Холсты

Стихи и песни

Наталья Тимофеева

© Наталья Тимофеева, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

CBOЙ НЕПОВТОРИМЫЙ ГОЛОС

«Стихи пишут многие. Умеют это делать примерно 2—3% пишущих.

Сохраняют в наши дни корневую связь с великими традициями русской поэзии единицы. Национальный поэт — это не квасной патриот, выясняющий в своих, пахнущих несвежим потом, сивушной отрыжкой и душным ладаном виршах, по чьей вине в кране нет воды. Национальный поэт — это тот, в сердце которого боли и несчастья Родины отзываются собственной болью. И упрек обращен, прежде всего, к своему же народу, под славословия и причитания профукавшему страну. А если упоминаются «чужаки», то речь идет не об «инородцах», а о ментально чуждых, тех, для кого страна, ее богатства и народ — только предмет наживы. Неважно — правительственные ли это чиновники, или те, о ком Блок (поэт, глубоко веровавший в Бога, но знавший цену его служителям) писал: «Помнишь, как бывало брюхом шел вперед, и крестом сияло брюхо на народ».

Эта подлинная, лично выстраданная боль дает право на искренние и страшные слова:

Несчастен люд, влекомый вражьей силой.

Цивилизация — всему конец?

Чья злая воля мир поработила,

Тот и теперь властитель всех сердец.

Лукавство в душах изменило нравы,

Какие мы — такой над нами царь.

Немного нам осталось от Державы,

Лень порождает пьянство. И, как встарь,

Нам «добрый барин» снится, мы не можем

Из летаргии выпростать тела

И дружно плачем: «Помоги нам, Боже!»

Но сами служим только силам зла.

Эти строки взяты из одного стихотворения, помещенного в сборнике Натальи Тимофеевой «Холсты» — книги, вобравшей в себя итог десятилетий поэтического труда. По стихам можно составить картину духовного роста авторского «я» или,

иными словами, лирической героини.

От милых сердцу невзрослых страданий первой любви и гармоничного чувства природы — к ощущению полноты мира

во всей его катастрофичности и красоте.

Сегодня многие стихотворцы ломают через колено форму русского стиха, всегда требовавшего чеканности ритма, точного размера и запоминающейся рифмы, ибо именно форма придавала содержащемуся в стихе посланию мощь и убедительность.

Верлибр русской поэзии чужд, чаще всего, он превращается в косноязычную прозу, а неряшливость, ведущая к расхристанности стиха, и банальные — а порой неуклюжие — рифмы говорят только об одном — утрате профессионализма.

Как правило, неряшливость формы ведет к развязной пустоте стиха. Наталья Тимофеева счастливо избегает этого распространенного в наши дни поветрия. Стих ее классичен в лучшем смысле слова. Любовь поэта-гражданина пребывает здесь в гармоническом единстве с любовью лирика к родной природе. Пейзажные стихи Тимофеевой изысканны, их строгая красота впечатляет.

Белый день, серый дождь, беглый час…

Целый мир увяданьем объят.

Вот уж близится Яблочный Спас,

Затяжелел от бремени сад.

Лето наше подходит к концу,

Небо нынче ослепло от слёз,

К золотому готовит венцу

Осень ветви промокших берёз.

Далеко ли осталось идти,

Далеко ли лететь до зимы,

Мы не ведаем, сколько в пути

Будут синие эти холмы.

Обниму серебро паутин,

Прикоснусь к непогоде щекой,

Пусть беснуется ветер с равнин

Над рекой, над рекой, над рекой…

Гулким эхом наполнится ширь,

Даль уйдёт за дожди, за туман…

Осень, осень, сердец монастырь,

Всё непрочно, всё — давний обман.

Поэт тогда поэт, когда он обладает своим голосом, но связан с традицией. «Родословная» Натальи Тимофеевой — от Некрасова, Есенина, может быть — Фета, чуть-чуть от Кольцова.

Но это не подражание. Это — встроенность в благородную линию.»

Борис Исакович Тух — писатель, филолог,

драматург, литературный критик,

автор книги «Путеводитель по Серебряному веку».

автор книги «Путеводитель по Серебряному веку».

Ювенальные вирши (1968—1976гг)

Родная обитель

За скрипом старенькой калитки,

Между крыжовенных кустов —

Густые терпкие напитки

Из воздуха и голосов,

Из запахов грозы и яблок,

Из шелковых росистых трав,

Из нежных шампиньоньих шляпок,

Дождинок, льющихся в рукав…

Здесь все такое обжитое,

До боли давнее, моё,

Своим подсолнечным покоем

Определяет бытиё:

Все так же холодень колодца

Купает вёдра в глубине,

Скворцам на яблонях поётся

Всё те же песни, да не мне.

А я бываю реже, реже…

Почти чужая. С холодком

Меня встречает безмятежность,

Окутавшая старый дом…

Скрипят тугие половицы, —

Из детства тяжкие шаги…

Ты, родниковая водица,

Меня от бед убереги!

Бедолаги

Дымок усталый от костра,

Дотла сгоревшая картошка,

И шорох павшего листа,

И серебристая дорожка

Скатившейся в ручей луны,

Деревьев говорок неспешный,

И призрачные скакуны,

И прикорнувший в чаще леший…

Когда-то папоротник цвёл

В такие замершие ночи,

И хоровод русалок вёл

Свой танец — невесом и точен.

В лесу волшебном голоса

Звучали жалобно и жутко,

И сыпал ягоду с куста

Сынок кикиморы, малютка…

Мы утром на кострище хлеб

Оставим древним бедолагам,

Кого загнал двадцатый век

По омутам, да по оврагам.

В сумерках

Растаяло всё, изумлённо исчезло,

Пожала любовь на прощанье плечами,

И сумерки вновь одиноко скучают,

Забравшись с ногами в глубокое кресло…

Ткёт время незримо свою паутину,

Сбегают по окнам неровные нити…

Ненужная боль запоздавших наитий,

Минувшего лица испуганно стынут…

А топкое лето проходит, проходит,

Гвоздями дождинок сады распиная,

И спутанных мыслей неровная стая

Покоя, приюта себе не находит:

Растаяло всё, изумлённо исчезло,

Пожала любовь на прощанье плечами…

Снег невесом

Снег невесом, сыпуч и тих,

Как сон уставшего ребёнка.

Откуда, из какой сторонки

Принёс он нежность губ твоих?

Ты далеко, не знаю, где,

Но входит мягкими шагами

Снег на крыльцо, и вновь над нами

Один и тот же он. Везде,

Куда бы нас не увлекли

Легки-мечты, — святая небыль,

Склонённое над нами небо

Одно, как жизнь, как соль земли.

А, может статься, кувырком

Промчит судьба, презрев дороги,

И ляжет на твоём пороге

Лишь добрый снег тугим клубком…

На автобусных билетах

Спите, неволею взятые,

Тьмою веков уведённые,

Рясой гранитной одетые,

Тайнами нераскрытыми.

Сон ваш велик и мучителен,

Сон ваш — четыре столетия,

Глаз отжелавших мерцание

В прах обратилось под плитами.

Вы и любили и плакали

В стенах, душивших молчанием,

Слали проклятья и жалобы

Богу, к мольбам равнодушному.

Гордые и непокорные,

С злобою затаённою

Взгляды цариц отверженных

В чёрных плащах монашеских.

Ранних морщинок борозды,

Сколько вы бед скрываете,

Кистью иконописника

Через века пронесённые?

Солнце не всходит под мёртвыми

Каменных сводов громадами,

Сверху века отшумевшие

Вам провещали об атомном.

Девушки в брюках и кружеве

Смотрят с улыбкой на вериги.

Судьбы цариц — давней сказкою,

Экскурсоводом рассказанной.

Старый дом

Неяркий день погас в окне,

Стучит простуженная ветка.

Как черный всадник при луне —

Тень от рояля на стене,

И шаль забыта на кушетке.

Ни звука среди этих стен,

В ковре шаги давно уснули,

Лишь памяти непрочный плен

Еще хранит любимый тлен

И голосов знакомых улей…

Был продан дом и срублен сад,

Пустое место ветер студит…

Невозвратимое назад

Я вызываю, и закат

Всё гаснет на фруктовом блюде…

И, разгоняя холодок

Осенних сумерек, поленья

Трещат уютно, огонёк

Душистой свечки чист и строг,

И кошка дремлет на коленях…

Стихи для детей

Лунный страж

Испачкалась картонная луна,

И мыши-звёзды край у ней отъели.

Она висит обиженно на ели,

В моём окошке хорошо видна.

А по проходу между двух домов

За ней крадётся кот, сверкая глазом.

Мне сон сегодня противопоказан,

Вот-вот мерзавец наломает дров.

Я вышла в ночь с железной кочергой

Столкнуть луну зевающую с ветки,

Пугнуть кота, мышатам — по конфетке…

Ведь нет луны пока у нас другой…

Лежат фольга и старый трафарет, —

Давненько я луну не вырезала…

Ну, вот, нашла: мышам — кусочек сала,

Коту — вчерашних парочку котлет…

А что луна? Да вон она, летит.

Сказать по правде, чудом уцелела.

Ведь не было бы до неё мне дела,

Когда б не жалкий и сиротский вид.

Не спать из-за луны, — какой пассаж!

И благо, есть чем накормить воришек…

Весь мир страдал бы от лихих делишек,

Когда б не я — Великий Лунный Страж!

Ночная прогулка

Месяц тонкой долькой баклажана, —

Синевато-семечковый срез, —

Вышел нынче высоко и рано,

Словно вверх по лесенке залез.

Звёзды рядом жалобно мерцают,

Склёвывая бледный зыбкий свет,

И в тумане очертанья тают,

Обращая в акварель предмет.

Впереди не лес ли? Или дымка

Заслонила чудище собой?

Побеги вперёд, проверь-ка, Бимка,

Что там прячет ветер низовой!

Что он завернул неясным флёром,

Как волшебной тайны громадьё,

И над чем косматое простёр он

Мокрой тучи тёмное тряпьё?

Что там к нам приблизилось и дышит

Мощью грозной силы вековой

Под небесной необъятной крышей,

Где гуляем только мы с тобой?

Пёс мой тихо ластится к колену,

Нос свой мокрый в руку мне суёт,

Подошли мы вместе к стогу сена,

Где кудесник полночи живёт.

Тот чихнул, немного повозился,

Вылез и насмешливо сказал:

«Я тут эта… просто вам приснился!»

Погрозился пальцем и пропал.

Месяц плыл, качаясь и вздыхая,

Сваливаясь к кромке темноты.

Где-то пела птица луговая,

Проступали зримые черты

Нашего затерянного мира,

Фыркал пёс, от свежести дрожа.

В небе заволакивая дыры,

Зорька разводила свой пожар.

Лунная лягушка

Лунная лягушка раздувает щёки,

Жамкает резиной из туманной мглы,

Мышь летает птицей, бьётся в водостоке,

И пугает ёжик остриём иглы.

Мокрая тропинка от росы искрится,

В ореоле света старый тополь спит,

И тысячелистник пеною ложится

Там, где ночь, густея, от луны бежит.

Вдалеке кукушка счёт ведёт минутам

Нехотя, как будто, или в полусне.

Фыркает каурый, на лужайке спутан…

Наш домишко древний от годов просел,

Смотрит в три оконца на кусты сирени,

Из светёлки лампа — будто светлячок.

И струится с липы дух медовой лени,

И приходит полночь на родной порог…

Дождь

Дождь подкрался незаметно,

Не спеша, вошёл на двор.

Тонкой сеточкой офсетной

Заволок небес рассветный

Неуверенный костёр.

Застучал в окно, слезливо

Зазмеился по стеклу,

А потом неторопливо

Штриховать затеял гриву

Старой липы. На углу

Палисада стебли выгнул

Золотых шаров моих,

Луговину перепрыгнул,

Промочив коровий выгул,

И, рассеявшись, утих.

В воздухе повисла влага,

Луч пробился золотой.

Листьев мокрую бумагу

Ветер затрепал, и тяга

Дым взметнула над трубой.

Любимчик

Моего кота усищи

так и рыщут, так и рыщут.

Глаза завидущие,

лапы загребущие.

Моего кота одёжка

черная, как головёшка.

Он сидит, качается,

но не умывается.

Моего кота хвостище,

словно толстый хворостище,

Кот им возит по полу,

глазом муху лопает.

Моего кота забота —

не учёба, не работа,

А лежать на солнышке,

как простое брёвнышко.

Моего кота супруга —

ему верная подруга,

Первой к миске бегает,

за кота обедает.

Почему-то только кот

не худеет, вот.

А ещё бы я сказала,

даже и наоборот, вот.

Как у моего кота

стало много живота.

Красота!

Летний ливень

Дождь расходится, густеет,

Налетает на крыльцо,

Сыростью из окон веет,

Лижет влагою лицо,

Прижимает ветви долу,

Треск — и вишни старой стон…

Ветер выпевает соло

Каждый тон и полутон.

Набирает буря силу,

Рубероид с крыши рвёт,

И играют ветра пилы,

И с небес река течёт.

Яблонь чёрные колени

Тонут в слякоти земной,

В дождевой алеет пене

Сбитых яблок ровный слой.

Чайки мокрыми крылами

Обречённо шевелят

И, поникнув головами,

Молча вытянулись в ряд

На коньке соседской крыши

В этом мареве густом.

Сад внизу гвоздикой вышит

По канве травы — крестом…

Первый луч пробился еле,

Робким блеском хмарь спугнул,

Вновь пичуги зазвенели,

Кончик радуги мелькнул

И разлился полосою,

Выгнув разноцветьем свет.

Над омытой красотою —

Ливня летнего привет…

Холсты

Старые часы

Не люблю четверги, как предвестники скорой разлуки,

Как оскомину дней, надоевший пустой пересчёт.

Я обычно в четверг изнываю, дурею от скуки,

Но часы, как назло, не хотят продвигаться вперёд.

А часы не спешат, мерно маятник ходит со стуком,

В этой старой коробке зубцами стальных шестерён

Перемолота жизнь моя в пыль, перемолота в муку,

Вечный азимут стрелки латунной мне в душу вострён.

Он сокрыт завитком, как безумьем сокрыто когда-то

Время юности было, не знавшее тяжести ног…

Я в четверг узнаю в ходе времени поступь Пилата,

Не сменившего так и ни разу солдатских сапог.

И, восстав из руин, из уютной пещеры кровати,

Перетекши в гостиную тенью заложницы тьмы,

На ходу надеваю любимое красное платье

И маячу до вечера флагом в окошке тюрьмы.

Понемногу вкушаю рассвета, заката и кофе,

И, дозируя силы, остаток их трачу на сон,

Дабы к пятничной выйти, исполнившись счастья, Голгофе,

С чистым сердцем часов моих слыша прощальный трезвон.

Речитатив

В моём коллаже день сменяет ночь,

И мысль одна сверлит больное темя,

Что в этом мире некому помочь

Мне стать неуязвимой перед всеми.

Я ощущаю рядом пустоту

В густой толпе и некуда деваться

Мне, стиснутой телами, лишь бреду,

Шепча речитатив аллитераций.

Скрипит под стрелкой гнутый циферблат,

И смерть заядло выбирает снасти.

Мои стигматы пламенем горят

В людской пучине низменного счастья.

Я жгу себя на медленном огне

Костра потерь, подкладывая угли,

А ночь сменяет день в моём окне,

И жизни тусклый свет идёт на убыль.

В сумерках

Цвет сумерек сгущен тенями,

Стволами расчерчен дерев,

И снега холодное пламя

Порхает меж сосен. Осев

На вязкой от грязи дороге,

Смешавшись с опавшей листвой,

Прильнувши к озёрной осоке,

Сияет своей новизной

И кружит в свободном паденье,

Как в вальсе. Белёсая мгла

Сравняла и вечер осенний

И водного призму стекла

В единое целое, влагой

Наполнив вечерний пейзаж

И сделав прозрачной бумагой

Осенний скупой антураж.

Звучание

Из гаммы мажорной минорным звучу флажолетом,

В восходе ищу знаки смысла и подлинной веры,

В закате опять нахожу приземлённость бекара

И ключ мирозданья — в сгустившейся пагубе ночи.

Наверное, что-то сломалось в часах из картона,

К которым привешены цепи и медные гири.

Пророчество птицы измерено жалобным писком,

И ждёт ненасытная бездна опять подношений.

А бабочка бьётся в стекло закупоренной страстью,

Чья целостность веку сродни из обугленных крыльев.

Не знаю, когда я вступлю в эту реку молчанья,

Где весь эпатаж осыпается кварцевой пылью…

Оркестры вздохнут в вышине синей музыкой света,

Чистейшей симфонией мира, добра и покоя.

Змеиною кожею сморщится смертное тело,

И бабочка страстной души воспарит над землёю.

Человече

Мягче мякоти киви, краснее созревших томатов

Человечье, покрытое тонкою кожей, нутро,

Что на алчность и подлость излюбленно было богато,

Райским змеем обмануто ловко, премудро, хитро.

Яда выплюнул он в эти тонкие синие вены

Слишком много, — достало для войн и бранчбы на века.

И давно кардинальные миру нужны перемены,

Но людишки с соблазном не в силах бороться пока:

Их лапошить легко за кусочки вощёной бумаги

Под наркозом любым — от глагола и до мишуры…

И во все времена единицам хватало отваги

Из сомнительных рук не принять, а отвергнуть дары.

Протоплазма Земли, удобрение бранного поля,

Ненасытная плоть, добровольный вселенский подмор,

Ты без разума нищ и, в рабах прозябая, доколе

Будешь, волю презрев, сохранять лишь накопленный сор?

Ты, по образу созданный Бога, погрязший в гордыне

Из-за призрачной власти над миром, за звон медяков

Превращающий землю из сада — в жаровню пустыни,

На смерть будешь потомками проклят во веки веков.

Не найти тебе счастья в богатстве, не будет покоя

Без тепла человеческих чувств, без духовности уз…

Наша грешная жизнь без любви и полушки не стоит,

Как без Божьего имени воздух отравленный пуст.

Застенчиво, доверчиво, печально

Застенчиво, доверчиво, печально

Ласкает клён оконный переплёт,

И жёлтый лист — стафет его прощальный

Ещё чуть-чуть и в лужу упадёт,

И письмена размокнут жильных строчек,

И побуреет золото, увы.

Висит паук намокший, как комочек,

С крестом на тельце… А из головы

Нейдёт моей, как не хочу я в город,

Как душно мне в пространстве серых стен,

Какой по воле ощущаю голод

Я там, где сердце попадает в плен

Условностей. И снова будет стужа,

И я, как муха, — пленница тенет

Московских улиц, что пространства уже,

Где мне струит небесный чистый свет

Вот эта даль, то спрятанная дымкой,

То залитая солнечным огнём,

Впаду в анабиоз. И под сурдинку

Метели городской ненастным днём

Всплакну душой по сиротине — клёну,

По дому, занесённому по грудь

Снегами, что дают земному лону

В покое зимнем тихо отдохнуть…

Тоски моей сегодняшней причины,

Наверное, в погоде не сыскать.

Горят в окне разлапые рябины,

И мелкий дождик припустил опять.

Солнце ходит по малому кругу

Солнце ходит по малому кругу,

На закате ложится в туман.

Листопад накрывает округу,

Запах осени терпок и прян.

Сок из яблока сладостью брызжет,

Хрустко кожица рвётся во рту.

Горизонт растворяется рыжий

В вихре света. Стою на мосту,

Ветру щёки и лоб подставляя,

Под ногами — хрустальная гладь…

Я по книге великой читаю,

Что дано мне, песчинке, познать

В этом мире и хрупком и нежном:

Он без разума горек и пуст,

И в конце прозвучит неизбежном

Словно яблока спелого хруст.

Докучливо, рассеянно, тревожно

Докучливо, рассеянно, тревожно

Судачит ветер, рвёт снаружи дверь,

Цепь на колодце звякает острожно

Знаменьем ожидаемых потерь.

Ещё костром пылают георгины,

И буйствуют соцветья хризантем,

Но золотые вспыхнули седины

В зелёных кронах. Лес умолк совсем,

Лишь изредка раздастся крик унылый,

И ворон чёрной тенью взмоет вверх…

Река ручьём бежит в потоке ила,

И моха высох тонкий белый мех.

Нет ни грибов, ни клюквы, — влаги мало,

Сухая осень нынче не щедра.

А, может быть, земля родить устала,

Сочувствия не зная и добра.

На сердце грусть, а под ногами хрустом

Звучит упавших сучьев россыпь. Мне

Так холодно, невыразимо пусто,

Как будто я приблизилась к зиме.

И так опять не хочется в морозы,

Таская садаль шубы на плечах…

Ну, а пока из зарослей рогоза

Раздался чёрных крыльев шумный мах,

И пух поплыл. Я выбралась из плена

Тоскливых дум и ветреного дня…

И завершилась дома мизансцена

У русской печки под напев огня.

Сила слова

Крылышки твои из пастилы,

Розовая девочка-разлука.

Перемелют молоха валы

Всё твоё. Великой силой звука

Движется вселенная назад,

К Хаосу, как божеству, взывая,

И людишки звёздами горят —

В тысячах парсеков мрут от рая…

Голос твой из хрипа жильных струн,

Мальчик голубиного полёта.

Вскоре перегаснут сотни лун,

Солнц остынут злые огнемёты,

Потечёт меж пальцев пустота

У Творца, что был Отцом живого…

Мир возобновит не красота,

А из уст Его живое Слово!

Её величество ночь

Глядит луна украдкою во двор,

Где ртуть росы тревожно серебрится.

Мне звёзд далёких слышен разговор

И вскрик негромкий заполошной птицы.

Осенней лунной ночью воздух чист,

И влажной гроздью льнёт к щеке рябина…

Вот где-то вдалеке раздался свист,

Вот шелестит осина за овином…

А запах прели льётся, как вино,

Настоянное на волшебных травах,

И тонкий луч сияющий в окно

Вперяет свет. И медленной отравой,

Сомнамбула, я вновь напоена,

Стою свечой и догораю… зябко…

А в небе только странная луна,

Да звёзд вокруг рассыпана охапка.

Мыслью светлой, но печальной

Мыслью светлой, но печальной

Я с утра удручена, —

Птичьей песнею прощальной

Осень за окном слышна.

Снова с шелестом скрипучим

Ветер трогает листву,

И бегут куда-то тучи.

На холодную траву

Дичка-яблоня роняет

Сиротливые плоды,

И сухой листок качает

Бочка, полная воды.

Белорыбица

Утонула луна в облаках белорыбицей,

Плещет ветер, играет, как волнами, бликами.

Органза поднебесная — занавесь тонкая,

Растворяет туман очертания зыбкие.

По-над лугом струится дыхание сиверка,

И студёными росами травушка клонится…

Только звуки, как эхо, в ночи повторяются,

Только сердце тревожится, нежности полное…

Вот ещё одна осень подкралась несмелая,

Тонкой кисточкой робко листы переметила,

И хрустальными водами в мирном сиянии

Белорыбицу ленную тихо баюкает…

Сентябрь

Пегие поляны обдувает ветер,

Золотые пряди путает берёз,

И река сияет синей гладью петель,

Облака качая. Время белых рос

Наступило, птицы тренируют крылья

Перед дальней далью ветреных дорог.

Сад мой весь усыпан серебристой пылью —

Искристою влагой, и родной порог

Холоден поутру, лёд его ступеней

Обжигает ноги. Виноград багрян.

В палисаде липа кроны ржавой пеной

Шелестит сварливо. Клёна тонкий стан

Обрамлён кострищем алости листвяной,

Красная рябина — в гроздьях напоказ…

И сентябрьской прелью пахнет нежно, пряно,

И сетей паучьих рвётся тонкий газ.

Цикл «Наедине»

1

Вглядитесь в лица тех, кто имет силу,

Как их глаза мертвы и холодны.

Кто роет человечеству могилу,

Тех речи искушённые складны.

Они кромсают плоть живой планеты,

Но говорят, что в мир несут добро,

Им все четыре части платят света

Подушные налоги. И хитро

Заверчен план их чёртовой неволи

Для всех народов. Нет для них людей,

А есть лишь мясо. Поиск лучшей доли

Одна из самых гибельных затей.

Везде, где нет нас, хорошо и гладко,

А дьявол тем и тешит свой анклав,

Что верит всяк, в ком разум не в порядке,

В бесплатный сыр, и, честь свою поправ,

Детей готовит подличать и ладить

Со всеми, кто зовёт их к пустоте…

Баранами всегда сподручно править, —

Им незнакома воля. А мечте

И правде крылья выстрижены гладко,

Шутя, паяцы развращают «чернь».

Смотреть на это безнадёжно гадко,

Но сытой «черни» даже думать лень.

2

Как далеко до неба! Боже правый,

Не дай народу стать простым скотом!

Усыплены ли чёртовой отравой,

Честь променяв на призрачный фантом

Благополучия, или на всех не стало

Хватать вселенской праведной души, —

Так равнодушно обрастаем салом,

Так дружно в ад накатанно спешим?!

Где есть сердца, наполненные чувством

Любви и бережливости к земле?

Увы, но с этим на Руси не густо.

Всё продаётся здесь. Родных полей

Из-под кирпичной кладки не увидеть, —

На откуп чужакам отдали ширь,

И никого подачкой не обидеть.

Коли в глазах обман, в душе — пустырь.

3

За что же кровь пролили наши деды?

В чём смысл их честной гибели за нас?

Беспамятных обуревают беды,

А как тяжёл последний будет час!

Ведь наших предков крестный путь кровавый

И пепел их, взывающий к сердцам,

Не даст нам индульгенций. Боже правый,

Ты справедлив и неподкупен. Нам

Вот этих самых качеств не хватает,

Когда мы губим всё, что есть вокруг…

А разум исчезает, совесть тает,

И власти денег не знаком испуг.

4

Но есть ещё, хоть робкая, надежда,

Что где-то там, в неведомых краях,

Где Скромность в незатейливых одеждах

Лелеет Дух могучий не за страх,

Ещё возможно счастье человечье,

Ещё возможен не кровавый путь,

Есть просто Жизнь, — от тяжкого увечья

Русь, наконец-то, сможет отдохнуть…

Но то, что сердцу ведомо, едва ли

Надежде малой даст веселья час.

Нас, русичи, духовно обобрали,

Никто нас не спасёт на этот раз.

Пенять на Бога больше невозможно,

И сон пора с себя стряхнуть скорей,

Чтоб не осталась Родина острожной,

Какой была для праведных людей…

5

Несчастен люд, влекомый вражьей силой.

Цивилизация — всему конец?

Чья злая воля мир поработила,

Тот и теперь властитель всех сердец.

Лукавство в душах изменило нравы,

Какие мы — такой над нами царь.

Немного нам осталось от Державы,

Лень порождает пьянство. И, как встарь,

Нам «добрый барин» снится, мы не можем

Из летаргии выпростать тела…

И дружно плачем: «Помоги нам, Боже!»

Но сами служим только силам зла.

6

О, мистика, — великий символ власти

От нибелунгов и до наших дней!

Ведических коловращенье свастик,

Моря всепожирающих огней.

Кипение страстей, зубовный скрежет,

Горение сердец, а после — тел…

Как масло, нож войны планету взрежет,

И будет Ангел Жизни не у дел.

Рвы задымятся, словно свежим соком,

Багровой кровью закланных овец

Наполнены, и в том аду жестоком

Наденет дьявол золотой венец.

Сны разума

В чарусе сна утопленницей ночи

Тону, опутанная тьмой и тишиной.

Мой мыслеряд обрывочен, непрочен,

И разум мой не властен надо мной.

Уже не ясно, дна ли я касаюсь,

Или иглой у Кроноса в руках

В ткань мирозданья ветхую вонзаюсь,

На ней свой утлый оставляя прах,

Как бабочка пыльцу свою теряет,

В ладони влажной оставляя след…

И всё моё бесследно исчезает

Среди миров далёких и планет.

И в Хаосе, принявшем облик Леты,

Меня по крохам не собрать никак,

Лишь я сама во сне ищу приметы

И нахожу неоспоримый знак.

Я вижу ночь в её безумном праве,

Где необъятность ужаса царит,

И Млечный Путь в агатовой оправе,

И круг Земли — волшебный лазурит.

И, возвращаясь будто из пучины

Воздушным, мелким, лёгким пузырьком,

К плечу прижавшись близкого мужчины,

Я ощущаю вновь родимый дом.

В рассвете меркнут все ночные страхи,

Теряясь у порога бытия,

Лишь тонкой пылью на ночной рубахе

Рассыпалась опять звезда моя…

Обычный век

Кровопусканье дней из уходящей жизни

Мне ощущать дано покорно, без обид,

Но вдруг один из дней ярчайшей каплей брызнет,

И вновь моя душа над бездной воспарит.

Ей не знакома лет глухая анемия,

Она впитала все восторги бытия…

И жгут её огнём лишь воля, да Россия,

И держат на плаву лишь вера, да семья.

Наш век — обычный век, бессмысленный и жалкий,

В нём нет ни чистоты, ни правды ни на грош.

Ни славы, ни казны мой дух в миру не алкал

И не был на любовь продажную расхож.

Чего же мне скорбеть об этом бренном теле,

Дух держащем в плену, как птицу взаперти?

Не стану я влачить сознанье еле-еле,

Мне б, ускоряясь, всю дистанцию пройти!

Не распылять себя на плач и сожаленья

О тяготах земных, доставшихся не вдруг,

Но мысленно вершить молитвенное бденье,

Чтобы готовой быть замкнуть сей жизни круг.

Слива

Восковая слива, сгусток сини,

Вязкий вар, застывший чистый сок,

Совершенство, единенье линий,

Косточка, хранящая росток,

Тонкая ложбинка на овале,

Кровь земли и двойственность плода…

На небесной голубой эмали

Тает лето, гаснет без следа…

Утренняя гроза

Раскололось небо, раскололось,

Грянув об земь, рыкнула гроза.

Молнии растрёпан, тонок волос,

Хлябь небес нацеленный пронзать.

Белой вспышкой, роковой и страшной,

Без теней и без небесных слёз

Брюхо тучи вспорото. Пустяшной

Спичиной, бесшумно, не всерьёз

Полыхнула яблоня, сухие

Ветви воздевая из огня,

И удары гневные, глухие

Раскатились. Будто семеня,

Дождь закапал робко и несмело,

А потом обрушился стеной,

Остудив земли больное тело,

Сбивши пламя с яблони сухой.

Вечерняя гроза

Хлещет молнии кнут над садами,

Залихватски орудует он.

Рваных туч красно-синее пламя

Надвигается с разных сторон,

И, вихры свои рьяно вздымая,

Споро мчит, полоняя простор,

Злыми сполохами освещая

Вековечный с землёю раздор…

Прокатился волною, истаял

Сизый морок и, как не бывал.

Ветер тихо играет листами,

Звёзды вышли в небесный прогал.

И последним аккордом негромким,

Воркотнёй голубиной шумнул

Где-то там, за лесною каёмкой

Гром, и звук этот тотчас уснул.

Нереально, волшебно, пространно

Нереально, волшебно, пространно

Синевой запоясан простор,

Ветер свищет разбойно и бранно,

Заметая листву на бугор.

На бугре сиротливо и пусто,

Лишь колечком свернулась змея,

И песок под ногами до хруста

Разогрет. Слышен крик воронья,

Словно птицы судачат о воле,

О своём разудалом житье,

И кружатся, кружатся над полем,

Где желтеет стерня на жнивье.

Я, соседства змеи не пугаясь, —

Ведь у нас с ней холодная кровь, —

Сяду рядом. Осенняя завязь —

Этот день и прощальная новь

Увяданья, — дымами и прелью

Потянуло. Сентябрьская грусть

Заметалась листвяной метелью,

Мне-то что? Ну, и пусть, ну, и пусть!

Небесная рачевня

Полна небесная рачевня,

На звёздном плёсе тишь, да гладь.

В туманной зыбке спит деревня,

Кругом разлита благодать.

Молюсь тихонько, шепчет ветер

За мною следом, прелый лист

Летит, и тонкий месяц светел,

И, как младенец, ликом чист.

Тепло в канун Преображенья,

Зарницы блещут, гулок град

Поспевших яблок, и прощенье

Дарует мне сегодня сад

За небрежение к поливу,

Своею щедрой красотой

В холодном пламени огнива

Сияя. Радостный покой

Таю в груди моей уставшей,

И, если б кто-то видеть мог

Меня, вот в этот миг, сравнявший

Небесный и земной чертог,

Как, улыбаясь, жду привета

Я из пучины темноты

На грани прожитого лета,

На грани жизни и мечты.

Предосеннее

То смеётся, то плачет желна,

Хлопотливо скликая птенцов.

Журавлиная песня слышна, —

Клич призывный осенних гонцов.

Белый день, серый дождь, беглый час…

Целый мир увяданьем объят…

Вот уж близится Яблочный Спас, —

Затяжелел от бремени сад.

Лето наше подходит к концу,

Небо нынче ослепло от слёз,

К золотому готовит венцу

Осень ветви промокших берёз.

Далеко ли осталось идти,

Далеко ли лететь до зимы,

Мы не ведаем, сколько в пути

Будут синие эти холмы.

Обниму серебро паутин,

Прикоснусь к непогоде щекой,

Пусть беснуется ветер с равнин

Над рекой, над рекой, над рекой…

Гулким эхом наполнится ширь,

Даль уйдёт за дожди, за туман…

Осень, осень, сердец монастырь,

Всё непрочно, всё — давний обман.

Август

Трава былой теряет глянец,

И с каждым днём скучней дожди,

И солнца редкого румянец

Не виден поутру. Блажит

В печной трубе бродяга-ветер,

Минором навевая грусть,

И лишь петух поёт о лете,

Да радует калины куст,

Чуть-чуть расцветивший кармином

Тугие гроздья. У дверей

Рассыпала, дрожа, осина

Мозаику листвы своей…

Всё ближе август к непогоде

Пододвигает дней разбег,

Всё глуше птичий крик. И вроде

Ещё тепло, но краток век

Зелёного убранства. Плети

Развесил хмель, шиповник ал…

Но тянет прелью от повети,

И звёзд непрочен ареал.

Они небесною пыльцою

Земную осыпают грудь,

И месяц движется с ленцою,

Меж туч торя свой бренный путь.

Он смотрит сверху долькой дынной,

Неярок по-сиротски свет,

Застрявший в сети паутинной,

Что серебрится на просвет.

Бабочка

Иглой серебряной звезда

Пронзает спящее пространство,

Где нежно пахнет резеда

И сад стоит в простом убранстве —

Неспелой горечи плодов

Он полон. В лунном свете зыбком

Всё отдыхает от трудов,

Лишь облако небесной рыбкой

Плывёт в тишайшей вышине,

И сад в безмолвии покорном

Таинственно в слепом окне,

Как в раме, жимолостью, тёрном,

Смородиной и хмелем мне

Рисует дивную картину…

Трепещут тени при луне,

И бабочка летит к камину…

Едва касаясь

Опять с рассветом за окном завьюжило —

Черёмуха роняет лепестки,

И плещет солнце занавесей кружево

На тёплый сурик половой доски.

Запенил южный ветер цвет калиновый,

И засиял лазурью небосвод,

И старой медной лампой Аладдиновой

Над миром солнце жаркое плывёт,

И накаляют воздух дни безумные.

В садах сгущают тени вечера,

И ночи тают коротко безлунные,

И вновь приходит день, что был вчера.

А дальше — больше, всё пошло — поехало,

Дожди и вёдро, лета кутерьма…

И лишь плоды — рассудочными вехами,

И лишь тебя согрею я сама…

Луна пошла на убыль

Луна пошла на убыль, ночь туманна,

В прогоне не слышны ничьи шаги,

И небеса волнующе и странно

Глядят, мерцая. Не видать ни зги

В мельчайшей взвеси, смутны очертанья

Высокой груши, лунный ореол

Расплылся вширь. И лишь мои мечтанья

Ложатся новой строчкою на стол,

Где чистый лист белеет, непорочен,

Бумаги — собеседницы ночной,

И где нажим пера тяжёл и точен,

Ведомый в путь уверенной рукой.

Над головой моей кружатся, немы,

Нежнейшие ночные мотыльки,

И вместе с ними — будущие темы

Стихов моих, свободных от тоски.

Лесное

Иду несмело, осторожно,

Кругом молчанье и покой.

Так остро, живо, невозможно,

Шероховато под рукой

Склоняются лесные травы,

И пульс выталкивает вновь

Из оболочки бред лукавый

Шального мира. И любовь

Переполняет душу, мысли,

Дыханьем множится стократ.

Где гроздья костяники кислой

На стеблях тоненьких висят,

И где малины дух довлеет

Над жаркой плотной тишиной,

Там серебристый мох расстелет

Мой лес волшебный подо мной.

Раздумье

Сияет небо детской синевою,

И незабудки прячутся в траве,

Висят стрекозы над речной водою,

Бежит с поклажей рыжий муравей.

Его бесцелен путь для муравьеда,

Как мой бесцелен для тупицы стих,

Кому приносит радость вкус обеда,

А не итог раздумий дорогих.

Его душа не мытарь, не трудяга,

В релаксе чувств он ищет сладкий хмель,

И ждёт его трёхслойная бумага

И мягкая, как облако, постель.

А мне бугор вот этот у погоста

Дороже всех немыслимых удобств,

Во мне живёт печаль такого роста,

Что расстоянье от земли до звёзд

Преодолеть ей ничего не стоит,

И средств подручных не известно ей,

Она в себе такое царство строит,

В котором нет злокозненных гостей.

Там тишина и ясность созерцанья

Не допускают посторонних слов,

Там есть любовь и кротость обладанья

Без ненавистных денежных оков.

Берёзовая роща

Берёзовая роща молчалива, —

Не ропщет лист, и птицы не слышны.

Волною света лунного прилива

Её стволы в ночи освещены.

Кузнечики наяривают форте,

А на дороге греется змея,

И ковыли душистою когортой

По сторонам стоят. Тепла земля,

Туманной зыбкой горизонт очерчен,

К горбушке лунной шлейфом облака

Прилажены. И слышно, как далече

Собака лает. И печаль горька,

Что всё не вечно, и придут иные

Сюда однажды люди, времена,

Пейзажи переменятся. Как ныне,

Светить лишь будет бледная луна.

Всё так же небо вызвездит ночное,

И наши души через тонкий флёр

Веков вдохнут, быть может, неземное

Роскошество земное и простор.

Наваждение

Незрячей ночи мрак безлунный

Туман окутал, бездыхан,

И звук гитары семиструнной

Раздался. От жасмина прян

Недвижный воздух, а в беседке

То шёпот, то чуть слышный смех…

Снялась ночная птица с ветки,

Душа моя за нею вверх

Скользнула призраком невольным,

Пронзив ночные облака, —

Как ниточка ушком игольным

Прошла сквозь сумрак. Велика

Открылась ей пустая бездна —

Начало всех других начал,

И голос мудрый, голос слезный

Оттуда тихо прозвучал:

«Всё потеряли вы до срока,

Развеяв совесть, стыд и ум,

И с вами не земля жестока,

Вы сами с ней жестоки. Шум

И копоть, и характер бранный

Всех ваших безуспешных дел, —

Вот что лишает вас желанной

Спокойной жизни. Я Хотел,

Чтоб были вы чисты, как дети,

И, в созидании успев

Подобно Мне, могли на свете

Устроить рай, отнюдь не хлев.

Но вы, гонясь за миражами,

Отягощая плоть грехом,

Ваш разум истощили сами,

Разрушив свой прекрасный Дом…»

И Вздох поплыл органным ладом,

И я очнулась у окна…

А над моим цветущим садом

Взошла безумная луна…

Она смотрела, улыбаясь,

В мои неспящие глаза,

И где-то гасла, отдаляясь,

Небесной музыкой гроза.

Тихий вечер в Торжкове

Трещат дрова за дверкою печурки,

Где громко лижет пламя бересту,

Мурчит дремотно рядом кошка Мурка,

И никого в округе на версту.

Затеряна песчинкою в пространстве,

Меня объявшем глубью вековой,

В своём непостижимом постоянстве

Дарящем отрешённость и покой.

И слышится, и видится, и мнится

Всё то, на что щедра бывала жизнь,

Как будто вновь листаю я страницы,

Неспешно даль преображая в близь.

И голоса, и запахи, и звуки

Меня несут в потоке бытия,

Где от беды хранили Божьи руки,

Но, где им так сопротивлялась я.

И вот теперь, постигнув мимолётность

Своих стремительно минувших лет,

Негромким звуком я в тысяченотность

Вливаюсь мира и даю обет

Сама себе — не позволять сомненьям

Касаться даже краешка души,

Ведь всё живёт Господним повеленьем

И без Него судьбы не совершить.

И есть всему причина, мера, место,

Отмщенья час, — начало и конец,

Но главное — служение и вера,

Что ждёт нас, блудных, любящий Отец…

В печи погас огонь, и россыпь углей

Я ворошу, как будто мыслей рой.

Вот помолюсь сейчас на красный угол

С иконой Спаса, да и день долой.

Медвяно пахнет липою подушка,

В избе тепло, а на душе светло.

Давай-ка Мурка, спой-ка мне на ушко,

Как нам с тобою, кошка, повезло.

Прожили день и хорошо, и ладно,

На ужин было козье молоко…

А сердцу так спокойно и отрадно,

Что мы от неба здесь недалеко…

Летняя ночь

Опоясана ночь звёздным поясом, крошевом света,

Заливает округу чарующей песней скворец,

И черёмуха белой душистой копною воздета,

А над нею луна катит колотый свой изразец.

В равновесии всё, воздух свеж, травы хладные в росах,

И гудят комары, как нестройный, но радостный хор.

И берёзки стоят, как девчонки в растрёпанных косах,

Да тихонько в ночи свой неспешный ведут разговор.

И торжественно длятся минуты блаженного часа,

Когда смертному телу так хочется в небо взлететь!

И небесных огней, словно слёзы, дорожки сочатся,

Наполняя божественной силой неспящую твердь.

И печалью печалей струится во мне узнаванье,

Что песчинке и малости малой о целом не знать.

Лишь любовью своею возможно пронзить расстоянье,

Чрез которое силюсь к Отеческой длани пристать…

Рассветная мелодия

Луна глядит задумчиво и странно

И острой кромкой режет облака,

И в их лохмотьях, на полоски рваных,

Ущербной карлой кутает бока.

Внизу туманно, сыро, нереально,

И контур леса чёрною каймой

Недвижно застит звёздный выгон дальний,

Где пчёл небесных обитает рой.

А впереди, куда бежит дорога,

Молочной пенкой розовеет мгла,

И брезжит свет. Прошло ещё немного

Томительных минут, и потекла

Заря, алея плавными мазками,

На горизонте разводя кармин,

И соловей затрепетал над нами,

Любви и свету выпевая гимн.

Туман растаял, выкатилось солнце,

Раззолотило лес волной огня,

И закружило жизни веретёнце,

В свою кудель вплетая и меня.

Небо стыло, синё и огромно

Небо стыло, синё и огромно

В неподкупности вечной своей,

А на ветке сирени укромной

Разливался во тьме соловей,

Запоздавший сегодня немного

С золотыми коленцами нот…

И под звёздным сияньем дорога

Вдаль плыла, словно призрачный плот.

Я ступала по ней осторожно,

И зыбучий её перекат

Нёс меня из страны «Невозможно»,

Где червлёный таился закат,

В ту страну, где живут светотени

В водопадах немыслимых грёз

С ароматом расцветшей сирени,

Мне волнующей сердце до слёз.

И казалось, что всё не напрасно,

И ещё есть и время и власть

В этом мире, до боли прекрасном,

Нам бесследно навек не пропасть.

Что, объятая вешним томленьем,

Вновь душа для любви оживёт,

Соловьиным чарующим пеньем

Вдохновившись на новый полёт.

Келейно, камерно, тишайше

Келейно, камерно, тишайше

Истаял свет, улёгся звук,

И кончился закат, и дальше

Замкнулся ночи мёртвый круг.

В её кисейном тёмном глянце

Лишь изредка блеснёт разрыв,

Где звёзды в вечном кружат танце,

И месяц, серпиком застыв,

Струит белёсую дремоту

В тревожный млечный непокой,

Небесные заполнив соты

Своею смальтою густой.

А на земле, змеясь туманом,

В ложбинах тает грязный снег.

Весенним напоён дурманом,

Замедлил ветер резвый бег,

И время татем, поминутно

Крадёт у ночи чёрный флёр,

Его подкидывая утру

В подспудно тлеющий костёр.

До успения

Мои руки умеют многое,

Моё сердце открыто жалости,

А душа — просто птица Богова

И щебечет от каждой малости.

Что ей тела страданья бренные,

Только прах, остановка в вечности.

Жизнь — ничто, ведь она мгновенная,

Все хворобы её излечатся.

Красотой упоённых сызмальства

Почему-то на свете считано.

Путь извилист мне снова выдался,

Я им множество раз испытана,

Но хочу на распутье дерзостно

Постоять, примеряясь к радости,

За спиною оставив мерзости

И отличья пустой парадности.

Не сочти меня, Боже праведный,

Промеж тех, кто кичится скудостью:

Никогда не бывало завидно,

Не страдала я этой глупостью.

Чисто сердце созижди, Господи,

Сокруши Ты мои сомнения,

Пусть душа моя станет взрослою

До успения, до успения…

Песни жёлтой канарейки

Курортный романс

Побудьте музою моею,

Поговорите о любви

На этой сумрачной аллее,

Где свет над елями кровит

Неярким, призрачным закатом,

Как будто в зыбком полусне…

Душевные полезны траты

И Вам и мне, и Вам и мне.

Постойте рядом без волненья, —

Нам с Вами нечего терять,

Ведь в снежном медленном паденье

Как будто наших лет печать.

Смотрите, — в этом тесном круге

Над нами замерших дерев

Мы словно две таимся вьюги,

Лишь ненадолго замерев.

Когда Вы будете далече,

И нас разделят города,

Вы вспоминайте нашу встречу

Хоть иногда, хоть иногда.

А я, свои уняв печали,

Замедлив повседневный бег,

Среди весенней этой тали

Увижу снег, тот самый снег.

Припев:

Что о нас подумают другие,

Что кому-то вдруг придёт на ум…

Но минуты эти дорогие

Станут двухголосьем наших дум.

Преобразую сложное в простое

Преобразую сложное в простое,

В простом опять предвосхищаю сложность

И думаю при этом: «Всё пустое!»,

Оставив страх, отринув осторожность.

Ну, что поделать, я не жду пощады

Ни от кого, ни от чего не плачу,

И молодости даром мне не надо,

Я не хочу прожить никак иначе.

Вновь слышу смех и сплетни за спиною, —

Пусть говорят, я тоже не святая.

И мой секрет останется со мною,

Куда ночами в мыслях улетаю.

Но никому я не позволю боле

В мою судьбу войти без разрешенья,

Чтоб не попасть в постылую неволю

К простым вещам, не обрести сомненье,

Что всё напрасно было и безбожно,

Что дальше жить — лишь умножать печали…

И вновь, простое замечая в сложном,

С улыбкой росчерк ставлю на скрижали —

На замутнённом стёклышке пространства,

Хранящего мои родные дали,

И не ищу любви и постоянства

У тех, кто никогда о них не знали.

Как во граде

Как во граде Муроме мурава,

Как во граде Муроме лебеда.

Говори мне, ладо мой, те слова,

От коих не скучно мне никогда.

Как во граде Суздале красота,

Как во граде Суздале монастырь.

Мне с тобою жизнь моя — как мечта,

Без тебя мне жизнь моя, что пустырь.

Как во граде Судогде есть река,

На студёной реченьке острова.

Как моя любовь к тебе глубока, —

Столько лет, а кружится голова.

Как на речке Войнинге камыши,

Да над речкой Войнингой облака.

Я спою, мой миленький, для души,

Как твоя любовь ко мне велика.

А весной глаза твои — васильки,

Кудри твои русые шелковы.

Мы с тобою слюбимся у реки,

Меж высокой Муромской муравы.

А окрест лишь ветер, да голоса,

Голоса родимой моей земли.

Держат сосны пологом небеса,

Да кричат высокие журавли.

Не бередите сердце мне

Не бередите сердце мне,

Там раны заживут едва ли.

Вечор луна в моём окне

Плыла посланницей печали.

Она с улыбкою кривой

Земные озирала беды

И лик свой полный предо мной

Являла продолженьем бреда.

Я брежу нынче наяву

О том, что кануло в безбрежность,

И душу снова песней рву,

А в голосе тоска и нежность.

За тонкой зыбкою стекла

Ловлю двойное отраженье, —

Быть может, жизнь моя текла

Вон там, намёком на движенье?

Быть может, это и не я,

И путь мой, не такой уж длинный,

Ведёт по воздуху меня,

Как пух куда-то тополиный?

Моя ли доля вам в пример,

Её ли вам объять возможно?

А за окошком воздух сер,

И чувства выдумать так сложно!

Я брежу нынче наяву

О том, что кануло в безбрежность,

И душу снова песней рву,

А в голосе тоска и нежность.

В восторженном раю

В восторженном раю моих прекрасных дум

Под шелест ветерка в берёзовых вершинах

Проносятся, роясь, всплывая наобум,

Из прошлого слова моих ушедших милых.

Всё было так давно, что я не помню лиц,

И имена едва-едва припоминаю

Тех, кто дарил цветы, подчас склоняясь ниц,

И где они теперь совсем-совсем не знаю.

Нас жизнь замкнула в свой незримый хоровод,

По разным городам и весям разбросала,

По-разному для всех теперь она течёт,

И, встретив как-нибудь, я вряд ли б вас узнала.

Но не забыть вовек любовного тепла,

И писем дорогих ещё храню страницы,

Ни разу никому из вас не солгала,

Так пусть в моей душе минувшее продлится.

В восторженном раю моих прекрасных дум

Под шелест ветерка в берёзовых вершинах

Проносятся, роясь, всплывая наобум,

Из прошлого слова моих ушедших милых…

Ах, не стать бы мне чёрным вороном

То ли гластится, то ли снится мне,

Стала ты моей райской птицею.

В этом городе, в этой нежити

Я отведал вдруг твоей нежности.

Как мне быть теперь, чем залечится

Сердце, что во мне бьётся-мечется,

Что отравлено этим городом…

Ах, не стать бы мне чёрным вороном!

Не родная мне, не советчица,

Перед Богом ты не ответчица.

Прибежать к тебе, в ноги кинуться, —

Не могу никак с места двинуться!

И не пленница и не данница,

За судьбу мою не печальница…

Не невестою, не подругою,

Посули мне стать белой вьюгою.

Как мне быть теперь, чем залечится

Сердце, что во мне бьётся-мечется,

Что отравлено этим городом…

Ах, не стать бы мне чёрным вороном!

Марине

Я не затеряна и не заброшена,

Я не за далями, не за порошами,

Я рядом — рядышком,

Как мышка в варежке.

Но ты найди меня, я жду доверчиво,

Ведь сердце девичье весьма изменчиво.

Давно, мне кажется,

Пора отважиться.

С тобою сядем мы однажды в лодочку,

Я буду в пёстренькой любимой кофточке.

Против течения

Начнём движение.

Куда пристанем мы, там и окажемся,

Забудем прошлое с досадной тяжестью,

И в нашей повести

Не будет горести.

Весенняя фантазия

Растрепохи — вороны невестятся,

Стайка дятлов облапила клён,

И синица — весенняя вестница

Подняла по округе трезвон.

Где-то брешут собаки отчаянно,

Суматошно кочуют ветра,

И влюбиться охота нечаянно,

Особливо в субботу с утра.

Чтобы молодец с твёрдою поступью

И улыбкой в синющих глазах

Говорил мне нелепые россказни

И носил, и носил на руках!

Прижимал меня к сердцу неистово,

И кружилась под нами земля,

Ну, а я обвила б его искренне,

Словно свитая в кольца змея.

Ни вздохнуть не давала б ни выдохнуть,

Чтобы к новой весне, может быть,

От меня ему соколом выпорхнуть,

Мне — змеёнышей новых родить!

Синица

Не думай, что поймал синицу,

Меня в руках не удержать.

Я и монашка и блудница,

Со мной напасть и благодать.

Чего ты ждёшь от нашей встречи?

Мой взгляд лукав, а норов крут.

Попробуй, обними за плечи,

Забудешь, как тебя зовут!

В моей покорности — засада,

А в своеволии — печаль,

В моих объятиях — отрада,

И мне тебя не будет жаль

Покинуть, выбравшись из плена

Дрожащих, ненасытных губ, —

Растаю, как морская пена,

Коль сердцу ты не будешь люб.

Но берегись, зажегши пламя

В моей душе! Пощады нет,

Коль стану данницей, ведь дани

Роскошнее не знает свет!

Я заморочу, словно морок,

Душистым хмелем обовью.

Того, кто станет сердцу дорог,

За девять жизней отлюблю!

Не рвите тишину

Не рвите тишину многоголосьем струн,

Гитарные рассерженные недра!

Мне освещают ночь сегодня девять лун,

И гонят прочь тоску четыре ветра.

Коль путь лежит далёк в чужую сторону,

Не выплачешь разлук из глаз усталых.

А пальцы ловят вновь совсем не ту струну, —

Науки расставания им мало.

Рассыплется мираж на тысячи огней,

Песок взметнёт бархан над временами…

Не говорите мне, мол, всё, как у людей,

Я волю выпью жадными глотками.

Меня зовут к себе, курлыча, журавли,

Меня манит в дорогу непогода,

Я ото всех бегу, когда вот тут болит,

Меня не держат день и время года.

Не нравится мой пыл и правильная речь,

Так и подите, полно вам стараться!

А мне и так пора на эту землю лечь,

Мне с нею невозможно обознаться!

Прижму её к себе, — она сладка, как жизнь,

Она горька, как хлеб, и в одночасье

Я с нею улечу в космическую высь,

Где мне дано познать иное счастье.

Не рвите тишину многоголосьем струн,

Гитарные рассерженные недра!

Мне освещают ночь сегодня девять лун,

И гонят прочь тоску четыре ветра.

Слёзы потерь и гражданская лирика

Поминальное

А на погосте шалый ветер

Гуляет в кронах старых лип

И в серебристых листьях ветел.

Стволов засохших слышен скрип,

Цветы последние печалью

Окрасили воскресный день,

И неба голубой эмалью

Им любоваться нынче лень, —

Они головки клонят долу,

Белы от инея. Оград

Могильных чёрный, невесёлый,

Неровный выступает ряд.

Промеж холмов брожу бесцельно,

Смотрю на лица и кресты…

Последней песней колыбельной

Их тешит ветер с высоты.

Из тягомоты утра сонной

Восходят стрелки, не спеша,

Томится в плаче похоронном

Моя бессмертная душа.

Но где, как не у стен погоста

Грустить о жизни, налитой

Безумьем человечьим вдосталь

И к деньгам жаждою пустой?

Я дома выпью рюмку водки

И помяну моих друзей,

Чей путь закончился короткий.

Не знаю я судьбы своей,

Но лишь скучаю бесконечно

По тем, кто были мне близки.

Глупцы считают — время лечит,

Нет, время — в прошлое мостки.

Здесь, на погосте, шалый ветер

Гуляет в кронах старых лип…

Неофиты

Синим бисером сыплется звон колокольный

Вновь отлитых, сияющих колоколов,

Он какой-то игрушечный, даже фривольный,

Но его покрывает, спокойно-суров

И торжественно-долог, как русская песня,

Как натруженный голос, как главный распев,

Бас малиново-медный, плывущий, чудесный…

Гулок, словно набат, его пламенный зев.

А на стыке времён расплескали фонтаны,

Мозаично-картинны, безвкусно-вольны,

Свои струи журчанием солнечно-пьяным

На дворе монастырском у древней стены.

Там палаты надстроены, словно заплатой

Залепили величие прежних красот,

И у матушки есть теперь тоже зарплата,

И она будто лебедь на «мазде» плывёт.

А глаза у монахинь удушливо-вязки,

Осуждающе резко звучат голоса,

Не к лицу им апостольник, чёрный подрясник,

И совсем не зовут присмиреть небеса.

Мы покинули двор, не вкусивши блаженства,

И свечи дорогой не пославши в алтарь, —

Нас не смог впечатлить новодел «совершенством»,

Было очень обидно и времени жаль.

Вновь пришло ощутимое чувство утраты,

Словно к нам в алтари пробрались чужаки,

Для кого они просто не могут быть святы,

Вот торговлишкой здесь заниматься с руки.

У ворот эта чёрная кукла — девчонка, —

Исподлобья глаза, взгляд потухший и злой.

Вслед худою, как ветка, махнула ручонкой…

Мы с большим облегченьем вернулись домой…

Владимир, Рождественский монастырь

На земле — тени облачных стад,

Через Клязьму на горке — собор.

Звук плывёт над рекой, как набат,

Куполов золотится костёр.

Древнерусской земли колыбель —

Гордый город, распахнутый вширь.

Растушёвана неба пастель

Там, где мирно стоит монастырь.

Колокольня его — белый стерх,

А могилы его — чёрный страх.

Взмыли души расстрелянных вверх,

И взывает к отмщению прах.

В лаконичной святой простоте

Этих стен обитали враги,

И в духовной своей наготе

Братских счёт умножали могил.

Здесь никто не узнает имён,

Дорогих не обрящет костей,

Только звон над рекой, только звон

Носит ветер. От Бога вестей

Не дождаться, беспамятным, нам.

Покаяние — совести груз.

Продолжаем молиться врагам,

Умножая вселенскую грусть.

Оскорбляем намоленность мест,

Равнодушно глядим на кресты,

Стыд давно наши души не ест,

Что лишились своей высоты.

И с настырностью круглых червей

Слепо, глухо ползём в никуда,

Позволяя гордыне своей

Приносить ей всё больше вреда, —

Нашей вольной, великой Руси,

Щедро сдобренной кровью в веках.

Но слезами её оросить

Нам однажды придётся за страх.

Нам ответить придётся за лень,

Нам ответить придётся за ложь

И за каждый бессмысленный день,

Что пропал для души ни за грош.

И, достигнув кромешных низин,

Где паденье своё завершим,

Может, вспомнит из нас хоть один,

Что для тела всего лишь аршин

Уготован, а духу меж звёзд

Словно птице бессмертной лететь…

Мы мостим себе в царствие мост,

Где не властны ни зависть, ни смерть,

Где земное богатство не в счёт,

Где владыки восшествуют в ад,

Где одних воздаяние ждёт,

А других — райский сад. Райский сад.

По писанию

Багровеет рассвет кровью рыбьей,

Сквозь белёсый сочится туман.

Сено с вечера сиверко вздыбил,

Предвещая в ночи ураган.

Скит Мещерский попал в передрягу —

Наломало кругом сосняка,

Дуб столетний повален к оврагу,

Загорожена елью река,

Березняк наклонился дугою

Так, что больно и страшно смотреть,

Корни вынесло наверх волною,

Что несла разоренье и смерть.

Пострадали зверушки, пичуги,

Всем досталось в кружале ветров:

Кое-где покосились лачуги,

Да снесло пару крыш со дворов.

Протестует недаром стихия,

Это только начало войны.

И ещё будут выходки злые,

Только силы совсем не равны.

Мы, людишки в скорлупках убогих,

Объявив абсолютную власть

Над природой, успеем ли ноги

Унести, чтоб совсем не пропасть?

Копошимся, от лени тупеем,

За удобствами гонимся, лжём,

Но себе объяснить не умеем,

Что за счёт этой шири живём.

Механизмы включила планета

Против злого засилья людей,

И сживёт нас, как мошек, со света,

Коли мы не поклонимся ей.

Мы по Образу созданы Бога,

Но ничтожны в гордыне своей,

Потому нам осталось немного

Быть владыками гор и морей.

Багровеет рассвет кровью рыбьей,

Сквозь белёсый сочится туман.

Сено с вечера сиверко вздыбил,

Предвещая в ночи ураган.

Плач по А. В. Рядинскому

Схоронили тебя, схоронили,

Посредине дождливого дня

Положили в холодной могиле.

На кого ты покинул меня?!

Не успела, опять не успела

Перемолвиться словом с тобой!

Смерть стрелою к тебе прилетела

И поник ты седой головой.

Бесприютные псы твои воют,

Кошка прячется в сени лесной,

И лишь нелюдь гордится собою,

Как расправился ловко с тобой.

По-над Русью пожарища крепнут,

Набирают и силу и власть

Те, кто глохнут с рожденья и слепнут,

И заботятся, как бы украсть.

Ну, а ты был всегда «непрактичным»

С очарованной детской душой,

Не найдённый ни счастием личным,

Ни большою известный мошной.

Умер просто, — как солнце садится

На закате дождливого дня…

Канул в вечность подстреленной птицей.

На кого ты покинул меня?!

Ты мне был как стена за спиною,

Как ближайшая к сердцу родня.

Бесприютной собакою вою,

На кого ты покинул меня?!

Не помнящие родства

Подпоясана туманами,

С синевой обручена,

Зарубцованными ранами

Вся помечена она.

И поля её пропитаны

Кровью русскою живой,

Где лежат сыны, несчитаны,

Под проросшею травой.

Память бьётся канонадою,

Не смолкают плачь и боль,

Где бойцы от пули падали,

У земли иная роль:

Сносят памятники «старые»,

Строят новые дворцы,

Снова гибнут под ударами

Наши деды и отцы.

Что осталось, кроме памяти,

Да и та уходит в ночь…

Застывают слёзы камедью,

Сердцу русскому невмочь,

Как в забвении и бедности

Доживают старики,

Что громили вражьи крепости,

Совершая марш-броски,

Что свободу, словно истину

На своих плечах несли,

И костями с кровью выстлали

Ширь поруганной земли!

У непомнящих нет Родины,

Нет Отечества у тех,

Кто любовь к России продали

За сомнительный успех.

Богом проклятого семени

Наплодились тьмы и тьмы,

Стали чёрной меткой времени

Их, беспамятных, умы!

Гой еси!

Самозванцы на Руси, —

эка невидаль,

Вот как крикнем, «гой еси», —

как и не было!

Но кричи, иль не кричи,

не докличешься,

Ты уж лучше промолчи,

не скопытишься!

Игу скоро сотня лет

окаянному,

Воли не было и нет.

Осиянному

Все зеленому рублю

поклоняются,

Под невенчана царя

прогибаются.

И живет моя страна

не работою,

А одною воровскою

заботою,

Как халявы раздобыть,

рюмку выкушать,

Про нечистые дела

байку выслушать.

И растет себе травой

семя вольное,

Не с славянскою душой,

а разбойное.

«Гой еси»!

И только эхо ответствует,

Да падение народа

приветствует.

И до боли, до крика

так горестно,

Что самой перед собою

мне совестно.

Если выйду я одна

в поле воином,

Остальные ведь сожрут

меня поедом.

Но проезжей для души

нет дороженьки,

Не бывать мне сиротою

у Боженьки:

Там, за мною, встали

предки ушедшие,

Своим подвигом

зарею взошедшие.

Им смотреть на нас

противно и пакостно,

Как Россию

разбазарили радостно!

Самодуровка

На площади открылся филиал

Деревни Самодуровка, ребята!

Там Минину Пожарский простонал,

Как Русь теперь талантами богата.

Они и на коньках и на броне,

Они с мячом футбольным и в полёте…

Какое же ещё в такой стране

Вы примененье площади найдёте?

У нас тут и хоронят и крадут,

Толкают речи и поют концерты,

А балаганом правит главный шут,

Чья память и доселе не истерта.

Он затаился в недрах, в толще стен,

Пустой каркас его врачуют втуне.

Распаду тканей этот хладный тлен

Сопротивляется. А накануне

Смотрел он на парад и комильфо,

Что на траве искусственной резвилось,

Как время, словно древний омофор,

Под ноги в бутсах с мячиком стелилось.

И смех и грех. Погост и сельсовет,

И храм, и срам, и самолёт по средам…

Так веселимся, просто сладу нет,

Встав задом, будто к лесу, к своим бедам.

И князь и мещанин устали вдрызг

От грохота, от суеты и дыма, —

На лобном месте крик, кривлянье, визг,

И членовозы пролетают мимо…

История — раздумий ипостась,

Забыть её, — остаться в чистом поле…

Вам страшно, Минин? Вы, Пожарский-князь,

Не плачете о страшной Русской доле?

А в Самодуровке вьёт карусель

Свои круги быстрее и быстрее…

И некуда нам убежать отсель,

Где лишь нажива смысл и вес имеет.

Усмиряю себя

Усмиряю себя не плетью,

Усмиряю себя вином.

Говорить хочу, только ЭТИ

Не пускают, — молчи с Христом!

Обтекай хоть кровавым потом,

До тебя нам и дела нет.

У поэтов одна работа —

За пилатов держать ответ.

У поэтов кресты из боли,

А лекарство — земля сыра…

Только я всех счастливей что ли, —

Снова в пыточной до утра.

Снова светит срамно и жёлто

Половинка сенной луны,

Да душа моя плачет тонко,

Так, что всхлипы её слышны.

Уроборосом время гложет

Свой короткий шершавый хвост

И меня приглашает тоже

Погулять от земли до звёзд.

Ну, а я оболочкой бренной

До преступного дорожу,

Кубок жизни кроваво-пенный

Я руками двумя держу!

И пускай не идти мне в ногу

С оголтелым концом эпох,

Я сама разгляжу дорогу,

Где был клят и бичёван Бог.

Кремль

Кремль, акрополь, средостенье,

Червем траченный орех,

Кровью плаченое бденье,

Горький, небывалый смех.

Сколько разных самозванцев

Узнавал твой гордый неф,

Скоморохов и урванцев,

И плебеек — королев!

И, овеянный веками,

И, разбухший от измен,

Возвышаешься над нами

В окруженье красных стен,

Переживший и тиранов,

И народ свой на лета,

Собирающий баранов

В зачумлённые врата.

Палестинские напевы

Видишь, едет по земле

танк,

Траки-гусеницы мнут

цвет.

Ты попробуй, на пути

встань,

Вот ты был, а вот тебя

нет.

В том краю лежит большой

крест,

На котором был распят

Бог,

Сам он родом был из тех

мест,

Над которыми висит

рок.

Вот снаряд, он остриём

в цель

Попадает, как игла

в мозг,

И течёт развалин вниз

сель,

И становится пейзаж

прост.

Здесь оливами цветёт

даль,

Но стеною встанет плач

здесь,

Оттого, что пропоёт

сталь

Не благую — смертную

весть.

Смотрит Бог с небес на нас —

вниз,

И туманится его

взор…

Человечеству милей

криз,

Чем без ругани живой

спор.

Снова краской потечёт

кровь,

И безумие взметнёт

крик,

И телам откроет зев

ров,

Вечность чью-то превратив

в миг.

Осипу Эмильевичу

«…Когда-нибудь в столице шалой,

На скифском празднике, на берегах Невы

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы…»

Осип Мандельштам («Кассандре»)

Одышливо ворочается полночь

Среди гранитных плит и мостовых,

Светила к ней не долетает помощь,

Лишь гарь и морось забивают дых.

А лунный диск, туманный и неяркий,

В зыбучих утопает облаках,

И фонари — железные огарки

Желтушно тлеют, да огни в домах

Как маяки неспящего сиротства

Взывают молча к сырости ночной,

И давнее ведут противоборство

С её забвеньем и тягучей мглой.

И, кажется, уже прошли все сроки,

Но тянется и тянется печаль,

И век грядёт неумный и жестокий,

В нутре своём вынашивая сталь

Литых сердец, врачующих любовью

К звериным тяжким запахам. Увы,

Холодной, рыбьей он окрасит кровью

Платок Кассандры с вещей головы.

Память сердца

Мой прадед с Соловков бежал когда-то

Неведомыми снежными путями.

Видать, крепки орловские ребята,

Обветренные ссыльными ветрами.

Фамилия Шухтин, а звать Василий,

Васильевной была моя бабуля…

Тогда людей-то, как траву, косили

В открытую. На всех хватало пули.

Теперь не так. Есть выбор между ****ством

И честью робкой с мелкими шажками,

Разбойным, неприкрытым тунеядством

И болью сердца, — выбирайте сами.

Героев нет с генетикой героев,

Потомки есть воров и изуверов.

А на Руси всегда полно изгоев

И тех, кто примет их «грехи» на веру.

Их голосов услышать не удастся

За ширмой из парадных славословий…

Здесь были, есть и будут только касты

И никогда — ни классов, ни сословий.

Бежать от судеб мира бесполезно,

Бежать к себе самим бывает поздно,

Ведь не спасёт ни занавес железный,

И ни огонь от спячки коматозной.

А память поколений ненадёжна,

Она доселе нас не научила,

Как просыпаться в чистом поле тошно,

Когда вокруг лишь свежие могилы.

Проходит слава, и минуют царства,

И гаснут звёзды на небесном склоне…

А на Руси одни и те ж мытарства,

Лишь вор теперь не тать, а «вор в законе».

Горе России

Куда ни кинешь взор — пустыня,

Иссиня-белые холмы,

Меж ними гладь речная стынет,

Над ними — сизые дымы,

Да лай унылый собачонки,

Да налетевший снегопад…

Слепыми окнами избёнки,

До лета брошены, глядят.

И дед столетний крутит ворот

Колодца. Корень — не старик.

Отшельником, как старый ворон,

Он зимовать один привык.

Накроет снегом деревеньку,

Её корявые сады,

Где по зиме видны давненько

Лишь одинокие следы…

Москва

Стремительно рождается рассвет,

Распяливая огненное жерло,

Где старых улиц слышен юный бред,

Как оголённый звук стального нерва,

И, раздвигая битой старину,

Снуёт машин неласковое племя,

Недавно объявившее войну,

Чтоб сваи вбить в Москвы седое темя.

Она кряхтит и отдаёт приют

Тем, кто к её красотам равнодушен,

И краны заполошные снуют,

Бетон втыкая в пятаки отдушин,

Где обликом спокойным и родным

Гордились люди, любовались ветры…

Но память тает, словно лёгкий дым,

И слышится лишь «метры, метры, метры»

В метрической системе этих лет,

Что сузили Московские пространства…

Увидится ли разума просвет

Во славу «молодого» государства?

Гляжу вокруг, и множится печаль:

Никто не смотрит вдаль, живя в минутах,

И то сказать, а как увидеть даль

В высотных этих, ненадёжных путах?

Как разглядеть, что всё одно и то ж,

И человек не богатеет духом,

Крепчают равнодушие и ложь…

Так молодится древняя старуха

По воле негодяев и рвачей,

Веками продающих первородство,

Что город мой становится ничей

И рвётся ввысь с оттенком превосходства

Над теми, кто дарил ему тепло,

Чья боль его и радость оживляли…

И бьётся века хрупкое стекло,

И ранит сердце, и вернёт едва ли

Любовь к себе безвкусицей мостов,

Гирляндами торговых гнутых балок

Оставшийся от города остов, —

В американской прыти скуп и жалок.

Он — бывший Рим и новый Вавилон,

Где вой и скрежет надрывают небо

И заглушают колокольный звон,

Всю явь былую обращая в небыль…

Немного юмора

В очередь, сукины дети

В очередь, сукины дети, в очередь,

Только не делайте вид, что забыли,

Как апельсины грузятся бочками,

И как воруют без шума и пыли.

Новый год, говорите, по-старому?

Что ж вы хотели, чего-то другого?

Хлеба купите, зрелища — дарово,

Прыгайте вверх, пролетарии слова!

Вот вам обычное в ярких обёртках,

Как обещание обнищания.

Не касается лишь тупых и вёртких,

Остальным же — напрасное тщание.

Кто сказал, что фальшивки не к радости?

Кто заметил подлог, — сумасшедшие…

Узурпаторство — без сроков давности,

Всё измельчится или истешется…

В очередь, сукины дети, в очередь!

Вы за славою? Притормозите! Ну?!

Не разбирает пока что оторопь?

Милости просим, милые, на войну!

Был ли восход невредим от печали?

Было до нас, будет после и между:

Не устоять мотыльку против стали,

Стали никак не разрушить надежду…

Виски пьём

Виски пьём, — напиток крепкий

И похож на самогон.

Он весьма, замечу, меткий,

Но не сваливает в сон.

Десять лет ему от роду,

Он — весёлый старичок,

И душистей год от году.

Всё, поехали. Молчок.

Вот теперь закусим сыром

С виноградом, бастурмой…

Что ещё там к нашим дырам

Вновь прибавится зимой?

Мы не можем экономить,

Есть кой-как, и пить «шмурдяк»,

Из ботвы себе готовить

Не получится никак.

Не приму альтернативу,

Незачем на свете жить,

Коли есть одну крапиву,

Но на «книжках» сор копить.

Пусть детишкам постараться

И придётся для себя,

Главное, людьми остаться,

Нас с наследством не гнобя.

Наливай вторую, что же

Ты так медлишь, ангел мой?

Как тепло ползёт по коже!

Кушай, кушай, мой родной.

Ты доехал, слава Богу,

Как же я тебя люблю!

Жаль, что времени немного,

Ладно, третью я налью!

Весенние больничные старухи

С динамикой последнего прыжка

Иду, пружиню шаг по коридору.

Мне завтра «на свободу», а пока

Наслушаюсь нелестных разговоров.

Сидят старухи, как солдаты, в ряд, —

Не языки — шпицрутены в занозах, —

И обо мне вполсилы говорят,

Чтоб слышно было этакой «стервозе»:

«Идёт, как пишет!» «Знать, из королев!»

«Глянь, нацепила на себя корсеты!»

«Вишь, говорят, она из старых дев!»

«Нет, под подушкой прячет пистолеты!»

«Связала шаль из разных лоскутков!»

«На целую-то ниток не хватило!»

Старухин приговор всегда суров,

Пусть даже завтра ждёт её могила!

Ей о душе б поплакать, но она

Свой кислый бок двумя перстами чешет

И, гнева «справедливого» полна,

Язык на ком-то непохожем тешет:

«Не встанет рано — очередь занять

На процедуры!» «Экая гордячка!»

«Всё б ей по лесу бегать и снимать!»

«Небось в кармане папиросок пачка!»

«Гляди, гляди, как бровью повела!»

«Ах, как она нам, сёстры, надоела!»

«Туда-сюда всё ходит!» «Есть „дела“!»

«А мы-то с вами маемся „без дела“!»

«Не сядет с нами посмотреть кино!»

«И мужики к ней липнут, вот придурки!»

«Да ей самой как будто всё равно!?»

«Она бы с ними выпила „микстурки“!»

«Откуда что берётся, вот чума!?»

«Не молодая, а бежит, как кошка!»

«Я бы под глаз ей стукнула сама!»

«Да что ты, сразу выбросит в окошко!»

Я слушаю невольно этот бред

И думаю, ну, чем же не Стихира?

Но настаёт спасительный обед,

И глохнут языки. Тепло и сыро

На улице. Оранжевый кобель —

Цепной бедняга — сторожит ворота,

И падает, звенит вовсю капель,

И мне домой до ужаса охота!

Стукачи

Стукач совсем не ровня стукачу:

Один стучит с оглядкой, хоть и много,

Другой башкой стучит по кирпичу,

А третий редко, но зато — на Бога…

Хении XXI века

Золотоглаво и серебромудро

Иные сразу в вечность вознеслись.

Им повернуться лишний раз не трудно,

Трудней на смертных глянуть сверху вниз.

Они стоят, и велики и прямы,

А мимо проплывают облака…

Зачали их не папы и не мамы,

И в гении их вывела строка.

Как дальше жить, когда такое рядом

Величие? Захватывает дух!

Живём мы все как раз у них под задом,

Что тешит обоняние и слух.

Любовью полон мир

Старый сквер

Тих и безлюден старый сквер,

И в графике его тончайшей

День растворился, скучен, сер,

И небо — на ветвях, не дальше,

Раскинуло свой сизый флёр

Со снегом первым вперемешку,

Лишь куполов горит костёр

Церковных. И таит усмешку

В холодных лужах старый фавн —

Ноябрь, к безумствам равнодушный,

Да цаплею кивает кран,

Его дыханию послушный…

Осень в Мещере

Туман ползёт, змеится между сосен.

Скользит в воздушных струях жёлтый лист.

Здесь, в девственной глуши, крадётся осень

Под тоненький синичий пересвист.

Виньеткой золотой стоят берёзы,

И зелени хвоистой крепок дух, —

На розовых стволах застыли слёзы

Янтарные смолы. Усталый слух

Приемлет тишину, как озаренье,

А сердце замирает от красот,

Явившихся счастливым избавленьем

От города, где радость не живёт.

То клоунада, то опричнина

То клоунада, то опричнина,

И крестный путь один на всех.

Есть Бог, уставший от импичмента,

И возведённый в степень грех,

И мелочность, и ширь безмерная,

И дух, и мерзостная вонь,

И пьянства маета бездельная,

И сердца праведный огонь, —

Всё в нас. В беспамятстве ли, удали

Свой жертвенный верстая век,

Героем станешь или пугалом, —

Ты сам решаешь, человек.

И в этой тяжкой мгле безвременья,

Где гибнут души, меркнет свет,

Нам разрешиться бы от бремени,

Припомнив с Господом завет.

Нам выпростаться из невежества

Давно бы надо, да никак,

Ведь солнце разума не брезжится

Там, где хозяйствует кулак.

Жизнь провожая эфемерную,

Лишь в вере обретаешь твердь,

И с ней пройдя сквозь мрак и тернии,

Не так уж страшно умереть.

Подай мне, Господи! Утренняя молитва

Подай мне, Господи, ума,

Ты знаешь, мир без мысли пуст.

Слова я подберу сама,

Исторгнув их из этих уст.

Пусть молвят грешные уста

О нищете и зле сердец,

Чья суть животная пуста,

Бесславен путь, жесток конец.

Подай мне, Господи, любви,

Ты видишь, мир безумьем клят.

Мои сомненья умали,

Иных не надобно наград.

Пусть будет толика тепла

Моим успехом в жизни той,

Что я измерить не смогла

Твоею жертвою святой.

Пошли мне, Господи, врагов,

Чьи аргументы грязь и ложь,

Кто за пятак убить готов,

Чья правда — деньги, сила — нож.

Пусть мне достанется хула,

Что предназначена Тебе,

Узнаю я — не зря жила!

Не откажи своей рабе!

Пошли мне, Господи, глоток

Воды святой и хлеба кус,

Ещё пошли в саду цветок

И воздуха студёный хруст…

Я слишком многого прошу,

Прости же мне, Спаситель мой,

Что вновь перед тобой грешу, —

Ты знаешь Сам, как быть со мной!

Всё исполнилось, всё исполнено

Всё исполнилось, всё исполнено,

Ни вины, ни развёрстых ран.

Лишь покойные просят помину,

Да неведомый подвиг дан

Стёкла вечности запотелые

Освещать фитилём души,

Говорить слова неумелые,

Жизнь свою до конца вершить.

Похвальбу мою, Боже праведный,

Не услыши, — Ты дал мне крест,

Я несла его кладью каменной

По дорогам времён и мест,

Не бросая, не зная устали,

Не кусая своих локтей,

Не боясь человечьей пустыни,

Не надеясь на Твой елей.

Вырастая из рубищ гордости,

Омываясь в своих слезах,

Вымеряя глубины подлости,

Познавала я Божий страх.

И теперь мне мой крест не кажется

Ни великим, ни тяжким, нет.

Наступила пора отважиться

Дать Тебе непростой обет:

Не кичиться шагами-пядями,

Что прошла по юдоли слёз,

Быть довольной седыми прядями

В тёмной гуще моих волос,

Не желать ничего сверх прибыли,

Что послал Ты, меня щадя,

Поминать тех, кто раньше выбыли.

Ни о чём не жалеть, уйдя.

Ветер

Кудесник мой, таинственный рассказчик

Полночных сказок, ветерок с равнин,

Твой монотонный голос тих и вкрадчив,

Ты грёз полночных давний господин.

К твоим устам, как флейты, тянут трубы

Печные дымоходы, ночь длинна…

Одно лишь имя произносят губы,

Одна луна на небе, я — одна.

Нет, не больна тревогой обладанья,

Уже не жду неутолимых бед,

И всё дороже мне его молчанье

И рук родных волнующий привет.

Нежданной, непорочной радостью

Нежданной, непорочной радостью

Из сада вешнего сквозит,

Я восхищаюсь каждой малостью,

Что мне о счастье говорит.

Родит земля цветок лазоревый,

Из улья вылетит пчела…

Лишь только б твердь с землёй не спорила

И к людям ласкова была.

Забьёт родник из недр украдкою,

В лучах зари блеснёт роса…

Я всей своею жизнью краткою

Стократно славлю небеса!

Печаль о встрече

Печаль бессонная бездонна и горька.

Засохшей бабочкою, привкусом ванильным,

И тонкой шёлковою сеткой паука,

И Кузмина на книжной полке томом пыльным

Рискнёт напомнить о себе она сама,

Воздушным комом проскользнув внутри гортани…

И лето минет, и опять придёт зима,

И осень вновь меня бессовестно обманет.

Махнёт в окошко стылой веточкой сирень,

Развесят клёны пятерни охряной жести,

И звездопадом дни мелькнут, но главный день

Придёт тогда, когда мы с ним не будем вместе.

И снова время между пальцев проскользнёт,

Потупит взор мой голубиный рыцарь крови…

Я буду ждать его прихода целый год,

Один из тех, что мне судьба предуготовит.

Моему учителю и другу Анатолию Рядинскому

Какая пустота… ты веришь? Я не верю,

Что нам легко уйти из этой синевы!

Не верю, что, закрыв тихонько эти двери,

Отгорожу себя от света и травы,

Отгорожу себя от вкуса талой влаги,

От ветра на лице и запахов земли…

Не верю! Никогда! Мне жизнь — хмельнее браги,

Пьянящей сердце так, что, сколько не внемли

Мелодиям её, а будет только мало,

А будет не в запас, — лишь жажду утолить.

Нет, чтобы навсегда из жизни я пропала,

То надобно не тело, — душу погубить…

Ты приготовь и мне одесную местечко,

Мы встретимся, и ты подставишь мне плечо…

Замкнутся жизнь и смерть в незримое колечко,

Где твой недолгий свет любовью позлащён.

Семистрельная

Семь жал, семь востренных лезвий

Вонзилось в святую грудь.

Не рана, — а вражий вензель,

Не тайна, а крестный путь.

Её не сломили годы,

Она и в крови — чиста,

Ей храмов не тесны своды,

Где есть вертикаль креста.

Она не нахмурит брови,

Её омофор широк,

А сердце полно любови,

Хоть облик высокий строг.

Молчальница, ангел нежный,

Взгляни, как кромсают Русь,

Где стрелы свистят, как прежде,

И всюду пирует гнусь.

Взойди над землёю нашей,

Покровом своим взмахни,

Пусть станет пределов краше,

Где наши считают дни.

Пусть будут моей молитвой

Слова, что тяжеле слёз,

И самой последней битвой

Закончится время гроз!

Пусть матери, словно птицы,

На воле растят птенцов,

И даже во сне не снится

Распятье им их сынов!

Снег сеется сквозь ледяные сита

Снег сеется сквозь ледяные сита

Мукой на карамельно-стылый лес,

Им вся округа спящая укрыта,

И лапы елей пробуют на вес

Прилипчивую тяжесть поднебесья,

Нежданно вновь прильнувшую к земле…

И, если нынче лёд на речке треснет,

То и весна объявится смелей.

Потянутся поутру, полосаты,

Синея, тени на рябом снегу,

И выкатит свой ярый диск бокатый,

Как блин горячий, солнце. На бегу

Разбрызгивая лучики калёны,

Раззолотит сиянием своим

Кору сосны, сухие листья клёна,

И кончится одна из долгих зим!

Две птицы

Птица боли с клювом чёрным

Распласталась на плечах,

Стала в сердце увлечённо,

Горячо она стучать.

Ночь дымилась за окошком

Снежной, вьюжной пеленой,

Кралась медленно, сторожко,

Как убийца нанятой.

Пуповину с жизнью бренной

Чёрной птице не склевать,

Ей ли, сыти оглашенной,

Песню мне допеть не дать?

Ей же, этакой вороне,

Ночи чучелу, во мне,

В сердца кровяном бубоне

Пеплом вызреть на огне!

Пусть она меня боится!

Не нагнать ей болью страх,

Ведь уже слетела птица

С белым утром на очах,

И своим пером воздушным,

Перламутровым крылом

Отгоняет морок душный,

Что истаял над челом.

Женщина

Кем тайнопись разгадана твоя,

В живородящем выношена чреве?

О, женщина, коварная змея

И мать, подобная прабабке Еве!

Роскошный идол и простая мышь,

Вирсавия и Макбет из-под Мценска,

Царицею ты на мужчин глядишь,

Но, как низка твоя самооценка!

Ты пасть готова из-за кошелька,

Но за любовь снимаешь крест нательный,

Грязнее грязи ты, но велика,

Когда и жизнь потратишь безраздельно,

И всю себя на врачеванье ран,

Чужую боль воспринимая тонко…

Но как ужасна ты, творя обман,

И убивая своего ребёнка!

Ты — зло и панацея от обид,

Источник наслажденья и потери…

Перед тобой весь мир не устоит,

Не то что в рай заржавленные двери…

Кем тайнопись разгадана твоя?

Где есть сосуд с подобным содержимым?

О, женщина, забвением поя,

Ты опьяняешь так неудержимо!

Нищий

Лебяжьим пухом, снежным покрывалом

Окутанная, вьюжной белизной,

К заутрене я давеча бежала.

К калиточке приладившись резной,

У церкви скромно притулился нищий,

Для обогрева рюмочку приняв.

Смотрел, как прихожане мелочь ищут,

Кто «крупные» с утра не разменял.

Его лицо, по-философски важно,

Обрамлено пощипанным тряпьём…

Не отказался б он и от бумажных,

Свой лоб намокший осенив крестом.

Но падала в картузик мелочишка,

И нищий приговаривал: «Дай Бог

И вам всего того же!» Он не слишком

На самом деле вдумываться мог

В свои слова здесь, на морозе, стоя.

И лишь Спаситель в царствии своём

Шептал ему привычно: «Всё пустое,

Мы здесь с тобою лучше заживём!»

Мчалась ветреная погибель

Мчалась ветреная погибель —

Снежный кипенный ураган

С удалым молодецким гиком —

Вьюжный, бравурный хулиган.

В переулке Кривоколенном

Серебристый тончайший пух

Растрепал он подпушкой пенной,

Вздыбил ворохом. Шумный дух

Вдруг ослабил. Притихнет,

Ляжет, как умильный, послушный пёс?

Нет, он норов опять покажет

И сугроб, словно белый воз

Вдруг рассыплется… Только полы

Разлетятся мои поврозь…

В этом вихре хмельном, весёлом

Мне запутаться довелось,

Заплутать, завертеться, сгинуть,

Прянуть с вольницей на простор,

Вместе с ветром отважно гикнуть,

Сигануть в ледяной костёр!

Саламандрой живой кружиться

В бесконечной летящей мгле,

И со всей суетой проститься,

Той, что принята на земле…

Крещение

В храме тихо звякают бутыли,

Да стекает струйками вода.

Небеса чертог свой отворили,

Только вышла первая звезда.

Сам Христос омылся в той купели,

Где Креститель ждал его приход,

Иордана струи песню пели

И сиял роскошный небосвод…

Иерусалим стоит на Истре,

Как прообраз тех священных мест,

Где спустился Дух незримой искрой,

К тем, кого коснулся Божий перст.

На Крещенье — снежные сугробы…

Проруби дымятся на Руси

Исцеленьем от вражды и злобы.

Окунись и лик свой ороси,

Остуди желанья тесной плоти,

Где томится птицею душа,

И позволь ей, как Дарам в кивоте,

Хоть одно мгновенье, не спеша,

Отдохнуть в раздумчивом покое,

И прозреть, и сделать верный шаг…

Ведь для жизни самое простое

Нужно, если ты себе не враг!

В храме тихо звякают бутыли,

Да стекает струйками вода.

Небеса чертог свой отворили,

Только вышла первая звезда…

Лунными мазками

Лунными мазками

Тронет ветер рябь,

Мелкими шажками

Пробежится в зябь.

Озеру и полю

Под его волной

В сумрачной неволе

Не знаком покой.

В строгости картинной

Ясен каждый звук,

С тенью соловьиной

В небе белый круг…

В сумраке сонном

В сумраке сонном, в вялом рассвете, в дали седой

Вновь зародился, тих и бесцветен, день молодой.

Воздух недвижен, капли на елях — слёзы дождя,

Неба осколки в лужах зеркальных зябко дрожат.

Знак увяданья — рыжие листья пали в траву…

В думах осенних я увязаю, тем и живу.

Граем прощальным, тонко и нежно птицы кричат,

Бедному сердцу в вёсны тропинки нету назад.

Где-то дороги вьются за далью, манят меня,

Вот бы мне осень в сердце вселила силу огня!

Только безмолвно ветру кивают кроны берёз,

Да пробирает вечную душу, студит мороз.

Россия

На каждый век по две войны и смуты,

Да казнокрадов борзая толпа.

Стоит она, — раздета и разута, —

Как девка у позорного столпа.

Секло её то градом, то шрапнелью,

И надругалось всё ворьё подряд

Поодиночке или же артелью,

Ей поднеся забвенья терпкий яд.

Она пока ещё жива и дышит,

Но даже плакать не хватает сил.

Её подол крестом пурпурным вышит,

Тем, что Христос на казнь переносил.

Позвать на помощь, но кого? Ужели

И так не видно, что она в беде?

Её давно угодники отпели,

Мучителям же биться на Суде

В раскаянии, правда, запоздалом.

Да, все ответят за неё сполна,

Кто предал Русь свою хотя бы в малом,

Ведь нас вскормила именно она.

Так что же мы молчим, как будто в мире

Есть что-то, что бесчестия страшней?

Боимся, что «замочат» нас «в сортире»?

Иль с Родины всех выгонят взашей?

Но ведь и нам не миновать расплаты,

Нам, ставшим стадом блеющих овец,

Под чей трусливый хор была распята

Страна бессчётных каменных сердец!

Колыбельная для страны

Баю-бай, страна родная, баю-бай,

Ручки складывай и глазки закрывай.

Я спою тебе, страна моя, спою,

Ты во сне послушай песенку мою.

Вакханалия дневная замерла,

И река волнений в лету утекла.

Спи, страна, пускай тебе приснятся сны,

Что не алчны и не злы твои сыны.

Пусть приснится, что цветёшь в сиянье лет,

Что воров и шептунов в помине нет,

Что хранишь заветы предков, помнишь тех,

Кто пытался принести тебе успех.

Что детей своих любимых бережёшь,

Что клеймишь позором подлости и ложь,

Не смешишь народ кривляньем дураков,

Кто за деньги закопать тебя готов,

Что болеешь не хронической бедой,

Что взойдёт заря и завтра над тобой.

Баю-бай, страна советов, баю-бай,

Посоветуй нам, как возлюбить свой край,

Если видим мы не то, что говорят,

Много-много лет, столетия подряд,

И за смехом, что гремит со всех сторон,

Слышу стон я, слышу стон я, слышу стон…

Перед выбором

Клёна ветви леденелые

Простираются в окно,

Свищут ветры угорелые,

Днём на улице темно.

В перекрестье жизни с вечностью

Я стою перед стеклом,

Там, за ним, снегами меченый,

Тайной пропасти разлом.

Там, за ним, за краем времени,

За годами далека

Было мне стократ отмеряно

На грядущие века.

Что теперь молить и прятаться?

Неминучего конца

Будет боль внутри царапаться,

Будут виться у лица

Тени дорогие сродников,

И за кромкою миров —

Лица строгие угодников

С чашами святых даров.

А пока — нечётким абрисом

Я свой вижу силуэт

На окне с больничным адресом,

Зная, — смерти вовсе нет!

Реанимация

«Помни последняя своя — вовеки не согрешишь!» Сир. 7, 39

Между жизнью и смертью — на грани баланс не простой.

Всё пространство пронизано токами чутких приборов,

И душе неуютно в субстанции тела густой,

Посреди недомолвок и тихих вокруг разговоров.

А наследство её — только дым, незаметный для глаз,

А тревоги её — только с Богом грядущая встреча.

Всё проходит, ведь жизнь нам дана только раз, только раз.

Ну, а смерть ото всех неурядиц и промахов лечит…

Ей бы белое платье и в руку — бессмертник-цветок,

Ей бы круг очертить невесомым и призрачным танцем,

Но встаёт она чёрною тенью с косою у ног,

Словно нравится ей, когда люди ухода боятся.

Пожалеть бы её, худосочную данницу грёз,

Что не знает ни дня, ни минуты, ни мига покоя,

Но она пожалеет скорей, у неё всё всерьёз.

Вот, пришла и стоит, и твой облик немногого стоит.

Как назначено, так и отправишься правды искать, —

Воздаяние будет за всё, что моглось и умелось…

А пока ещё — трубки, приборы, уколы, кровать…

И отчаянной жажды дышать неуёмная смелость!

Я сегодня плачу по России

Я сегодня плачу по России,

Горько не от горького вина.

Не корёжу из себя Мессию,

Думаю, — а в чём моя вина?

Чувствую пространство под собою,

Как оно болит, и как темно

На земле, пронизанной враждою,

И худой, как старое рядно.

От хребта Уральского и дале

На восток — пока ещё родня,

Но уже родню в полон отдали,

Может быть, как раз из-за меня?

Что ещё спущу в ломбард китайский

За кусок отравы на столе,

Чтоб мой голос тихий, краснобайский,

Пропищал о красоте полей,

На которых нет ни ржи, ни проса,

Только стены высятся дворцов,

Ведь моя земля — цена вопроса

Над костями братьев и отцов.

Боже, Боже, я бы на смерть биться

Вышла с борзой шайкою ворья,

Да уже готова плащаница

Для меня, старухи. Как же я

За своей землёй не доглядела?

Лихо! Горе! Тяжек мыслей гнёт,

Что моей Руси больное тело

По частям антихрист раздаёт.

Гудит земля

Гудит земля, — копыта табуна

Сминают ковыли, играет ветер

В лощёных гривах, катится луна

Под ноги скакунам. И снова бредит

О вольной воле, ввысь летит душа,

Едва касаясь крон могучих сосен.

И сыплется берёзовая ржа

Там, где ступает величаво осень.

Меж этих редколиственных равнин

Ещё жива, ещё звучит свобода,

Как ритм дыхания, как дух един,

Как бег коней в объятьях небосвода…

О, Русь моя, тебе ли горевать!

Лишь сон стряхни и поведи плечами,

И сгинет полчищ инородных рать,

Что рьяно тычет в грудь твою мечами,

Что алчет разорить тебя и сжечь,

Смести с лица земли, увлекши в праздность,

Отняв твои достоинство и речь,

Что было б хуже самой страшной казни.

Но верю я, — ты не поддашься, нет,

И в недрах твоих вызреет отвага,

И эти земли вымахнут в рассвет,

Как табуна стожильная ватага,

Почуяв вкус и запах новизны

В осенней прели, в предрассветной хмари,

Чьи поступь и движения грозны

В хмельном размахе, в удалом угаре!

В череде повторений

В череде повторений бледнеют условности света,

Размываются линии судеб, мельчает народ…

Примелькавшись в толпе королей неприметным валетом,

Не кружу по спирали, в трудах продвигаюсь вперёд.

Там, где дамы достали наружу интимные части,

Там, где дым коромыслом и пол, данный Богом, презрет,

Не стараюсь прибиться ни к власти, ни к масти, ни к касте.

Я — солдат на посту у рассудка — обычный валет.

И, когда сгинут так же легко и бесславно, как прежде,

Все невзрачные идолы царства обманутых грёз,

Ветерану любви, мне, краплёному правдой невежде,

Летописцу рассвета безумия хватит ли слёз?

Отворятся однажды приделы и рая и ада,

Чтоб колоде придать запредельный расклад бытия…

Но, какая меня будет ждать в этих кущах награда,

В эмпиреях, где «мы» снова будет важнее, чем «я»?

Катится яблоко…

Катится яблоко под ноги,

Август прохладен и пуст.

Хмеля душистые розбеги

Обняли розовый куст.

Сердце царапает тонкою

Болью ли, давней тоской,

Словно бы веткою ломкою

Под торопливой рукой.

Облако — пёрышком выпавшим

Из белых журавьих крыл…

Знаю душою вызревшей —

Ты только меня любил.

Под небесами

О, эти небеса! Роскошная фелонь!

Струится синий шёлк, расшитый звёздным светом.

Великий Млечный Путь холодный льёт огонь,

Рождённый так давно… И чиркают кометы

В провалах пустоты клинками серебра,

И кажется, что музыка вселенной

Настроена на лад покоя и добра

В гармонии своей проникновенной.

И голова моя, закинутая вверх,

Окутанная тьмою и туманом,

Как никогда пуста, а грудь — непрочный мех,

Наполнена томлением. Обманом

Вся жизнь моя была, иллюзией, и вот

Я вижу над собою ту реальность,

Где вечная душа полётами живёт,

Погружена в волшебную астральность.

И там, среди красот неведомых миров,

Скитаясь без волнения и цели,

Она сбирает мёд невиданных даров,

Очистившись в родительской купели.

Нега

Меня опутал кокон пледа,

Он по-верблюжьему колюч.

В непрочной яви полубреда

Скользнул в окошко лунный луч.

Замкнула ночь в свои объятья

Мой тихий сонный уголок,

Где контур сброшенного платья

Струит по стулу мягкий шёлк,

Где скатерть на столе белеет

Старинной кружевной канвой,

И где меня сознанье греет,

Что ты по-прежнему со мной.

В кружале дня

В кружале дня — коловорот огня,

У трясогузки с ласточкой раздоры.

Меня с землёю яблони роднят,

Да красные на грядках помидоры.

Вчера туман разлился ввечеру, —

Не видно звёзд, — к теплу и урожаю.

Малина зреет споро во бору,

А я малину шибко уважаю.

И где шумит Москва, в какой глуши?

Её мне сутолока неизвестна…

Пичужий хор распелся для души,

Которой здесь не скучно и не тесно.

Спущусь к воде, разнежусь на песке,

Где в заводи распластан лист кувшинки,

Держа дрожащий стебелёк в руке

Какой-нибудь неведомой былинки.

И, взором вновь скользя по облакам,

Не углубляясь в прожитые темы,

Я буду течь по жизни, как река,

А реки на Руси мудры и немы…

Прятки со смертью

Смерть на прятках сегодня «вода»,

У креста закосила глаз.

Умер друг, балагур и шкода,

Кто «осален» на этот раз.

Вот прошла, не заметив будто,

Растопырив свои персты…

Ну, хитра! Проступают смутно,

Но всё ближе её черты.

Что за жизнь, — за помином помин, —

Свадеб вроде бы не слыхать,

Лишь землица холмится вровень.

Здесь, на кладбище, благодать!

Выпить рюмку покрепче нешто?

Вдруг по запаху не найдёт

И зелёной дорожкой вешней

Не меня к кресту поведёт?!

А кого? Мне зачем таиться?

Необъятного не объять.

Коль на свет довелось родиться,

То приходится помирать.

ТАМ компания даже лучше,

И надёжней пристроен дух.

ТАМ Господь управдом, не случай,

И земля, говорят, как пух.

Небо занавесилось снегами

Небо занавесилось снегами

И отгородилось от земли.

Двигая неслышно «плавниками»,

Рыбы-люди плавают в пыли.

Снежною извёсткой обозначен,

Мост застыл дугою ледяной,

И поток речной, морозом схвачен,

Вьётся нехожалою тропой.

В пантомиме медленного танца

Улицы плывут и фонари,

И ветра бесшумные кружатся,

Мир стараясь пухом оперить.

За ночь наметут они овины,

На дорогах бросят горностай…

Так по-человечьи тяжко спины

Крыши перетрудят… Каравай

Перед домом зимушка водрузит

А на нём цукаты — снегири,

Да снежинок сахарные друзы…

Всё займётся в пламени зари,

В розовом безудержном сиянье, —

Вкусно, хрустко, щебетно, светло…

В ювелирном сканом одеянье

Выйдет утро и зажжёт стекло,

На котором набросает шпатель

Стужи свой невиданный эскиз,

А небесный солнечный старатель

Будет улыбаться, глядя вниз…

Я всю ночь, всё утро тихо млею

От красот немыслимых. Когда

Я сама вот так писать сумею?

Но язык мой скуден, вот беда!

Мне тонов с полутонами звуков,

Красок всех в душе не удержать,

Но кладёт Господь в живую руку

И на лоб — святую Благодать.

И токую тетеревом серым

Вновь о том, что вижу и люблю

В этом мире млечном, мире первом

И последнем — радостно пою!

Тимофеева Наталья, 2009 год

Content

Холсты
Стихи и песни
Наталья Тимофеева

Ювенальные вирши (1968—1976гг)

Родная обитель

Бедолаги

В сумерках

Снег невесом

На автобусных билетах

Старый дом

Стихи для детей

Лунный страж

Ночная прогулка

Лунная лягушка

Дождь

Любимчик

Летний ливень

Холсты

Старые часы

Речитатив

В сумерках

Звучание

Человече

Застенчиво, доверчиво, печально

Солнце ходит по малому кругу

Докучливо, рассеянно, тревожно

Сила слова

Её величество ночь

Мыслью светлой, но печальной

Белорыбица

Сентябрь

Цикл «Наедине»

Сны разума

Обычный век

Слива

Утренняя гроза

Вечерняя гроза

Нереально, волшебно, пространно

Небесная рачевня

Предосеннее

Август

Бабочка

Едва касаясь

Луна пошла на убыль

Лесное

Раздумье

Берёзовая роща

Наваждение

Тихий вечер в Торжкове

Летняя ночь

Рассветная мелодия

Небо стыло, синё и огромно

Келейно, камерно, тишайше

До успения

Песни жёлтой канарейки

Курортный романс

Преобразую сложное в простое

Как во граде

Не бередите сердце мне

В восторженном раю

Ах, не стать бы мне чёрным вороном

Марине

Весенняя фантазия

Синица

Не рвите тишину

Слёзы потерь и гражданская лирика

Поминальное

Неофиты

Владимир, Рождественский монастырь

По писанию

Плач по А. В. Рядинскому

Не помнящие родства

Гой еси!

Самодуровка

Усмиряю себя

Кремль

Палестинские напевы

Осипу Эмильевичу

Память сердца

Горе России

Москва

Немного юмора

В очередь, сукины дети

Виски пьём

Весенние больничные старухи

Стукачи

Хении XXI века

Любовью полон мир

Старый сквер

Осень в Мещере

То клоунада, то опричнина

Подай мне, Господи! Утренняя молитва

Всё исполнилось, всё исполнено

Ветер

Нежданной, непорочной радостью

Печаль о встрече

Моему учителю и другу Анатолию Рядинскому

Семистрельная

Снег сеется сквозь ледяные сита

Две птицы

Женщина

Нищий

Мчалась ветреная погибель

Крещение

Лунными мазками

В сумраке сонном

Россия

Колыбельная для страны

Перед выбором

Реанимация

Я сегодня плачу по России

Гудит земля

В череде повторений

Катится яблоко…

Под небесами

Нега

В кружале дня

Прятки со смертью

Небо занавесилось снегами