Амбивалентность

стихи, романсы, пародии

Наталья Тимофеева

© Наталья Тимофеева, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Родиться меня угораздило в год смерти Сталина.

Ребёнком я была хилым, — однажды, когда мне было три месяца отроду, папенька положил меня в плетёную корзину, повесил её на руль велосипеда и повёз показывать своим друзьям. Холодная погода пятьдесят третьего года и ноябрь месяц сделали своё дело: крупозное двустороннее воспаление лёгких стало результатом этой прогулки, за что бабушка всю оставшуюся жизнь называла моего отца «Тимоха-дурачок». Синюю и задыхающуюся забрала она меня через окно дмитровской горбольницы, так как врачи от меня отказались, но и отдать не соглашались, и выходила в дубовой бочке, набитой смородиновым листом и другими снадобьями. С тех самых пор в меня вошло понимание, почему Диогену так нравились бочки. Бочка — это не только образ полого мира, это дубовая метафора защищённости от него. Тогда же бабушка начала подпаивать меня пивом «для сна и аппетита», но склонности к алкоголизму я у себя не наблюдаю по сию пору, хотя выпить хорошего вина очень люблю, особенно, в приятной компании.

Вечерами мама садилась в тазик с горячей водой и читала мне «АПЧехова», хотя в то время я мало что понимала в его коротких рассказах, зато стала очень хорошо запоминать на слух. Антон Павлович в дальнейшем оказался одним из наиболее любимых мною писателей, — это он научил меня чувству юмора и житейской мудрости, а также, поселил в душе непреодолимую страсть к чтению.

В четыре года я записалась в детскую библиотеку, в пять — начала играть на скрипке, в шесть — солировала на сцене Колонного зала Дома Союзов, так что, пусть никто не говорит про новоявленных «детей индиго», талантливые дети были всегда и всегда будут, скорее, останется загадкой, откуда берутся дебильные взрослые и депутаты Государственной Думы. Правда, струны из зависти мне подпиливали уже тогда, — я была самая маленькая и самая способная ученица музыкальной школы. Людмила Яковлевна Жибицкая была чрезвычайно строга, но я её не боялась, хотя и плакала иногда из-за её крика. Бабушка как-то ходила выговаривать ей за грубое обращение с учениками.

Айзека Азимова я полюбила в шесть лет, а в первого мальчика влюбилась тогда же, когда записалась в библиотеку. Помню, как я пришла к объекту своих воздыханий, и мы с ним ловили картонных рыбок удочкой с магнитиком, налаживая семейную жизнь… Мой дед, Кузьма Егорович, одетый в солдатскую шинель, возник на пороге совершенно неожиданно и, больно взяв меня за ухо и протащив ревущую через весь город, вернул домой…

Годом позже я проявила способности к предпринимательству. Сильна была моя любовь к карамельным подушечкам, которые дед наотрез отказывался покупать, идя в город и имея одну и ту же отговорку по возвращении: «Конфетошник околел!» Я надёргала в огороде моркови, в надежде на вырученные деньги купить себе конфет, и села с нею возле магазина на деревянный ящик. Опыт оказался неудачным. Денег на конфеты я не выручила, так как корнеплоды мои почему-то не имели спроса, хотя были на пять копеек дешевле, чем у тёток, стоящих в одном ряду со мной, а вот ухо в очередной раз пострадало. Морковный бизнес загубила соседка, нажаловавшаяся бабушке: «А ваша Наташа морковкой у магазина торгует!» Она пошла за хлебом и наткнулась на меня, Кузьма Егорович среагировал мгновенно, как при артобстреле…

Помню, как дед зимой возил меня в музыкальную школу, обвязав вместе со скрипкой пуховым платком и приторочив к санкам… Сугробы в Дмитрове наметало такие, что не было видно, кто идёт по дороге. Я обнимала скрипичный футляр и дышала сквозь пуховый бабушкин платок, надышивая иней на ресницах, а дед тащил сани за верёвку и воспитывал меня по дороге, смеясь и подтрунивая. Вообще мне по жизни везло. Музыкальная школа находилась в помещичьей усадьбе, а школа общеобразовательная стояла напротив собора в валу. Старина окружала меня повсюду, питала своей живительной силой и направляла в нужное русло. Мой дом был ровесником века, а во дворе его лежал огромный красный гранит, по-видимому, жертвенный камень, Бог весть как попавший туда. Посреди его была как будто выдолбленная долгим падением воды лунка, я устраивала в ней «секреты», а бабушка гоняла меня от этого валуна, беспокоясь, что я свалюсь в колодец, куда дедушка напустил зеркальных карпов. Он замерял камень каждую весну и говорил, что он растёт… Даже камни растут в этом мире.

Мне нравится погружаться в свои воспоминания о детстве, так как негативные события со временем подёрнулись флёром умиления, но! Именно негативные моменты жизни, боль, перенесённая и не сломившая, любовь и ненависть делают человека способным воспринимать малейшие оттенки действительности и сострадать не только близким, но всему миру. А ещё стыдиться за этот мир, будучи уверенным в ответственности не только за себя самого, но за него тоже, за всё, содеянное другими людьми. А может быть, меня просто неправильно воспитали.

Когда мама ушла от отца, она сильно побила меня, сдвинув позвоночные диски. С тех самых пор, то есть, начиная с четырёхлетнего возраста, я испытывала физическую боль каждый день. Она стала моим спутником и воспитателем навсегда, но не озлобила, а наоборот, сделала более восприимчивой к боли других….

После были годы учёбы, спорта, работы, всевозможных курсов и усовершенствований серого вещества, о чём я непременно напишу когда-нибудь, если почувствую, что уже не могу держать этого в себе.

Итак, девочка со скрипкой повзрослела, сама стала матерью, вырастила двух дочерей, одна из которых стала её злейшим врагом.

В перестроечные годы, когда я была готова, если понадобится, ради своих детей выпустить из себя всю свою кровь до капли, когда я бежала, как зашоренная лошадь на скачках, таща за собой к светлому будущему двух упирающихся девчонок, я даже представить себе не могла, чем всё это закончится. Моя старшая дочь, красавица Екатерина, помирившись с отцом, которого не видела и не слышала более 15 лет, вместе с ним заказала меня бандитам из-за нашей трёхкомнатной квартиры в центре Москвы. Бог ей судья. Это как раз та причина, по которой я очутилась в чужой стране, о чём ещё ни разу не пожалела. Стихотворение «Белокожая девочка» посвящено моей старшей дочери, которую я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Собственно, мои стихи, полившиеся водопадом после многолетнего перерыва, когда я учила, кормила, лечила и так далее по списку, отражают подлинную действительность того, что я испытываю к окружающим меня людям и всему, что было создано Творцом. Вот, когда я вспомнила слова Ахматовой (в то время я не читала стихов, исключительно фантастику и технические журналы, так что, имя Анны Андреевны мне мало о чём говорило) прочитавшей мои первые детские и юношеские стишки из рук знакомого моей матери… Пророчество её исполнилось наполовину, — меня узнали и услышали. «Большое будущее» меня мало интересовало и теперь уже не интересует, хотя приятно греют душу озвученные композиторами песни, которые поют лауреаты всевозможных конкурсов и заслуженные артисты.

Интернет вошёл в мою жизнь вместе с работой в Московской Патриархии, как это ни странно звучит после авиационного ОКБ. Дед мой по отцовской линии был православным священником дворянского рода, имел митрополию, а прабабушка по материнской — еврейкой-полукровкой. Мой папенька благородных кровей женился, по мнению своей матушки, весьма неудачно, а моя маменька вышла замуж наоборот очень перспективно, но ушла от отца она как раз по собственному желанию из-за своей непомерной ревности. Папа догонять её не стал.

Их расставание было самой большой болью для моего маленького сердца, я могла часами сидеть перед домом на лавочке и ждать, когда появится отец. Бабушка звала меня обедать, но я отвечала, что папа обещал прийти и, если он не увидит меня здесь, то может пройти мимо…

Диплом, который я защитила после того, как прочла все три городские библиотеки, окончила школу и техническое заведение, имел сложный заголовок: «Шарнирная балка крыла изменяемой геометрии». Нельзя сказать, что я ничего не соображала в этой области, но меня как-то не очень грела моя профессия. Работа в ОКБ — это отдельная история. Там был целый мир с его секретами — настоящими и мнимыми.

Я училась на всевозможных курсах, стала неплохим фотографом, начав снимать с 8 лет, писала и редактировала, торговала и вязала, готовила на заказ, разводила породистых кошек, работала в котельной, во вневедомственной охране, в церковной привокзальной часовне, в отделе Образования и Катехизации при Московской Патриархии, там же, практически из маломощной лавчонки раскрутила прекрасный магазин церковной утвари и ушла оттуда, поняв, наконец, что Богу деньги не нужны. В общем, многое в жизни я попробовала на вкус, но полное удовлетворение пришло вместе с осознанием того, что поэзия всегда жила во мне и стучала в висок, вся остальная жизнедеятельность служила только накоплению материала, из которого создаются стихи. По мере своих метаний по жизни я была знакома со многими известными современниками, такими как Иван Семёнович Козловский, Анатолий Петрович Рядинский, внучками Горького — Марфой и Дарьей, лётчиком-испытателем Кокинаки, оперной певицей Любовью Казарновской и многими другими.

Говоря о стихах, некоторые принимают за поэзию рифмованные предложения. Разубеждать их в этом совершенно бесполезно. Но, когда у меня уже совсем сводит скулы от написанных «собратьями по перу» несуразностей, я выдаю на гора пародии. Иногда я читаю их на своих творческих вечерах, но чаще они используются моими знакомыми на театральных капустниках в качестве анекдотического чтения. Морализировать по поводу коверканья русского языка и его уничтожения я не стану по одной простой причине — для меня это слишком больная тема.

Вторая моя бабушка, Евгения Ивановна Тимофеева, отцова мама, несмотря на своё дворянское происхождение, была заслуженной учительницей словесности РСФСР. Предать её память я не могу, вот потому не молчу и борюсь доступными мне средствами с немтырями, кичащимися своей катастрофической словесной безграмотностью.

Иногда я слышу: «Почему ты пишешь пародии на плохие стихи, они сами по себе — пародии?!» Дело в том, что хорошие стихи пародировать совсем не хочется, особенно, если творец их почил в бозе и не может ответить тем же. А вот авторы плохих стихов, по большей части, находятся в «святом» неведении, что их рифмовки плохи или совсем никуда не годятся, — как раз напротив. В частности, пародируемые мною поэтцы гордятся своими виршами и рекламируют себя, как классиков мировой литературы. Что делать, наверное, и впрямь наступил век дилетантов и их «толерантности» к извращенцам. Куриный помёт на грунтованных холстах в наше время тоже кто-то считает картинами, продавая и покупая это дерьмо за бешеные деньги… Человечество научилось нажимать на кнопки и потеряло часть своего мыслительного аппарата, поэтому мне иногда говорят, что стихи мои сложны для понимания, так как насыщены старинными, а потому, непонятными словами.

Голубчики мои, русский язык — это бриллиант среди жемчужин, забыв его или исказив до неузнаваемости, мы, славяне, превратимся в дарвиновских приматов, чего мне лично не хотелось бы. Вот умру, делайте, что хотите, а пока позвольте мне творить то, чем единственным я богата, не скопив за свою жизнь ничего, чем могла бы похвастаться перед миром, алчущим денег и славы.

Тимофеева Наталья. Март 2013 года.

Волны времени

«…И не с кем словом перемолвиться…»

…И не с кем словом перемолвиться,

Здесь только вьюги да ветра

С вечерней зори хороводятся

В кудели снежной до утра.

А утром застит взор сияние

От необъятной белизны.

Хранит неведомое знание

Изгиб серебряной волны

Под спудом тяжести немереной.

Покровом клади снеговой

Зима засыпала уверенно

Невероятный берег свой.

Где есть границы этой вольницы,

Мне даже в мыслях не объять.

Я вновь от дома до околицы

Иду с собакою гулять.

Рыжухе маленькой не терпится

На длинных лапах смерить пух,

Она в снегу юлою вертится

И перевесть не хочет дух,

Вздымая лёгкое пуржение,

То взвизгнет, то подпрыгнет вверх…

И я до головокружения

Люблю пушистый этот мех,

Что чистой влагою холодною

На ласку отозвался рук

И белизною благородною

Укрыл в молчанье всё вокруг…

«На окнах искры драгоценные…»

На окнах искры драгоценные

Горят в морозных витражах,

А на дворе снега степенные

Летят, растя, как на дрожжах,

Сугробы, крыши и поленницы,

Вздымая стены вдоль дорог…

Зима-волшебница не ленится.

Пичуги малой голосок

С утра мне благовестит тоненько,

Стучит синица по стеклу.

Мелькнули на дороге дровенки, —

Бежит лошадка по селу.

И всколыхнулись потаённые

Вновь умиленье и печаль,

И времена самовлюблённые

Нисколько сделалось не жаль.

Пусть где-то кружат оглашенные

Машины, люди, города, —

Места глухие и волшебные

Я не забуду никогда.

И на чужбине неизведанной

И славной дивной красотой

Не город вспомню, — заповеданный

Вот этот угол всесвятой,

Где словно святочные пряники

Сидят на ветках снегири,

Да спит под снегом домик маленький,

А в окна плещет свет зари…

«Звёздный смех рассыпан по поляне…»

Звёздный смех рассыпан по поляне,

В лапах елей путается свет,

Можжевельник в небо ветви тянет,

На тропинке — одинокий след.

А в сосульках луч играет рдяный,

Капли солнца тоненько звенят,

Ветерок шарахается пьяный,

На пути морозя всё подряд.

Только треск в округе потаённый,

Только дым кудрявится из труб,

Только ветер, солнцем опоённый,

Достаёт дыхание из губ.

Я иду по бровочке дорожной,

Звуки мира тонут в тишине,

И летят снежинки осторожно,

Ластясь с тихой нежностью ко мне.

«Театр теней, — движение и звук…»

Театр теней, — движение и звук,

Неясный фон и чёрное скольженье

По мановенью неизвестных рук

За пеленою снега, — наважденье,

Иль этой зимней ночи колдовство

Назначено земле во искупленье?

Как безутешно вьюжное вдовство,

Её тоски декабрьской исступленье,

Когда она, не зная, где предел

Разгула тьмы и ветреного буйства,

Кочует в поле белая, как мел,

И охлаждает кровь и гасит чувства,

Шепча свои заклятья с ветром в лад,

И только лес, как тень, скользит за нею…

А где-то ёлки празднично горят,

Но никому не светят и не греют

Просторов этой грешной стороны.

Театр теней — движение и звуки…

Как неподъёмна боль моей страны,

Как много ей досталось слёз и муки!

А Новый год — лишь символ в облацех,

В чумном бараке пьяная гулянка.

Цеховикам у власти — нервный смех,

А дуракам под властью — спозаранку

Похмельный абстинент вкусить сполна

И жить сначала, как и прежде было…

Вновь плещет вьюги резвая волна,

Вновь телевизор источает мыло,

А гусь в духовке пахнет чесноком…

Змея ползёт, голов своих не пряча…

Театр теней приветствует молчком

Всех зрителей наивных наудачу.

«По ледяной беспамятной равнине…»

По ледяной беспамятной равнине

Рассыпал ветер чёрное зерно

Ольховых шишек, на берёзах — иней,

В цветах сурьмяных банное окно.

В снегу следы глубокие цепочкой

Оставил мне неведомый пришлец,

И вышил ворон крестовидной строчкой

Ступени заметённые крылец.

Приветно блещет утреннее соло

Неяркого луча, пушистый сон

Припорошил накатанный просёлок

И взял деревню целую в полон…

В кормушке птичьей гомон, токовище,

Крылатый шум, возня, мельканье глаз…

И только ветер бесприютный рыщет,

Взметая колкий по-над лесом газ.

«Как чёрный лёд, мерцает ночь…»

Как чёрный лёд, мерцает ночь,

Попав в лампадное сиянье

Луны неполной. Превозмочь

Ей невозможно расстоянье,

Соединившись с пустотой

За гранью видимого света.

Она и грешной и святой

Стать успевает до рассвета.

Дыханье мерное её

Несложно распознать глазами,

Услышать, как мороз куёт

Земному лону под парами

Кольчужный пояс, серебра

На труд свой ратный не жалея.

И раздувают мех ветра,

Над зимней кузней свирепея…

«Король касаний, ветер долгоногий…»

Король касаний, ветер долгоногий,

Опять ты землю раскачал подвздох!

Кривой сосулькой светоч мой двурогий —

Тихоня-месяц стаял и иссох.

Царапаясь, за полог зацепился —

За чёрный продырявленный навес,

И свет невзрачный холодно пролился

И вмиг за тучей байховой исчез.

Куда деваться от печали вещей

В распадке жизни, если ясен путь?

Вновь равнодушно звёздный ковшик плещет

Сыпучий иней, и зовёт уснуть…

«Мой зимний сон записан на снегу…»

Мой зимний сон записан на снегу

Следами птиц, мистическим сияньем…

Но соловеет ветер на бегу,

Под южным молодея обаяньем.

Что после сна? Налипнет льдистый шлейф

На ветви, почерневшие от горя?

Ворона на колодце дамой треф

Усядется, раскаркавшись в миноре?

Опять дорога речкой потечёт,

Ввергаясь в непролазное распутье,

А после вдруг наступит Новый год

С невероятно пошлой телемутью?

Чему-то будет радоваться люд,

Пуская фейерверки и петарды,

И год пришедший «новым» назовут,

И будут счастью несказанно рады,

Что нет войны, что есть еда и хлеб,

Что обокрали вновь, но не до нитки

Дебил с бандитом, милостью судеб

Стране наддав дуэтом под микитки?

Не слёзы ли — декабрьский этот дождь —

Земли, уставшей от вранья и драки?

Он сам похож на каверзную ложь,

Среди зимы в ночном пролившись мраке.

***

Сквозь паузы ветра звучит одинокая нота, —

Плывёт через сумерки голос вечерней зари,

Как будто бы ищет в холодной пустыне кого-то,

Способного вместе с туманом в пространстве парить.

И домною плавит величие грёз колокольня,

А колокол, словно дитя, торопливо речист,

И чёрной неведомой птицей над пажитью дольней

Летит пономарь, как и ветер, упрямый солист.

Он в ряске крылатой, и руки его не одеты,

Они — тоже птицы, в верёвочных бьются силках…

И в сумерках звук с колокольни, как проблески света,

Сквозь паузы ветра звенит и звенит в облаках…

Романс с тишиной

Моей душе потребна тишина,

Её постигли разочарованья.

И потому душа моя больна,

Что оказалась пленницей сознанья.

Когда сердечных мук не превозмочь

И от печали скрыться невозможно,

Душе на помощь прибегает ночь

И тишиной врачует осторожно.

От скорби сон проворный утолит

И ничего в награду не попросит…

А в свете лунном мир вокруг дрожит,

Как бриллиант, и ветер тучки носит…

Во тьме ночной есть первозданный страх,

Но и любовь в ней обитает тоже.

И тают звёзды снега на губах,

И жизни миг становится дороже.

И вот пришла желанная моя

Благая тишь, унявшая тревогу.

Она одна мне кровная родня

И проводница трепетная к Богу.

От скорби сон проворный утолит

И ничего в награду не попросит…

А в свете лунном мир вокруг дрожит,

Как бриллиант, и ветер тучки носит…

Возвращение в деревню

Дорога инеем сребрится —

Сонливый убелённый путь…

Лишь пар вдоль зимника клубится,

Да снега намело по грудь.

Желтеет солнце над распадком,

Скупясь, холодный тусклый сок

Плеща, играет с тучей в прятки,

Окрасив нехотя восток.

И, нежности коварной полон,

Струится воздух ледяной,

И лес, морозами закован,

Искрится праздной белизной.

Но вдруг, как высверк, на поляне

Краснее крови алый куст

В рассветной разгорелся рани

Под снежный неуёмный хруст.

Калины тоненькие прутья,

Свой драгоценный дар держа,

Наполнили пространство сутью.

Как в сердце замершее жар

Вливает чувство ненароком,

Так ягод огненный привет

Затеплил в царствии жестоком

И сонном ясный чистый свет…

«Мороз горстями сыплет бриллианты, —…»

Мороз горстями сыплет бриллианты, —

Стеклянный лес затеплился огнём.

На елях и сосёнках — аксельбанты,

Берёзы ветви выплели дождём.

Хрустальный дождь… свечение и звуки…

Какая нежность в струях ледяных!

Ивняк речной свои топорщит луки,

И стрелы ветра застревают в них.

Река стоит… От холода застыли

И почернели в лавах камыши,

Посыпанные блёстками ванили,

Осока тихо рыжая шуршит,

Как нота утра, скупо-бережливо…

Под невесомой сутью бытия

Лишь я молчу, рассветного прилива

Седая бесприютная родня.

Добровольная ссылка

Кольцо для люльки вбито в потолок, —

Здесь мужа моего качала бабка.

Ухват у печки, закопчён горшок,

И занавеси вышиты, и тряпка.

Крючок на двери выкован, мудрён,

Дверные ручки литы из латуни,

А подпол — настоящий древний схрон,

Где ядра свёклы с редькой преют втуне.

Здесь пол скрипит под музыку шагов,

А брёвна стен хранят хвоистый запах,

Здесь в зеркалах сокрыто столько снов,

Шуршащих ночью на мохнатых лапах!

Здесь мышь скребёт за печью и в углу,

А в горнице заиндевели окна,

Дорожки протянулись на полу,

Узор на них руками бабки соткан.

И что ни тронь, — седая старина,

Хранящая и длящая былое…

За поворотом — «новая» страна

Кричит, гремит, не ведая покоя.

В её тылу, вдали от пошлых тем

Я наслаждаюсь святостью столетий,

Где мой приют так мудро, стойко нем,

Неповторим от дома до поветей.

«Взыграл буран под ветреное соло…»

Взыграл буран под ветреное соло,

Набрякли веки тяжкие небес,

Сквозь них сочится бледным ореолом

Свет полудённый на озябший лес.

Морозный дух захватывает горло,

Ритмичный скрип, как музыка, звучит

С шагами в лад, и все приметы стёрло,

И в целом мире буря мирволит,

А ели лапы подставляют снегу,

Летя сквозь ветер стрелами с земли…

Я погружаю душу в эту негу

И жду, чтоб память вьюги замели.

Пусть щёки жжёт нещадно, — только это

Биенье пульса с мыслями роднит,

И песня ветра в голове поэта

Стихом прекрасной Музы говорит.

«Мой остров — лишь точка на теле Земли…»

Мой остров — лишь точка на теле Земли,

Вновь зимние вьюги его замели,

Вновь призраком белым в ночи я бреду, —

Свернёшь ли, написано коль на роду!

Не грезится больше любви и тепла,

И жизнь, словно речка, под лёд утекла.

Того и гляди поскользнёшься в пути,

Порога родного в снегу не найти.

Ни речи, ни эха вокруг не слыхать,

Лишь изредка выглянет месяц, как тать,

И столько навалится в сердце обид,

Что сердце вздохнёт и навек замолчит…

Полночная звезда

Луны восходит половинка

Над необъятной тишиной,

В неверном свете ткут снежинки

Над миром полог ледяной.

В проранке туч полупрозрачных

Горит полночная звезда —

Хозяйка обиталищ мрачных.

Любви не зная никогда,

Она не ведает печали,

На Землю льёт холодный свет,

И взор её острее стали,

И в небесах прекрасней нет.

Она пророчества земные

Все перепутала давно

И светит в окна слюдяные,

Где бесприютно и темно.

«Морозный вечер. Звёзды, словно иней…»

Морозный вечер. Звёзды, словно иней,

А снег под небом звёздами искрится.

Графичны тени, в перекрестьях линий

Сгустилась тьма… и ветру не лежится, —

Он в ареал свой ледяную стужу

Вовлёк с дыханьем севера невольно,

И, продувая улицы, недужит

И плачет тонко так, что сердцу больно.

Таинственность, безлюдье, нарочитость

Небесного очерченного круга,

И хрупкая серебряная слитность

Меня, застывшей будто от испуга

Под чёрным небом, и безмолвья снега…

Весь этот мир — неведомая тайна

За дверью ночи, где покой и нега

Не закрывают глаз ничьих случайно…

«Простое имя — Ветер. Но не прост…»

Простое имя — Ветер. Но не прост.

Отстукивая каверзные ритмы,

С разбега прянет, забежит на мост*,

Как пономарь, начнёт бубнить молитвы,

В трубу подует басом и замрёт,

Прислушиваясь будто. Дальше — больше —

Так крышу дома на себя рванёт,

Что, кажется, её вот-вот встопорщит

И понесёт отсюда, словно лист,

Когда его кружит он по просёлку,

Потом издаст победный резкий свист,

Завоет с подвыванием, — лишь волку

Такой пассаж удастся звуковой,

А музыкант небес — разбойный Ветер

Способен с интонацией любой

Исполнить акапельно всё на свете.

Стучит опять, открыть ему? Пускай

Внесёт в избу свой свежий снежный запах…

Открыла, ну же, Ветер, залетай!

Нет, скрылся прочь, ушёл на мягких лапах…

* мост — в русской избе переход между жилой избой и крытым двором, где находится скотина

«Немного солнца плещется рыбёшкой…»

Немного солнца плещется рыбёшкой,

Блестит в речной протоке под мостом.

Лёд сгрудился в осоке белой крошкой,

И снег на берегу лежит пластом.

На нём деревьев росчерки синеют,

Полдневной тенью обозначив лаз,

Где лис живёт, калинов куст желтеет,

И ветер немудрёный свой рассказ

Высвистывает робко, будто стужу

Не он принёс на эти берега.

Он сам замёрз и тихо, тонко тужит,

Что на реке лишь холод и шуга.

А где-то там, на севере безмолвном

Армада туч таится подовых,

И скоро-скоро течь в потоке донном,

Попав под спуд торосов ледяных,

Речушке малой, лесу встать под стяги,

Белей которых только свет денной,

Бродяге ветру волком выть в овраге,

А вьюге быть неласковой со мной…

Скерцо

Лежу без сна. Уколом тонкий звук,

Как будто плач, и заболело сердце.

А за окном пурга, сто тысяч рук

Шального ветра вновь играют скерцо.

Мне так его трёхдольный такт знаком…

Как шутка свыше, падает игриво,

Настырно снег, приправленный дождём,

И залепляет окна хлопотливо.

Мне кажется, иль правда эта ночь

Для тех, кто завтра не хотел проснуться?

Летит душа, отпущенная прочь,

А телу вслед уже не улыбнуться…

Как много снега, или это сон

Уже вошёл ко мне, преград не зная,

И жмёт меня сугроб со всех сторон,

В гробу холодном сердце мне пластая?

Нет, рано, рано, закричал петух

И разогнал в округе сизый морок,

И ветер больше не тревожит слух,

А за окном улёгся снежный творог…

Зимний складень

Распеленал рассвет озябший лес,

Туман осел и слился с белым настом,

А эхо вслед за филином ушастым

Летит под хвойный ёлочный навес.

Нежна зима и ей настал черёд.

Там пустоты не мыслится осенней,

Где блещет снег в лесной угрюмой сени,

Где песня ветра за сердце берёт…

Вот вышла ночь и затворила дверь,

За горизонтом ей достанет места…

Зима, как неневестная невеста, —

Пора холодных мыслей и потерь.

Иду след в след за собственной судьбой

Быть на виду, забившись в дальний угол.

Мне так близка душа вороньих пугал,

Довольных едким смехом над собой.

Заплат не счесть на их чужом тряпье,

Они давно метафорами стали,

Не разживясь ничем в вороньей стае.

Лишь фишки дней, как ревностный крупье,

Сочтя впригляд и, может, ошибясь,

Ссыпаю в молью битые карманы,

Жду от зимы, грунтующей изъяны,

Собольей шубы… В голос, не стыдясь,

Пишу спроста о том, что видел свет,

Но без меня и вприщур не заметил.

Я за слепцов, как поводырь, в ответе,

Хотя на мой призыв ответов нет…

Распеленал рассвет озябший лес,

Туман осел и слился с белым настом,

А эхо вслед за филином ушастым

Летит под хвойный ёлочный навес.

Нежна зима и ей настал черёд.

Там пустоты не мыслится осенней,

Где блещет снег в лесной угрюмой сени,

А песня ветра за сердце берёт.

«Наст выпластал глазурью обливной…»

Наст выпластал глазурью обливной

Наносы снега, корочкою тонкой

Покрыл сугробы. Яркою блесной

Луны осколок виснет над картонкой

Зубчатой леса, плоской, как макет.

Образчик экспликации спектакля,

Что выделил из тени лунный свет:

Растрёпан дым над крышей, будто пакля,

И старой груши веерная плоть

Над пряслами чернеет убелённо,

И дальше — сине-звёздная изводь

Заснеженного поля…. Утомлённо,

Сторожко наст ломается под шаг.

Там, ниже, снег пушится, словно вата.

Тропинка тянет ниточку в овраг,

Где ночи смысл недолговечный спрятан…

И так всегда, коль вырвешь хрупкий миг

Из мира замечтавшейся картины, —

Исторгнет сердце трепетное крик,

Постигнув вдруг земные величины…

«Неведомым законам мирозданья…»

Неведомым законам мирозданья

Я следую, рассудку вопреки.

Жду снега, словно первого свиданья.

Его объятья нежные легки.

Там, в городе грохочущем и диком,

Его никто не любит так, как я.

Опять цветёт на окнах повилика,

Брильянтовыми искрами маня.

Опять волшебной праздничной игрою

Под лунным светом радует, блескуч,

Пушистый белый полог. Землю кроет,

Спешит, летя стремительно из туч,

Кружится в вальсе белого молчанья

Хранитель и радетель вещих снов.

Сиятельный знакомец мирозданья

Укрыть закут мой бережно готов,

Чтоб я наутро утонула в пене

С избушкой вместе, как под колпаком,

И заспалась, забылась бы от лени,

Укутав плечи бабкиным платком.

«Ходит ветер по крыше…»

Ходит ветер по крыше,

Резок он и угрюм.

То в окно мне задышит,

Полон каверзных дум,

То метнётся, дичая,

Снег поднимет, бранясь,

И его распашная

Свитка — чистая бязь —

То заплещет крылами,

То накроет прогон,

Словно белое пламя,

Словно праведный сон.

Ветер, ветер, безумец,

Мне твой норов знаком.

Из простуженных улиц

Вырываясь рывком

И опять возвращаясь,

Ты не знаешь преград,

Гонишь снежную замесь

То вперёд, то назад,

Словно в игры играя,

Или мстя наперёд

Нелюбезному краю,

Где позёмка живёт.

«Учусь у снега быть сильней тепла, —…»

Учусь у снега быть сильней тепла, —

При плюсовых эмоциях не таять.

Меж ним и мной двойная гладь стекла,

Но он в себе мою хоронит память…

Снежинок рой летит, как нежный сон,

И всё вокруг становится безгласным.

И нет ни низа с верхом, ни сторон,

Всё — только бесконечность. И напрасным

Окажется увещеванье дня,

Что он лишь в череде один из сотен.

Мне снег и проповедник, и родня,

И друг любезный, что душе угоден.

Учусь его встречать без суеты,

Не прятаться от холода в страданье.

У снега есть знакомые черты

Моей зимы и есть её мерцанье.

К нему я без боязни выхожу,

В его объятьях утонуть — блаженство.

О чистоте я по нему сужу,

Я по нему равняю совершенство…

Но почему он не выносит слёз,

Их выстудить ему — такая малость?

Ты таешь, снег, ведь это не всерьёз?

В живой ладони лишь вода осталась…

Метаморфозы

«Серебряные сны, прелестные мечты, —…»

Серебряные сны, прелестные мечты, —

У святочных недель знаменья ненаучны.

Метелица летит, как ангел красоты,

Выравнивая даль задумчиво-беззвучно.

По мне бела-зима соткала саван свой,

Он крыльями укрыл мои былые раны,

И сердца стук затих под хладной пеленой,

И взор объял легко небесные поляны.

И в святочных краях, где грусти места нет,

Я буду гостевать до самого Крещенья,

И пусть приснится мне небесный чистый свет,

Луч Истины святой, души преодоленье.

Пусть будет наяву не больно, не грешно

И дальше жить со всем, что не даёт покоя…

Пусть носится метель в шубейке распашной,

Чаруя белизной, над миром, надо мною…

«Когда сойдутся числа и знаменья…»

Когда сойдутся числа и знаменья,

В тот час огнём задышит небосвод,

Из недр земных послышится бурленье,

И лава с гор в долины потечёт.

И всё, что было создано веками,

И всё, что напласталось в наши дни,

Исчезнет под застывшими слоями,

Как ни бывало. Хаосу сродни

Возникнет мир из пепла и осколков,

Он будет нов, на прежний не похож.

Возможно, будет в нём не много толка,

Но царствовать в нём перестанет ложь.

Трава взрастёт сквозь поры грязевые,

А горизонт за лесом пропадёт,

Дожди пройдут над миром проливные,

И где-то снова ляжет прочный лёд.

А человек, — его прискорбна участь, —

Уже теперь дичает этот вид.

Жил на Земле, от колыбели мучась,

И вёл себя, как злостный паразит.

Но есть на свете мера и расплата,

Как есть всему начало и конец.

Ведь было нам предсказано когда-то

В огне найти бесславия венец…

Какой-нибудь моллюск головоногий

Через земные миллионы лет

Освоит эти долы и отроги,

Не зная, сколько здесь гнездилось бед,

Как жизнь бурлила, мчась без остановки,

И кровь текла людская, что вода…

Он выползёт из вод на сушу ловко

И будет пред собратьями — звезда…

Опять спиралью выгнется пространство,

Другая жизнь заступит в свой черёд,

И солнца свет с завидным постоянством

На мир земной, сияя, потечёт.

Медвежий угол

Сине-сизыми лапами ели

Держат снежный пушистый навес.

Превратились в сосульки капели.

На задах замер призраком лес.

Под ногами сминаются, хрустки,

Мириады волшебных миров,

И сугроба творожные сгустки

Принакрыли поленницу дров.

Этот угол медвежий неласков, —

Резкий ветер, морозный припой,

А на окнах сурьмяные баски…

Волчий слышится изредка вой,

Ходит по двору ночью лисица,

Оставляя повсюду следы.

Ищет рыжая, чем поживиться…

Из колодца студёной воды

Набираю под ворота скрипы,

Расчищаю лопатой тропу,

И ловлю прямо в шиворот с липы

Снежный ком, словно мяч, на лету.

Сине-сизые кружатся ели

Вдоль ограды усадьбы моей,

Сторожа гололёд и метели,

Становясь всё белей и белей…

Зима

Бесноватая, злая, несносная

Всё смешала, ослепнув во мгле,

Белый снег наметала торосами,

И в своём необъятном котле

Зелья вновь наварила морозного,

Всех вокруг без разбору поя,

Заоконье расцветила звёздами,

Серебром забросала поля.

И сама раздобрела, — румянами

Подмахнула наутро снега

И ветрами взлохматила рьяными

Одинокие в пойме стога.

Саламандра

Свои заполошные песни мурлычет огонь,

И в ритме звучанья на щепах кружит саламандра.

А время идёт и течёт, и бежит посолонь,

Сливаясь в пространстве с мистической пляской меандра.

Опять холодает, а нам-то в избе — не печаль,

Одна только спичка, да пара поленьев — отрада…

Заслонка печная — граница, а вьюшка — печать,

А там, за окном, непогоды хмельной эскапада.

Тепло обнимает мою невеликую клеть,

От брёвен звенящих сосновая сила струится.

Когда бы случилось мне здесь, не дай Бог, помереть,

Хотелось бы вновь саламандрой на свет народиться.

Кружиться в огне, каждый раз упиваясь теплом

И пляской беспечной, омывшись огня языками…

А бабочка чёрная смело летит напролом

В открытую печь, распознав светозарное пламя…

Метелица

Освистаны ветром её белоснежная маска,

Её альбиносы-пажи и карета-сугроб.

А ей не впервой танцевать на ветру враспояску,

Бросая ему снег охапками колкими в лоб.

А ей хоть бы что уговоры вести себя тише,

Она и в мажоре, не только в миноре, споёт

И на веера ледяные узоров надышит,

И каждого гостя своей белизной приберёт.

Шутница-старуха, забывшая подлинность страха,

Ей смерть так знакома, как ветру знакома пурга…

Смешалась земля с небесами от резкого маха

Неистовой бездны, пославшей над миром снега…

Снежное

Белый пепел сгоревшего неба

Засыпает песок,

Знобкий ветер — проворная небыль —

Быстрорук, быстроног.

День часы погружает в серозность

Неулыбчивой мглы,

И воронья заметней нервозность,

И чернее стволы

На побеленном снегом просторе.

Разберёзилась ширь….

И висит на колодезном створе

Околевший мизгирь.

Странная ночь

Сухая кровь Луны, осыпав двор,

Кантату дня окончила дуэлью

Негромких звуков, их нестройный хор

С вороньим криком замер. Чёрной елью,

Как копиём, пронизан небосвод,

Тень от неё свалилась за сараем…

А там, вверху, змеится хоровод

Созвездий — эхом, отголоском рая,

Где лев ходил за девой, как щенок,

Где на весах — лишь совесть разновесом…

Туман свернулся змеем возле ног,

И ветер по траве запрыгал бесом.

Вошла спираль галактики в зенит,

Её сиянье выстудило полночь,

Внутри которой чёрный свет дрожит

И разъедает время, будто щёлочь.

Сумерки

Смеркается, плывёт лиловый дым,

Ткёт из травы осенней гобелены

Тихоня-ветер, мир неразделим,

Его приметы слитны и нетленны.

Вон там, на горке, купол золотой,

Он каплей мёда стынет над полями

И наполняет нежностью святой

Осенний воздух. Чёрными долями

К реке сползают борозды, они

Склон расчертили, как меридианы…

А сердце звук задумчивый роднит

С землёй и небом, он глухой и пьяный,

Он словно ветра песнь, ворчанье гроз,

Он с колокольни белой, будто птица

Слетает вниз, где наледью мороз

Сковал речную тёмную водицу.

И этот звук из меди и огня,

И эта даль в лиловом ореоле,

Впитав друг друга, выбрали меня

Писать об их невыплаканной доле.

Что я могу, — мой голос тих и слаб.

Моя любовь, земля моя родная,

Твой долог путь, ничтожен Божий раб,

И сумерки сгущаются, не тая.

Банный день

День растаял, как сон золотой,

Не успел догореть и устало

Растворился, и стал на постой

Серый сумрак, как будто забрало

Опустилось на солнечный лик.

В небе вызрели, вспенились тучи,

Погасив замечтавшийся блик,

Золотивший листвяную кучу…

В бане пахнет янтарной смолой,

Пар клубится, и муха проснулась.

Кипяток расшумелся крутой…

Хорошо, будто лето вернулось…

В размягчённых костях ломота,

Нежно льнёт к голове полотенце…

Где-то в дальней дали суета

Отпустила, избавила сердце

От своих разговоров пустых,

От шумов, — разрушителей слуха…

Только вечность вокруг, словно пух —

Моё тело, да мечется муха…

На дворе ни туман, ни снега, —

Белый воздух, сухой и студёный,

А в избе — чай с малиной, перга,

И тарелка брусники мочёной.

«Диаспора моя невелика…»

Диаспора моя невелика:

Вон там три ёлки с гнутыми стволами,

Берёз пяток, студёная река,

Калина, дуб и тучка-оригами.

Я здесь своя от крика до глотка

Воздушного бездумного пространства, —

Заложница последнего рывка,

Как эталон любви и постоянства.

Мой мир велик: из точки отправной

Он вырос до могучего простора

Души моей, без роздыха больной

От вечного нездешнего раздора.

Мне радость доставалась нелегко,

Я миг её улыбкой величаю,

От боли снова ухожу рывком

И вместе с тучкой в белом небе таю…

«Блистательна, сиятельна, вельможна…»

Блистательна, сиятельна, вельможна,

Зима во всей красе идёт на бал.

Она по льду ступает осторожно,

Что для неё морозец изваял.

Она нисходит в пустоши земные,

И кринолины хрусткие, шурша,

Повсюду оставляют кружевные,

Игольчатые памятки… Дыша

На стёкла окон изморозью дымной

И облик бледный отражая в них,

Изящно шлейф развешивает длинный

На крышах, трубах и ветвях пустых.

Она кружится в вальсе безутешном,

И компаньонки — стужа, да метель

Подносят ей дары свои неспешно,

Как дорогой фиал, где налит хмель.

«Пронзительно, отчаянно, тревожно…»

Пронзительно, отчаянно, тревожно

Вновь сиверко неясытью свистит.

Разбойно рвёт железо и безбожно

Снаружи перед окнами дурит.

То кинется ломать кусты сирени,

То можжевельник, словно ветку, гнёт,

То, раскидав намокшие поленья,

На пряслах плети хмеля заплетёт.

Ему бы всё смешать в одно мгновенье,

Ему бы перепутать все пути,

Он с силой первобытного броженья

Стремится в мире хаос навести.

А здесь, в дому, где штиль и пахнет мёдом,

Сушёными грибами и травой,

Цветут-алеют под кирпичным сводом

Живые маки лавы огневой.

Трещат в печи воспоминанья сосен

О жизни прежней, ласковых ветрах…

Ах, позднее глухое время — осень,

И непогоды бешеный размах!

«Чертог небесный полон откровений…»

Чертог небесный полон откровений,

Распахнут вширь, под шёпот дальних звёзд

Он. как сосуд Господних разумений,

Свой свет чудесный льёт на Млечный мост.

И в ореоле Божьего начала

Вокруг земная проступает явь,

Что так со снегом нынче запоздала.

Но лишь её в сияние оправь,

Поля, мертвящим полные покоем,

Залитые сургучной темнотой,

Ответят небу свежей чистотою

И серебристой нежностью святой.

«На синеве мазком угольным…»

На синеве мазком угольным

Обрывок облака лежит,

И свет, как в омуте стекольном,

В застывшей лужице дрожит.

Сияют капли дождевые,

Сменив непрочный первый снег,

И веют ветры ножевые,

На юг усиливая бег.

Синицы рассыпают звоны,

Их резкий щебет режет слух,

И поздней осени законы

Привносят свой бунтарский дух

В непокорённое пространство,

Что не смирилось с тишиной

И золотое свергло царство

Своею шпагой ледяной.

Ноябрьское

На крышах снег, а на дороге сыро,

И ветер колобродит по дворам.

Остуда лезет в трубы, ищет дыры, —

Треклятая ноябрьская пора.

Лес замер, словно хладом заколдован, —

Ни одного охряного листа,

Лишь зелень елей. Небосвод штрихован

Сурьмой и углем, ширь его пуста,

Ни капли света сквозь не просочится…

Унылый путник, полы захватив,

Открытое пространство минуть тщится.

А ветер свой заезженный мотив,

То приседая, то взлетая, ладит,

Сверяя с гулкой, ровной пустотой,

Как будто просит, просит Христа ради

Его пустить погреться на постой.

Слепые избы жмутся к перелеску,

Застыла окон чёрная вода,

И алой гроздью серости в отместку

Рябина машет, будто навсегда

Она проститься хочет с равнодушным,

Немилосердным миром, но ещё

Стоит, качая ветками послушно,

Кармином пламенея горячо.

«Лунный призрак смотрит удивлённо…»

Лунный призрак смотрит удивлённо,

Круг его напыщен и пятнист.

Горизонт чернеет подпалённо,

Голос ветра свежего басист.

Звёзды — мелкой россыпью по фетру,

Тонет в зыбкой дымке небосвод.

Старый клён, подыгрывая ветру,

По калитке веткой тонкой бьёт.

Тени вдоль забора бродят пьяно,

Бархатно межуя колкий снег.

Над моей избушкою каляно

Призрак лунный коротает век.

Что ему печали, нестроенье,

Он в своей рассудочности слеп…

Вновь в груди неясное томленье,

Ожиданье милости судеб.

«Огонь в печи сплетает языки…»

Огонь в печи сплетает языки,

Дробит поленья, жаром алым пышет,

Своим дыханьем волосы колышет,

И ест кору с протянутой руки.

Ему гореть — от радости трещать,

Веселья час в кирпичном окоёме…

А воздух суше, суше в тёплом доме,

И обнимает тело благодать.

А, может, в баньку, а потом — на печь,

Глядишь, и жизнь потянется складнее?

Смотри-ка, за окошком ветер веет,

А с ним тепла надолго не сберечь…

Полощет дождь, как бешеный, в ночи,

По крыше бьёт и по двору топочет,

И лишь огонь — благословенный кочет

Поёт на голоса внутри печи…

«Не знает ветер, где его начало, —…»

Не знает ветер, где его начало, —

Рождён ли был в клубке воздушных струй,

Тоска ли чья со вздохом зачинала,

Иль чей-то мимолётный поцелуй.

Вначале он — дыхание пространства,

Такой же нежный, как касанье губ,

А после — образец непостоянства,

Предвестник боли, — хлёсток, зол и груб.

Ой, ветер, ветер, ты гулял бы мимо,

Не рвал бы с головы моей платок…

Но вновь меня несёшь неумолимо

Из жизни, словно сорванный листок.

Что будет завтра? Будущее скрыто.

Одно мгновенье длится много лет.

Лишь ты, земной неумолимый мытарь,

Ты, шалый ветер, застишь белый свет

То чёрной тучей, то грозою с градом,

То смерч поднимешь, закрутив иглой.

И я попала в жгучую засаду,

Ой, ветер, ветер, ненавистник мой.

Твоя пора — бесснежное предзимье,

Ветвей замёрзших равнодушный стук…

Луна и солнце, как глаза налимьи,

И нет надежды на конец разлук.

Ощущение белизны

Снег, как сон, белей начала

Этой жизни на земле,

Тихо-тихо вьёт помалу

Нити белые, — к зиме

Всё готово без кокетства.

Засыпает без сует,

Как в моём далёком детстве,

Снег весь белый-белый свет.

Белизну мешает ложкой,

Будто кашу, белизна,

Через тучу понемножку

Сеет редкий свет луна.

Утонули в белой пене

Яблонь чёрные стволы,

И уснули в белой лени

Ветра белые валы…

«Догорают берёзы, как свечи…»

Догорают берёзы, как свечи,

Дух сосновый плывёт вдоль дорог,

Забирается в пазуху вечер

Знобкой дрожью неясных тревог.

Гулка сень опустевшего бора,

Бесконечна печаль бытия.

Слышен отзвук синичьего спора,

Опустился туман на поля…

Всё готово к пришествию ночи.

Ноготь месяца цепко востёр.

Просыпаются звёздные очи,

Оживляя бездонный простор.

Слепо тени бредут по опушке,

Попадая в объятия тьмы,

А в моей немудрящей избушке

Жду-пожду я грядущей зимы.

Тихо печка гудит — коноводит

Старой кладкой бревенчатых стен

И на сон мои мысли наводит,

Забирая в волнующий плен

Грёз неясных, полночных мечтаний,

Освящённых домашним теплом,

Мотылька невесомым касаньем,

Огоньком ночника над столом.

«Что ж ты плачешь, маленький бродяга?»

Что ж ты плачешь, маленький бродяга?

Мне твои повадки не впервой.

Размокают листья, как бумага,

Хмарь да сумрак виснут над землёй.

Чем ты, плакса, нынче недоволен?

Одуванчик вылупился вновь,

Он в своей наивности не волен,

Ждёт пчелу, как первую любовь.

Только пчёлы спать пустились в зиму,

На дворе октябрь, пусты сады…

Плачет, плачет дождь неутолимо,

Размывает летние следы.

Поседели травы в палисаде,

Редко солнце выглянет в прогал…

Дождик пару нот с утра заладил,

Окна серой нитью простегал.

Он свои напевы знает крепко,

Бесприютен звук унылых струй.

Серых туч асбестовая лепка

Шлёт земле осенний поцелуй.

«Дерзкий ветер поёт канцону…»

Дерзкий ветер поёт канцону

О любви, о полёте птиц,

Золотую ласкает крону,

Наклоняя берёзу ниц.

Он срывает с неё монисто,

Сыплет золото на траву

И своим упоённым свистом

Кружит, кружит её главу.

За муаром её легчайшим,

За стволом, что белее дня,

Всё мне чудится зной палящий,

Что совсем иссушил меня.

Отшумело дождями лето,

Отпылало огниво лет,

Я ищу и ищу ответы,

И причины постигших бед.

Только ветер, срывая листья,

Колобродя в моём саду,

Холодит мне лицо и кисти,

Отводя от меня беду.

Не гореть мне, не плакать боле,

В лихорадке не ёжить плеч,

Я, как ветер, теперь на воле,

Мне бы волю мою сберечь.

Пой же, ветер, канцону счастья,

Нашепчи мне слова любви,

Пусть года, как листва, умчатся,

В небо, в небо меня зови!

Мне б оттуда взглянуть на землю,

Мне бы там погулять с тобой…

Но летишь, ни чему не внемля,

Над судьбой моей, над судьбой…

«Будто ладана шлейф над деревней…»

Будто ладана шлейф над деревней,

Сокровенны и бледны дымы,

И ветра ближе к ночи напевней,

И темнее у речки холмы.

В небе звёзды дрожат, будто слёзы,

Лунный лик ненадёжен, как лёд,

И трещат дерева от мороза,

И по зимнику вечер бредёт.

И такая на сердце отрада,

Что печаль и легка, и светла,

Словно мудрого Божьего взгляда

Удостоиться нынче смогла,

Словно мне не отмерено горя,

И не будет его никогда…

Только с этими чувствами споря,

Молча плачет на небе звезда.

Только ветер поёт о разлуке,

О несбывшейся горькой судьбе,

И тоскливые низкие звуки

Добавляют на сердце скорбей.

«Лунной тропкой серебристой…»

Лунной тропкой серебристой

Ветер шествует со мной

Ночью зимней, ночью льдистой,

Снежной поступью кружной.

Он моей играет шалью,

Студит губы, грудь теснит,

Он, как я, такой же шалый,

Ночь дыханьем бороздит.

Снами вещими волхвует

Ночь, предвидений полна,

Лунный призрак мне колдует,

Снега пляшет пелена.

Под шатром небесной тверди

В свете звёзд играет лёд,

Зимней сказкой ветер бредит,

Время святок настаёт…

Калина

Осенней поры середина…

Раскинув карминные кисти,

От влаги огрузла калина.

Сметает последние листья

С берёз и осин непогода —

Угодница северных весей,

Всё медленней стылые воды,

Дороги раскисшие месят

То дождь, то крупа снеговая,

Лишь травы ещё зеленеют,

И ветры, следы заметая,

И веют, и веют, и веют…

Не скрыться от этой напасти,

Предзимняя косит остуда

Моё ненадёжное счастье,

И холод летит ниоткуда.

Что делать, кому этот пламень

Поникшей, продрогшей калины?

Стучит оторвавшийся ставень,

Полно моё сердце кручины.

Уйду, и под ковриком ключик

Замкнёт и конец, и начало…

А, может быть, солнечный лучик

Найдёт в серых тучах прогалы?

Калина, кровавая мякоть,

Осенняя радость синичья…

Ах, только бы мне не заплакать,

Не сдать себя ветру с поличным…

Акватория сна

В акватории сна, словно волны, колышутся звуки,

Создавая фантомы летучих изогнутых рыб.

Из глубин подсознания слышится привкус разлуки,

И мелькает, мелькает, мелькает диковинный клип.

Что-то я позабыла, а что-то оставила втуне,

Но теперь в этом сне, в перевёрнутой навзничь глуби

Откровением боли сияет желтушность латуни

Ручек старых дверей, за которыми память скорбит.

От нечаянной радости до необъятности горя

Время всё подносило всегда без особых причин,

Но ничто не могло меня с жизнью хоть как-то поссорить.

Так осталась одной из немногих земных величин

Бесконечна она, до безумия мне непонятна,

До тоски невозможна и всё же желанна, как сон,

И в его акватории мельком, с тоской невозвратной

Рыбы-мысли всплывают нечаянным звукам вдогон.

Половица ли скрипнет, иль дождь прошуршит в заоконье,

Птица крикнет ночная, иль кто-то потянет струну,

Всё мне чудятся сказки про то, как в далёком затоне

Звёзды в омут ныряют, и месяц идёт в глубину…

«Зачем тебе моё благословенье?»

Зачем тебе моё благословенье?

Ты лучше знаешь, в чём найти приют.

Послушай это ангельское пенье,

То птицы над душой твоей поют.

Откроется ли небо в откровенье

Или грозой полночной прогремит,

Вином ли терпким вызреет забвенье,

Иль уксусом крепчайшим напоит, —

Всё скажет время. Ветром унесённый,

Не прирастёт к стволу осенний лист.

Вновь горечью пахнёт неутолённой

В ответ на мелодичный птичий свист,

Вновь перекрутит мысли в одночасье

С необоримой давнею тоской,

И вспомню я, что было, было счастье,

Как были свет небесный и покой.

Осенняя хандра

Невнятно дождь шуршит по разнотравью,

Незряче небо, сизые дымы

Кудряво с крыш сползают, и картавит

Ворона на скворечне. Из тюрьмы

Смотрю четырёхстенного пространства

На пересменку лета с сентябрём.

Меняется зелёное убранство,

Плывёт к осенней заводи мой дом.

Всё просто, всё неведомо и тайно,

Всё так знакомо, но, как в первый раз.

И осень в наших кущах неслучайна,

И мудр, не в меру мудр вороний глас…

Вихрастых лип замедленно качанье, —

Есть у дождя над ними нынче власть.

Ловлю в окошке лет предначертанье

В костре осеннем начисто пропасть,

Забыться в нём, остановить биенье,

Пульсару сердца дать иной приют…

Осенний дождь чуть слышный — вдохновенье

Или забвенье? Как меня зовут

Меж этих стен, где умерли все звуки,

Где в зеркалах чужая жизнь течёт?

Меня возьмёт ли время на поруки,

Ведь у него все дни наперечёт…

«Как сон пустой, развеялась морока…»

Как сон пустой, развеялась морока

Ненастной ночи, августовский день

Неспешно влагу пьёт из водостока

И золотит пожухлую сирень.

В моём саду лишь астры кровоточат,

Да куст калины заплетает хмель.

Над ними стайка пеночек хлопочет,

Уча птенцов за тридевять земель

Лететь стремглав от холода и мрака,

В снегах России оставляя кров…

Коробочки коричневеют мака,

Лоза свивает ниточки усов,

Но им не ухватить уже мгновенья

Когда по жилам льётся светлый сок.

Как паутина, пелена забвенья

Ещё один замыслила виток.

По белизне и чистоте скучая,

Душа моя читает в книге грёз,

Как скоро-скоро, златом величая,

Затеплит осень этот край берёз

Невольной грустью, ветром окрылённый,

Помчит куда-то листьев хоровод,

А после мир, снегами убелённый,

Закованный морозами, замрёт.

И будет связь утеряна с цветными,

Затерянными пятнами проблем,

Которые окажутся пустыми,

Как сон иной без лиц, имён и тем.

«Бессонницы неспящий лик стоглаз…»

Бессонницы неспящий лик стоглаз,

С десяток рук холодных для касаний

Поверенный имеет лунных фаз —

Времён хранитель и воспоминаний.

На каждый шорох он даёт ответ,

Как будто звуки ночи эхо множит,

И осязаем бледный зыбкий свет,

Когда он чувства давние тревожит,

И чёрен мрак, кружащий за окном,

Как душный гнёт, не знающий пощады…

Но ходиков немолчный метроном

Вновь достаёт мой грешный ум из ада.

Молчит вода всевидящих зеркал,

И тени бродят меж вещей уставших…

Лишь надо мной застыл девятый вал

Бессонниц, алчный голод не унявших.

Бессонница

Тишина закладывает уши,

Тяжелы и влажны облака.

Ночь опять заглядывает в душу,

Чья печаль давнишняя горька.

Что-то мне не пишется сегодня,

Не звучится с миром в унисон,

Сон нейдёт, тоски моей угодник,

Не берёт глаза мои в полон.

Вот они плывут несуетливо —

Яркие виденья прошлых лет,

Лунному подвластные приливу,

Плавно уходящие в рассвет…

«Вот и еду, незнамо куда…»

Вот и еду, незнамо куда,

Под немолчную песню колёс…

Я любила всегда поезда,

Так какой с беглой узницы спрос?

Мне морзянка чужда телеграмм,

Словно вата в ушах от звонков.

Я за волю полжизни отдам,

Жаль, что жизни — на десять глотков…

Улечу, убегу — не догнать,

Только сон мой короче версты.

Все мосты я успела взорвать,

Но во сне крепче стали мосты.

Где ты, царственный муж Соломон,

Что без устали вертит кольцо?

Разъясни мне таинственный сон

С непонятным и грозным концом,

Как судьба понеслась под откос,

А вдогон ей хлестали ветра.

Целый мир околесицу нёс

И не спал до утра, до утра…

«Уйду в молчанье. Белый потолок, —…»

Уйду в молчанье. Белый потолок, —

Три метра боли, вставшей в изголовье.

Крестом окно застыло подле ног

И плачет влажно из зрачков коровьих.

А дальше — лес. Он, как и я, не спит,

Он мне послал кукушку в утешенье,

И та про годы что-то говорит,

Как пономарь, понаторевший в чтенье.

Послушать, так мне здесь ещё сто лет

Молчать одной с иголкою в запястье.

Мне боль давно доверила секрет,

Что не в её меня замучить власти,

Но есть другое — это слабый тыл,

И тут кукушка зря терзает горло…

А вечер плещет в комнату чернил,

Как будто время все приметы стёрло.

Я из молчанья выну позвонки,

Восстану вновь, в который раз воскресну,

Достав иглу из раненой руки,

И вновь начну молчать с того же места.

Мистерия звёздной ночи

Как пьяный, шарахался ветер,

Он бился и в окна, и в дверь,

Рвал крышку колодезя с петель,

И выл, словно раненый зверь.

Железом и толем играя,

А землю листвой пороша,

Берёзу сломал у сарая,

И, в трубы печные дыша,

Заставил молиться от страха:

Слетел мой неправедный сон,

Стеснила движенья рубаха,

И грудь мою вымучил стон.

Я вышла из дома, и полночь

Объяла меня, как родню.

Звал ветер протяжно на помощь…

Небесному ровня огню,

Горела роса под ногами

Студёными каплями звёзд,

И это прохладное пламя

Мерцало, сияло, лилось

И мне возвещало свободу

От страхов моих и невзгод.

И я подняла к небосводу,

Где время неспешно течёт,

Отмечено светом сверхновых,

Лицо. И на Млечном Пути

Увидела дев тонкобровых,

Меня прилетевших спасти.

Играли перстнями созвездий

Они, в колокольцы звоня,

И тысячей тоненьких лезвий

Кололи под сердце меня…

Розовый рассвет

В розовой купели снеговой

Утонули лапы старых елей,

Снегири, как яблоки, зардели…

Заалел рассвет над головой,

И в алмазной ледяной пыли,

Чьим сияньем мир вокруг расцвечен,

Лесу снова обогреться нечем,

Хоть светило в голубой дали

Развело свой утренний пожар,

Коротки лучи его и хладны.

У зимы—красавицы в парадном

Вьётся тонкий, ненадёжный пар

От дыханья лёгкого земли,

Что сокрыта пуховой завесой

На опушке розового леса,

Где ветра сугробы намели.

Освящение луны

На освящение луны

Все звёзды собрались. Сияя,

Они заглядывать вольны

От края нынче и до края,

Так ойкумена в тишине

Разнежилась, лежит привольно…

И блазнится иль мнится мне,

Что звёзды говорят, и больно

Их колется колючий свет,

А лунный — бережно врачует…

Один летит сто тысяч лет,

Другой поблизости кочует.

И лунным жидким серебром,

Людской молитвой освящённым,

Земной наполнен окоём,

Неспящим посвящён влюблённым.

Они летят в ночной тиши

По мановению Шагала,

И лунный свет их путь вершит,

И овевает ветер шалый.

Они нежны — рука в руке,

Они воистину прекрасны.

И тают звёзды вдалеке,

И тает в небе месяц ясный…

***

Моё целомудрие, где ты,

Когда накрывает крылом

Безлунная ночь до рассвета

Наш тихий, наш маленький дом?

Куда ты бежишь от объятий,

От чутких и ласковых рук,

Снимающих с плеч моих платье

Под сердца прерывистый стук?

Моё целомудрие, ты ли

Тулилось к божнице свечой,

Когда меня губы палили,

Когда моя грудь горячо

Вздымалась под ласковым грузом?

Где был твой забывчивый зрак?

Сознанья нецепкие узы

Тебя не искали никак,

Беги — не беги от удушья,

От дрожи, агонии тел…

А утром — твои ль полукружья,

Твоя ли у глаз моих тень?

Настроение и нестроение

«Пускай мне будет хуже на чужбине…»

Пускай мне будет хуже на чужбине

Без этой жуткой, гибельной страны.

Тут страшно жить, тут кровь по венам стынет,

А люди только в деньги влюблены.

Взывать нет смысла к ненадёжным чувствам.

Пусты глаза, разрежены сердца.

Больны литература и искусство,

И выхолощен разум до конца.

Чудовищны желания, деянья,

Земля людей? Людского не видать.

Россия, ты — безмерного страданья

И крохоборства преданная мать.

Твои дороги устланы костями

И алой кровью политы поля.

Как раболепна ты перед гостями!

Но пред своими, что тебя моля

О снисхожденье, маются до гроба,

Жестока ты и властна не в пример.

Тобой владеют дураки, да снобы,

Чей предводитель от рожденья сер.

Он говорит и сам себе не верит,

Его глаза и лживы, и жадны.

Своими удовольствиями мерит

Простор державы он, и неравны

История великая и слякоть

Душонки ненасытной! Ей под стать

Лишь воровать, да о народе «плакать»,

Гноить его, да недра продавать.

Пускай мне будет хуже на чужбине,

Хочу забыть весь ужас и разор,

Что я узнала с детства и доныне,

Пока ещё души горит костёр,

Пока ещё не умерло желанье

Познать глубины мудрости земной,

Пока ещё тревожит состраданье

К тебе, Россия, дом холодный мой.

Плач по арбузу

Я пробую мгновения на вкус,

Они солоноваты и прозрачны.

Вот на столе разрезанный арбуз,

А на скамейке котик в паре фрачной.

Снаружи ходит ветер по двору,

То дверь рванёт, то сдуру дровню рушит…

Я нож с фигурной ручкою беру,

Крушу арбуз и распаляю душу.

Есть у мгновений привкус октября,

И страстность лета им не по карману,

Они со мной нелепости творят

И напускают к вечеру туману.

Поймать самой мгновение в стакан

Мне удаётся только «для блезира».

Мой котик в чёрной паре сыт и пьян,

А пол-арбуза — половина мира.

Снаружи ветер стылый гомонит,

Стучит в окно кленовой веткой голой…

Мгновенье щёку глянцем бороздит,

Летя солёной чистой каплей к полу.

Моё бессмертие

Меня ль, бастарда с порченою кровью,

Понять сиротам завтрашнего дня?

Объять пыталась вас своей любовью,

Но вы не дотянулись до меня.

Вы так хотели быть весомей тверди,

Вы так стремились заслонить закон,

Что я вас вычла из себя, проверьте,

Как неприятный, неприличный сон.

Что мне в зачёт, — года мои? Не знаю.

Я вижу всё на уровне вранья.

И знает Святый Бог, я вас прощаю,

Пусть вы не дотянулись до меня.

Ваш визг не нов, а добродетель лжива,

И мне забыть вас — не такой уж труд.

Ах, Боже мой, ведь жизнь — совсем не диво,

Лишь смолкнут бесы, — ангелы поют!

Пою и я не в унисон, не в ноту,

Но мне не в кайф стремиться вровень быть

Со всеми вами, кто нашёл охоту

Плыть по теченью. Вас похоронить

Не тяжек труд в душе моей, поверьте.

Там много вешек за недолгий век.

Мы все живём за пять минут до смерти,

И только так бессмертен человек!

Мысли вслух

Мне просторы её не наскучат,

От красот не замылится глаз,

Но сограждане сучат и сучат,

А в Москве поселился Кавказ.

Песнопения слышатся в храмах,

Говорят, возрожденье грядёт,

Только много ли совести в хамах,

Что без устали грабят народ?

Бога нынче и в храмах забыли, —

Лишь коммерция движет прогресс.

Меньше в войнах людей перебили,

Чем корыстный сразил интерес.

Сталось нынче неладное что-то

С нашей некогда славной страной,

Наш чиновник страшнее Пол Пота

И силён он не только казной,

Но хранит круговая порука

Воровское его естество.

Может запросто каждая сука

Жить в России одним воровством.

Труд у нас много лет не в почёте,

Говорильня браваде сродни.

Наши думские дяди и тёти

Вновь считают свои трудодни.

Наплевать им на честь и на совесть, —

Саранчой обескровили Русь.

Это старая-старая повесть,

Я бояр обсуждать не берусь,

Только мне бы ружьё или яду…

Как просторы у нас хороши!

Здесь и вправду иного не надо,

Лишь покоя для грешной души!

«Вы знаете, как гулок дом пустой…»

Вы знаете, как гулок дом пустой,

Где эхо шорох превращает в топот?

Там призрак тлена пущен на постой,

И стены драпируют пыль и копоть.

Там умирает дух иных времён,

Он погребает под пластами грязи

Дыханье тех, кто жил и был влюблён,

Кто здесь сухой цветок оставил в вазе,

Кто здесь игрушку детскую забыл,

Пластинку, чашку с выщербленным краем…

Сюда ОН сумку с хлебом приносил,

Гнездо своё ОНА считала раем

И мыла, и готовила, могла

Крутиться в этой заводи часами…

Но ВЕЧНОСТЬ всех теченьем унесла,

И меряет усталыми шагами

Углы покоев,

где угасший свет

В пыли лучом не выхватит мерцанья

Любимых глаз,

где жизни больше нет,

И не спасут уже ничьи старанья.

«Хочу, чтоб целовали руки…»

Хочу, чтоб целовали руки,

А не совали в рёбра нож!

Меня бы к Богу на поруки,

Да где же святости найдёшь?

От восклицаний до вопросов,

От смеха — к плачу и слезам…

Вот с этой жизни много ль спросу?

За дверью пропасть ли, Сезам?

Мы все тут мухи на булавках,

Куда ни дёрнись, всюду мрак.

И вышел прошлый век в отставку,

Ан, вновь — то пуля, то тесак.

Одних желаний, видно, мало,

Хоть, говорят, желать легко.

Я, было, планы набросала —

Опять попала в «молоко».

Какое к чёрту обожанье,

Я ненавижу скотский рёв.

Летит всеобщее камланье

Из самых брошенных краёв.

Как быть, когда твой дом — могила?

Усталость чувствует металл,

Ну, а во мне какая сила?

Кто век мой в стружку истесал?

Хочу воскликнуть: «Слава, слава,

Не нам, так внукам будет свет!»

Но в пропасть катится Держава,

Так много вынесшая бед.

Хочу, чтоб счастья всем хватало,

Но и напёрстка нет на всех,

И я когда-то отказала

«Успеху». Вот он, мой успех —

Понёва, плат, глагол, забвенье,

Бокал кровавого вина,

Да к Богу слёзное моленье,

Да в сердце — вечная стена!

Лунное

Надев на шею бабкино монисто,

Я примеряю лунный ореол.

Лабрадорита камешки игристы,

В них лунный свет сияние навёл.

Окутав тайной облик мой лукавый,

К моей груди прильнули тридцать лун

И перестали быть пустой забавой,

Как будто полнолуния канун

Их напитал своей волшебной силой,

К земле приблизив зыбкий Млечный Путь,

Где Дева Льва из белых рук поила,

И звёздный дождь им не давал уснуть…

Я в ореоле лунном легче пуха,

Белее снега стала в этот час,

Колоколов небесных чутким слухом

Распознавая тонкий вещий глас.

Текло меж пальцев серебристой пылью

Полночное свечение огня,

И этим светом, как грядущей былью,

Объяло, словно саваном, меня.

Размышления над развалинами страны

Кто бандит, тот, стало быть, и прав?

Кто ограбил без последствий, — гений?

У царя есть заместитель — ЗАВ

Над умами младших поколений.

Супермен и человек-паук,

Он страну разделал, словно муху.

У него несчётно глаз и рук,

Речь его всегда приятна слуху.

Если нет белья, — звони ему,

Он трусы и лифчики подарит,

Жалуйся, как Богу Самому,

Если голова «успешно» варит.

Вникли в полу-лагерный жаргон

Даже деревенские старухи.

Всех спасёт кремлёвский чемпион,

Из любой нас вызволит прорухи.

В океане остров есть пустой,

Там живут голодные туземцы.

Раз царя пустили на постой, —

Он их втиснул всех в царёво сердце.

И теперь народ его хмельной

Кормит рать туземную задаром,

А оффшор далёкий островной

Олигархи пополняют. Старым

Способом кружится шар земной,

Но на новый лад запели песни.

Нет теперь державы ни одной,

Где бы жизнь народа всё чудесней

Становилась, но одна страна —

Русь, где всё безнравственнее будни,

Выбраться из хаоса вольна,

Коли спящих страшный час разбудит.

Знать, не долетели мы до дна,

Если, видя мерзкое бесчестье,

Думаем, что наша жизнь годна

Приносить душе благие вести.

Юморим и пляшем, пьём вино,

Восхваляем жвачку и прокладки

С пивом и виагрой заодно.

И у нашей власти всё в порядке.

Скоро грянут «выборы» опять

Между тем, кто был, и тем, кто будет.

Из двоих так просто выбирать,

Не суди — Спаситель не осудит!

Кто живёт по совести? Никто.

Вновь в народе ходят брат на брата.

Разделяй и властвуй, за бортом

Оставляя всё, что было свято.

От сиюминутности вранья

До сиюминутности паденья —

Только вечность. Кормом воронья

Станет молодое поколенье.

И построй хоть бункер, хоть тюрьму,

Всё одно, ответишь перед Богом,

Что обрёк народ свой на суму

И привёл к плачевному итогу.

Учит ли история кого,

Если мало кто уроки учит,

Став себе заранее врагом:

Только ест и спит, да очи пучит?!

Кто бандит, тот, стало быть, и прав.

Кто убил, ограбил, тот и в дамки.

Век злодейства — мот и костоправ,

Человечий вид — самцы и самки…

«Ты с ума сошла, кукушка…»

Ты с ума сошла, кукушка,

Откровенный мелешь бред!

Я хотя и не старушка,

Но прожить ещё сто лет?

Как остаться в дряхлом теле

Без друзей и без родни?

Вздор несёшь ты, в самом деле,

Благо, горло не саднит.

Мне отщёлкала чужие

Годы, может быть, часы?

Налетят дожди косые

И качнут судьбы весы?

Мне ль на этой самобранке

Яства сладкие вкушать?

Только с дырками баранки

Знала грешная душа.

Так не льсти мне, от дурмана

Не замкнётся в голове,

Ты — лишь вестница обмана.

Маки алые в траве

Распахнулись новой раной,

Собирают мух и пчёл…

Горевать вот только рано —

Пятьдесят восьмой пошёл.

Ироничное

Звонок извне — заведомое зло —

Вопьётся в мозг, как жало скорпиона.

Мне просто фантастически везло,

Когда я не имела телефона!

Меня Вам было не предугадать,

Моей свободы не замкнуть словами,

Но мне от Вас не думалось бежать,

А ныне просто невозможно с Вами.

Кто пытку не изведал, не поймёт,

Что за отрава в ревности таится,

Когда любви сладчайший майский мёд

Испорчен прошлогоднею горчицей…

Кто дал Вам право мне не доверять?

Кто заронил в Ваш разум глупость эту —

Меня с утра звонками донимать

С одним вопросом: «Дорогая, где ты?»

И, если прежде не сойду с ума

От этой какофонии безумства,

Трезвонить стану каждый день сама,

Чтоб обозначить истинные чувства:

Вначале попрошу автомобиль,

Потом духи, брильянты, обувь, шубки,

Квартиру, мебель, импортный текстиль,

И в ресторанах искристые кубки.

Вы сами испаритесь, как роса,

Чему я буду несказанно рада…

Имею опыт олухов бросать, —

Ревнивцев мне и в старости не надо.

Ну, вот опять. Ах, Боже мой, за что?

Вы выбрали не самый лучший случай…

Любовь, любовь, не стань мне палачом,

И ни себя и ни меня не мучай…

«За жизнь свою не дам и пятака…»

За жизнь свою не дам и пятака

В стране, где вор державно неподсуден,

Где моет руку свойская рука,

И мало на людей похожи люди.

Куда бежать от власти серебра,

Что смертное сразила поголовье,

Его лишив и духа, и добра,

И разума. Кто пренебрёг любовью,

Тот пуст и мёртв, богатству вопреки,

Он честь забыл и опорочил совесть,

Он раздаёт пощёчины, плевки,

О собственной душе не беспокоясь.

Но мечется в бреду его душа,

Она ведь по рожденью — христианка,

А злоба душит, не даёт дышать,

И расслабляют наркота, да пьянка,

Когда нет дела всем ни до кого.

Как достучаться до бесславно падших,

Кто думает, что эта жизнь — прогон,

А дальше лишь могила? От уставших

Терпеть распад «подобия» небес

Ещё струится Божеская милость,

Но уж воссел в земных пределах бес,

И жало недоверия вонзилось

В сердца, что от спасенья отреклись,

И ужас запустения повсюду

Затмил собою голубую высь

И времени ускорил амплитуду.

Кликуши мечут бисер тайных слов,

Наперебой врут колдуны и маги,

А гибнущей Земли тревожен зов.

Глупцы ж полны бравады и отваги.

Но воздуха за деньги не купить,

Не «отмолить» деньгами преступлений,

И невозврата тоненькая нить

Вот-вот порвётся. Сколько поколений

Ещё успеет в вечность прорасти,

Никто не знает, всё в руках у Бога.

Но мы в конце находимся пути

И нам не увидать Его чертога.

Мы в адовом закружены котле

И доживаем вопреки препонам,

Где честный, как удавленник в петле,

А вор с бандитом встали над законом.

О, как темна вода во облацех!

О, как черны сердца в подлунном мире…

Кривлянье, лицедейство, пошлый смех

И пустота. Моей негромкой лире

Недолго здесь надорвано звучать.

Живые, позавидуете мёртвым,

Когда чертей восторжествует рать

В краю рабов особенного сорта.

Их выводили долго, не спеша,

Под флагами злокозненной свободы,

Где каждый жил, не воздухом дыша, —

Кровавым пеплом. И леса и воды

Здесь поглотили множество разлук,

Земля наелась человечьей плоти,

Сама приняв бессчётно слёз и мук, —

Другой такой вы точно не найдёте!

Здесь чествуют и славят палача,

Хоронят с помпой пьяницу и вора,

Здесь друг на друга близкие стучат

И верят не в Спасителя, а вздору,

Что выдаёт за правду гороскоп,

Здесь приговоры есть для невиновных…

Будь у меня чугунно-медный лоб,

Я им в набат забила бы. Но полно,

Услышат ли, коль спячка на века?

Лишь плоти зов понятен для невежды.

Увы, мелеет вечности река,

А вместе с тем всё призрачней надежды,

Что, возродясь, восстанет из глубин

Могучий дух бескрайнего величья

Народа, что пропал, как исполин,

Хлебнувший влаги из следочка птичья.

За жизнь свою не дам и пятака,

Поскольку не живу, а существую.

Да и пятак давно у дурака

Здесь заменён на денежку другую.

«Ты безумен ветер, ты безумен!»

Ты безумен ветер, ты безумен!

Катишь в небе чёрные валы,

Словно горлом выдохнул Везувий

Тучи пепла и великой мглы.

Ты уж не щекочешь, не фасонишь,

Шелестя задумчиво листвой,

Ты клубами пыль и сучья гонишь,

С шумом пролетая надо мной.

Вот ещё чуть-чуть и я, наверно,

Закружу в безумии хмельном…

Говорят, имею норов скверный

И могу соперничать в одном

Я с тобой — в необоримой тяге

К непокою. И в борьбе со злом

Мчу, едва проснувшись, по бумаге

Тоненьким серебряным стилом.

Змеелов

По профессии я — змеелов.

Мои руки в рубцах от укусов.

Как на дудочки тоненький зов,

Я иду, я не праздную труса,

Я вступаю в контакт непростой

С удивительно ласковым гадом,

Кто, обвив меня сильным хвостом,

Сдобрить кровь мою силится ядом.

Глаз его — в бесконечность дыра,

Рот его — два смертельных касанья.

Из холодного цедит нутра

Он великий восторг обладанья.

Он красив неземной красотой,

Он понятен и близок немногим,

Запредельною смертной тоской

Он скуёт моё сердце, и боги

В час любовного танца на миг

Остановят земное движенье,

Из молчания вычленив крик

И мучительной тьмы выраженье…

«В соловьино-сиреневой рани…»

В соловьино-сиреневой рани

Просыпается мой уголок.

На окне полыхают герани,

Солнце бьётся в лепной потолок.

Голос пробует ветер залётный,

Шелестит молодою листвой.

Петушиный привет беззаботный

Звонко в утро летит над избой.

Аромат выдыхает цветенья

Первоцветами залитый луг…

Я опять обретаю рожденье

В этом мире потерь и разлук.

Я опять восстаю из пучины

Равнодушного долгого сна,

Где иные гнетут величины,

И в безвременье тонет весна.

И, толкаясь бездумной рекою,

Алым соком вливаясь в гортань,

Жизнь моя с этой новой весною

Птицей рвётся в небесную рань.

О вечном

Памяти протоиерея Стефана, настоятеля храма во имя Михаила Архангела и Великомученицы Екатерины, что «на Девичке».

Звенят за гранью тишины

В глуби небесной колокольцы,

Их голоса едва слышны.

Напевно, словно богомольцы,

Они поют о тех, кто мал,

Кто в этой жизни не был первым,

Скитался, мыкался, страдал,

Кому-то действовал на нервы

Своими бедами, подчас,

Но из последнего делился

Столь незначительным для нас,

Что в изумлении дивился

И тот, кто принимал дары,

Мол, вот — образчик скудоумья…

Да, в наши правила игры

Их не вписать. Мои раздумья

Мирского вспять не повернут,

И я бываю небезгрешна…

А колокольцы тут как тут,

Звенят и плачут безутешно.

Они звенят по тем, кто жил,

Уйдя за кромку незаметно,

А здесь лишь Господа молил

За нас, да плакал безответно…

По мне раздастся ль этот звон

Когда-нибудь, пронзая память

И нарушая чей-то сон?

Как сердце от тоски избавить

И невозвратность победить?

Но человек нищает духом,

А времени непрочна нить…

И я своим неверным слухом

Ловлю неясный робкий звук,

Что душу мне в ночи тревожит,

Как доказательство разлук,

Но Веры вычерпать не может…

Звени, небесная капель!

Слезами утолённый пламень,

Лети за тридевять земель,

Чтобы заплакал даже камень…

В канун Крещения

Метельным росчерком зима

Здесь узаконила порядки.

Всегда полна её сума.

Она устраивает прятки,

Она рисует вензеля,

С размахом празднуя Крещенье…

И зачарована земля,

Приняв метель, как очищенье.

Где ивы гривы над рекой

В поклоне снежном уронили,

Там величавость и покой,

И тишь такая, как в могиле.

Там одиночество стократ

Все умножает откровенья,

И ели сизые горят,

Надев на святках украшенья

Из самоцветов, жемчугов…

Лишь ветер в тучах колядует…

А сердце тихий слышит зов

И вместе с тучами кочует

Над колыбелью снеговой, —

Мне так мила её нетленность…

А прорубь меткой крестовой

Крещает зимнюю трёхмерность.

Предчувствие Рождества

Чай парит в фарфоровом изложье

Тонкой чашки, вечер плавит мёд

Утлого светила, и порожне

Жизнь вокруг обычная течёт…

Ароматы чая и корицы,

Блик дрожит на зеркале окна…

Горнице сочельник нынче снится,

Я им обнадёжена сполна,

Что в вертепе звёздном, в месте чудном

Скоро народится ясный свет…

В мире нашем, мрачном и остудном,

Вере и Надежде места нет?

От Христовой слёзки мимолётной,

От пречистой Матери его,

От звезды волшебной и бесплотной

Рдеет радость сердца моего.

Рождества волшебное сиянье

И корично-чайный аромат…

В отрешённом теплится сознанье

Девы непорочной вешний взгляд.

Простые числа времён

Три периода времени. Числа не ведают лжи.

Знаки Бога веками горят на далёких орбитах.

От неверия верят у нас на Земле в миражи,

Настоящее — в прошлом, грядущее вовсе размыто.

Нет случайностей в мире, всему есть назначенный срок,

Неразгаданность формул заложена в каверзность смысла.

Но неведомым знанием бьётся догадка в висок, —

Не материя правит людьми — бесконечные числа.

От задумки Господней земляне ушли далеко.

В чёрной бездне лететь синей каплей — высокая данность,

Но покинули разум свой, вышли за рамки рывком

И презрели все нормы, лелея пустую парадность.

От инверсий, подмен, неопрятности много ль греха?

Человечеству будет ли стыдно за грязь и подлоги?

Не войдёт молодое вино в испитые меха,

Для величия истинных знаний мы слишком убоги.

Три периода времени. Где мы застряли теперь?

От пещер до коллайдера путь оказался недолог.

Чья же мы ипостась, не разумней ли кажется зверь,

Из планеты не рвущийся сделать неровный осколок?

Если числа просты, то и действия наши просты,

Нам ли смерть обмануть, возносясь над безвременьем духом?

Только вечность права, все иные расклады пусты.

А в умах недалёких по-прежнему мрак и разруха.

Поцелуй друга

Поцелуй Иуды пахнет луком.

В бороде его — седая нить.

В сердце то ли хвори, то ли мука, —

Хлебом их заесть, вином запить,

А потом под сень оливы старой —

Вспомнить эти скорбные глаза…

Проповеди? Просто тары-бары,

Нового-то нечего сказать.

И туда ходили, и обратно,

Развлекали грешников толпу…

Иисуса фокусы занятны,

Пусть теперь, к позорному столпу

Прислонясь, пофокусничать сможет,

Сам себя из мёртвых воскресит,

Он ведь Бог… Иуду что-то гложет…

Скоро солнце смоквы позлатит,

А нейдёт ни сон к нему, ни радость.

Звякнуло в карманах серебро…

Подступила вялая усталость

К сердцу, горло сжало, как назло:

«Ну, как Он наутро будет снова

Здесь сидеть и в душу мне смотреть?

Может, кара мне уже готова,

А Его минуют боль и смерть?»

Всё смешалось в голове страдальца,

Мзда за поцелуй не велика ль?

Вот уже верёвку сжали пальцы,

Сук некрепок… выдержит? едва ль…

Может, хоть теперь утихнут мысли,

Перестанет сердце тосковать?

Низко тучи тёмные нависли,

Ничего в округе не видать,

Только ветры шепчутся негромко

В листьях о превратностях дорог,

Да качают пыльную каёмку

Тропки каменистой пальцы ног…

Герника

Смешные куклы — маленькие люди,

Им ниточки до ужаса длинны.

Не думают они, что с ними будет,

Они в свои вериги влюблены.

Подёргают, и чресла их в движенье,

Отпустят — замирают на весу…

По вкусу им такое упражненье,

Самим досуг ли ковырять в носу!

Укоротить бы ниточки до дюйма,

Авось до рук достанут языком.

У этих рук и пальцев в нитках уйма,

И каждый пятый знается с курком.

Но нет, ни дотянуться, ни воскреснуть

Без пут надёжных, к жизни не восстать.

Там, наверху, от пальцев стало тесно,

А здесь, внизу, положено ли знать,

Зачем вся эта нетопырь резвится,

Людское горе пробуя на вкус?

Марионетка, — ведь она не птица, —

Смешная кукла с ниточками уз.

Тянись, тянись, не выбраться из клетки,

Здесь чувства гаснут, лимфой стала кровь.

Не человек ты, — раб марионетки,

Что по щелчку кривится вновь и вновь.

Где ты родился, там и пригодился?

Наивный мальчик, пленник бытия…

Тебе и мне весь этот мир приснился, —

И жизнь моя, и Герника твоя.

«В коридорах времени блуждая…»

В коридорах времени блуждая,

Память достаёт из закромов

Прошлое и призраков рождает —

Постояльцев грёз моих и снов.

Месяц смотрит ясно и колюче.

Облако цепляя на рожок,

Свой животик он надменно пучит,

Как китайский сказочный божок.

Млечный ковш черпает лунный ветер,

Плещет, гасит сполохи комет…

Знают звёзды обо всём на свете,

У меня от них секретов нет.

Вон мои ночные постояльцы —

Души тех, кого люблю всегда,

Их глаза в выси небес искрятся

И дрожат, как чистая вода.

Здесь меня давно никто не держит,

Нет того, что будет слёзно жаль.

Только Бог и время веки смежат,

Так уйдут и беды, и печаль.

Всей своей измученной душою

Я хочу отправиться в полёт,

Где мои сомнения укроет

От меня дрожащий звёздный лёд.

«Замкнулось время в кокон тишины…»

Замкнулось время в кокон тишины.

Такая тишина бывает редко,

Как будто горы ваты сложены,

И лист о землю бьётся, как монетка.

Стеклянный сон плывёт за горизонт,

Что золотою дымкою очерчен…

Орёл парит, недвижим, как архонт,

Он озирает, с тишиною венчан,

Подвластен только воздуху, приют,

Где мне пришлось родиться для забвенья,

Где я не помню, как меня зовут,

И вечностью отмечены мгновенья…

Так тихо, словно я уже в гробу,

Не спит лишь разум, пущенный условно

Лететь с орлом, смакующим в зобу

Гадючье мясо с ядом хладнокровно.

«Не параллельные миры…»

Не параллельные миры,

а лабиринты подсознанья,

Математическая связь всего,

что создано Творцом.

Все ситуации стары,

и ненадёжны толкованья,

Жизнь только-только задалась,

а уж стоит перед концом.

Кому-то надо быть шутом,

кому-то надо быть провидцем,

Кому-то в вечности сиять,

кому-то кануть без следа.

Забыться бы глубоким сном,

а лучше вовсе не родиться,

Чтоб в этом мире не страдать

и не скитаться никогда!

Зачем мне тайны бытия,

зачем мне боль и слёзы плоти,

Когда бесцельна суета

и предсказуем результат?

Тяну материи края,

подчас, не по своей охоте.

Недостижима высота,

когда в душе пылает ад.

Томится разум в пустоте

великолепного собранья

Из непотребных дураков,

прелюбодеев и вралей.

Но, может быть, совсем не те

сбылись теперь предначертанья,

И будут сорок сороков

звонить, и будет не подлей,

А чище мир, забывший связь

с родительской ладонью Бога?

Быть может, надо пострадать,

чтобы увидеть Божий свет?

Иначе мне на что сдалась

жизнь, так нелепа и убога,

Что не за что её отдать,

давно ослепшую от бед?

Покаяние

Господь доверил нам живое слово

И землю дал, но волею судеб

Мы возжелали для себя иного,

И вот познали: горек чуждый хлеб.

Власть денег зла, но есть пути возврата

От мёртвой точки алчности и тьмы.

Спаситель был за нас распят когда-то,

А мы боимся лиха и сумы!

Да разве их бояться нам пристало?

Прошла Россия тяжкий крестный путь.

Ужель его нам терний не достало,

Ужель обида не стесняет грудь?

Проснись, народ, открой пошире очи,

Взгляни, кто топчет ширь твоей земли,

И сбрось скорее наважденье ночи

И гласу Бога-Разума внемли.

Моли его о чаше покаянья,

О Благодати для живых сердец,

Моли, чтоб всех настигло воздаянье,

И в мир вернулась совесть, наконец.

И лишь в тот час, когда она проснётся,

И каждый скажет, что прожил не зря,

К нам Божье слово голубем вернётся,

А в мир придёт познания заря.

И будет всё тогда легко и просто,

Ведь с ложью жить — совсем лишиться сил,

Таская свой пустой, бездушный остов,

Когда тебе весь свет вокруг не мил.

Лишь правды луч откроет нам дорогу

Туда, где Горний высится Престол,

Где припадём мы к Вышнему Чертогу

Того, Кто Сам на крест за нас взошёл.

Воля

За перелеском голубое поле.

Не клонит ветер стебли, даль ясна.

Здесь воздух сладок и хмелён от воли,

А горизонту линия тесна.

Досужий взор не разглядит отметки,

Но я былинкой каждой дорожу.

И нависают, как ресницы, ветки,

Из-под которых я окрест гляжу.

И солнца свет, ласкающий округу,

И запах мяты, и гуденье пчёл,

И пёс, что мчится по цветному лугу,

И дождь грибной, что только что прошёл, —

Всё вкусно и живительно для сердца,

Волнующе, как первый поцелуй.

И птичьи сладкозвучные коленца,

И верховой неспешный ветродуй,

Кружащий тихо облачные перья, —

Органика моя на много лет, —

Бесценное, целительное зелье,

На все вопросы явственный ответ.

Что мне цивилизации законы,

Когда её сомнительны черты?

Рождаемся мы из земного лона,

Страдаем от духовной пустоты,

И тщетно ищем счастья «неземного»

В земной пыли, затерянной меж звёзд,

Хотя, порой, от самого простого

Легко на сердце и тепло до слёз.

Немного грозы перед Медовым Спасом

Величие, недвижность тишины

В канун дождя, безмолвие природы,

Неровное дыханье небосвода,

Где свет и тьма однажды рождены, —

Всё времени подвластно. Каждый раз

Являясь откровением момента

Перед раскатом грозовым, лишь лента

Сияющая блеском режет глаз,

Змеясь меж туч, нависших будто рок

Над оглушённой жаром ойкуменой,

Секундой власти света неразменной

Цветёт грозы убийственный цветок.

О, как хорош он, вестник перемен,

Неуловим в причудливом скольженье,

Непостижим до головокруженья

И, рвущий тишины мертвящей плен,

Как рвёт полотна твёрдая ладонь,

Нерасторжим со звуком громогласным…

И в этом представлении ненастном

Дружны безмерно воды и огонь.

Но стережёт их близость бег минут,

Пустые хляби усмиряет ветер,

И на лужайку перед домом дети

По луже шлёпать пятками бегут.

Они снуют, кричат, как воробьи,

Разрушив стройность бытия, и солнце

Опять вливает зной в моё оконце,

Расплавив мысли чёткие мои.

«И третий ангел вострубил…»

И третий ангел вострубил,

Но спящие остались глухи.

И адский воздух опалил

Блеск нищеты и тлен разрухи.

Замкнулся счёт, неумолим,

На цифрах, обнуливших праздность,

И свет земной, и твердь за ним,

Пустую одолев парадность,

Померкли. Старые слова

Свою утратили весомость,

И вечность, заступив в права,

Продолжила людскую повесть

На предугаданном витке,

Забывшись в хаосе звучанья

И плавясь в млечном молоке

Под звёзд таинственных качанье…

И третий ангел улетел,

Поникнув белыми крылами.

И сам он белым был, как мел,

И от рыданий слеп глазами…

Последние времена

Луне на вырост небосвод.

Её обугленная долька

Плывёт и медленно растёт,

Не озабочена нисколько,

Как тесно на земле людей

И как на небесах просторно.

Подчинена тропе своей,

Рассвета пламенному горну

Подвластна, равнодушно вниз

Глядит и с серебристым шлейфом

Она без паспорта и виз

Дрейфует. И небесным нефом

Земли поруганная плоть

Осенена, лежит печально,

И знает только наш Господь

Её времён грядущих тайну.

Лишь третий ангел вострубит,

Взойдут последние державы,

И сам Антихрист воцарит

В лучах своей поддельной славы.

Он будет горд, он будет смел,

Притворно назовётся Богом

И окунёт земной придел

В огонь и серу чёрным рогом.

Но припадут к нему не все,

Найдя погибель во спасенье,

И там, где свадебно воссел

Нечистый, разорвутся звенья

Семей, привязанностей, лет,

Забудут люди стыд и совесть,

И чёрным станет белый свет,

Окончивший земную повесть.

Тишина

Из немоты распятого сознанья

Рождается знаменье тишины,

Желанной, будто первое свиданье

Иль окончанье длительной войны.

Так обаянье тишины заветно,

Как омута тяжёлая вода,

Её глухая толща беспредметна,

Ровна, прозрачна, как поверхность льда.

Она приходит и хоронит звуки

В своей неприхотливой простоте,

Её объятья мягки, многоруки

И равнодушны к пошлой суете.

И в тишине, наивной, словно нежность,

И неподкупной, словно божество,

Так хорошо своё сознанье нежить

И с вечностью вынашивать родство.

«Странники мы, пилигримы небесные…»

Странники мы, пилигримы небесные,

Наше Отечество на небесах,

Но единицы воссядут одесную

Бога Отца. Революций в умах

Было и будет, увы, нескончаемо, —

Ищут бессмертия люди во мгле.

Лишь на земные направлены чаянья,

Души людские томятся во зле.

Есть у всего и причины, и следствия,

Каждое слово — в копилку судьбы.

Жить без обид и по правде уместнее,

Но человечки — амбиций рабы.

Где же величие? Прахом недавняя

Грозной империи сгинула мощь,

Временем в пыль сметена и раздавлена.

Разум людской беспросветен и тощ,

Но кошельки раздувает от важности,

Блещут лохмотья в величии грёз.

В душах — пустырь, и в пустой эпатажности

Тащится жизни нагруженный воз.

Он до могилы скрипит и колышется,

Гнутся рессоры, поклажа тяжка,

Лишь о земном сожаления слышатся.

Битого жизнь не ценнее горшка,

Коли небесное нам заповедано, —

Здесь мы скитальцы, изгои вовек…

Но небеса нами с лёгкостью преданы.

Чем же гордиться тебе, человек?

Чем ты велик, что имеешь из ценностей,

Если костяк твой рассыплется в прах?

В Бога-Отца ты не веришь из лености,

Жить собираясь в далёких мирах,

Рвёшься в просторы, которых не ведаешь,

Знаний условных имея багаж…

И на нажитые немощи сетуешь,

А не на то, что свой разум отдашь

Вместе с душою легко за серебряник,

Дух обменяв на пустяшный уют,

Имя святое положишь на жертвенник,

Если за имя полушку дадут.

Странники мы, пилигримы небесные,

Наше Отечество на небесах.

Но единицы воссядут одесную

Бога Отца.

«Мой детский разум полон ностальгии…»

«Сами себе делаем и плохо, и хорошо» — Прасковья Васильевна Шухтина, моя бабушка, Царствие ей небесное.

Мой детский разум полон ностальгии

По милым, но потерянным местам:

Глухим селеньям Родины-России,

По канувшим в безвременье верстам,

По тройкам, что несутся в вихре снежном

С мелодией забытой бубенцов,

Протяжным песням, жалостным и нежным,

И праведному быту праотцов,

Наличникам резным на окнах изоб,

Петушьим крикам в заревой тиши,

По молодецкой удали… Не вызнать

Врагу вовеки непростой души

Великого и мудрого народа,

Дружившего с землёю и сохой

Под синим омофором небосвода,

Под Божьим оком и Его рукой…

Тоскую по культуре русской речи,

Утраченной на затяжной войне,

Вот-вот умру от трусости овечьей,

Что не понятна в русских людях мне.

Скороговорки величальных гимнов,

Елей фальшивый в уши льющих вновь,

Помпезно заглушают крик: «Я гибну,

Я — Русь твоя, я — жизнь твоя, я — кровь,

Я — преданная мать, и в поруганье

Моём повинны милые сыны,

Что как иуды дарят мне лобзанья,

Продав просторы собственной страны!»

«Дети хамов и внуки бандитов…»

Дети хамов и внуки бандитов,

Трёхгрошовый наследный бомонд…

Русь отребьем на голову бита,

Ей доселе с народом везёт.

Нет нигде краше русских просторов,

Разудалее эпоса нет,

И, меж тем, небывалей позора

В наше время не видывал свет.

На богатой и тучной равнине

Лихо празднует полный триумф.

Оттого сердце плачет и стынет

Посреди этой оперы буф,

Где суфлёры диктуют наречья,

Где статисты крепки общаком,

Где разменена честь человечья

И не стыдно прослыть дураком,

Лишь бы горе не лезло чужое

На враньём затуманенный взор,

Что не скорой всеобщей бедою

Будет смыт этот русский позор,

А напротив, грядёт возрожденье

И победа над лихом грядёт…

У меня от вранья несваренье.

Как услышу: «Россия, вперёд!»,

Так опять представляю карманы,

Где звенит злополучный бюджет,

Что гребут и гребут деньгоманы,

Власти быдла храня пиетет.

А державные наши двойняшки,

Покорители нановершин,

Из России сварганили Рашку,

Что весь мир то страшит, то смешит.

Трупоедам Холокоста

Вновь снится мне чужая боль и крик чужой,

Вот я иду чужой тропой, чужой судьбой,

И вновь горит огнём душа и хлещет гнев,

И пули пчёлами жужжат, и нараспев

Летит-поёт, поёт-летит над полем смерть,

А я совсем её не жду, мне умереть

Никак нельзя, — я мщу за тех, кто пал в бою,

Кто метил к чёрту на рога, теперь — в раю.

А мне ни рай, ни ад во сне не превозмочь,

Как нить из прошлого, — ко мне вся эта ночь

Клубком колючим подкатясь, скребёт во тьме

Мозг воспалённый и кровавит душу мне.

Ведь в этом мире будет счастлив лишь дурак,

Кто на костях станцует польку иль гопак,

Чей разум пуст, как чёрный мрак, как чёрный дым,

И он не знает, как добро нести другим.

…а Бог глядит через стекло, и голубок

Слетает вниз, Он Дух Святой, Он одинок.

Ему тревожно, как и мне, Он хочет знать,

Доколе разум человечий будет спать,

Доколе в войнах будут гибнуть города,

Доколе будет зреть кровавая беда,

И как заставить дураков объять её,

Понять, что смерть придёт-споёт и в их жильё.

А пепел в воздухе кружит, скрипит во рту,

И стынет кровь, и мне уже невмоготу,

Я из горячечного сна себя тяну,

Но понимаю, что давно иду ко дну,

Туда, где кости об отмщенье вопиют,

Туда, где травы по-над ними косы вьют,

Где рвы заполнены поленницами тел,

И дьявол злобно озирает свой надел.

И знаю я, мне не уйти от этих мук,

Ко мне протянуты во сне мильоны рук:

Там дети, матери, там чьи-то старики,

Там кровь черней, чем чёрный ил на дне реки.

Она землёю этой стала и травой,

Она моей бедою стала разрывной.

Как пуля, в сердце эта целится беда,

Мне от неё уже не скрыться никуда.

Мне от неё уже не спрятаться вовек,

Да и зачем? Ведь смертен каждый человек.

А кто считает, что давно порос быльём

Погост войны, то кровь на нём, вся кровь на нём!

Белокожая девочка

Белокожая девочка, сколько

Ты заплатишь за мамину смерть?

Помнишь лун белоснежные дольки

И совместных годов круговерть?

Помнишь туфельки, бантики, скрипки,

Колыбельные, мой недосып?

Неба полог был розами выткан, —

Где цветок, где кровавящий шип…

Что ж теперь? Твоё сердце ослепло?

Или это врождённый порок?

От любви только горсточка пепла,

Остальное рассудит лишь Бог.

Я молюсь за тебя, мой убийца,

Вёрткий, маленький, ласковый зверь.

Больше некому будет молиться

За тебя, мой палач, ты поверь!

В стае борзых, бесчувственных, алчных

Ты, свои истребляя года,

Станешь ангелом пажитей мрачных

Навсегда, навсегда, навсегда.

Будут дети твои белокожи,

Будут луны над городом рдеть…

И не дай тебе Господи Боже

Дочь взлелеять по имени Смерть!

Рисунки и акварели

«Мчится вьюга белой кобылицей…»

Мчится вьюга белой кобылицей,

Хаотичной гривой вьётся снег.

Лунная дорога серебрится…

Всё быстрей, безудержнее бег.

То она взбрыкнёт под ветром хлёстким,

То на миг замрёт — и вновь летит…

Бьют копыта, небо сыплет блёстки,

Вьюжный ветер душу веселит…

Романс с тенями

Там, где в лунном луче раздеваются тени,

Обнажая рисунки продрогших стволов,

Там танцуют снега, заметая колени

Старых лип в необхват, патриархов-дубов.

В их молчанье слышна грусть по давешней неге,

По весёлому шуму зелёной листвы…

Но ничто не сравнится со временем в беге,

Если только досужие сплетни молвы.

А молва, как обычно, бывает богата

На нехитрую ложь недалёких умов…

Вот и я молодой побывала когда-то,

А теперь обхожусь большей частью без слов.

Я молчу и внимаю простору послушно,

Словно пойманный миг тишины вековой,

И стоят дерева вкруг меня равнодушно,

Охраняя таинственный хладный покой.

У избы на снегу золотое сиянье

С крестовиною тени от рамы окна…

Пусть у каждой зимы есть своё обаянье,

Но приходит всегда после стужи весна.

«Ненастный вечер, сыплется труха, —…»

Ненастный вечер, сыплется труха, —

С небес её сдувает резкий ветер.

Пытаются раздуть его меха

Огонь, да холод гасит всё на свете.

Нигде в разрывах не мелькнёт укол

Звезды стальной, за тучами сокрытой,

И лес плывёт сквозь мглу, как ледокол,

И рвёт пространство массой монолитной.

Стихии мощь объемлет всё вокруг,

В её объятьях замирают звуки,

И лишь фонарь в свой сиротливый круг

Включает пляску снега, будто руки

Со скрюченными пальцами ветвей

Ломают тени в горестном полёте,

И всё быстрее, яростней и злей

Роятся пчёлы белые. На ноте

Одной безумно ветер гомонит,

Стремглав катясь по деревенским крышам,

И ритм его чечёточный сбоит,

Как будто великан неровно дышит…

«Скудный свет на мёртвую равнину…»

Скудный свет на мёртвую равнину

Сеет ветер солнечный, окрест

Распушает снежную перину

Ветра юго-западного перст.

На дворе капели влагой поят

Красногрудых толстых снегирей…

Оттепели нынче много ль стоят,

Если налетит к утру Борей?

Скрутит из капелей он сосульки,

Закуёт в броню пушистый снег

И сорвёт еловых шишек шпульки,

Свой морозный празднуя разбег.

А пока, предчувствием томимый,

Нежится, туманится простор,

И плывут растрёпанные мимо

Облака, вступая с солнцем в спор.

А пока к лесному окоёму

Тонкой нитью движется лыжня,

И звучит приветно и знакомо

Громкая сорочья трескотня.

Сова

На пяльцах света — чёрная канва,

Зима по ней крестом прошлась и гладью.

На чёрной ветке вышита сова,

Крылатой тьме раскрывшая объятья.

Её глаза внимательно-пусты,

И загнут клюв, вкусивший тёплой плоти…

Лучистой пряжей Млечный Путь застыл

И замер в ослепительном полёте.

Как вечер тих! Он кружит вдоль дорог,

Пушистой гривой задевая лица,

А лунный свет ложится подле ног,

И ветер дивной музыкой струится.

Но капля крови — бусиной в снегу,

Она пронзила белизну уколом,

Как поцелуй смертельный вражьих губ,

Чей вкус нежданный так кроваво-солон.

Ночь ночей

Небо, как бархат, чернеет,

Звёзды дрожат, как вода,

Ветер над избами веет,

Окон мерцает слюда.

Пахнет дымами и снегом,

Где-то пекут пироги,

Спят воробьишки под слегой,

Спрятавшись днём от пурги.

В этом молчанье великом,

В этой безмерной тиши

Смотрит тревожно и дико

Месяц. Касаясь души,

Ночь, перевитая снами,

Входит ко мне на порог.

Звёзд разноцветное пламя

Снежный затеплило стог.

Столько в округе восторга, —

Мне ль красоту превозмочь!

Пусть, невозвратная, долго

Длится волшебная ночь.

Пусть оплывают свечами

Ели в бессонном окне,

Пусть за моими плечами

Ангел мой чудится мне.

Зимнее утро

В сияние искристое погружен,

Проснулся мир заснеженный. Окрест

Ни ветерка. Насуплен лес, остужен,

Лишь слышится синичий анапест.

Лобастый холм с былинкой на макушке

Горит огнём, облитый серебром.

Ольховых шишек высыпала смушка,

То тут, то там чернея, и пером

Жар-птицы луч скользит, щекочет воздух,

Смущая тёплой ласковой волной,

Давая от мороза лёгкий роздых

И кроя дали светочью чермной.

«Старый месяц трясёт бородою…»

Старый месяц трясёт бородою,

Ореол его бледен и свят.

Ковш, пробитый Полярной звездою,

Млечный плещет на Землю обрат.

На Весах, чуть заметно качаясь,

Блещет полночи чёрная гроздь.

Осыпается звёздная завязь,

Пронизав собой время насквозь.

В глубине пустоты несусветной,

Там, куда не дострелет Стрелец,

Зарождается каплей рассветной

Миг, когда наступает конец

Всем видениям, страхам и звукам…

Светел месяц в рассветном дыму…

Сам Стрелец, подпоясавшись луком,

Ищет счастья в небесном дому…

В одно мгновенье

С утра тоска тяжёлым одеялом

И горизонт накрыла, и сады.

Росой белёсой травы обметало,

И льдышкой стало зеркало воды.

Тягуче время на колки пространства

Мотало за минутами часы,

Но всё заметней было постоянство

И ледяная холодность росы.

Крещендо дня расплавом полудённым

Плеснуло солнца яростную медь

На луг седой, покоем опоённый,

Да так, что больно выдалось смотреть…

Через мгновенье вновь схлестнулись тучи,

Сомкнув свои унылые ряды.

Мгла, пятясь со сноровкою паучьей,

И горизонт настигла, и сады.

«Мастихином ветра смешивая краски…»

Мастихином ветра смешивая краски

И кромсая тучи ветхое тряпьё,

День со светотенью затевает пляски.

Солнца застревает тонкое копьё

В ветках старой груши, где сидит сорока,

Дятел разноцветный долбит чёрный клён,

И рыжеет в поле жухлая осока,

И плывёт синичий по-над речкой звон.

Всё сегодня ладно, всё кипит и блещет,

Лишь у горизонта чуть сгустилась мгла.

Где-то там, за лесом, небо в землю мечет

Хлопья снеговые, дождик из стекла…

Полнолуние

Мой верный враг, мой друг заклятый,

Безмолвный абсолютный круг,

Пронзая облаков заплаты,

Сердечный пестуешь испуг

Своей пронзительностью ровной,

Своею бледностью святой,

Когда с улыбкою бескровной

Ты свет на землю сеешь свой.

В росе купаешь сребротканой

Клинки отточенных лучей

И в душу лезешь, окаянный

Радетель пагубных ночей.

Беззвучно купол полотняный

Ты огибаешь, не спеша,

И режешь горизонт кровяный

С железной правдой палаша.

И лишь тогда к подушке мягкой

Моя склонится голова,

Когда рассвет взойдёт украдкой,

Перенимая все права

У полнолуния. Бесцельно

Мой сон наведает чертог,

Где правит бездна безраздельно,

А бездной правит Святый Бог.

Ночное безумие

Вселенная вздыхает, ветром лунным

Заполоняя замерший простор,

Мерцает бездны даль сереброрунно,

И чудится сквозь бездну Божий взор.

Петлёю время захлестнуло полночь,

В стальных сетях запутав стаи звёзд.

Вертиго света, — бред безумцу в помощь, —

Рождает тени в необъятный рост.

Мне шёпот мысли не даёт покоя,

Что в этом мире тот безумец — я,

И что не много мы с подругой стоим

(Она — судьба безумная моя).

Мы с ней срослись, как близнецы в Сиаме,

Но заводила всё-таки судьба.

Я благодарна этой вздорной даме,

Что жизнь моя — постылая борьба,

Что отнято всё то, что было мило,

Что всякий мусор лезет на глаза,

И что давно бы я дышать забыла,

Когда бы было нечего сказать.

Однако ночь, опять меня смущая

Роскошным блеском, увлекает в суть

Пока ещё неведомого рая

И не даёт, и не даёт уснуть.

«Аксиома осени. Как часты…»

Аксиома осени. Как часты

И бездоказательны дожди!

В окна им без устали стучаться

Нравится, отчаянно гвоздить

Этот мир калиново-огнистый

И охряно-клёновый, срывать

Золотые блёсткие мониста

И берёзы в роще раздевать.

Нравится ночами тихо плакать

И шагами мерить плоскость крыш…

Под ногами — стынущая слякоть,

Что же, дождь, ты сутками не спишь?

Аксиома осени… Ужели

Этих листьев невозвратна смерть?

Сосны зеленеют, блещут ели,

Изумрудна жизни круговерть,

Невозможны вечные печали, —

Будет вешней радости глоток.

Дождь и я — мы до смерти устали,

Но куда нам сырости поток

Подевать? Приходится кудесить,

Притворяться темой бытия…

Форте — горизонт дождём завесить,

Пьяно — быть дождю пьяней, чем я.

Аспид

Как укус под сердце — лунный луч,

Ядовито-жёлтый и тревожный.

Змей пернатый выполз из-за туч

И повис над ниточкой дорожной.

Крылья у него из серебра,

Сполохи ночные — из-под рёбер…

Как черна в ночи его нора!

Заглянувший внутрь от страха б обмер.

Не смотри прохожий, пусть летит,

Не встречайся с аспидом глазами.

Свет его пронзительный горчит

И стеклянно над дорогой замер.

Войнинги течение

Река бликует, как бликует сталь,

Клинком взрезая берег и осоку,

И облачный полощется миткаль

В её земном величии глубоком.

Она в раздумьях движется вперёд,

Не всколыхнутся, не заплещут воды,

И вместе с ней струится небосвод,

Подсинивая омуты и броды.

Паучьих ив скривлённые тела

Купают ветви гибкие в протоке,

Где лилия цветёт, белым-бела,

Под солнцем раскрываясь волооким.

Эскиз с туманом

Вползая в сени скользкою змеёй

И оставляя на пороге влагу,

Туман клубы свивает над землёй,

Осеннюю предвосхищая сагу,

Когда утопит в пенном молоке

Все контуры знакомых очертаний

И похоронит в стынущей реке

Дрожащие пунктиры расстояний.

Когда приблизят звёзды колкий свет

К колодцу жизни, где трепещут звуки,

Не различат они иных примет, —

Лишь лунный ветер, да печаль разлуки.

Весенний час

Деревья утонули в синей толще

Студёного зеркального пруда.

Молчунья горностаевая роща

Едва с себя стряхнула холода,

А уж серёжки долгие надела

И, веток тонких распрямляя вязь,

В зелёном ореоле полетела

И над водой застывшей поднялась.

И так, двоясь в стихиях, вешним соком

Напоена, в дурмане вещих снов,

В своём земном величие высоком

Она парит, и соловьиный зов

С неё остатки зимнего стоянья

Снимает, словно схиму. Пробил час!

Весна пришла, как первое свиданье,

Что трепет и надежды будит в нас.

Мартовская вьюга

День горчит, как корень имбиря,

Снег взметает ветер непогоды,

Словно март — наместник ноября,

А не юный баловень природы.

Не черкнёт по небу яркий луч,

Не утонет в лужах взор небесный, —

Синевы не видно из-за туч,

Не слыхать синичьей звонкой песни.

Вьюжит мысли. Оторопь берёт,

Как морозец щиплется настырно.

Вновь снежинок мчится хоровод,

Вновь белёсо, слепо и рутинно

День колышет варево зимы.

Над речной проталиной клубятся

Сизые туманные дымы,

Да пластины льдистые родятся.

Там чугунный чёрный парапет

Вдаль скользит виньеткою графитной,

От весенних призрачных примет

Отделяя север монолитный.

«Пруда фарфоровая чаша…»

Пруда фарфоровая чаша

Полна жасмина до краёв.

Там хаотично мошки пляшут

Над пенной кипенью цветов.

Там дух стоит густой и сладкий,

Недвижный воздух свеж и прян,

И шмель, до ароматов падкий,

Гудит, закатным солнцем пьян.

Там, полонив округу звуком,

Надув на щёчках пузыри,

Лягушки, разгоняя скуку,

Камлают с ночи до зари.

Там шёпот ветра еле слышен

В вершинах лиственниц и лип,

В тенистой тёплой сонной нише

Сорочий стрёкот эхо длит…

Деревенский эскиз

Уже апрель, и Пасха скоро,

Но дождик снега не прибил.

Капель вкруг дома лупит споро,

И дятел песню зарядил.

Весна туманная ненастна,

Но радостна благая весть.

Сугробы тают ежечасно,

Белёсая повисла взвесь

Меж сосен мокрыми стволами,

По колее бегут ручьи,

И смотрят мутными глазами

Избёнки, до лета ничьи.

Им зимний сон навеял муку

Мечтать о топленых печах,

Мешках с картохой, вязках луку,

Да самодельных куличах…

Зимний рассвет

Индиго неба в каплях серебра,

И лунный абрис в бледном ореоле,

А над землёй колышутся ветра

И мириады блёсток в чистом поле.

Горя, искрясь, они грунтуют даль —

Основу под великие картины,

Где белизны крахмаленый миткаль

Укутал нежно зябкие рябины.

Вздымая ветви с гроздьями в рассвет

И над снегами ровными алея,

Они пунцовый глянцевый багет

Развесили вдоль стынущей аллеи.

Зарозовели пышные холмы,

И лунный диск растаял в одночасье,

И в хрустком, жгучем воздухе зимы

Мелькнуло солнца тонкое запястье —

Блескучий, словно сабля, долгий луч.

Он выбрал цель, он заиграл над нею…

В синичьем свисте, ясен и певуч,

Январский день затеплился полнее,

Чем чаша запотевшая вина,

Где жизнь лозы пузырится подспудно.

И стала даль сиянием пьяна,

Ветрами распотешена простудно.

Новолуние

Стекло и хрусталь на деревьях

Мерцают в медовых огнях,

И птицы в заснеженных перьях

Кружат в этих скудных краях.

Дыхание ночи студёно,

Мороз, что ни час, то сильней,

И с тонким серебряным звоном

Сосульки слетают с ветвей.

А парк нереально прозрачен,

Искрится опаловый наст,

И месяц смотрящим назначен

Зимою, что спуску не даст,

Пока не истратит запасы

Мертвящей своей белизны.

И всё выразительней стансы

Февральского ветра слышны.

Свила одиночества кокон

Вкруг мира небесная тьма,

И месяца тоненький локон

Опять его сводит с ума.

«Шум дождя — чеканный перепев…»

Шум дождя — чеканный перепев,

Над землёй остывшей плач осенний.

Хлябь небес распяливает зев

Над последней красотой растений.

Меркнет в струях золото берёз,

Лиственница клонит ветви долу,

Под холодной влагой этих слёз

Лес грустит, предчувствий зимних полон.

И, ныряя в омут серебра,

Что хранит лесное отраженье,

Дождь его поверхность бьёт, поправ

Тонкое речное натяженье:

Вся в осколках веток и стволов

Движется река меж берегами

И несёт небесный свой улов,

Что шумит-поёт под облаками.

Этюд

На веточке тонкой рябины

Застыла багровая гроздь,

Где пегой ноябрьской равнины

Грустит индевелая ость.

Ледок, как стекло, под ногами

Скользит и, ломаясь, звенит,

И ходит тропинка кругами,

И в роще капель шелестит.

А в речке свинцово-тягуче,

Замедлив свой призрачный бег,

Купаются низкие тучи,

Несущие к северу снег.

И словно в неловком испуге,

Едва прикоснувшись к руке,

Садятся-взлетают пичуги

И подле кружат налегке.

Сумрак и свет

Неверный свет, дрожащий в синеве

Неровной мглы, таинственно-тягучей,

Нет-нет сверкнёт в росинке на траве,

Пробившись через байховые тучи.

И то ли морось, то ли капли тьмы

Повисли мелкой сеткой над равниной,

Но горизонт до чёрточки размыт,

Лишён своей сферичности картинной.

Свистит, как оголтелый, коростель,

И тонкий этот свист плывёт, отчаясь,

Как из подвала, выбраться отсель,

В густом настое медленно качаясь

Из аромата мяты и гвоздик,

Что вышивал июнь крестом и гладью,

И только света крошечный родник

Скользит к земле небесной правды ради.

Утренний туман

Молоком заливая пустоты

Серых улиц, густится туман.

Тонут эха несмелые ноты,

Угасают, попавшись в капкан

Зыбкой мокряди. Вязкою мглою

И идти, и дышать тяжело…

Мы плывём, будто рыбы с тобою.

И куда только нас понесло

В это утро воскресное?! Молча,

Полусонно минуем рассвет,

И шаги наши слышатся звонче,

И тумана уж вроде бы нет,

Но весенняя кажется слякоть

Нескончаемой каторгой мне,

И безудержно хочется плакать

По затоптанной в грязь белизне…

Избранная РЫлика

Ядрёная феня поэзии

«Я таинство»

«И грудь, и грусть,…»

«Шепча, поя и воздыхая», «Желейны и упруги»

Наталья Кротова

***

Я — ядрёная феня поэзии,

Навострилась мести языком.

Вижу я, — от фиалки до фрезии

Все стоят на земле босиком.

У меня раскудрявая пятница

Яро плещет неоновой мглой,

Прикольнутая рыбанька пятится,

Осыпая природку золой.

Вынимаю базуку из пазухи,

Проливаю сиреневый гель…

Голубиной кровиночкой — праздники,

Отторгаемым смыслом — апрель.

Растопча, растопчу, не помилую

Крутолобых, безумных, благих

И со всей необузданной силою

Разбегусь и об стенку — бултых.

Замолчите, восплачьте, возрадуйтесь,

Я — сама реактивная хрень.

Креативно скачите и прятайтесь,

Я такую взмучу абалдень,

Что несметно глаза повылазают

Из божничек восторженных гемм,

Зачморят сиротинку рассказами

И огульно расстроят совсем.

Но критиники зря возлупаются,

Им не слямкать таланта на «брысь».

Пусть поэза моя спотыкается,

Мне рецухи черкнут — зашибись!

И тогда все поймут — это новое,

Это новое слово влачит,

Лингвиляя, меня бестолковую

И, поя самогоном, мычит.

Бякины байки

Автор оригинала: Анна Деева

Давай с тобой сколотим банду?

Да слушай, глупости все это!

…Такая бяка вам досталась.

Такая личность с прибабахом,

И лезут мысли-тараканы.

Давай с тобой сколотим банду?

Расставим умникам капканы.

***

Какая бяка приключилась

Со мной намедни, просто ужас!

Беременная Муза снилась,

Ругалась Муза, сильно тужась.

Она девчонка с прибабахом,

Приспичило  любить Пегаса.

Я сон смотрела не без страха:

Родить мутанта-стихопляса

Ума не надо, тараканы

Мне лично помогают в родах.

Стишки мои не без изъяна,

Но ведь не полные уроды?

А нашу банду графоманов

Все на литсайтах примечают.

Мы здесь наставили капканов,

Но в них лишь бяки попадают.

А эти бяки просто буки,

То им не то, а то ни это.

Отрезать им со скуки руки,

Чтоб не лохматили поэта!

Иллюзорвижн

Автор оригинала: Инна Палковская

Фонари озябшие дрожат

Фонари озябшие дрожат

Вдоль застывшей Парковой аллеи…

…И мерцают сотнями пайеток

Фары проезжающих машин.

Я вдыхаю стелющийся дым

Подцепив хандру в одном из скверов.

***

Фонари вдоль улицы бредут,

Спотыкаясь, бьются об ограду.

То ли я, несчастная, в бреду,

То ли с фонарями нету сладу.

У машин блатные номера,

А на стёклах проступают слёзы, —

То ли я нанюхалась вчера,

То ли мир — в трясучке коматоза.

Подцепила я, видать, не хворь,

Что-то у меня сегодня с нервом…

А на листьях проявилась корь,

И хандра меня пугает, стерва.

Признание старого эротомана

Автор оригинала: Попов А. Е.

Когда ещё кипели страсти…

В рассветный час туман поднялся,

Повеял бриз, слегка сырой.

В ущелье местном вид менялся.

Внизу возник пейзаж морской…

…Как же я молод был, невинный,

Наивно подавляя стыд,

Свой первый опыт конструктивный

Приобретал с тобой навзрыд…»

***

Слегка светло, немного скучно,

Осклизлый берег одинок,

И камыши привстали кучно,

И вкрались травы между ног.

Лежу, красивый, средь пейзажа,

Мочу в тумане рукава

И мне мечтать прискорбно даже,

Хотя действительность права:

Я — олух старый, недотёпа,

Пишу, не зная языка,

Высок в длину, как дядя Стёпа,

А в ширину моя строка

Похожа с пушкинской немножко,

Хотя скользит в небытиё.

Ко мне приедет неотложка

Спасти сознание моё.

Увы, давно подсохли вены,

Но и поныне крепок уд,

Я не прощу твоей измены,

Лишь вспомню, как тебя зовут!

И, тычась гневно и упрямо

Туда, где ждали не меня,

Всю конструктивную программу

С напором тяглого коня

Перепашу, хоть неглубоко,

Но не испорчу борозды!

Но, как мечта моя далёко!

Во всей округе ни… звезды…

Пасхальный карнавал

Автор оригинала: Алеша Попович

Щедра Россия и Стоглава…

Среди весны, под звон капели,

Под самогон и куличи —

Ликует жизнь, к концу недели —

Пермяк, Волжанин, Москвичи…

…И тройки с бубнами, венками,

По лужам, тающим снегам…

И красны девки в сарафанах…

Я это, веришь? Не отдам!

Я не отдам хмельное право —

В России жить и Русским быть!

Старо языческого нрава!

Старообрядческую прыть!

***

Я от России двухголовой

Тащусь удавом по крыльцу,

Здесь дядя Дима с дядей Вовой

Прикреплены — венец к венцу.

Как девка в красном сарафане,

Скачу с утра по куличи,

Гремят рубли в моём кармане,

Как по асфальту кирпичи.

Мне не понять умом убогим,

Что я давным-давно пропал,

Танцуют то лезгинку ноги,

То старорусский самопал.

Среди весны, сливаясь в реки,

Бегут безумные ручьи,

И гасят чувства в человеке,

И мы становимся ничьи:

Не божьи люди, не поэты,

А наркоманы-алкаши,

Живущие средь «Рашки» где-то

И пьющие в пропой души.

Здесь бьёт дебил дубиной в бубен,

Ликуя, словно павиан,

Бандит с убийцей неподсуден,

Танцует прокурор канкан.

Здесь русский дух с сивушным духом

Мешает выдох, славит вдох,

И ловит ненадёжным слухом

Любой иноязычный бздёх.

И, как пойдёт вразнос на Пасху,

Как нагуляет тумаков,

Так видно, что слепили маску

Пропойцы с наших мужиков!

Шекспир Уильям на конюшне

Автор оригинала: Новиков С. А.

Тебя хочу и не стесняюсь

Тебя хочу и не стесняюсь.

Тебя хочу до сжатых скул!

И как не жди, я не раскаюсь

За страсти бешеный разгул!

…Надменен взгляд, губа поджата,

А контур бедер жутко строг.

И нет возможности без мата,

Принять отказ у таких ног!

Ты так строга и так прекрасна,

Так соблазнителен твой вид

И так раскованно, и страстно

От бёдер классикой сквозит,

***

Я, как Геракл, мету конюшни,

В навозе роюсь день-деньской,

И воздух спёртый, воздух душный

Мне сердце потчует тоской.

Кручу хвосты гнедым кобылам,

Плету им гривы, блох ловлю

И вспоминаю взор Ваш милый,

О, Боже, как я Вас люблю!

В копыте вижу Вашу ножку,

А в крупе — аппетитный зад,

Ведь кобылица, пусть немножко,

Но тоже женщина. Наяд

Я видел много и, бывало,

Их ловко вскидывал в седло,

Но ни одна не замечала

Мой тяжкий внутренний надлом.

А Вы, мой идол бесподобный,

Меня заметив невзначай,

Блеснули грудью Вашей сдобной

И мне в лицо плеснули чай.

И тут случились непонятки, —

Как конюх, я стерпел момент,

Но, как Геракл в сухом остатке,

Восстал, отвесив комплемент.

Сказал: «Хоть бёдра Ваши строги,

Но я тут тоже не дурак.

Сожгу конюшню, видят боги,

Раз Вас не матюгнуть никак,

Вот только кончу я навозом

Писать на стенах про мечты,

Вонзая острые занозы

В свои усталые персты!»

Мартовский сухостой

Автор оригинала: Илья Рагулин

На исходе марта

На исходе марта жду от жизни чуда,

На исходе марта поманили выси.

Позади метели, позади простуда,

И над головою звёздочки зажглися.

И случилось чудо ночью, где-то в десять,

Подивились чуду и Москва, и Питер.

Тусовались в небе: моложавый месяц,

Бабушка Венера и старик Юпитер.

***

На исходе жизни чёрт в ребро потыкал,

На исходе жизни сделалось кайфово.

Хоть и был я с детства полным недотыкой,

Оснащён с рожденья был я не хреново.

И случилось чудо: ночью встало «чудо»,

Одеяло кверху выпорхнуло птицей.

Моложавый месяц был похож на блюдо,

На котором космос мне послал девицу…

А теперь я занят бабушкой Венерой,

Старенький «Юпитер» лечит моё «чудо».

Кто-то мне отмерил счастье полной мерой, —

Чёрт меня попутал, заводной паскуда!

Катастрофа сознания

Автор оригинала: Марина Вдовик

Мир отброшен моим сознаньем…

Мир отброшен моим сознаньем

На сто двадцать юпитерских лет —

В тот момент, когда жило слиянье

Неслиянных сегодня планет.

…Всё свершалось в отброшенном мире

Так, как было заведено.

Просто мы в суматохе забыли,

Что основа добра — это зло.

***

Я в соитии расставанье

Углядела, в ночи — рассвет,

В соглашении — отрицанье,

В непристойности — пиетет.

Я познала границу мысли,

Как коры заскорузлой пласт,

Все извилины вмиг провисли,

Мозг потёк, как под солнцем наст.

И отброшены мной печали

Были разом, как вешний сон.

Время крутит свои педали,

Принося мне один урон,

Но от радости я немею, —

В мазохизме своя маржа.

Деньги, как Буратино, сею,

От предчувствия вновь визжа,

Что в моей марсианской были

Всё земное взойдёт быльём…

Мыши кактус намедни брили,

Чтоб потом рисовать на нём.

И в судьбине моей мудрящей,

Где основа основ — туман,

Есть момент один настоящий —

В очевидном искать обман.

Откровения простейших организмов

Автор оригинала: А. Ахундов

«Товарищ по цвету и вкусу»

…А молвишь слово — совсем потеряет нюх:

Посмотрит в глазки, предложит заняться сексом…

И ты узнаешь, как красочен мир из двух,

Растущих в ногу, по вкусам похожих — перцев.

Как сладко перцам на почве миров иных,

Корнями в чувства, годами к закату, виться…

Товарищ станет однажды тебе родным

И будет дальше с тобой не делить — делиться!

***

Мы в тёплой луже плаваем, как в раю,

Не говорим, лишь чувствуем мы друг друга.

Амёбы мы, у вечности на краю

По нраву плыть нам взад и вперёд по кругу.

Пройдут века, пока мы не сменим лик,

Пока похожи будем мы на поэтов,

Ну а сейчас нам чистый на кой родник,

Мы в нашей луже на «раз» сочиним куплеты.

С едой и сексом нам не напряжно здесь, —

Ни кризисов и ни жанров, нам всё едино…

Мы денно и нощно делимся. Вот и днесь

Сплошные радости — снова у всех родины.

Доисторическая память

Автор оригинала: М. В. Чекина

Великий шёлковый путь

Восток и Запад — утро и закат —

В контрастах поделили б части света,

Когда бы был Восток не столь богат,

А Запад бы на зарился на это.

Исконное желание: взашей —

Исчезло, своего дождавшись часа,

Мы нашим шёлком губим ваших вшей,

И пряностями сдабриваем мясо…

…Поёт неутихающий бархан,

Следов стирая тонкую цепочку,

Но длинной цепью вьётся караван —

Дорога не по силам одиночкам.

***

Блуждал в пустыне мудрый Моисей,

Он свой народ избавил от иллюзий

Всего за сорок лет. И жили все

Впоследствии без нравственных контузий.

У нас не так. Поэт тогда поэт,

Когда он пишет о простом мудрёно.

Води его в пустыне сотню лет,

Но и тогда не выучит закона

Он говорить на языке родном

Без вывертов и сорных оборотов,

Твердить он будет только об одном,

Как в классики прижизненно охота.

Кругом его завистники и псы,

Смердящие на рифму про барханы

И караваны. Долгие часы

Он будет дуться и, врачуя раны,

Опять строчить про то, что никогда

Не видел в этой быстротечной жизни,

Ведь ездил на восток на поездах,

На запад тоже. Как при коммунизме,

Верблюд живёт, освоив зоопарк,

И сытный кров московского вольера…

Но поминает всуе Жанну дАрк

И казнь её стишком пенсионера.

Допотопный расклад

Автор оригинала: М. В. Чекина

Грань

Строить ли ковчег, подобно Ною,

Чтоб потом не ныть: «Себя не спас!»…

Осторожность или паранойя —

Как диагностировать сейчас?

То ли расслабляешься, токуя,

То ли в каждом встречном виден враг —

Отличи момент, когда рискуешь

В паранойю сделать первый шаг.

***

Говорят, в глобальном потепленье

Виноват Израиль и жиды.

А ещё виновны, без сомненья,

Те, кто пьют немерено воды.

Ведь её назад выходит втрое,

Только чуть расслабишься — и вот

Уж совсем мокры штаны героя,

И позор покоя не даёт.

Так и до потопа недалече,

Без ковчега гибель и труба…

Паранойю вряд ли что-то лечит,

Если только с рифмами борьба.

И, токуя тетеревом серым

На просторах сайтов, не рискуй

В гений свой, взращённый дурью, верой, —

Сразу в печь нетленки эти суй!

Гастрономическая пародия

Автор оригинала: Саша Куликов

У снежных скал гуляет море,

дрожа от холода…

Теперь же, торопливо шваркнув

на камни пенистой воды,

оно скоблит их, словно шкварки

на чугуне сковороды.

Отступит и начнет сначала

свой нескончаемый урок.

Лоснится море, словно сало,

и солнце млеет, как желток.

***

Смотрю на мир, как на прилавок,

Где разложил товар торгаш.

Гора стоит, как оковалок,

Луна белеет, как лаваш.

Дома к подножию прижались,

Ей-ей — на палках эскимо,

Но облизать, — такая жалость, —

Никак не выйдет ни одно.

Не знаю, с чем сравнить мне строчки,

Моих негаданных стихов,

Что так похожи на цветочки,

Или на ягодки из слов?

Дрожу от славы предвкушенья,

Мусолю ручку, как бисквит,

Но чую, где-то нарушенье

В мозгу, что гладок как гранит.

На поэтической паперти

Автор оригинала: Нина Павлова

Особый день

Все нарядные,

всё, как положено,

под косыночку косы уложены,

нежно крестятся пальцы шершавые,

****

Ты писала корявыми пальцами,

Я слезу обтирала травой…

Рождены все поэты скитальцами.

Но с тверёзой не все головой.

Кто-то лепит стихи, как оладушки,

Задом сев на Есенина том,

Особливо — крестьянские бабушки,

С заскорузлым и грязным перстом,

Как положено кем-то, то ямбами,

То хореями, теша окрест

Разудалыми всех дифирамбами

Престарелых, как сами, невест!

С улыбкою Джоконды

Автор оригинала: Геннадий Агафонов

Сквозь скуку февраля, безтемье марта…

Сквозь скуку февраля, безтемье марта,

Я вышел в сад приветствовать апрель.

С улыбкою Джоконды Леонардо,

Холодной словно первая капель,

***

С душманским видом радуюсь погоде,

С улыбкой Рабиновича грущу,

Я русский не по паспорту, а вроде,

Хоть пейсы только в отпуске ращу.

Я от кошерной водки не балдею,

Пью бормотуху, заедаю, сплю,

Пишу стихи, но плохо мою шею

И об асфальт «расходую» соплю.

Мечтаю стать фашистской песни бардом,

Но давит сердце старая печаль:

С улыбкою Джоконды Леонардо

Кадрю педрил, но без толку. А жаль.

«Анонимному модератору» Павловскому

Автор оригинала: Олег Павловский

…изломы усталого тела,

изгиб обжигающих губ,

чтоб жизнь и сверкала, и пела

во чреве сверкающих труб!

***

Во чреве дымилась и пела,

Валторной играла кишка,

Горело помятое тело, —

Его искусала мошка.

Фасонить никак не пристало

Тому, кто устал и продрог,

Ему — хоть бы хлебушка с салом,

Ему — хоть бы спирта глоток!

А ливень изысканность линий

Ломал, застилая глаза,

И был я от холода синий,

Не мог даже слова сказать.

Я брёл наугад от Избушки,

Где мне наломала бока

Какая-то злая старушка.

Была моя участь горька.

На форуме я Общелита

Нашёл и вниманье и кров…

Глядь, карта и тут моя бита,

И морда поругана вкровь.

Когда же, Творец, успокоюсь,

Ведь совесть моя нечиста,

Закончится ль, нет, моя повесть,

Чтоб с белого взяться листа?

Навзрыд ли со свечкой в ладони

Прощенья у всех попросить?

Народ, мол, молись о долдоне,

Чтоб стал человеком, мобыть!

Воспоминания героев Троянской войны в портовом кабаке

Автор оригинала: Александр Стригунов

ВОСПОМИНАНИЕ О ТРОЕ

…Там, в базе, флагом салютуя,

Окончим длительный поход.

И, словно конь, что дом почуял,

Корабль наш прибавил ход.

…Герои, гордые натуры,

За что ж на смерть они пошли?

Ради одной красивой дуры

Десятки тысяч полегли!

Хоть Троя яростно сражалась,

Свою свободу бороня,

Но всё ж фатально просчиталась,

Забрав коварного коня…

****

— Сегодня, друг мой, вспомним Трою…

— Ты помнишь Ленку? Смуглый торс?

— Тогда нас было только двое,

Потом Париса чёрт принёс…

— На нашей базе все матросы

Смелы, красивы — на подбор…

— Ты помнишь, я её за косы,

Ты за ноги — и на бугор!

— Она хоть и дурная баба,

Но всё же — царские кровя!

— Эх, был бы я Ахиллом, кабы,

Я б сам ей подарил коня!

— И наши корабли, гарцуя,

Как иноходцы, на волне,

Желали с рифом поцелуя,

Готовясь к длительной войне…

— Давая флагами отмашку,

И чистя бляхи на щитах…

— Любили греки Менелашку

Не только в греческих портах…

— Эвксинский Понт остался сзаду,

И мы, презревши хруст волны…

— Шли к Трое три недели кряду,

И не могли сменить штаны.

— И что? Сыр-бор поднялся знатный,

Когда залезли мы в коня!

— Потомок, помни подвиг ратный!

— В ём наступили на меня!

Мораль: все войны из-за женщин.

Горят, как свечи, города,

А кто талантами отмечен,

В коня не влезет никогда!

Потомок теории Дарвина

Автор оригинала: Геннадий Агафонов

Быстротечна, коль Божья милость

Бесконечна, коль Божий гнев.

Жизнь, подаренная на вырост

Жмет в коленках, трёт на спине,

Поистерлась, поизносилась…

***

Истрепалась моя житуха,

Износилась, как те порты.

Дал Господь мне два голых уха,

Да не слышу до глухоты.

Да не вижу, как ни стараюсь,

Что вокруг меня Божий свет,

Да не чувствую фальши, каюсь,

Я в словах, коль даю обет.

А давал я обетов много,

Что не жид я и не монгол,

Что один я такой убогий, —

Сам в капусте себя нашёл.

Что мне Бог и Мария-дева,

Раз я умный такой мужик,

Не праматерь была мне Ева.

Хоть обрежут мне мой язык,

Но опять докажу на пальцах,

Показав всему миру плоть,

Что лохматость моя на яйцах

От приматов. Ей Бо, Господь!

Золотой бугай

Автор оригинала: Олег Павловский

Серебряный глобус

Меня находили в капусте и аист

меня приносил в утешенье родне.

Ноябрьский снежок в ожидании таял

на чистом, наполненном светом окне.

…Порою, ломая изысканность линий,

как клодтовы кони вставал на дыбы

над городом, берегом, блюдцем залива,

над заревом нашей короткой судьбы.

***

Как конь, надевал я пальто на копыта,

Хоть навыки есть, с рукавами — труба.

Но суть жеребячья моя не избита,

И сахару просит с ладони губа.

Я век вспоминаю Серебряный. Боже,

Как было в то время коням хорошо!

Коней узнавали по крупу, по роже,

По конской узде узнавали ишшо.

Моя одинаковость с веком заметна, —

Я так же велик, как некладенный бык.

Поэза моя, как буханка конкретна,

И сам я конкретно дремучий мужик.

Мой глобус — деревня, подмостки — повети,

Нектар мой — портвейна текучая слизь…

Найдётся ли кто-то весомей на свете

С такими мозгами, влекущими вниз!

Я горькую пью, и во рту моём сладко,

Мой стих не пропанет в лежалой пыли.

И пусть остаётся для мира загадкой,

Как гения предки в капусте нашли!

Откровения памятника словесности

Автор оригинала: Нина С.

Хвала дождю!

…Считается, что дождь — «ни к месту» —

Не время — раннею весной…

А он пришёл, такой чудесный…

Что даже вспомнился вдруг… Ной…

…И зачерпнув им, в полной мере,

Иду со смехом, над собой, —

Даётся каждому — по вере!

К тому ж… — не в ерунде такой!

***

Даётся каждому — по вере:

Кому икры, кому сырку,

Иным — по репе в полной мере,

Иным — винца, а тем — кваску.

А мне даётся слишком много, —

Талантов столько у меня!

Ведь я в любимчиках у Бога, —

Без строчки не живу ни дня.

Сама могу пройти по морю

Пешком в дырявых сапогах,

Потом такой стишок спроворю,

Что дружно все воскликнут: «Ах!»

Такой процесс в мозгу лохматит

Кривых извилин кутерьму,

Что много слов язык не тратит,

Всё, в основном, то «тпру», то «му».

И вот сижу и морокую:

Всемирный был давно потоп,

Но где бы взять красу такую,

Когда бы предок мой утоп?

Сентябрь 2012 г. — январь 2013 г. Москва

Content

Амбивалентность
стихи, романсы, пародии
Наталья Тимофеева

Волны времени

«…И не с кем словом перемолвиться…»

«На окнах искры драгоценные…»

«Звёздный смех рассыпан по поляне…»

«Театр теней, — движение и звук…»

«По ледяной беспамятной равнине…»

«Как чёрный лёд, мерцает ночь…»

«Король касаний, ветер долгоногий…»

«Мой зимний сон записан на снегу…»

Романс с тишиной

Возвращение в деревню

«Мороз горстями сыплет бриллианты, —…»

Добровольная ссылка

«Взыграл буран под ветреное соло…»

«Мой остров — лишь точка на теле Земли…»

Полночная звезда

«Морозный вечер. Звёзды, словно иней…»

«Простое имя — Ветер. Но не прост…»

«Немного солнца плещется рыбёшкой…»

Скерцо

Зимний складень

«Наст выпластал глазурью обливной…»

«Неведомым законам мирозданья…»

«Ходит ветер по крыше…»

«Учусь у снега быть сильней тепла, —…»

Метаморфозы

«Серебряные сны, прелестные мечты, —…»

«Когда сойдутся числа и знаменья…»

Медвежий угол

Зима

Саламандра

Метелица

Снежное

Странная ночь

Сумерки

Банный день

«Диаспора моя невелика…»

«Блистательна, сиятельна, вельможна…»

«Пронзительно, отчаянно, тревожно…»

«Чертог небесный полон откровений…»

«На синеве мазком угольным…»

Ноябрьское

«Лунный призрак смотрит удивлённо…»

«Огонь в печи сплетает языки…»

«Не знает ветер, где его начало, —…»

Ощущение белизны

«Догорают берёзы, как свечи…»

«Что ж ты плачешь, маленький бродяга?»

«Дерзкий ветер поёт канцону…»

«Будто ладана шлейф над деревней…»

«Лунной тропкой серебристой…»

Калина

Акватория сна

«Зачем тебе моё благословенье?»

Осенняя хандра

«Как сон пустой, развеялась морока…»

«Бессонницы неспящий лик стоглаз…»

Бессонница

«Вот и еду, незнамо куда…»

«Уйду в молчанье. Белый потолок, —…»

Мистерия звёздной ночи

Розовый рассвет

Освящение луны

Настроение и нестроение

«Пускай мне будет хуже на чужбине…»

Плач по арбузу

Моё бессмертие

Мысли вслух

«Вы знаете, как гулок дом пустой…»

«Хочу, чтоб целовали руки…»

Лунное

Размышления над развалинами страны

«Ты с ума сошла, кукушка…»

Ироничное

«За жизнь свою не дам и пятака…»

«Ты безумен ветер, ты безумен!»

Змеелов

«В соловьино-сиреневой рани…»

О вечном

В канун Крещения

Предчувствие Рождества

Простые числа времён

Поцелуй друга

Герника

«В коридорах времени блуждая…»

«Замкнулось время в кокон тишины…»

«Не параллельные миры…»

Покаяние

Воля

Немного грозы перед Медовым Спасом

«И третий ангел вострубил…»

Последние времена

Тишина

«Странники мы, пилигримы небесные…»

«Мой детский разум полон ностальгии…»

«Дети хамов и внуки бандитов…»

Трупоедам Холокоста

Белокожая девочка

Рисунки и акварели

«Мчится вьюга белой кобылицей…»

Романс с тенями

«Ненастный вечер, сыплется труха, —…»

«Скудный свет на мёртвую равнину…»

Сова

Ночь ночей

Зимнее утро

«Старый месяц трясёт бородою…»

В одно мгновенье

«Мастихином ветра смешивая краски…»

Полнолуние

Ночное безумие

«Аксиома осени. Как часты…»

Аспид

Войнинги течение

Эскиз с туманом

Весенний час

Мартовская вьюга

«Пруда фарфоровая чаша…»

Деревенский эскиз

Зимний рассвет

Новолуние

«Шум дождя — чеканный перепев…»

Этюд

Сумрак и свет

Утренний туман

Избранная РЫлика

Ядрёная феня поэзии

Бякины байки

Иллюзорвижн

Признание старого эротомана

Пасхальный карнавал

Шекспир Уильям на конюшне

Мартовский сухостой

Катастрофа сознания

Откровения простейших организмов

Доисторическая память

Допотопный расклад

Гастрономическая пародия

На поэтической паперти

С улыбкою Джоконды

«Анонимному модератору» Павловскому

Воспоминания героев Троянской войны в портовом кабаке

Потомок теории Дарвина

Золотой бугай

Откровения памятника словесности