил сжал голову руками, надавил что было сил. Сколько вопросов, сколько дурацких, колющих, режущих и душащих вопросов! Долой сантименты, клюшку к груди — и в борт сукиного сына, чтобы не встал до конца матча!

Даниил сел в лодку.

— Чистый ствол!

— А? — не понял Славик, протянув руки к веслу, с помощью которого собирался оттолкнуться от берега.

— Ствол давай и выходи!

— Э…

Крупатин не стал повторять в третий раз, собственноручно вырвал пистолет из кобуры Славика, спрятанной под пиджаком.

— Полную обойму!

Тут уже подчиненный не стал переспрашивать, сам отдал боеприпасы.

— Выходи.

Славик неуклюже выбрался на берег и стал смотреть, как Крупатин выгребает веслами к открытой воде, минуя заросли камышей и торчащие из воды коряги. Славик давно решил, что не будет спорить с боссом. Глаза у Крупатина стали очень странные. Страшные глаза.

5

Волна пошла.

С каждым преодоленным метром она набирала высоту, одновременно разворачиваясь по всему фронту. В считанные секунды ширина волны достигла нескольких сотен метров. Она тянулась с востока на запад, пилигримы уже слышали ее угрожающий шелест.

— Пока дойдет до нас, — сказал Никита, — поднимется на полметра, если не выше.

— Это много? — уточнил Стасик, направляя на необычное природное явление объектив верной камеры.

— Если ударит в борт, то опрокинет лодку.

— Но мы же стоим носом к ней! — прокричала Наташа. Она уже сидела рядом с Кирой, одной рукой обхватив племянницу, а другой мертвой хваткой вцепившись в борт.

— Стояли носом! — возразил Артур. — Посмотри, что делается!

Увлекшись зрелищем, путешественники не заметили, что положение плавучих средств относительно Острова изменилось. Неведомая сила разворачивала лодки в обратную сторону, причем все три — по часовой стрелке. Гребцы почти одновременно схватили весла и стали грести, сдерживая натиск.

— Постный шиш вам баян! — орал Костя.

Молчаливый Дмитрий Кожемякин орудовал как участник олимпийского заплыва, краснея от возбуждения. Артур не отставал.

Но лодки все равно разворачивались.

— Черт бы вас побрал! — завыл Константин. — Так не бывает, течения же нет!

Никто с ним не спорил. Все, кто был свободен от управления, смотрели на горизонт.

Волна надвигалась. Над Островом парили невесть откуда взявшиеся птицы, взволнованные, испуганные. Небо, похожее на посеревшую от времени казенную простыню, опускалось все ниже. Подул первый робкий ветерок.

— Похоже, мы проигрываем, — произнесла Наташа, прижимая к себе Киру. До встречи с белым гребнем волны, которая, судя по виду, действительно могла снести легкое суденышко как детский бумажный кораблик, оставалось метров сто. — Есть идеи?

— Ни одной, — крикнул с соседнего судна Никита.

Кира зашевелилась.

— Есть…

Наталья едва не отпрянула от нее.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, есть одна идея, — покраснев от смущения, повторила девочка.

Артур замер с раскрытым ртом, отпустил весла.

— Озвучивай.

6

Когда лодки покинули берег, за ними увязался преследователь. Длинный силуэт серебристого цвета Кира заметила сразу, едва они преодолели по воде несколько десятков метров. Это было словно неестественно вытянутое тело без рук и со сплетенными, похожими на хвост русалки, ногами, с головой осьминога, раздутой и яйцеобразной. Поначалу Кира испугалась, потому что настроилась на «прием» совершенно других сигналов, но силуэт не отпускал лодку, держась в паре метров от кормы. Все свое внимание Кира посвятила ему. Девочка знала, что больше никто этого не видит. Впрочем, как всегда. Поэтому она ничего не сказала тете Наташе, когда увидела преследователя под толщей темной воды. Она ждала.

И дождалась.

Голос старика возник прямо в голове. Бледная серебристая тень совершила небольшой вираж, обогнав лодку и вернувшись на прежнее место, и в ту самую минуту старик заговорил с ней. Кира никогда не слышала этого голоса при его жизни, но она безошибочно определила, кто с ней говорил. Тот самый старик, что сутки назад бросился в воду недалеко от палаточного лагеря.

«Все хорошо, — сказал Старик. — Просто ничего не нужно бояться… даже того, что угрожает тебе смертью, потому что Смерть — не настоящая».

Силуэт под водой дернулся. Кира прислушивалась к каждому слову. Шепот древнего старца, нашедшего странную смерть на берегу, обволакивал мозг и успокаивал. Чем больше он говорил, тем спокойнее становилась Кира, тем меньше она опасалась приближения эскадры к точке невозврата.

«Страшен только первый шаг, — шептал призрак. — Но страх падёт перед решимостью…. страха нет, смерти нет, преграды нет…».

Когда вдалеке поднялась волна, Старик умолк. Силуэт резко ушел влево, в сторону южного берега, и Кира довольно скоро потеряла его из виду.

7

Взрослые глядели на девочку во все глаза. Волна набирала силу и скорость. До ее обрушения на борт лодки оставалось едва ли больше минуты. Высоты волны теперь вполне хватало, чтобы опрокинуть судно любой крепости.

— Ставьте лодки прямо, — велела Кира. — Пусть все лодки встанут в ряд, боками друг к другу.

Костя налег на весла и очень быстро пришвартовался к соседнему судну. Никита махнул Кожемякину, чтобы тот быстрее присоединялся. Сам староста не сводил глаз с набегавшей волны. Он уже слышал ее зловещее шелестение, очень похожее на шипение готовящейся к нападению змеи.

— Быстрее, директор мяса! — поторопил Никита. Но Кожемякину кнут не требовался, он и сам понял, что может искупаться. В несколько сильных взмахов веслами он добрался до основной эскадры. Никита склонился за борт, притянул руками лодку Дмитрия и сразу скомандовал:

— Сушить весла!

Команду послушно выполнили все три гребца почти одновременно. Три лодки стояли носами к Острову, приготовившись встретить удар. В неминуемости удара никто уже не сомневался, все теперь только гадали, насколько велик окажется урон.

— Теперь… — начала Кира. Она сильно волновалась. Никогда в жизни ее словам не внимало такое количество взрослых. И не просто внимало — готовилось беспрекословно подчиниться. — …теперь беремся за руки все. Быстрее!

До волны оставалось около двадцати метров. Вблизи она казалась ужасной. У Стасика глаза стали похожи на блюдца. Толстый и широкий гребень волны переливался серебром, Озеро словно разевало пасть, готовясь проглотить добычу.

— А жить так хочется, ребята, — прохрипел Костя. Он ухватил за руку Никиту, тот в свою очередь касался пальцами руки Стасика. Стас, балансируя на корме, дотянулся до плеча Кожемякина. Последний отчаянно смущался и мало походил внешне на того уверенного в себе бизнесмена-кормильца, глядящего на электорат с рекламных щитов. Наташа и Кира спрятались за спиной Артура.

— Никто у тебя твою жизнь не отнимает, — заметил Никита. — Во всяком случае, пока.

— Утешающая ремарка, — добавил Артур.

Напоследок, когда волна, высотой превосходящая прогнозируемые полметра почти вдвое, уже готовилась лягнуть борта и носы лодок, слово вновь взяла Кира.

— Она опадет! Три… два… один…

8

Вениамин Карев предпочитал сопротивляться, хотя никогда не сомневался, что сопротивление его будет преодолено играючи. «Фига в кармане несломленного духа» — так назывался любимый финт профессора. Обычно его оказывалось достаточно, чтобы, потеряв лицо, не терять при этом еще и самоуважения. Супруга высказала свое отрицательное мнение относительно путешествия к Острову? Что ж, ладно, дорогая, зелен виноград и прочее… но я все равно вытащу на песок резиновую лодку и буду демонстративно готовить ее к отплытию неведомо куда и незнамо зачем. Наталья запретила оставаться в лагере, приказав убираться в хутор? Конечно, все вы горазды приказывать старому больному человеку вместо того, чтобы высказывать осторожную просьбу или выражать надежду! Ну ладно, сделаю вид, что приказ услышан, но все равно сяду на берег и буду пялиться в бинокль, чтобы удостовериться, что ничего сверхъестественного с вами в пути не произойдет, а потом уж, так и быть, сделаю как было велено…

И Карев уселся на колченогий складной стул, приложил окуляры бинокля к глазам, стал наблюдать. Наблюдал довольно долго. Сначала ничего интересного не видел — плывут себе и плывут, как обычные рыбаки или отдыхающие, о чем-то переговариваясь и суетливо перемещаясь в пределах неустойчивой плавучей суши — но когда примерно в километре от берега начались странные маневры, Вениамин Анатолиевич уже не мог оторваться. Он смотрел так пристально и внимательно, что глаза устали и начали слезиться. Он быстро промаргивался, боясь пропустить что-то важное, и снова всматривался в мутную и расплывчатую картинку.

Когда все три лодки взяли друг друга на абордаж, Карев уже физически не мог смотреть — в глазах началась резь.

— Елки-палки… — ругнулся он и отнял бинокль от лица. Переносица требовала массажа. Карев на мгновение зажмурился, поморгал несколько раз, поработал пальцами. Вроде почувствовал небольшое облегчение. Вновь поднес бинокль к глазам…

…и на следующие несколько минут перестал существовать для этого мира как разумное существо, реагирующее на сенсорные раздражители. Проще говоря, Карев впал в ступор от того, что увидел.

Точнее, чего не увидел.

Лодки исчезли. Все три. Вместе с грузом и экипажами. На воде не осталось даже кругов и воронок от внезапного погружения, если таковое имело место. Только что люди были, готовились к чему-то, и напряжение ощущалось даже на таком приличном расстоянии… а спустя секунды их уже нет, и никаким обманом зрения здесь не пахнет.

Карев, раскрывший рот от ужаса и непонимания, опустил бинокль на колени. Перед ним простиралось совершенно ровное и безмятежное Озеро.

Рациональность дала трещину.

9

— Три… два… один! — прокричала Кира.

Все одновременно вдохнули и перестали дышать, как после команды врача в кабинете флюорографии. Наташа с обезоруживающим удивлением обнаружила, что страха нет. Пожалуй, его не было с самого начала, как только они сели в лодку и взяли курс на Остров. Объяснений тому она не находила (как одна из возможных версий крутилась в голове мысль, что все остальные страхи на себя перетянул инцидент с Крупатиным), но вот сейчас, в нескольких метрах от первой опасности, она не боялась абсолютно ничего. В оставшееся короткое мгновение она бросила взгляд на товарищей в соседней лодке: Костя кусал губы, но как-то безмятежно, словно мечтая о чем-то высоком; Стасик с глазами-блюдцами был похож на ребенка, встречающего Деда Мороза…

Наташа поняла — всё это сделала Кира. Артур нисколько не ошибался в ее неисследованном потенциале.

Страха нет, успела подумать Наташа…

…ледяной воздух лизнул ее в лицо — как из распахнутого в морозную погоду окна, в глазах потемнело…

…я куда-то проваливаюсь, но страха нет… страха нет!!!…

…и в то же самое мгновение волна опала. Серебристый гребень погрузился в пучину. Лодки плавно приподнялись и опустились, легкая зыбь обошла эскадру по окружности и вскоре тоже пропала. Озеро вновь замерло, соответствуя окружающим погодным условиям.

Стон облегчения и восторга раздался над водой. Пилигримы словно просыпались после долгого сна.

— Первый шаг, — произнесла Кира, отпуская чужие руки, — но это только начало.

— Нисколько не сомневаюсь, — пропыхтел Костя. — Заветная мечта так просто не дается…

— Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — сказал Никита и обернулся к Кожемякину. — Как вы?

Дмитрий смущенно оглядел остальных.

— Если сравнивать с первой попыткой, то гораздо лучше.

— Кстати, познакомьтесь, — добавил Никита, указывая на него, — это…

— Кажется, мы знакомы, — с улыбкой кивнула Наташа. — Как ваши успехи на ниве шоу-бизнеса, Дмитрий?

Кожемякин сощурил глаза, затем лицо озарила улыбка узнавания.

— Вот так встреча!

— Да уж, кто бы мог подумать, что не на светском рауте и не на пресс-конференции мы снова с вами столкнемся.

Кожемякин развел руками. Продолжать диалог он не стал, а Наташа воздержалась от вопросов. К чему они? В конце концов, почти все здесь находящиеся устремились в поход не забавы ради (хотя желание получить порцию адреналина, безусловно, присутствовало), и у каждого есть причины скрывать заветные желания от посторонних.

«А о чем мечтаешь ты, дорогая моя?».

— Посмотрите туда, — тихо произнесла Кира, и взрослые услышали в детском голосе стальные нотки. — Посмотрите!

Она подняла руку с вытянутым указательным пальцем.

От Острова в их направлении тянулся туман. Сначала тонкая полоска расстелилась низко над водой, как легкое покрывало, затем на одной линии с Островом вверх стали подниматься клубы белесого дыма. Туман расползался стремительно, и вскоре занял почти весь горизонт.

Наталья огляделась вокруг. Берега постепенно тонули в дымке. В течение нескольких минут пропали из виду шоссе у южного берега, далекие корпуса баз отдыха на западном и восточном побережье. Даже за спиной, где оставался их палаточный лагерь, все слилось в одну сплошную серо-зеленую массу, за которой уже нельзя было что-либо разглядеть.

— Так недалеко и до паники, — сказал Костя.

Остров виднелся впереди уже не столь отчетливо: теперь вместо аккуратной курчавой березовой шапки над водой словно громоздился скалистый утес, черный и бесформенный, пугающий до мурашек по спине. И он значительно увеличился в размерах. Наташа думала, что это вполне ожидаемо, потому что они преодолели половину пути от берега, но, вспомнив недавние ночные события, она поняла, что виной тому отнюдь не расстояние.

«Он питается нами. Разбухает как пиявка, когда кому-то удается преодолеть первый барьер. Интересно, что будет с ним, когда мы пройдем все преграды… и, кстати, сколько их еще впереди?».

Наташа сжала руку Киры. Ладошки у девочки напоминали мороженую сельдь.

— Ты что-нибудь можешь сказать?

— Пока ничего, — вдохнула племянница. — Ждем.

Артур, пристально вглядывающийся в белую пелену, тоже вздохнул.

— Интересно, чего именно мы ждем.

— А мне кажется, надо грести дальше, — вмешался Костя. — Речной трамвайчик за нами высылать никто не собирается.

10

Веслами работали Артур с левого борта левой лодки, и Дмитрий Кожемякин с правого борта своего судна. Друг с другом лодки Никита стянул канатами, пропустив короткие отрезки через проушины в бортах. Конструкция получилась не очень маневренная, но, по крайней мере, все путешественники теперь держались вместе и готовы были встретить любую атаку единым фронтом.

Продвигались медленно. Туман не становился разреженнее, но и не сгущался. Очень скоро стало ясно, что туман — всюду. Он затянул всю площадь Озера, скрыв берега. Более того, путешественники почувствовали и его запах.

— То ли органическая химия… — попытался высказать компетентное мнение Артур.

— …то ли насрали на полу парфюмерного магазина, — закончил Костя. — Наверно, не стоит этим дышать.

— Хороший совет, — согласился Никита. — Главное, полезный.

Следующие несколько минут двигались молча, прислушиваясь к посторонним звукам. Кому-то показалось, что рядом прожужжала муха или слепень, а кто-то вновь услышал отдаленный вой пилы. Но в основном Озеро тоже сохраняло величественное молчание. Несколько раз щелкнула камера Стасика — репортер пытался делать свою работу, однако выражение его лица свидетельствовало о полном профессиональном фиаско. Озеро и Остров не позволяли себя снимать, укрывшись туманом как мантией-невидимкой.

— Жрать кто-нибудь взял? — спросил Костя.

Никто не успел ответить, потому что Костя тут же отчаянно взмахнул рукой возле лица.

— А, блин!

Он собирался повторить свой риторический вопрос, но осекся и снова махнул рукой. Потом еще раз. Потом отчаянно замахал обеими руками.

— Твою дивизию!!!!

Константин уже не выбирал выражений. Его почин подхватили Никита и Стасик.

— Откуда они здесь в таком количестве?!!! — В голосе Никиты звенел ужас.

— Жрать захотели!!! — ответил Стасик.

Пилигримов атаковали слепни.

И это было ужасно.

Первое робкое жужжание, принятое за галлюцинацию, оказалось предвестником настоящей бури. Слепень-разведчик, круживший над их головами, призвал к себе подкрепление, и теперь они рассекали в серой пелене целыми десятками, как истребители третьего рейха над спящей Брестской крепостью.

Наталья завизжала. Кира закрыла лицо. Артур бросил весло и стал отмахиваться от жужжащих тварей руками. Силы явно были неравны. Один из слепней сел ему сзади на шею и успел ужалить. Артур взвыл, дернулся и едва не рухнул в воду, в последний момент ухватившись за борт. Но тут же, не давая ни секунды на передышку, на него сверху налетели штук пять крылатых негодяев. Еще пара атаковала правое ухо. Наташа, продолжая спасаться сама, бросилась ему на помощь — вынула из рюкзака папку с бумагами, которую Артур всюду носил с собой, и нанесла несколько жестоких ударов по голове.

Началась кровавая бойня. Кира наблюдала за тем, что происходит вокруг, с нарастающим ужасом. Никто не замечал, что ее слепни не трогают — они кружили рядом с девочкой, раздражая мерзким жужжанием, но садиться не решались. Кира боролась с желанием завизжать вслед за своей громогласной теткой.

Но от ужаса и омерзения выли взрослые мужики.

Слепни прибывали. Целое облако крупных мясистых жалящих существ кружило над лодками. Время от времени от облака вниз пикировала небольшая группа, чтобы атаковать. Дмитрий Кожемякин упал на спину, вздернув вверх ноги, и размахивал руками перед собой, напоминая собаку, подставившую брюхо под ласки любимого хозяина. Стасик натянул на голову футболку, но вскоре сообразил, что тем самым оголил спину, куда тут же устремилась пригоршня жалящих тварей. Он тут же выпрямился и, заорав на пределе мощности, откинулся назад. Никита каким-то чудом успел ухватить его за фотоаппарат. Ремень натянулся на шее, не дав Стасику упасть в воду.

Без потерь не обошлось. Битву проиграл Константин. Несколько слепней залезли к нему под футболку и принялись впиваться в спину. Костя взвизгнул почти по-женски, подпрыгнул на месте, отчего лодки вздрогнули, как от удара торпеды, и сиганул в воду спиной назад.

Все оцепенели. Даже слепни, казалось, озадачились и прекратили атаку. Костя поднял фонтан брызг. Артур, на которого попала большая часть влаги, бросился на помощь, повиснув на носу лодки, вытянул руку, чтобы ухватить Константина, но неудачно — кончики пальцы скребнули по локтю. Костя стал стремительно погружаться в темную пучину, во тьме мелькнули его бледное лицо и две клешни барахтающихся рук.

Моментально все стихло. Лишь Стасик пару раз ударил по шее и Кожемякин громко выругался, но слепни сразу ушли. Они словно растворились в воздухе, оставив жужжание в ушах в память о своем визите.

Костя всплыл через пару секунд. Фыркнул, дернул головой и открыл глаза.

— Это что-то, — простонал он, вытирая рукой лицо. — Ни одного живого места не оставили. Откуда взялись эти сволочи?

— А откуда взялись волна с туманом? — откликнулся Артур. Он висел за бортом, но смотрел уже не на Костю, а в сторону Острова. — Кстати, к нам оттуда следующий гость… и журналом его не убьешь…

— Какой гость? — испугался Константин. Он попытался обернуться, но вода стала похожа на вязкую субстанцию, мешавшую маневрировать. Когда Костя оказался лицом к Острову, о воде он уже не думал.

— А это что?

Он начал барахтаться, чтобы вернуться к лодке, но на самом деле крутился на месте. Он не в силах был отвести взгляда от открывшегося зрелища.

Наташа тоже смотрела туда, и в горле ее застыл крик. Вслед за ней увидели и все остальные.

— Господи, — протянул Артур, — всякого ожидал, но это…

— «В мире животных» такого не увидишь, — согласился Никита.

С правой стороны Острова вылетело что-то крупное. Вылетело медленно и тяжело, словно бомбардировщик, не имевший технических возможностей для нормального взлета. В какой-то момент показалось, что летящее тело окунется в воду, но, взмахнув крыльями и едва коснувшись водной глади нижними конечностями, существо выровнялось и стало набирать высоту.

Вскоре его можно было идентифицировать. По размеру оно напоминало одномоторный самолет, по внешнему виду — птеродактиля или орла, вместо перьев покрытого красно-коричневой коростой. Крылья на каждом взмахе разгоняли клубы тумана как мощные вентиляторы. Голова была вытянута и заканчивалась острым и длинным клювом, смахивая на кабину сверхзвукового «Конкорда». Ничего хорошего встреча с подобным существом не сулила.

— Мы больше не на Озере, — вынес вердикт Артур.

— В смысле? — спросил Стасик. Он пытался настроить камеру на съемку существа, но, судя по всему, снова неудачно.

— Во всяком случае, не на том Озере, к которому привыкли местные жители. Мы куда-то…

— … провалились, — закончила Кира.

— Точно! Бережной рассказывал о своих ощущениях, будто пересек какую-то границу, за которой все изменилось, но больше он ничего не помнил.

— И мы не вспомним, — заметил Никита и тут же взволнованно воскликнул: — О, нет…

Розовый птеродактиль изменил траекторию полета. Теперь он летел навстречу путешественникам.

— Ай, — сказал Костя.

— Вот тебе и «ай»! Вылезай, камикадзе!

— Ай! — повторил Константин уже на более высоких тонах.

— Что с тобой? — спросил Артур.

— А… аа… ааааа! — завопил Костя и начал барахтаться. — Тут что-то есть!!!! Тут, в воде, у меня под ногами!!! Аааа!!!!!..

…и вновь никто не успел отреагировать. Наташа в одно мгновение вспомнила свой ночной ужас, когда черная вода словно всасывала ее в себя, не оставляя сил сопротивляться и не позволяя думать о приближающейся смерти. Для Константина, она, похоже, анестезии не припасла.

Константин поднял руки вверх, как пловец-синхронист, и резко ушел под воду. Его будто втянула туда очень мощная сила. Наташе даже показалось, что она видит гигантский черный силуэт — во много раз чернее воды. Руки Константина и его перекошенное от ужаса лицо белели в пучине, стремительно удаляясь от поверхности. Артур, все еще висевший за бортом, бросился на выручку, но Наташа в прыжке навалилась на него, схватила за плечи и втянула обратно. Все три лодки заходили ходуном. Стасик опрокинулся на спину, Дмитрий Кожемякин, до сих пор взиравший на происходящее с немым ужасом, двумя руками схватился за борта, бормоча себе под нос: «Вот это хрен вам, ребята».

— Ты его не вытащишь! — закричала Наташа. — Утонешь!!!

Артур тяжело дышал.

— Ребята, мало времени!!! — воскликнул Никита. — Надо что-то делать с этим!!!

Розовый птеродактиль приближался. Уже слышно было, как разгоняют воздух его гигантские крылья.

— Теть Наташ…

Наталья не услышала. Она смотрела на птицу, отсчитывая тающие между ними метры. Собирается ли чудовище нападать? На кого оно бросится первым? И существует ли оно в реальности, или они надышались странного тумана?

— Теть Наташ! — Кира дернула за локоть.

— А?!

— Дайте мне свои руки…

Наташа посмотрела на нее непонимающе. Но глаза Киры говорили лучше всяких слов: они умоляли.

— Теть Наташ, скорее!

Кира сама схватила ее ладонь и тут же дернула, словно за веревочку. Другой рукой девочка сцапала Артура, ухватив за первое, что попалось, — за шею. Артур охнул, но поддался, накрыл своей ладонью ладонь Киры. Далее пошла цепная реакция: Наташа протянула руку к Стасику, тот коснулся Никиты, а староста подставил ладонь для пальцев Дмитрия. Никто уже не задавал вопросов и не колебался.

Едва они встали цепью, противник дрогнул: издав недовольный рев, похожий на скрип металлического ящика по бетонному полу, розовый птеродактиль сделал вираж и изменил траекторию.

— Аэропорт не принимает, — заметил Никита. — Пошел на второй круг.

В том месте, где скрылся под водой Константин, на поверхности появились пузыри.

— Наташа, — позвал Артур.

Она не ответила.

— Наташа!

Нет ответа…

11

…Столик в кафе. Угасающий аромат свежего кофе, щедро сдобренный табачным дымом. В зале почти пусто, если не считать парочки молодых людей, целующихся за столиком в углу, и изнывающих от безделья официанток.

Перед Наташей сидит Сергей Ковалев. Он пьет остывший кофе. Интервью заканчивается, Наталья как раз подошла к вопросам о личной жизни и взглядах на мир. Сергей говорит медленно, будто неохотно, но на самом деле тщательно выбирая выражения.

— Китайцы говорили: путь в тысячу миль начинается с первого шага, — рассказывает он. — Самое главное — преодолеть первый страх. Это самый серьезный противник, именно он мешает. Казалось бы, все очень просто: оторвать ступню от земли и опустить ее в полуметре от того места, где она только что была, — и дело сдвинется. Я проверял это на себе. Все правда.

Сергей гасит очередную сигарету. Стеклянная пепельница уже полная. Сергей ищет глазами официантку. Белокурая девушка за стойкой ловит его взгляд, и через несколько мгновений на столе вновь чистая пепельница, уже не из прозрачного стекла, а из толстого темно-синего.

Сергей теребит в руках пачку сигарет, собираясь закурить, но после недолгой внутренней борьбы кладет ее на стол и даже отодвигает в сторону. Красивую зажигалку с медным корпусом и змейкой на боку продолжает крутить в правой руке.

На столе стоит цифровой диктофон, таймер отсчитывает время записи — 35:48. Сергей косится на постоянно меняющиеся цифры и говорит чуть быстрее, словно боясь не успеть.

— В молодости я любил одну женщину. Любить ее я тогда не имел морального права, потому что тогда уже имел жену, маленького ребенка, кучу долгов и обязательств… Да, глупое выражение — «право любить». Какие тут могут быть права? Так случилось — не смог устоять. Не пытался заговорить с ней, ни искал встреч и почти не разговаривал. Любил молча и исступленно. А может, мне казалось, что любил. В любом случае женщина эта представлялась мне недосягаемой мечтой, несбыточной надеждой, лицом с обложки журнала. Любить таких просто: ты ничем им не обязан, не требуешь ответа, не ждешь взаимности, кажешься себе самому Рыцарем, с которым эта женщина могла бы чувствовать себя счастливой, но у тебя нет стремления проверить это на практике. С такой любовью можно прожить всю жизнь, ничего не теряя. Но я захотел большего.

В общем, набрал в грудь побольше воздуха, хлопнул рюмашку для храбрости и пригласил эту женщину на танец. Выяснилось, что она совсем не думала обо мне до сего момента, хотя и знала мое имя и место обитания. Мы поговорили. Потом стали встречаться. Были близки и провели вместе много хороших вечеров.

Нет, счастливой развязки не было. Женщина уехала, потом вышла замуж. Я не могу сказать, к сожалению или к счастью, но эта встреча у меня была. Благодаря этой женщине я понял, что можно жить как-то иначе.

Ты понимаешь, что я хочу сказать? Главное, что от тебя требуется, — сделать первый шаг, и тогда самые невероятные вещи окажутся возможными и реальными. Но за первым шагом обязательно должна последовать жертва. Чтобы получить и овладеть — нужно что-то отдать. Это обязательное условие. Я ничем не пожертвовал, поэтому наши счастливые вечера закончились.

Сергей вновь закуривает. Он не выглядит огорченным. Он просто рассказывает, устало почесывая бровь и щурясь от табачного дыма.

— Кофе? — предлагает Наталья.

— Нет, спасибо, хватит. Давай еще один вопрос, если он у тебя есть, и будем заканчивать…

12

— Наташа!

…Она открыла глаза. «Птеродактиль» сделал круг и теперь снова заходил на линию атаки. На этот раз он намеревался атаковать, никто уже не сомневался. Рев животного стал громче. Глаза, большие черные шары, искали жертву.

Жертву…

«Не принесешь жертву — не двинешься дальше. Страх первого шага преодолен, пришло время отдавать».

Наташа посмотрела на Киру. Во взгляде девочки — понимание. Кира знала то же, что теперь знала и ее тетка. Очевидно, кто-то девочке подсказывал, один из ее невидимых собеседников, на которых она ссылалась. Такому источнику можно доверять.

— Не двигайтесь! — крикнула Кира. — Стойте неподвижно, пусть он нападает!

Путешественники не отреагировали. Выбор у них и так был небогатый. Они втянули головы в плечи и с немым ужасом наблюдали за полетом чудовищной птицы.

Тридцать метров. Птеродактиль взмахнул крыльями, и вода под ним разбежалась, как от лопастей вертолета.

Двадцать метров. Птица снизилась, выпустив когти. Туман уже не мешал разглядеть чудовище в мельчайших деталях. Кожа на розовом теле с коричневыми прожилками напоминала колышущееся желе. Толстые лапы, вытянутые вертикально, оканчивались трехпалыми кистями с большими когтями, способными в считанные секунды превратить живое тело в кровавое месиво. Из разверстой пасти торчал короткий мясистый язык.

Десять метров. Среди путешественников послышался сдавленный стон…

…и в ту же секунду между птицей и лодками из озера с ревом вырвался столб воды. Никто не смог сдержать крика — на вершине фонтана все увидели Константина. Он взмыл вверх, руки безвольно болтались у бедер, голова была запрокинута назад, глаза — закрыты.

Казалось, время остановилось. Тело застыло в трех метрах над поверхностью Озера, вниз обрушивался звенящий водопад, но очень медленно, словно в замедленной съемке. Путешественники должны были насладиться моментом в полной мере…

Время вернулось к обычному темпу. Птеродактиль издал победный рев, опустил лапы-клешни на плечи жертвы и взмыл вверх, удаляясь от каравана.

Кира взвизгнула. Цепь разомкнулась.

Первым в себя пришел Никита. Он упал на колени, сунул руки под спасательный жилет. Через секунду ствол ракетницы был нацелен на удирающее с добычей чудовище.

— Не стреляйте!!! — крикнула Кира. — С ним все будет в порядке, не стреляйте!

Никита не услышал. За секунду до выстрела на его руке повис Стасик. Ствол дернулся, ракета с шипением вонзилась в воду рядом с лодкой Дмитрия, подняв фонтан брызг. Кожемякин побелел от ужаса.

— Стрелять нельзя, — повторила Кира. — Он должен улететь вместе с дядей Костей. Это….

Кира не могла подобрать слово. Вместо нее это сделала тетя Наташа.

— Жертва!

— Что?! — воскликнул Никита.

— Все верно, — выдохнул Артур. — Без жертв не будет победы. Смотрите.

Только сейчас все увидели, что туман стал рассеиваться, причем довольно быстро, будто его прогонял солнечный свет. Птеродактиль с беспомощной и неподвижной добычей уже подлетал к Острову.

А сам Остров…

…он преобразился.

13

Олеся Гисыч потерялась. За последним пригорком, где, по всем разумным расчетам, лес должен был закончиться и упереться в асфальтированное двухполосное шоссе, соединяющее Кыштым и Карабаш, ее встретил глубокий провал и выжженная равнина, тянущаяся на много километров. Здесь недавно прошел сильный пожар, из черной земли торчали обугленные стволы деревьев. Каркали вороны, ветер лениво гонял сухие ветви. Жизнью здесь не пахло, поэтому ничего не оставалось, как повернуть назад.

Но позади Олесю тоже ничего веселого не ожидало — только густая трава, сосны и березы, папоротник, паутины, болотная жижа, мухи и комары. И солнца больше не видно из-за ветвей. Всюду, куда ни глянь, лишь глухой лес.

Олеся прижалась к ближайшей сосне. Обняла ее как родную, начала всхлипывать. Снова мир, устойчивый и предсказуемый, уходил из-под носа, как скатерть за падающим пьяным гостем. Ее, милую и добрую девочку Олесю, никому не делавшую зла, хозяйку своего бизнеса и своей судьбы, бросили одну умирать в диком лесу. А ведь таким простым все казалось лишь полчаса назад! Она выгоняет из дома Стаса, звонит Павлику, жизнь как-то потихоньку налаживается, ведь она еще так молода и полна сил…

И вдруг — ни Стаса, ни Павлика, ни дома. Ни даже сигнала сотовой станции! Только какие-то птицы ржут над ней, и твари ползучие крадутся к ногам.

Олеся огляделась снова, пытаясь сквозь деревья увидеть хоть какой-нибудь просвет впереди, но ничего не увидела. Зелено и мрачно вокруг.

— Прогулялась по лесу, — буркнула Олеся и шмыгнула носом. Из правой ноздри к губе потекла тоненькая струйка. Олеся ее не замечала. Она плакала. Сначала тихо поскуливая, как песик, потерявший хозяина, затем сильнее и громче, суматошно оглядываясь в надежде, что кто-нибудь да услышит горестные всхлипы, а потом Олеся Гисыч уже не сдерживала рыданий, отдавшись своему неожиданному несчастью со всей страстью.

Она оплакивала свое опрометчивое решение поехать на отдых в глухомань вместо того, чтобы провести отпуск по-человечески, валяясь на пляже в Шарм-Эль-Шейхе или, на худой конец, в турецкой Анталии. Оплакивала замужество — скоропостижное, невразумительное и, судя по всему, столь же быстро исчерпанное. Оплакивала уходящую молодость и неумение сделать что-то со своей жизнью… О, она сейчас наплачется вдоволь, и никто не сможет ей помешать. Как хорошо, когда можешь выплакаться без боязни быть уличенной в слабости!

Полчаса спустя она, обессиленная, улеглась на теплую траву под деревом, поджала кулачком щеку и пробормотала:

— Стасик…

Глава четырнадцатая. Остров

1

Иногда ты бываешь не готов к тому, что увидишь. Казалось бы, жизнь регулярно подкидывает сюрпризы, порой переворачивая представление о мире с ног на голову. Люди меняются под давлением обстоятельств, природа удивляет неожиданными катаклизмами — там, где должно быть вечное лето, падает снег и дуют студеные ветры, а северные ледники превращаются в кашицу, из которой впору лепить снеговиков; политические режимы, еще вчера считавшиеся вечными, рушатся подобно карточным домикам, скоропостижно умирают казавшиеся актуальными идеи, любимые уходят, друзья предают… словом, ничему бы не должен удивляться современный человек, многажды стреляный и битый, но…

…но иногда все же ты бываешь совершенно не готов к тому, что увидишь. Станислав Гисыч понял это, едва лодки вышли из тумана.

Озера больше не существовало. Точнее, оно преобразилось в нечто более впечатляющее. Озеро стало беспокойным морем. Берега исчезли, темные воды вздыбливались волнами и пенились, шум бескрайнего водного простора леденил душу. Небо нависало над головой все тем же старым серым ватным одеялом. Вода была везде, и даже за спиной — там, откуда пришел караван — берег был похож на призрачную дымку, существовавшую лишь в воображении.

И в центре этого внезапного природного кошмара стоял Он. Пилигримы наконец-то увидели, как Он выглядел на самом деле.

— Что мы курили? — тихо спросил Стасик, судорожно, словно в темноте, ощупывая камеру. Дорогостоящий «Canon», висевший на его впалой груди, теперь представлял ценность едва ли большую, чем потерявшие ориентацию мобильные телефоны.

— Скорее, чем дышали, — таким же дрожащим голосом ответил Артур.

Лодки неслись вперед сами по себе, весла безвольно висели в воде по бокам, но канатная сцепка держалась безотказно, хотя вся эта конструкция качалась на волнах так, что у пассажиров едва не выбрасывало за борт. Впрочем, было от чего делать кульбиты и помимо скорости движения.

Остров стал большим. Очень большим. Если с дальнего берега он казался небольшой березовой макушкой с каменистым кантом по берегу, то сейчас, после преодоления барьеров, перед путешественниками вырос материк. Точнее, по ширине он простирался не меньше чем на километр. Глубина территории не угадывалась, потому что сразу у берега за узкой полоской песчаного пляжа начинался поросший соснами и елями склон холма. Бока его были изрезаны ведущими к вершине витиеватыми тропами. В солнечную погоду Остров выглядел бы радостным и гостеприимным, как на открытке туристической компании, но сейчас эта часть суши навевала совершенно иные чувства.

Остров пугал.

Почти у самой вершины холма, ближе к западному склону, стоял замок. Судя по текстуре, очень древний. Макушка его самой высокой башни, торчащей из-за темно-серой зубчатой стены, терялась в облаках. Стена, окружавшая замок, была полукруглой, с маленькими окнами-бойницами, расположенными ближе к верхнему краю. Вторая башня, увенчанная остроконечной крышей, торчала у левого поворота стены. Третья башня, очевидно, самая низкая, заявляла о своем присутствии шпилем с вертящимся в разные стороны флюгером. Очевидно, она служила замку южным форпостом. Башни не имели окон, но располагали странными элементами, похожими на узенькие балконы или, наоборот, широкие уступы, спиралью поднимавшимися к вершине. Под крышами башен располагалось нечто напоминающее смотровые площадки.

Никто из экипажей лодок никогда не видел в своей жизни ничего подобного. Наталья долго не могла понять, что же в этом замке не так. Несомненно, он красив и величав, словно только что соскочил с иллюстрации книги фэнтези, но явные стилистические нарушения не позволяли ему выглядеть правдоподобно. Наташа сочла, что замок похож одновременно и на готическое средневековое сооружение, напичканное призраками и вампирами, и на русскую деревянную крепость, ограждающую зажиточную деревню, и даже на православный храм (при этом левая башня явно отсылала и к католическим костелам).

Сравнение напрашивалось само собой: замок проектировал неумелый архитектор. Возможно, ребенок.

Наталья зажмурилась, надавив на глазницы основанием ладоней, стояла так несколько секунд, дожидаясь, пока перед глазами не поплывут разноцветные круги, затем открыла глаза. Архитектурная фантасмагория не растаяла в дымке, замок по-прежнему венчал холм в центре проклятого Острова. И над ним кружили птицы-птеродактили — те самые, что послали к гостям своего представителя.

Уйма монстров.

— У них здесь питомник, — предположил Никита. Голос его звучал глухо, как из деревянной кадушки. — Что будет, если они все разом ринутся к нам?

— Не ринутся, — ответил Артур.

— Ты уверен?

— Я ни в чем не уверен… но это логично.

Остров приближался. Без усилий гребцов лодки набрали приличную скорость. Они будто знали, куда плыть и где причалить. Наташа посмотрела на Киру. Девочка сидела на корме, обхватив себя руками, и глядела на Остров исподлобья.

— Ты в порядке?

Кира кивнула.

— Ты главное дыши глубже, — сказал Артур. — Воздух здесь, кажется, в полном порядке.

Наташа втянула воздух. А ведь ученый-любитель был прав. Дышалось легче, чем на морских курортах, будь то в Крыму или даже в Турции — ни малейшего намека на присутствие человеческой цивилизации. Благодарные легкие наполнялись силой и жизненной энергией, настроение улучшалось. В мире, где стоял такой воздух, не могло быть зла, Наталья была в этом уверена. Осталось лишь проверить это на практике.

— Великие чудеса откроются тому, кто преодолеет страх, — задумчиво произнес Артур.

— Евангелие от Вейса, глава первая, — хмыкнул Никита.

2

Бывший негодяй «Тед Броуди», а ныне свободное существо высшего порядка — уже на сцене. Он в Тронном Зале. Он ждет. На лице играет улыбка.

Свет сочится из двух маленьких окон, расположенных у верхнего края стены. Потолка в Тронном Зале нет, зал венчает гигантский купол, ничем не уступающий цирковому. Нарисованный гигантский розовый птеродактиль, раскинув крылья, смотрит вниз, прямо на Алтарь, стоящий в середине зала. Больше в Тронном Зале пока ничего нет — даже Трона, подарившего Залу имя.

Алтарь — большая бронзовая чаша, стоящая на мраморном возвышении. К ней ведут три высоких ступени. Каждая украшена золотой надписью на непонятном языке. Чтобы заглянуть внутрь Чаши, нужно подняться по ступеням. Но это дано не каждому. Три ступени — три стадии преодоления.

Впрочем, Служитель Алтаря имеет к нему доступ в любое время дня и ночи. Нынешнему Служителю позволено созерцать всю красоту мира, сосредоточенную в Чаше, без каких-либо особенных договоренностей. Всего лишь созерцать, ибо причастие ему заказано, ибо он и так получил все, о чем может мечтать любой смертный.

«Тед» поднимается по ступеням. Склоняет голову над Чашей. Лицо озаряется бледным свечением. «Броуди» в восторге. Он вытягивает руку и опускает в Чашу пальцы. Пальцы касаются воды, но остаются сухими. Точнее, пальцев нет… как и всего остального. Хранитель Алтаря — фантом, способный обретать плоть лишь в иных, отличных от человеческой, ипостасях. Больше всего «Теду» нравится быть птицей. Если у него появится возможность, он полетает еще разок перед тем как…

Хранитель старается отгонять любые мысли, не касающиеся миссии.

— Милосердный… — произносит он канонический текст, — благослови служащих Тебе в качестве служителей Алтаря… дабы они были верны Тебе… даруй преданность и прочную веру… пусть их преданное служение Дому Твоему и Твоему Алтарю способствует прославлению Твоего Святого Имени, eдинo истинный Боже… аминь…

Чаша сверкает в ответ.

На лице Хранителя отражается пламя.

3

Первым на твердую землю ступил Никита. На правах хозяина плавучих средств он ощущал себя ответственным за безопасность миссии, хотя уже понимал, что не справился. Отряд потерял одного бойца, и осталось только надеяться, что парень еще жив; судя по россказням, на этом проклятом Острове случались и не такие чудеса. Никита на собственной шкуре испытал правдивость легенд и отнюдь не склонялся к трусливой версии, что все произошедшее с ними — коллективная галлюцинация.

Едва нога старосты коснулась сырого и твердого песка на берегу, как откуда ни возьмись появилось солнце. Солнечный луч лизнул прибрежные камни, а затем залил светом весь склон холма.

— А с ним как-то веселее, — заметил Артур. Он перелез через нос зарывшейся в песок лодки. Никита стал вытягивать суденышко на сушу.

Наташа спрыгнула на берег, не дожидаясь швартовки. Не могла отказать себе в удовольствии пройтись босыми ногами. Вода была очень теплая, словно искусственно подогретая, хотя температура окружающего воздуха явно не дотягивала даже до двадцати пяти по Цельсию.

— Не боишься? — спросил Стас. Он стоял на берегу, проверяя фотокамеру. Кажется, отказ техники волновал его сейчас больше всего.

— Чего я должна бояться?

— Что вода отравлена, например, или вылезет из-под камней какая-нибудь гусеница, залезет под кожу и поползет прямо к сердцу?

Стасик не улыбался. Скорее, даже был хмур.

— Думаю, что бояться больше нечего, — сказал Артур. — Остров нас пропустил, спасибо нашей юной леди.

Он посмотрел на Киру. Девочка стояла у кромки воды и изучала холм. С того места, где высадились пилигримы, замок не было видно. Пляж по ширине не намного превосходил тот, у которого туристы разбили палаточный лагерь, но почти сразу от пляжа вверх по заросшему соснами и елями высоченному склону уходили две каменистые тропы. Они петляли, терялись за деревьями, но на всем своем протяжении выглядели так, словно кто-то их старательно выкладывал камень к камню, как гастарбайтеры выкладывают тротуарной плиткой городские площади. Одна тропа уходила вправо, другая, сделав небольшой крюк с заходом на восточный склон, поднималась к вершине холма.

— Интересно, по какой нам идти? — пробормотал Артур.

— Ни одного указателя, — произнес Стас, продолжая сосредоточенно изучать камеру. Трудно было понять, шутит он или нет.

Путешественники обернулись к воде. Озеро (точнее, уже море) накатывалось на берег шумными волнами. От дальних берегов осталось лишь воспоминание. Возможно, они и существовали в этой реальности, но их укрывала белая пелена. А песчаный пляж, тянувшийся с востока на запад, с обеих сторон подпирали гигантские валуны, обогнуть которые по суше не представлялось возможным; обойти Остров можно было лишь по воде. Очевидно, пляж здесь имел единственное предназначение — встречать гостей, и путь отсюда лежал лишь на вершину холма и никуда более. Едва ли человеческие руки имели к этому хоть какое-то отношение.

Наташа тронула Киру за плечо.

— Как дела, девочкам моя?

— Нормально.

— Где мы?

Кира помолчала, выбирая адекватный вариант ответа. Наталья не торопила.

— Тот старик, который привел нас сюда, говорит, что все идет как надо.

— Старик?

Кира обратила к ней свое лицо — усталое, но сосредоточенное.

— Теть Наташ, не спрашивай, я и сама не могу сказать, но мне кажется, что этот тот самый старик, который умер у нас на берегу.

— А ты сейчас его слышишь?

Кира покачала головой и указала на воду.

— Он остался там. Он в первый раз не прошел птицу и сейчас не смог.

— Почему?

Кира пожала плечами. Ответ казался очевидным.

— Нечего было ей отдать.

В разговор вмешался Никита:

— У нас ходили разговоры, что Егор когда-то посещал Остров и с тех пор у него вроде как крыша поехала. Но кто ж поверит старику. У нас его считали сумасшедшим. Несколько лет сидеть на скамейке и смотреть в лес…

— В том, что вы сочли его ненормальным, нет ничего нового, — сказал Артур. — Разумеется, он ненормальный, сумасшедший, юродивый, убогий… как любой пес, увидевший радугу.

— Какую еще радугу?

— Собаки не различают цветов, — с улыбкой пояснила Наташа. — Это цитата, «Кейт и Лео». Хороший фильм, посмотри на досуге, когда вернешься.

Никита, ничего не поняв, махнул рукой и подошел к Кожемякину. «Гендиректор мяса» стоял чуть поодаль, заворачивая до локтя рукава рубашки. Он оставался молчаливым и задумчивым. Ко лбу прилипли мокрые пряди волос, скулу с левой стороны украшала свежая царапина.

— Как вы, дружище?

Дмитрий взглянул на него устало.

— Я думаю, командир, после всего, что мы пережили на воде, можно перейти на «ты».

— А после пережитого на Острове мы просто обязаны будем друг на друге жениться.

Дмитрий кивнул.

— Пошутил, да?

— Вроде того.

— Что ж, шутка зер гут.

4

Дорога на вершину холма по сравнению с морским путем казалась увеселительной прогулкой. Петляющая между деревьями тропа была ровная и удобная, ни одного горбатого корня или остроугольного камня, и вид вокруг открывался волшебный. Ветер стих, как и шум волн, Озеро, оставшееся внизу у подножия, мелькало из-за стволов деревьев солнечными бликами, где-то наверху щебетали птицы. Воздух не изменился, даже наоборот — обогатился от здешней флоры новыми ароматами.

— Поставил бы избушку, — заметил Никита. Он шагал впереди, аккуратно переставляя ноги. Шедший за ним Артур усмехнулся:

— Боюсь, беспечных курортников Остров не жалует. Шашлыки, пиво и пьяные песни здесь не в чести.

Замыкал колонну Кожемякин. Он периодически останавливался и оборачивался. То ли наслаждался открывшимся видом, то ли опасался хвоста. Наташа подумала, что ничего предосудительного в такой осторожности нет, и это даже хорошо, что замыкающий колонну член команды ведет себя столь суетливо. Это гораздо лучше любопытства и беспечности, которую проявлял «ученый-любитель» Артур Вейс.

Сама Наташа испытывала странные чувства. Это место, несомненно, сказочное и волшебное, вызывало у нее и восторг, и жуткий страх, и она не могла разобраться, какое из чувств в итоге одержит победу. Такое возбуждение, очевидно, обуревает всякого, кто приближается к своей цели на расстояние шага… ну, или нескольких шагов. Ты одновременно и страшишься перемен, и жаждешь новых возможностей. Чистая шизофрения.

Впрочем, была проблема посерьезнее. Наташа по-прежнему не знала, перед каким вызовом предстанет в следующие несколько часов. Ради чего она здесь? Как ей сформулировать свои мечты и желания, в какие словеса обернуть элементарное человеческое желание любви? Станет ли слушать Остров ее — заблудшую и банальную? Ведь ничего грандиозного для себя она действительно не попросит, потому что знает, что все грандиозное при должном упорстве она создаст для себя сама.

Перед глазами мелькали разноцветные пыльные камешки, из которых была выложена тропа. От нескончаемой мозаики голова закружилась. Наталья остановилась, закрыла глаза, переждала секунду-две.

Шедший следом Стасик уперся ладонью в ее в спину.

— Рыжик, не стой на путях.

— Ласковый ты…

Привал решили сделать на первой же небольшой пологой площадке. Словно специально для пилигримов, здесь валялось довольно толстое и устойчивое березовое бревно, хотя ни одной березы рядом никто не обнаружил, как ни старался. В центре поросшей травкой поляны черными камнями, как страшный глаз, зиял очаг. Озеро осталось далеко внизу, но вид с этого места открывался потрясающий.

Артур бросил рюкзак под деревом, опустился на землю. Все остальные кое-как расположились вокруг очага. Никита уселся на бревно.

В установившейся тишине ясно почувствовалась нехватка одного члена команды, будто в плотно подогнанных досках забора кто-то пробил брешь.

— Интересно, — произнес Никита, — Константин жив?

Тяжелые взгляды впились в него.

— Птица могла унести любого, — молвил Артур. — Иначе мы бы не пристали к берегу. Странно только, что она выбрала самую недосягаемую цель.

— Возникает еще один интересный вопрос, — поднял руку Стасик. — Кого тогда принесли в жертву те старики, с которыми ты встречался?

— Бережной и Заплишный? — Артур задумчиво почесал нос. — Вопрос хороший, спору нет, но история об этом умалчивает. Я думаю, не зря старики потеряли память, ой не зря.

— А мы? — спросила Кира. — Мы будем что-нибудь помнить?

Теперь встревоженные взгляды взрослых буравили ребенка. Путешественники иногда забывали, что с ними восьмилетняя девчонка, которой полагается корпеть над учебниками, играть с подружками в классики, но никак не преодолевать морские проливы, кишащие чудовищами.

— У нас все будет иначе. — Артур подмигнул ей. — У нас есть ты.

Кира посмотрела на него с недоверием, отвернулась. Она хотела еще что-то спросить, и уже губы ее разомкнулись, но где-то наверху, в конце тропы, раздался ужасающий звук. Кира тут же захлопнула рот и в ужасе уставилась на Артура.

Где-то там зашипела змея. Судя по мощи звука, гигантская змея.

5

Канадская хоккейная тактика отличается от европейской. В Канаде, на наш утонченный европейский взгляд, играют слишком просто и тупо: вброс шайбы по борту в зону соперника, стремительный вход следом всей пятеркой — навалиться толпой, сломить сопротивление, растащить защитников по флангам и после точной передачи одним броском вбить шайбу в ворота, как пулю в «яблочко».

Не всегда красиво, но зато результативно, а в НХЛ гуляют такие деньжищи и пересекаются такие интересы, что результат приобретает едва ли не первостепенное значение.

Впрочем, Даниил Крупатин о нюансах не думает и канадскую тактику ведения игры вспоминает лишь уголком сознания, хотя и воспроизводит ее весьма точно. Он, набычившись, словно Бобби Халл, пробивает на катере первый барьер, пролетает его, скорчившись от нестерпимого визга в ушах и боли в паху, и дальше несется на всех парах, делая непонятные виражи, словно уклоняясь от защитников соперника. Конечно, отчего бы им не нападать, ведь он сейчас с шайбой! Он пролетает среднюю зону, как торпеда, и врывается в зону соперника, не дожидаясь остальных парней. Он вколотит шайбу в ворота самостоятельно, даже если для этого потребуется прикончить вратаря.

Крупатин не замечает, как натужно воет мотор, как захлебывается он на каждом вираже, едва не глохнет, но тащит из последних сил утлое суденышко к цели. Даниил видит лишь цель впереди. Свободная правая рука сжимает рукоятку пистолета Стечкина.

Когда цель приобретает очертания гигантской птицы, по размаху крыльев сравнимой с дельтапланом, Крупатин вскидывает руку и стреляет. Пули впиваются в молоко тумана, оставляя странный след, птица издает чудовищный рев, от которого у психически здорового человека волосы шевелились бы на всем теле, но Крупатин, строго говоря, к числу нормальных людей не принадлежит уже несколько часов. Из двадцати пуль в магазине пистолета остается четырнадцать, но птица не получает видимых повреждений. Впрочем, она тут же предпочитает прекратить атаку, пролетает над головой опоздавшего пилигрима, едва не касаясь его когтями, и убирается к Острову.

Крупатин издает победный клич. Мотор его лодки функционирует на пределе возможностей, а то уже и далеко за пределом. Скорость сохраняется очень высокой. Ветер свистит в ушах, воздух пьянит голову. Удача обязательно примет его в свои объятия, ведь недаром он всю свою жизнь тратил столько сил и здоровья. Справедливость должна восторжествовать!

Когда туман заканчивается и лодку выносит на океанский простор, навстречу Острову в его истинном обличье, Крупатин даже не удивляется. Разума в его глазах теперь почти нет. Он только вопит и улюлюкает и даже вскидывает вверх руку, чтобы сделать ритуальный выстрел. Еще двумя патронами в Стечкине становится меньше.

Но тут случается вещь, которая способна хоть ненадолго, но привести его в чувство. Мотор громко кашляет, испуская клубы черного дыма, и глохнет. Лодка тут же теряет скорость. Крупатин меняется в лице. Попытки запустить двигатель ни к чему не приводят. Лошадь пала замертво, и гуманный выстрел в голову уже не нужен.

Крупатин сидит на корме, глядя пустыми глазами на Остров. Лодка вскоре останавливается и мирно качается на волнах, поворачиваясь вокруг своей оси.

— Сирена, окончание первого периода, — бормочет Крупатин. — Команды уходят на перерыв.

Он бросает пистолет на дно и хватается за маленькие алюминиевые весла. Ничего страшного не произошло, нужно всего лишь скорректировать тактику. Крупатин садится спиной к Острову и начинает отчаянно грести. Его руки при таком темпе очень скоро покроются волдырями…

…но нет такой силы, что заставит мужика повернуть обратно.

6

Перекусили крекерами, в изобилии обнаружившимися в рюкзаке Артура. Пока грызли печенье, запивая водой из литровой пластиковой бутылки, невидимое чудовище на вершине тропы вновь дало знать о себе. На этот раз шипение сопровождалось хрустом коры и трением тела о траву. Несомненно, монстр имел внушительные размеры, он ожидал гостей и облизывался в предвкушении.

Кира предпочитала не слушать. Она срывала цветы, росшие по обочине тропы. Набрала целый букет — свежие одуванчики, анютины глазки и еще что-то плохо узнаваемое, похожее одновременно на гладиолусы и алоэ. Корни этих странных растений тянулись на несколько метров, прячась в кустах. Кусты тоже сильно смахивали на тропические растения с широкими листьями, накапливающими воду. Похоже, флора на Острове несколько отличалась от принятой в реальном мире. Впрочем, как и фауна.

— Мы точно идем дальше? — спросил Стас.

Артур устало вздохнул.

— Если мы не пойдем дальше, мы не уйдем вообще никуда. Отсюда есть только один выход — через замок.

— Слушай, откуда ты знаешь?! — не выдержал Стасик. Он хлопнул себя по коленям и вскочил на ноги. Никто, кроме Натальи, не понимал, что ему довелось пережить в последние несколько часов, а ведь не известно еще, что их ожидало впереди, да плюс ко всему эта идиотка Олеся куда-то убежала…

— Я не знаю, откуда я это знаю! — огрызнулся Артур. — Но Кира со мной согласна.

— Да, — мрачно подтвердила девочка. — Нам уже не сбежать.

Стасик стиснул зубы. С Кирой не поспоришь. В какой-то степени здесь она — истина в последней инстанции.

— Что ж, тогда пора подниматься, — сказал Никита и встал с бревна. Его примеру никто не последовал. Никита разочарованно оглядел всех. — Ну что? Если Артур прав, то нам все равно придется идти.

— Оружие у кого-нибудь есть? — спросил Стасик.

Мужчины переглянулись.

— Только ракетница, — развел руками Никита. — Но кобуру смыло волной, остался всего один заряд.

— Что ж, лучше, чем ничего, — сказал Артур.

Привал свернули. Через пять минут пилигримы вновь стояли на тропе, готовые двинуться дальше. Впрочем, никто еще не был готов увидеть, что их ожидало на вершине. С воды они видели лишь крепостные стены и макушки странных башен, но вход в замок, скрытый от посторонних взоров, могли охранять какие угодно существа — такие, что фантазеры Голливуда обливались бы горючими слезами от зависти.

— Похоже, нас ждет еще одна заморочка, — произнес Артур, и голос его странно дрогнул. — Страх преодолен, жертва принесена, но впереди…

— Что там еще? — проявил нетерпение Стасик.

— Не знаю, как это называется здесь, но я бы назвал это проверкой на прочность: сильно ли ты хочешь того, за чем пришел. Самое серьезное испытание, потому что за ним… за ним уже рукой подать до конечной цели.

В повисшей паузе было слышно, как заскрипели от страха животы.

— Трусливые остались на берегу, — выдавил Стасик.

Пилигримы двинулись дальше. Впереди теперь шагал Артур. Никита шел следом, приготовив ракетницу. Замыкал колонну по-прежнему Кожемякин. Новоиспеченный рок-музыкант сохранял стоическое молчание, за все время пребывания в команде произнеся лишь несколько малозначительных фраз. От этого он почему-то выглядел очень надежным, и Кира специально притормозила, чтобы шагать рядом с ним. Дмитрий не возражал, встретил девочку робкой улыбкой.

Двигались медленно. Через каждые несколько шагов останавливались и прислушивались. Залитый солнцем лес помалкивал, только в кронах деревьев щебетали птицы да кружили вокруг голов насекомые, обрадованные неожиданной поживой.

Тишина казалась зловещей.

— Не нравится мне здесь, — прошептал Никита. Он шагнул с тропы в сторону, приценился к торчащему из кустов суку — дубине метра полтора длиной с острым, будто заточенным, концом. Никита дернул сук на себя и едва не упал: дубина подалась очень легко.

— Для нас приготовлено, — кивнул Артур.

Никита взвесил оружие на руке, остался доволен, молча передал дубину Дмитрию.

— Считаешь? — удивился тот.

— Прикрывай тыл.

Кожемякин принял оружие, взял его в обе руки и сразу приобрел вид решительный и устрашающий.

Звуки с вершины не повторялись. Но до поляны на самом верху оставалось несколько десятков метров. Тропа виляла между деревьями, скрывавшими замок, однако с каждым шагом видимость становилась все лучше.

И скорость передвижения, соответственно, становилась все ниже.

— Кира, — позвала Наташа, не оглядываясь, — иди в хвост.

— Я уже здесь, — отозвалась племянница.

— Хорошо, держись там и никуда не уходи.

Пилигримы сделали еще несколько шагов. Из-за деревьев показалась стена замка. Отсюда она виделась не такой мрачной и серой, какой выглядела в самом начале. Кажется, зрение в очередной раз сыграло с ними веселую шутку.

— Добро пожаловать в пансионат, — пробурчал Артур. По виску его потекла струйка пота. Наталья остановилась рядом и невольно залюбовалась ею: большая капля набирала скорость и массу, и на щетине, покрывавшей щеку, разбилась, расплылась…

В ту же секунду боковым зрением Наталья заметила движение слева. Она успела лишь перевести взгляд, а затем из кустов на путешественников прыгнуло…

…что же это прыгнуло, так никто и не понял.

7

Крупатин без сил вывалился на песок. Он даже не стал затаскивать лодку — просто сиганул с носа на берег, проковылял несколько метров на полусогнутых, словно разваливающийся глиняный колосс, и рухнул лицом вниз. Бедра вздрагивали от нервного и физического напряжения, но правая рука твердо сжимала Стечкина. В магазине осталось одиннадцать патронов: при подходе к берегу Даниил сделал выстрел в странных розовых стервятников, пытавшихся атаковать лодку; один из них, получив пулю, с истошным визгом рухнул в воду, другой тут же убрался восвояси. Кажется, это было так давно.

Крупатин не знал, сколько пролежал на песке. Он очень замерз. Мокрый песок, кажется, проникал всюду — под рубашку, в штаны. Несмотря на палящее с неба солнце, Даниил закоченел так, будто провалялся в снегу.

Он приподнялся на локтях. Посмотрел вправо, увидел три лодки. Посмотрел перед собой, увидел тропу, уходящую вверх. Снова со стоном рухнул лицом в песок. Он представил, что ему предстоял еще долгий и изнуряющий путь наверх. Пусть даже в конце тропы его ждет Победа, ждет Триумф, до него еще надо дойти… доползти, доковылять, вгрызаясь зубами в землю и сворачивая шеи игрокам команды соперника. Третий период не за горами, любезные друзья мои, счет пока равный, но в последнюю двадцатиминутку мы бросим в бой все свои оставшиеся силы и сметем любое сопротивление, как соломенный домик Ниф-Нифа, и судья за воротами соперника замучается нажимать на кнопку, фиксируя влетающие в сетку шайбы! Сейчас, сейчас, только немного передохну.

— Господи, дай мне силы, — пробормотал Крупатин заплетающимся языком, — на тебя одного уповаю, не брось верного раба своего в трудный час… твою мать…

И он снова провалился в забытье.

8

На мгновение заслонив небо, над головами путешественников пролетела черная тень. Звериный рык располосовал воздух, и тут же земля задрожала под ногами, когда существо опустилось на тропу. Точнее, не опустилось, а рухнуло на все четыре лапы, издав торжествующий рев. Так ревут хищники, уверенные, что загнали жертву в угол.

— Где оно?! — взвизгнул Артур.

— Здесь!!! — ответила Наташа. Все они тут же развернулись на сто восемьдесят градусов. Авангард стал арьергардом, прикрывавший тыл Кожемякин оказался с опасностью лицом к лицу. Точнее, лицом к морде. Дмитрий был уверен, что животное, которое выросло перед ним, не входит ни в одну красную книгу ни одного мало-мальски цивилизованного государства.

Зверь чем-то смахивал на крупного леопарда, но темно-серого, стального цвета, со сверкающими листами брони, похожими на чешую. У него была вдавленная внутрь морда и лапы, заканчивающиеся тремя большими птичьими когтями размером с крюк строительного крана каждый. Голова на плотной шее пригибалась почти до земли, но уши зверя стояли торчком, круглые глаза с красным ободком сверкали, словно черные алмазы, из раззявленной пасти, обрамленной частоколом острых зубов, капала слюна. Много слюны. Очевидно, зверь довольно давно не охотился и сейчас был чрезвычайно рад лицезреть диковинное пиршество. Толстый длинный хвост нетерпеливо шуршал по земле.

— Япона мать, — выдавил Никита.

Все замерли, в том числе и зверь. Кожемякин выставил перед собой острую дубину, ожидая нападения, но стальной леопард если и собирался нападать, то явно чуть позже. Он не спешил, оценивающе посматривал на добычу, обнажая зубы и деловито порыкивая.

Дмитрий смотрел ему прямо в глаза. Чернота в двух круглых выпуклых шариках, казалось, не имела дна. Зверь тоже остановил свой внимательный взгляд на человеке с дубиной, интуитивно оценив в нем соперника, которым следует заняться в первую очередь. Дмитрий еще сильнее сжимал дубину. Руки тряслись.

— Не дергайтесь, — шепнула Кира. Только что она пряталась за его спиной, но стала потихоньку выдвигаться вперед. Кожемякин хотел свободной рукой остановить ее.

— Кира, нет, — зашипела Наташа, но Кира, не оборачиваясь, завела за спину руку с предостерегающе поднятым указательным пальцем.

— Идите наверх, — велела девочка.

Никто не сдвинулся с места.

Стальной леопард, между тем, тоже переключил внимание на Киру. Маленькая жертва явно вела себя не агрессивно, в отличие от ее спутников. Животное склонило голову, коротко рыкнуло и как будто даже улыбнулось, если кривой изгиб клыкастой пасти можно было трактовать как улыбку.

— Не ждите, поднимайтесь, — повторила девочка, — он не станет нападать, пока не нападаем мы.

— Надеюсь, ты права, — сказал Артур и стал пятиться вверх по тропе. Никита пошел следом. До поляны, на которой стоял замок, оставалось всего ничего. Мужчины шли боком, чтобы не упасть и не оставлять без внимания тыл. Стасик тщетно пытался наладить фотоаппарат, чтобы запечатлеть невероятное зрелище, но камера лишь едва слышно пищала, приводя в движение объективы, и ни одного кадра так и не сделала.

— Стас, — позвал Никита, хватая его за рукав футболки, — потом по памяти карандашом нарисуешь.

На тропе рядом с девочкой оставались Наташа и Дмитрий, не выпускающий из рук остроконечную дубину.

— Уходите, — молвила Кира.

— Не дури, — откликнулась Наташа.

— Он нас не тронет, он…

Все вздрогнули, когда стальной леопард, очевидно, начиная терять терпение, издал утробный рык и сделал пару шагов вперед.

— …он загоняет нас наверх! — закончила Кира.

Леопард утвердительно рыкнул. Поступь его когтистых лап была устрашающей, но зверь действительно не спешил нападать. Взгляд его черных глаз не отрывался от Киры.

Девочка подняла руку ладонью вверх. Зверь обнажил зубы.

Кира перевернула ладонь вниз. Леопард слегка пригнулся, присел на задние лапы. Он смотрел на девочку как завороженный.

— Она раньше никогда этого не делала? — спросил Дмитрий.

— Никогда, — ответила Наташа. — Наверно…

Когда стальной леопард, повинуясь воле Киры, уселся на тропе, приставив передние лапы на кошачий манер, и закрыл пасть, Дмитрий понял, что можно опустить дубину. Он стал пятиться к остальным. Наташа не могла оставить девочку один на один с чудищем, которому самое место на иллюстрациях сказок Братьев Гримм.

— Я иду сразу за вами, — сказала Кира. Наташа убедилась, что девочка спокойна, и стала подниматься по тропе.

Увидев общее движение, леопард вновь поднялся на все четыре лапы. Впрочем, он больше не выглядел угрожающим. Он присматривал, замыкая неторопливо двигавшуюся колонну и никак не выказывая своего неудовольствия. Лишь изредка обнажал зубы, предупреждая, что положение может измениться.

Процессия поднималась к вершине холма. Артур и Никита уже преодолевали последние метры. Замок возвышался над ними. Башни кололи небо острыми шпилями, стены, покрытые трещинами, словно вырастали из-под земли. Над зубчатыми краями кружили стаи ворон и крупные доисторические хищники. Интереса к гостям они не проявляли. Вход в замок по-прежнему был скрыт от глаз, но особого радушия путешественники и не ожидали. У всех в ушах до сих пор звучало шипение змеи.

Стасик дождался Наталью, взял ее за руку.

— Что с тобой? — взволнованно спросила Наташа. Стасик в ответ покачал головой, будто лишился способности говорить. — Стас, ты в порядке?

Парень кивнул. Молча снял с шеи дорогую камеру и коротким движением метнул ее в кусты.

— Нет!..

Наташа не успела перехватить ремень, камера полетела в заросли папоротника и, судя по звукам, покатилась вниз по склону. Стальной леопард рявкнул, прибавил шагу. Кира выставила перед ним обе руки, успокаивая, как домашнюю собачонку. Зверь приостановился.

— Я больше не могу снимать, — сказал Стасик с горечью. — Я даже не могу просто носить ее на шее, она меня выжигает.

— Но выбрасывать-то зачем! Привезешь домой — она снова станет обычной. Она же бешеных денег стоит.

— Ничего она уже не стоит. Как пустая внутри. Я целый час бился с ней — все бесполезно. — Стасик посмотрел на стену замка. — Он не дает себя снимать… и он все равно не выпустит меня с камерой.

Стальной леопард проводил их до конца тропы. Когда все шестеро выбрались на поляну, странный зверь неслышно скрылся в зарослях.

9

Пилигримы во все глаза смотрели на замок. Он, несомненно, был настоящим, но в то же время существовал как бы между реальностями, словно нанесенный на гигантскую страницу древней, покрытой пылью веков, книги. Толстые трещины на стенах были очень похожи на бумажные изломы, нависающее сверху серое небо, казалось, тоже можно было порвать. Солнце скрылось за тучами. Птицы над главной башней подняли гвалт, перекрикивая друг друга.

— Как на кладбище, — заметил Артур.

— Угу, — согласился Никита. — Только на кладбище нет таких сторожей.

Только после этих слов все увидели, с чем им придется столкнуться при преодолении последнего препятствия.

Замок был окружен узким рвом. Чудовище возлежало на деревянном мостике, перекинутом через ров. Оно охраняло массивные ворота, не оставляя ни крупицы от надежд попасть внутрь без фейс-контроля.

— Ох, — невольно вырвалось у Артура. Он стал судорожно осматриваться. Поляну окружал густой и непроходимый лес, как густая борода обрамляет губы Санты. Тропа, по которой сюда пришли гости, сразу стала зарастать, корни деревьев уже распускали свои щупальца, отрезая путь к отступлению. Если у кого-то и появилось желание отменить рандеву и вернуться, то это следовало делать немедленно.

— Еще немного, и нас больше никуда не отпустят, — молвила Наташа. — Отсюда будет только одна дорога.

Глаза Артура по-прежнему шныряли вокруг, на лбу появилась испарина. Артур Вейс, ученый-любитель, потративший годы на изучения феномена под названием Остров Страха, приехавший сюда за тысячи километров, оставив дома супругу, взбаламутивший своими бредовыми идеями людей, мирно отдыхавших на берегу — словом, тот самый хваленый Артур Вейс запаниковал. Он понял, что оказался прав, в точности прав во всем, что касалось версий об испытаниях и невозможности реализовать Мечту, ничего не отдав взамен. Очевидно, он полагал, что достаточно будет принесенного в жертву Константина.

— Приехали, братишка, — сказал Никита и опустил тяжелую руку ему на плечо.

Змей выглядел ужасно. Толстый, как старая сосна, в красно-коричневых пятнах, в длину он достигал добрых десяти метров. Головой был похож на игуану с острыми зубцами гребня. Из всей верхней части тела торчали шипы. В отличие от стального леопарда, животного пусть и страшного, но казавшегося даже разумным, глаза Змея сверкали чистым безумием. Если он решит пообедать, спасения не жди.

— Гребаный Василиск, — произнес Стасик.

10

Пробуждение кажется невероятно тяжким. Если мощность взрыва от падения метеорита сравнивают с количеством взорванных атомных бомб, то тяжесть пробуждения Даниила Крупатина на берегу Острова Страха можно сопоставить с тяжестью десяти похмелий.

Он поднимается на ноги, шатаясь, бредет к тропе. Как бы ни хотелось ему оказаться в тысяче километров отсюда, где-нибудь в Москве в ресторане на Тверской с партнерами по бизнесу, как ни хотелось забыть историю, в которую ввергла его непутевая сука-жена, иного выхода нет — нужно подниматься наверх. Мечты стоят дорого, поэтому позволить их себе может лишь тот, кто имеет достаточно средств на реализацию. Даниил может себе позволить, но нужно лишь подняться.

Он встает на тропу. Во рту вкус меди, в голове — набат. Все время тошнит, но рвоты нет. Данил все выблевал еще там, на родном берегу, теперь лишь спазмы выворачивают его желудок наизнанку.

Впрочем, он неожиданно быстро поднимается вверх. Близость конечной цели вдохновляет и придает сил.

Когда Даниил поднимается на несколько десятков метров, он замечает боковым зрением какое-то движение. Рефлекторно сжав пистолет, вскидывает руку и разворачивается.

Путь к отступлению преграждает животное, которому нет места в реальности. Какой-то железный тигр с орлиными когтями. В пасти — тысяча зубов, и все они остры как кинжалы. Зверь рычит и приближается.

Даниил, не думая, дважды нажимает на спуск. Грохочут выстрелы. Зверь успевает лишь вскочить на задние лапы, но тут же встречает пули раскрытой пастью. С кошачьим визгом зверь опрокидывается на спину и летит по тропе вниз.

— Говнюк, — цедит Даниил. Поразмыслив, добавляет во всю силу своих изможденных легких: — Это все, на что ты способен?!!

С презрительной усмешкой, явно полегчавший, Даниил шагает дальше. Отныне ему ничего не страшно, он в зоне соперника, шайба у него на клюшке. Резкий замах — и защитники разбегаются в стороны, оставляя нападающего Крупатина один на один с вратарем.

Дрожи, буржуй, в обойме девять патронов.

11

Когда грянули выстрелы, никто не успел отреагировать и обменяться озадаченными репликами («Кого еще черт понес вслед за нами?!»), потому что было уже не до выстрелов.

Змей ринулся в атаку. Он приподнялся на толстой шее на пару метров от земли и бросился вперед по мосту, издавая шипение. Раздвоенный язык длиной в метр выскочил из пасти и тут же втянулся обратно.

— В рассыпную!!! — заорал Никита.

Артур и Стас бросились влево. Наташа и Кира — вправо. Дмитрий остался стоять там же, где и стоял, замыкая колонну. Дубина с острым концом по-прежнему покоилась в его руке. Если минуту назад он готов был с ней расстаться, то теперь лишь обрадовался, что не бросил оружие в кусты.

Никита тоже остался стоять на своем месте. Он поднял ракетницу и направил стволом прямо в пасть чудовищу. Но Василиск оказался не дурак. Еще не грянул выстрел, а он уже резко метнулся в сторону. В результате сигнальная ракета, с шипением впилась в доски моста в каких-то сантиметрах от того места, где только что полз гигантский хвост существа.

— Это был последний! — с отчаянием прокричал Никита.

Змей не торопился. Он выбирал жертву, как работорговец выбирает на рынке свежий товар. Шестеро пилигримов, растерянных и испуганных, застыли, выстроившись полукругом. Наташа прижимала к себе Киру, готовая сигануть вместе с ней в кусты. Впрочем, она понимала, что наверняка не успеет, если змей решит полакомиться девочкой: скорость, с которой ползучий гад увернулся от ракеты, поражала воображение — змей был словно невесом, хотя по массе тянул не на одну тонну.

— Не группируйтесь, — произнес Никита, — стойте как можно дальше друг от друга.

Они и не группировались. Только Дмитрий с дубиной в руках пристраивался поближе к девушкам и готовился в случае опасности защитить их.

Змей заметил движение. Замер. Взгляд безумных глаз вперился в движущуюся мишень. Громкое шипение накрыло поляну, пасть Василиска разверзлась, обнажив ряды кривых, но острых зубов. Между челюстями зияла смерть.

Дмитрий обомлел. Кровь моментально отхлынула от лица.

— Нет…

Руки его опустились, дубина повисла на пальцах.

Змей совершил бросок. Почти никто не успел отреагировать. Лишь Наташа схватила Киру и развернулась, укрывая ее своим телом.

Змей пролетел пять метров, отделяющие его от жертвы, в полторы секунды. В полете он слегка склонил голову, пасть его раскрылась еще шире, и в образовавшийся проем едва не провалилось тело Дмитрия.

Кожемякин успел сдвинуться в сторону, и лишь это спасло его от зубов. Но боковой удар все равно оказался очень силен. Дмитрий с воплем полетел в зеленые заросли. Змей бросился вслед, собираясь вытащить жертву наружу и закончить трапезу.

— Сделайте же что-нибудь!!! — закричала Наташа. Сама она отпустила Киру и прыгала возле извивающегося змея, размахивая руками.

Из оцепенения вышел Стас. Он поднял с земли увесистый камень и метнул его в зверя. Впрочем, с таким же успехом он мог плеваться в него косточками от вишни. Тогда Наталья бросилась к тому месту, где недавно стоял Дима, и подняла с земли острую дубину, прижала ее к груди. Змей неторопливо шуровал в кустах.

— Гад ползучий!!! — закричала Наташа и подскочила к чудищу. Змей, увлеченный игрой с едой, не отреагировал. Размахнувшись, Наташа вонзила палку острием в извивающееся пятнистое тело…

…и тут же с криком ужаса отскочила. Шкура Змея оказалась на удивление тонка. Наташа почувствовала собственный удар так, будто пыталась воткнуть кол в засохшую землю. Дубина прошла насквозь. Из раны животного фонтаном хлынула бурая жидкость.

Чудище взвизгнуло, дернуло головой, попыталось сгруппироваться. Тело будто съежилось, сложилось в виде синусоиды. Один сильный рывок — и чудище вырвало пронзившее его оружие из земли. Удар копьем, конечно, спас жизнь одному из пилигримов, но, как это ни прискорбно, разозлил чудовище и поставил на карту жизни всех остальных.

Змей развернулся, подтянув к себе свое длинное толстое туловище. При этом хвост совершил маневр подобно хлысту циркового дрессировщика — описал широкую дугу. Под удар попали Артур и Никита. Они не успели подпрыгнуть, и хвост опрокинул их наземь. Змей приготовился атаковать. Безумные глаза пылали огнем, пасть источала зловоние, с зубов капала на землю белесая слизь.

Пилигримы замерли. Ни одному из них теперь не удастся спастись, даже тем, кто стоял на ногах, не говоря уже о лежащих на земле Артуре и Никите. Весь вопрос состоял теперь в том, на кого первого обрушится Василиск.

Тяжелые секунды отчаяния… в воздухе, казалось, повис запах смерти, причем для каждого из потенциальных жертв он имел свои собственные оттенки. Наталье он чем-то напоминал запах реанимации дешевой районной больницы, который въелся в ее разум на всю жизнь с момента посещения умирающего деда. Ни с чем не сравнимый аромат безнадежности и людского отвращения.

Змей ждал лишь несколько мгновений…

…и эта пауза оказалась для него роковой.

— Буллит, сука! — раздался незнакомый голос, и сразу же грянул пистолетный выстрел, да такой громкий, что у всех присутствующих заложило уши. Затем сразу второй.

12

На площадку выскочил новый игрок. Наталье потребовалось время, чтобы узнать его. От былого лоска и высокомерия не осталось и следа. На новой тропе, неожиданно образовавшейся в проеме между деревьями (которая, впрочем, тут же стала быстро затягиваться), стоял озверевший, мокрый, с исцарапанным и перекошенным яростью лицом, но ясно осознающий происходящее, Даниил Крупатин. В правой руке он сжимал пистолет.

Наташа задержала на нем взгляд ровно на столько, чтобы успеть увернуться от мечущейся туши Змея. Две пули сделали свое дело — чудовище потеряло интерес к старым мишеням. Теперь его интересовал новый выскочка. Змей был ранен, из дырки в шее хлестала кровь, но было очевидно, что пройдет еще немало времени, прежде чем потеря драгоценной жидкости скажется на способности продолжать битву.

— Разбег по свистку от красной линии!!! — крикнул Крупатин. Его внимание тоже полностью привлек крупный соперник. Взгляд лишь однажды равнодушно скользнул по Наталье и вновь вернулся к туше зверя.

Третий выстрел последовал незамедлительно. Пуля скользнула по шее чудовища, лишь слега задев. Но эта третья пуля точно разозлила Змея не на шутку. С диким ревом, от которого едва не лопались барабанные перепонки, Змей совершил отчаянный бросок на обидчика. Крупатин вскинул руки и попытался отпрыгнуть, но ни о каком преимуществе речи не шло — Змей был в несколько раз крупнее и одним движением челюстей мог перехватить жертву любых размеров. В секунду Крупатин очутился в зубастой пасти, и с этим обидчиком Змей точно не собирался церемониться.

Он сразу сомкнул челюсти.

Наташа с воплем помчалась к замку, на бегу закрывая глаза Кире. Стали подниматься на ноги и мужчины. Лишь Стас, застывший посреди поляны, очумело наблюдал, как одно не известное науке животное поедает другое — человекообразное и хорошо знакомое читателям деловых вестников и криминальной хроники.

Крупатин, зажатый челюстью Василиска, взвизгнул. Глаза подернулись пеленой, руки безвольно болтались. Что-то громко хрустнуло, возможно, ребра или даже позвоночник. Вскоре Крупатин уже не мог ни кричать, ни двигаться — лишь болтался в зубах как тряпичная кукла. Но глаза по-прежнему взирали на мир…

…и пистолет в руке был зажат намертво. Более того, указательный палец в последних судорогах ненависти нажимал на курок.

Первая случайная пуля впилась в землю в десяти сантиметрах от ноги Стасика. Гисыч с криком отскочил в сторону. Никита и Артур сообразили, чем грозит новая опасность, и помчались к мосту. Наташа и Кира уже пересекли его и сейчас стояли у самых ворот замка.

— Скорее, сюда!!! — кричала Наталья. — Они открываются!

И точно, ворота, словно управляемые невидимым механизмом, достаточно мощным, чтобы поворачивать такие огромные стальные конструкции (ворота достигали высоты двухэтажного дома), медленно разомкнулись и начали движение, раскрывая проем.

Артур, не оглядываясь, помчался по мосту. Короткий, но достаточно широкий, чтобы пропустить легковой автомобиль, и крепкий, чтобы выдержать тушу гигантской десятиметровой гусеницы, мост вдруг отчаянно закачался под весом одного не очень крупного мужчины. Артур застыл на середине пути.

— Беги, не бойся!!!

Видя, как ползут створки ворот, Артур преисполнился воодушевления. Он сделал пару осторожных шагов. Мост держал. Тогда Артур немного осмелел, двинулся вперед быстрее, но тут над его головой просвистела вторая случайная пуля, выпущенная умирающим Крупатиным. Артур пригнулся, доска под ним треснула, и нога провалилась в щель до самого колена. Артур заорал от боли — в щиколотку ему впились деревянные обломки. Не переставая орать, он потянул ногу из дыры, расцарапывая ее в кровь. Выдернув, помчался.

Третья пуля, выпущенная Крупатиным, прошила воздух и ушла в облака. Змей запрокинул голову, чтобы дожать жертву зубами, и рука с оружием повисла, направив ствол на людей. Стас с ужасом смотрел прямо в дуло пистолета.

— Нет… — пробормотал он. Сердце моментально провалилось в желудок.

Грянул выстрел. Стас зажмурился, ожидая удара и вспышки боли…

…но ничего не произошло. Крупатин промахнулся.

Тогда Стас решил бежать. Он оглянулся лишь раз, чтобы убедиться, что Кожемякин нашел укрытие в зарослях. Дмитрий махнул рукой — «уноси ноги!» — и Стас побежал к мосту.

За спиной раздался еще один выстрел, перекрытый ревом раненого и, скорее всего, тоже умирающего зверя. Очевидно, случайная пуля теперь угодила в него. Потом еще один выстрел, прошелестевший в ветвях.

«Сколько же у него патронов?!» — мысленно возопил Стасик. В несколько прыжков он преодолел мост.

Ворота замка, раскрывшиеся наполовину, прекратили движение. Наташа и Кира уже скрылись во дворе, Артур следовал за ними, прихрамывая на одну ногу. За ним волочился тонкий кровавый ручеек. Никита дожидался последнего беглеца, придерживая ворота за край, чтобы они не начали закрываться раньше времени.

Стас остановился возле ворот, обернулся.

— Кошмар, — произнес Никита.

Змей перекусил мужчину с пистолетом пополам. Ноги оставались торчать из пасти, а туловище обрушилось вниз, при ударе о землю разбрызгивая фонтан крови и кишок. Рука с пистолетом выпрямилась и, пару раз вздрогнув, замерла на земле.

Змей успокаивался. С обиженным стоном он стал кольцами укладываться на землю. Зубы продолжали мусолить человеческие ноги. Кровь заливала коронованную голову, текла по толстой шее. Зверь умирал.

— Мы его сделали? — удивился Никита.

Стас кивнул. Мысленно он едва ли соглашался с Никитой, потому что подозревал, что впереди их ожидает нечто более серьезное, чем зубастые твари. Но обратного пути нет.

Из зарослей махнул рукой раненый Дмитрий Кожемякин. Кажется, он надежно укрылся от возможной агрессии.

— Если ему кто-то и поможет, — сказал Никита, — то он там, внутри.

Мужчины вошли во двор замка. Никита задержался на секунду, чтобы убедиться, что ворота не стали запираться сразу за их спинами, и, успокоенный, двинулся дальше.

Глава пятнадцатая. Замок

1

Блог Натальи Ростовцевой

«Иногда хочется очутиться в сказке. Точнее, в книге, желательно сказочного или фантастического содержания. Я видела нечто подобное в «Чернильном сердце» с Бренданом Фрейзером. Чудесный, милый фильм для тех, кто любит читать — тех, кто любит книгу. Особенно меня задели слова писателя, который с горечью констатировал: мир, который он создает своим воображением, гораздо дружелюбнее того, в котором ему приходится жить. В этих словах — подлинная трагедия. Ни огнедышащие драконы, летающие по страницам фолиантов, ни вампиры, ни злодеи с самым фантастическим оружием и фантастической же алчностью (большинство злодеев в книгах, кстати, сущие очаровашки) не смогут тягаться с существами, населяющими наш реальный мир, — существами, преисполненными злобы и зависти, готовыми на подлости ради достижения нелепых и ничтожных целей вроде новой должности, некоего количества денег или материальных ценностей, толики власти, важности, преклонения…

Хотелось бы оказаться в сказке. Подышать воздухом, не знакомым с примесями выхлопных газов, посмотреть на природу, не тронутую цивилизацией, пожить в сказочном замке, пусть даже в роли принцессы, запертой по прихоти безумных родителей в самой высокой комнате на самой высокой башне.

Найдутся те, кто скажет: инфантилизм. Бежать от мира — значит бежать от проблем, зарывая голову в песок, бежать от людей, которым ты нужен, бежать от обязательств, от жизни. Бегство — это трусость. Взрослый, зрелый и ответственный человек никогда не позволит себе скрываться от реальности в бесплодных мечтах и выдуманном мире, в противном случае для таких, как он, существуют специальные медицинские учреждения и препараты.

Общественное мнение. Стереотипы. Оковы рабства. Мы — рабы этого мира, реального-мать-его-мира, в котором не сделаешь ни шага без оглядки, в котором ты всегда должен играть какую-то роль, выбранную не тобой и написанную не для тебя, в котором все рассчитано по часам и минутам и не оставлено ни сантиметра для импровизации. Но хотя бы на часок… на несколько минут очутиться там, где есть только ты и стук твоего сердца.

Как это возможно? Где это возможно?

Только ли во сне?

2

Пилигримы находились внутри замка. Несколькими минутами ранее они пересекли двор, пустой, необжитый и совершенно не располагающий к длительным экскурсиям. Оно и немудрено: в этом странном мире некому было пасти гусей, выгуливать собак, кормить и запрягать лошадей, торговать кухонной утварью из глины или играть на мандолинах, зарабатывая грубо отчеканенные медяки с профилем короля. Брусчатка под ногами казалась стерильной, на ней не оставались даже пыльные следы от башмаков. Стены замка, потрескавшиеся и щербатые, были словно покрыты обоями, свежими, будто только что из хозяйственного магазина. Бревна, из которых были сложены аккуратные сараи по краям двора, блестели лаком. Небольшая скирда сена, уложенная в углу одного из сараев, походила на инсталляцию музея Гуггенхайма. Боковая каменная лестница, ведущая к двери на уровне третьего этажа, словно держалась на воздухе или была приклеена к стене чрезвычайно мощным составом.

— Визуализация, — решил Артур. Он теперь на все смотрел очень мрачно, от былого юношеского восторга не осталось почти ничего. И оцарапанная нога сильно беспокоила. — Чья-то безумная визуализация.

— Думаешь, кого-то из нас?

— Уверен. Весь этот замок и кошмар, который встретил нас на Острове… чья-то фантазия, оказавшаяся настолько сильной, что затмила фантазии всех остальных.

На последних словах Артур презрительно сморщился. Очевидно, ему не нравилось быть объектом манипуляции. Он больше не владел всеобщим вниманием, как минувшей ночью в палаточном лагере, а вместо этого пал жертвой чужого воображения, более изощренного и мощного.

Наталья предпочла оставить его короткую речь без комментариев. Она думала, что знает ответ. Замок и ей самой казался очень знакомым.

Внутри замка их встретили полумрак и прохлада. Сразу за парадными дверьми, тяжелыми и массивными, начинался холл, от которого вверх вела широкая мраморная лестница, упиравшаяся в гигантское зеркало. Внутри замок выглядел так же, как и снаружи — воспроизведение готического средневековья, лишенное, однако, пульсации жизни.

— Нам наверх? — спросил Никита, опуская руку на мраморные перила.

— Пожалуй, — ответил Артур. Он вел себя довольно неуверенно, взвешивал каждое слово. Наташа подошла к нему сзади, положила руку на плечо. Артур обернулся с паническим выражением на лице.

— Успокойся, Тура… и не бери в голову, здесь все взрослые люди и пошли добровольно… кроме Киры, но за нее отвечаю я.

Артур кивнул. Но спокойствия в глазах не прибавилось.

Они поднялись на площадку между первым и вторым этажами, остановились перед зеркалом, абсолютно чистым, без малейшей пылинки и царапинки. Увидели себя и почти в один голос ахнули.

Перед ними стояли люди, будто преодолевшие пешком несколько десятков километров под палящим солнцем, без пищи и воды. Чумазые, всклокоченные, со спутавшимися волосами — смотрели потухшими глазами на себя и не верили увиденному. Ведь они провели в пути, пусть тяжелом и непредсказуемом, всего лишь пару часов от силы.

— Не такая уж и большая радость, — заметил Никита, — это ваше Достижение Заветной Мечты.

Стасик ухмыльнулся:

— Ты прав, вблизи все оказывается не таким, каким видишь в фантазиях.

Кира изучала свое отражение с любопытством. Пожалуй, из всех пятерых лишь она выглядела что надо — такая же аккуратная и подтянутая девочка, взирающая на мир сосредоточенным взглядом.

— Что скажешь? — спросила Наташа. — Куда нам?

— Наверх, — ответила Кира. — Нас ждут.

3

Тронный зал был не просто большим. Он казался бесконечным. Наверху (очень далеко наверху) зал венчал сводчатый потолок, украшенный рисунком огнедышащего дракона. Из пасти чудовища свисала роскошная хрустальная люстра из тысяч подвесок. Вдоль стен стояли колонны, между ними торчали факелы, рассеивающие тусклый желтый свет. В дальнем конце зала перед большим витражным окном угадывался выход на такую же лестницу, но поручиться было нельзя. Возможно, это очередной обман зрения.

Пилигримы остановились сразу, едва преодолели последние ступени. Посреди зала на невысоком постаменте стояла красивейшая чаша с двумя завитушками-ручками. В нее с потолка била струя яркого света. Вокруг сосуда покоился сумрак.

— Алтарь… — благоговейно прошептал Артур.

— …и его Служитель, — добавил Стас.

В нескольких шагах от Алтаря и чуть позади стоял трон, настоящее произведение искусства с высокой спинкой, украшенной золотыми змейками. На троне восседал…

Наташе сначала показалось, что на троне сидит, закинув ногу на ногу, некий молодой человек, похожий на разносчика пиццы, каким его показывают в популярных комедиях. Но когда глаза привыкли к освещению и сумели сосредоточиться на образе, она поняла, что это Некто, существующий одновременно в нескольких ипостасях, как трехмерная картинка, меняющая изображение при определенном угле просмотра. Поворачиваешь вверх — видишь Даму Пик, опускаешь вниз — улыбается Джокер. Но в данном случае граней было несоизмеримо больше. Пока человек сидел на троне, он смахивал на молодого парня, не знакомого с бритвой, но стоило ему повернуться, подставив лицо под тусклый свет, перед гостями представал седовласый старец в рубище; а перенеся точку опоры с одного подлокотника трона на другой, старец уступал место худому морщинистому существу, имеющему родство с лешим.

От молниеносных перевоплощений у Натальи закружилась голова. Она заметила, что и остальные чувствовали себя не очень хорошо. Никита отступил на шаг, взявшись рукой за перила, а Стас судорожно нащупывал на груди несуществующий фотоаппарат.

Вскоре человек на троне заговорил.

4

Дмитрий Кожемякин лежал на спине и смотрел вверх. За зелеными листьями незнакомых растений синела полоска неба. Где-то наверху летел самолет, оставивший после себя длинный след. Таким же самолетом совсем недавно (вроде бы еще вчера) летел сам Дмитрий — из Москвы, где записывал музыкальный альбом. В какой жизни это было?

Он приподнялся на локте, выглянул из-за края обрыва, за которым находилось его временное убежище. Змей, рухнувший с оглушительным грохотом на землю около пяти минут назад, почти растаял. На поляне будто потерпел аварию рефрижератор, перевозивший тонны мороженого, и весь его груз потек на солнце, оставив после себя лишь разноцветную липкую жижу. Единственное, что напоминало о недавнем побоище, это перекусанное пополам тело стрелка. Его труп был реален во всех отношениях и даже, в отличие от таявшего Змея, источал редкостную вонь.

Пора выбираться, решил Дмитрий. Он осмотрел свой бок, пострадавший от скользящего удара змеиной головы. Кровь запеклась, но царапины оказались довольно глубокими и причиняли боль при каждом движении. Впрочем, с этой болью можно было мириться. Главное сейчас — догнать товарищей.

Дмитрий выполз на поляну, сел, потом аккуратно встал на ноги. Немного укачивало, но он может двигаться дальше. Дмитрий сделал несколько шагов. Ворота замка остались раскрытыми ровно на ширину, требовавшуюся для взрослого человека внушительной комплекции. Глядя на мерцающий воздух, Кожемякин почему-то подумал, что ворота захлопнутся сразу за его спиной. Ведь он здесь последний. Если он еще не разучился мыслить логически, то все должно случиться именно так: выход из зрительного зала — через другие двери.

Дмитрий двинулся дальше. Бросив короткий взгляд в сторону мертвого стрелка, остановился. В руке мужчины покоился пистолет.

Прикрыв нос ладонью, он приблизился к телу. Глаза Даниила Крупатина оставались открытыми, они смотрели на ворота в последней муке вожделения, смешанного с болью. Морщась от отвращения (вторая половина тела, как уже упоминалось, отсутствовала), Дмитрий присел на корточки. Он едва не закричал от боли в боку, в очередной раз представив, что было бы, не отскочи он в сторону в момент нападения Змея; наверняка выглядел бы сейчас не многим лучше Крупатина. Пальцы последнего закоченели, пришлось приложить значительные усилия, чтобы выудить из руки пистолет. Крупатин вцепился в него так, словно боялся остаться без оружия.

— Прости, старик, — молвил Дмитрий, стараясь дышать одним ртом, — там он тебе уже не понадобиться.

Словно услышав эти слова, стрелок ослабил хватку. Пистолет легко перекочевал к новому владельцу.

— Умница.

Дмитрий покрутил пистолет в руках, пытаясь понять, как проверить наличие боеприпасов. Нашел на боку защелку, нажал, и магазин выпал из рукоятки на подставленную ладонь.

— А патронов у нас не густо… хотя понадобятся ли они, вот в чем вопрос.

Он сдул волосы со лба. Посмотрел на ворота. Замок ожидал своего последнего гостя.

5

Человек на троне заговорил, и от тембра его голоса в души заполз холод.

— Добро пожаловать на фабрику грез, — сказал человек. Наталья уловила игривые интонации. — Проходите ближе, не стесняйтесь.

Первым осмелел Артур. Едва он сделал шаг по направлению к Алтарю, как над ним загорелся свет, будто кто-то наверху включил прожектор.

— Вижу вас, — с удовлетворением заметил Служитель. — Артур Вейс собственной персоной, рад обнаружить в добром здравии.

Услышав свое имя, Артур остановился. Но Служитель жестом пригласил его продолжить движение.

— Не удивляйтесь, я знаю вас всех. Пришлось навести справки, вы уж извините, чтобы сэкономить наше время. Вы же помните, время — наш главный соперник. Как бы ни были честолюбивы планы, все упирается во время. Так что не будем его терять, дамы и господа, подходите ближе. Я, так и быть, выйду навстречу.

Пилигримы стали потихоньку продвигаться к Алтарю. Над каждым сразу зажигался свет. Стас поднял голову, пытаясь определить его источник, но зажмурился. Лучи отличались цветом: над Артуром горел ярко-желтый, как от электрической лампочки, Никиту поливал матовый, Стас купался в серебристом свечении, Наташа отсвечивала чем-то бледно-розовым, а над Кирой, державшейся в стороне, струился чистый светло-зеленый, в котором, кажется, парили мелкие снежинки.

Служитель приближался. Только не ногами, а вместе с троном. Гигантское золоченое кресло плыло над полом. Оно остановилось на одной линии с Алтарем. Служитель ступил на пол. Ноги его были босы, на плечах висел белый плащ, который в определенном ракурсе казался грязным серым рубищем. Лицо Служителя тоже продолжало меняться от старческого до едва ли не подросткового.

— Прошу прощения за доставляемые вам неудобства. Я состою из тысяч личин и персон, далеко не все из которых могли бы украсить журнал «Пипл», но как только вы определитесь, с кем хотите иметь дело, я приму один облик.

Пилигримы расположились полукругом. Артур не сводил глаз с Алтаря, в отличие от всех остальных, поглощенных созерцанием странного собеседника.

— Я вижу здесь не всех, — молвил старец, — но, впрочем, мне известно местонахождение шестого члена команды. Равно как и седьмого… и даже восьмого. Итак, позвольте представиться: я — Служитель Алтаря; я должен принять страждущих и по мере возможностей удовлетворить их желания. Мое естество недоступно вашему пониманию, ибо не описано ни в одном из разделов известных вам мифологий. Как уже было сказано, я многолик, вбираю в себя тысячи душ, ношу множество имен из прошлых жизней моих подопечных. Так, одно из последних моих приобретений — Теодор Майкл Броуди, уроженец американского города Бостон, убитый при попытке ограбления продуктового магазина. Не очень счастливая судьба… По совокупности прегрешений преступнику было уготовано жаркое место в аду, но, пожалуй, держать их вечно на сковороде не очень практично — никакого масла не напасешься. Есть еще один замечательный способ утилизации отъявленных негодяев: они могут искупить хотя бы часть зла, совершенного в земной жизни, удовлетворением заветных желаний некоторых избранных смертных. Разумеется, с моей помощью. В какой-то степени в данный момент я — Теодор Майкл Броуди, если вам будет угодно. Довольно разумное использование грешников, вы не находите?

Никто не ответил сразу. Артур облизывал мокрые губы, переводя взгляд с Алтаря на Служителя и обратно. Никита нервно теребил локоть. Осмелел только Стас:

— Отчего же так далеко забросили? Бостон, ближний свет.

— Уверяю вас, мой юный друг, Бостон — не самая дальняя точка обитания моих ипостасей. Я был проводником выходцев из Южной Африки, Сибири и даже далекой Австралии. Ведь здешний Алтарь — не единственный на земле (Артур на этих словах встрепенулся), а мерзавцев хватает повсюду. Кроме того, миграция грешников по мировым филиалам находится не в моей компетенции. Вы будете смеяться, но… на все воля Всевышнего.

Никита не удержался, хмыкнул:

— Я уж подумал, что это вы — Всевышний.

— Вашими бы устами, милейший.

— Ладно, зато парень с юмором, — заметил Стас.

— Не без этого, — согласился старец. — Из вашей реплики я делаю вывод, что вы остановились на образе молодого человека? Или мне остаться Сантой?

Гости закачали головами. Служитель улыбнулся, и молниеносно все его различные образы, переливаясь, словно на открытке, трансформировались в личность Теда Броуди — парня, что когда-то остановил грудью несколько десятков пуль от полиции штата Массачусетс возле магазина на окраине Бостона.

Выглядел он неплохо. Был одет в джинсы и голубую рубашку с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. Подбородок украшала элегантная щетина, на губах играла улыбка. Несомненно, он расплатился за то, что совершил при жизни, и теперь мог позволить себе не заморачиваться.

— Будем знакомиться. — Служитель сложил руки на груди, скользнул взглядом по гостям и шагнул к первому, стоявшему с краю. — Никита Драгунов…

Староста хутора Подгорный вздрогнул, вытянул руки по швам.

— …милый человек, добряк, одиночка. Управлять лодочной станцией на живописном озере, кажется, идеальное для вас занятие. Никто не мешает думать о вечном. Личная жизнь не сложилась, семья не выдержала давления обстоятельств. А когда-то вам хотелось путешествовать, посмотреть мир и людей.

Никита ничего не ответил. Только щеки его стали пунцовыми.

Служитель двигался дальше, остановился перед Стасом. Тот не сплоховал — смотрел прямо в глаза.

— Станислав Гисыч, не сподобившийся к четвертому десятку лет обзавестись отчеством, именуемый в простонародье Стасиком. Я знаю, о чем вы мечтаете, Стас, и ваша мечта прекрасна, как прекрасно все, о чем может мечтать мужчина честный, порядочный, полный внутренней отваги и способный на самопожертвование… вам нужно лишь дать хорошего пинка под зад.

Наташа не удержалась от вздоха. Глаза Служителя тут же скосились в ее сторону.

— И вам, леди, — сказал он, — стоило бы взять эту миссию на себя.

Служитель сразу перешел к Наталье, не сводя с нее плутоватого взгляда. Внешне Тед Броуди выглядел гораздо моложе журналистки, но его окружал такой ореол сказочного величия и мощи, что она чувствовала себя перед ним настоящим пигмеем.

— Наталья Ростовцева, пишущая сестра наша. Человек, избравший своей профессией Слово, ступивший на скользкий и тернистый путь познания — путь, причиняющий боли больше, чем все прочие, ибо ничто так не преумножает скорбь, как знание. — Служитель по-дружески улыбнулся. — Расслабьтесь, я не собираюсь изображать из себя гуру, потому что это также не в моей компетенции.

Он сделал шаг в сторону и присел перед Кирой. Девочка смутилась.

— А вот и наше главное сокровище. Кира Эммер, девочка, разглядевшая мир с изнанки.

Он молча смотрел на нее, пока Наташа не хмыкнула, делая знак оставить ребенка в покое.

— Не беспокойтесь, — сказал Служитель, — ваша девочка в состоянии о себе позаботиться. И не только о себе. — Он выпрямился. — Наша встреча оказалась возможной только благодаря ей и силе ее воображения. Кира, ты узнаешь замок?

На губах девочки заиграла улыбка.

— Вижу, узнаешь. Он великолепен в своей детской непосредственности и непродуманности. Но у тебя еще все впереди, ты научишься делать это лучше.

Служитель отступил назад. Артур переминался с ноги на ногу, пытаясь обратить на себя внимание.

— Да-да, молодой человек, я помню о вас. Как я уже и говорил, Артур Вейс, ученый-любитель, человек пытливый, неугомонный, упрямый…

Служитель сделал паузу, с интересом наблюдая за объектом.

— У вас еще будет возможность проявить себя. — «Тед» вернулся на исходную позицию, лицом ко всем собравшимся. — Итак, вас семеро взрослых, семеро чудаков среднего возраста, самых разных по темпераменту и привычкам, но имеющих общую черту — неспособность осознать свои помыслы и желания. Воистину потерянное поколение.

Стас осмотрел товарищей. Понурый вид пилигримов не внушал оптимизма.

— Взрослых четверо, — выдавил он.

— Нет, семеро. Барьер сегодня пересекли восемь человек, из них один ребенок. Вы забыли человека, который вас преследовал. Он прошел в одиночку… Есть еще и боец, потери которого не заметил отряд, и в данный момент он направляется к нам настойчивым шагом.

Все обернулись. У лестницы стоял Дмитрий Кожемякин. Он выглядел изрядно потрепанным, но силы для улыбки нашел.

— Рано вы меня списали, ребята.

Его появление было встречено радостным гомоном.

— Да-да, — сказал Служитель, — проходите, Дмитрий, мы заждались.

Кожемякин сдержанно кивнул. Одну руку он прятал за бедром, второй держался за бок. Припадая на одну ногу, прошел по залу. Роскошь и блеск интерьера, кажется, его не заботили. Кряхтя, он занял место рядом с Никитой.

— Спасибо, я в порядке, — ответил Дмитрий на участливые взгляды товарищей.

Служитель хлопнул в ладоши. Звук разлетелся по залу, отдаваясь гулким эхом от стен и теряясь под куполом.

— Ваши мечты и желания — это личное дело каждого из вас, и у меня нет ни полномочий, ни особого желания в них ковыряться, выискивая изъяны. Ваши Мечты…

Он отступил к Алтарю, поднялся на первую ступеньку, опустил руку в чашу. На лице его отражалось золотистое мерцание.

— …Ваши Заветные Мечты — на дне этого сосуда. Вы должны увидеть их так же ясно, как сейчас видите меня, пусть я даже не из плоти и крови. Омовение дланей в водах чаши принесет вам покой и понимание того, что нужно делать, внесет ясность в ваш разум, зажжет свет в ваших душах. Однако есть одно «но»…

Он спустился с постамента и вернулся на трон, присев на самый край. Одна нога его болталась над полом. На помятой и несвежей кроссовке развязался шнурок.

— Наверно, не всегда требуется продавать душу дьяволу ради достижения цели, хотя некоторые известные вам персоны не находили в подобных сделках ничего дурного. Но совершенно ясно, что нельзя получить самое желанное, не заплатив вообще ничего. Из вас восьмерых, пересекших пролив, лишь один человек заплатил сполна и может не участвовать в нашей игре. Кира, ты можешь отойти в сторону.

Удивленная девочка переглянулась с Наташей. Та кивнула.

— Мне бесконечно жаль твоих родителей, — сказал Служитель. — Эта жертва искупит все, что ожидает тебя впереди. А я обращаюсь к остальным, взрослым и закаленным жизнью: если хотите выйти отсюда преисполненными уверенности, что миссия удалась, вы должны принести жертву. Я знаю, вам кажется, что вы уже сделали это, но вы ошибаетесь.

Он вскинул руку. В потолке громко лязгнул какой-то механизм, заскрипела невидимая цепь, закрутились незримые шестеренки, и вскоре что-то стало опускаться вниз — очень быстро и шумно. Гости невольно отшатнулись…

…и не напрасно, ибо зрелище, что их ожидало, требовало большой выдержки.

Наташа вскрикнула.

Никита ахнул.

Стасик раскрыл рот и сказал «ооо».

Вниз на цепях спустилось изможденное тело. Константин был подвешен цепями за плечи, к щиколоткам тоже тянулись цепи потоньше. Голова его покоилась на груди. Глаза были закрыты, грудь вздымалась от судорожного дыхания.

— Ваш друг, — сказал Служитель и, увидев шок в глазах гостей, поспешил добавить: — Он в порядке, не пугайтесь. Когда его доставили в замок, он чувствовал себя намного хуже, а сейчас просто спит. Хотя, согласен, кровать ему можно было бы подобрать и поудобнее… но мне нравится эта.

Несколько секунд висело тяжелое молчание. Кира глотала слезы, Наташа тяжело дышала, прикрыв рот рукой.

— Хватит болтать! — ледяным тоном произнес Артур. — Назовите ваши условия.

— Железная хватка, — улыбнулся «Тед». — Что ж, извольте. Перед вами ваш знакомый. Кому-то коллега и приятель, кому-то — кость в горле, а кто-то из вас познакомился с ним лишь на берегу Озера несколько дней назад. Человек нереализованный, не имеющий принципов и не видящий цели. Более того, не ищущий цели, что весьма прискорбно для мужчины его возраста. Человек не живущий, а существующий. Едва ли о нем можно плакать. — «Тед» покосился на Киру, шмыгающую носом. — Итак, жаждете Победы — заплатите существенную цену. В данном случае самое ценное, что у нас есть, это живая душа. Отдайте ее мне, и тогда я пропущу вас к чаше. Точнее, она сама подпустит вас к себе. Решение должно быть принято единогласно.

Услышав глухой ропот, Служитель повысил голос. Несмотря на миролюбивый вид, он не позволял гостям забыть, где они находятся и с кем имеют дело.

— Я хочу добавить, что в противном случае вы не просто уйдете отсюда ни с чем. Ваша Мечта навсегда отдалится от вас и станет по-настоящему НЕДОСЯГАЕМОЙ!

Он сделал паузу, насладился оцепенением, сковавшим пилигримов, и закончил:

— У вас есть время подумать, а я, с вашего позволения, ненадолго удалюсь.

Служитель щелкнул пальцами и растворился в воздухе.

Первой мыслью Наташи было броситься к Косте и попытаться освободить его от оков или хотя бы разбудить, но едва она сделала несколько шагов, как с потолка ударил столб белого света. Прозрачный цилиндр окружил Константина.

Наташа остановилась. Она поняла, что до товарища не добраться.

6

Даниил Крупатин все-таки не умер. Точнее, умер не до конца.

Ожидаемого света в конце тоннеля он не увидел. Он никогда не верил, что попадет в рай, потому что нет никакого рая — максимум приемная какого-нибудь затрапезного ангела из второго эшелона, который будет держать тебя в томительном ожидании тысячу лет, взвешивая поступки и чаяния.

Так и вышло: узрел Даниил не свет в конце тоннеля, а гигантские ворота древнего замка и лицо молодого человека на расстоянии вытянутой руки. Небритый, лохматый, но симпатичный парень с явным налетом нездешности присел возле тела и стал внимательно изучать Даниила, вычищая языком зубы изнутри. Он будто смотрел на новый прикид в магазине, собираясь отсчитать энную сумму денег, если осмотр закончится в пользу последнего. В конце концов, Даниил стал нервничать. Он бы обрушился на зеваку с проклятиями, но не мог разинуть рта, потому что рот у него не двигался. Точнее, рта не было.

Кстати, а что с ним вообще произошло? Кажется, кто-то перекусил его пополам, как шоколадный батончик. Тела практически не осталось — лишь распотрошенная половинка туловища, которую клевали мерзкие крылатые твари размером с самолет (они сразу поднялись на крыло, едва увидели приближение юноши). А если тело не приспособлено к жизни, стало быть, утомленное сознание существовало отдельно от него.

— Замечательное приобретение, — пробормотал нездешний юноша. — С прибытием, странник!

— С прибытием куда? — выдавил Даниил, удивившись тому, что может извлекать какие-то звуки. Впрочем, может, и не звуки вовсе, а лишь неаккуратно рубленые куски мысли.

— Куда ты всегда стремился, — улыбнулся встречающий. — Тебе понравится, можешь не сомневаться. Давай, поднимайся.

Парень стал растворяться в воздухе.

— Э, погоди!

— Не переживай, — ответил призрак, — у тебя все получится. Гарантирую, обижен не будешь. Праведники получают меньше, чем ты. Хочешь посмотреть, как они наслаждаются жизнью? Они ведь обскакали тебя, дружище, и сейчас наслаждаются победой. Ведь это был твой Остров, ты помнишь?

— Да, — прохрипел Даниил. Гнев заполнял его нынешнее естество, как дым стеклянную емкость. Парень уже почти растворился в воздухе.

Нужно успеть.

7

Время шло медленно и странно. Замок, казалось, дышал, словно чудовищных размеров зверь, раздувая и стягивая гигантские легкие, а гости ощущали себя пищей в его желудке. Наташе на ум невольно пришла фраза: «Даже если вас съели, то у вас два выхода». Интересно, а куда ведет выход из этого зала?

Пилигримов (или кто они теперь — просители в приемной губернатора, ходоки к Ленину, убогие, просящие милостыню у ворот храма?) раздирали противоречия. Несомненно, товарища нужно было снимать с цепей и приводить в чувство, даже если допустить мысль, что ему не очень больно. С другой стороны, снять его невозможно, Стасик уже проверял. Он попытался просунуть руку сквозь белую пелену света, она пролезла внутрь на длину ладони и тут же выскочила обратно.

— Как холодец.

Но и просто молча смотреть на Константина тоже не хватало сил.

— Кого-то он мне напоминает, — произнес Никита с леденящей интонацией.

— Распятие, — подсказал Артур. — У нашего бостонского друга непростые отношения с христианством.

— А может, вы заткнетесь?! — крикнула Наташа. Она снова и снова обходила светящийся цилиндр, пытаясь обнаружить спасительные бреши. — Вы не в цирке, в конце концов!

— Что ты предлагаешь? — холодно спросил Артур.

— Как-то вытаскивать его, что же еще! Неужели вы приняли предложение этого дохлого гопника всерьез?

Никто не ответил. Артур смотрел ей прямо в глаза, Никита отвел взгляд в сторону. Стасик беспомощно таращился на свою рыжую подругу. Он ее, очевидно, поддерживал, но тоже не видел никакого выхода.

Наталья трактовала молчание не в пользу Кости.

— Я не поняла…

— Я думаю, — начал Артур, — может, нам стоит прислушаться к тому, что он говорил?

— Что?! — Наташа в три шага преодолела расстояние, отделявшее ее от ученого-любителя. — Повтори, что ты сказал!

Наташа и Артур были одного роста, и теперь их лица едва не соприкасались.

— Я повторю, мне не трудно. Может быть, нам стоит… — голос его дрогнул, — …стоит хотя бы подумать над его предложением?

Под прожигающим взглядом Натальи Артур Вейс покраснел.

— Ты серьезно?!

— Почему нет? Если этот гоблин прав, мы не только отсрочим реализацию своих планов… мы их отменим. Ты понимаешь, о чем идет речь?

— Нет! Я НЕ понимаю, о чем идет речь! Что у тебя на кону?

— Я говорил, ты же помнишь…

В голос Артура закралась фальшь. В микроскопических дозах, почти неуловимая, но фальшь, и Наталья, проведшая за свою карьеру не один десяток интервью с самыми разными типами, не все из которых спешили раскрывать нутро, очень чутко реагировала на кривые нотки.

— Ты уверен, что сказал нам правду?

Наташа напирала. Артур пятился. Она не сводила с него глаз, и вскоре он окончательно растерялся. Вдобавок он уперся спиной в плечо Стасика.

— У нее в голове полиграф, — заметил тот, — лучше колись.

К дискуссии неожиданно подключился Дмитрий. До сих пор он стоял в стороне, и никто не удосужился оценить его реакцию на предложение Служителя. Дмитрий шагнул в центр, вынул руку из-за бедра.

В руке был зажат пистолет.

Присутствующие ахнули.

— Откуда? — спросил Никита.

— От того парня, который не добежал. Я Дмитрий Кожемякин. С некоторыми из вас мы знакомы. Мне 37 лет, и у меня все есть. Знаю, нельзя так говорить, потому что Бог может решить, что с меня достаточно, но, тем не менее, семья, дом, успешный бизнес, хорошие друзья, честные партнеры у меня имеются. Но не так давно я подумал, что чего-то все же не хватает.

— К чему это? — с нетерпением фыркнул Артур. Дмитрий смерил его отсутствующим взглядом и продолжил:

— Я сочинил несколько песен, записал их на студии в Москве. Это была моя юношеская мечта. — Он усмехнулся. — Имея деньги, не так сложно заставить зайца играть на банджо. Альбом должен выйти через месяц. А сюда я приехал только затем, чтобы попросить себе здоровья и долголетия. Банальная мечта, но по сути все, что мне нужно, это время. Всего остального я добьюсь сам. Стоит ли мое время дороже, чем время этого парня, которого я не знаю?

Он посмотрел на светящийся столб.

— Я так не думаю, — закончил Дмитрий. Он поднял пистолет, покачал на ладони. — Здесь всего один патрон. Убивать я никого не собираюсь, упаси боже, но в качестве миротворческого орудия пушка вполне сгодится. Как вы считаете, Наташа?

— Согласна, Дим.

— Отлично. Кто-нибудь еще скажет?

Дмитрий обвел всех заинтересованным взглядом. Такому взгляду трудно было противостоять.

Слово взял Никита. Он повернулся спиной к Алтарю, лицом к товарищам. В тылу остался лишь разъяренный Артур.

— Меня вы тоже знаете всего несколько дней, и познакомились мы при не очень веселых обстоятельствах. Чего я хочу? Служитель прав — я не знаю. Мне всегда хотелось путешествовать, но я рано женился, сглупил, развелся, и сын мой знать меня не хочет.

Он развел руками, давая понять, что сказать ему больше нечего.

— А я знаю, чего хочу, — сказал Стасик, глядя в пол. — Хочу построить свой собственный дом, в котором все было бы моим — от кнопки дверного звонка до затычки в ванной. И никаких дурных баб с заскоками в башке. Но я не хочу, чтобы в фундамент моего дома был замурован труп этого идиота. Надо его снимать, ребята.

— Пожалуй, — сказал Никита. — Ну что, зовем этого драг-дилера?

Все медленно двинулись к трону. Вопрос казался решенным.

— Идиоты!!! — закричал Артур Вейс.

Все замерли.

— Реальные, непроходимые идиоты!!! — Он бросился к Чаше, но на последних метрах резко затормозил, очевидно, поняв, что пересечь невидимую границу не удастся. — Вы не понимаете, какая сила здесь скрыта! Я столько лет искал эту пуповину, объездил полмира, черт вас дери! Сила, которая здесь сосредоточена, дороже наших сантиментов! Дороже тебя… — он бросился к Наташе, та отшатнулась; потом он напугал Стасика, — тебя, тебя и тебя!!!

Он обежал всех, норовя ткнуть руками в грудь. Наконец Артур склонился над Кирой. Девочка смотрела на него во все глаза, как на волшебника, снявшего накладную бороду с усами и явив миру истинное лицо.

— Скажи им хоть ты, маленькое чудо! Неужели и ты не понимаешь, с чем мы столкнулись?! Ведь никогда больше… ничего подобного, ни у кого!.. а-а!..

Он стал бродить по залу. Ему наверняка хотелось что-нибудь крушить и ломать, но ничего подходящего под руку не попадалось.

— Я же говорила, — тихо молвила Кира, — что мне его жалко…

— Зови этого черта, — сказал Стасик. — Забираем Костю и уходим.

— Да, конечно. Только как? — Наташа в растерянности огляделась. Хлопнула в ладоши. Ничего не произошло.

— Как его позвать-то?

Но проблема решилась сама собой.

8

Белый столб света поднялся к потолку. Висящий на цепях мученик Константин приподнял голову. Глаза его открылись. В них появилась мысль. Губы разомкнулись, обнажив неровные, убитые никотином и кофе, желтые зубы, а потом сомкнулись. Костя снова впал в забытье.

Невидимые механизмы, прячущиеся в тени купола, пришли в движение. Цепи стравливались, Константин опускался. Вскоре он уже сидел на полу, а цепи все складывались в бухты, а потом Костя уже и лег лицом вниз. Механизм замер.

В тишине, без всяких звуковых и световых эффектов, материализовался Служитель. Он был в том же будничном одеянии и столь же подтянутый и бодрый.

— Мне нравится ваш выбор, дамы и господа. Теперь позвольте…

— А мне — нет!!!

Артур бросился к Дмитрию. Толкнул его в грудь. Дима не удержался на ногах, вскинул руки, ослабил пальцы. Пистолет подлетел вверх, и Артур без труда перехватил его в воздухе.

— Всем стоять на месте! — закричал Вейс, переводя ствол с одного на другого. — Никому не двигаться! Я слишком долго шел к этому, чтобы позволить каким-то слюнтяям завалить все дело! Ни-за-что!!!

Он замер на мгновение. Казалось, он не знал, что делать дальше. Рука с оружием покачивалась. Губы что-то беззвучно нашептывали. Наташа не сводила с него глаз. Она его чувствовала. Где-то с задворков сознания кривыми закоулками выскочила красивая фраза из приключенческих фильмов: «Если ты поднял оружие, будь готов его применить».

Артур начал дрожать. Сначала губы его, затем скулы, потом и плечи заходили ходуном. В глазах блестели слезы. Он вибрировал, как подключенный к кабелям высокого напряжения смертник. Зрелище было ужасное.

— Черт вас побери, — захныкал он, — меня же убьют, я не могу вернуться ни с чем…

И вдруг он быстро успокоился, перестал дрожать. Шмыгнул носом, вытер тыльной стороной ладони лицо, вздохнул полной грудью и развернулся. Прицелился в лежащего на полу Константина.

Толпа ахнула…

…но ничего не произошло. Артур опустил руку.

— Козел!

Ученый бросил пистолет на пол. С обиженным грохотом Стечкин отлетел к стене и там затих.

— Браво, маэстро, — сказал «Броуди».

Дмитрий Кожемякин приподнялся с пола, выставил руку и продемонстрировал лежащий на ладони патрон.

— Он все равно был последний. Я оставлю его на память, если вы не против.

Глава шестнадцатая. Камни

1

Костя сидел на полу. Руки плетьми висели на коленях, потухшие глаза смотрели в пол. Кажется, чувствовал он себя вполне сносно, во всяком случае, признаков, вынуждающих думать иначе, не проявлял. Коллегам по «Радару» приходилось видеть своего водителя и не в таком потрепанном состоянии. Наталья присела рядом, положив руку на плечо, но Костя будто не замечал ее. Ни дать, ни взять похмелье после шумной пьянки.

— Он в порядке, — пояснил Служитель. — Немного не в себе, но это вполне объяснимо, учитывая его злоключения. Не пугайтесь, за пределами Острова он забудет все, что с ним произошло, и будет чувствовать себя значительно лучше, я обещаю.

— А мы? — спросила Наташа.

— Вы будете помнить лишь то, что сочтете нужным. Но, полагаю, болтать об этом на каждом углу вы точно не станете.

Остальные гости замка выглядели едва ли лучше Константина. Они стояли сейчас вокруг Алтаря как человекообразные роботы, которых оставили в спящем режиме.

— Полагаю, каждого из вас преследует мысль, — сказал Служитель, — а не паршивую ли сделку мы провернули? Ведь Артур прав, столько сил и времени потрачено на преодоление страха, на испытание убеждений и веры, и вдруг — такой слом у самого финиша!

Все избегали смотреть ему в глаза.

— Вы должны бы гордиться собой. Сберегли свои души, не позволили втянуть вас в авантюру. Вы справились с собой, и я не могу не аплодировать вам, хотя будь живой Теодор Майкл Броуди на вашем месте, он не задумался бы пристрелить жертвенного барана.

Никита кашлянул.

— Мы можем идти?

— Нет.

Гости переглянулись.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы остаетесь, чтобы сделать то, зачем пришли. Алтарь ждет.

«Тед» отступил в сторону, и тут все увидели, что над Чашей заиграли золотистые блики. До сих пор тусклый свет струился мерно, а сейчас в нем плавали маленькие золотые снежинки — вверх-вниз, как в декоративном гелевом светильнике.

— Иногда, — произнес Служитель, — чтобы двигаться дальше, нужно беспощадно убивать то, что любишь. Это больно, но это необходимо. Без расставаний нет новых встреч, без потерь не будет места для новых приобретений. Если вы не готовы пожертвовать ничем ради решающего шага к Мечте, значит, Мечта не нужна вам. Истина, хорошо известная вашему другу профессору, оставшемуся на берегу. Он знает цену своим желаниям и не готов ее платить. Что ж, по крайней мере, это честно. А вот зачем сюда явились вы?

Молчание служило ответом.

— Впрочем, ладно, у вас достаточно времени подумать об этом. Остров дарит вам отсрочку. Сегодня вы будете вознаграждены за настойчивость и отвагу, с какой преодолели пролив, но жертва будет принесена вами позже.

— Когда? — спросил Стасик. — И какая?

«Тед» улыбнулся одними губами. Глаза его больше не смеялись.

— Этого я не знаю. Итак, кто первый?

2

Наталья ощущала возбуждение. Возбуждение маленького ребенка, помноженное на масштаб желаний взрослого человека. Поистине разрушительное явление.

Маленький ребенок не думает о последствиях. Он просто хочет. Он тянет ручки к тому, что хочет. Он не видит причин, почему не может обладать тем, что хочет. Деньги? Поначалу он просто не знает, что такое деньги, а когда ему объясняют, он с легкостью готов отсыпать любое количество хрустящих бумажек из кармана родителей за то, что он хочет, не вдаваясь в подробности. Время? У ребенка вагон времени, он существует вне времени и пространства, он в самом центре бескрайней Вселенной, и его желания — закон. Нужно чем-то пожертвовать, чтобы получить желаемое? Ладно, предки, я обещаю вам лечь сегодня спать пораньше, клянусь почистить зубы самостоятельно и даже, пожалуй, приберу часть игрушек в своей комнате. Вы только купите мне это, дайте мне это, а уж свою часть обязательной программы я как-нибудь потом отработаю. «Я хочу» — говорит ребенок, и он действительно хочет, хотя с достаточно высокой точностью можно предсказать, что объект вожделения спустя короткое время потеряет для него свою притягательность. Он получил то, что хотел, и более не намерен останавливаться на достигнутом. Он хочет снова, и хочет чего-то другого. Он двигается дальше.

Наталья ощущала возбуждение кончиками пальцев на руках и ногах. Она чувствовала, как желания трясутся в ее теле, словно фруктовое желе в вазе, стоящей на подносе, которую несет по залу ресторана официант. (Сложная метафора, но для талантливого журналиста семь слов вместо одного, как для бешеной собаки семь верст, совсем не проблема). Наташа усвоила информацию о том, что заплатить за желаемое все же придется рано или поздно, но сейчас — вот в эти самые минуты! — об этом как-то не думалось. Покупка в кредит.

Она украдкой оглядела друзей. Кажется, все остальные испытывали похожие чувства. Даже Артур, тяжело переживавший нравственное падение, выпрямил спину, хоть и продолжал глядеть исподлобья.

— Кто первый? — повторил Служитель.

Вперед выступил Никита. В зале по-прежнему стоял полумрак, освещался только Алтарь. Никита медленно поставил ногу на первую ступеньку.

— Смелей, шериф, — подбодрил его Стасик.

— Ага, — подал голос Костя, — тут как в биотуалете на пляже, главное не смотреть вниз.

— Наш друг приходит в себя, — заметил «Броуди».

Никита ступил на первую ступень постамента. Золотая надпись неразборчивой вязью засветилась на ней.

— Преодоление страха, — перевел Служитель.

Никита занес ногу на вторую. Надпись, немного короче первой, осветила и эту плиту. Теперь светились обе ступени. Зрелище невероятной красоты.

— Испытание на твердость, — огласил Служитель.

Никита замер. Он стоял на двух ступенях и смотрел на дно чаши. Глаза расширились.

— Еще один шаг, — произнес «Тед» подбадривающим тоном, — и я скажу, что делать дальше.

Никита выдохнул. Поставил обе ноги на третью мраморную ступеньку. Под его ногами загорелось всего одно слово.

— Любовь, — сказал Служитель и направился к постаменту. — Движущая сила всего сущего. Можно выиграть миллион в лотерею, найти хорошую женщину, объехать весь мир или построить дом на берегу моря. Но к Заветной Мечте нельзя прикоснуться без Любви. Я рад, что вы все это понимаете. Тот перекушенный пополам субъект, лежавший на подходе к замку, не понимал, а потому был остановлен.

«Тед» подошел к Алтарю, поднялся по ступеням с другой стороны. Под его ногами мраморные плиты оставались темными и безжизненными. Наташа смотрела на сияющую Чашу, но от ее внимания не ускользнуло прошедшее время, использованное Служителем при упоминании о Данииле Крупатине. Что значит «лежавший»?

— После причастия вы сразу уйдете. На берегу увидите камни. Самая обычная озерная галька. Возьмите себе каждый по два. Захотите взять больше — ваше право, но силу сохранят лишь любые два, остальные останутся сувенирами. Вы должны будете подарить эти камни кому-либо, и одаренный вами получит всю силу Острова так же, как будто сам побывал здесь. Распорядитесь ими мудро. А теперь, Никита, не смею вам мешать.

«Тед» спустился на пол и сразу отошел в тень. На фоне слабого света, льющегося откуда-то с другой стороны зала, виден был лишь его стройный силуэт.

Никита стоял у чаши долго. Кажется, несколько минут. Он определенно что-то видел на дне сосуда — глаза его светились неподдельными эмоциями. Наверно, увидел Мечту.

Затем он поднял руку, осторожно, словно боясь ошпариться, опустил ее в чашу. Раздался робкий всплеск. Никита зачерпнул воды в ладонь и брызнул себе на лицо, зажмурившись.

Он успел лишь блаженно улыбнуться, как после первого глотка пива в жаркий летний день. И сразу растаял в воздухе.

Присутствующие ахнули.

— Следующий.

3

Когда пришла очередь Натальи, в зале оставались она и Служитель.

Наташа колебалась. Детское возбуждение испарилось — вернулись взрослые сомнения.

Один за другим из зала исчезли ее товарищи. Каждый совершил тот же ритуал, что и Никита Драгунов. Каждый видел в чаше что-то свое — радостное, волнующее, пугающее, недосягаемое. Дмитрий Кожемякин принял свое видение с мудрой усталой улыбкой. Артур смотрел сосредоточенно, скулы его дрожали, стыд и разочарование блестели в глазах. Виновато оглянувшись, он брызнул водой в лицо и был таков.

Стасик стоял дольше всех. Пожалуй, даже дольше первопроходца Никиты. По лицу его будто проходил разлом — правая половина отражала мерцание чаши, а левая закрылась тенью. Стасик боролся. Наташа очень хотела бы знать, на чем раскололась его вечно юная душа, но после посещения Острова, похоже, старый друг уже не будет таким откровенным и непосредственным, как прежде. Да и никто из них не будет прежним.

Кира шагнула легко и просто. Для нее, как и говорил Служитель, причастие было формальностью. Она радостно умылась в чаше и, подмигнув Наташе, исчезла.

Константин, вопреки ожиданиям, не доставил хлопот. Он все сидел и сидел на полу, потирая потертые цепями запястья и щиколотки, исподлобья наблюдая за исчезновением товарищей. Увидев нерешительность Натальи, Константин понял, что пришла его очередь. Нехотя поднялся, подошел к постаменту, не удержавшись от испепеляющего взгляда в сторону Служителя (тому, впрочем, от его гнева не перепало ни жара, ни холода). Алтарь встретил его так же, как и всех остальных. Костя мельком глянул в чашу, обмакнул два пальца и провел ими по лицу сверху вниз. И исчез.

И теперь Ростовцева одна. Точнее, не совсем одна. «Тед Броуди» не сводил с нее глаз, хотя и не торопил. Он все о них знает, ему нет нужды задавать вопросы или понуждать к чему-либо.

— Порядком нагрешил в прошлой жизни, а, Тедди? Или кто ты там?

— Пожалуй.

— Раскаиваешься?

Он вздохнул с напускной грустью.

— Страдать и раскаиваться — удел живых, а «Тед» существо неприкаянное, точнее, всего лишь маленькая часть другого существа, более организованного. И не скрою, в своей нынешней ипостаси он чувствует себя замечательно. Если для этого нужно было грабить и убивать — что ж, он был на верном пути.

Служитель выступил из тени. Свет Алтаря осветил его лицо.

— Ты медлишь?

Наталья кивнула.

— Ты не знаешь, чего хочешь…

— Да. И я не знаю, насколько…

— …насколько далеко простирается сила Острова?

— Точно. Смогу ли я воплотить то, что увижу в чаше?

— Все, что увидишь, тебе по силам. В противном случае — не увидишь.

Наташа качнула головой.

— Мертвых не воскресить.

— Как знать, пишущая сестра моя, как знать. Твой маленький бородатый друг решил эту проблему довольно успешно. Послушай…

Он подошел очень близко к ней, протянул руку. Наташа вложила свою ладонь. Почувствовала холод.

Глаза Служителя стали черными.

— Осколок Солнца — тяжелая ноша и большая ответственность…

— Что?

— Твоя Кира — Осколок Солнца…

— Не понимаю.

Его лицо исказила гримаса нетерпения. Служитель преображался… в кого-то или во что-то…

— Есть древняя легенда, согласно которой люди — осколки взорвавшейся миллионы лет назад далекой звезды. Осколки разлетелись по Вселенной в поисках обители. Многие люди все еще помнят свое звездное происхождение и стараются жить по памяти, неся добро и свет. Другие же забыли и превратились в холодные острые булыжники и активно несут зло. Ты и твоя племянница принадлежите к числу первых…

Служитель стиснул ее кисть, больно сжав пальцы. Наташа вскрикнула.

— … а тот, что держит тебя сейчас за руку — он из вторых. Мне жаль…

Служитель отвел голову далеко назад, продемонстрировав коротко стриженый затылок, а когда вновь предстал лицом, выглядел иначе.

На Наталью смотрел монстр.

— Догнал!!! — взревел Даниил Крупатин. С обнаженных клыков брызнула кровь.

Наташа взвизгнула и попыталась отпрыгнуть назад, едва не запнувшись о ступеньки Алтаря, но неудачно. Холодные руки Крупатина по-прежнему стискивали ее ладони. Наталья понимала, что уже никто не придет на помощь, и у нее есть лишь один путь к бегству.

Вместо того чтобы пытаться выдернуть руки, она бросилась на противника. Монстр не ожидал напора и отпрянул, и в то же мгновение Наташа снова дернулась назад.

Выскользнула!

Существо, принявшее обличье Даниила Крупатина, рухнуло на спину. Взвыло. Какое-то время у него уйдет на подъем и последний бросок. Это время нужно использовать.

Жаль, но ей уже ничего не успеть — никаких ступеней со сверкающими надписями, никакого «преодоления», «испытания на твердость» и «любви». Как всегда — никакой любви…

Услышав рев за спиной, она бросилась к чаше, едва не смахнув ее с пьедестала. В последнюю секунду ей показалось, что воды не осталось. Это было бы логично — ей опять не повезло, разве может быть иначе! Но она ошиблась. Воды не убавилось ни на сантиметр. Наташа опустила обе руки. Зачерпнула и брызнула в лицо. В ту же секунду тело пронзил холод — прошил насквозь от затылка до пяток. Грудь словно сдавило стальным обручем. В глазах потемнело, ноги перестали чувствовать опору.

Наташа полетела.

4

Круговерть лиц и образов, какофония голосов, смятые рисунки. Запах мандаринов, любимый запах Наташи Ростовцевой… и ни одной связующей нити между элементами мозаики. Все в кучу, словно в коробке с детскими игрушками, пережившими два переезда и одно взросление, основательно сдобрено акварелью, пылью, тусклым светом… в общем, полный кошмар. И это — твои Мечты, Наталка, Рыжая бестия?

Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста…

Летела она недолго. Несколько мгновений невесомости — и ее встретила холодная земля. Точнее, сырые камни. Она лежала на каменистом берегу. Камни были гладкие и ровные, как на море.

— С удачным приземлением, — услышала она знакомый голос. Открыла глаза. Стасик протягивал ей руку.

— Пятерых тут встретил, — произнес Никита. Он стоял чуть поодаль и смотрел на воду. — Привыкнуть невозможно. Воздух мерцает, пахнет озоном, а потом — ты. Кошмар. Немудрено, что старики молчат.

Наталья поднялась на ноги, отряхнула брюки, осмотрелась. Она не могла поверить, что спаслась. Все семеро в полном составе и относительно добром здравии находились на самом обычном берегу самого обычного озерного острова. Позади на склоне невысокого холма, усеянного большими угловатыми камнями, зеленела березовая роща. Впереди простиралось озеро — спокойное, каким оно бывает в летние утренние часы. Прибой лениво облизывал берег. Ни замка, ни птеродактилей, ни пожирающих плоть гигантских удавов.

— Камни? — спросила Наташа.

— У тебя под ногами, — ответил Стасик. — Выбирай любые. Я уже взял. — Он оттопырил карман, показал целую пригоршню.

— Зачем столько?

Стасик пожал плечами.

— Оставлю на сувениры. Да и кто знает, может, он ошибся насчет количества.

Тут он пристально всмотрелся в ее лицо.

— Рыжик, ты задержалась дольше. Все в порядке?

Наташа кивнула. Она решила, что расскажет ему позже.

Все семеро стояли у кромки воды. Перед ними мирно покачивались на волнах три лодки, приготовленные к отплытию каким-то очень заботливым лодочником. Весла аккуратно сложены по бортам, припасены спасательные жилеты. Нужно только сесть и как следует оттолкнуться от берега.

Но никто не двигался.

— Интересно, что там, — подал голос Никита. — Вернусь сейчас в родной хутор, а там власть сменилась. Ну, знаете, как во второй части «Назад в будущее».

— Какая власть в твоем хуторе, шериф, — буркнул Константин. — Для власти нужны нефть, газ и ядерная кнопка. Что из этого у тебя есть?

Никита рассмеялся.

— Вечером подходи к магазинчику — увидишь.

— Да иди ты… в горло больше не полезет.

Артур Вейс стоял чуть в стороне. Смотрел на Озеро хмуро. Наташа подошла к нему. У нее не было ни малейшего желания его утешать, потому что грудь все еще давило от испытанного ужаса, но разобраться с парнем следовало здесь и сейчас, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу.

— Как ты?

— Нормально, — буркнул тот, отвернувшись.

— Камни взял?

Он посмотрел на землю. Небрежно двинул ногой.

— Не дури, ты должен их взять и подарить.

— Угу…

— Что с тобой?

— Ничего. Знаешь, как меня в школе называли?

— Как?

Артур вздохнул.

— Ладно, не важно. Но отмываться неимоверно трудно. Я учился как проклятый, надеялся стать другим, чтобы заслужить уважение.

— Чье? Одноклассников?

— Да какие одноклассники! Стадо дубов, из которых треть спилась, сгорела в пожарах, утонула, а остальные продолжают делать вид, что преуспели в жизни, хотя ненавидят и работу свою, и супругов своих, и детей… Уважение людей, которым я доверял.

Он умолк, нагнулся, взял в ладонь пригоршню мелких камешков разных цветов и размеров, посмотрел на них.

— Что ты хотел попросить у Острова? За что мог пристрелить Костю?

— Не хотел я в него стрелять, это просто от отчаяния. Я должен кучу денег… Ты же помнишь географию моих путешествий. Все это стоило очень дорого, а меценатов теперь днем с огнем не сыщешь. Если бы путешествие к Острову не принесло результата, пришлось бы распродавать имущество.

— Ты шел на Остров за деньгами?! Господи, Тура…

— Ты не поняла. Мне нужна слава первооткрывателя. Публикации в «Нэшнл Джеографик», фильмы, пресс-конференции — вот это все… Я шел за удочкой, а не за рыбой. Не знаю теперь, выйдет ли.

— Напиши книгу о нашем путешествии. Можешь даже этого Теда приплести. — Она повернулась, чтобы уйти, но задержалась. — Слушай, ты хоть женат?

— Нет.

— Все понятно. — Наташа обратилась к остальным: — Эй, нам не пора валить?

Никто не возражал.

5

Блог Натальи Ростовцевой (из неопубликованного)

Путь домой короток и грустен. Хочется заставить стрелки замереть, прилипнуть к циферблату. Перебираешь в памяти сладкие моменты путешествия и надеешься когда-нибудь их повторить… но никогда не удается.

Не понимаю людей, которые говорят, что путь домой несет в сердце счастье. Я не радуюсь возвращению к будням. Для меня будни пусты и обыденны. Жизнь мою наполняет лишь работа, от которой я все меньше получаю удовольствия, и Кира, которая смотрит на меня уже как на божество… а «божеству» нечего ей сказать. Она взрослеет, она растет, у нее есть только бабушка, дедушка и тетя Наташа, а я сейчас плохой воспитатель. Если тебе нечего сказать ребенку, когда он спросит что-нибудь вроде «а зачем мы?», «а почему надо вот так?» — все, суши весла. Нельзя отделаться общими фразами, вычитанными из книг или услышанными в разговоре с психотерапевтом. Ты должен дать ребенку свой ответ — прочувствованный и понятый, потому что сам должен следовать своим же собственным теориям. Ребенок будет учиться у твоих поступков, а не у твоих слов.

А я пока ничего не чувствую и не понимаю.

Я бы с удовольствием осталась на этом Острове. Не знаю, на какой срок, но задержалась бы точно, чтобы дышать этим невероятным воздухом, наслаждаться простором, пропитываться счастьем, как грунт в горшке с орхидеей пропитывается влагой. Я обжила бы это замок, повесила шторы на окна, разбила газон под стеной, повесила бы гамак между деревьями и лежала, слушала прибой и любимый трек U2 «I Still Haven’t Found What I’m Looking For», в миллионный раз сокрушаясь вместе с Боно: «Я действительно все еще не нашла то, что искала».

Бегство от реальности? Ну и плевать! Реальность такова, что от нее следует бежать. Хотя бы на время.

Время, время… это главное, что нам нужно.

6

По возвращении Никита с удивлением обнаружил, что женщина в траурном (или похожем на траурное) одеянии оставалась на берегу. Это невероятно, но прошло несколько часов, а она не уходила. Она больше не стояла на пристани, глядя на Озеро, она бродила по берегу — по асфальтированной аллее, ведущей вдоль побережья от лодочной станции к санаторию.

Никита смотрел на нее, привязывая лодку к пристани. Смотрел на нее, разговаривая с молодым сменщиком. Смотрел он на женщину из своего застекленного командного мостика, переодеваясь в сухую одежду, принесенную утром из дома.

Женщина не уходила.

Никита думал недолго. Он хорошо запомнил тот взгляд с пропастью грусти, обращенный в сторону Острова, и понял его значение. Наверно, к Алтарю может привести не только Любовь, но и Боль. Впрочем, одно без другого, кажется, и не существует в этом мире.

Никита причесался, осмотрел себя в небольшом перекошенном зеркальце и спустился по лестнице на пристань.

— Меня не будет до завтра, — бросил он Андрею.

Женщина, гулявшая по прибрежной аллее, увидела его издалека. Остановилась. Никита понял, что она его встречает. Он смутился, замедлил шаг. Неужели она ждала здесь все это время? Кстати, о времени. Никита посмотрел на часы, ожидая увидеть стрелки, замершие в момент преодоления первого барьера (а случилось это около одиннадцати иди даже в начале двенадцатого), но водонепроницаемые и противоударные часики, подделка под «швейцарцев», шли как и в обычные дни.

Четверть третьего! Они провели в опасном походе всего три с небольшим часа. Если пространство как-то искривилось, то со временем ничего не произошло. Почему он плохо изучал в школе физику?

Никита не заметил, как уперся взглядом в каблуки ее туфель. Поднял голову.

Женщина была очень красива. Она пережила какое-то горе, но, как бы ни кощунственно это звучало, скорбь делала ее прекрасной. Никита уставился на Анну Зименкову, женщину, потерявшую в далекой Америке сына-студента, не в силах проронить ни слова.

Но женщина сама пришла ему на помощь.

— Вы были там? — Она взглянула поверх его плеча в сторону Озера.

Никита кивнул.

Анну это известие повергло в странное состояние. Она задышала часто, приложила руку к груди.

— Это возможно?

Никита вздохнул. Что он мог сказать? Пройдет не один день и не одна неделя, прежде чем он сам окончательно свыкнется с мыслью, что россказни об Озере и магической силе Острова — не россказни вовсе, а сущая правда, как правда и то, что алкоголизм приводит к циррозу печени и энцефалопатии.

— Да, — сказал староста. — Послушайте, я не знаю, поможет ли вам это, но…

Он сунул руку в карман, нащупал камни, выбрал один из четырех (он не удержался и тоже набрал их с запасом). Камень нагрелся, стал почти горячим. Значит, он все делает правильно.

— Возьмите. Это оттуда. — Никита протянул камень на ладони. Видя ее недоумение, он попытался объяснить, хотя и сам плохо понимал: — Держите при себе, просите, молитесь… не знаю, как-то так.

Анна взяла камень. Губы дрогнули. Никита поспешил попрощаться.

— Удачи, — кивнул он и пошел своей дорогой.

Ему хотелось принять душ и рухнуть в чистую постель. А завтра он будет узнавать насчет визы в Австралию.

7

Кира задержалась на берегу. Взрослые разобрали палатки, упаковали снаряжение и скарб, собрали в пакеты мусор и теперь сидели у догорающего костра. Все молчали, в том числе и Каревы. Вениамин Анатольевич и Татьяна с момента возвращения товарищей так и не задали им ни одного вопроса. Ни единого.

Кира сидела на обрыве и слушала Озеро. Никаких странных голосов и звуков. Пилигримы завершили миссию, а посему не представляют для Острова более никакого интереса. Во всяком случае, пока. Но Кира чувствовала, что им, возможно, доведется побывать здесь снова. Что-то происходило там, в двух километрах от берега, за зеленой березовой шапкой. Там, где она загадала свое заветное желание…

Уходя, Кира бросила в воду десятикопеечную монетку. На всякий случай.

Эпилог. «Тедди» искупает грехи

Анна Зименкова через восемь месяцев после визита на Озеро узнала чумовую новость. Она беременна!

— Что думаете делать? — поинтересовалась врач.

— Даже не знаю, — ответила Анна, скрывая внутренний шок… и радость. На самом деле она уже пять минут как знала, что ни в коем случае не откажется от счастья вновь стать матерью. Тем более что и мужчина рядом с ней вызывает доверие. Ему пятьдесят, был женат, вырастил двоих сыновей и, кажется, стремится к гармонии.

— Вижу по глазам, что вы решили. Поддерживаю ваш настрой, но предупреждаю — берегите себя.

В тот же день Анна покинула родные Касли через западный выезд, проехала насквозь предгорный Кыштым, пронеслась извилистой лесной курортной дорогой на радостных восьмидесяти километрах в час, приехала на Озеро и умылась холодной водой. Озеро в апреле вскрывалось, ломая глыбы льда, как куски сахара в тесной коробке. Вода была студеная и свежая. Анна посидела на скамейке на территории санатория, посмотрела на Остров. Помолилась. Поговорила с Петей. Поплакала…

…Даниил Крупатин пропал без вести. Его люди сообщили следственным органам и прессе, что бизнесмен отправился на водную прогулку на моторной лодке, но не вернулся. Лодку нашли, пригнали к лодочной станции, коей судно и принадлежало. Выглядело суденышко как загнанный до смерти конь, хотя явных следов борьбы не обнаружено. Поиски тела бизнесмена ничего не дали. Сунуться к Острову никто не подумал.

Супруга Даниила Крупатина Полина ничего не смогла ответить следователям. Она заявила, что три дня находилась на территории бывшего пионерского лагеря, вокруг которого разгораются судебные споры с участием строительной компании супруга, а сам супруг отлучился и не вернулся к оговоренному сроку. В эксклюзивном интервью еженедельнику «Радар» Крупатина сказала, что очень сожалеет…

— Но убитой горем она не выглядела, — сказала Наталья Стасику за чашкой кофе в бистро на проспекте Ленина. Дело было в сентябре, за окнами моросил мерзкий холодный дождь. Лето закончилось стремительно. — И вообще у меня сложилось ощущение, что она неприлично счастлива.

— Разумеется, — ответил Стасик. — Ведь она теперь сможет спокойно встречаться с Игорем… ну, спустя какое-то время, конечно, чтобы не чесали языками. Кроме того, сама понимаешь, наследство Крупатин оставил ей немаленькое.

— Не уверена насчет наследства. Он не объявлен погибшим. Что там в законе на этот счет прописано?

— Без понятия.

Они немного помолчали. Потом Наташа сказала:

— Честно говоря, до сих пор не понимаю, как тебе это удалось.

Стасик смутился. Дифирамбы Наталья пела ему уже не в первый раз, но он не мог отказать себе в удовольствии послушать, какой он умница.

— Сам не знаю. Увидел в чаше, как их убивают, и, знаешь, такая боль в груди появилась, так захотелось все это отыграть.

— А ты точно видел, как пристрелили Игоря?

— В том-то все и дело, что теперь я уже сомневаюсь, был выстрел или не было, а если был — кто и куда стрелял? Полина не выглядит человеком, испытавшим подобный шок, да и ее кавалер тоже вполне здоров. Остров может многое, в том числе и перематывать время назад. Наверно, не на очень большой срок, но может. Артур не зря пытался нам объяснить, с чем мы имеем дело, и не зря стремился стать хозяином Острова.

— Губернатор Борнео, чтоб ему…

— Да ладно, что взять с ученого, пусть даже и любителя. Кстати, он связь поддерживает?

— Нет. Вернулся в Москву — и с концами. Но я видела в интернете первую главу его книги, где он пишет о гибели Теда Броуди в Бостоне, и избранное из его дневника. С фантазией у нашего Артурчика полный ажур. Думаю, и с остальным все будет в порядке.

Они снова помолчали. Со дня возвращения в город они почти не обсуждали свою туристическую поездку, и уж тем более не касались вояжа на Остров. Служитель Алтаря оказался прав, предрекая, что они будут вспоминать пережитое ровно в той мере, в какой пожелает душа и потребуют обстоятельства. Ни у Стасика, ни у Натальи, ни у Киры до сих пор не возникало потребностей смаковать детали. Но когда на развороте свежего номера «Радара» вышло интервью Полины Крупатиной, все неожиданно всплыло.

— Как у тебя с Олесей? — спросила после глубокомысленной дружеской паузы Наташа.

— Никак. После пережитого в лесу она все виснет у меня на плечах, не отпускает ни на шаг — «Стасик, Стасик». Я ее, конечно, понимаю — провалиться в черную дыру в трех шагах от лагеря, тут и я бы поседел. Но не знаю. Не могу я уже ее переносить физически. Не люблю, понимаешь, а для меня это… — Стасик покраснел. — …для меня это важно. Не люблю и все. Чужая. Отдам я ей один камень, и пусть живет как хочет.

Он стал смотреть в окно. По тротуару спешили прохожие, шлепали по лужам, проклиная осень и слякоть. Никто не захватил сегодня зонты, обманувшись яркостью солнечного утра.

— Иногда я думаю, — сказал он, — что твоего представительства от женского пола в моей жизни вполне достаточно. Осталось найти кого-то для регулярного траха — и вообще рай.

Теперь покраснела Наташа.

— Дружище, мне приятно, конечно же, но так нельзя. Помнишь, как было у нашего любимого Шклярского? «Прежде чем завянуть, дай себя сорвать, вечное цветение нам не удержать».

— Я помню, Наташ. — Он отвернулся от окна. — Расскажи лучше, что у вас интересного.

— Интересное на канале «Дискавери». Киру определила в школу не очень далеко от дома. Отец поднял старые связи, прозвонился через какие-то дальние страны и континенты через каких-то старых папуасов с портфелями, нашел место в неплохом заведении. Посмотрим, чем это закончится, характеристики у нас отличные, тут Шарипов не обманул, хоть на том ему спасибо.

— Ясно. А с этим? — Он постучал по сердцу.

— А с «этим» — никак. — Она опустила глаза в чашку. Кофейная гуща легла на дно неразборчивой мазней. Лучшей иллюстрации к вопросу Стасика не придумаешь. — Я же так ничего и не увидела в чаше, когда удирала от призрака, сам понимаешь, не до того было. Так что у меня — тина да ряска, старичок.

— Мне жаль, подруга. — Он глотнул кофе, неспешно поставил чашку в блюдце, полез в карман. — Слушай, тут у меня как раз завалялся один красивый камешек. Хочешь, подарю?

Охранник Даниила Крупатина по имени Сергей (фамилии его никто не помнил — слишком много чести мальчишке, не способному починить сливной бачок унитаза), завалил сессию в институте. Не мог он сосредоточиться на социологии, потому что все время думал о полотенце, мыльнице и зубной щетке.

Полотенце, мыльница и зубная щетка… полотенце, мыльница и зубная щетка… лев, колдунья и волшебный шкаф…

Он убеждал себя, что ему померещилось, но если ему мерещится такое — значит, у Сережки большие проблемы. Посудите сами: сначала полотенце, мыльница и зубная щетка валяются на полу под стеной, их хозяйка Полина Крупатина со слезами уходит в палату за любовником… а через несколько секунд, стоило лишь отвернуться, ни полотенца, ни мыльницы, ни зубной щетки на полу уже нет. Всего через несколько секунд!

Сережка никому ничего не сказал. Побоялся насмешек. Да и не до того было: Крупатин неожиданно куда-то пропал. Говорят, сел в лодку и уплыл. Не вернулся. Охранники с ног сбились в поисках, а Полина и Игорь, воспользовавшись замешательством, выскочили из корпуса и покинули лагерь. Наверно, уехали на попутках.

Чумовой был денек, ничего не скажешь. На этом Озере, говорят, случается и не такое.

Август 2010 — декабрь 2014

(Челябинск, Кыштым, Касли, Увильды)

Content

Остров страха
Роман Грачев

Пролог. Блокнот Артура Вейса

Интермедия (I). Тедди торопится в ад

Часть первая. Приглашение на ужин

Глава первая. История Ключника

1

2

3

4

5

Глава вторая. Путь к воде

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья. Страждущие (I)

1

2

3

4

Глава четвертая. Солнце

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава пятая. Страждущие (II)

1 Блокнот Артура Вейса

2

3

4

5

Глава шестая. Сталкеры

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава седьмая. Страждущие (III)

1

2

3

4

Глава восьмая. Первое погружение

1

2

3

4

5

6

7 Блокнот Артура Вейса

8

Часть вторая. Долгий день

Интермедия (II) Тедди — жертва глобализации

Глава девятая. Ключник Егор и все остальные

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава десятая. Бенефис Артура Вейса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть третья. ОСКОЛОК СОЛНЦА

Интермедия (III). Тедди ждет гостей

Глава одиннадцатая. Последнее утро прежней жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава двенадцатая. Блики смерти

1 Блокнот Артура Вейса

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава тринадцатая. Преодоление страха

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава четырнадцатая. Остров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава пятнадцатая. Замок

1 Блог Натальи Ростовцевой

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестнадцатая. Камни

1

2

3

4

5 Блог Натальи Ростовцевой (из неопубликованного)

6

7

Эпилог. «Тедди» искупает грехи