Вик Джеймс

Темные Дары

Книга 2. Огненный город

Vic James

TARNISHED CITY

Copyright © Vic James Ltd., 2017

All rights reserved

© Н. Г. Гордеева, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моему брату Джонатану.

Спасибо, что занимался цифрами и позволил мне погрузиться в работу со словами.

Пролог

Дженнер

В густой тени деревьев Дженнер с силой натянул поводья. Конь вздыбился и захрапел.

Дженнер оглянулся на дом. Кайнестон сиял в темноте. Ему казалось, никто не заметил, как он выходил. Дженнер не хотел, чтобы кто-нибудь из членов семьи видел, что́ ему удалось. Или не удалось.

Это последний шанс для Аби. И у него должно получиться.

Как Дженнер ни умолял, отец безапелляционно заявил, что Аби с родителями должна отправиться в Милмур, только там им и место после того преступления, которое совершил ее брат. Машина за ними прибудет завтра, поэтому он должен выпустить Аби сегодня ночью.

Дженнер подошел к мерцающей стене Кайнестона и положил на нее руку. Влажный мох щекотал ладонь; Дженнер еще плотнее прижал руку, почувствовав кирпичную кладку. От его прикосновения вспыхнул и потек свет, словно раствор между кирпичами превратился в расплавленное золото.

В эту минуту Сильюн, хранитель ворот, узнал, что его брат здесь. И времени у него осталось немного.

Впервые Дженнер увидел Аби у этой стены семь месяцев назад, когда они с Сильюном встретили семейство Хэдли и препроводили его в поместье. Завтра Сил выставит их всех за ворота, если он, Дженнер, не сделает того, что у него никогда не получалось. Как представитель рода Джардинов, он мог прикосновением заставить ворота проявиться. Но не мог их открыть.

Сердце бешено заколотилось, когда кованые ворота начали вырисовываться. Свет Дара потек вверх, распускаясь цветами, извиваясь виноградной лозой, превращаясь в птиц с огненным оперением и причудливых зверей. Раскаленный добела огонь обвился петлей вокруг вензеля семьи и замер. Дженнер едва не задохнулся от явленной красоты. Почти десять лет он не позволяет себе прикасаться к стене и проявлять ворота; это единственное чудо, на которое он способен, и осознавать это невыносимо. Еще труднее с этим смириться.

– Я помню тот год, когда тебе исполнилось тринадцать, – раздался голос у него за спиной. – Ты практически не отходил от стены. А потом перестал к ней даже приближаться. Я все гадал: тебе отец запретил или ты просто оставил тщетные попытки?

Дженнер резко развернулся, негодуя и не понимая, как Сильюн мог так быстро здесь оказаться. И как он мог не услышать его шагов?

– Пробуешь, получится ли у тебя то, что не удалось Лии и Либби? – спросил Сильюн. Он имел привычку припоминать плохое. – Помнишь, тогда все случилось именно здесь. Не хватает Гавара и Абигайл, мы могли бы устроить реконструкцию.

Дженнер оторвал руку от стены и сжал в кулак, сдерживая желание залепить пощечину младшему брату. Он не собирался глотать наживку.

Или это возможность? Сил своенравен и непредсказуем, никогда нельзя угадать, на какую любезность он вдруг расщедрится.

– А ты не хочешь открыть ворота? Для Абигайл.

– Вопреки желанию отца?

– А когда желание отца для тебя что-то значило? Любое желание, кроме твоего собственного?

– Ну, – весело произнес Сильюн, – коли ты так просишь…

Он отряхнул руки и посмотрел на своего черного коня, спокойно щипавшего траву у кромки леса. По всей видимости, Сильюн возник у ворот так быстро, потому что был где-то неподалеку.

– Нет, подожди! Прости. – Дженнер схватил Сила за руку. – Я просто сильно нервничаю. Аби должна была погибнуть, когда рухнуло Восточное крыло. А после того, что сделал ее брат… Она просто в шоке. Она не заслуживает того, чтобы оказаться в Милмуре.

– В таком случае, – Сильюн повернулся к нему спиной, – сам открывай ворота. Ты же за этим сюда пришел, не так ли? Хочешь посмотреть, может ли сильное желание сотворить чудо?

Голос брата прозвучал насмешливо. Дженнер знал, что Дар защищает Сильюна, и только это сдержало его охоту в полной мере выразить свой гнев.

– Сильюн, твоя ненависть напускная или ты действительно меня ненавидишь?

– Дженнер, только один человек испытывает к тебе ненависть – это ты сам. И не надо убеждать себя, будто зрители мешают тебе проявить Дар. Я постоянно наблюдаю, как ты делаешь попытки и каждый раз терпишь фиаско.

Дженнер и не надеялся, что он сможет открыть ворота для Аби, как бы он того ни хотел. Но его охватило яростное желание доказать Сильюну, что тот не прав.

Дженнер ухватился за ворота и потянул их. И тут же вспомнил, что и Лия тогда с таким же отчаянием пыталась их открыть. Он подъехал в тот момент, когда Гавар достал пистолет и застрелил ее. Ни тогда, ни после он не мог понять этого поступка.

Ворота не поддавались Дженнеру, как тогда не поддались Лии и маленькой Либби. Несмотря на огненное сияние ворот, руками он ощущал холод чугунного литья.

Дженнер заранее знал, что все так и будет. Он знал, что все его попытки будут тщетны. И все же ярость и горькое разочарование захлестнули его.

– Ты доволен?! – крикнул он Сильюну, испытывая унижение, что тешил себя пустыми надеждами.

И вдруг Дженнер ощутил – что-то течет тонкими струйками по венам, пульсирует в запястьях. Стекает теплом по пальцам, словно он держит руки над огнем. Он был в нем, как его собственная кровь.

Дар.

Дженнер повернул голову и посмотрел на брата. В темно-карих глазах Сильюна огонь ворот отражался крошечными искорками, но на его лице не отражалась та надежда, что осветила лицо Дженнера. Сильюн нахмурился.

И Дженнер понял – все очень плохо. Ворота не открывались. Дар, возможно, и тек по его венам, но казалось, его запястья были вскрыты и Дар вытекал наружу. Дженнер растопырил пальцы и уставился на них в недоумении, он понял, что горячие золотые струйки вытекают из кончиков пальцев.

Дженнер сжал рукой запястье, словно хотел остановить вытекание Дара. Хотя знал, что это бессмысленно. Тепло быстро остывало. И ощущение присутствия Дара исчезло.

Сильюн пристально смотрел на него.

– Я думал, возможно… – произнес он без тени насмешки, даже как-то неуверенно и покачал головой. Длинные волосы упали ему на лицо. – Лучше иди и скажи Абигайл и ее семье, какая участь их ждет.

– Что ты сделал?! – выдохнул Дженнер. – Что это было?

– Эксперимент. – Сил демонстративно вздернул подбородок. – Не все эксперименты заканчиваются успехом.

– Как ты посмел?! – выкрикнул Дженнер. – Кто дал тебе право так играть со мной? Я не объект для твоих экспериментов. Я все-таки твой брат, хотя вы с Гаваром весьма сожалеете об этом.

– Я никогда не сожалел, что ты мой брат, – спокойно ответил Сильюн. – И прости меня.

– Простить за то, что ты не открыл ворота и не дал Аби возможности сбежать?

Выражение раскаяния так быстро слетело с лица Сильюна, что Дженнер засомневался, а не почудилось ли ему, что оно на самом деле там было.

– Конечно, я не за это прошу прощения. Тебе нужно сказать Хэдли о решении отца. Хотя лучше подождать до утра. Сегодня ночью я должен передать Люка в руки Кровану, и сделать это надо до того, как они об этом узнают. Пусть они хорошо выспятся. Более того, я не хочу, чтобы они каким-то образом вмешались в это дело.

Сил свистнул, подзывая коня, тот подбежал рысцой и встал как вкопанный, позволяя хозяину одним махом взлететь в седло. Взгляд Сильюна задержался на стене, затем он натянул поводья и быстро исчез из виду.

Дженнер тоже повернул голову и посмотрел на ворота: с какой это прихоти брат распахнул бы их?

Конечно же, ничего подобного не случилось. Яркое сияние ворот померкло. Птицы и животные исчезли. Виноградная лоза и цветы скукожились. Контур ворот едва мерцал в темноте.

Дженнер опустил взгляд на свои руки. Короткое мгновение он чувствовал его присутствие. Присутствие Дара в теле, живого, как кровь или дыхание. Как он может без него жить, ходить, разговаривать?

В эту секунду Дженнер готов был все отдать, лишь бы обрести Дар.

Все отдать!

Когда он поднял глаза, ворота окончательно исчезли.

1

Люк

Ночью за Люком пришли.

Утренний суд, больше похожий на фарс, признал Люка виновным в преступлении, которого он не помнил и – в чем он был совершенно уверен – не совершал. После суда Гавар Джардин притащил его из Восточного крыла Кайнестона в маленькую комнатенку, что находилась где-то в подвалах под кухней, – каменный мешок, где было холодно и темно.

Люк нащупал в темноте массивный деревянный стол и несколько пустых бочек. В воздухе пахло плесенью и чем-то кислым, и запах этот прилипал к телу, лез под кожу. Кайнестон был не из тех поместий, где имелись подземные казематы, да и Джардинам не нужно было запирать людей, чтобы сделать их безопасными для себя. Скорее всего, его посадили в винный погреб, которым давно перестали пользоваться.

Это означало, что жизнь в поместье продолжает идти своим чередом. И сотни Равных по-прежнему наводняют Кайнестон. Столько событий произошло после бала, на котором погиб канцлер Зелстон: разлетелось осколками и было вновь восстановлено Восточное крыло, состоялся суд над ним, на суде столкнулись в схватке Крован и Джексон, исход схватки обернулся для Джексона катастрофой. Равные, несомненно, задержатся в поместье Джардинов, чтобы все это как следует обсудить. И потому рабы непрестанно носятся по лестницам – мечутся между кухней и подвалом.

И у одного из них есть ключ от этого винного погреба. Или кто-то из них может замолвить словечко Аби, и она обязательно разыщет ключ.

Не желая даром тратить время, Люк несколько часов кряду колотил в дверь, чтобы привлечь внимание. Когда кулаки начали гореть от боли, он принялся бить в дверь ногами, хотя понимал, что никогда не сможет ее вышибить. Он кричал, пока не охрип, дал голосу отдохнуть и продолжил колотить, потом снова принялся кричать.

Но все эти физические усилия не были столь изнурительными, как путаница в голове. Любое логичное рассуждение заходило в тупик и повергало его в полное замешательство.

Кто-то убил Зелстона, и убил руками Люка. Люк не хотел, но он это сделал. Джексон защищал его. И все же Джексон был аристократом, Равным, и, значит, он обманул и предал его. События последних суток сплетались в запутанный лабиринт, в котором Люк блуждал и не находил выхода.

День подошел к концу, а его так никто и не услышал. Люк, изможденный, привалился к двери и сполз по ней вниз. Должно быть, он так и уснул под дверью. А проснулся оттого, что она открылась, и Люк свалился на сапоги стоявшего на пороге человека.

Трудно было рассмотреть, кто это, потому что в одной ладони, как в чаше, человек держал свет, яркий, точно свет звезды.

– Я не спасательный отряд, – сказал Сильюн, – прости.

«Вставай! – приказал Люку его внутренний голос. – Беги!»

Но он настолько обессилел, что тело отказывалось повиноваться. Ни налитые свинцом ноги, ни разбитые руки не хотели слушаться. Люк открыл рот, но оттуда вырвался только какой-то нечленораздельный хрип. Юный хозяин поморщился и вытащил носки сапог из-под беспомощно лежавшего тела Люка.

Сильюн погасил пальцами свет. Люк почувствовал, как в темноте Сильюн склонился над ним, одну руку он положил ему на затылок, касаясь грязного ворота белой рубашки, второй сжал ему виски. От прикосновения Люк содрогнулся. Когда Равные причиняют боль телу, они всегда что-то повреждают внутри.

Но Люк не почувствовал никакой боли.

– У меня есть несколько вопросов, – прошептал Сильюн. – И сейчас ты – мой шанс найти на них ответы.

Прохладные мозолистые пальцы Сильюна скользнули по щеке Люка. И когда он взял его за подбородок, у Люка в голове промелькнула безумная мысль – парень хочет его поцеловать. Но все оказалось намного интимнее и значительно хуже, чем он предполагал. Что-то внутри у него сжалось и судорожно дернулось от прикосновения Равного.

И Сильюн, должно быть, тоже это почувствовал, лицо его озарила улыбка, похожая на тот свет, что он зажег Даром в ладони. Его рука заскользила вниз по шее Люка. Кровь в теле парня запульсировала так, словно хотела разорвать артерии, оросив их обоих алыми брызгами.

Перед глазами Люка возникла картина: Джексон на четвереньках стоит перед парламентом Равных, чистейший золотой свет истекает из каждой поры его тела, Крован торжествует. Люк закрыл глаза, не в силах видеть ужасающую картину. Но Сильюн был так близко, что, когда тот заговорил, он кожей почувствовал его дыхание.

– Не пытайся бежать, – прошептал Сильюн, – я не позволю ему сломать тебя. Не до той грани, за которой невозможно восстановление.

Сильюн отнял руку, и Люк услышал собственный стон облегчения. Он открыл глаза и увидел, как Сильюн поднялся с колен и стряхнул пыль с джинсов.

– Он готов к путешествию, – объявил Сильюн со свойственной ему небрежностью. Он обращался к кому-то, кто ждал в полумраке коридора. – Я открою ворота, и дальше он в полном вашем распоряжении. Поднимайся, Люк. Не заставляй своего нового хозяина ждать.

Сильюн протянул Люку руку с длинными пальцами, тот посмотрел на нее, затем отвернулся и ухватился за дверь, помогая себе подняться. С трудом принимая вертикальное положение, Люк не притворялся, он тем самым выиграл несколько драгоценных секунд, чтобы подумать.

Новый хозяин.

Его предположение подтвердилось, когда человек, ждавший в конце коридора, поднял руку с горящим огоньком Дара – лорд Крован. Он выглядел точно так же, как несколько дней назад, когда Люк внес его чемодан в Большой холл Кайнестона. Сейчас его пальто было застегнуто на все пуговицы – лорд был готов к путешествию.

За одни сутки Люк стал убийцей, обвиняемым и вот теперь еще и заключенным. В шуме, поднявшемся после дуэли между этим человеком и Джексоном, который встал на его защиту, Люк не обратил внимания на приговор, вынесенный ему лордом Джардином. Приговор вступил в очевидную силу сейчас: он – про́клятый.

Про́клятый и передан в руки лорда Араилта Крована, а теперь должен вместе с ним отправиться в Шотландию, в его замок Эйлеан-Дхочайс. Ни слова об освобождении. Ни слова о пересмотре приговора. И только звук ключа, падающего в глубокий колодец.

Люк должен что-то сделать и не допустить, чтобы Крован допрашивал его. С помощью Дара тот перероет память Люка и узнает о клубе, и тогда его друзья в Милмуре окажутся в опасности.

Люку важно выяснить, что на самом деле случилось на балу, чтобы обелить свое имя. И не столько ради себя, сколько ради семьи.

– Что с моими сестрами? – быстро повернувшись к Сильюну, спросил Люк. – С ними все в порядке? А с родителями?

– Отправляются в Милмур, – ответил Сильюн. – В создавшейся ситуации это для них самое безопасное место.

И снова в голове у Люка все смешалось. Теперь, когда он знал, на что способны Равные, новость о том, что его семья будет далеко от Кайнестона, вызвала облегчение. Но с другой стороны, он успел хорошо познакомиться с жизнью в Милмуре: опасные условия труда, на каждом шагу неоправданная жестокость и несправедливость – и какое образование Дейзи сможет там получить.

– Нет, – остановил ход его мыслей Сильюн, – младшая останется здесь. Это личная просьба Гавара.

Дейзи остается в Кайнестоне?

У Люка не оставалось времени, чтобы задать еще один вопрос. Крован подошел и встал перед Люком, рассматривая его с нескрываемым отвращением:

– В чем причина проволочки? Я хочу уехать, пока весь этот сброд не проснулся и не начался еще один день бесконечных сплетен и обжорства. Ты теперь мой, парень. Пошли.

Люк тяжело сглотнул и пошел за Крованом по темному коридору. Пытаться бежать – чистое безумие. Даже если сейчас ему удастся ускользнуть от Сильюна и Крована – что нереально, – ему никогда не преодолеть стену Кайнестона. Остается только прятаться в лесных угодьях поместья. И тогда, вероятно, на него устроят охоту. Это станет новым развлечением для Равных. На конюшне есть и лошади, и гончие, а обер-егермейстер будет рад неожиданно подвернувшейся забаве.

Шанс для побега может выпасть в дороге. До Шотландии добираться целый день. Должны быть остановки. Мозг Люка в отчаянной безнадеге рисовал картину, как на какой-нибудь автозаправке Крован отправится выпить кофе, а он этим моментом воспользуется.

«Не пытайся бежать», – вспомнил он слова Сильюна. Но Люк не собирался следовать его советам.

Все, что сказал ему недавно Сильюн, не имело смысла. У Юного хозяина есть какие-то вопросы, предположительно касающиеся Крована. И он с помощью Люка хочет найти на них ответы? Подло с его стороны не сказать Люку, что́ именно он хочет выяснить.

Они подошли к одной из дверей кухни, где осуществлялась разгрузка продуктов. Несколько дней назад Люк планировал именно здесь тайно проникнуть в машину и сбежать к своим друзьям в Милмур. Хотел вернуться к доктору и Ангелу, которые оказались не теми, за кого себя выдавали, и чье предательство ранило его в самое сердце.

Раб открыл дверь, и их обдало ночным воздухом. По телу Люка пробежала дрожь, не столько от холода, сколько от того, что было уготовано ему впереди. В замке Крована его, скорее всего, бросят в камеру. И там всегда будет темно и холодно. И возможно, ночь, проведенную в винном погребе Кайнестона, он будет вспоминать как райский уголок.

Нет. Если он будет так думать, то станет узником не только телом, но и духом. Запуганным и сломленным. Он выберется. Он должен.

Рабыня держала открытой дверь сверкающего автомобиля. Мотор урчал, и Крован, обойдя машину с другой стороны, уже садился в нее. Еще один раб держал под уздцы черного коня Сильюна. Юный хозяин легко вскочил в седло, конь бил копытом и фыркал.

– Залезай, – крикнул из машины Крован.

– Пожалуйста, скажите моей семье, что я люблю их! – выпалил Люк, обращаясь к рабыне, державшей дверь автомобиля. – Скажите им, мне очень жаль, что так случилось, и что мы скоро увидимся.

Женщина равнодушно смотрела куда-то мимо Люка. Если она и слышала его, то виду не подала. Негодование и обида охватили Люка, но он тоже не показал виду. Страх перед Равными превращал людей в жалких трусов. Этот урок он усвоил у Джексона.

Джексона, который сам был Равным. Люк не знал, сможет ли он когда-нибудь простить его.

– Пожалуйста, – еще раз умоляюще обратился Люк к женщине-рабыне, прежде чем сесть в машину.

Фары автомобиля не были включены – Сильюн ехал впереди, используя свой Дар для освещения дороги. Люк обернулся, глядя на центральный дом поместья. Даже в почти полной темноте Кайнестон выглядел величественно. Свет лился по парапету, в ярко освещенном куполе темным пятном застыл колокол. Несколько окон оставались освещенными.

Но взгляд Люка неумолимо устремился к Восточному крылу, его металлический каркас пульсировал золотым свечением. Люк был в Восточном крыле, когда оно взорвалось и разлетелось на мелкие осколки, а спустя двенадцать часов он вновь стоял в нем, восстановленном, перед судом Равных. Восточное крыло было чудесным образом воссоздано Даром Сильюна Джардина.

И вдруг в голове Люка всплыли слова, которые сказал ему Сильюн в винном погребе. И о чем он тут же постарался забыть.

«Я не позволю ему сломать тебя. Не до той грани, за которой невозможно восстановление». Своего рода обещание. И вместе с тем предупреждение об опасности. «Восстановление». Но вначале – «сломать».

Люк украдкой бросил взгляд на мужчину, сидевшего рядом с ним. Крован смотрел в окно, казалось совершенно безразличный не только к Люку, но и ко всему миру.

Люк так устал от всего этого – быть пешкой в играх Равных. Даже для Джексона он был всего лишь пешкой. Предметом, который Крован должен сломать, а Сильюн восстановить. И каждый из них преследует свою, только ему известную цель.

Он никогда не будет свободным – Британия никогда не будет свободной, – пока существуют Равные. Недостаточно просто положить конец их правлению, потому что, владея такой силой, даже потерпев временную неудачу, они в конечном итоге снова победят. И так будет бесконечно.

Равные всегда будут побеждать.

Люк навалился плечом на дверцу машины, бессмысленно сжимая и разжимая кулаки. Сейчас отчаяние ему не помощник.

Машина еще не успела остановиться, как впереди вспыхнул ослепительный свет, заставивший водителя чертыхнуться и повернуть машину чуть в сторону. Это были ворота Кайнестона.

– Вылезай, – велел Крован, поставив ноги на землю и обернувшись к Люку. – Вот оно, то место, где ты становишься моим, парень.

С этими словами он улыбнулся. Улыбнулся от всей души, и это было самое страшное, что Люку доводилось видеть. Ноги заплетались и не слушались, когда Люк выбирался из машины.

Сильюн ждал у ворот, они горели силой Дара и потрескивали, как бенгальские огни, которые мама покупала на Ночь костров. Что это за сила – Дар? Откуда она берется? На что она в действительности способна?

– Время прощаться, – сказал Сильюн, в сиянии ворот его лицо выглядело неестественно бледным и зловещим. – Сейчас я разорву твою привязанность к Кайнестону. Постарайся сдержать порыв ударить меня, поскольку у тебя появится такая возможность.

Внутри у Люка что-то лопнуло. Он вспомнил замок на клетке Собаки в питомнике, как Сильюн снял его без всякого ключа, сжал в ладони и высыпал мелкие обломки на пол.

– Чувствуешь? – спросил Сильюн.

Он пристально смотрел на Люка, и Люк вспомнил тот день, когда впервые увидел его после кошмарного путешествия из Милмура в минивэне, где он лежал связанный на полу и не знал, куда его везут. Боялся, что его отправят в колонию строго режима или лагерь пожизненного заключения. А его привезли в Кайнестон. В тот момент он испытал облегчение.

– Ты чувствуешь это? – снова спросил Сильюн.

И Люк почувствовал.

То, что Сильюн разорвал – его рабскую привязанность к Кайнестону, – было ничто по сравнению с тем, что их связывало. И Люк вспомнил, что произошло во время их первой встречи. Казалось, Равный тогда разобрал его на части, а потом снова собрал, как это делал отец при ремонте двигателя автомобиля. Он просеял его личность, как песок сквозь пальцы.

У Люка засосало под ложечкой. Что же их отныне связывает?

Он поднял голову и встретился взглядом с Сильюном. Глаза Равного были почти черными, как и в ночь их первой встречи. Но в них, как тогда, не отражался блеск звезд, сейчас в них мерцало золотое сияние ворот. Огонь великого Дара сожжет этого парня изнутри? И его, Люка, сожжет вместе с ним?

На плечо Люка опустилась рука и развернула его.

– Ты с ним закончил? – спросил Крован, глядя на Люка, но обращаясь к Сильюну. – Отлично. Тогда идем.

Из-за стены Кайнестона вихрем налетел ветер. Опустился вертолет.

Они отправятся в Шотландию не по земле, а по воздуху. А из вертолета не сбежишь. Может быть, Люк и был на грани отчаяния, но он не безумен, чтобы понимать это.

Но есть короткий отрезок времени, пока они идут от ворот к вертолету. Стоит попробовать? Он напряженно вглядывался в ночь за светящимися воротами. Опыт нескольких недель работы дровосеком подсказывал Люку, что они находятся в той части Кайнестона, которая в стороне от дороги. Сильюн проявил ворота в том месте, где поместье граничило с лугом, где удобно было посадить вертолет.

– Эй, парень!

Тыльной стороной ладони Крован хлопнул Люка по щеке. А затем ребром ладони провел по горлу, словно хотел его перерезать. Странная и грубая угроза.

И вдруг Люк почувствовал, как что-то сдавило ему горло. Пальцами, царапая кожу, он попытался содрать это нечто, душившее его. Тщетно. Что-то, очень тонкое и плоское, казалось, намертво прилипло к коже.

Это был золотой ошейник.

Паника охватила Люка, он метнул вопрошающий взгляд на Сильюна. Но тот лишь усмехнулся.

Ворота Кайнестона открылись.

2

Аби

Дженнер принес ужасную новость – Люка увезли. Затем он шокировал их еще больше: принято решение разбить их семью – Дейзи останется в Кайнестоне, а Аби с родителями отправятся в Милмур.

Аби мгновенно осознала, что ей нужно делать. По дороге в Милмур она притворилась, что ее укачало, машина остановилась, и… она сбежала.

Все это произошло неделю назад. А сейчас она стояла на пляже, и свет от баров и ресторанов яркими полосками падал на колышущуюся гладь моря. Аби вдохнула остро пахнущий солью воздух. Она уже так близко. Где-то там, невидимая во мраке ночи, ее цель – остров и поместье Хайвитель.

Там живет молодой наследник Мейлир Треско, Равный, но ставший революционером, который каким-то невероятным образом предал ее брата – завладел его телом и разумом, чтобы убить канцлера Зелстона.

Или, возможно, это совершил кто-то другой, а Мейлир друг Люка и его защитник? Если так, то он заплатил слишком высокую цену за это – потерял Дар в попытке спасти Люка от участи про́клятого.

Где же здесь истина? Скоро она все выяснит.

Аби шагнула в море и едва не задохнулась – вода была холодной. Кроссовки мгновенно наполнились водой, джинсы намокли, каждый шаг давался с трудом, ноги словно свинцом налились. Песок и мелкая галька утекали из-под ног.

Она должна все выяснить. Придя на берег моря, Аби оставила за спиной то, что было ей дороже всего на свете: младшую сестру, которая нянчила в Кайнестоне незаконнорожденного ребенка наследника Гавара, вспыльчивого и склонного по каждому пустяку впадать в ярость, своих родителей – сейчас они уже, должно быть, в Милмуре, безутешные в своем горе, разлученные со всеми своими детьми, – молодого человека, которого она, кажется, полюбила, хотя не имела на то никакого права, потому что Дженнер Джардин был Бездарным средним сыном самого могущественного семейства Англии.

И хотя это можно было счесть самой малой жертвой в ее скорбном списке, Аби отказалась от будущего, которое всегда живописала в самых ярких красках. Отныне она лицо, уклоняющееся от безвозмездной отработки. Она вне закона. Что бы ни ждало ее впереди, но то, о чем она мечтала, – карьера врача и уютный дом с террасой, муж и дети – все это теперь несбыточные мечты.

Мир оказался более жестоким, чем она себе представляла, когда год назад подавала семейное заявление на безвозмездную отработку в Бюро обслуживания поместий. Радужные мечты и надежды обернулись реальностью, которая дорого обошлась Аби и ее близким.

Аби подтянулась и с трудом забралась на небольшой катер, ноги в намокших джинсах сделались неуклюжими, и катер сильно раскачивался.

Люка обязательно нужно спасти. И она добьется, чтобы Мейлир Треско ей помог.

Катер перестал раскачиваться. Джинсы намокли выше колен, но Аби не думала о простуде. Она предусмотрительно купила плотную парусиновую куртку, а предстоящая интенсивная физическая нагрузка приведет к выбросу адреналина, что усилит кровоток, и она быстро согреется.

Эти знания Аби почерпнула в учебнике по медицине. Быть врачом – благородный способ помогать людям.

Но Люк мечтал о большем.

Он боролся против Равных и утвержденного ими рабского труда. Подумать только, как она волновалась за него, когда в Милмуре возникли беспорядки и Люк каким-то образом оказался одним из зачинщиков. Ну ничего, при встрече она ему устроит взбучку.

Аби даже мысли не допускала, что этой встречи никогда не будет.

Она порылась в кармане джинсов, извлекла ключ, не сразу вставила в подвесной мотор. Хотя она выросла в семье отличного механика, это не означало, что она научилась обращаться с техникой. Но ее жизненный опыт обогащался с каждой прожитой минутой. Сначала кража и побег, теперь кража со взломом. Ключ Аби заполучила около часа назад, залезла на пристани в офис, сотрудники которого вели наблюдение за тюленями.

Мотор заурчал. Аби взялась за румпель и попробовала повернуть. Все получилось. Взглядом она нашла красные и зеленые огни, обозначавшие выход из внутренней гавани Эннора.

Это была ее вторая попытка добраться до Хайвителя, самого отдаленного поместья Равных, расположенного на одном из центральных островов архипелага Силли у юго-западной оконечности Британии. Путешествие получилось долгим.

Убежав из машины, в которой ее с родителями везли в Милмур, она вышла на второстепенную дорогу категории «А» и на попутках добралась до Эксетера, затем поездом до Пензанса, далее паромом до Эннора, самого крупного острова. И там потерпела фиаско.

Эннор был популярным туристическим местом. Но пока ты не прошел безвозмездную отработку, ты не мог выезжать за границу, и теплые, обдуваемые ветрами острова Силли были для Аби столь же далекими и экзотическими, как и все, что туристическая индустрия Британия могла предложить своим гражданам для отдыха.

Поэтому в первый день на острове Аби вынуждена была изображать из себя бестолковую туристку-любительницу, приехавшую поглазеть на замок. Но все местные водные такси ей вежливо отказали. Аби почувствовала, что островитяне истово верны своему лорду. Надпись «Треско» виднелась повсюду: на боках скромных рыбацких лодок и на раскачивавшейся вывеске истрепанного морскими солеными ветрами паба. Местные здесь не станут делиться секретами с чужаком.

От нее требовалось проявить смекалку. В составе архипелага Силли сто сорок шесть островов, но на карте, которую она украла в ящике стола своего офиса в Кайнестоне, указано только сто сорок пять, и ни один из этих островов не носил названия Хайвитель. В библиотеке Эннора она разыскала аэрофотоснимок и сравнила его с картой. Они совпали. Следовал вывод, что либо снимок отретуширован и по нему сделана карта, либо Хайвитель по какой-то причине не попал в кадр.

Аби попыталась рассуждать нестандартно. Равные нуждаются в самом необходимом: продуктах и милых предметах роскоши, без которых аристократы не мыслят своей жизни.

Эннор был тихим и уютным островом. Могла бы такой стать вся Англия, если бы лорды жестокость сменили на доброту? Среди его ярких витрин одна выделялась особенно. Это был шикарный продуктовый магазин, в него Аби и направилась. На полках она заметила несколько дорогих лондонских брендов, которым отдавали предпочтение Джардины. Из простолюдинов покупки в таком магазине могли позволить себе только те, кто в ранней молодости прошел отработку, а потом сделал успешную карьеру. Аби была уверена, семейство Треско снабжается из этого магазина.

Книги заказов нигде не было видно, что означало: система доставок компьютеризирована. Когда Аби проскользнула в служебные помещения, она увидела картонные коробки, приготовленные для отправки в гавань и погрузки на катер. На каждой коробке было аккуратно написано имя покупателя и остров доставки. Инстинкт ее не подвел, теперь оставалось только внимательно проследить за всеми поставками.

Два дня она провела на грузовом причале, сидя на лавочке, мозг напряженно работал, обдумывая различные варианты. Может быть, ей написать письмо? Нет. Когда она будет вести разговор о Люке, ей нужно смотреть Мейлиру Треско прямо в глаза. Может быть, связаться с Дженнером? На те деньги, что она взяла в Семейном офисе в Кайнестоне, она купила с рук мобильный телефон, и сейчас ее так и тянуло набрать его номер. Но Аби не представляла, чем Дженнер сможет помочь ей; кроме того, она не хотела вовлекать его в свои дела и тем самым подвергать риску.

Наконец на третий день к причалу спустили большой груз, на каждой коробке неприметная маркировка: «Треско/Хайвитель».

Аби побежала к самой высокой точке острова, часовне, где когда-то во время штормов семьи рыбаков с нетерпением ожидали благополучного возвращения своих мужей и отцов. Она бежала, не обращая внимания на то, что в боку сильно закололо, боялась потерять катер из виду. Но нет, тот несся к западу от Эннора.

К тому моменту, когда катер исчез за дальним островком, Аби точно знала, куда он направляется. На карте это могли быть три точки в открытом море, там, должно быть, и находился нужный ей остров.

Прошлой ночью ее первая попытка не принесла результата. И вот она на новом «позаимствованном на время» катере отправилась ко второй возможной точке.

Оглянувшись назад, рукой твердо сжимая румпель подрагивавшего подвесного мотора, Аби не увидела красных и зеленых огней, обозначавших выход из гавани.

Ветер усилился, когда она направила катер на запад, он поднимал волны, перепрыгивая с одной на другую.

Неужели катер перевернется и она утонет? Или он врежется в скалу и она разобьется? Или течение вынесет ее в открытый океан и она умрет от истощения и жажды? И никогда не спасет Люка. И он умрет в лапах Крована. Родители умрут от горя, а Дейзи останется одна-одинешенька на всем белом свете.

«Прекрати, – яростно оборвала Аби саму себя. – Останови этот поток черных мыслей».

Аби провела рукой по спасательному жилету, ворот которого плотно обхватывал шею, ощутила в кармане куртки выпуклость пластиковой гильзы фальшфейера, похлопала по карте течений и диаграмме приливов. Она поймала себя на том, что за последнюю неделю со дня побега делает это регулярно, это стало для нее своего рода ритуалом, который успокаивал и вселял уверенность. Аби понимала, что это защитная реакция организма на стресс, пережитый ею в Кайнестоне. Осознавала, что это нездоровая реакция, но ничего поделать с этим не могла, да особенно и не пыталась – поглаживания помогали ей заглушить внутренний голос.

А голос неустанно твердил, что это она во всем виновата. Это она убедила родителей, что Люк и Дейзи согласятся на безвозмездную отработку, если они на нее отправятся всей семьей. Это она предложила подать заявку на работу в поместье. Она виновата, что не смогла быстро вырвать брата из Милмура, а тот успел спутаться с Мейлиром Треско и увлечься его бредовыми идеями.

Аби отдавала себе отчет, что в ее мыслях мало рационального. Но, несмотря на это, чувствовала себя ответственной за все, что с ними случилось. И поэтому она обязана сделать все возможное и невозможное, включая путешествие ночью на катере размером не больше ванной к какому-то неведомому замку на неведомом острове.

Она прошла мимо десятка островов, их обрывавшиеся в море скалы тускло поблескивали, а каменистые берега терялись в черноте ночи. Облака наплывали, закрывая лик луны. Вчера было светлее. Луна шла на убыль, значит завтра будет совсем темно.

Если верить карте, она шла мимо последнего обитаемого в этом квадрате острова. Окна одинокого фермерского дома висели желтыми прямоугольниками на черном экране ночи, как золотые порталы в мир торжества Дара. Вчера она от этого острова продолжила движение на запад. Сегодня повернет на север.

Рука на румпеле задеревенела от холода, но Аби сумела все-таки повернуть катер, выплевывая прядки волос, которые ветер швырнул ей в лицо. Она открыла дроссель и позволила катеру набрать ту скорость, на которую ей хватило смелости. И катер полетел, как камень-голыш, пущенный «блинчиком». Люк умел отлично их запускать, голыш успевал сделать восемь-девять прыжков.

«Я вытащу тебя, братишка», – мысленно обращаясь к Люку, пообещала Аби.

Ветер хлестал в лицо солоноватыми брызгами. От соли жгло глаза. Соль она чувствовала, облизывая обветренные губы.

И вдруг ветер стих. И брызги перестали лететь в лицо.

Мотор заглох. Катер остановился.

Не выдержал слишком большой скорости и сломался? Как она могла допустить такую глупость?

Аби склонилась над заглохшим мотором, безуспешно поворачивая ключ. Она вытащила его и вставила снова. Ничего. Вода плескалась под тонким днищем катера, раскачивая его.

Неожиданно катер пошел вперед, Аби не удержалась и упала на мотор, ухватившись руками за борта катера. Она не сразу поняла, что происходит, потом догадалась.

Катер вел вперед Дар.

Все вокруг – небо и море – было черным. Аби оглянулась. Освещенных окон фермерского дома не было видно. Она подняла голову.

Луна исчезла за облаками. Звезды спрятались. Кромешная тьма…

Ужас наползал, но не успел охватить Аби, в этот момент она увидела остров. На секунду сердце у Аби остановилось.

Хайвитель проступал из темноты – таинственный и загадочный. Луна выплыла из-за облаков, в ее призрачном свете остров мерцал белизной, местами приглушенной тенью. Остров странно и пугающе раздувался и сдувался, словно дышало живое существо. На мгновение остановившееся сердце Аби бешено заколотилось, когда скалы брызнули сотней осколков. Она тут же вспомнила пережитый ужас в Кайнестоне, точно так же взорвалось и разлетелось стеклянным дождем Восточное крыло поместья. Только здесь, она поняла, это были птицы. Целая туча с криками поднялась и закружилась.

На вершине острова стоял замок. Он словно рос из скалы, – казалось, одна скала элегантно взгромоздилась на другую, поддерживаемая прочными арками. Не было никаких зубцов, только башни и башенки поднимались вдоль стен. Когда-то они были сторожевыми?

Катер шел ровно и, можно сказать, быстро. Море больше не пугало Аби.

А чего ждать от острова? Какой прием ей готовит наследник Мейлир?

Берег приближался. Аби опустилась на колени, рукой прикрывая глаза, с берега, ослепляя, били два ярких источника света. Одним из них был светящийся золотой шар, его создать мог только Дар. Второй – мощный белый луч электрического факела.

Аби видела у самого края пристани три фигуры. Высокая стройная женщина, свет, горевший в ее ладони, освещал ее белокурые волосы и тонкие черты лица. Равная. Худенькая девочка с копной волос, скрученных в мелкие тугие кольца, ее лицо скрывала тень от ярко горевшего факела. Между ними стоял наследник Мейлир.

Женщина, должно быть, Бодина Матраверс, сестра наследницы Боуды. Аби вспомнила, как вместе с Мейлиром они вошли в зал Восточного крыла, так же они стояли и сейчас. И потом Аби снова увидела ее уже в хаосе разрушения, склонившуюся над рабом, придавленным балкой, яркая, как ангел, в своем блестящем платье, и сверхъестественно сильная. Она легко откинула тяжелую балку и одним прикосновением залечила все травмы несчастного.

Эта пара – союзники Люка?

Или его предатели?

Катер скользил к пристани. Девочка положила факел и присела, бросая Аби веревку. Почему наследник Мейлир позволяет ребенку это делать? Аби не понимала. Это его остров. Он считает ниже своего достоинства что-либо делать самому? Все отдает на исполнение рабам, как, например, убить канцлера Зелстона?

Закрепив лодку, Аби посмотрела на лестницу, но взгляд непроизвольно скользнул и остановился на лице Равного. Ни теплый свет в ладони молодой женщины, отбрасывавший тени на его лицо, ни аккуратно подстриженная бородка не могли скрыть выражение глубокого страдания и опустошенности.

Готовясь к поступлению в университет, Аби в качестве волонтера приходила в больницу, где работала ее мама. В палатах она видела пациентов с такими же лицами, как сейчас было у наследника Мейлира. Это были палаты, где говорили тихо и мягко и где из-за ширм иногда доносились приглушенные рыдания. Наследник тяжело опирался на трость.

– Абигайл Хэдли, – хрипло произнес он. – Я – Мейлир Треско. Док Джексон. Под этим именем меня знал ваш брат. Добро пожаловать в Хайвитель.

Аби продолжала стоять, упираясь ногами в покачивавшееся днище катера.

– Это не светский визит, – сказала Аби. – Я здесь только по одной причине. Я должна освободить моего брата.

Мейлир передал трость стоявшей рядом девочке-рабыне и, поддерживаемый Бодиной, с трудом наклонился и протянул Аби руку.

– Я преследую ту же цель, – ответил он.

Аби заметила, как от боли перекосилось лицо Мейлира, когда он помогал ей подняться по мокрой, скользкой лестнице на пристань. Дуэль с Крованом не только лишила его Дара, но и искалечила тело.

По мощеной дорожке они прошли к опасным на вид ступеням, выдолбленным в скале. И тут Аби ждал сюрприз. Девочка, которая держала электрический факел, не была рабыней – больше не была. Она представилась как Рени, друг Люка из Милмура.

– Мы с Абигайл пойдем впереди, – без тени услужливости или раболепия сказала Рени, обращаясь к Равным. – Я ей все расскажу.

Бодина кивнула, продолжая поддерживать Мейлира.

Как только они начали подниматься по ступенькам, Рени приступила к рассказу.

– У нас образовалась группа, – начала она, – и мы назвали ее Клуб социальных игр. А потом, когда Люка отправили в замок к Кровану, Бодина Матраверс всех нас вывезла из Милмура. Мы не знали, что Бодина принадлежит к Равным. И что Джексон, вернее, Мейлир тоже Равный. Это был шок, пришлось привыкать. Дина приехала в Милмур и нашла всех нас. Сказала, что Люка арестовали и допрашивали. А это значит, скоро о клубе станет известно, даже если он ни слова о нем не скажет. Она усадила всех нас в минивэн, а охранников, когда они появлялись у нас на пути, просто заставляла отвернуться и смотреть в другую сторону. Так мы и выехали из Милмура. – И задумчиво добавила: – Дар помог нам. Никак не могу понять, как она это делает. Казалось, у нее это получается только потому, что она красивая. – Девочка басовито хохотнула, что не вязалось с ее юным возрастом и худеньким телом.

Рени оказалась хорошей рассказчицей. Аби с увлечением слушала, как клуб творил благие дела в мрачном городе рабов. А когда она живописала их первое с Люком дело, Аби почувствовала гордость за младшего брата.

– Только благодаря Люку я не свалилась с такой высоты и даже не успела его как следует поблагодарить. Но я обязательно это сделаю. Не волнуйся, мы все хотим его вытащить. И док, то есть Мейлир, не успокоится, пока мы это не сделаем.

Рени рассказывала, активность клуба резко возросла после того, как наследник Мейлир узнал об этом проклятом Предложении об отмене рабства. Они проводили акции неповиновения против администрации Милмура. Кульминацией стала новогодняя «вечеринка».

– И Люк во всех этих делах принимал участие? – Аби никак не могла в это поверить.

– Принимал участие? Да он один остановил работу Машиностроительного парка. Он парень что надо! Прежде скажет «да», а потом думает, как это сделать.

«Очень похоже на Люка», – подумала Аби и чуть не поскользнулась, успев вовремя ухватиться за выступ в скале. В груди тоскливо заныло, она представила, как Люк жил в Милмуре и общался с этими людьми, с которыми она только что познакомилась.

Если бы только они почаще разговаривали с Люком, пока все вместе находились в Кайнестоне. Он все держал в себе. Считал, что старшая сестра его не одобрит? Или тогда уже планировалось убийство канцлера Зелстона и Люк добровольно принял на себя роль убийцы?

Но мог быть и третий вариант, о котором Аби даже думать не хотела. Мейлир Треско мог использовать Люка вслепую. Или кто-то другой мог быть на его месте.

Или все же Люк добровольно на это согласился?

Нет и еще раз нет! Аби могла себе представить участие Люка во всех мероприятиях клуба, о которых рассказала Рени, пусть даже и с нарушением закона. Но хладнокровно застрелить человека? Человека, который не сделал ничего плохого, кроме того, что был номинальным главой режима Равных. Который осмелился сделать Предложение об отмене рабства. По собственной воле Люк не мог такого совершить, в этом Аби была абсолютно уверена.

Они успели по ступеням подняться на головокружительную высоту. Аби остановилась перевести дух и посмотрела вниз – плохая идея, зияющая чернота затягивала, перед глазами у нее поплыло. Золотистый свет в ладони Бодины был где-то далеко внизу. Очевидно, подъем давался Мейлиру нелегко.

– Что с ним случилось? – спросила Аби, наблюдая, с каким трудом наследник поднимается по ступеням. – Я хотела сказать, я знаю, что он лишился Дара. Я была тогда в Кайнестоне. Но это всего лишь ступеньки, и, чтобы идти по ним, Дар совершенно не нужен.

На лице Рени появилось скорбное выражение. Аби поняла, что девочка искренне переживает за Мейлира. Это говорило в его пользу, но Аби хотелось все выяснить и сложить собственное мнение.

– Он страдает от боли, – ответила Рени. – Ужасная боль, которая никак не проходит. Так Дина говорит. Она пытается лечить его своим Даром, и вся его семья стремится помочь ему. Джексон, то есть Мейлир, говорит, что он стал как дырявое ведро. Он чувствует, как они заполняют его своим Даром, но тот тут же выливается наружу.

Пока Аби и Рени смотрели вниз, огонек начал быстро приближаться. Перепрыгивая через ступеньки со скоростью, недоступной обычному человеку, Бодина очень скоро поднялась к ним. И она совсем не запыхалась.

– Не стойте, идите. Мне придется нести Мейлира, и я бы хотела сделать это без свидетелей.

– Нести? – недоверчиво переспросила Аби. Но тут же вспомнила балку. Эта стройная девушка, если надо, и слона поднимет.

– Сегодня ночью он не сможет с вами поговорить, – добавила Дина. – Он просит его извинить. Вам приготовят комнату. Рени покажет. Вы, верно, тоже сильно устали.

Слова Бодины прозвучали как распоряжение. И она тут же поспешила вниз, легко и непринужденно.

Аби недовольно выдохнула, но Бодина была права, она действительно чувствовала себя уставшей. Всю последнюю неделю она спала урывками, беспокоилась за Люка, волновалась, как там устроились родители, оставшаяся совершенно одна Дейзи. И ей все время нужно было держать ухо востро, чтобы не оказаться в руках полиции. Каждую секунду Аби ждала, что они ворвутся в маленький отель на Энноре, где она остановилась под вымышленным именем.

Она отдохнет здесь. Хорошо выспится ночью.

Вслед за Рени Аби прошла еще несколько поворотов и оказалась в огромном и темном холле замка. На Аби навалилась усталость, и каждый шаг давался с трудом. Рени провела ее по лабиринту узких коридоров и открыла какую-то дверь. Свет электрического факела упал на узкую кровать, застланную толстым шерстяным одеялом.

– Эта комната подойдет? – спросила Рени. – Моя напротив. – Девочка посмотрела прямо Аби в глаза, ее по-мальчишечьи задиристое лицо показалось Аби не по годам взрослым и мудрым. – Выспись хорошенько. И перестань чувствовать себя виноватой. Сейчас для Люка важно, чтобы ты была сильной.

– Спасибо, – поблагодарила Аби, вошла в комнату и со спокойным сердцем закрыла за собой дверь.

Она кое-как сбросила с себя одежду, и, только голова коснулась подушки, Аби крепко уснула, впервые за последние дни.

Когда Аби проснулась, было уже светло. Она не понимала, что заставило ее проснуться. Это был шум где-то вдалеке. Возможно, кричали птицы. Или внизу волны бились о подножие скалы.

Аби лежала, приводя в порядок свои мысли. Сегодня она выяснит всю правду об убийстве канцлера. Узнает, станет ли Мейлир Треско ее союзником в освобождении Люка.

Впервые за последнюю неделю Аби позволила себе надеяться.

Стук в дверь прервал спокойное течение мыслей, Аби поспешно села и натянула на себя одеяло.

– Аби?

Она узнала голос.

Это невозможно! Он в Кайнестоне. Откуда он узнал, что она здесь? И как он сюда добрался?

– Аби, это я. Можно войти?

– Да! – взволнованно крикнула Аби, вскакивая и одергивая футболку.

Дженнер влетел, схватил ее и завертел. И когда он ее поставил, голова у Аби кружилась, он целовал ее с таким чувством, словно все это время боялся, что больше никогда ее не увидит.

И Аби его целовала с тем же чувством.

Как они могут говорить, что у него нет Дара? Руки у Дженнера были такими горячими, словно в его крови тек золотой огонь. Он обнимал ее так сильно, что ей казалось, на теле останутся синяки.

Может быть, она еще не все в этой жизни потеряла?

– Откуда ты узнал, – спросила Аби, когда они, наконец разъединившись, стояли и смотрели друг на друга, – что я здесь? Как ты сюда добрался?

Дженнер чуть склонил голову в сторону, и солнечный луч, падавший через окно башни, осветил его веснушки и бронзой рассыпался по его волосам.

– Все дело в карте, – улыбнулся Дженнер. – Как только я узнал, что ты сбежала, я вспомнил, что видел тебя у ящика, где хранятся карты. Я их просмотрел и не нашел карты архипелага Силли. Я позвонил Армерии Треско и предупредил, что ты можешь у них появиться. После всех происшедших событий в доме образовалась масса дел. Как только я с ними разделался, рванул сюда. Успел вовремя. Домашним сказал, что нужно решить кое-какие вопросы с нашей семейной недвижимостью. Дина позвонила мне вчера поздно вечером и сказала, что ты здесь. Я добрался до побережья, а сегодня утром она забрала меня на вертолете.

Так вот что ее разбудило – приземлившийся вертолет.

– О! – Дженнер потер руку в том месте, где Аби его ударила. – За что?

– За то, – строго сказала Аби и поцеловала его, – что мог бы меня и подвезти. А сейчас дай мне пару минут одеться. А затем пойдем выяснять, смогут ли хозяева замка помочь мне освободить Люка.

3

Люк

Когда Люк открыл глаза, все вокруг сияло, словно Дар излился и заполнил пространство огнем. Первое ощущение – он в охваченной огнем комнате.

Он проснулся словно от сильного толчка.

Вокруг ничего не горело. Только трясло. Когда глаза привыкли к свету, он увидел, что находится в вертолете. В памяти всплыли ворота Кайнестона, отъезд.

И ошейник.

Рука Люка метнулась к шее. Он был там – плоская теплая полоска, плотно прилегающая к телу.

Люк поднял голову. Араилт Крован внимательно изучал его. Глаза лорда скрывали стекла круглых очков, наклон головы делал его похожим на птицу, наблюдавшую за червячком.

Золотистый свет изливался не из него, а из иллюминатора вертолета. Люк настороженно покосился на Крована, наклонился к иллюминатору, натягивая ремень безопасности.

Картина восхода солнца была столь прекрасна, что у Люка захватило дыхание.

Когда он был ребенком, его семья любила отдыхать в графстве Йоркшир, известном своими болотами, или среди пологих холмов национального парка Пик-Дистрикт. Они никогда не выезжали за пределы Англии, потому что их семья еще не прошла безвозмездную отработку. Но Люк никогда не переживал по этому поводу. Он любил бегать с Аби наперегонки на какой-нибудь горной вершине, обдуваемой ветрами, или вместе с Дейзи считать камни, составленные в пирамиду.

Но картина мира, открывшаяся его глазам за стеклом иллюминатора, по своей красоте не могла сравниться ни с чем. Вдалеке поблескивала гладь моря. У горизонта в ленивой неге растянулся остров, грея в лучах восходящего солнца вздыбившуюся на его спине горную гряду.

В центре острова растеклось, сверкая золотом, озеро. Из его вод поднимался черный силуэт, который должен был бы составить славу острова, но вместо этого бросал на него тень мрачного великолепия.

Замок не растекался в ширину, весь устремился вверх, и до его середины шли только отвесные стены из камня, окон не имелось. Верхняя часть была испещрена бойницами, которые не давали никакого представления о внутренней планировке. На самом верху виднелось огромное створчатое окно, которое, казалось, было застеклено свинцом, а не стеклом. Один угол замка венчала башня с зубцами. В центре озера на выступе скалы стояла огромная крепость – не замок. Никакого моста Люк не увидел.

– Эйлеан-Дхочайс, – с явной гордостью провозгласил Крован. – В течение тысячелетия он был родовым гнездом нашей семьи. Эйлеан-Дхочайс означает «Остров надежды», Сильюн находит это название весьма забавным. А мне кажется, оно подходит этому месту как нельзя лучше. Общество надеется, что именно здесь про́клятые будут укрощены и обузданы, а я с вашей помощью буду продолжать свои исследования.

Крован отвернул голову от иллюминатора и посмотрел на Люка. Солнечный луч ударил в стекла его очков, и показалось, что вместо глаз у него золотые диски, а сам он стал похож на смерть, предлагающую оплатить проход в загробный мир.

– Здесь мои гости надеются, что в один прекрасный день их наказание закончится. Многие надеются, что в самые кратчайшие сроки.

Крован с непроницаемым выражением лица откинулся на спинку кресла. Люк старался не замечать страх, леденящим холодом растекавшийся по телу. Он стиснул руки в кулаки и поджал пальцы ног, чтобы острее ощущать собственное тело и силу мышц, укрепившихся за время работы в Милмуре и Кайнестоне. Почувствовать уверенность в себе, которую он приобрел в городе рабов. Напомнить себе о семье, о друзьях, они тоже теперь в опасности и, возможно, нуждаются в его помощи.

Он не позволит Кровану сломать его. Не поддастся ужасу, царящему в этом обманчиво прекрасном месте. Не будет думать о Собаке, который некогда был солдатом, а потом убил семью Равных, его Крован каким-то образом превратил в существо, ползающее на четвереньках на поводке у престарелой женщины.

Вертолет плавно развернулся и пошел на посадку. Машина дернулась перед тем, как коснуться земли. Они сели на берег, а не на остров.

– Выходи! – скомандовал Крован, и Люк беспрекословно подчинился.

Непроизвольно его рука коснулась ошейника. Крован Даром внушил ему повиновение? Или это условный рефлекс на команду?

Правда в том, что в Англии все носят ошейники, только невидимые. Миллионы людей беспрекословно подчиняются Равным. Десять лет трудятся даром в ужасных условиях. Подчиняются правилам, которые они не устанавливали и которые не могут подвергать критике. Их не выпускают за пределы страны, пока они не пройдут безвозмездную отработку. И они все это принимают как должное.

Лучше носить настоящий ошейник. Так ты, по крайней мере, не забудешь о его наличии.

Вертолет поднялся в воздух. На мгновение завис, воздушным вихрем приминая к земле лилово-розовый вереск и осоку, развернулся и направился туда, откуда они только что прилетели. Они оба посмотрели ему вслед, затем Крован повернулся к Люку спиной и зашагал к замку.

Подвернулся удобный момент сбежать. Несмотря на загадочное предупреждение Сильюна Джардина «не пытаться бежать», Люк не собирался долго гостить у Крована. Он припустил в ту сторону, где исчез вертолет.

Бежать по вереску оказалось совершенно невозможно. Кустики по высоте достигали лодыжки и казались довольно плотными, но, как только ноги Люка на них ступали, они погружались в куст и запутывались в извилистых стеблях внизу.

И когда Люк упал, он не понимал, Крован ли сбил его с ног, или он сам оступился. Что-то схватило его за пятку, и он повалился лицом в царапающийся ветками вереск. Несколько мгновений Люк лежал так, пытаясь преодолеть разочарование от неудачи.

Ботинок наступил ему на поясницу, где рубашка, еще в пятнах крови несчастного канцлера Зелстона, задралась, обнажая тело.

– Все без исключения пытались бежать, – сказал Крован, впиваясь каблуком в позвоночник Люка. – И все отказались от этой затеи. Ты тоже распрощаешься с надеждой на побег. Вставай и следуй за мной.

Люк быстро поднялся и на этот раз послушно пошел за Крованом к озеру. Люк был уверен, такая покорность с его стороны объясняется воздействием Дара. Но он совершенно не чувствовал принуждения. Казалось, он делает это по собственному желанию. Это желание иголочками покалывало кожу, заползало внутрь.

Они пересекли болотистую местность – Равный и про́клятый – и вышли к усыпанному гравием берегу озера. У края берега оказалось мелко, вода была прозрачной, как стекло, и зрительно увеличивала гальку и песчинки, трудно было понять, насколько глубоко там, где вода лежит черной блестящей гладью.

Люк не считал себя хорошим пловцом, но у озера не имелось выхода к морю, поэтому приливов или течения здесь можно было не опасаться. Но расстояние от берега до острова казалось непреодолимой дистанцией. И вода, должно быть, холодная, хотя, конечно, плавание согревает. Альтернативы, видимо, никакой, Люк покрутил головой, осматривая берег, – ни лодки, ни моста.

– Вплавь не добраться. – голос Крована прервал ход его мыслей.

– Почему? У вас в озере лох-несское чудовище водится или еще что пострашнее?

– Проверь, если хочешь. Но я бы не советовал.

«Как эти Равные любят кичиться своим превосходством, своими знаниями и отвратительной жуткой силой, – подумал Люк. – Как убого! Так ведут себя хулиганы на детской площадке, уверенные, что любопытство жертвы сыграет им на руку, хотя та и понимает, что сует нос в ловушку».

Любопытство Люка ему же, а не Кровану сыграет на руку.

Ему нужна информация. Когда он совершит побег, ему придется переплывать озеро. Лучше заранее выяснить, что его может ожидать.

Люк присел, чтобы внимательнее изучить воду. На вид она была совершенно обычной, и запах поражал удивительной чистотой и свежестью.

И наконец он увидел – крошечные золотые искорки, которые вначале принял за преломление солнечного света. Их можно было посчитать за обман зрения. Люк вспомнил, как однажды учитель географии заболел и его временный заместитель показывал им фильм о тайнах мирового океана. Там был момент: ночью каяк плывет по морю и оставляет за собой голубоватое свечение. Биолюминесценция. Свечение живых организмов.

Люк настороженно посмотрел на мерцающую воду. Он бы поставил на кон все свои несуществующие богатства, что это не природное явление. Это что-то неестественное.

– Помнится мне, Мейлир убеждал нас всех в твоей необыкновенной смелости, – произнес Крован.

Люк запустил пальцы в песок, стараясь побороть гнев. Крован играл с ним. Но ему нужно было выяснить, что это такое.

Он нерешительно потрогал воду у берега.

И тут же закричал – это была не вода, а какая-то кислота. Люк содрогнулся всем телом, почувствовав, как кожа растворяется, как сверкающая вода разъедает кости. Он отпрянул и упал спиной на берег, рыдая и прижимая к груди травмированную руку.

От ужаса Люк закрыл глаза. Каким же глупым он был! Безгранично глупым. Изображал из себя героя, планировал побег, когда нужно было сосредоточиться на одном: как выжить в этом гиблом месте, выжить в руках этого чудовища.

– Забыл сказать, как называется это озеро. – От боли Люку казалось, что голос прилетел откуда-то издалека. – Лох-нан-Деоир, озеро Слез. Моя семья, как и семья Джардинов, охраняет свои частные владения и жизнь.

Люк с трудом открыл глаза, сквозь пелену увидел выражение радостного удовлетворения на лице Крована. Ярость вспыхнула, охватила, и он рванулся вперед. Толкнуть чудовище в воду. Если потребуется, он сам упадет в воду вместе с ним, чтобы не дать Кровану возможности выбраться. Пусть это будет его последнее хорошее дело.

И в этот момент произошло два события. Первое: принуждение к покорности, оказываемое ошейником, швырнуло его на землю. Второе: падая, он выставил вперед руки и увидел, что рука его в целости и сохранности.

Кожа, пальцы – все на месте. Никакого ожога.

Люк, шокированный, лежал неподвижно, щекой на шероховатом влажном песке. Голова работала в ускоренном темпе, анализируя происшедшее. Вода вовсе не кислота. Но для чего же в ней эти золотистые блики, внушающие ужас? Почему было так адски больно? Это произошло не с его телом, а только в его воображении? Как та кровать с кровью, в которой он «плавал» в Кайнестоне после многочасового допроса, устроенного Крованом. Люк больше не доверял своим ощущениям.

«Жди, – наставительно призвал он себя. – Жди и наблюдай. Никаких побегов, никакой агрессии, пока не будут разгаданы все загадки».

– Смотри, – провозгласил Крован.

И шагнул в воду.

Люк приготовился к очередному шоку. Это естественно, если Крован или кто-то из членов его семьи зарядил Даром воду озера, то ему самому она не причинит ничего плохого.

Вода расступилась перед Крованом. Она растекалась в стороны мягко и послушно, как по волшебству. Обнажилось дно озера.

– Шевелись и не отставай! – прикрикнул Крован. – Отстанешь, вода сомкнется и поглотит тебя. Надеюсь, ты теперь знаешь, какая она приятная на ощупь.

Люку не нужно было повторять дважды, он вскочил и поспешил за своим новым хозяином.

От озера тянуло холодом, и дно шло под уклоном, показывая, насколько глубоким было озеро. Высота воды сравнялась с уровнем головы и продолжала подниматься. На Люка накатила клаустрофобия. Если бы не слабое мерцание света Дара, было ощущение, что они провалились в глубокий колодец, в кромешную тьму. Как называются в подвалах тюрьмы эти глубокие ямы с люком – каменный мешок? Дно ада. Место, где о тебе никогда не вспомнят. Навсегда забудут.

Люк знал, семья никогда его не забудет. По крайней мере, родители и Аби пребывают в Милмуре в относительной безопасности. У папы с мамой хорошие профессии, Бюро распределения кадров обязательно это учтет, а у Аби отличные оценки по всем предметам, включая китайский, так что кол-центр банка Китая в Милмуре оторвет ее с руками и ногами. Конечно, ей там будет ужасно скучно, но она, по крайней мере, не будет в центре смертельно опасных интриг Равных.

Но он страшно беспокоился о своей младшей сестре, которая осталась в Кайнестоне и могла рассчитывать только на защиту наследника Джардина. Оставалось лишь надеяться, что, когда Либби подрастет и готова будет пойти в школу, надобность в Дейзи отпадет сама собой. И тогда ее отправят в Милмур к родителям.

Если здесь с ним что-нибудь случится, сообщат об этом его семье?

Люк едва не врезался в спину Крована, когда тот неожиданно остановился. Путь им преграждала скала с выдолбленными в ней мокрыми ступенями. Они дошли до острова.

Пока Люк осторожно, чтобы не поскользнуться, поднимался за Крованом, леденящий холод все сильнее сковывал его. Судьба его близилась. Воды озера сомкнулись у них за спиной, и громадой вырос замок, вблизи он казался гигантским. Сплошные стены из массивного камня трапецией расширялись у основания и едва заметно светились. Даже мышь не сумеет вскарабкаться по ним.

Прямо над головой он увидел расположенные почти впритык две деревянные, окованные железом двери, испещренные ветром и непогодой. Над каждой дверью была надпись, выдолбленная в камне и залитая золотом. На дверях не было ни молоточков, ни замочных скважин, ни ручек. Над дверями нависал большой каменный козырек с выгравированным рисунком лодки, пораженной молнией.

– Герб и девиз нашего рода, – кивнув на гравировку, пояснил Крован. – «Omnes vulnerant, ultima necat», что означает «Каждый час жизни ранит, последний убивает».

– Звучит жизнеутверждающе, – с напускной веселостью отозвался Люк, хотя было ему совсем невесело. – Так и хочется открыть дверь.

– Каждая из этих дверей открывается только в одну сторону, – сказал Крован. – Эта внутрь, а эта наружу.

Он коснулся двери слева, и та открылась внутрь. За дверью у самого порога стоял изысканно одетый молодой человек, не старше тридцати. Сын Крована? Его наследник? Нет, в парламенте Крован сидел один, значит наследника у него нет.

– Хозяин, – с напряжением в голосе произнес молодой человек, – слава богу, вы вернулись! Вы так долго отсутствовали.

Парень нервно ломал руки. Люк внимательно посмотрел на него и под шелковым шейным платком увидел золотую ленту, такую же, как у него. Парень заметил Люка, стоявшего за спиной Крована, и заискивающее выражение на его лице сменилось ожесточенностью.

– Хозяин, вы со спутником?

– Это же очевидно, – сухо ответил Крован, затем повернулся к Люку и продолжил: – Эта дверь называется Дверь часов. Про́клятые не отсчитывают свою жизнь днями, они считают ее часами. И их так много впереди.

Крован переступил порог. Люк наблюдал за ним, не испытывая ни малейшего желания следовать дальше. Что ждет его в этом замке?

– А вторая дверь? – оттягивая время, спросил он. – У нее тоже есть свое название?

– Последняя дверь.

Ответил Люку женский голос. Она вышла из-за спин мужчин – худая и бледная, возрастом не старше Люка. На ней было простое черное платье, на тонкой шее золотая полоска ошейника. У нее был чистый звонкий голос и холодные серые глаза.

– Запомни девиз: «Ultima necat» – «Последняя дверь убивает». Не хочешь входить в Дверь часов, ждешь того дня, когда возникнет непреодолимое желание?

Люк удивленно посмотрел на девушку:

– Она убивает? Каким образом?

Воображение Люка рисовало картины, и они его не радовали. Сверху падает гильотина. Ручка двери отравлена. Или, как только человек переступает порог, из стены выстреливают скрытые ножи и вонзаются в его тело.

– Каким образом – это несущественно, – ответил Крован. – Дверь забирает твою жизнь, равно как и все то, что способно убивать. Входи, Люк. Койра, это Люк Хэдли. Покажи ему комнату и проследи, чтобы он привел себя в порядок, а потом веди его на завтрак.

Принуждение, исходившее от золотого ошейника, которому невозможно было сопротивляться, заставило Люка переступить порог. И когда он почувствовал, что его тело полностью подвластно воле нового хозяина, он понял, что таким же образом им управляли, когда убили Зелстона. Кто-то с помощью Дара заставил его выполнить чью-то волю и выстрелить в канцлера. Затем его заставили все забыть.

Но кто им тогда управлял? Крован? Лорд Джардин? Или тот Равный, кого он знал как дока Джексона?

А может быть, это был сам Сильюн Джардин?

Дверь за Люком захлопнулась. Он оглянулся из любопытства, какой еще сюрприз можно ожидать, – дверь исчезла.

– У тебя такой вид, словно кто-то пытался тебя убить, – сказала девушка по имени Койра, скептически оглядывая Люка. – Или это ты кого-то убил. Что более вероятно, если ты здесь.

Капли крови на рубашке Люка давно высохли и сделались бурого цвета. Ему не разрешили сменить рубашку до суда, чтобы весь его вид без лишних слов лорда Джардина свидетельствовал о его виновности. Помимо крови, на нем была застарелая грязь и плесень из винного погреба Кайнестона.

– Люк стал про́клятым за то, что убил канцлера Зелстона, – сказал Крован.

– Канцлера? – переспросил парень с шейным платком.

– Да, Девин. – Голос Крована звучал так, словно он разговаривал с малолетним ребенком. – Канцлер Зелстон мертв. И Британией вновь правит Уиттем Джардин, временный канцлер на период чрезвычайных обстоятельств. Догадываюсь, что чрезвычайная ситуация окажется достаточно тяжелой и он, похоже, останется в этой роли на некоторое время, если не на неопределенный срок. Пойдем, я тебе расскажу все в подробностях.

И Крован с Девином ушли, оставив Люка и девушку одних.

– Я не убивал! – выпалил Люк.

Он понятия не имел, кто эта девушка и увидятся ли они когда-нибудь снова, если в планы Крована входит посадить его в какую-нибудь клетку или собачью конуру. Но, пусть даже на самое короткое время, Люк хотел, чтобы ему кто-то поверил. Он не ожидал встретить здесь кого-то столь же юного, как и он сам, тем более девушку.

Но слова Крована изменили ее настроение.

– Так все говорят, – ответила она. – Надеюсь ради твоего же блага, смерть его была быстрой. Иди за мной.

«Ты здесь должен завести друзей, – напомнил себе Люк, когда Койра пошла вперед. – Ты здесь должен выжить и суметь сбежать. Ты здесь должен выудить все тайны Равных и воспользоваться ими против них же самих».

Возможно, он найдет здесь союзников. Про́клятых Равные карают особенно сурово. Среди тех, кто оказался в этом месте, есть и такие, кто действительно совершил злодеяние. И у них, вероятно, есть причины ненавидеть аристократов и есть опыт, как использовать эту ненависть.

С болью в сердце Люк вспомнил своих друзей из Милмура – нервного весельчака Асифа, невероятных волшебниц интернета Хильду и Тильду. Насилие никогда не входило в их планы. Но возможно, в борьбе с Равными все средства хороши. На этом Острове надежды он должен внимательно присматриваться к своим сотоварищам, если, конечно, ему не уготовано одиночное заключение.

Пока Люк шел следом за Койрой, он с удивлением обратил внимание на роскошь обстановки, которая мало чем уступала роскоши Кайнестона, несмотря на то что преобладали шотландский тартан и рыцарские доспехи и часто попадались украшавшие стены таксидермированные головы животных.

Они всё шли по устланным толстыми коврами коридорам, и Люк, нервничая, ждал, когда же они начнут спускаться в подвалы или войдут за железную дверь, за которой ряды клеток. Но ничего подобного не происходило. Стены были увешаны портретными фотографиями, черно-белыми с коричневатым оттенком, и яркими живописными полотнами, на них был запечатлен Эйлеан-Дхочайс или батальные сцены. На одном из полотен силуэт замка был представлен в освещении, которое можно было бы принять за северное сияние или мерцание Дара.

Они проходили через комнаты, где на стенах висело оружие – штыки и пики, скрещенные мечи и топоры, но Люк сомневался, что однажды темной ночью сможет проникнуть в эту комнату и, вооружившись, взломать дверь и сбежать.

– Давай эту комнату посмотрим, – сказала Койра, останавливаясь у закрытой двери. – Рядом комната Блейка, поэтому в этой никто не хочет жить, но вид из окна прекрасный.

Она повернула ручку двери, и Люк оказался в комнате, похожей на роскошный номер в деревенской гостинице. Большая двуспальная кровать стояла напротив окна, через которое открывался вид на озеро. У стены тяжелый резной шкаф и объемное, туго набитое кресло, обтянутое тканью в клетку – еще немного тартана. Воздух был достаточно затхлый, но Койра открыла окно, и потянуло приятной свежестью.

– Шире не открывается, – пояснила девушка, закрепляя защелку. – Чтобы в голове не рождались бредовые идеи. Я принесу тебе переодеться, вижу, размер у тебя – как у Джулиана. Ванная комната здесь. Через десять минут я жду тебя за дверью, спускаемся вниз.

Люк не успел ничего ответить, как она уже исчезла.

Это, должно быть, какая-то изощренная шутка. Никак иначе! Возможно, он проживет так дней десять, чтобы потом в темнице, закованный в цепи, особенно остро переживал ужас своего существования.

Но сейчас Люку на это было наплевать. Он сорвал с себя забрызганную кровью рубашку и вошел в ванную. Под струями душа он мог бы простоять целую вечность, смывая с себя все, что испытал за последние сорок восемь часов своей жизни. Но он помнил предупреждение Койры, что в его распоряжении всего десять минут, поэтому, быстро смыв с себя грязь, вышел из ванной.

Люк расхохотался, увидев лежавший на кровати костюм-тройку из тонкой, слегка ворсистой ткани – твид? – а рядом с ним белоснежную рубашку и галстук.

В дверь постучали, затем она приоткрылась и просунулась голова Койры. Ее брови взлетели вверх, когда она увидела, как Люк беспомощно вертит в руках галстук.

– Дай я, – сказала она и быстро завязала галстук. – Пошли, а то к завтраку опоздаешь.

И снова она повела его по коридорам, Люк шел за ней в брюках, которые были ему коротки, и в туфлях, которые жали. И на том спасибо, больше на его одежде не было следов крови канцлера Зелстона.

Следовало бы поговорить с этой девушкой. Она такая же про́клятая, как и он? Или просто рабыня, прислуживающая по дому, как те, что наводняли Кайнестон? По ее платью нельзя было определить. Оно довольно строгое, юные девушки обычно такие не носят, вместе с тем слишком простое и изрядно поношенное.

– Ты давно здесь? – спросил Люк, когда она открыла готического вида двери с панелями из цветного стекла. – Ты проходишь здесь безвозмездную отработку или…

Люк умолк на полуслове, когда девушка резко остановилась и развернулась. Ее лицо пылало яростью. Впору Люку за голову хвататься. С девушками вообще сложно разговаривать. Остановку Люк счел за уместную передышку в беге по коридорам.

– Мы здесь все убийцы, а некоторые и того хуже. Хотя не все в этом сознаются или утверждают, что совершили преступление из великой любви или ради возвышенной идеи, но это дела не меняет, тут у всех руки в крови.

Люк не знал, что ответить. Звучало все это как-то ужасающе.

– Спрашивай, если хочешь! – выкрикнула девушка. – Я же вижу, тебя мучает любопытство.

Отлично. Пусть будет, как она настаивает.

– Хорошо, спрашиваю: кого убила ты?

– Я не знаю, – ответила Койра, дерзко вскинув голову. – Он стер это из моей памяти. Кому-то он стирает память, а кому-то оставляет, чтобы помнили. Я была маленькой, когда совершила преступление, потому что, сколько себя помню, я всегда жила здесь. Должно быть, я убила какого-нибудь ребенка Равных. Теперь ты доволен?

Койра с вызовом посмотрела ему в глаза. Люк с трудом мог выдержать этот взгляд.

Ему стало невыносимо жалко ее. Сердце у него екнуло: как легко судьба Койры может стать судьбой Дейзи. Два ребенка. Несчастный случай. Это мог быть всего лишь несчастный случай. И Койру отправили сюда, и она живет здесь в ошейнике с раннего детства. Как бесчеловечно.

Но разве Равные – люди?

– Вот сюда, – сообщила Койра, так неожиданно открывая перед Люком дверь, что он не успел еще прийти в себя.

На долю секунды он вспомнил Милмур и Рени, когда она впервые привела его в клуб, где все его члены сидели вокруг обшарпанного стола.

Вид комнаты, в которую он вошел, стер картину Милмура.

Такое он себе и вообразить не мог.

4

Аби

– Простите, – сказала Аби, ни капельки не чувствуя себя виноватой. – Не могли бы вы повторить. Возможно, мне это показалось. Вы сказали, что в данный момент освобождение моего брата не является приоритетом.

В Большом зале Хайвителя собрались хозяева и гости: Аби и Дженнер, Мейлир и Дина, Рени и члены клуба, леди Треско и две ее дочери. Все сидели на скамейках за внушительных размеров деревянным столом из сплавного леса. Во главе стола сидел наследник Мейлир. Маленькая злобная собачонка расхаживала под столом вокруг ног и громко пыхтела. Аби смотрела на ее хозяйку, Бодину Матраверс, и ждала от нее ответа.

Витражи на окнах зала изображали исторические морские сцены. Падавший в окна солнечный свет холодной голубизной ложился на белокурые волосы Бодины. Неужели Аби не догадывалась, что она такая же холодная, как и ее сестра – наследница Боуда?

– Все верно, освобождение Люка не является приоритетом, – ответила Дина. – Мы должны выработать меры, противодействующие режиму Уиттема Джардина. Дженнер, теперь, когда ты знаешь, что Абигайл в безопасности, тебе нужно покинуть нас. Ты должен принять акт Тишины, никому ни слова о том, что́ ты здесь видел и слышал. Мы не можем рисковать и допустить утечку информации, даже по какой-то непредвиденной случайности.

«Нет», – не успела сказать Аби.

– Я не уеду! – горячо заявил Дженнер.

Все повернулись в его сторону. Аби особенно пристально наблюдала за членами клуба. Она едва успела запомнить их имена: сестры Хильда и Тильда, далее пара, которую она приняла за родителей Рени, – Джессика и Оз. И Асиф – молодой парень, который никак не мог усидеть на месте и все время боролся с соблазном посмотреть в упор. И Рени, ершистый подросток, сидела рядом с Аби.

– Первое, что ты сделала, ты приехала и забрала нас, – сказала Рени, обращаясь к Дине. – Ты подумала, что Крован пороется в памяти Люка и всех нас там найдет. Тогда ты не колебалась. Просто приехала и забрала. И так же решительно мы должны действовать, чтобы освободить Люка.

– Док, вы с Люком спасли меня, – начал Оз, глядя на Мейлира. – Переоделись в форму охранников и вытащили меня из тюрьмы. И, случись заварушка, в отличие от тебя у Люка нет Дара, чтобы защититься.

– Ситуация с Люком совершенно иная, – резко бросила Бодина. – Крован – это не дюжина глупых охранников. Он один из немногих в Британии, кто обладает необыкновенно сильным Даром. Возможно, самым сильным, если он сумел отнять Дар у Мейлира.

У Аби ярость боролась с непониманием. Бодина Матраверс, которую она видела после взрыва на руинах Восточного крыла Кайнестона, показалась ей сострадательной и очень сильной – не раздумывая, она спасла и исцелила раба. Так же без колебаний она спасла всех членов клуба, как только над ними нависла опасность после допроса Люка. Так почему же она не готова немедленно отправиться на спасение ее брата? Как-то нелогично получается.

– Я недостаточно сильна, чтобы в одиночку справиться с Крованом, – продолжала Дина. – Мейлир сейчас не может мне помочь, не приходится ждать помощи и от Дженнера. И меня волнует даже не столько сам Крован, сколько его замок. Стены Эйлеан-Дхочайса пропитаны древней разрушительной силой. Вокруг него столько мрачных легенд ходит. Пока Мейлир не поправится, мы не можем рисковать и немедленно заняться освобождением Люка.

Аби готова была закричать, она видела, как Дженнер сердито отодвинул скамейку, готовый подняться и вступить в спор с Диной. Но их опередили.

– Я не поправлюсь. Посмотрите на меня.

Голос Мейлира был спокойный и ровный. Его младшая сестра, сидевшая на конце стола, громко всхлипнула.

Наследник Хайвителя прислонил трость к ручке кресла, на котором сидел, и с трудом поднялся. Он вытянул руки, они дрожали от напряжения, пальцы скрючились, точно у паралитика. Аби видела, как натянулись у него на шее жилы. Как в таком состоянии он смог вчера вечером спуститься по ступенькам к причалу? Неужели он сделал это только для того, чтобы встретить ее? И она предъявляет ему претензии только потому, что она сестра Люка?

Это сильно и убедительно подействовало на Аби. Члены клуба преданы ему беспрекословно. А она прибыла сюда, практически уверенная, что будет противостоять человеку, который воспользовался преданностью ее брата и превратил его в орудие убийства. Но сейчас Аби понимала, что заблуждалась насчет Мейлира.

Но если Мейлир этого не делал, кто тогда?

– Не торопи себя, – попыталась успокоить его Дина. – Вчера ты слишком перетрудился. Тебе бы лучше лечь в постель.

Мейлир натужно и невесело рассмеялся:

– С тех пор как я вернулся, я почти все время провожу в постели, правда, мама?

Он посмотрел в конец стола, где сидела леди Треско. Она кивнула. Аби казалось, что с того самого проклятого дня в Кайнестоне Армерия постарела лет на десять.

– Тебе просто нужно немного отдохнуть, – настаивала Дина.

– Не нужно. Никакой отдых не вернет мне мой Дар. Его ни капли не осталось.

– Дар невозможно отнять. Невозможно разрушить. – В голосе Дины слышались панические нотки. Ее собачонка под столом почувствовала настроение хозяйки и жалобно завыла.

Мейлир наклонился и взял ее за руку. Аби увидела, как у Дины от навернувшихся слез заблестели глаза.

– Дина, отнятый Дар не возвращается.

Дина покачала головой и крепко сжала руку Мейлира. Он попробовал ее вырвать, но она не отпускала, от напряжения у нее между бровями собралась складка. Дина переливала в него свой Дар?

Все наблюдали за ними. Джессика закрыла рот рукой. Даже сидевшая рядом с Аби Рени перестала беспокойно ерзать.

– Пожалуйста, не надо, – произнес Мейлир. – Диди, прекрати. – Он высвободил руку, морщась при каждом резком движении, и осторожно опустился в кресло.

– Куда же он уходит? – в отчаянии спросила Дина. – Такое ощущение, что я выливаю Дар куда-то в небытие.

– У меня внутри дыра, и в ней свистит ветер. Ничего не задерживается.

Аби видела, пока Мейлир вытирал пот со лба, у Дины слезы потекли по щекам. Наконец Аби все поняла.

Бодина отказывалась немедленно заняться спасением Люка, так как верила, что Мейлир поправится, без него она не хотела ничего предпринимать. Конечно, она боялась вступать в схватку с тем, кто так исковеркал душу и тело мужчины, которого она любила. Более того, Аби почувствовала: то, что случилось с Мейлиром, настолько серьезно и разрушительно, что сейчас раненое сердце Бодины Матраверс не может почувствовать боль другого человека. И Аби не испытывала никакой ненависти к этой молодой женщине, хотя ее бездействие угрожало большой опасностью ее брату.

Повисшую над столом тягостную тишину нарушил Дженнер.

– И без Дара жизнь продолжается, – сказал он, ободряюще сжимая под столом руку Аби.

– Вы с Мейлиром разные! – возбужденно выпалила Дина. – Он поправится. Ты родился без Дара. У тебя его никогда не было.

– Я в этом не уверен.

Армерия Треско поднялась из-за стола. Аби вспомнила, с каким пренебрежением обсуждали ее в Кайнестоне лорд Джардин и Боуда Матраверс. Армерия Треско развелась со своим мужем, мелким дворянином, который после бракосочетания взял фамилию жены, но, как она считала, не оправдал этой фамилии. По тому, с каким достоинством Армерия держала голову, и по интеллекту, что светился в ее внимательных голубых глазах, ее нельзя было счесть за женщину, недостойную уважения.

– Я помню то время, когда ты, Дженнер, был маленьким и когда Мейлир и твой брат Гавар иногда играли вместе в Кайнестоне, они примерно одного возраста. Это было за несколько недель до рождения Сильюна. Состояние твоей матери не располагало к активности, так что мы сидели на солнышке, разговаривали и присматривали за вами. И вдруг мой сын закричал.

Леди Армерия остановилась рядом с Мейлиром и положила руку на спинку кресла:

– Гавар что-то отнял у него, игрушку или книгу, сломал или разорвал ее. Гавар с детства проявлял грубость. Мейлир раскраснелся от возбуждения и требовал справедливости. – Она мягко улыбнулась и с нежностью погладила сына по щеке. – И тогда ты, Дженнер, тебе тогда было не больше четырех, поднял эту игрушку или книгу и отдал ее Мейлиру со словами – я очень хорошо это помню – «теперь она целая».

– Он ее починил?! – воскликнула Аби, захваченная рассказом.

– Да. Я хорошо помню, как поздравила Талию с тем, что у нее растет такой хороший мальчик, который будет использовать свой Дар во благо.

За столом воцарилась тишина. Дженнер отпустил руку Аби и сидел как застывший. Аби принялась грызть ноготь на большом пальце, чтобы не сказать что-нибудь неуместное. Она вспомнила тот случай в библиотеке, когда Дженнер обмолвился, что леди Талия любит рассказывать истории о чудесах, которые он творил в раннем детстве. Он не принимал их всерьез, считал, что мать выдает желаемое за действительное. Но сейчас он не может не верить в это.

Но то, что сказал Дженнер, удивило Аби.

– И что же случилось потом? – спокойно спросил Дженнер и положил на стол сцепленные в замок руки. – Крован нанес в Кайнестон официальный визит и, пока никто не видел, украл мой Дар? Что-то не верится. Мама часто рассказывает подобные истории. Как-то садовник принес ей свежесрезанный букет роз, а я заставил их все одновременно раскрыться. Они раскрылись не потому, что я их заставил, а потому, что их внесли в теплое помещение. И не было никакой сломанной игрушки. Была обычная детская ссора.

– Как ты можешь так говорить?! – возмутилась Аби. – Зачем леди Армерии или леди Талии что-то выдумывать? Почему ты отрицаешь, что родился с Даром?

Горячность, с которой Дженнер отреагировал, поразила Аби, она никак не ожидала такого.

– Отрицаю?! – Дженнер ударил руками по столу и вскочил, толкнув скамейку так сильно, что все сидевшие на ней покачнулись.

Под веснушками его лицо пошло красными пятнами, какие Аби часто видела на лице его отца и старшего брата, но никогда раньше у Дженнера.

Он побежал через зал, молодой человек, которого, как казалось Аби, она любила, затем остановился, оглянулся и обвел всех обвиняющим взглядом:

– Вы же этого не понимаете! Как она этого не понимает?! – Дженнер ткнул пальцем в Бодину. Он почти кричал, как Гавар. – Дар ушел. Ушел раньше, чем я успел понять, что он у меня был. И Мейлир прав, он не возвращается. Все, что у меня осталось, – это зияющая дыра там, где раньше был Дар, и все, что я могу сделать, – это притворяться, будто его никогда не было. Потому что если я начну питать надежду, то буду вглядываться в эту зияющую пустоту, пока она меня не поглотит.

В наступившей тишине слышны были только глухие рыдания Дины. Она схватила свою собачонку и уткнулась в нее лицом, плечи ее тряслись.

Аби дрожала, но не от страха. Она не боялась Дженнера, даже охваченного такой отчаянной яростью. Потому что она знала его сердце, хотя не догадывалась в полной мере, до какой степени он себя ненавидит.

Аби вспомнила день приезда в Кайнестон, как она впервые увидела его у ворот. Как легко и непринужденно он упомянул тогда об отсутствии у себя Дара. Она вспомнила их разговор в библиотеке, где Дженнер показал ей портрет Сосиджинеса Парвы, Бездарного ребенка, которого вычеркнули из истории семьи. С какой горечью звучал его голос, когда он говорил о пустой птичьей клетке, увядшем цветке, пустом нотном листе, изображенных на портрете. Они символически передавали мир Бездарного, как его видели обладавшие Даром.

Сейчас Аби узнала страшную правду. Пустая птичья клетка, увядший цветок, пустой нотный лист – так Дженнер воспринимал себя в мире.

– Но ты залатал эту дыру, – сказал Мейлир, поднимаясь и делая несколько шагов в сторону Дженнера. – Ты наполнил ее добротой и честностью. Благодаря тебе с рабами в Кайнестоне хорошо обращаются. Ты управляешь землями Джардинов не столько ради безграничного обогащения вашей семьи, сколько ради процветания арендаторов и рабочих. Ты всегда будешь для меня примером. Твоя семья самая могущественная, и ты самый лучший ее представитель.

Дженнер смотрел на Мейлира, его грудь вздымалась и опускалась, – казалось, ему трудно и больно дышать.

– Я мог бы быть самым лучшим, – сказал Дженнер, проводя рукой по лицу. – Но бывают ночи, когда я лежу без сна и думаю, что готов быть чудовищем: жестоким, как мой отец, бездушным, как Сильюн, безрассудным, как Гавар, – все в одном лице, лишь бы только у меня был Дар.

«Ты так не думаешь!» – хотелось крикнуть Аби.

Ну конечно, он так думал. Он не мог иначе, потому что всю свою жизнь он провел среди людей, которые считали его бесполезным и никчемным. Аби вскочила.

– Это несправедливо! – выкрикнула она. – Так не должно быть, нельзя ценить владеющих Даром выше тех, у кого чистое и доброе сердце.

– Не должно быть, – кивнул Дженнер, – но так есть. Аби, неужели ты думаешь, что это можно изменить? А ты что думаешь, Дина? Попробуйте, удачи вам.

Дженнер взглянул на Аби, развернулся и ушел. Потрясенная, она стояла и смотрела, как за ним с грохотом захлопнулись массивные двери из мореного дуба.

Кто-то коснулся ее плеча, Аби обернулась.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Мейлир. – Дженнер убежден, что мы все считаем, будто быть Бездарным хуже смерти. Прошу прощения за него.

Аби внимательно посмотрела в глаза наследнику Хайвителя.

– В нашем обществе Дар ценится превыше доброты и благородства, – произнесла она. – И вы действительно думаете, что это можно изменить? Мой брат тоже так считает? Скажите мне, что случилось с Люком?

– Да, – ответил Мейлир. Взгляд у него был чистый и ясный, а в голосе было нечто такое, от чего у Аби по телу пробежала дрожь. – Приходите ко мне после обеда, я вам все расскажу.

Когда Мейлир в сопровождении матери и Дины покинул зал, все члены клуба обступили Аби, выражая ей живейшую поддержку. Все хотели, чтобы Люк поскорее вернулся. Они были уверены, что Дина в кратчайшее время придет в себя и возьмется за дело. Даже если этого не произойдет, они всё сделают без нее.

Никто и словом не обмолвился об уходе Дженнера.

– Мы без Дины остановили работу Милмура! – выпалила Рени, и Аби готова была расцеловать ее.

Но она понимала, это чистое безумие приступать к освобождению Люка без хотя бы одного Равного в группе спасения. Дина Матраверс должна к ним присоединиться. На кого им еще надеяться?

Неужели все обстоит именно так? Без Равных у них нет шансов?

Аби нужно было все хорошенько обдумать, и она отправилась в наилучшее, как она всегда считала, для этого место – в библиотеку. В Хайвителе она была великолепной. Аби, подальше от посторонних глаз, устроилась в кресле в углу с увесистым фолиантом, где были собраны исторические сведения по самым известным поместьям, там была глава, посвященная Эйлеан-Дхочайсу. На старинных гравюрах он выглядел таким же впечатляюще красивым, как и Хайвитель.

В Британии было всего два поместья на островах, как раз на них и находились сейчас Аби и Люк. Аби не была суеверной или мистически настроенной, но она увидела в этом некий знак. Казалось, они синхронно отправились путешествовать, только в разных направлениях. Подобно ей, Люк преодолел водное пространство, чтобы попасть в замок, окутанный силой зловещего Дара, откуда он не может выбраться. Что ждет его там?

Чувство вины сдавливало, точно удав, и Аби обрадовалась как спасению, когда появились сестры Мейлира и предложили ей погулять в саду.

Сад замка располагался на пригорке и был настоящим оазисом с фруктовыми деревьями и роскошными цветниками. С трех сторон он был обнесен стеной, а открытой частью выходил к морю. Вопреки ожиданиям Аби, с моря дул не порывистый ветер, а легкий бриз, который едва волновал пышную зелень сада.

Аби пошла в сторону моря, чтобы полюбоваться видом, и вдруг ноги у нее подкосились, когда она поняла: то, что она сочла за террасу, оказалось каменным выступом, на головокружительной высоте уходившим далеко в море. Она почувствовала неприятную тошноту, когда посмотрела вниз, в пучину.

– Ты не упадешь.

Это прозвучало как нельзя кстати, потому что, услышав голос Мейлира, Аби от неожиданности вздрогнула. Она обернулась; он сидел в низком парусиновом шезлонге.

– Эта площадка называется «низкий выступ», и она защищена силой Дара. Мои предки сбрасывали с него злодеев: контрабандистов, работорговцев, мошенников, пиратов и прочих нечестивцев. Можно сказать, что мы, Треско, всегда противостояли злу и насилию и были приверженцами справедливости.

Мейлир говорил легко и непринужденно, но выражение его лица оставалось серьезным, даже мрачным. Аби обратила внимание на глубокие морщинки в уголках его глаз. Когда-то он много улыбался. Но только не теперь.

– И ради этой справедливости все средства хороши? Например, использовать простого мальчишку для убийства человека, чьи политические взгляды вам не нравятся?

Лицо наследника еще больше помрачнело, и он сделал попытку подняться. Лучше бы он этого не делал, потому что его страдания наполнили сердце Аби жалостью, а ей сейчас нужно было сохранять твердость и непреклонность.

– Я не использовал, – ответил Мейлир. – Я такого не делаю. Но, Абигайл, я уверен, что знаю, что случилось с твоим братом.

Ноги у Аби задрожали и сделались ватными, словно Мейлир подтолкнул ее к краю и заставил смотреть вниз.

– Тогда расскажите.

– Есть такой человек, он Равный, зовут его лорд Рикс. Он разделяет наши с Диной убеждения, что рабство – это социальная несправедливость. Кроме того, он страстно ненавидит Уиттема Джардина. Эта ненависть корнями уходит в его молодость. Лорд Рикс полюбил простую девушку, но Уиттем, чтобы заслужить расположение отца Рикса, очень влиятельного человека, устроил так, что ее отправили в город рабов.

Рикс был нашим с Диной союзником, но работал через Совет юстиции и таким образом защищал интересы простолюдинов. Он сообщал нам о планировавшихся арестах и судебных ошибках. Лорд Рикс, чтобы не вызвать подозрения, открыто демонстрировал презрение к простому народу. Он пытался помешать поездке Гавара в Милмур под предлогом, что поездка в город рабов ниже достоинства Равного, а на самом деле он пытался защитить Оза и наш план по его спасению из тюрьмы.

Лорд Рикс. Аби повторяла имя, пытаясь вспомнить его среди гостей на балу в Кайнестоне. В памяти промелькнуло – высокий худощавый мужчина с ароматной сигарой. Он остановил ее в коридоре во время подготовки зала к парламентским дебатам.

– Когда нам стало известно, что семья Люка находится в Кайнестоне, – продолжал Мейлир, – Рикс предложил переправить его в поместье, чтобы он убил лорда Уиттема. Это бы ослабило и вывело из игры семью Джардинов, поступок Люка стал бы призывом к беспорядкам в Милмуре и по всей стране. Я был категорически против. Я был только за то, чтобы Люк воссоединился с семьей. Я не хотел использовать его таким образом, чтобы потом мы все заплатили такую высокую цену.

Аби охватил ужас. Она вспомнила свой разговор с Риксом. Он просил ее показать ему брата, легендарного беглеца из Милмура. И Аби тогда сказала: «светловолосый подросток с топором, работает на территории поместья».

Чувство вины и злость сдавили грудь Аби. В животе образовалась пустота.

– Вы думаете, лорд Рикс заставил Люка убить лорда Джардина, но что-то пошло не так и вместо него он застрелил канцлера Зелстона?

– Да. Но я не знаю, что пошло не так. Возможно, пистолет дал осечку или кто-то толкнул его, когда он нажимал на курок.

Аби знала, что пошло не так, и вся картина сложилась у нее в голове.

– В Кайнестоне все рабы привязаны к поместью. Эту привязку Сильюн Джардин наложил и на нас, как только мы вошли в ворота. Дженнер потом рассказал мне об этом. Это означало, что никто из нас не может причинить вреда ни одному из членов семьи Джардин. В тот вечер они стояли вместе: лорд Джардин, леди Талия, Эвтерпа Парва и канцлер Зелстон. Из них один только канцлер не принадлежал к семье Джардинов и поэтому не был защищен. Даже если Рикс хотел, чтобы мой брат застрелил лорда Джардина, Люк не мог этого сделать, единственный человек, которого он мог убить, – канцлер Зелстон.

Вот так все и произошло. Вероятнее всего. Когда знаешь, становится легче. Аби посмотрела на Мейлира Треско. Конечно же, ее лицо отражало то же, что и лицо Мейлира, – осознание собственной вины в происшедшем.

Мейлир Треско знал, что лорд Рикс хочет использовать Люка в качестве орудия убийства. Узнав об этих планах, он должен был предать их гласности. Прибыв в Кайнестон на парламентские дебаты, он должен был незамедлительно найти Люка и предупредить его. На суде он должен был рядом с Люком поставить и лорда Рикса, и не важно, что он ничего не знал об особой системе защиты семьи Джардин.

Каждая упущенная возможность усугубляла ситуацию. Сейчас какой смысл сожалеть об упущенном? Никакого.

И снова Аби охватил гнев.

– Вы допустили это преступление, это несчастье! – услышала она собственный крик, когда схватила Мейлира за плечи и принялась трясти. – Вы сами все это сделали!

И вдруг что-то врезалось в Аби и подняло в воздух, она ахнула, когда ее с силой отбросило, так Гавар в ярости силой Дара швырнул Боуду Матраверс в стену Малого солярного зала. Она приземлилась на каменный выступ, почувствовав его жесткость каждой косточкой своего тела.

Стыд и ярость захлестнули ее. Виноват не только Мейлир. Даже если Рикс – главный виновник трагедии и Мейлир его не остановил, она, Аби, тоже приложила усилия, чтобы подтолкнуть Люка к краю пропасти. И сейчас Мейлир парализован болью, а она набросилась на него и принялась трясти.

Аби перекатилась на живот, пряча лицо, задыхаясь от ненависти к самой себе.

Но Мейлир сумел ответить ей. Он отшвырнул ее, и она летела по воздуху, как пушинка. Значит, к нему вернулся его Дар. Аби села, тяжело дыша. Безобразная стычка завершилась чудом?

Сила Дара, как гигантская рука, подхватила и бросила ее на край выступа. Аби закричала, когда ее голова и плечи нависли над морской пучиной. И хотя Мейлир заверил ее, что выступ безопасен, сейчас она не чувствовала себя в безопасности. Аби, онемев от ужаса, смотрела вниз, сотни футов отделяли ее от камней, разбивавших в мелкие брызги волны, бросавшиеся на них.

Вот так же сейчас оборвется и ее жизнь? Люк останется в заключении, родители в полном неведении о судьбах своих детей, младшая сестра без защиты и поддержки? А Дженнер в гневе на нее за непонимание?

– Как ты посмела? Ты же знаешь, в каком он состоянии.

Раздался женский голос, он подрагивал от негодования. Одна рука повернула ее, другая отвесила пощечину – такую сильную, что у Аби искры из глаз посыпались.

Аби не успела увидеть напавшую на нее женщину, она быстро отстранилась, и над Аби уже нависала другая, более крупная фигура, чьи волосы на солнце отливали бронзой.

– Аби, ты в порядке? – Дженнер склонился над ней, закрывая собой от края, приподнял, рукой убрал волосы с ее лица, осматривая повреждения. – Больше я тебя не отпущу от себя. И я больше не позволю себе такого раздражения, как сегодня утром. Обещаю. Прости… ты простишь меня?

Его карие глаза с тревогой смотрели прямо ей в глаза. Он поцеловал ее, вымаливая прощение. И Аби простила.

Дженнер поставил ее на ноги, и Аби увидела Мейлира и Бодину – ее трясло, лицо заливал румянец гнева. Что с ней случилось?

И Аби поняла. У нее сердце разрывается от боли за Мейлира.

– Это была она, – сказала Аби, повернувшись к Мейлиру, – не вы. На мгновение я подумала, что Дар… простите.

Лицо Мейлира оставалось все таким же мрачным.

– Я думаю, нам всем здесь должно быть стыдно за свои поступки, – проговорил он. – А мне особенно. Дина искала меня, а Дженнер – тебя, и они застали нас в самый неблаговидный момент разговора.

– Да, – кивнула Аби. – Мы восстанавливали картину гибели канцлера Зелстона. И пришли к выводу, что Люк не совершал этого убийства, он невиновен. Нам остается доказать это, и тогда его отпустят.

– Абигайл Хэдли, – сказал Мейлир, – мы должны, и мы будем над этим работать. Мы уже начали. Дина только что сообщила мне, что меня и мою мать пригласили в Вестминстер, – лорд Джардин созывает свой первый парламент. Мы отправляемся через несколько часов. Все, с кем я должен поговорить, будут там.

– И если они откажутся что-либо предпринимать, – добавила Аби, – мы подумаем, как самостоятельно проникнуть в замок Крована.

5

Гавар

В тот вечер Гавар сидел в баре для членов парламента и уже потерял счет выпитому. Он опрокинул остатки шотландского скотча в рот и махнул бармену:

– Еще один.

– Два, – раздался у него за спиной мужской голос.

Не будь Гавар так пьян, он по дыму сигары сразу бы узнал, кто это. Но, только оглянувшись, он понял, что это лорд Рикс. К этому времени в баре не осталось ни одного посетителя. Уже глубокая ночь?

– Не против, если я составлю тебе компанию? Завтра большое событие, и я что-то немного нервничаю.

Гавар ничего не знал ни о каком большом событии. И он был в таком состоянии, что, танцуй лорд Рикс голым на столе, он едва ли обратил бы на это внимание. Гавар хмыкнул в знак согласия.

– Дайте нам бутылку, – велел лорд Рикс бармену. – И закрывайтесь. Все уже по горло сыты тем приемом, что оказал нам лорд Уиттем в Кайнестоне.

– Не хочу даже слышать это имя, – с отвращением пробормотал Гавар заплетающимся языком. – Не хочу.

Его отец. Вечно и повсюду его отец. И вот он снова у руля власти. И с чего он начал свое правление? Разумеется, с унижения собственного сына. Отнял у него самое дорогое, что было в его жизни, – его, Гавара, дочь. Объявил на всю страну, что она Бездарная. Незаконнорожденное ничтожество.

Лорд Рикс кивнул в сторону двух кресел с высокими спинками, что стояли у камина. Гавар пожал плечами и последовал за ним. В конце концов, у Рикса в руках целая бутылка «Джура», почему бы и нет.

– Волнует спорный законопроект о правопреемстве? – спросил лорд Рикс, наполняя бокал Гавара и наливая себе.

Что в голове у этого болвана? Он что, думает, Гавар без причины напивается каждый вечер?

Или…

– Твой отец не будет править Британией вечно. Во-первых, это временная администрация. Во-вторых, законопроект могут не одобрить.

– Одобрят. Я слышал, о чем говорили за столом во время ужина в Кайнестоне. Много лет бо́льшая часть парламента тайком стонет, желая вернуться к тому, как было раньше. И он позволяет им выразить свои желания публично. Лишает незаконнорожденного ребенка права носить фамилию рода. Требует, чтобы они признали это справедливым. И что дальше? Незаконнорожденного будут сажать в мешок, туго завязывать и бросать в реку?

Гавар откинулся на спинку кресла, ярость клокотала в нем, как огонь в камине. Лорд Рикс внимательно наблюдал за ним. Гавар уже готов был послать Рикса ко всем чертям, когда тот заговорил:

– У меня тоже был ребенок. Как и у тебя – незаконнорожденный. Мальчик. Много лет благодаря твоему отцу я не знал о его существовании.

Гавар вытаращил глаза и выпрямился в кресле.

– А мать ребенка? – спросил он. – Она была…

– Да, она была простолюдинкой. Это было четверть века назад. Я приехал в Оксфорд делать доклад, а потом за Высоким столом[1] мы оказались рядом. Она была прекрасна. К тому же училась превосходно, занималась сравнительным анализом законодательных структур стран, управляемых Равными и Бездарными. Мы мило беседовали, и нам было так хорошо, что не хотелось, чтобы вечер заканчивался. И он не закончился. Так продолжалось несколько месяцев. Они были самыми счастливыми в моей жизни.

– А потом она забеременела и тебе ничего не сказала?

– Забеременела и сказала мне. А я поставил в известность своего отца. Сообщил, что хочу жениться на ней, что готов уступить право преемственности поместья Фар-Карр моему кузену.

Гавар на эту тему никогда не говорил с отцом. Смелости не хватало. И если быть до конца честным, как бы он ни любил Лию, он не готов был ради нее пожертвовать Кайнестоном. Он надеялся сохранить и Лию, и Кайнестон, а Боуда должна была смириться с этим.

А что, если ему бы все-таки пришлось встать перед выбором?

Что теперь рассуждать? Уже все сделано. Гавар осушил бокал и молча налил новую порцию.

– Отец принял твое решение в штыки? – спросил он.

Вопрос риторический. Лорд Рикс-старший был выдающимся государственным деятелем и имел такое влияние на канцлера, что сплетничали: в кресле канцлера сидят двое. Также он был известен вспыльчивым характером, им больше восхищались, нежели любили.

– Мы чуть не подрались. Он кричал, что лишит меня наследства. Но это только дало бы мне свободу, в полном смысле этого слова. Я стал бы хозяином своей жизни. И вдруг девушка исчезла.

– Исчезла?

– Она отправилась на безвозмездную отработку. Написала мне, что не хочет быть причиной раздора в нашей семье, не хочет, чтобы из-за нее меня лишали наследства. Значительно позже я узнал, что все это организовал твой отец, а мой его за это отблагодарил – местом председателя в Совете юстиции. Уиттем всегда был хитрым интриганом. Он подослал к моей девушке человека с большой суммой денег, будто я хочу от нее откупиться и предлагаю ей сделать аборт. Она, конечно же, отказалась. Тогда надавили на ее порядочность, посоветовали начать безвозмездную отработку и тем самым спасти меня от скандала. Обещали отправить ее в Арден – образцовый город рабов в окрестностях Стратфорда-на-Эйвоне, куда возят туристов. Но и это было ложью. Отправили в Портсбери под Бристолем. Ужасное место! Просто чудо, что она не потеряла ребенка. Но мальчик родился и вырос в городе рабов. И хотя она никогда плохо не отзывалась обо мне, мальчик вырос с полной уверенностью, что я бросил его мать и хотел избавиться от него самого.

Рассказ настолько поразил Гавара своей жестокостью, что он забыл о виски. И только когда лорд Рикс замолчал, он выпил горячительную жидкость залпом. Гавар вспомнил свою трагедию, и горестные чувства нахлынули и придавили.

– Лия хотела убежать, – вдруг услышал он свой собственный голос. – Я обожал ее, но она все время со мной спорила. Я хотел, чтобы отец признал Либби, нашу дочь. Лия говорила, что ей и девочке нужна тихая жизнь, так они будут чувствовать себя в безопасности. Она была такой сильной, но боялась моего отца. Думаю, она и меня боялась и потому решила бежать. Хотела избавиться от нас обоих.

Голова Гавара поникла. Он никогда и никому не рассказывал о своих мучениях, об угрызениях совести. Ему не верилось, что сейчас он делится ими с Риксом, человеком, с которым всегда было легко общаться и который сейчас тронул его сердце своей историей о потерянном ребенке.

– И ты убил ее? Ведь так?

– Я… я… – Гавар весь съежился и вжался в спинку кресла. Сказать: «не хотел», прозвучит смешно и нелепо. Сказать: «плохо соображал, что делаю», прозвучит абсурдно.

Когда Гавар узнал, что Лия сбежала, он пришел в ярость, погнался за ней вдогонку, но не для того, чтобы убить, а чтобы вернуть.

Все произошло у ворот. При виде их сияния в голове у Гавара словно что-то переклинило. После этого он плохо соображал, что делает. Очнулся только тогда, когда услышал плач дочери, которая лежала на земле, а он стоял с пистолетом в руке у распростертой на земле Лии.

Нет. Он не может говорить об этом. Он не признается в том, что потом могут повернуть против него. И снова он почувствовал прилив гнева. Он злился на Рикса с его вопросами. На родных братьев, которые были там, у ворот, и не застрелили его на месте. На отца за его презрение к маленькой девочке, которая была для Гавара всем. Но больше всего – и как всегда – он злился на себя самого.

– С меня хватит на сегодня. – Он поставил стакан и неуверенно поднялся на ноги. – Больше никаких вопросов.

– Подожди. – Рикс схватил Гавара за руку, когда тот пытался пройти мимо его кресла. – Гавар, ты не должен жить в тени своего отца, послушно выполняя его приказы. Этот человек лишил счастья меня, тебя, теперь он ломает жизнь твоей дочери. Он и страну таким образом разрушит.

– Отпусти меня. – Гавар стряхнул руку Рикса. И уже рявкнул: – Мне нечего тебе сказать!

Слава богу, он знал дорогу из бара, как отлично знал, как не заблудиться в коридорах Кайнестона, потому что глаза ему застилали слезы.

Утром Гавар проснулся, чувствуя бодрость и свежесть в теле, но не в душе и проклиная отличный метаболизм Равных. Но когда раб принес завтрак, он так и оставил заказанную им «Кровавую Мэри» на подносе. Он хотел быть в боевой готовности к началу парламентского заседания и новому режиму, который отец утверждал в Британии.

В Дом Света Гавар явился в последний момент. Всю ночь Лия не выходила у него из головы, и ему совершенно не хотелось притащиться заранее и общаться с Боудой. Особенно сейчас, когда была назначена новая дата их свадьбы. И он не хотел видеть Мейлира Треско, если тому хватит сил выбраться из своего Хайвителя, не хотел видеть, в каком состоянии тот пребывает.

Пару минут спустя призывно взвыли трубы. Отец, может быть, и был временным канцлером, но он не собирался отказываться от атрибутов власти. Обычно в мае, на первой сессии нового парламентского года, проходило одобрение парламентом впервые представленных лордов и наследников. Отец сдвинул сроки вперед, обернув свой переворот в бархат и горностаевую мантию традиций.

Гавар отвел взгляд в сторону, когда была объявлена первая пара: его страстная ночная ученица, наследница Равенна, и ее отец лорд Тремантон. Коленопреклоненно они приняли из рук его отца свои горностаевые мантии, прежде чем отправиться к своим местам, затерянным в дальних рядах.

Вторая пара невольно привлекла его внимание, впрочем, как и всех парламентариев. Отвратительный всхрап раздался у него прямо за спиной, это, очевидно, Боуда толкнула в бок своего пышнотелого отца, заставляя его проснуться.

– Линдум, Линкольншир, – старчески дребезжащим голосом провозгласил Хенгист, старейшина Дома. – Леди Зелстон и наследница Мидсаммер.

Младшая сестра покойного канцлера пережила всю свою семью. Она была школьницей, когда ее старший брат и родители разбились на легком самолете, который пилотировал ее отец. Средний брат всего неделю назад был застрелен простолюдином, и именно он, Гавар, вытащил того из Милмура.

Гавар знал, в зале были те, кто мечтал, чтобы какой-нибудь катаклизм поглотил эту семью и навсегда стер линию преемственности. Но темнокожее лицо леди Зелстон было искажено неподдельным горем, она была не из их числа.

Рядом с ней стояла наследница Мидсаммер.

Старший ребенок леди Флоры была аспиранткой в университете, но не в Оксфорде или Кембридже, а в Брайтоне, что, несомненно, объясняло ее смешную полубритую прическу и усыпанное пирсингом ухо. Вызывающе вскинув подбородок, девушка обвела взглядом зал. Она не была похожа на наследницу угасающего рода, а выглядела как девушка-авария.

Ни она, ни ее мать не присутствовали на торопливо организованном суде над милмурским мальчишкой, которого без особых разбирательств объявили про́клятым и сослали в замок Крована. Что им сказали о смерти канцлера? Они поверили официальной версии событий: канцлера убил террорист-одиночка, радикализованный во время беспорядков в городе рабов и по несчастному недоразумению привезенный в Кайнестон?

Когда наследница Мидсаммер и ее мать преклонили колени у кресла канцлера, девушка обернулась и через плечо посмотрела прямо на Гавара. Ее карие глаза пылали ненавистью. Она полагала, что встала на колени между отцом и сыном, которые ради власти содействовали убийству ее дяди?

Гавар смотрел в глаза наследницы, чувствуя, как от злости мурашки побежали у него по затылку. Пусть думает что хочет. Зелстоны не были в числе великих семей. Ее дядя получил должность канцлера окольными путями, пришлось поваляться в грязи, и без него они вернутся на исходные позиции, станут тем, кем были, – провинциальным ничтожеством.

Отрадно, Мидсаммер первой отвела взгляд, склонила голову, чтобы пробубнить клятву верности. Гавар видел, как ее плечи нервно съежились, когда отец накинул на нее мантию.

Последовали еще две сцены, мысли Гавара бесцельно бродили. И вдруг старый Хенгист провозгласил имена последней пары, что заставило его вздрогнуть и выпрямиться.

Вероятно, он ослышался?

Но не могли же ослышаться четыре сотни Равных, сидевшие в зале? Поднялся такой шум, – казалось, крышу Дома Света снесет. С трудом справляясь с шумом, Хенгист повторил имена.

В повторении смысла не было: когда большие двери распахнулись, Гавар увидел его. Для такого случая он приобрел новую куртку, но волосы, как всегда, были спутаны и падали на лицо. Но со своего места Гавар отчетливо видел хорошо знакомые темно-карие, почти черные глаза, смотревшие на всех со злобной насмешкой.

Отец, не веря своим ушам, привстал в кресле канцлера, когда Хенгист в третий раз озвучил имена.

– Лорд Рикс из Фар-Карра и его возможный наследник Сильюн.

Возможный наследник. Поскольку Сильюн не являлся кровным родственником лорда Рикса, для передачи права наследования требовалась демонстрация Дара.

О чем Рикс думает? Гавар вспомнил, как вчера вечером Рикс сказал ему: «Завтра большое событие, и я что-то немного нервничаю». Неудивительно.

Шум постепенно стих, когда пара подошла и остановилась у кресла канцлера.

– Представьте объяснения! – потребовал отец.

– Подобный прецедент хорошо известен, – сказал лорд Рикс. – Ваш собственный предок Кадмус был взят из рода Парва, чтобы стать наследником рода Джардинов.

– Кадмус был кровным родственником первой линии, так происходят все усыновления, насколько мы все помним. Но Сильюн не является вам кровным родственником.

– Все верно. Это усыновление по принятию заслуг.

– Заслуг?

Сильюн, который до этого момента сохранял непроницаемый вид, позволил себе едва заметную усмешку. Гавару захотелось ударить его кулаком в лицо, чтобы стереть эту усмешку.

– А разве, лорд-канцлер, недавние подвиги вашего младшего сына не являются исключительными заслугами? Воскрешение Эвтерпы Парвы и не менее поразительное восстановление разрушенного Кайнестона.

– Зачем вам усыновлять кого-то и делать его наследником? – продолжал допрашивать лорд Джардин. – Вы легко можете жениться и передать поместье представителям вашего рода.

– Жениться такому старому холостяку, как я? – Лорд Рикс театрально продемонстрировал свою персону, чем вызвал смех в зале. – Думаю, слишком поздно.

У себя за спиной Гавар услышал, как острый каблук Боуды со скрипом проехал по полу. Лорд Рикс был крестным отцом Боуды и Бодины. Вероятно, они рассчитывали, что в один прекрасный день Фар-Карр перейдет к ним.

– Мне нужно было найти достойного наследника, – продолжал лорд Рикс. – И сейчас, когда вашему сыну исполнилось восемнадцать, о лучшем наследнике нечего и мечтать.

Фар-Карр был тоскливым местом: сотня квадратных километров в Суффолке, почти безлюдных, в основном лес, тростниковые заросли и дикое побережье. А само поместье – средневековые развалины. Они примут Сильюна с распростертыми объятиями, если только он их получит, потому что в эту минуту отец свое внимание обратил на него:

– Быть членом Семьи основателей тебе недостаточно, ты, как кукушка, летишь в чужое гнездо?

Сильюн обвел взглядом золотые тени, которые непрерывно мерцали на стеклянных стенах Дома Света, а затем повернулся к своему отцу:

– Милорд, вы, как никто другой, отлично знаете, что я жажду знаний, а не статуса. Какой смысл для меня сидеть в этом священном Доме Света. Как я мог отказаться от щедрого предложения лорда Рикса?

Лицо Сильюна засияло детским восторгом, на мгновение Гавар вернулся в далекое прошлое, когда Сильюн был малышом с пышной шевелюрой, который только что научился ходить и, пошатываясь, спотыкаясь, осваивал просторы сада, и спонтанное проявление его Дара творило невинный хаос повсюду, где он появлялся. Как старший брат, Гавар тогда присматривал за ним.

Но сейчас не было ничего невинного в таланте его младшего брата ставить всех на уши и переворачивать все с ног на голову. Вначале Сильюн подбил Зелстона сделать Предложение об отмене безвозмездной отработки. И к чему это привело? К сокрушительному поражению: Зелстон мертв, отец занял кресло канцлера.

Гавар застыл на месте.

Если кого и стоит отцу благодарить за возвращение в это кресло, так это Сильюна.

Должно быть, это совпадение.

Никак не иначе.

Ну конечно же совпадение. Они с отцом сильно удивились, когда Сильюн рассказал им, как в течение нескольких месяцев он манипулировал Зелстоном, подводя его к решению сделать шокирующее Предложение. И сейчас отец немало удивлен появлением Сила в роли возможного наследника Фар-Карра.

Удивлен ли?

Гавар прищурился. Что, если происходящее – хорошо разыгранная сцена? Что, если все это время отец и Сильюн были в сговоре и готовили возвращение отца во власть? И «возможный наследник» – это заслуженная Сильюном награда?

Или за всем этим стоит нечто большее? Это лорд Джардин разыграл сложную партию, чтобы ввести своего младшего сына в парламент? А потом продвигать его все выше и выше, пока он не сядет в кресло канцлера?

И поэтому Гавар не удивился, когда отец провозгласил, что он удовлетворен представленными объяснениями и процесс усыновления будет инициирован.

Когда отец в соответствии с ритуалом встал между Силом и лордом Риксом, Гавар фыркнул. Боуда вынудила его посетить несколько свадебных репетиций, и происходившее у него перед глазами тоже напоминало какую-то репетицию, пока Сильюн не вытащил нож.

Он провел пальцем по лезвию. От его прикосновения лезвие засияло золотом и производило впечатление достаточно острого, чтобы убить.

Гавар наблюдал, как его младший брат вытянул правую руку ладонью вверх, поставил кончик ножа на подушечку большого пальца и сильно надавил. Лезвие глубоко вошло в плоть.

– Я буду защищать ваши стены.

Медленно Сильюн повел лезвием вдоль пальца, располосовал холм Венеры и остановился в центре ладони. Потекла кровь. Гавар почувствовал ее запах.

– Я буду держать вашу крышу.

Сильюн повел нож к кончику указательного пальца, надавил им. Потянул лезвие вниз, рассекая дорожку для красной струйки.

– Ваша земля – моя земля.

Еще раз надавил.

– Ваш род – мой род.

Рассек плоть.

– Ваша честь – моя честь. – Еще рассек. – Я прошу вас быть моим господином. – Сильюн поднял ладонь – кровавый цветок с пятью лепестками.

Непроизвольно Гавар весь подался вперед, созерцая ужасное зрелище. Сильюн растопырил пальцы, порезы раскрылись шире, и кровь потекла на пол.

С мертвенной бледностью на аристократическом лице лорд Рикс вытянул руку и прижал свою ладонь к ладони Сильюна. Их пальцы сплелись в сочащийся кровью замо́к. Выглядело это отвратительно до тошноты, но, похоже, лорда Рикса это нисколько не смущало.

Сильюн взял нож за лезвие и рукояткой протянул лорду Риксу. И Гавар понял.

– Я открываю тебе свои ворота. Я открываю тебе свою дверь, – произнес лорд Рикс, поднимая нож над их сцепленными руками. – Моя земля – твоя земля. Мой род – твой род. Моя честь – твоя честь. Я принимаю тебя как своего наследника.

Его рука на мгновение дрогнула, прежде чем лезвие блеснуло и опустилось вниз. Гавар слышал, как Сильюн тихо охнул от боли, у лорда Рикса вырвался стон, когда лезвие пронзило их сцепленные руки.

Окровавленный кусок мяса, насаженный на шампур. Отец жадно смотрел. Возможно, вид крови возбуждал его. А возможно, чужая боль. Настоящий псих.

Лорд Джардин положил пальцы на рукоятку ножа.

– Кровь смешалась с кровью! – провозгласил он. – Кровная связь закреплена.

Отец вытащил нож. На нем не было ни капли крови.

Лорд Рикс с удивлением посмотрел на свою руку, рана на глазах затянулась. Сильюн даже не взглянул на свою исполосованную ножом руку. На его лице блуждала отстраненная улыбка, словно он вознесся высоко на волне своего Дара.

Свет в зале странно перемещался.

Дом Света озарялся сиянием высших сфер, из запредельного, вызывающего ужас пространства, о котором Гавар, как и большинство Равных, старались не думать. Не думать о нем было легко, но только не сейчас. Там, высоко, за пределами стеклянных стен, что-то происходило.

И это заметил не только Гавар. Равные заерзали. По залу пробежал тревожный ропот.

Стало темнее? Или светлее? Как такое может быть, что нельзя сказать определенно?

Никто не знал, что ожило и задвигалось в потустороннем мире. Это было похоже на плывущие по небу облака или тени на земле от колышущегося ветром дерева. За ними можно было только наблюдать – Гавар старался никогда этого не делать, – чтобы понять, какой смысл стоит за этими движениями.

Сейчас тени плыли к стенам. Они увеличивались в размерах и делались ярче, группировались плотнее.

Несколько человек вскрикнули, когда золотой сгусток вспыхнул за стеклянной стеной и упал лучом на троицу, стоявшую у кресла канцлера. Лорд Рикс вскрикнул и отшатнулся. Лорд Джардин поднял руку, закрывая лицо.

А Сильюн?

Сил, запрокинув голову, смотрел вверх, он широко распростер руки и учащенно дышал. Что-то в нем было такое, от чего Гавару сделалось не по себе. Он ясно понимал происходящее. Ему захотелось, чтобы младший брат навсегда остался малышом, пусть бы он гулял на нетвердых ножках в саду, превращал черных дроздов в оранжевых и заставлял кошку экономки лаять.

Что делали лорд Рикс и канцлер Джардин?

Свет как неожиданно вспыхнул, так же неожиданно и погас, ничего не повредив в зале. Парламентарии с облегчением вздохнули, и зал накрыла волна радостно-возбужденных голосов.

Лорд Джардин вышел вперед и поднял руку, требуя тишины. Зал стих.

– Ну что ж, – сказал он достаточно громко, чтобы его услышали на самом верхнем ярусе, – теперь вы понимаете, почему большинство из нас предпочитают получать наследников так, как задумано природой.

Гавар услышал, как лорд Литчетт хрюкнул, сдерживая смех. Россыпью по залу пробежал смешок, снимая напряжение, и канцлер Джардин сделал жест, повелевая лорду Риксу и его новому наследнику преклонить колени для принятия их нового статуса.

Место, закрепленное за поместьем Фар-Карр, находилось сзади, на четвертом ярусе, – лестный средний статус в социальной иерархии. И когда лорд Рикс отправился на свое место, Сильюн остался стоять. Что еще им сегодня уготовано?

– Поскольку моему сыну исполнилось восемнадцать лет только две недели назад, – сказал лорд Джардин, – он нарекается: Дитя Дома Света. Наследник Броган, вы можете вернуться на свое место. Пожалуйста, передайте мантию наследнику Сильюну.

Наследник Броган оставил свое место сбоку от деревянного кресла канцлера, сунул ком бархата в руки Силу и поспешил на свой ярус, где ждала его мать. Он удалился молнией, Гавар не помнил, чтобы кто-то так быстро бегал в Доме Света.

Лорд Джардин уселся в кресло. Он сидел с прямой спиной, пальцами впившись в подлокотники, – вид человека, привыкшего повелевать. Сильюн стоял подле него.

Великолепно. Теперь Гавар мог лицезреть их обоих.

– На прошлой неделе вы избрали меня канцлером, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, – произнес лорд Джардин, как лев, поворачивая голову и окидывая суровым взглядом зал. – События последних месяцев показали, что простолюдины Великобритании вынашивают злонамеренные замыслы. Возник заговор, и он оказался столь масштабным, что вовлек в свои сети одного из нас; это имело трагические последствия. Он сегодня присутствует в зале, и я рад видеть наследника Мейлира с нами, хотя, к сожалению, его пришлось подвергнуть необходимому наказанию. Но еще не были наказаны главные зачинщики – смутьяны и подстрекатели из среды простолюдинов. В ближайшие недели я представлю предварительный проект законов, регулирующих статус простолюдинов, в том числе и незаконнорожденных детей. Но моя первая обязанность как канцлера – защищать мир. Поэтому я немедленно принимаю следующие меры. Во-первых, я приостанавливаю деятельность парламентских наблюдателей. До тех пор, пока не будет абсолютной лояльности со стороны простолюдинов, их представители лишаются права присутствовать в парламенте и находиться в этом зале вместе с нами. Во-вторых, эта задача еще более значительная. Я доверяю ее двум молодым парламентариям, которые доказали свою эффективность и которые являются членами Совета юстиции.

Гавар сидел под устремленным на него взглядом отца, как под дулом пистолета. Взгляд был устремлен и на девушку за его спиной.

– Мы должны провести чистку городов рабов. Где возможно – силой правосудия. Где необходимо – радикальными мерами. Руководство этим мероприятием я возлагаю на Боуду, наследницу «Эплдарема», и – как доказательство того, насколько серьезно я воспринимаю нависшую над нами угрозу, – моему сыну и наследнику, Гавару.

Это было сказано в тот момент, когда Гавар думал, что его положение хуже некуда. Но оказалось, что даже такое положение можно еще больше усугубить.

6

Сильюн

Кресло канцлера являло собой головоломку, замаскированную под предмет мебели. Когда-то оно служило троном королям Англии. Но не легендарному Королю-чудотворцу, а всем тем, кто пришел после него – Бездарным.

Как это могло случиться, недоумевал Сильюн. Как власть от короля, обладающего Даром, могла перейти к Бездарным? Потребовалась тысяча лет, чтобы явился Ликус Парва, сверг Карла Первого – и последнего – и вернул власть наделенным Даром.

Важно понять причину перехода власти от Одаренных к Бездарным. Тогда можно просчитать, повторится ли это вновь.

И как это предотвратить.

День, когда началась парламентская сессия и его ввели в члены парламента, подошел к концу, и сейчас Сильюн остался один в опустевшем Доме Света. Он присел рядом с троном и провел пальцами по украшавшей его резьбе, истертой временем. Как наследник Фар-Карра, он мог беспрепятственно входить в Дом Света и покидать его, когда ему заблагорассудится. А как Дитя Дома Света, он получил место рядом с креслом канцлера. Идеально.

Лорд Рикс вовсе не хотел усыновлять его. Но ему нечего было противопоставить Сильюну, который знал, что именно лорд Рикс наложил акт Молчания на Люка Хэдли после маленькой неудачи на балу в Кайнестоне. Как удобно управлять человеком, когда тебе известно о его преступлении. Риксу ничего не оставалось, как принять предложение Сильюна и сделать его своим наследником.

Дело сделано, и лорд Фар-Карра уже не сможет пойти на попятную. Все действительно обстоит именно так – если с лордом Риксом что-либо случится, его поместье полностью и безоговорочно перейдет к новому наследнику. Лорд Рикс не предполагал, что все может обернуться таким образом.

Сильюн погладил покатое сиденье кресла канцлера. Любопытная выходит игра. Сильюн не мог понять, как это его отец или Боуда Матраверс свято верят, будто власть над страной и людьми определяет все в жизни. Эта власть ничего не значит, если ты не хозяин самому себе.

Когда наконец Равные осознают, на что они действительно способны? Ведь не только на то, чтобы подавлять мятежи в Милмуре. Для людей, обладающих Даром, это сущий пустяк.

– Привет, Сильюн.

Сильюн выпрямился. Кто мог найти его здесь? Стук трости по мраморному полу дал ответ. Сильюн обернулся и увидел подтверждение своей догадки – Мейлир Треско, прихрамывая, шел к нему.

– Много веков прошло с тех пор, как мои предки сидели в этом кресле. – Мейлир остановился, поднял трость и ткнул ею в сторону кресла канцлера.

– Джори Треско был одним из лучших канцлеров, которых когда-либо знала Британия, – улыбаясь, произнес Сильюн.

Когда Наполеон завоевал те страны Европы, где правили Бездарные, и обратил свой жадный взор на Великобританию, канцлер Джори Треско был к этому готов.

Он заблаговременно собрал Равных с самым сильным Даром. Будучи истинным радикалом, как весь род Треско, он искал талантливых женщин, которые, по его мнению, были наиболее способны к такой работе. Рискуя вызвать скандал на свою голову, он пригласил собранную из этих женщин группу в Хайвитель, за что один из предков Сильюна попытался инициировать против него импичмент. Группа проработала в уединении более года. И когда отважный адмирал Нельсон, выступая в качестве приманки, заманил флот Наполеона от берегов Испании и Франции к берегам Великобритании, эти женщины вздыбили море.

– Это отражено на наших витражах в Хайвителе, – сказал Мейлир. – Французские корабли поднимаются огромной волной и падают, разбиваясь о дно Ла-Манша. Ты думаешь, все так и было на самом деле?

Сильюн округлил глаза. Это сделал предок Мейлира. Коридоры Вестминстера и половины великих домов Британии были увешаны полотнами «Корабли, севшие на мель у острова Горреган». Прошло каких-нибудь два столетия, и событие уже считается легендой. Точно так же все деяния Короля-чудотворца воспринимаются как предания старины глубокой – слишком фантастические, чтобы быть реальными. Сильюн думал иначе. Но это разговор для другого случая.

– Не думаю, что ты искал меня с целью поговорить на исторические темы, – отозвался он. – В любом случае я рад, что ты пришел. Я не присутствовал на суде и не видел, что Крован сделал с тобой. Но по слухам, это было впечатляющее зрелище.

Страдание тенью пробежало по лицу Мейлира.

– Ты не возражаешь, если я спрошу, – продолжал Сильюн, фраза, которую обычно говорят в тех случаях, когда прекрасно знают, что собеседник совершенно не против, а даже наоборот. – Каковы были твои ощущения в тот момент? И как ты чувствуешь себя сейчас?

– И у меня к тебе есть несколько вопросов. – Мейлир выпрямился. – Ты мне ответишь, я – тебе. Договорились?

Сильюна это заинтриговало. Он кивнул, присел на край помоста, где стояло кресло канцлера, и свесил ноги.

– Задавай первый ты, – предложил он.

– У ворот Кайнестона ты всех рабов привязываешь к поместью. Эта привязка не даст кому-то выстрелить в одного из Джардинов?

– Да. – Сильюну было интересно, откуда Мейлир узнал о привязке. Либо Абигайл Хэдли рассказала, либо Собака. – Теперь мой вопрос. Твой Дар поврежден или полностью исчез?

– Полностью исчез, – ответил Мейлир. – Я так думаю, а Дина надеется, что он скоро восстановится. Мама надеется, что он восстановится с течением времени. Но я не думаю, будто его можно вернуть. Мой следующий вопрос. Когда ты исследовал Люка Хэдли после убийства канцлера, ты не нашел доказательств того, что кто-то, используя Дар, произвел некоторое вмешательство в его психику? Принудил к убийству, а потом наложил акт Молчания?

– Нашел, – спокойно ответил Сильюн.

Значит, это все-таки Абигайл. Она достаточно умна, и она бесследно исчезла после того, как сбежала из машины Бюро распределения кадров. Она, должно быть, добралась до Хайвителя. Сильюн удивился, почему он сразу не связал эти два события, хотя, честно говоря, никогда не интересовался делами Дженнера. Тогда это объясняет, почему его средний брат отправился в Девон и Корнуолл «решить кое-какие вопросы с семейной недвижимостью».

– И кто это? – спросил Мейлир.

– Если я тебе скажу, как ты используешь эту информацию?

– Я позабочусь о том, чтобы невинный мальчик был освобожден из замка Крована, а к ответу был призван тот, кто совершил это преступление.

– И как ты это сделаешь?

– Прости, не понял?

– Как ты позаботишься о том, чтобы невинный мальчик… и так далее и тому подобное? – Сильюн неопределенно махнул рукой. – Мне кажется, ты уже попробовал это сделать, и вам обоим это не принесло ничего хорошего.

Мейлир впился взглядом в Сильюна. Костяшки пальцев, сжимавших набалдашник трости, побелели. Он дышал тяжело и с трудом. Да, Крован хорошо с ним поработал.

– Я бы посмотрел в лицо этому человеку. Признался бы он или нет, я бы передал то, что знаю я, и твои свидетельства соответствующим органам.

– Мейлир, не существует «соответствующих органов». Они и раньше были фикцией, а сейчас есть только мой отец.

– А разве твоему отцу не интересно будет узнать, кто пытался его убить? Попытка потерпела фиаско по чистой случайности. Не уверен, что его сильно обрадует тот факт, что один из его сыновей знает имя настоящего преступника, а ему не сообщает. Более того, использует эту информацию в своих интересах.

Мейлир многозначительно перевел взгляд с Сильюна на место, закрепленное за владельцем Фар-Карра.

– Ну, я даже не знаю… – улыбнулся Сильюн. – Вероятно, мой отец наградит меня медалью за хитрость. Но подумай, Мейлир. Ты хочешь освободить Люка Хэдли из заточения в замке Крована. Но ты не достигнешь цели, если просто назовешь имя человека, которого ты подозреваешь в том, что он манипулировал парнем. Вина не является ключевым моментом в данной ситуации. Виноватых окажется много. Равный, скорее всего, будет наказан, как наказали тебя. Мой отец устроит очередное шоу демонстрации силы, что еще больше запугает его оппонентов. Люк останется в замке Крована в качестве сдерживающего фактора для простого народа. Ты этого хочешь? Парень, о котором ты печешься, был твоим соратником. И он может быть тебе еще полезен, как он полезен мне.

На лице Мейлира явственно отражалась внутренняя борьба. Он пристально смотрел на Сильюна. Бедный, принципиальный Мейлир. Так беспокоится о справедливости, что не видит логики.

– Я не могу допустить, чтобы Люк страдал, – произнес Мейлир. – Я виноват в том, что с ним случилось.

– Чисто формально, – ответил Сильюн. – И я виноват, если учесть, что это я вдохновил Зелстона сделать Предложение об отмене безвозмездной отработки, с чего все события и начались. Но я не лишился из-за этого сна.

Руки у Мейлира безвольно повисли, набалдашник трости ударился ему в бедро.

– Все говорят, что это ты приложил руку к пресловутому Предложению. Но я никогда не понимал, зачем это тебе нужно. Ты не аболиционист, насколько мне известно. Кто ты, Сильюн Джардин?

«Хороший вопрос», – подумал Сильюн.

– Я любознательный.

– Очень похоже на правду! – невольно рассмеялся Мейлир.

Сильюн снова улыбнулся:

– Мейлир, теперь мой второй вопрос. Когда ты понял, что́ Крован сделал с тобой, тебе хотелось умереть?

И снова у Мейлира побелели костяшки пальцев, сжимавшие набалдашник трости. Он приподнял ее, словно хотел ударить ею Сильюна по лицу. Это было великолепное зрелище наблюдать, как наследник Хайвителя борется с собственной благородной природой.

Трость с глухим стуком упала на мраморный пол. Сильюн почувствовал разочарование.

– Да, – признался Мейлир. – Я хотел умереть.

– Я думаю, – сказал Сильюн, бесшумно спрыгивая с помоста, – мы задали друг другу все вопросы. А сейчас, если ты позволишь, я пойду. Мне нужно заняться восстановлением поместья: тетя Эвтерпа решила вернуться в Орпен-Моут, и ей нужна моя помощь. – Уходя, Сильюн чувствовал спиной взгляд Мейлира.

Что предпримет наследник Хайвителя? Сельюн терялся в догадках. Мейлир решительно настроен вытащить Люка из Эйлеан-Дхочайса. Осмелится ли он предпринять попытку? Объявит о поступке Рикса? Он отлично знает, что это ему не поможет.

Или он будет спасать Люка каким-нибудь старомодным способом? Любопытно на это посмотреть. Шотландский замок Крована отлично защищен. Эти способы защиты Сильюн внимательно изучал, когда создавал привязку рабов к Кайнестону. Мейлир, конечно, смелый человек, но одной смелостью не войдешь и не выйдешь из Эйлеан-Дхочайса. Особенно если ты лишился Дара.

Все время, пока они разговаривали, Сильюн исследовал Мейлира, искал следы Дара. И ничего не нашел. Внутри у него пусто. Мейлир не верит, что Дар может к нему вернуться. В этом Сильюн был с ним согласен. Сейчас Мейлир такой же Бездарный, как и Дженнер.

Сильюн вышел из зала и в глубокой задумчивости отправился по коридорам, проводя рукой по старинным гобеленам. В детстве тетя Эвтерпа ругала его за это, когда она лежала в коме в Кайнестоне, а он навещал ее в пространстве ее памяти и они шли вместе по коридорам Орпен-Моута, разрушенного, но сохранившегося в ее воспоминаниях.

То, что он нашел в Орпене, в дневниках Кадмуса Парва-Джардина, вызвало у него много вопросов. И главным был: почему у его брата отсутствует Дар? Сильюн жаждал найти ответ.

Легендарные способности Кадмуса в юности оставались незамеченными. Они ярко проявились только в зрелом возрасте, после смерти его первой жены и рождения его якобы Бездарного сына. Только тогда пошла слава о его уникальном Даре. Сильюну было предельно ясно: Кадмус не обладал исключительной силой, пока не родился его ребенок. Он просто взял Дар у своего сына.

В своих дневниках Кадмус не писал об этом. Должно быть, это произошло непреднамеренно. Случайно.

И Сильюн был практически уверен, что нечто подобное произошло между ним и Дженнером в раннем детстве. Слишком очевидной была параллель: невероятной силы Дар у него и полное отсутствие Дара у Дженнера.

Возникал вопрос: можно ли вернуть утраченный Дар? Если Дар берет начало не в отдельно взятом человеческом теле, а исходит из внешнего источника, из того, который они все называют пространством света, можно ли подключиться к этому пространству и подпитывать свой Дар?

То, что Крован отнял у Мейлира Дар, подстегнуло Сильюна вновь сосредоточить внимание на этом вопросе. Это стало поводом для столкновения с Дженнером у ворот. Ему тогда хотелось выяснить, может ли отчаянное желание Дженнера открыть ворота и выпустить Аби Хэдли на свободу пробудить в нем остатки Дара. Он провоцировал брата словами. Он попробовал влить в него немного Дара, чтобы посмотреть, будет ли тело брата реагировать на это и вспомнит ли забытые способности.

Но Дженнер оказался не в состоянии ни сохранить перелитый в него Дар, ни пробудить остатки своего. Эксперимент вызвал у его брата, обычно спокойного и улыбчивого, такой гнев и такую глубокую обиду, что Сильюн удивился.

Эксперимент с Дженнером не принес результатов. Ничего не прояснила и ситуация с Мейлиром Треско. Крован забрал Дар у Мейлира точно так же, как он, Сильюн, – так он считал – забрал Дар у Дженнера? Или же Крован просто разрушил Дар Мейлира? Или существует третий вариант? Сильюн собрал свидетельства очевидцев, они сводились к одному: из Мейлира выскользнул сгусток золотого свечения, поднялся вверх и растворился. Означало ли это, что Дар, вырванный из Мейлира силой, вернулся в пространство света?

А что являла собой та яркая вспышка, которая пронзила потолок Дома Света и упала на него после ритуала усыновления? На основе этих двух событий можно было сделать вывод: барьер между этим миром и пространством света проницаем.

Можно ли скачивать Дар из этого пространства и возвращать его назад?

Проходя по коридорам Вестминстера, Сильюн включил свою сенсорную систему, фиксируя движение Равных. Он почувствовал Боуду Матраверс, ее витальная энергия, интенсивная и контролируемая, спешила влево, в какое-то четырехугольное пространство. Никаких признаков присутствия рядом с ней Гавара, конечно же, не было.

Сильюн расширял свою сенсорную сеть, пока она не охватила весь Вестминстерский комплекс. Сейчас, почувствовав себя наследником, он был привязан к этому месту, стал его частью. Сильюн остановился в коридоре и закрыл глаза. А открыв их, ахнул.

Он видел мир, состоявший только из света и мрака. Из Дара и его отсутствия. У него за спиной пульсировал источник света, такой ослепительно яркий, что он не смел повернуться к нему лицом, – Дом Света. Вокруг его оплетали светящиеся следы сотен Равных: парламентарии, их гости и члены их семей, вторые и третьи линии рода, которые никогда не войдут в Дом Света, но которые работали в Вестминстерском дворце. Каждый человек предстал в сиянии своего Дара, оно мерцало и вспыхивало. Сильюн наклонил голову. Высоко в Башне канцлера интенсивно перемещалась золотая пульсация: метался его отец.

Ошеломленный, Сильюн прислонился к стене – на него обрушился клубок из светящихся нитей. Он не сразу понял, что это был человек, шедший по коридору. Человек остановился рядом с ним – для Сильюна эта усиленная близость была нестерпимой.

– С тобой все в порядке? – услышал он голос.

Сильюн понятия не имел, кому он принадлежит. И был не в состоянии что-либо ответить.

– Понятно, – произнес голос с легкой гнусавостью. – Чудак какой-то.

Светящийся клубок покатился дальше.

Сильюн попытался сосредоточиться. Он видел не только Равных – ослепительно яркие сгустки света. Слабо светились стены Вестминстера. Он понял: это Дар, создавший его, светит сквозь века.

Сильюн видел тонкую линию контура здания, по этому контуру и ориентировался. Он добрался до небольшой Речной двери, которая вела из Вестминстера вниз к Темзе. Парламентарии эту дверь не жаловали своим вниманием. Сильюн толкнул дверь навстречу порывам ветра и шуму: двигавшийся рывками плотный поток машин разгонял пешеходов клаксонами, гиды экскурсионных автобусов на всех языках мира – о существовании некоторых из них Сильюн не подозревал – описывали прославленный Дом Света. Жители Британии, возможно, и не могли покинуть страну до завершения безвозмездной отработки, но сюда стекались люди со всех уголков земного шара.

Разумеется, на Вестминстерском мосту, как обычно, толпились туристы. Но взгляд Сильюна, пронизанный Даром, не видел ничего, кроме черной пустоты.

Насколько он был бы прекрасен в золотистом сиянии. Наполненный Даром.

Медленно двигавшаяся яркая точка привлекла его внимание – по мосту в такси ехал Равный. Его он не увидел, не почувствовал его присутствие, пока лезвие не сдавило горло. Слишком поздно включать силу Дара.

– Ты – покойник, – проскрипел голос в самое ухо. Затем последовал отвратительный смех.

Сильюн закрыл глаза и сконцентрировался, на мгновение испугался, что яркий свет навсегда выжег его глаза. Но когда снова их открыл, повседневный мир предстал перед ним в своих реальных очертаниях.

И что он увидел? Перед ним стоял Собака и прижимал клинок к его горлу. Вид у него был такой же безумный, как и в ту ночь в Кайнестоне после разрушения Восточного крыла, когда он открыл ворота и выпустил его на свободу.

Тогда в общем хаосе удушение Собакой двоюродной бабушки Гипатии осталось незамеченным. Ее тело, уже посиневшее и раздутое, нашли только на следующее утро. Едва заметную полосу на шее сочли за травму, полученную во время взрыва, официальной причиной смерти объявили сердечный приступ, вызванный шоком. Только Сильюн – и Аби Хэдли – видели, как Собака с поводком, приспособленным под удавку, направился к Гипатии.

Сильюн вздохнул.

– Я бы мог сказать, что скучал по тебе, – процедил он, рукой отводя лезвие в сторону. – Но моя мама с детства внушила мне, что джентльмен никогда не лжет.

– Ты не джентльмен! – расхохотался Собака.

– Я теперь наследник, так что следи за своими манерами. И пожалуйста, впредь не приставляй к горлу никаких ножей. – Сильюн бросил взгляд вниз. Оказалось, у Собаки был не один нож, а целая коллекция, и все он, как ни странно, держал в одной руке. – Я полагаю, это не официальный визит с целью поздравить меня с вводом в парламент?

– Нужна твоя помощь! – прорычал Собака. – Было дело. Теперь нужно место залечь на дно. Я – твой должник. У меня три долга, поэтому я пришел к тебе.

– Не хочу тебя расстраивать, но ты неверно понял идею долга. Она заключается в том, что это ты должен мне помогать.

Сильюн изучающе смотрел на Собаку. На нем была все та же одежда, в которой он бежал из Кайнестона, – комбинезон, что он стащил с гвоздя в собачьем питомнике. Комбинезон был очень мятым, в пятнах то ли грязи, то ли крови.

– Я не могу отвезти тебя в наш дом на набережной Виктории, хотя думаю, что отец в ближайшее время планирует поменять его на другой. Но у меня есть местечко в Марилебоне, я им пользуюсь, когда хочу уединиться. Пойдем, я прослежу, чтобы нас не заметили. И убери свои ножи. Что за «дело» у тебя было, ограбил ящики для столовых приборов?

– Красиво, правда?

Собака развел пальцы, и Сильюн увидел, что он не держал ножи в руке. Его правая рука была заменена на металлическую. Металл острый как бритва. Затем он присмотрелся повнимательнее: кожаная тесьма на ладони, шнурки перекрещивались сзади и завязывались узлом на запястье. Это была часть перчатки, часть орудия пыток. И тогда он понял, что это такое:

– Работа Черного Билли. Я не знал, что ты разделяешь мою любовь к историческим артефактам. Должно быть, навестил моих родственников в Иде.

– Хорошо вернуться снова в прежние места, – сказал Собака.

Он обнажил в ухмылке зубы и засунул свою кошмарную руку в объемный передний карман комбинезона. Они пошли бок о бок в сторону Сент-Джеймс-парка, обогнули Грин-парк и двинулись дальше.

В уединенном местечке – им оказался беленный известью мьюз-хаус[2] – Сильюн уговорил Собаку снять перчатку, чтобы хорошо ее рассмотреть, пока варится кофе. Перчатка была тяжелой, изготовлена из тигельной стали, на вид слоистой и неоднородного цвета. Все пальцы были соединены. Но отличались друг от друга длиной и шириной лезвия.

Каждый школьник Великобритании знал историю этой перчатки – последняя работа кузнеца, который полтора столетия назад поднял восстание против своих жестоких хозяев. Черный Билли собрал односельчан и пошел громить поместье Ида, принадлежавшее Верней – одной из ветвей рода Джардинов. Но у крестьян не было ни единого шанса на победу. Ближайших соратников Черного Билли казнили без суда и следствия, а он был замучен до смерти изуверскими инструментами, которые собственноручно выковал под принуждением Дара. Инструменты остались на хранение у Верней в Иде, там они и находились до сих пор.

До сих пор.

– Это для разрезания, – пояснил Собака, наблюдая, как Сильюн перебирает лезвия. – Это сдирочный. Для разделки на части. Есть и другие. Но не ножи. – Он открыл плоский кожаный мешочек, висевший на поясе, и достал замысловатые инструменты. – Для ушей, – объявил Собака, держа в руке тонкую и длинную полоску металла, загнутую в петлю сложной формы, с малюсенькими шипами по всей длине. – Он взял в руки другой инструмент. – Для глаз.

Этот напоминал совочек для крошечной порции мороженого, предназначенной для гурмана с умеренным аппетитом. Сильюн поморщился. Он ненавидел мороженое.

– Сувениры? – спросил он. – Или у тебя есть планы применить их на практике?

– Рабочий человек любит хорошие инструменты! – гортанно хохотнул Собака. – Заполучить их было легко. Семья была в отъезде. Тот человек, что знал меня, впустил.

– И это после того, что ты сделал?

– Наверное, мой поводок обмотался вокруг его горла и убедил его сделать это! – Собака опять лающе гоготнул. – Вот это, – сказал он, наклоняясь и касаясь самого большого зазубренного лезвия на перчатке, – снимет голову с плеч вашего кузена Рагнара.

Сильюн налил себе кофе тонкой горячей струйкой и дал осесть гуще, сел в кресло и поднес чашку к губам.

– Месть – это прекрасно, – произнес он. – И я ценю то, что ты делаешь, – это сокращает список адресатов рассылки рождественских открыток. Но останутся ли у меня родственники к тому моменту, когда ты закончишь свое дело? То, что Иварр сделал с твоей женой и нерожденным ребенком, было ужасно, за это ты убил его, его жену и их детей. Моя двоюродная бабушка сделала тебя своей собакой, и ты отплатил ей тем же – надел на нее свой поводок-удавку. Но зачем тебе Рагнар? Разве он должен отвечать за неблаговидный поступок своего старшего брата? Если бы это было так, то все женщины, которых обидел Гавар, должны были бы стучать в мою дверь утром, днем и ночью.

– Они все вместе это сделали.

Все вместе изнасиловали жену Собаки? Сильюн сделал еще глоток обжигающего кофе, позволяя ему теплом растекаться по телу. Отлично. Двоюродный брат Рагнар не тот человек, по которому Сильюн будет лить слезы.

Убийство еще одного Равного вскоре после убийства Зелстона взбудоражит общественность. Лишнее побуждение отца к жестокой расправе. И это угнетающе подействует на простых людей и вместе с тем напомнит им, что Равные уязвимы. Все придет в смятение, и это отлично.

И жертвой станет еще один представитель семьи Верней? Они подавили восстание Черного Билли, и это сделало их синонимом жестокого угнетения простолюдинов Равными. А когда пять лет назад Собака убил наследника Иварра и его семью, это запечатлелось в памяти как самое страшное преступление, которое совершил простолюдин в отношении Равных.

Все складывается почти идеально.

– Мне кажется, – начал Сильюн, глядя на Собаку, – тебе нужно будет исчезнуть из поля зрения на более длительный срок. К счастью, я знаю место, где можно спрятаться. Моя тетя ждет меня на развалинах Орпен-Моута, мы собираемся восстановить поместье. Никто не приближается к этому месту. – Сильюн взял серебряный кофейник и маленькую чашечку. – И это всего в пятидесяти милях от Иды. Кофе?

Собака взял чашечку и оскалил зубы в ухмылке, производило это ужасное впечатление.

Они выехали на следующее утро, автомобиль вел не один из семейных шоферов Джардинов, а умеющий держать язык за зубами товарищ некоего знакомого Сильюна. Он высадил их у леса, окружавшего некогда великое поместье, и дальше они пошли пешком через лес, через поля, где бутень одуряющий, желтостебельник и горошек хлестали их по бедрам.

Ворота Орпен-Моута и воротами трудно было назвать – железный прямоугольник в низкой каменной стене. Границей поместья служила огромная канава, которая защищала от проникновения на его территорию диких животных. И не только животных. Сильюн, проходя по ржавой решетке, в качестве моста перекинутой через ров, почувствовал покалывание от присутствия где-то поблизости Дара. Собака, едва ступив на решетку, задрожал. Воздействие Дара ничего хорошего ему не сулило.

– Дальше тебе нельзя, – сказал Сильюн. – В лесу полно дичи. Иди поохоться. Разомнись. Вечером я тебя найду.

Собака похлопал по карману комбинезона, там глухо звякнуло. Он кивнул, развернулся и пошел назад к лесу.

«Дай волю, этот человек убьет всех Равных в Англии», – подумал Сильюн, глядя ему в след. Он потрогал рукой горло и вспомнил острое стальное лезвие, приставленное к нему вчера.

Тетя Эвтерпа сидела в саду, как и в первый раз, когда он посетил ее, войдя в пространство ее воспоминаний, в то время как она лежала в коме в Кайнестоне.

Но в этот раз это была не свежая двадцатидвухлетняя девушка, загорающая в шезлонге.

Юная красота тети Эвтерпы, словно рукой неумелого скульптора, была соскоблена с ее лица, а тонкие черты скомкались и застыли в строгой монументальности. Сейчас она напоминала погребальную статую, установленную на полуразрушенной кладке, которая некогда могла быть декоративной стеной. Эвтерпа была одета в простое черное платье. И когда Сильюн наклонился, чтобы поцеловать ее холодные щеки, он увидел приколотую у основания глухого воротника брошь из слоновой кости с изображением римского знамени и гербом Зелстона. Траурный наряд.

Взяв тетю Эвтерпу за руки, Сильюн осторожно поднял ее. Она прижалась к нему, ее голова едва достигала его плеча, они молча смотрели на обугленные руины Орпен-Моута. Тетя Эвтерпа была родной сестрой его матери, иногда, вспоминая дни детства и юности, которые они провели здесь вместе, Сильюн чувствовал, что по характеру они с ней больше похожи, нежели с матерью.

Он не сразу понял, что тетя Эвтерпа плачет. Инстинктивно он обнял ее и прижал к груди.

– Я жалею, что ты разбудил меня, – сказала она, уткнувшись в его куртку. – Я хотела бы спать и вечно пребывать в мечтах. В нашем саду Уинтерборн был еще жив. Но здесь…

– Здесь ты жива, – ответил Сильюн. – И ты снова будешь счастлива. Смотри.

Он взял тетю за руку и почувствовал Дар, который бился как второй пульс, – это была ее сила.

Сильюн позволил Дару вытекать из него. Он чувствовал, что Дар капает с кончиков пальцев, точно кровь, на землю. С того дня, как Абигайл Хэдли застала его в лесу, когда он экспериментировал с вишневым деревом, Сильюн значительно преуспел в этом деле.

Земля ответила ему.

Почва зашевелилась, вздыбилась кочками. Выстрелил из-под земли первый зеленый побег. Потом еще. И еще. Множество. Они росли, превращаясь в кусты, зацвели. Эвтерпа Парва смотрела, как цветок за цветком раскрывались кроваво-красные бутоны.

Воздух в саду Орпен-Моута наполнился густым ароматом роз.

7

Люк

Люк рисовал себе различные картины, что может ожидать его за стенами Эйлеан-Дхочайса. Обучение безупречному послушанию и умению ходить на поводке. Заточение в подземелье. Сидение в клетке. Но только не то, что случилось в реальности.

Завязав черный галстук, он посмотрел на себя в зеркало. Старинные напольные часы в коридоре пробили без четверти, он поспешно сунул ноги в начищенные до блеска туфли и побежал вниз. В высоком центральном атриуме замка, стены которого были густо увешаны старинными флагами и геральдическими знаменами, Девин уже ждал в том состоянии нервного беспокойства, с каким он возник на пороге в день его прибытия в замок.

В руке Девин держал серебряные карманные часы. Он ждал своего хозяина каждый вечер и неизменно следил за тем, чтобы, прежде чем Крован займет свое место, все остальные обитатели замка уже сидели за столом.

Когда Люк открыл в столовую двери с большими стеклянными панелями, перед ним предстала сцена, удивительно похожая на ту, что встретила его на завтраке в то первое утро, когда Койра одела его в одежду Джулиана и привела сюда. Тогда он решил, что у него галлюцинации.

Две люстры, висевшие в противоположных концах столовой, поблескивая, освещали пространство без единого окна. На одной из стен висел изодранный боевой штандарт с уже знакомым Люку девизом: «Оmnes vulnerant, ultima necat» – «Каждый час жизни ранит, последний убивает». У противоположной стены стоял огромный стеклянный куб с множеством чучел животных и птиц. Здесь были фазаны, косули, лесные куницы, всем своим видом они выражали возмущение таким издевательством над их телами и невозможностью спокойно уйти в мир иной.

Но более животных за стеклом поражали люди, собравшиеся в столовой. Дюжина уже присутствовала. Их полное число должно было быть двадцать один: в основном мужчины в безупречных смокингах, хотя были три женщины в ярких вечерних платьях. Слуги циркулировали с подносами с бокалами шампанского. Именно так всегда Люк представлял себе жизнь Равных за стенами их великолепных поместий – роскошная и беззаботная.

Только здесь все имели статус про́клятых. Это были не гости, а государственные преступники, осужденные на заключение в замке Крована.

Люк шел вокруг стола, высматривая свою карточку, и нашел ее практически напротив того места, где должен был сидеть Крован. Судя по карточке, справа от него будет сидеть Джулиан. Карточку слева ему не нужно было читать, место уже было занято.

– Привет, Люк, – поднимая лицо, произнесла Лавиния. – Разве ты сегодня не великолепен? И разве ты не поприветствуешь леди надлежащим образом?

Люк легко запомнил ее имя, это не составило труда, так как женщин здесь было немного. Лавиния походила на крошечную птичку и была лет на десять старше его мамы.

Люк понятия не имел, что значит «поприветствовать леди надлежащим образом», пока Лавиния не подставила ему свою нарумяненную щеку. Ну, это все равно что поцеловать свою бабушку, решил про себя Люк, наклоняясь к подставленной щеке. Но в последнюю минуту Лавиния повернула голову и встретила его поцелуй губами. Люк чувствовал, что ее губы чуть приоткрылись выжидательно, он отшатнулся, испытывая рвотные позывы. Он вытер с губ ее алую помаду и закашлялся, чтобы скрыть жест, но надежда, будто никто ничего не заметил, разбилась вдребезги, когда Лавиния громко завизжала, чтобы все услышали:

– Никаких поцелуев в губы, гадкий мальчишка! Я знаю, что я неотразима, но мои губы предназначены только для моего возлюбленного Брэйби.

Люк задохнулся от обиды и несправедливости, он поднял глаза, ища поддержки, но встретил только презрительный взгляд Койры, стоявшей у стола напротив.

Она взяла большое серебряное блюдо и ушла с ним на кухню. Койра не входила в число «гостей», так называли тех, кто собирался каждое утро и вечер за этим столом, она исполняла роль служанки. Хотя было очевидно, что она имела властные полномочия над остальными.

– Руки прочь от дам, – раздался голос у Люка за спиной. – Добрый вечер, Лавиния, ты великолепное реликтовое существо.

Лавиния жеманно ухмыльнулась, Джулиан выдвинул стул и сел.

– Попался, да? – тихо пробормотал Джулиан, убирая упавшие на глаза густые волосы. – Прости, не предупредил. Эта гадина атакует быстрее кобры.

– Не предупредил, и на том спасибо. – Люк украдкой бросил взгляд на Лавинию. Женщина держала в руках серебряную солонку и любовалась своим отражением в ней. – Кто такой этот Брэйби?

– Возлюбленный Брэйби – причина, по которой она оказалась здесь. Наша прекрасная Лавиния проходила безвозмездную отработку в поместье лорда Брэйбурна. У нее с лордом завязалась веселая интрижка, он поиграл с ней, а когда она ему надоела – бросил. Здесь, как чувствительные люди, мы могли бы ее пожалеть. Но история на том не закончилась. Лавиния подрезала тормозные шланги на машине его жены, в результате леди Брэйбурн и вдовствующая мать Брэйби разбились на автомагистрали, когда ехали со скоростью восемьдесят миль в час. Затем она кочергой забила до смерти пять собак Брэйби. Видимо, именно гибель этих собак заставила лорда настаивать на том, чтобы ее объявили про́клятой вместо пожизненного заключения. Мне налить.

Девушка, проходившая мимо с бутылкой шампанского, вздрогнула, когда Джулиан схватил ее за руку. Люк увидел, что ее рука, выглянувшая из-под рукава серой туники, покрыта синяками и ожогами, некоторые были довольно свежими.

Что это? Несчастный случай на кухне? Люк согласился бы с такой версией, если бы не заметил у многих из обслуживающего персонала наличие тех или иных травм. Один человек хромал, у другого отсутствовала пара пальцев, третий носил повязку на глазу. У других видны были порезы и синяки, появившиеся недавно. Что за ужас творится внизу под лестницей, где живут слуги? Крован их там пытает?

Но почему только их, в то время как остальные про́клятые живут наверху, как лорды и леди?

– Как хорошо, что поменяли рассадку, – прервал рассуждения Люка Джулиан. – На прошлой неделе я сидел рядом с Блейком. Мало того что он конченый извращенец, так еще и абсолютно не умеет поддержать разговор.

Зато у Джула рот не закрывался ни на минуту. Он много чего поведал Люку. Оказалось, что он был не только примерно одного с Люком роста и телосложения, поэтому в первый день Койра стащила часть его одежды для Люка, он был примерно одного с ним возраста. Джул был студентом, когда по воле могущественного Равного его объявили про́клятым, – так Равный положил конец отношениям Джулиана с его дочерью, тоже студенткой, учившейся с ним на одном курсе.

Случись Джулиану и Люку встретиться за пределами стен Эйлеан-Дхочайса, у них бы нашлось мало общего. Но здесь, в замке, Люк не мог поверить в свою удачу – у него появился товарищ, который был не только, как Люк, молодым, но и такой же, как он, жертвой несправедливости Равного.

Вернулась Койра, взяла стоявший на камине небольшой медный колокольчик и начала в него звонить. Люк наблюдал, как быстро и бесшумно она двигалась. Джул, очевидно, тоже обратил на нее внимание, потому что наклонился и прошептал Люку на ухо:

– Она была бы милой, если б не хмурилась.

Люк считал, что хмурый вид Койру нисколько не портит. Но когда та увидела, что они сидят голова к голове и смотрят на нее, ее хмурый взгляд вспыхнул гневом.

Отлично. Вероятно, Койра ненавидела его за то, что он сидит за обеденным столом, а она вынуждена носиться туда-сюда с тарелками и блюдами. Вероятно, все жившие в замке под лестницей ненавидели гостей Крована. Но Люк не выбирал, где ему поселиться и как с ним будут обращаться. И он, конечно, не собирался просить, чтобы его отправили под лестницу, и все ради того, чтобы Койра перестала бросать на него косые злобные взгляды.

Колокольчик возвестил о приходе Крована. Все гости поднялись, когда он коротко бросил «добрый вечер» и сел на стул, который услужливо выдвинул Девин. В служебные двери вошла процессия одетых в серое слуг, они несли дымящиеся серебряные супницы.

– Куриный бульончик с луком, – одобрительно сказал Джулиан, приготовив ложку.

Сидевшая слева от Люка Лавиния с наслаждением вдыхала ароматный пар.

Странное позвякивание на другой стороне стола привлекло внимание Люка. Служанка, приближавшаяся к Блейку, с трудом удерживала поднос с супницей. Когда она поставила поднос на стол, бульон выплеснулся ему на смокинг. Блейк зарычал, развернулся и со всей силы ударил женщину, она отлетела и упала на пол.

Люк вскочил, едва не опрокинув супницу, стоявшую перед ним. Только ширина массивного стола из красного дерева помешала ему дотянуться до Блейка и схватить его за лацканы.

– Что ты делаешь?! – закричал он. – Как ты можешь бить женщину?

Блейк посмотрел на него слезящимися глазами, практически лишенными ресниц:

– Новичок, ты сейчас не прав.

Подошла Койра и помогла женщине подняться. Она вывела несчастную из столовой, вернулась с тряпкой и, склонившись над Блейком, начала вытирать шелковые лацканы его смокинга.

– Ты потом, сука, все хорошо почистишь, – огрызнулся Блейк. – Еще раз такое повторится, и ты получишь. Ты за них отвечаешь.

– Хозяин, – Люк не мог поверить, что он произнес это слово, но ради того, чтобы поставить Блейка на место, можно было смирить свою гордыню, – вы не можете позволить ему так себя вести.

Крован поднял голову и промокнул усы салфеткой. Его глаза за стеклами очков наводили на мысль о микроорганизмах под микроскопом.

– Садись, Хэдли. Мы едим.

Блейк наградил Люка злорадной ухмылкой победителя. Люк не поверил своим ушам, он обвел взглядом гостей. В большинстве своем они сидели, уткнувшись носом в свои тарелки. Немногие подняли глаза и посмотрели на него с отрешенным любопытством.

– Неужели никто?.. – пробормотал Люк.

Действительно, никто больше не был возмущен или хотя бы удивлен тем, что сделал Блейк. Джулиан дернул Люка за рукав. Не трудно было догадаться, чего он от него хотел, – чтобы Люк сел.

Все тщетно и бессмысленно. Пощечина наименьшее оскорбление из того, что можно здесь увидеть. Роскошная обстановка, вечерние туалеты, притворство, что это самая чудесная домашняя вечеринка в мире, только усиливали ужасное впечатление, которое произвел поступок Блейка.

Люк покачал головой и сел.

Одно блюдо следовало за другим: запеканка из оленины, на десерт – малина со сливками. Но Люку в горло ничего не лезло. Что он не понимает в происходящем здесь? Он даже вопрос свой хорошо обдумать не успел, как Девин постучал ножом для масла по бокалу, привлекая всеобщее внимание:

– Сегодня один из нас по воле нашего хозяина нас покинет.

За столом поднялся шум и гомон. Люк оторопел. Покинет?

– Что это значит? – спросил он Джулиана.

– Увидишь. Тебе повезло, такое случается не часто. Я здесь уже три года, и это происходит всего лишь в третий раз. Вставай, пошли, тебе надо занять место, откуда хорошо видно.

Джулиан торопливо подталкивал его, когда все поспешно направились к вестибюлю замка, тому самому, в котором Люк оказался, когда переступил порог странной двери. Здесь в нишах стен горели свечи, но вместо двух дверей была только одна, та, над которой читались два слова лозунга – «Ultima necat».

– А где вторая дверь? – шепотом спросил Люк. – Когда я вошел, я видел, она исчезла у меня за спиной.

– Изнутри мы не можем ее открыть, – ответил Джулиан, делая большой глоток из бокала, который он предусмотрительно прихватил с собой из столовой, – поэтому мы ее и не видим. Видим только ту, через которую можем выйти.

Гости разместились полукругом. Позади них встали слуги в простых серых туниках, заполняя собой практически все пространство холла. Это был первый раз, когда Люк видел их всех вместе, и число слуг равнялось числу гостей.

Воцарилась тишина, когда появился Крован, перед ним расступались, давая пройти. Лорд Эйлеан-Дхочайса остановился в центре холла, затем Люк увидел, как вошли две женщины, держась за руки.

У Люка перехватило дыхание, когда в одной он узнал Койру. Второй была та, которую ударил Блейк во время ужина. Она выглядела уставшей, и свежий синяк на щеке был не единственной видимой травмой. Койра сжала руку женщины, отпустила и сделала шаг назад, и Люк почувствовал, как внутренне он расслабился. Женщина осталась стоять в полном одиночестве перед своим хозяином.

– Какое преступление ты совершила? – четко выговаривая каждое слово, спросил Крован.

Женщина ответила скрипучим голосом, похожим на звук открываемой после столетнего забвения двери:

– Одиннадцать лет назад я организовала забастовку на заводе «ББ» в городе рабов Портсбери перед визитом лорда Литчетта и леди Ангелики Матраверс. Мой план удался, и леди Ангелика погибла.

У Люка оборвалось сердце, – оказывается, устроенная им в Милмуре забастовка была не единственной в своем роде. Боролись с системой не только Джексон и их Клуб социальных игр.

Но в планах этой женщины было убийство. Клуб ничего подобного никогда не замышлял.

Убийство – это верный способ изменить ситуацию? Это то направление, в котором должна идти борьба с Равными? Люк вспомнил ярость, которую вызвал у него Крован на берегу озера, и желание сбить его с ног и утопить в его чудовищном озере. Смог бы он убить Крована? И тут Люк осознал, кого убила женщина, стоявшая в центре холла, – леди Ангелику Матраверс. Жену лорда Литчетта и, следовательно, мать Бодины, которую Люк знал в Милмуре как Ангела. Несмотря на то что ее мать убила рабыня, Ангел отстаивала права простолюдинов. Это казалось невозможным. Как разобраться, если добро и зло сплелись в тугой узел?

Крован смотрел на служанку. В стеклах его очков мерцал огонь свечей.

– Зачем ты это сделала?

– Мой сын умер в Портсбери в результате жестокого обращения. Из-за этого я возненавидела Равных.

– А сейчас ты ненавидишь их?

– Нет, теперь я понимаю, что вы лучше нас. Теперь я люблю Равных. – Женщина опустилась на колени, потянулась к руке Крована и поцеловала ее.

И тут Крован сделал нечто такое, что Люка едва не стошнило, ничего хуже он себе и представить не мог – Крован легонько коснулся пальцами лба женщины, будто благословлял ее:

– Твое преступление избыто. Твои часы истекли.

Люку сделалось совсем нехорошо. Кем возомнило себя это чудовище, чтобы давать отпущение грехов женщине, которую он долгое время истязал?

– Твои часы истекли, – хором повторили гости и слуги.

Крован провел пальцами по синяку на лице женщины, под его пальцами синяк исчез. Он взял ее руки в свои и сделал это неожиданно нежно, потом поднял ее на ноги. Люк видел, как женщина непринужденно размяла пальцы, едва только он отпустил ее руки. Крован провел рукой, чуть касаясь, по ее плечам, груди, бедрам. Измождение исчезло с ее лица, кожа и глаза, казалось, засияли в свете свечей. Женщина не была красавицей, но Люк видел ее прекрасное преображение, она вновь стала самою собой – сильной, неистовой и бесстрашной.

– Каждый час жизни ранит, – произнес Крован, поднимая руку. – Omnes vulnerant.

– Ultima necat, – продолжила женщина. – Последний убивает.

Она посмотрела мимо Крована на дверь. Люк не отрываясь следил, как она приближается к двери. Защелка поднялась, женщина одним движением широко распахнула дверь.

На улице шел дождь – редкий мартовский ливень. Ночное небо над озером поражало своим темно-фиолетовым цветом, и воздух ворвался, прохладный и чистый. Люк наслаждался его свежестью. Он не выходил на улицу с тех самых пор, как прибыл в замок. Как заманчиво, как легко было бы прямо сейчас выйти в эту дверь.

Люк не понимал, откуда он это знает, но он точно знал, что лежит по ту сторону Последней двери, откуда не возвращаются.

Женщина оглянулась вполоборота, а затем решительно шагнула, подняв лицо и подставляя его под струи дождя. Ее жизнь вылетела, как птица из клетки, и она безвольно упала по другую сторону порога.

Люк не мог поверить: секунду назад была женщина – живая, она дышала, и вот осталось одно лишь безжизненное тело там, за порогом. Он не отрываясь смотрел на него.

– Знаю, знаю, – словно извиняясь, пробормотал Джулиан. – Не особенно впечатляет, верно? Я каждый раз надеюсь на нечто большее… но каждый раз все именно так и происходит. Но пора выпить. – Он запрокинул голову и опустошил бокал. – За ушедших в иной мир, – сказал Джул и икнул.

Что они будут делать с телом? Что случится, если протянуть руку через Последнюю дверь? Люк вспомнил, какой обжигающей была вода в Лох-нан-Деоир.

На первый вопрос он быстро получил ответ: Койра подошла и, навалившись плечом, начала закрывать дверь.

– Ты просто оставишь ее там?! – возмутился Люк.

– Да, – ответила Койра. – Или ты хочешь пойти и похоронить ее? – Она кивнула на дверь.

У Люка по спине побежали мурашки.

– Нет! – выпалил он. – Нет. Но это неправильно.

А что вообще здесь было правильно? Ничего.

– Не волнуйся, – сказала Койра, закрывая дверь. Люк услышал, как упала защелка. – Стервятники сделают свое дело.

Стервятники. Люк с недоверием покачал головой.

– Уход одного из нас дает мне возможность внести изменения в устройство нашей повседневной жизни, – сказал Крован, привлекая к себе всеобщее внимание. – С прибытием Люка Хэдли за нашим обеденным столом стало немного тесно. И сейчас, когда внизу освободилось место, настал идеальный момент для этого.

Люк похолодел. Он не ослышался? Он почувствовал, как стоявший рядом Джулиан сделал шаг назад и, неслышно ступая, уходил все дальше и дальше.

Крован медленно обвел взглядом гостей. Напряжение в холле шипело, как бикфордов шнур, – казалось, это Дар Крована извергался наружу.

Настал момент. Рухнула иллюзия, длившаяся неделю, будто про́клятые отбывают свое наказание, занимаясь только тем, что переодеваются и изображают из себя Равных. Если Люку предписано спуститься, он выяснит, каким образом слуги получают травмы. Возможно, там он найдет даже тех, кто, как Собака, сидит в клетках, прикованные цепями.

Возможно, он будет одним из них.

– Лавиния, – произнес Крован, и Люк чуть не упал носом вперед, когда кулак Джулиана ударил его между лопатками, – боюсь, что время быть вместе подошло к концу. Я больше ничего не могу для тебя сделать. Уверен, ты благосклонно примешь свое снисхождение вниз. А если нет, то, как вы все только что видели, есть альтернатива.

Выражение полной растерянности и непонимания, изобразившееся на лице пожилой женщины, видеть было невыносимо. Кто-то из гостей грубо толкнул ее в спину, и она, спотыкаясь, вылетела в центр холла.

И только сейчас она поняла, что происходит.

– Нет! – завизжала Лавиния. – Нет, вы не можете! Брэйби очень скоро за мной приедет.

Койра подошла к Лавинии и взяла ее за руку, слегка встряхнув, чтобы привести в чувство.

– Нет! – раздался крик, похожий на птичий клекот. – Не прикасайся ко мне! Только Брэйби может ко мне прикасаться.

– Отныне не только! – крикнул кто-то из числа гостей.

Кто это сказал? Блейк? Гаденыш с лягушачьим ртом и слезящимися глазами? Глаза Лавинии в ужасе забегали по лицам.

– Прекратите! – Люк сам не понимал, какая сила заставила его открыть рот и выйти вперед. – Она боится. Она слабая для тяжелой работы. Я пойду вниз вместо нее.

Крован повернулся к Люку. И уже не плясали отблески свечей в стеклах его очков, стекла обрели непроницаемость камня.

– Нет, – сказал он. – Ты не пойдешь. Я с тобой, Люк Хэдли, еще не начал работать.

Лавиния зарыдала, а Люка обдало леденящим холодом, словно у него за спиной распахнулась Последняя дверь.

– Пожалуйста, – обратилась к Кровану Койра, обнимая трясущуюся от рыданий Лавинию, – позвольте нам сегодня вечером запереть дверь кухни на ключ. Это будет ее первая ночь. Дайте ей шанс привыкнуть к ее новому положению.

– Она все знает о жизни внизу, – заявил Блейк. – Она наблюдала за ней, иногда даже принимала в ней участие. Теперь настала ее очередь.

– Тебя никто не спрашивал! – отрезала Койра, и ярость вспыхнула в ее глазах.

Но Крован уже качал головой.

– Никаких исключений, – сказал он. – Я удивлен твоей просьбой. Дверь на ночь останется незапертой. Хэдли, пришло время нам с тобой поговорить. Встретимся в библиотеке через десять минут.

– Что?

Но Крован уже повернулся к нему спиной и направился к выходу.

Койра подлетела к Блейку и, тыча пальцем ему в лицо, прошипела:

– Посмеешь приблизиться к ней, убью!

– Да, – протянул Джулиан, он снова стоял рядом с Люком. – Немного старовата для тебя, не так ли? Сколько лет было дочерям леди Таутон, когда ты начал давать им «дополнительные уроки»? Семь и девять, кажется? Но, учитывая ограниченность выбора в стенах замка, я полагаю, ты не можешь позволить себе быть излишне придирчивым.

– Кто бы говорил! – огрызнулся Блейк, прежде чем удалиться.

Джулиан театрально вздохнул.

– Что все это значит? – спросил Люк, переводя взгляд с Джулиана на Койру.

– Скажем так, Блейк не был осужден за убийство, – начал Джул. – Ну, если только назвать его преступление убийством невинности. Знаешь, лорд Араилт все тебе объяснит. Что это за место такое… как тут все происходит. Что ожидать от тех, кто живет наверху.

– Ничего хорошего нельзя от вас ожидать! – с отвращением отрезала Койра. – Блейк и вы все добровольно это делаете. – Она повернулась к ним спиной и увела рыдающую Лавинию.

– О чем это она? – спросил Люк Джулиана. – Что мы делаем?

– Крован тебе расскажет… – замялся Джулиан.

Прозвучало зловеще. Люк сомневался, что речь пойдет об уборке ванной или опорожнении мусорных баков.

Когда Люк вошел в библиотеку, ему показалось, что там никого нет. Было почти темно. Только слабое пятно света у одного из книжных шкафов подсказало ему, что Крован на месте. Он направился к свечению Дара и нашел Крована в кресле с открытой книгой на коленях. Он дочитал страницу и только потом поднял голову и посмотрел на Люка:

– Присаживайся, Хэдли.

Люк сел. Ошейник принудил? Он почти забыл о его существовании, и эта мысль заставила его содрогнуться.

– Позволь мне задать тебе несколько вопросов, – произнес Крован. – Считаешь ли ты себя лучше Равных? Кажемся ли мы тебе злыми? Жестокими?

– Конечно. Что вы сделали с Собакой? Что Гавар Джардин сделал с матерью своего ребенка? Как вы относитесь к слугам здесь? Я видел их травмы. А города рабов? Там ужасные условия, и это неправильно. Будь условия лучше, и люди бы лучше работали, так что это не просто жестоко, это глупо.

– Хм… – неопределенно протянул Крован.

Люк потер ладони о брюки. Они были потными, от страха кончики пальцев покалывало. Конечно, он мог солгать. Но был ли в том смысл? Равные, вероятно, легко чувствуют обман. И вряд ли бы Крован поверил, если бы он начал восхвалять Равных.

– И ты думаешь, что вы, простолюдины, морально превосходите Равных?

Этот вопрос был более сложным, но Люк собрался с духом и ответил:

– Да, я бы так сказал. Конечно, простые люди не идеальны. Порой мы совершаем ужасные поступки. Но вы даже не представляете, насколько чудовищны ваши деяния.

Для Люка разговор был настоящим кошмаром. Он понимал, каждое сказанное им слово – это шаг к ловушке, в которую он в конечном итоге попадет. Крован внимательно изучал его:

– Мораль не имеет к этому никакого отношения, Хэдли. Это одно из заблуждений, распространенное среди многих про́клятых, которых посылают ко мне на исправление. Тех, чьи преступления вытекают из их идеализма. К таким идеалистам относилась, например, женщина, которая ушла от нас сегодня вечером. И ты, Люк Хэдли. Ты воображаешь, что вы, простолюдины, лучше нас. Вы не лучше. Вы слабее. Допусти вас править миром, вы бы не сделали его более совершенным. Он стал бы примитивнее. И уклад жизни в моем замке призван объяснить вам это. Пойдем со мной.

Крован встал и направился к двери. Глаза Люка лихорадочно метались – искали предмет, что-то, чем он мог бы ударить этого человека. Сбить его с ног. Оглушить. И бежать. Но нет, ошейник не даст ему это сделать. Они спустились по лестнице и, к удивлению Люка, снова оказались в столовой.

Крован остановился и положил руку на дверь, которая вела на кухню.

– Тех, кого отправляют ко мне, я разделяю на две группы. Одна группа – гости, они живут как Равные. Другая группа – рабы. Гостям я даю полную власть над теми, кто им служит. Ошейники не позволяют слугам принести вред гостям или физически ограничить проявление их воли, ошейники и меня оберегают от ваших злых умыслов. Но гости могут обращаться с прислугой, как им заблагорассудится, и, что бы они ни сделали, все это остается безнаказанным.

Многие гости пользуются этой привилегией и часто посещают нижний этаж, чтобы дать себе волю и насладиться своей безнаказанностью. Некоторые, подобные тебе, воздерживаются. Но в конце концов скука и отчаяние гонят их вниз.

Голова у Люка закружилась. Что такое он говорит?

– Унижать и издеваться? Почему люди так обращаются со своими собратьями?

– Такова человеческая природа, – ответил Крован.

Он толкнул дверь, и звук, усиленный длинным каменным коридором, оглушил Люка.

Где-то там кричала женщина.

8

Люк

– Сильный всегда доминирует над слабым, – продолжал Крован. – Мужчины над женщинами. Англичане над расами, стоящими на более низкой ступени эволюции. Равные над простолюдинами. Это естественный ход событий. Как ты видел сегодня вечером, я требую от тех, кто покидает меня, чтобы они это поняли и признали, прежде чем я могу даровать им милость Последней двери.

Люк с трудом мог соображать: невыносимо давил на голову летевший по коридору надрывный крик. Но не требовалось усилий, чтобы понимать: то, что говорит Крован, – немыслимая мерзость.

Равные – люди, обладающие невероятной силой. И вместо того чтобы использовать ее во благо, творят зло.

Снова раздался крик. Люк обогнал своего хозяина: происходящее там нужно немедленно остановить, и плевать, что Крован сделает с ним после этого.

– Вот оно твое истинное лицо, Люк, – сказал ему в спину Крован, когда Люк поспешно рванул вглубь коридора. – Вы все следуете своей природе.

Люк подбежал и остановился в дверном проеме. Кухня произвела на него неизгладимое впечатление: каменные стены, огромный камин и массивные деревянные столы. Казалось, за прошедшие столетия здесь ничего не изменилось – царило средневековье.

Люк уперся взглядом в людей, столпившихся в углу огромной кухни: трое мужчин в смокингах – гости, один из них крепко держит вырывающегося из его рук мужчину, одетого в серую тунику слуги. Две женщины стоят спиной к столу, на одной вечернее платье, наполовину сорванное, так что оголилось костлявое плечо, – Лавиния, перед ней с распростертыми руками Койра, она злобно кричит в лицо ближайшего к ним мужчине:

– Не смей трогать ее, Блейк! Пожалеешь!

– Трону я ее или нет, ты об этом не узнаешь! – отчеканил Блейк. Он курил тонкую сигарету, и Люк с ужасом заметил на обнаженном плече Лавинии пятна, похожие на ожоги от сигареты. – Ты не можешь быть в двух местах одновременно. Думаю, и у моего друга здесь, внизу, есть незаконченные дела с Джози. – Блейк толкнул в плечо одного из троицы, тот медленно, лениво усмехнулся. – Выбирай: Джози или Лавиния? Ты можешь быть домашней любимицей нашего хозяина и неприкасаемой, но ты можешь защитить только одну из них.

По первому движению Койры Люк мгновенно понял, что́ она собирается сделать. Схватив Лавинию за руку, Койра развернула женщину и толкнула ее к открытой двери в дальнем конце кухни. Но мужчина, стоявший рядом с Блейком, был одновременно и быстрым, и сильным. Он одной рукой схватил Лавинию, другой Койру. Но вероятно, он как-то неловко ее поймал или недостаточно крепко держал, Койра вырвалась, громко и яростно ругаясь, и побежала к двери.

– Джози! – крикнула Койра, слишком громко для ее тощего тела. – Прячься! – Затем она повернулась к мужчине, держащему Лавинию. – Отпустите ее!

Она набросилась него, царапая ногтями лицо, мужчина взревел от боли. Люк больше не мешкал, он выхватил из огромной печи кочергу и заорал:

– Отпусти Лавинию!

На кухне враз стало тихо.

– А, новичок, – презрительно хмыкнул Блейк. – Я бы на твоем месте не стал вмешиваться.

– Я не вмешиваюсь, – сказал Люк, поднимая кочергу. – Я останавливаю это безобразие.

– Неужели? – процедил Блейк, но в его голосе промелькнула едва заметная неуверенность.

Он чуть попятился к своему более мощному сообщнику, который изо всех сил пытался одной рукой удержать Лавинию, а другой отбивался от Койры. Он искал защиты у своего громилы?

Молниеносным движением Блейк схватил Лавинию за ее длинные тонкие волосы и потянул вниз, заставляя ее наклонить голову. Вытащив сигарету из мокрого рта, он прижал ее горящий конец к тощей шее Лавинии. Женщина истошно завизжала, от этого звука у Люка внутри все перевернулось.

– Каждый твой шаг, – сказал Блейк, – я буду отмечать красивым пятнышком на теле Лавинии. О, какая уродина. – Он намотал на руку длинные волосы женщины и заставил ее повернуть мокрое от слез лицо к Люку, глаза Лавинии закатились от ужаса. – Я постараюсь ее разукрасить.

– Разукрашивай, – сказал Люк, поигрывая кочергой, ему отчаянно хотелось, чтобы это выглядело угрожающе. – Пока твои руки заняты этим делом, я вышибу твои мозги. И друзья твои тоже заняты, так что мы с тобой будем один на один. Я в два раза моложе тебя и наработал мышцы в машинном парке Милмура, так что тягаться со мной тебе будет трудно. Готов?

Блейк зарычал, когда Люк бросился на него. Мужчина оттолкнул Лавинию и метнулся к столу, используя его как защитный барьер между собой и Люком.

– Лавиния, беги! – закричала Койра. – Быстрее!

Люк не видел, удалось ли пожилой женщине убежать, в этот момент Блейк нагнулся. Не упал, а именно нагнулся и где-то там, под столом, что-то искал. Люк знал, что он там ищет.

В Люка полетел тяжелый плоский клинок – тесак. Люк увернулся и выругался. Он ухватился рукой за столешницу, всю в ямках и щербинах, чтобы не упасть, и в этот момент Блейк вонзил ему в руку вилку для разделки мяса.

Люк взвыл от боли, но не утратил способности соображать. Если верить словам Крована о том, как работают ошейники, то выходит, что Блейк не привык иметь дело с людьми, способными дать отпор.

Люк запрыгнул на стол и нанес удар. Стол оказался довольно шатким, неудобно расположенным для хорошего удара, но он сократил расстояние, разделявшее противников, удар пришелся Блейку по голове. Блейк зашатался и согнулся пополам.

– Люк!

Люк обернулся на предупредительный крик Койры, чтобы увидеть, как железная сковорода спускается ему на голову. Третий из компании Блейка отпустил слугу и пришел на помощь Блейку.

Люк поднял руку, защищаясь, но было слишком поздно.

Сковорода опустилась, и Люк погрузился в горячую черноту.

Прикосновение чего-то обжигающего вырвало его из черноты.

– А-а-а! – Он дернулся, уклоняясь.

– Это всего лишь чай, – сказала Койра, держа кружку. – Я не верю, что чай лечит все болезни, но это хорошее начало.

Люк моргнул, концентрируя взгляд. Он сидел на кухонной скамейке, спиной упираясь в стол. Он сомневался, что Койра будет поить его чаем в то время, когда Блейк где-то поблизости истязает Лавинию, но все равно оглянулся, чтобы убедиться. На кухне они были одни.

Что с ним случилось? Люк вспомнил, как ему на голову опускается сковорода, он поднял руку, чтобы потрогать голову. Руку пронзила боль: перевязана была рука – не голова.

– Как? – прохрипел он, с благодарностью делая глоток чая.

– Крован, – ответила она. – Ты действительно в порядке? Он сказал, что с тобой все будет хорошо, но он садист, так что это может означать все, что угодно, от «немного больно» до «невыносимо больно».

– Рука болит, голова в порядке. Что само по себе странно. А где Лавиния? И этот выродок Блейк? – Люк сердито сжал кулак и тут же взвыл от боли.

– Крован появился следом за тобой. – Койра села на скамейку рядом с ним, исходившее от нее тепло было таким же целебным, как и горячий чай. – Крован сильно разозлился и потребовал, чтобы Блейк со своей компанией немедленно вернулся наверх. Рис – слуга, которого ты здесь видел, – пошел проверить, как там Лавиния. Я единственная, кто видел, как Крован исцелил тебя. Он не стремился избавить тебя от боли, его интересовало только состояние твоей головы. Должно быть, он не хотел, чтобы у тебя было сотрясение мозга или черепно-мозговая травма. Я никогда не видела, чтобы он так делал. Что за ценность ты для него представляешь, Люк Хэдли?

Люк с удивлением посмотрел на Койру. Он – ценность?

Люк вспомнил, как у ворот Кайнестона Сильюн Джардин сказал, что не позволит Кровану сломать его: «Не до той грани, за которой невозможно восстановление».

– Понятия не имею, – честно признался Люк.

– Спасибо, что заступился, – сказала Койра. – Смелый поступок.

– Это не смелость, инстинктивный порыв. Мне кажется, все, что я делаю, – это какие-то пустые попытки. Я хочу изменить ситуацию к лучшему, но в итоге выходит только хуже.

– Знаешь, если ты убил канцлера Зелстона, чтобы изменить ситуацию к лучшему, то, возможно, ты прав и все вышло наоборот.

– Я не убивал. – Слова Койры задели его. Он выпрямился, отстраняясь от нее. – Да, я держал в руке пистолет, но я не помню, как он у меня оказался. Должно быть, кто-то из Равных использовал меня.

Койра посмотрела на него. Ее оценивающий взгляд напомнил ему кого-то, хотя он не мог понять кого.

– Я этого не делал, – настаивал Люк. – И я не собираюсь здесь оставаться. И ты не должна. То, что я сегодня видел, происходит здесь регулярно, не так ли? Они… – И тут Люка осенило, и возникшая в голове догадка ранила его больнее вилки. – Они тебя тоже мучают, как и всех остальных?

Если бы Койра ответила «да», он бы снова взял в руки кочергу и пошел бы прямо сейчас к двери Блейка.

Койра не сказала «да». Но ее ответ был неожиданным.

– Они не могут ко мне прикоснуться, – произнесла она. – Не могут причинить мне вреда, как никто из слуг не может ничего плохого сделать гостям. Они пытались, но ты же сам видел, что из этого получается. Они даже не могут схватить меня. Все удары приходятся мимо. Каким-то образом ошейник меня оберегает. И я поняла, что могу защищать слуг без риска превратиться для Блейка в пепельницу. Но, видишь ли, мне не всегда хватает смелости.

– Я этого не заметил, – покачал головой Люк и покраснел до кончиков ушей, потому что не умел делать комплименты девушкам. Но то, что он сказал сейчас, вовсе не было в его глазах комплиментом. – И все-таки я не понимаю. Крован объяснил мне, как здесь организована жизнь, на первый взгляд все довольно просто: мы, гости, можем издеваться над слугами и, как выяснилось только что, наносить увечья друг другу. Но слуги не могут причинить нам никакого вреда.

– Мне никто ничего плохого не может сделать, – сказала Койра. – Я думаю, причина в том, что я живу здесь с раннего детства, и даже Крован по отношению ко мне не такой уж и злой.

Люк ничего не ответил на это. Он не верил, что у цинизма и безнравственности Крована есть какие-то пределы.

– Сколько тебе было лет, когда ты сюда попала? – после долгой паузы спросил Люк.

– Думаю, я спустилась, когда мне исполнилось тринадцать. Дни рождения здесь не отмечаются, но точно знаю, это было четыре года назад. До этого я была наверху. Кроме замка, я ничего не помню: ни своей жизни до, ни своих родителей.

Люку печально было это слышать: отнять воспоминания о семье, о прошлом, о том, кем ты был когда-то. Так жестоко поступили с Собакой, который даже имени своего не знал, лишь помнил, что у него когда-то была жена, которую он любил и которая подверглась насилию, после чего повесилась. «Я помню только то, что он разрешил мне оставить». Люк будто вновь услышал голос Собаки в темноте питомника в Кайнестона. Это страшно и отвратительно.

Крован и у Люка отнимет память? И он перестанет думать о побеге, потому что навсегда забудет, к кому и куда бежать?

– Отсюда должен быть выход, – сказал Люк. – Ты, и я, и Джулиан, мы молоды. Мы не можем так жить.

– Джулиан не тот, за кого ты его принимаешь. Я видела, как вы разговаривали за ужином, когда оба смотрели на меня. Я часто вижу, как он на меня пялится.

– На тебя трудно не пялиться, – улыбнулся Люк, и тут же ему захотелось провалиться от стыда сквозь землю. В Милмуре не было школы, где учат хорошим манерам.

Но Койра, казалось, не обиделась, а даже немного развеселилась, потому что, когда Люк осмелился на нее посмотреть, она улыбалась.

– Не знаю, – ответила Койра. – Может быть, я ошибаюсь. Он никогда меня и пальцем не трогал. Просто иногда у меня такое чувство появляется, будто ему очень этого хочется. А что касается выхода, мы с Рисом изучили все варианты, какие только нам в голову приходили. Есть лодка. И наши ошейники. Если они не позволяют нам причинить какой-либо вред Кровану, они вряд ли помешают нам вывести его из строя.

– Есть лодка?

– Не горячись. Лодка пришвартована на дальнем берегу озера, так что с вертолета ты, скорее всего, ее не видел. Раз в неделю на этой лодке в замок привозят припасы. Внизу есть небольшой батопорт с двойными воротами, так чтобы обитатели замка никогда не пересекались с людьми извне. Да-да! – Койра упреждающе подняла руку, потому что Люк собирался прервать ее. – Есть способ. И нам удалось это сделать около года назад, Рис попробовал улизнуть. Но лодка так и не добралась до противоположного берега.

– Затонула?

– Нет, просто… не смогла доплыть. Вдруг остановилась посреди озера. Мотор работает, ветра нет, но лодка может идти либо влево, либо вправо, но только не вперед. Должно быть, с помощью Дара создана преграда, которую ни один из про́клятых не может преодолеть.

Люк с недоверием поставил кружку на стол. Он предполагал, что сбежать отсюда совсем непросто. Совершить побег из непреступного замка, расположенного на острове посреди озера, вода которого обжигает нестерпимой болью, да еще в волшебном ошейнике, с помощью которого облеченный Даром тюремщик управляет тобой, как марионеткой, – задача не из легких. Но Люк ни на минуту не сомневался, что побег возможен.

Но оказывается, существует еще какая-то невидимая преграда? И, когда все преодолев, ты натыкаешься на нее, попадаешь в тупик? Люк предположил, что эта преграда, вероятно, как и стена Кайнестона, подчиняется только воле Равных.

– Ну и что? – наконец произнес Люк, глядя на Койру. – Ты хочешь сказать, что мы должны сдаться? Принять нашу участь и ждать того дня, когда мы окончательно свихнемся и нам останется только выйти в Последнюю дверь? Это не для меня. У меня есть семья, которая должна знать, что со мной все в порядке. У меня есть родные люди, ради которых я должен бороться.

– Знаешь, – проговорила Койра, вставая и помогая Люку подняться, – отсюда трудно выбраться, но еще труднее смириться с тем, что ты никогда отсюда не выйдешь. И для жизни здесь тебе понадобятся силы, а значит, тебе нужно хорошо выспаться. Так что больше никаких вопросов.

Койра провела его по лабиринту коридоров, затем они миновали столовую, высокий атриум, где на стенах головы оленя и лося висели рядом с ружьями, которые их убили, и начали подниматься по лестнице.

– Дальше я знаю дорогу, – запротестовал Люк. – Тебе нужно возвращаться, Лавиния больше нуждается в твоей помощи, нежели я.

– Не будь таким самоуверенным, – предостерегла Койра, многозначительно кивнув на дверь Блейка, которая соседствовала с дверью комнаты Люка. – Закройся сегодня ночью на ключ. Возможно, завтра ты обнаружишь течь в потолке, и тебе придется переехать.

Люк усмехнулся. Девушка смышленая, как Аби. И смелая, как Ангел.

Только Ангел была не той, за кого себя выдавала. Ей легко быть смелой, она владела Даром, гарантировавшим надежную защиту в самой опасной ситуации. Люку казалось, что его влюбленность в белокурого Ангела была в какой-то далекой, прошлой жизни. Он бросил взгляд на Койру. Влюбляться в кого-то в замке – безумие. Чистейшее безумие.

Но – эй! – почему бы не обзавестись союзником, будет с кем строить план побега.

– С тобой все в порядке? – спросила Койра, с любопытством глядя на него. – Или тебе все-таки повредили голову сковородкой? Вид у тебя какой-то…

– Нет-нет, – поспешил заверить ее Люк, чувствуя легкое огорчение, – я в отличной форме.

Но когда он закрыл за собой дверь, ему показалось, что в коридоре он услышал приглушенный смех.

Люк уснул, воодушевленный открытием, что он не единственный здесь, кто отчаянно хочет сбежать, но проснулся уже в более мрачном настроении.

Отвратительное место. Людей искусственно стравливают, как зверей, и все ради того, чтобы оправдать бесчеловечные идеи Крована о превосходстве Равных. И если верить Койре, он ошейником привязан к этому ужасному месту. Ему не просто нужно найти выход из замка, но и преодолеть некую невидимую преграду, такую же неприступную, как стена Кайнестона. И, несмотря на опыт общения с Сильюном Джардином, Люк не имел ни малейшего представления о том, как эти преграды работают.

Также он имел весьма смутное представление о том, как работает Дар.

Итак, невидимая преграда и ошейник. Рука коснулась шеи. На ощупь он больше походил на ленту, мягкую и эластичную. Он так плотно прилегал к телу, что даже палец невозможно было просунуть. Настолько гладкий, что, проводя по нему рукой, Люк едва ощущал его.

Ошейник сросся с его кожей.

Желудок скрутило, когда Люк попробовал ногтем подцепить край ошейника, – безрезультатно. Ошейник стал неотделим от его плоти. Люк едва успел добежать до раковины в углу комнаты, его вырвало.

Выплюнув остатки вязкой слюны, Люк умылся и вытер лицо. Он слышал, как за стеной ходил по комнате Блейк. Несомненно, после вчерашней неудачи Блейк со своими дружками затаили на него злобу. Люк вспомнил намек Койры и налил воды на пол, раньше назначенного времени спустился к завтраку, чтобы попросить Девина переселить его в другую комнату.

– О! – Девин кивнул и засуетился. – Наш хозяин снова хочет тебя видеть. Он попросил привести тебя к нему в одиннадцать часов, так что встретимся здесь без пяти минут. Не опаздывай.

Недобрая новость. Похоже, нарисовались проблемы после вчерашнего вмешательства. Ну, его никто не предупреждал, что здесь это не приветствуется. И возможно, при встрече Люку удастся задать несколько вопросов Кровану.

Блейк появился, когда Люк переносил свое имущество – громко сказано, несколько вещей – в новую комнату. Люк напрягся, ожидая новой стычки. Один глаз у Блейка в иссиня-черном круге распух и превратился в узкую щелку – результат вчерашнего вмешательства Люка. Блейк уставился на него:

– Переселяют? Не спасет. Все равно что давать воду умирающему от голода, только агонию продлить. Тебе назначили встречу? Я буду рад, когда твой мозг разорвут на части, Люк Хэдли.

– Попробуете повторить вчерашнее, живого места на вас не оставлю, – держа в руках стопку сложенных рубашек и трусов, сказал как можно суровее Люк. – Держись со своими дружками подальше от нижнего этажа.

– А то что? – прошепелявил Блейк.

Люк не удостоил его ответом. Их встречу можно было назвать ничьей. Хотя Люку показалось, что в ближайшее время Блейк не будет подстрекать своих головорезов избивать его до полусмерти. Он, похоже, полагается на Крована, который должен уничтожить Люка. И это не сулило ничего хорошего.

– У меня есть вопрос, – громко заявил Люк, как только Девин привел его в просторную комнату, где его ждал Крован.

Девин не успел удалиться и слышал, с какой недопустимой дерзостью новичок разговаривает с хозяином.

– Хм… – Крован, заложив руки за спину, стоял и смотрел в окно.

– Тех, кто внизу, наказывают. Их терроризируют, и они живут как слуги, выполняя всю работу. А наверху мы живем как гости, прибывшие в Кайнестон: мы одеваемся на ужин и пьем шампанское. Но мы все про́клятые, независимо от того, на каком этаже живем. Так почему вы не наказываете нас?

Крован повернулся:

– Ты думаешь, я не наказываю?

– Я этого не замечал.

– Действительно, не замечал. Это означает одно из двух: либо мои гости остаются безнаказанными, либо я заставляю их страдать так, чтобы этого никто не видел. Добро пожаловать в мои частные апартаменты, Люк.

Крован позволил себе улыбнуться. Словно портретист едва коснулся холста кистью, не вполне уверенный, что улыбка естественна для этого лица. Слова Крована как гром поразили Люка.

Он огляделся, ничего подозрительного или внушающего ужас. Высокий потолок с замысловатой лепниной. Огромное окно с видом на озеро. Старинная и на вид очень дорогая мебель. Дверь, через которую Люк вошел, и еще одна в дальнем конце комнаты.

– Ты знаешь, Люк, я верю в естественный порядок событий. И я также верю в естественную справедливость. Своим гостям я возвращаю назад их преступления.

– Как это понимать?

– Позволь показать тебе.

И не успел Люк закричать: «Спасибо, не надо мне ничего показывать, и так обойдусь», Крован дернул за шнурок на стене, и в коридоре раздался звонок. Тут же на пороге возник Девин.

– Нет, – запротестовал Люк, его вдруг обожгла догадка. – Нет, Девин, нам не нужен.

– Хозяин? – Девин растерянно переводил взгляд с одного на другого.

Крован встал у Девина за спиной и положил руку ему на плечо, как гордый директор, представляющий своего лучшего ученика:

– Позволь рассказать тебе историю Девина. Девин нам сейчас очень пригодится. Он был незаменимым помощником у пожилого лорда. Угождал ему во всех его прихотях: купал его, одевал. Был для него как сын. И когда этот старый джентльмен подошел к концу своей жизни, у него было одно, последнее, всепоглощающее желание: он хотел снова увидеть двух своих детей, с которыми был разлучен в течение многих лет. И Девин обещал ему их найти.

– Хозяин? – заволновался Девин.

– После нескольких месяцев поисков Девин сообщил, что нашел их, и сказал, что они встретили его с подозрительной настороженностью. Сомневаются, что отец испытывает к ним любовь. Возможно, он мог бы растопить их сердца. Сделать подарок от имени отца, например. Подарок, который Девин выбрал, был очень дорогой. Но разве в таком деле деньги играют какую-то роль? Ведь любовь ребенка бесценна. В течение нескольких месяцев было много подарков. Много писем и обещаний приехать в гости. Старый лорд волновался, потому что знал, что его здоровье слабеет с каждым днем. Но он полагался на Девина, юношу, которого считал своим приемным сыном. – Крован похлопал Девина по плечу. Рука так и осталась там лежать. Вдруг он так сильно сдавил плечо Девина, что тот вскрикнул.

– Вы мне все показали, достаточно, – сказал Люк. – Могу себе представить, чем это закончилось.

– Вот так это закончилось, – усмехнулся Крован.

Крик Девина оглушил Люка.

Он не сразу понял, что произошло. Девин прижал руки к своему смокингу, и вдруг сквозь пальцы начала сочиться кровь. И снова душераздирающий крик. В груди Девина неожиданно появилась глубокая рана, и на белую рубашку хлынула кровь. Девин выл и корчился от боли.

– Хозяин! – молил он. – Пожалуйста… остановите!

– Видишь ли, юного Девина охватила ревность. К тому же он оказался жадным. Он не сделал ничего, чтобы найти детей лорда, а все полученные деньги потратил. На азартные игры и кокаин. Иногда мальчиков снимал. Пришло время, и старый лорд все узнал. И когда он призвал Девина к ответу, тот набросился на него. Большинство Равных могут защититься от нападения, сила Дара отбросит любого. Но бедняга-лорд был таким старым. Таким больным и слабым. Девину понадобилось двадцать три удара ножом, чтобы прикончить его.

Девин снова истошно завопил. В области ключицы растекалось красное пятно.

– Теперь он представляет, что он мой самый верный слуга. Моя правая рука. Он открывает мне двери, выдвигает и задвигает мой стул за ужином. И каждый раз, когда я напоминаю ему о его преступлении, он отказывается в это верить.

Крован поднял рыдающего Девина за подбородок и заставил смотреть ему прямо в глаза:

– Я держу тебя рядом только для того, чтобы сделать твои воспоминания еще слаще.

Крован повернулся к Люку с видом фокусника, представляющего свой последний, самый зрелищный трюк:

– Все кончено.

Девин со стоном рухнул на пол. Он стоял на коленях и трясся, руками шаря по телу, ощупывая себя.

– Как ты, Девин? – Лорд Крован опустился на колени рядом со своим слугой – само воплощение участия и заботы. – Давай присядем. Ты разбил стекло и сильно порезался, ты только посмотри, в каком ужасном ты состоянии. Я только что залечил все твои раны и порезы.

Дрожа всем телом, Девин позволил усадить себя в кресло. Он посмотрел на свою окровавленную рубашку, лицо его побледнело от ужаса. Запинаясь, он неистово благодарил Крована, его руки дрожали, когда он взял протянутый ему бокал виски и припал к нему.

Люк тоже дрожал. Такого ужаса ему еще не доводилось переживать.

– Так вы поступаете… со всеми?

Ему уготована такая же судьба? Вновь и вновь переживать совершенное преступление, забывая о нем лишь на короткое время? Перед глазами промелькнула картина: Зелстон лежит по полу Восточного крыла Кайнестона. Кровь растекается. Ужас. Все произошло очень быстро. Зелстон умер мгновенно.

Крован не будет убивать Люка, он будет его терзать. И это терзание будет длиться не мгновение – вечность.

– В твоем случае, – произнес Крован, глядя на Люка непроницаемым взглядом из-за блестящих стекол очков, – я сделаю исключение. Видишь ли, на твой счет у меня особые указания.

9

Боуда

Если и дальше так будет продолжаться, то поговорить с Гаваром о чистке в городах рабов она сможет только во время их медового месяца. Возможно, придется творчески воспользоваться шелковым шарфом и связать его, чтобы лишить возможности сбежать, вытащить папку с документами и принудить его просмотреть их.

Боуда успела собрать команду советников. По собственной инициативе первой она пригласила женщину, до этого служившую супервайзером в Милмуре. Именно эта женщина предложила использовать специальные меры в отношении заключенного Уолкотта и не дрогнула отдать приказ стрелять на поражение во время беспорядков в городе. Затем в команду вошел охранник Кеслер, его вербовка была единственным вкладом Гавара в дело, которое им поручил его отец.

Вначале Боуда сочла Кеслера тупой скотиной. Но быстро обнаружила, что это внимательная скотина – весьма полезное существо в предстоящем деле. Кеслер сразу спросил, следует ли ему теперь, когда он больше не служит в охране, отказаться от своей дубинки и электрошокера. Боуда заверила его, что, напротив, новая должность может потребовать расширения его рабочего арсенала.

Кеслер на это только усмехнулся. Может, он и был рекрутом Гавара, но Боуда чувствовала, у Кеслера отличный нюх, он разбирается, у кого в руках сосредоточена настоящая власть.

– Я знала об этой подпольной железной дороге между Милмуром и Риверхедом, – говорила супервайзер, ведя пальцем линию на настенной карте Великобритании между двумя городами рабов. – Здесь занимаются контрабандой технологий и способствуют незаконному перемещению людей. Но было неясно, из какого города управляют этой дорогой. После того как стало известно о деятельности наследника Треско в Милмуре, появился соблазн и это на него повесить. Но теперь у меня есть основания полагать, что железная дорога управляется из Риверхеда. И вот какой сюрприз – главарем может быть женщина.

Боуда не видела в этом ничего удивительного. Она слишком хорошо знала, что в поле зрения службы безопасности женщина попадает в последнюю очередь – в силу своей меньшей значимости. Но в силе Дара женщины не уступают мужчинам. Любой, кто в этом сомневается – а таких все еще много, – может вспомнить, что сделала Эвтерпа Парва на балу после дебатов.

Так почему бы женщине не возглавить беспорядки в Риверхеде? Боуда даже представляла ее: под сорок, с сильными лидерскими качествами, умеющая завоевывать авторитет. Худая, побитая жизнью, но с харизмой, способная пламенной речью зажечь толпу законопослушных рабов. Получает удовольствие от подпольной работы. Воображает, что дергает Равных за ниточки в их собственной игре. Не слишком долго она будет тешить себя иллюзиями.

В дверь у них за спиной постучали. Секретарь засунул голову и едва успел прошипеть «спикер», как дверь широко распахнулась. Минуя секретаря, в офис Боуды ворвалась спикер Доусон, простолюдинка, возглавляющая наблюдателей парламента.

Вернее, возглавлявшая до того момента, пока лорд Джардин их не упразднил. Система, созданная самим Кадмусом Парва-Джардином и просуществовавшая четыреста лет, была уничтожена одним чрезвычайным указом Уиттема Джардина.

За Ребеккой Доусон проскользнула еще одна фигура – ее сын Джон Файерс.

Боуда помнила, с какой недопустимой дерзостью он говорил с ней после вторых дебатов той ветреной ночью среди утесов Грендельшама. Он утверждал, что восхищается Равными и их правлением. Сначала Боуда подумала, что это банальный – и совершенно неуместный – флирт. И если бы он не спас ее в тот момент от грубых объятий лорда Джардина, она бы от Джона Файерса просто отмахнулась, как от назойливого комара.

Она отмахнется от него сейчас. У его матери, бывшего спикера, нет никакого права находиться в ее офисе, а у него тем более.

Джон Файерс поймал ее взгляд. Боуда нахмурилась и перевела взгляд на его мать.

– …Прошло почти две недели, – говорила Ребекка Доусон. – Лорд Джардин совершенно четко сформулировал: «пока не будет абсолютной лояльности со стороны простолюдинов». Мы готовы, и мы ждем, чтобы нас проверили на лояльность. Среди наблюдателей парламента нет неблагонадежных.

– Мы проведем проверку, – ответила Боуда. – И если, как вы утверждаете, среди вас нет неблагонадежных, то и спешить с расследованием не стоит, не так ли? Как видите, перед нами стоит более срочная задача. Требуется искоренить вопиющую неблагонадежность в двадцати городах рабов. Это значит, провести двадцать расследований.

– Мы могли бы помочь с этим, – поспешно проговорила Доусон. – Наши совместные усилия ускорят процесс расследования.

– Вы полагаете, мы нуждаемся в вашей помощи? – прищурилась Боуда. – Звучит так, будто вы сомневаетесь в нашей компетентности. Что само по себе очень похоже на неблагонадежность.

Супервайзер, стоявшая рядом с Боудой, усмехнулась. Доусон сдвинула брови и поджала губы, усиленно пытаясь отыскать ответ, который не утопит ее еще глубже.

– Оставьте нас, спикер Доусон, – сказала Боуда, раздраженная присутствием простолюдинки. – Вернее, просто Доусон, так как вы лишены права говорить от чьего-либо имени. И не беспокойте нас, если у вас нет ничего конкретного: имен, информации. И, учитывая ваш нынешний статус подозреваемой в неблагонадежности, вам лучше самой не приходить сюда. Присылайте кого-нибудь вместо себя. Ну хотя бы его.

Боуда небрежно махнула рукой в сторону Джона Файерса и тут же отвернулась к карте на стене. Она хотела избавиться от них, но почему-то покраснела. Что заставило ее сказать такое?

За спиной она услышала тихое: «До свидания, наследница Боуда». Такое можно было услышать только от простолюдина. Его мать удалилась молча.

Боуда выпрямилась, расправляя плечи. Женщина вызвала у нее раздражение, а ее сын просто бесполезное ничтожество. Больше о них нечего было сказать. Она перекинула на плечо волосы, завязанные в конский хвост, и принялась изучать карту.

– Мои сотрудники еще кое-что выяснили, – продолжила супервайзер, будто никто их не прерывал. – Наследник Хайвителя, по всей видимости, знал эту женщину. И возможно, тот парень, который убил канцлера, и сейчас содержится в замке лорда Крована. Учитывая, что железная дорога соединяла Риверхед и Милмур, он мог с ней встречаться.

Наследник Хайвителя.

Мейлир был на церемонии открытия парламента. Его присутствие потрясло Боуду до глубины души. Наглость какая! И внешний вид ужасный. С изможденным лицом и с тросточкой Мейлир стал жалкой тенью того беззаботного юноши, который всего пару лет назад был желанным гостем в поместье Матраверсов.

Перемены в Мейлире начали происходить после того, как леди Армерия привела его в Совет юстиции. Хорошо известно, что семейство Треско с незапамятных времен проявляло сочувствие к простолюдинам. Пока на заседаниях Совета обсуждались условия труда и быта и меры усмирения волнений, высказывания Мейлира делались все острее, а аргументы все более весомыми.

А потом он вдруг исчез.

Почему она раньше не догадалась, что он каким-то образом спутался с простолюдинами? Все ли она сделала, чтобы уберечь свою младшую сестру от этого человека, который разбил ей сердце?

И какой нелепой была попытка Мейлира вступиться за мальчишку, стрелявшего в Зелстона? Не нашел ничего лучшего, как взять на себя ответственность за его преступление. И то, что с ним за это сделали, было ужасно. Боуда вспомнила золотистое облако и мучительный вопль Мейлира. Но он сам в этом виноват, он своими поступками навлек на себя такое чудовищное наказание.

Крован допросит этого мальчишку, и тогда выяснится, действительно ли Мейлир был вовлечен не только в организацию беспорядков в Милмуре, но и, возможно, в подготовку убийства Зелстона. Может быть, удастся подтвердить или опровергнуть подозрения лорда Уиттема, что не Зелстон, а он был истинной целью покушения.

И вот теперь еще одно задание Кровану – найти в памяти мальчишки следы женщины из Риверхеда. Знал он ее? Встречался с ней? Боуда продиктовала записку в Эйлеан-Дхочайс и отпустила своих помощников. Ей нужно было на некоторое время остаться одной и хорошо все обдумать.

Мейлир с матерью спешно покинули Кайнестон и удалились в свой Хайвитель, Диди уехала вместе с ними. С тех пор Боуда не видела сестру, она даже не звонила ей оттуда.

Возможно, Диди злится на нее за то, что Боуда тесно сотрудничает с Уиттемом Джардином, который санкционировал ужасное наказание Мейлира. Боуду больно кольнуло это предположение, но она мгновенно взяла себя в руки. Со временем Диди поймет. Все поймут.

Лорд Уиттем хочет только одного – сделать свою страну сильной. Он хочет, чтобы Великобритания сохранила свое влияние в мире, в котором ось власти оптимально сбалансирована между странами, где элита обладает Даром, и теми, где правят Бездарные. В первую в триаду входят Великобритания, Япония и Конфедерация, во вторую – Франция, Россия и США.

Хотя, подумала Боуда, иллюзия считать, будто этот баланс существует. В любом конфликте бездарные страны, несмотря на всю мощь их вооруженных сил, не смогут противостоять странам, обладающим Даром. Но сегодня все международные споры разрешаются в зале заседаний, а не на поле боя. И там бездарная триада постоянно стремится ослабить власть триады Дара. Они ссылаются на так называемые права человека – все эти бессмысленные завывания о несправедливости безвозмездной отработки – и пытаются ограничить возможности использования Дара в политическом регулировании экономики.

Триада Бездарных не возьмет верх. Но нужно учитывать, что пока Китай не определился со своей приверженностью. Эта огромная страна по-прежнему хвастается свои Даром, но те, кто им владеет, удалились от мира и ведут монашеский образ жизни высоко в Гималаях. В повседневных делах Китай ведет себя как бездарная страна. И обе триады борются, стремясь заполучить могущественную страну в свои союзники.

В такие неопределенные времена Британия нуждается в лорде Джардине и должна быть благодарна ему за то, что он у нее есть.

Боуда решила, что пора поделиться с лордом Уиттемом последними новостями, и отправилась нанести визит своему будущему тестю. Кроме того, им нужно было обсудить и некоторые другие неприятные моменты – например, будет ли место Зелстона в Совете юстиции передано леди Флоре и наследнице Мидсаммер. Боуда искренне надеялась, что нет. Мидсаммер невыносима: такая же яростная поборница справедливости, как семейка Треско, и по уши погрязла в своих отношениях с какой-то простолюдинкой. По закону ее мать наследница третьей очереди. И ни одна из них не должна и близко подходить к Дому Света. Совершенно очевидно, что там им не место.

Боуда шла по коридорам, увешанным гобеленами, к огромной винтовой лестнице. Лорд Джардин занял апартаменты канцлера на верхнем этаже новой Вестминстерской башни. Три стены самой большой комнаты были отделаны дубовыми панелями, четвертая была полностью стеклянной, с видом на Дом Света.

В бытность Зелстона канцлером Боуда посещала эти апартаменты только во время ежегодных вечеринок. Фланируя между гостями, обмениваясь любезностями, она изучала портреты, висевшие на стенах, и находила некое сходство у всех этих мужчин, занимавших этот великий государственный пост, начиная с Кадмуса. И что примечательно, ни одной женщины среди них не было.

Практически на каждом четвертом портрете был изображен представитель рода Джардинов. Боуда знала имя каждого, знала их истории восхождения и скандалы, которые объясняли прерывание линии преемственности и позволяли вклиниться кому-то другому. И теперь, когда Уиттем занял кресло канцлера, апартаменты вновь стали сосредоточением власти Джардинов. Можно сказать, еще одним крылом Кайнестона. Казалось, открой боковую дверь – и увидишь сидящую за шитьем в Большом солярном зале леди Талию или Сильюна, замышляющего в библиотеке очередную каверзу.

Вот только теперь Сильюн будет регулярно появляться еще и здесь, в Вестминстере, подумала Боуда, заходя в кабину лифта, созданную с помощью Дара и поднимающую на верхний этаж башни только Равных.

Боуда никак не могла взять в толк, почему ее крестный, лорд Рикс, выбрал Сильюна своим наследником.

Она не могла спросить об этом Рикса напрямую, не могла позволить себе дурной тон, и без того ходили сплетни, будто они с Диной ждут не дождутся, когда им достанется Фар-Карр. Натура и характер Диди делали ее непригодной на роль наследницы, но Боуда уже все распределила наперед: ее старшему ребенку достанется Кайнестон, второму – «Эпл-дарем», а третий ребенок в Фар-Карре создаст младшую ветвь рода.

К прискорбной потере Фар-Карра добавлялась мерзость лицезреть в парламенте Сильюна. Боуде нравилось иметь дело с известными величинами. В течение многих лет она наблюдала, как образовывались группировки, отмечала, у кого какие слабости, страстные желания, уязвимые места, все это она сгруппировала и распределила по файлам в своей голове на тот день, когда вся эта информация станет полезной. А полезными они станут, когда она нацелится на кресло канцлера.

Но Сильюн был темной лошадкой, она понятия не имела, что происходит в его голове.

«Не знает этого и его отец», – поставила точку в своих рассуждениях Боуда, когда лифт остановился. Это был новый и нежелательный опыт для нее и Уиттема Джардина.

Боуда постучала в дверь апартаментов и почувствовала, как Дар колкими мурашками пробежал по ее телу. Дверь открылась достаточно для того, чтобы голова ее свекра могла просунуться в щель.

– Боуда, – сказал он, пальцами зачесывая назад свою рыжую с проседью гриву и усмехаясь улыбкой матерого льва, – проходи. Имоджен собирается уходить.

Когда Боуда переступила порог, не было похоже, чтобы женщина на диване собиралась уходить. Хотя бы потому, что на ней было недостаточно одежды.

Уже не в первый раз Боуда оказывалась в подобных ситуациях. Она подозревала, что Уиттем делал это намеренно. Он мог легко придумать предлог, чтобы заставить ее подождать снаружи, пока женщина оденется. Но таким образом Уиттем проверял ее пределы, хотел узнать, будет ли она возмущаться или осуждать. Боуда поджала губы и ничего не сказала.

– Дела семейные, – пояснил лорд Джардин женщине, подхватывая с пола что-то яркое и тонкое и бросая в ее сторону.

Женщина встала, встряхнула блузку и надела ее.

– Ты всегда так занят, Уиттем, – плаксиво пролепетала женщина. – Не перенапрягайся, береги себя.

«Она действительно думает, что это звучит соблазнительно?» – раздраженно подумала Боуда.

– Прощай, Имоджен. – Лорд Уиттем приоткрыл дверь. – До следующего раза.

Женщина на пороге остановилась, чтобы поцеловать его, прежде чем дверь плотно закроется перед ее носом. Боуда узнала ее. Это была третья жена пожилого лорда Мидлендса – одного из меньшинства, которое не поддержало переворот лорда Джардина.

– Месть? – спросила Боуда. – Или вербовка?

Лорд Джардин взял стоявший на боковом столике графин и вынул пробку.

– И то и другое. – Он не поскупился, наполняя бокал. – Лучшая месть врагу – сделать его твоим другом. И лучшее зрелище в мире – это выражение его лица, когда ты все равно всаживаешь ему в спину нож.

Лорд передал бокал с виски Боуде и налил себе. Они звякнули бокалами и обменялись улыбками.

– Что привело тебя сюда, дорогая дочь? Скоро я смогу тебя так называть. Мой сын не знает, как ему повезло, выиграть такой приз.

Уиттем взял Боуду за подбородок и начал поворачивать ее голову, как ювелир, ищущий изъян в алмазе. И он бы не нашел ни одного. Пальцы лорда Джардина были теплыми и сильными. У Боуды украдкой промелькнула мысль: «Чем несколько минут назад он занимался?»

– Конечно, – продолжал лорд Уиттем, – тебя завоевал не Гавар, а я.

Он на мгновение сильно сдавил подбородок – Боуда представила красные пятна, которые останутся на коже, – и отпустил.

– Надо поговорить о мальчишке из Милмура, – сказала она. – Хочу узнать, какую информацию удалось Кровану вытащить из него, – возможно, она поможет нам в расследовании беспорядков в городах рабов.

Настроение Уиттема мгновенно переменилось. Он резко поставил пустой бокал и направился к письменному столу.

– Ничего существенного, – ответил он, перебирая бумаги и выхватывая один листок. – Крован провел только один допрос, потому что, как я обнаружил, работая на Ближнем Востоке, такие допросы наносят ущерб субъекту. Может произойти потеря умственных способностей и тому подобное. Я не могу допустить, чтобы мозг этого про́клятого превратился в кашу, пока Крован не обнаружил то, что нам нужно. Мальчишку будут экзаменовать еженедельно, это даст нам по крайней мере пару месяцев, прежде чем он станет слюнявым идиотом, и Араилт уверен, что у него будут конкретные ответы в течение этого времени.

– Возможно… – Боуда не сразу осмелилась продолжить. Лорд Уиттем, как и его наследник, был взрывной и непредсказуемый. – Возможно, здесь нет никакой подоплеки: мальчишка был радикализирован и послан убить канцлера. И нет никакого заговора, и нет Равных, кто был вовлечен в это дело, кроме Мейлира, который сам во всем сознался.

– Нет, Крован уже нашел доказательства умелых манипуляций с сознанием мальчишки. Возможно, кто-то скрыл следы его принуждения к преступлению или наложил акт Молчания, заставляя его все забыть. Может, и то и другое. А это доказывает, что за этим стоял один из нас. Более того, когда я увидел пистолет, он был нацелен на меня.

Неужели он прав? Если Уиттем был истинной целью, то мотивом могло быть что угодно. Боуда подумала о женщине на диване. Любой из рогатых мужей мог нанести удар лорду Джардину. И Гавар был бы первым в ее списке подозреваемых, но его придется исключить, потому что все Джардины отлично знают, ни один член их семьи не может пострадать от рабов.

– Перед судом я попросил Сильюна покопаться в голове у мальчишки. Но он ничего не нашел. Возможно, следовало дать ему больше времени. Но Сильюн сам настаивал, чтобы я поскорее отправил мальчишку в замок Крована для дальнейшей с ним работы. Хотя мы все отлично знаем, на что способен мой младший сын.

Интересные детали. Пока Боуда не знала, как их интерпретировать:

– Возможно, Сильюн хотел сохранить лицо, потерпев неудачу сразу после своего триумфа – возрождение тети Эвтерпы и восстановление Восточного крыла?

– Может быть.

По тону было ясно, что Уиттем не принимает такое предположение на веру. Боуда тоже в это мало верила. Но пока она не находила другого более убедительного объяснения.

– Я не видел Сильюна после его усыновления, – сказал лорд Джардин, вновь наполняя свой бокал. Боуда нахмурилась. Еще не вечер. – В этом, конечно, нет ничего страшного, кроме того, что мать по нему скучает. Он отправился в Орпен-Моут.

– Орпен-Моут? Но там же одни развалины.

– Уже не развалины. Очевидно, он с тетей Эвтерпой занимается восстановлением поместья. Вначале Кайнестон, теперь Орпен-Моут. Думаю, у меня растет настоящий вундеркинд. И когда он приехал в Вестминстер, я подумал, что это может стать началом политической карьеры. Но похоже, мой младший сын выбрал профессию строителя. Какое разочарование. Все меня разочаровывают. – И снова лорд Джардин грохнул бокал на стол, и снова наполнил его. – Но только не ты? Моя умная и такая послушная дочь. – Лорд пожирал ее налитыми кровью глазами. – Скажи мне, Боуда, что ты думаешь о моих детях? Мне кажется, они все с каким-то дефектом. Гавар – прожигатель жизни, Сильюн не имеет ни малейшего представления об ответственности, а Дженнер и вовсе никчемный.

Боуда тоже так считала. Но она сомневалась, что лорд Джардин действительно желает знать ее мнение о его семье. Но куда он ведет? Готов ли лорд Джардин признать то, чего она ждала все эти годы, – жена его сына, а не его сын станет главой следующего поколения семьи?

– Кажется маловероятным, – продолжал лорд Уиттем, указывая на портреты, которые их окружали, – чтобы такая семья, как моя, подбрасывала таких отпрысков. Даже Сильюн, обладающий таким мощным Даром, ущербен во многих отношениях. Мальчик неуправляемый и неискренний. А ведь у них были такие выдающиеся предки.

Он взял Боуду под локоть и повел вдоль висевших на стенах портретов. Первый они прошли не останавливаясь. Кадмус Парва-Джардин был слишком хорошо известен, чтобы нуждаться в комментариях.

– Птолемей Джардин. – Лорд Уиттем указал на наследника и преемника Кадмуса. – Он закрепил достижения революции, которую совершили его дед и отец, и создал условия, чтобы наше правление длилось вечно. Его сын – Аристид Джардин, Истребитель принцев. Он казнил не одного, а трех самозванцев, утверждавших, что они являются наследниками рухнувшего трона.

Боуда посмотрела на Аристида. Его лицо было одним из самых красивых в прекрасной галерее портретов. Можно сказать, что Аристид был совершенен. И его уничтожение принцев-самозванцев было таким же безупречным, как и его внешность.

Вместо того чтобы наказать простолюдинов, которые поддержали первого самозванца, Аристид устроил трехдневный праздник для трудового люда Лондона. Город превратился в огромную ярмарку. Торговцы в палатках бесплатно потчевали пирогами и пивом, сладостями и вином. Лоточники раздавали ленты и милые безделушки. На улицах выступали жонглеры и глотатели огня, на потеху собаки дрались с медведями. Празднование достигло апогея, когда пьяная толпа хлынула на площадь, где испуганный самозванец был привязан голым к столбу. Лондонцы разорвали его на части голыми руками.

За семь лет всплыло еще два самозванца, а потом в Великобритании каким-то странным образом перевелись претенденты королевской крови, и Аристид учредил ежегодный праздник – Кровавую ярмарку. С самыми отъявленными злодеями, выступавшими против режима Равных, публично расправлялись в течение дня разгула. Ужасная традиция прервалась всего два столетия назад. Боуда всегда восхищалась Аристидом. В ее глазах его искусство управлять государством оставалось непревзойденным.

Они прошли мимо еще нескольких портретов. На всех были Джардины.

– Джерролд Джардин, – сказал Уиттем, останавливаясь перед одним из портретов, с которого на них смотрел улыбающийся молодой человек, чьи длинные медного цвета волосы были завязаны на затылке зеленой лентой. – Джерролд Справедливый. Несомненно, ты его хорошо знаешь, он дружил с твоим предком Хардингом Матраверсом, что вывел твой род из безвестности. Джерролд в юности слыл плейбоем, но потом, оказавшись в кресле канцлера, снискал славу и величие. Было время, когда я думал, что и у Гавара все сложится таким же образом. Теперь я в этом не уверен.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросила Боуда. Она знала эти лица, творившие историю Британии, и тех своих предков, чьи портреты украшали стены «Эплдарема».

Боуда ахнула, когда будущий свекор крепко стиснул ее руку и толкнул спиной к холсту. Она отвернулась, когда лицо лорда Уиттема приблизилось к ней, и ее взгляд натолкнулся на взгляд нарисованных глаз Джерролда.

– Говорю затем, что в этом роду есть червоточина, – тяжело выдохнул Уиттем, обдавая ее алкогольными парами. – Должно быть, в том виновата моя жена. У нее очень слабый Дар. И тебе хорошо известна дегенерация Дара ее сестры: странное желание Эвтерпы скрестить свой древний род с родом Зелстона, ее неспособность контролировать свои эмоции, всплеск силы ее Дара практически уничтожил Кайнестон.

Боуда никогда не забудет, что сделала Эвтерпа Парва в тот вечер, когда был убит канцлер Зелстон. Горе трансформировалось в невиданную разрушительную силу. За мгновение до взрыва Восточного крыла Кайнестона Боуда чувствовала, будто на нее что-то навалилось и раздавило все ее внутренности. Но страшно было даже не это, а понимание того, что́ за этим последует, когда эта сила ослабит хватку, – ее тело разлетится на миллионы крошечных кусочков. Но разлетелось осколками Восточное крыло Кайнестона.

– Каждый из моих сыновей унаследовал эту червоточину, – продолжал Уиттем, схватив Боуду за подбородок и разворачивая лицом к себе. – И Гавар тоже. А ты за него собираешься замуж.

От слов лорда Джардина Боуда похолодела. Она еще не вышла замуж. Еще не стала хозяйкой Кайнестона. Еще не мать наследников. Все это она может потерять, а с этой потерей рухнут ее надежды занять кресло канцлера.

– Что вы такое говорите? – произнесла Боуда, стараясь не выдать своего ужаса. – Вы не хотите, чтобы Гавар на мне женился? Мой род, возможно, не такой прославленный, но он сильный. Мы богаче вас. Я обладаю Даром, мои дети будут и красивыми, и умными. И если действительно в этом поколении есть некие признаки вырождения рода, как вы говорите, кто, как не я, может улучшить наследственность?

– О, я не говорю об улучшении наследственности, – проговорил Уиттем.

Он подошел еще ближе, и Боуда уже чувствовала его всем телом. Он отпустил ее руку и скользнул ниже.

– Гавар сильно похож на меня, – выдохнул лорд Джардин в ухо Боуде. Неужели только алкоголь толкает его на это? – Никто никогда не узнает. Мне нужна гарантия, что эта червоточина в тебя не проникнет.

Его рот залепил ее рот. Его колено вошло ей между ног.

Боуда почувствовала, как ее Дар свернулся спиралью, – защитный рефлекс пришел в боевую готовность, ожидая сигнала от тела, которое точно не знало, насколько серьезна угроза.

Надо ли защищаться?

Она не испытывала влечения ни к лорду Джардину, ни к его сыну. Ее непреодолимо влекло кресло канцлера. Чего бы это ни стоило.

Как укрощают дикое животное, так и Боуда жестко подавила готовый выплеснуться Дар. Она позволила рукам безвольно упасть и открыла губы навстречу жадному рту будущего свекра.

Джардины с портретов наблюдали за ними. Гордые. Умные. Облеченные безграничной властью.

«Мой портрет будет висеть с ними в одном ряду», – подумала Боуда, откидывая назад голову.

Чего не сделаешь ради этого.

10

Аби

Мейлир вернулся из Вестминстера, не получив помилования для Люка, и, хотя Аби все это время старалась не тешить себя надеждами, трудно было не впасть в отчаяние.

Мейлир прямо поговорил с лордом Риксом, но тот категорически отрицал свою причастность. Затем он имел разговор с Сильюном Джардином.

– Сильюн уклончиво подтвердил, что лорд Рикс применил силу Дара к Люку, – сказал Мейлир, осторожно усевшись в кресло.

В библиотеке плотным кругом разместились Аби и все члены клуба, которые сгорали от нетерпения узнать новости.

– Уклончиво подтвердил? – хмыкнула Рени. – И что нам это дает?

– Он должен объявить об этом публично, – настаивала Аби. – Равные должны знать, кто несет ответственность за преступление. И отцу Сильюна неприятно будет узнать, что его сын скрывал такую важную информацию.

– Аби, ты достаточно долго жила и работала в Кайнестоне и знаешь, что собой представляет Сильюн, – устало произнес Мейлир. – И ты думаешь, будто на Сильюна можно повлиять и заставить что-то делать? Он, вероятно, намеренно скрывает эту информацию, чтобы создать отцу неприятности. Знаешь, всю эту интригу затеял сам Сильюн. Он заключил сделку с Зелстоном: тот делает Предложение об отмене безвозмездной отработки, а он выводит из комы Эвтерпу Парва.

Аби остолбенела.

Сильюн? От него она никак этого не ожидала, хотя, конечно, самыми ярыми сторонниками узаконенного рабства были его отец и Боуда Матраверс, но чтобы Сильюн… он только и делал, что демонстрировал превосходство Равных над простолюдинами.

Но этой загадкой она займется позже.

– Ну что ж, – сказала Аби, подавляя свое разочарование тем, что задачу спасения Люка нельзя решить простым способом, то есть открыто и справедливо. Но если Кайнестон ее чему-то научил, так только тому, что Равные никогда не поступают справедливо. – Пока ты отсутствовал, мы время даром не теряли и разрабатывали альтернативные варианты. Нет, мы не отбрасываем вариант с лордом Риксом. Ты сказал, что добровольно он не сознается, так что мы должны придумать способ, как оказать на него давление, или подать информацию анонимно. И вот результат наших совместных усилий.

– План побега?

Аби кивнула. Яркая искорка вспыхнула в усталых глазах Мейлира Треско, и Рени, сидевшая рядом с Аби, подскочила на своем месте, желая убедиться, что ей это не показалось.

– Бодина с Озом, Джессикой и Рени занимались оперативным изучением местности. Асиф, Хильда, Тильда и я провели кабинетные исследования.

Они распределились так, чтобы каждый мог проявить свои сильные стороны, кроме того, это спасло Аби от работы с женщиной, которая едва не сбросила ее со скалы в море. Вначале Дженнер отказывался уезжать из Хайвителя, не хотел оставлять ее с Бодиной. Но Аби уговорила его вернуться в Кайнестон, по крайней мере на некоторое время, чтобы не вызвать подозрений. Она также хотела, чтобы он присматривал за Дейзи, пока Гавар был в Лондоне. С тяжелым сердцем она попросила Дженнера – даже заставила его поклясться – не говорить Дейзи, где находится ее старшая сестра.

Бодина достала телефон, положила его на библиотечный стол и набрала одноразовый номер. Пошел сигнал, она включила громкую связь, несмотря на помехи, все безошибочно узнали голос.

«Ветрено немного, – обменявшись кодовыми приветствиями, сообщил Оз. Дина спросила, удобно ли ему говорить. – Все отлично, – послышался ответ, слегка искаженный ветром. – Я прямо сейчас смотрю на него. Впечатляет. Высокий и мрачный, в центре озера, вода в озере блестит. – Послышалось невнятное бормотание, затем голос Оза снова четко прорезался. – Тильда, Джесси просила сказать тебе, что он выглядит так же, как на тех фотографиях, что ты прислала. Те, спутниковые. Все детали один в один. К сожалению, он не удосужился построить хороший мост. Но на противоположном берегу есть лодка для связи с островом, а на самом острове что-то вроде ворот или небольшого причала. Однако мы не видели, чтобы лодкой кто-то пользовался. И вокруг ни единой души. И даже нет этих выступов наверху замка. – И снова бормотание и смех Оза. – Зубцов».

Когда звонок закончился, Дина и Аби посветили Мейлира в план побега, Рени то и дело возбужденно вставляла свое слово.

– Итак, Аби изложила тебе информацию, которую мы собрали о замке, – сказала Дина, когда Аби закончила объяснять, что она нашла в библиотеке Хайвителя. Во время бессонных ночей Аби, сжав в кулак все свои страхи, штудировала старинные книги по истории, выуживая по крупицам детали планировки замка. – Но Крован – ключевая фигура. Он единственный, кто там обладает Даром, и мы знаем, что для него не существует нравственных ограничений.

– И поэтому нам надо его оттуда выудить! – выпалила Рени, наклоняясь к Мейлиру. – И ты ни за что не догадаешься, кто подал идею. Асиф.

Все повернулись к Асифу, который с поджатыми ногами глубоко утонул в кресле. От всеобщего внимания он еще больше сжался и замахал руками:

– Что вы на меня все смотрите. Я плохо социализированный интроверт. И план совершенно простой.

– Простой из самых лучших, – улыбнулся Мейлир.

План был хорош. Аби это знала. Она сама его не один раз внимательно изучала.

– Моя сестра – секретарь Совета юстиции, – напомнила Дина. – И это ее обязанность сообщать всем членам Совета об экстренном заседании, если такое созывается. Я все верно говорю?

– Все верно.

Пока Мейлир слушал их, он взял Дину за руку, и Аби видела, как ее напряжение сменилось мягкостью и несчастное выражение лица разгладилось. Аби восхищалась этой парой, хотя Дина не особенно ей нравилась. Они не должны были заниматься тем, чем занимались. Они отказались от привилегий Равных, чтобы бороться с той несправедливостью, которую культивировал их класс.

И все же никакой эйфории по этому поводу Аби не чувствовала. Она не забыла, как был наказан Мейлир. Разве они ничем не жертвуют и ничего не теряют? Ни одному простолюдину не дано понять, как много Мейлир потерял в этой борьбе.

Но разве это их борьба? Вполне возможно.

Но сейчас это не важно. Сейчас все собрались здесь, и эти Равные были нужны Аби, они должны были спасти Люка.

– Я пришлю ему записку от имени моей сестры, требующей его присутствия, я знаю ее почерк. Затем позвоню ему по телефону. Нас по голосу трудно различить. И пока Крован добирается до Лондона – мы не можем ждать, пока он там окажется, сразу выяснится, что никакого заседания нет, – я появлюсь в замке, – излагала план Дина. – Я представлюсь Боудой. Скажу, что заключенный Хэдли нужен для расширенного допроса. Это прозвучит правдоподобно, ведь в замке будут знать, что Крован отправился в Лондон на заседание Совета юстиции.

– Мы знаем, там есть лодка, на ней можно доплыть до замка, – вставила свое слово Рени. – И на фото, которое раздобыла Тильда, видна вертолетная площадка, Крован пользуется ею. И поскольку Дина выдаст себя за Боуду, мы на законных основаниях можем ею воспользоваться, если полетим туда из Хайвителя на вертолете. Вот такой простой план.

Девочка с победоносным видом посмотрела на Мейлира. Он задумался, пытаясь найти уязвимые места.

– Я предупреждал, все очень просто, – сказал Асиф, покачивая ногой, пока все ждали вердикта наследника. – Но это не сработает? Я это знал заранее.

– Нет, – медленно покачал головой Мейлир. – Нет, думаю, все будет хорошо. Я, разумеется, тоже полечу с вами. Я пока еще член Совета юстиции. Мое присутствие будет убедительным аргументом для людей Крована и вместе с тем успокоит Люка.

Похоже было, что Дина хотела возразить, но Рени яростно закивала.

– Да-да, точно так же, как вы тогда с Люком вытащили Оза из тюрьмы! – выпалила она. – Вы вошли, как будто имели на то разрешение, и все охранники вам поверили.

Аби подозревала, что спасение Оза не было таким уж простым делом и без применения Дара там не обошлось. Предложенный ими план, по сути, был таким же. Главное условие – Крован должен поверить, что его вызывают на заседание Совета юстиции.

Интересно, перед операцией по спасению Оза Люк нервничал точно так же, как и она сейчас? Скорее нет. Он ведь просто спасал друга. А она – своего младшего брата.

Рени толкнула ее локтем в бок и кивнула на Мейлира. По-видимому, он задал ей какой-то вопрос.

– Аби, скажи, ты, когда изучала старинные книги, нашла ли какие-нибудь сведения, которые могли бы объяснить, почему, когда Крован уезжает, заключенные не пытаются убежать? Он их в камерах запирает? Я слышал, что он с помощью Дара создал серьезную систему охраны замка.

– В книгах об этом напрямую ничего не говорится. Но я нашла одну старую народную сказку… – Аби пробежала рукой по корешкам книг и выбрала украшенную кельтскими узорами. – Вот, она называется «Ожерелье из Эйлеан-Дхочайса», не поверите, но это веселая сказка. В ней говорится – и другие источники подтверждают это, – что в замке две двери. В одну ты можешь только войти. В другую – только выйти. И вот что интересно: та дверь, через которую можно выйти, ведет в смерть. Она убивает человека, если ее открывает не Крован, а сам человек. И если поверить, что это правда, а не сказочный вымысел, возможно, тут и кроется объяснение, почему заключенные не предпринимают попыток сбежать из замка.

На это есть ссылки в разных местах: здесь и вот здесь. – Аби положила перед Мейлиром два тяжелых объемистых тома. – Крованы – один из древних баронских родов, они имели титул мормэров[3]. В Средние века Шотландию раздирали междоусобные войны – повсюду убийства, узурпация власти. Мормэр Крован сделал особые двери, чтобы защитить свою семью. Похоже, что дверь, открывающаяся в смерть, служила доказательством доброй воли входящего в замок. Поэтому Крованы получили известность как миротворцы, они решали сложные споры, а их замок использовался для обмена заложниками во время разногласий между мормэрами. Что касается озера, окружающего замок. Вода заряжена Даром и, по-видимому, причиняет мучительную боль любому, кто попытается ее коснуться. Таким образом, заключенные не могут переплыть озеро, а лодка пришвартована на дальнем берегу. Учитывая вид преступлений, которые совершили осужденные, я полагаю, что Крован не слишком беспокоится о том, что местные жители будут проявлять к ним симпатию и стремиться их спасти.

– Интересно, а сами про́клятые могли бы построить лодку? – рассуждала вслух Рени. – Не знаю, может быть, перевернуть стол и, как на плоту, переплыть озеро?

– Наверное, – согласилась с ней Аби. – Из этого следует, что у Крована на этот случай есть некие охранные меры. Возможно, когда он уезжает, кто-то остается вместо него. Или, как предположил Мейлир, он просто запирает их всех в клетках. Или надевает ошейники и привязывает поводками.

– И последнее, – продолжала Аби, – я должна отправиться в замок вместе с вами. Дина, Люк, возможно, вас узнает. Особенно если Мейлир будет рядом. Есть надежда, он поймет, что его пришли спасать. Но может случиться и такое, что он сочтет, будто это вы заставили его убить Зелстона. И подумает, теперь вы пришли убить и его, чтобы Крован в его голове не нашел воспоминаний об Ангеле Севера. Кто знает, в каком состоянии он сейчас находится. Поэтому я отправляюсь с вами. Тем более что если бы на твоем месте, Дина, была бы настоящая Боуда, то ее бы обязательно сопровождал личный помощник. Вот я и сыграю эту роль. Я буду ждать в лодке. А если что-то пойдет не так и Люк начнет сопротивляться, я приду вам на помощь.

– А я останусь ждать вас в вертушке, – объявила Рени. – Как всегда, буду на шухере. Через наушники будем на связи с Тильдой.

Таков был их план. Рискованный, но они проверили его на все потенциальные неожиданности, он должен сработать. «Пожалуйста, Мейлир, дай свое согласие», – молила про себя Аби. Каждый день осознавать, что Люк находится в заточении в мрачном замке, было для нее невыносимо.

Мейлир пододвинул к себе тяжелые фолианты, задумчиво погладил пальцами позолоченные края страниц.

– Дайте мне подумать до утра, – сказал он. – Хочу с леди Треско поговорить. Думаю, вы правы, у нас есть шанс. Рени, будь добра, отнеси эти книги ко мне в комнату.

На следующее утро Мейлира никто не видел, и Аби боялась, что неизвестность сведет ее с ума. За завтраком она не могла есть, – казалось, желудок свело. Во время обеда она сидела за столом в Большом зале, в отчаянном оцепенении уставившись в свою тарелку, когда вдруг послышался стук трости – наследник Хайвителя. С одной стороны его сопровождала мать, с другой – Дина.

– Сделано, – сказал он, обращаясь к Аби и членам клуба. – Отправлено приглашение Кровану, требующее через два дня явиться на чрезвычайное заседание Совета юстиции. Завтра утром Дина позвонит ему, чтобы убедиться, что он получил приглашение и готовится к отъезду. Как только мы узнаем, что Крован отравился в Лондон, мы тоже тронемся в путь. Последуем тем же маршрутом, по которому Дина засылала на разведку Оза и Джесси, – прибываем в порт Маллейг, а оттуда в Эйлеан-Дхочайс, будем там завтра вечером.

У Аби пересохло во рту. Через тридцать шесть часов она обнимет Люка. Аби отодвинула свою тарелку. Есть она не могла.

Что же они, два беглеца, будут делать после воссоединения? Если предположить, что оба вернутся живыми. Никаких помилований от режима лорда Джардина им не будет. Как только Боуда Матраверс узнает, что воспользовались ее именем, чтобы освободить Люка, она незамедлительно объявит на них охоту. Куда же им потом податься? В Хайвителе они вряд ли смогут остаться. Один вариант – бежать из страны.

Страны Бездарной триады – Россия, Франция и США – автоматически предоставляли убежище тем, кто бежал от жестокого режима Равных. Одна из этих стран примет их с Люком? А родители вместе с Дейзи смогут свободно выезжать за границу, даже эмигрировать, как только закончится их безвозмездная отработка. Вот так все закончится: Хэдли воссоединятся и поселятся в Америке, в каком-нибудь маленьком городке, и начнут новую жизнь?

Жизнь, в которой не будет Дженнера, потому что ему, как представителю британской элиты – несмотря на то, что у него нет Дара, – не разрешат пересечь границу Штатов.

Но это будет печаль другого дня.

Утром Бодина подтвердила, что ее звонок был успешным. В короткой беседе с Крованом она выяснила, что он планирует уехать после четырех часов. Так что спасение Люка состоится этим вечером. Хайвитель пришел в движение.

Айтишники клуба оставались.

– Я думаю, док, нам надо здесь сидеть, – сказала Хильда.

– Но вы связь не отключайте, вдруг вам какая инфа понадобится, – добавила Тильда.

Асиф и Мейлир неловко – даже по мужским стандартам – обнялись на прощание. У Мейлира все тело болело, Асиф слишком нервничал, меж их объятий мог протиснуться человек.

– Скажи брату, что нам не терпится его увидеть, – сказала Тильда. – И что еда здесь намного лучше, чем в Милмуре. Это заставит его поторопиться.

Они усмехнулись, но Аби знала, что обе сестры будут комком нервов, пока все не вернутся – вместе с Люком.

В итоге, когда вертолет быстро и плавно поднялся в воздух с Диной за штурвалом, Аби обнаружила, что ее начало сильно укачивать. Не дал облегчения даже потрясающий момент мгновенного исчезновения Хайвителя, когда они пересекли границу, воздвигнутую Даром. Аби закрыла глаза и сосредоточилась на дыхательных упражнениях, так она просидела до конца полета, не желая, чтобы стресс вызвал у нее паническую атаку или воспоминания об ужасающем взрыве в Кайнестоне. Но иногда она все же не справлялась, и паника накатывала вновь. Время от времени Аби открывала глаза и встречалась взглядом с наблюдавшей за ней Рени. Был момент, когда девочка сочувственно сжала ее руку.

Аби почувствовала себя немного легче, только когда в наушниках раздалось легкое потрескивание и голос Дины сообщил, что они на территории Шотландии. Аби обнаружила, что она наконец может смотреть вниз. Бо́льшую часть времени они летели на север над Ирландским морем, но сейчас справа Аби видела изгиб шотландского побережья, оно было таким красивым с высоты. Она скользила взглядом по голубым лентам рек, по холмам. Цвета были яркими и свежими.

И вдруг вдали появился клубящийся шар дыма, пара и огня. Мрачная тень Карлайла – город рабов Рокдейл. Он портил весь ландшафт.

Аби хотела отвести взгляд, но заставила себя смотреть. Люк несколько месяцев прожил в подобном городе рабов. Даже хуже. Неудивительно, что в нем зародился дух протеста. Аби дала себе слово никогда больше не осуждать его за это. И сейчас, глядя на ядовитые клубы, выдыхаемые Рокдейлом, она впервые почувствовала гордость за выбор, который сделал ее младший брат.

Они сели в Маллейге, дозаправились, теперь отдыхали и ждали. Дина уже превратилась в Боуду: строгое платье, помада натурального оттенка под цвет кожи, волосы гладко зачесаны и собраны в конский хвост. Преобразование было почти безупречным, даже для Аби, которая не раз видела наследницу Матраверс в Кайнестоне.

Аби вспомнила неприятный случай в Большом солярном зале, где она, мучаясь от страшной головной боли, сидела и плакала в присутствии Дженнера и его матери. А неделю спустя в библиотеке Сильюн рассказал ей, что она стала нежелательной свидетельницей скандала между Боудой и Гаваром и Боуда наложила на нее акт Молчания. Ради такого пустяка Боуда вырезала у Аби сегмент памяти. Наследница Матраверс воплотила в себе все худшее, что составляло дурную славу Равных, – высокомерие и холодное безразличие ко всем, кто не принадлежит к их классу. Аби не должна быть столь категоричной к Дине. Сестры Матраверс воспитывались в одной и той же среде, имели одинаковые возможности, но каждая сделала свой выбор. Как же резко Дина отличалась от своей родной сестры!

Приехала Джессика и доложила четверке последние новости.

– Мы так и не видели, чтобы вертолет Крована поднялся в воздух, – с тревогой сказала она. – Он должен был уже улететь. Оз остался там, чтобы продолжать наблюдение.

Новость не вдохновляла. Неужели их план сорвался, хотя они даже не приступили к его реализации?

– Вполне естественно, что вы не видели вертолет, – сказал Мейлир. – Вспомните свой прилет в Хайвитель, потом отлет. Помните, как остров вдруг становился невидимым с воздуха? С помощью Дара можно скрыть и прибытие и убытие.

И тревога, охватившая Аби, рассеялась.

– Лодка находится на противоположном от вертолетной площадки берегу озера, – сообщила Джесси.

– Не проблема. – Движением руки Дина словно отшвырнула неудобную ситуацию.

Ее манеры, голос – все изменилось. И это приводило в замешательство, но вместе с тем вселяло надежду. Свобода Люка зависела от того, насколько убедительно будет разыгран этот спектакль.

– А почему лодка там пришвартована? – спросила Рени. У этой дерзкой девчонки по каждому поводу возникало сто вопросов. – Согласитесь, это даже для самого Крована неудобно.

– На лодке привозят в замок продукты, – объяснила Джесси. – Поэтому она пришвартована на том берегу, который ближе всего к деревне. Курсирует туда-сюда пару раз в неделю, точно так же, как в Хайвителе. Помните, как Аби вычислила, на каком острове находится Хайвитель? В смекалистости ты, Аби, очень похожа на своего брата.

Джессика приобняла Аби за плечи. Новый опыт – Аби впервые сравнивали с братом, и это сравнение ей льстило. Чувство гордости наполнило Аби и придало ей уверенности.

Их вылет был назначен на шесть вечера, ближе к сумеркам, и в запасе у них оставалось еще полчаса. Мейлир и Дина ушли куда-то, возможно, обсудить последние детали, оставили их троих поговорить о насущных проблемах. Аби во второй раз отправилась в туалет по коридору зала вылета маленького аэродрома – волнение хорошо скачивало воду из организма – и увидела Мейлира и Дину – два силуэта на фоне стекла.

Дина стояла, прижавшись к груди Мейлира, ее голова под его подбородком, он одной рукой обнимал ее.

– Спасибо, – услышала Аби, Мейлир говорил тихо и нежно. – Ты – самое дорогое, что есть у меня в этом мире. Всегда была и будешь.

– Ничего не изменилось! – с жаром ответила Дина. – Сначала мы вытащим Люка. А потом восстановим тебя.

Дина приподнялась на цыпочках, обвила руками его шею и поцеловала. Мейлир рукой придерживал ее голову, и поцелуй не прерывался.

Аби отвернулась и ретировалась, придержав дверь, чтобы та не хлопнула и их не потревожила. Через пять минут она ее снова откроет, но уже шумно.

Равные – тема неоднозначная. С одной стороны, они – жестокие диктаторы, наделенные сверхъестественной силой. С другой стороны, ничто человеческое им не чуждо.

Когда все снова разместились в салоне вертолета, к Аби вернулось нервное напряжение и тошнота. Так же чувствовал себя Люк, когда играл в игры клуба, о которых рассказывала Рени? Раньше Аби думала, что смелость – это что-то безрассудное и немного глупое. Теперь она лучше понимала своего брата. Он делал то, что считал правильным, даже когда инстинкт самосохранения выражал яростный протест.

Догадается ли Люк, что они прибыли спасти его, и сможет ли им подыграть? Аби отчаянно надеялась, что рассудок брата не поврежден и он сразу все поймет. Но она помнила, в каком состоянии пребывал Собака, и допускала возможность, что спасители могут немного опоздать.

Аби посмотрела на маленький моток провода у нее на коленях. Она будет держать связь с оставшейся на берегу Рени на случай непредвиденной опасности. Все они будут слышать каждое слово друг друга.

Дина посадила вертолет. Вот он – Эйлеан-Дхочайс, Остров надежды. Аби, пока рылась в библиотеке, видела много его изображений: на старых в бурых пятнах акварелях, гравюрах, спутниковых снимках высокого разрешения, которые Тильда обнаружила в базе данных с ограниченным доступом.

Но Аби даже не предполагала, что в реальности он будет таким потрясающим. В лучах заходящего солнца озеро блестело и искрилось. Вытянутые в высоту узкие окна, отражая свет закатного солнца, походили на застывшие капли золотисто-красной крови на черной шкуре замка. Как такое красивое место могло стать вместилищем зла?

Они спрыгнули на землю, нырнули под вращавшиеся лопасти вертолета. Рени помахала им. Дина ворчала: невозможно ходить по вереску на излюбленных Боудой каблуках. Мейлир смеялся над ней.

На берегу озера ситуация не улучшилась, ее туфли тонули в мелком гравии. Но к этому времени Дина была уже Боудой Матраверс, и поэтому она ничего не сказала. Она остановилась, закрыла глаза, вытянула руки и…

Лодка оторвалась от дальнего берега и заскользила в их сторону. Причалила. После того, что Аби начиталась о водах Лох-нан-Деоира, она с радостью констатировала наличие крепких поручней на борту лодки. Несостоявшийся в ней студент-медик интересовался водой, имевшей свойство вызывать боль, но сейчас не было времени заниматься исследованиями.

Мейлир тяжело взобрался в лодку. Было ясно, что это путешествие стоило ему больших трудов. Тряска в вертолете, должно быть, усугубила его состояние. Трость колотилась о поручни, когда Мейлир обеими руками ухватился за них, пытаясь подняться на борт. Дина бросилась ему на помощь.

Лодка поплыла, Аби принялась рассматривать замок. Разумеется, она не ожидала в одном из окон увидеть Люка. Да и вряд ли это были окна. От осознания, что ее младший брат где-то там, так близко, сердце ее пело.

От кромки воды вверх вели ступени, Аби подняла голову и увидела две двери, манившие к себе. Обе были закрыты. Надпись над ними без очков она не могла прочитать, но из книг знала, она гласит: «omnes vulnerant, ultima necat».

«Каждый час жизни ранит, последний убивает».

Аби содрогнулась и начала крепить лодку. Дело оказалось для нее непривычным, но с этого момента Дина была Боудой, а Боуда Матраверс не могла так рисковать – сломать ноготь, выполняя работу слуг.

– Не забывайте, – прошептала Аби, когда пара высадилась. – Не заходите внутрь. Оставайтесь снаружи. Мы не знаем всей правды об этих дверях, не будем испытывать судьбу.

Они поднялись по ступенькам. Аби встала за скалистым выступом, который практически скрывал ее, но она отлично видела левую дверь. Аби коснулась пальцем наушника и услышала, как Рени прошептала: «Удачи!» – и еще едва улавливалось чье-то тяжелое дыхание, – должно быть, Тильда или Хильда следит за ними из Хайвителя.

У огромной двери не было ни ручки, ни скобы, ни иных приспособлений, позволяющих ее открыть. Дина постучала. Ответа не последовало. Она постучала еще раз. Тишина. Дина отступила и, расправив плечи, погладила собранные в хвост волосы, как это часто делала Боуда.

Сердце у Аби замерло, когда дверь со скрипом поползла, открываясь внутрь. Она, конечно, видела, что происходит, но скрип в наушниках, многократно усиленный, наводил ужас.

– Чем могу быть полезен? – вежливо спросил мужчина, смотревший на них с той стороны двери.

Насколько Аби могла рассмотреть, он был молод и одет в элегантный костюм. Дворецкий, наверное?

– Я – Боуда, наследница «Эплдарема», действующий секретарь Совета юстиции. Это – Мейлир, наследник Хайвителя и член Совета юстиции. Я знаю, что ваш хозяин улетел несколько часов назад. Досадно, что мы не смогли с ним связаться до его отъезда, – вероятно, наши вылеты совпали по времени. В противном случае мне бы не пришлось отправляться в это путешествие.

Аби могла легко вообразить презрительное выражение на лице Дины, так свойственное Боуде. Дина оказалась отличной актрисой. Мейлир протянул руку, чтобы мужчина мог рассмотреть перстень с гербом рода Треско.

– Нас интересует про́клятый по имени Люк Хэдли. Канцлер Уиттем желает, чтобы лорд Араилт допросил его на заседании Совета. Все хотят воочию увидеть результаты проведенного расследования.

– Да… понимаю, – неуверенно произнес мужчина.

Аби ликовала. Именно так она себе все и представляла. Возможно, Дина для большей убедительности воздействовала на дворецкого своим Даром в той незначительной степени, которую считала допустимой, чтобы не превратить воздействие в насилие.

– Позвольте мне отлучиться и уточнить. Мне нужно проконсультироваться. Подождите здесь минутку, пожалуйста.

Мужчина удалился, Рени выдохнула в ухо Аби: «Хорошо».

Потянулись мучительные минуты, наконец Аби увидела, как появились две новые фигуры. Они остановились в коридоре, и в темноте их лиц было не различить, но один из них был того же роста, что и Люк. Так показалось Аби.

– Наследница Боуда, – прозвучал мужской голос отрывисто и четко, с шотландским акцентом.

Родственник Крована? Сердце Аби учащенно забилось. Возможно, все будет не так просто.

– Рад видеть, – продолжал мужской голос. – Выглядишь значительно свежее с нашей последней встречи. Я бы сказал, на два года моложе. Сходство с твоей милой сестрой невероятное. И наследник Мейлир выглядит значительно лучше, нежели в тот день, когда мы виделись в последний раз. Ну как тебе в новом состоянии?

«Нет», – прошипела в ухо Аби потрясенная Рени. Аби тоже его узнала.

– Лорд Араилт, – с нотками высокомерия сказала Дина, продолжая изображать Боуду, – после нашего с вами разговора, который состоялся сегодня утром, у меня сложилось впечатление, что вечером вы прилетите в Лондон.

– Я солгал, – спокойно ответил Крован, а это был именно он. У Аби перехватило дыхание, она оцепенела. – Как сейчас лжешь ты, Бодина. Но я аплодирую вашей наглости. Есть только одно, что меня озадачивает.

Аби видела, как Крован поворачивает голову, очевидно переводя взгляд с Бодины на Мейлира.

– Я никогда не посещаю заседания Совета юстиции – даже чрезвычайные. Твоя сестра знает это. Знает и каждый член Совета, включая Мейлира. В таком случае у меня только один вопрос: Мейлир, о чем ты думал?

11

Люк

«Час шампанского» – так называл Джул их встречи за час до ужина, который по расписанию был в семь вечера.

Гости собирались в бильярдной. Из располагавшейся рядом библиотеки, где Люк сидел за столиком, он мог слышать звон бокалов и раскаты смеха. Его приятель рассказывал витиеватую историю о романтической прогулке на лодке со своей подругой из Равных, Аталией. Во время этой прогулки Джул обнаружил, что совершенно не умеет управлять плоскодонкой. Он, как настоящий рыцарь, на каком-то канале в Оксфорде упорно развивал свои навыки заправского навигатора, и очередной неудачный маневр, разумеется, закончился катастрофой – Аталии пришлось воспользоваться своим Даром и вытаскивать его на берег.

Люку хотелось быть там, с ними. Эта байка звучала так же смешно, как та, что Джул рассказывал на прошлой неделе, как они похитили чучело додо из университетского музея и привезли его в спортивном автомобиле Аталии на студенческую вечеринку.

Но нет, он был здесь, в библиотеке. Как поступила бы Аби. Кто бы мог подумать, что сейчас сестра будет для него примером?

Из разговора с Койрой Люк четко понял: существует одно главное препятствие для побега, и это не как выйти из замка или покинуть остров, а преграда на озере.

И не было возможности за чашкой чая поболтать с Сильюном Джардином, чтобы понять, что это за преграда и как она работает. Был единственный вариант – последовать примеру своей старшей сестры и зарыться в книги.

Как Аби, Люк начал вести дневник, а ведь когда-то он дразнил ее за это – интеллектуалка в душещипательных подробностях описывает свои страдания. Оглядываясь назад, Люк жалел, что так часто досаждал сестре. Из пыльного шкафа он стащил книгу, какую-то старинную по геральдике, в ней за каждой цветной иллюстрацией было много чистых страниц. На них он ежедневно делал записи. Люк не понимал, что с ним происходит, но в последние дни у него появились головные боли и мысли путались. Но когда он их записывал, они как-то упорядочивались.

Люк заканчивал запись и уже готов был присоединиться к гостям, когда услышал глухой вибрирующий звук. В бильярдной возник шумный переполох. Все кинулись к окну. Люк закрыл свой дневник, спрятал его в обычном месте за книгами на нижней полке шкафа и пошел посмотреть, что вызвало суету.

Вертолет.

– Это не Крована, – сказал Джулиан, стоявший рядом с Люком. – За три года, что я в замке, я не видел, чтобы сюда кто-то прилетал. Теперь разговоров на несколько недель хватит.

Люк прижался носом к стеклу, наблюдая, как вертолет садится. Итак, никаких вертолетов в Эйле-ан-Дхочайсе доселе не было, стоило ему здесь появиться – вот и вертолет чей-то прилетел. Неужели это действительно из-за него? Помилование? Признался тот неизвестный, кто использовал его для убийства Зелстона?

Люк боялся надеяться.

Высадились пассажиры. Их было трое. Разглядеть их лица было невозможно, не позволяла мелкая расстекловка окна, да и само стекло было очень старым и толстым. Молча они наблюдали, как неизвестные шли по вереску к берегу озера.

– Две женщины и мужчина, – констатировал кто-то из наблюдавших. – У мужчины трость.

– Интересно, как они собираются через озеро переплыть? – раздался другой голос.

Ответ не заставил себя ждать: по озеру в их сторону плыла лодка.

– О, Дар работает! – сказал Джулиан. – Равные пожаловали.

Джулиан ледоколом прошелся через толпу гостей и повел их, возбужденно стрекочущих, к лестнице центрального атриума. Продолжая держать в руках бокалы с шампанским, они рассредоточились и, свесившись через перила, таращились вниз. Когда в Дверь часов постучали, гомон стих. Мимо пробежал Девин, торопясь открыть.

Слух у Люка был довольно острый, но все же он не мог разобрать слов, только слышал, что говорила женщина. После короткого диалога Девин вернулся. Увидев гостей, свисавших вниз, он раздраженно махнул им, чтобы убирались. Но, встретившись взглядом с Люком, он на мгновение замер, прежде чем убежать дальше по коридору. У Люка по спине побежали мурашки. Все-таки по его душу. Предчувствие не обмануло.

Девин вернулся с Крованом.

– Хэдли, – сказал хозяин, останавливаясь и глядя на него, – твое присутствие желательно. Пойдем.

Все взгляды обратились к Люку. Ноги у Люка сделались ватными, но сопротивляться приказу хозяина он не мог. Гости расступились, чтобы пропустить его, и он пошел вниз по лестнице.

В вестибюле Крован подошел к Двери часов, которая волшебным образом материализовалась и была приоткрыта. Девин в этот момент схватил Люка за руку и крепко сжал, не позволяя ему сделать больше ни шагу.

– Наследница Боуда, – сказал Крован, – рад видеть. Выглядишь значительно свежее с нашей последней встречи. Я бы сказал, на два года моложе. Сходство с твоей милой сестрой невероятное. И наследник Мейлир выглядит значительно лучше, нежели в тот день, когда мы виделись в последний раз. Ну как тебе в новом состоянии.

Мейлир? Люка затрясло. Он знал его под другим именем – док Джексон.

Но что за женщина с ним? Кровь застучала в ушах у Люка, так что он не расслышал ответ женщины. Люк вытянул голову, но смог разглядеть только белокурые волосы.

Ангел! Они пришли, чтобы спасти его. Как они с Джексоном в Милмуре отправились в тюрьму спасать Оза.

– Я солгал, – спокойно сказал Крован Ангелу. – Как сейчас лжешь ты, Бодина. Но я аплодирую вашей наглости. Есть только одно, что меня озадачивает.

Крован вертел головой, переводя взгляд с Ангела на Мейлира, и Люк, насколько мог, переместился, чтобы получше рассмотреть, что там происходит. Он увидел их, они стояли бок о бок, как и на балу в Кайнестоне в тот вечер, когда вся его жизнь рухнула. Красивые, элегантные – олицетворение величия Равных. Хотя… Люк похолодел от ужаса и жалости – Джексон не был похож на себя самого. Лицо осунувшееся, серое, безучастное.

– Я никогда не посещаю заседания Совета юстиции – даже чрезвычайные. Твоя сестра знает это. Знает и каждый член Совета, включая Мейлира. В таком случае у меня только один вопрос: Мейлир, о чем ты думал?

– Люк, это ты? – словно не слыша Крована, спросил Джексон.

Голос этого человека – того, кто научил Люка держать высокую планку в мечтах и делах, но к которому Люк потерял доверие, потому что тот скрыл от него, кто он есть на самом деле, – заставил Люка рвануться вперед. Девин не пытался его остановить.

– Да, это я, – ответил Люк и встал рядом с Крованом в дверном проеме.

Что будет, если он прямо сейчас бросится к ним? Почему они вот так просто пришли и встали у входной двери, как будто родители пришли забирать его из школы?

И о какой лжи они говорят? Лжи, которую Крован, по-видимому, разгадал?

– Мейлир? – Ангел повернулась к доку. – Что такое он говорит? Ты знал, что он не улетит в Лондон?

– Да, я допускал такую возможность. За лордом Араилтом закрепилась дурная слава, парламентарии знают, что он посещает заседание только один раз в год. И многим это очень нравится.

Невероятно, Джексон-Мейлир улыбнулся Кровану, словно они только что обменялись шутками. Крован в ответ хмыкнул. Что все это значит?

– Я не понимаю, – настаивала Ангел. – Зачем было так рисковать?

– Нет никакого риска. – Мейлир сжал ее руку, и только сейчас Люк заметил, что он держит трость. Он притворился больным и в любую минуту может ударить Крована тростью по голове. После чего они все убегут? – Мы просто стоим здесь и разговариваем.

– Длинный путь проделали для простого разговора, – отчеканил Крован. – Но боюсь, не могу пригласить вас на ужин, за столом не найдется двух лишних мест. Будем считать, вы впустую потратили свое время.

Дверь начала закрываться, но Мейлир остановил ее тростью.

– Ты же знаешь, что он невиновен. – Трость Мейлира распахнула дверь, и Люк снова увидел их.

Он хорошо помнил, из лодки вышли три человека. Но где же тогда этот третий? Это тоже Равный? Неужели, Сильюн Джардин?

– Если ты этого еще не нашел в его воспоминаниях, то найдешь. Его использовали, затем наложили акт Молчания. Мы полагаем, это сделал лорд Рикс. Люк невиновен. Отпусти его. Мы отвезем его в Лондон и, пока идет расследование, поместим под домашний арест в поместье Матраверсов, сестра Дины и лорд Джардин могут быть спокойны, что он не сбежит. Люк не преступник, он не может находиться здесь среди про́клятых.

– Боюсь, Мейлир, я не уполномочен принимать какие-либо решения на его счет.

– С каких пор ты стал придерживаться правил, Араилт? – спросила Ангел. – Люди, находящиеся в замке под твоей опекой, умирают, но ты месяцами никого об этом не уведомляешь. Человек, которого ты превратил в собаку за то, что он убил наследника Иварра и его семью, и которого Гипатия Верней таскала на поводке, сбежал после ее смерти в Кайнестоне. Будем считать, ты плохо сделал свою работу.

Эта новость поразила Люка, несмотря на охватившую его панику, потому что сейчас на пороге замка Крована решалось его будущее. Сильюн сдержал свое слово и освободил Собаку.

И Сильюн выполнит обещание, которое дал ему? При условии, что Люк не будет пытаться сбежать.

Но ведь это не побег. Это абсолютно законное освобождение.

– Мой ответ неизменен – нет, – сказал Крован, поддерживая странно вежливый тон разговора, как будто эти трое были друзьями и обсуждали, куда отправиться на ужин. Даже когда Равные люто ненавидят друг друга, между ними больше общего, чем у них с простолюдинами. – А теперь, пожалуйста, уходите.

Джексон и Ангел – Мейлир и Дина – не сдвинулись с места. Люк затаил дыхание.

– Давайте зайдем с другой стороны, – сказал Мейлир.

И он перешагнул порог – вошел в замок.

Девин, стоявший рядом с Люком, сорвался с места и исчез. Побежал за подкреплением, чтобы дать отпор Мейлиру? И вдруг раздался крик, кричали откуда-то с улицы:

– Нет, не заходите внутрь!

Люк узнал бы его среди миллиона голосов, но он должен был видеть ее, чтобы знать наверняка. Из-за плеча Мейлира показалась Аби.

Это она была тем третьим человеком.

Люк понятия не имел, как его сестра попала сюда в такой компании. Сильюн сказал, что ее вместе с родителями отправляют в Милмур. Получается, он просто обманул его? Аби должна быть за сотни миль отсюда. О чем думали Джексон и Ангел, когда брали ее с собой сюда?

– Люк!

Аби увидела брата и остановилась, будто от одного его вида остолбенела.

– Аби!

– Это ты… – Она замолчала на полуслове, осматривая Люка, как она это делала всю свою жизнь: после драк на детской площадке, когда он падал со своего скейтборда.

«Я в целости и сохранности, – хотелось крикнуть ему. – Удивительно, но я не замучен пытками до смерти. Хотя напуган до безумия. Спасибо, что пришла спасти меня. Родители тебя убьют».

Ничего этого Люк не сказал, но Аби кивнула и повернулась к Мейлиру:

– Не нужно было заходить. Мы не знаем, как эти двери работают.

– У нас нет вариантов, Абигайл. Мы надеялись, что он улетит, а он остался. Мы надеялись, он проявит здравый смысл, а он не проявил. Но можно еще кое-что попробовать. Идею ты сама подкинула, нашла ее в книгах о жизни и нравах мормэров. Я обсудил это с мамой, и она подтвердила, что все так и было. Как законные хозяева моря, Треско сами делали нечто подобное.

Мейлир твердо уперся тростью в пол и гордо поднял голову. За спиной у Люка произошло какое-то движение, но он не мог оторваться от сцены, разворачивавшейся у него перед глазами, и внимательно вслушивался в то, что говорил док.

– Я заявляю свое право на честный обмен. Я предлагаю себя на место Люка. Моя жизнь станет залогом моей доброй воли.

– Мейлир! Что такое ты говоришь?! – не скрывая тревоги, выкрикнула Дина.

– Так этот замок использовался веками, – продолжал Мейлир, не отрывая глаз от Крована. – Твои предки создали эти двери для собственной безопасности, но они стали проверкой добрых намерений для каждого входящего. В замке заключались перемирия между враждующими сторонами, потому что вошедший мог покинуть замок только с разрешения лорда или наследника. Крованы стали хранителями заложников. Поэтому я останусь. Люк уйдет. Отведи его к своей сестре и Дине и расскажи ей все. Люка нужно тщательно проверить, она может сделать это сама и получить всю нужную информацию. Когда Люка объявят невиновным, я тоже получу свободу.

Повисла гнетущая тишина. Люк смотрел на Джексона, своего друга и наставника, их глаза встретились. Док улыбнулся, моргнул, его лицо выражало решимость, так хорошо знакомую Люку.

Как Люк мог усомниться в нем? Док Джексон никого не бросает в беде.

Люк не сразу понял, что это за звук. Смех? Да, это был смех Крована. Он из сдавленного хохотка перерос в громогласный грубый хохот. Люк в недоумении уставился на него. И не он один – все с недоумением смотрели на Крована. Мейлир был явно рассержен, пальцы его впились в набалдашник трости.

– Ох, Мейлир, насмешил! – Крован театрально вытер уголки глаз. – То, что здесь происходит, не имеет отношения к дипломатии, здесь получают наказание. И не забывай, сейчас двадцать первый век, а не двенадцатый.

– Но закон продолжает работать! – Мейлир шагнул вперед, он был в ярости. – Ты должен…

Он поднял руку… зачем? Ударить Крована? Встряхнуть его?

Этого они никогда не узнают. Голову Мейлира разорвало.

12

Люк

Раздался крик. Люк не понял, он ли кричал или Ангел. На мгновение показалось – Мейлир, и тут же понял, что ошибся. Он видел, как кровь брызнула на стены. Видел, как тело упало, половина головы была снесена, из открытого черепа кровь и мозговое вещество стекали на холодный гранитный пол.

Люк повернулся. Все повернулись. Девин опустил длинноствольное охотничье ружье, – несомненно, это была семейная реликвия Крованов.

– Никто не смеет угрожать моему хозяину, – сказал Девин.

Внутри у Люка словно что-то лопнуло. Он набросился на Девина, молотил кулаками и едва ли слышал, как сестра выкрикивает его имя.

Но ни один из его ударов не коснулся Девина. Вместо этого Люк был отброшен к стене, сильно ударился боком и сполз на пол. Громкий звук заставил его поднять голову. Ружье в руках Девина сломалось пополам. Работал Дар Крована. Он сделал выговор своему слуге, демонстрируя не возмущение, а раздражение, словно убийство человека было не более чем разбитое блюдо или пролитый суп.

Люк оцепенел от ужаса. Мейлир – доктор Джексон – мертв. И погиб так бессмысленно. Подло убит. Люк завыл, сердце его разрывалось на части.

Когда-то в Милмуре Джексон сказал ему: «Не опускай глаза в землю, смотри на окружающий тебя мир».

Но сейчас Люк смотрел на землю. Кровь Джексона растекалась темной лужей по гранитным плитам. Крован брезгливо отступил, чтобы не испачкаться. Ангел подошла вплотную к порогу, не переступая его, присела. Аби встала рядом, опустив руку ей на плечо, – и утешая, и не пуская ее внутрь.

Люку казалось, что время остановилось. И они все навечно останутся в плену этого застывшего момента – никаких событий, никаких изменений, и будет только расползаться пятно крови. Оно будет расширяться и расширяться, пока не поглотит их всех. Подобное наваждение охватило его после допросов Джардина и Крована в Кайнестоне – кровать, наполненная кровью, и он в ней тонет.

Но сейчас все было слишком реально.

Произошло какое-то движение. И время сдвинулось с мертвой точки, наваждение рассеялось. Это была Койра.

Она вышла вперед и встала на колени у тела Джексона. Из-за пояса она вытащила белое полотенце, которое всегда носила с собой, и аккуратно вытерла лицо Джексона. Полотенце сразу же стало красным, Койра развернула его и нашла еще один чистый уголок, а потом еще один.

Затем она свернула полотенце и засунула его за пояс. Взяла руки Мейлира и сложила у него на груди.

– Посмотрите на него в последний раз, – тихо сказала она, обращаясь к тем, кто должен был ее услышать.

Люк не хотел смотреть. Лучше закрыть лицо руками и не видеть мертвого Джексона. Но он посмотрел.

Уцелевшее лицо дока, обрамленное аккуратной бородкой, имело такое же безмятежное выражение, как статуи на потрескавшихся и заброшенных гробницах королей – всех эти Генрихов, Ричардов и Эдвардов, правивших столетия назад, до революции Равных. Непримиримый, как и все, ошибающийся, но, несомненно, благородный человек. Люк разрыдался.

– Помоги мне, – сказала Койра.

Она встала у ног Мейлира, кивком подзывая Люка взять его под мышки. Люк поднялся, держась за стену. Лучше что-то делать, нежели пребывать в мучительном оцепенении.

Док оказался на удивление тяжелым.

– Куда вы его понесете? – рыдая, спросила Ангел. – Отдайте его мне.

– Из замка можно выйти только через одну дверь, – ответила Койра, – и Равным, и про́клятым.

Вместе с Люком она прошла от открытой Двери часов, где на фоне пылающего заката чернели силуэты Ангела и Аби, к закрытой Последней двери. Она опустила ноги Джексона на пол и взялась рукой за щеколду.

Люк вскрикнул, когда Койра открыла дверь. Солнце было огненным шаром, настолько ярким, что Люку пришлось зажмуриться.

– Люк! – взволнованно крикнула Аби. – Люк, с тобой все в порядке?

Аби метнулась к открывшейся Последней двери, Ангел за ней.

Люку не верилось, что он видит Аби здесь. Его одолевали вопросы: «Как она нашла дока и Ангела? Они спасли ее из Милмура? Где родители? Дейзи? Им ничто не угрожает?»

Люк двинулся к Аби и Ангелу, но Койра упреждающе взяла его за руку.

– Ты знаешь, что не можешь выйти, – сказала она.

– Хватит церемоний, – раздался у них за спиной холодный голос Крована. – Выбросьте тело, и покончим с этим.

Сквозь слезы Люк едва видел контур Последних дверей. Они двигали тело Джексона, пока каблуки его туфель не уперлись в порог. Койра опустилась на колени и обеими руками уперлась в одно плечо Мейлира. Люк последовал ее примеру и уперся в другое, стараясь не смотреть на дыру в голове Джексона.

На счет «три» они одновременно толкнули тело. Ноги Джексона преодолели порог.

Ангел присела, закрыв руками лицо, не в состоянии смотреть на мертвого Мейлира. Аби одной пришлось принимать тело, пока Люк держал его за руки. Люк не спускал глаз с сестры. Не укладывалось в голове, что их разделяло такое ничтожное пространство, но это пространство было самой смертью.

Аби лихорадочно осматривала брата.

– С тобой все хорошо? – шепотом спросила Аби.

– Да, – ответил Люк. – Это такое место… Но как Дейзи?

– В Кайнестоне с Гаваром. – Аби помолчала мгновение и добавила: – Все в порядке. – Судя по ее голосу, она в это не особенно верила. – Родители в Милмуре. У них все хорошо.

«Она этого не может знать», – с горечью подумал Люк.

– Люк – нет!

Рука схватила его за рубашку так неожиданно, что он едва не уронил Джексона.

– Ты не можешь выйти, – яростно прошипела Койра. – Смотри.

Руки Люка были близко – очень близко – к порогу. Он задрожал.

– Правда, что эта дверь убивает? – спросила дрогнувшим голосом Аби, веснушки не могли скрыть мертвенную бледность ее лица.

– Я уже видел это, – кивнул Люк. – Я отпускаю, тебе придется принять его на себя.

– Я его возьму, – выпрямляясь, сказала Ангел.

Она нежно обхватила тело Мейлира и прижала к себе. Она сделала это с удивительной легкостью. Такова была сверхъестественная сила Равных. Ангелу ничего не стоило одним ударом сломать Девину шею. От горя Люк сделался злобным, и мысли в голову ему приходили чудовищные, но его это не смущало, он был даже рад этому.

– Мы никому об этом не скажем, – приблизившись к дверному проему, обратился к Ангелу Крован. – Жаль Мейлира, но он сам виноват. Вы тайно проникли на частную территорию. Кроме того, мисс Хэдли – беглянка, в то время как ты, Бодина, слывешь легкомысленной распутницей. Хочу верить, что никто из вас не разделяет утопических идей Мейлира и вы сохраните происшедшее в тайне. Как пришли, так и уйдете. Придумайте историю. Полагаю, все будут опечалены, но не сильно удивлены, услышав, что Мейлир Треско покончил с собой. Я думаю, он никогда бы не смог оправиться от потери Дара, не так ли? Ну и, разумеется, нет Дара – нет способности себя защитить. Мейлир будет первым в истории Равным, кто совершил самоубийство. Вот такое почетное место в истории он займет.

– Как ты смеешь! – гнев охватил Ангела. Она стояла, прижимая к себе тело Джексона. Люк уловил звук потрескивания, теперь он знал – это признак готовности Дара взорваться. – Я убью тебя за то, что здесь произошло.

– Сильно сомневаюсь, Бодина. Но не стесняйся, пробуй, пока не надоест.

Крован захлопнул перед ними дверь так быстро, что Люк не успел в последний раз взглянуть на сестру.

– Она убьет тебя, – сказал Люк. – И я помогу ей.

Крован напустил на себя вид милостивого долготерпения:

– Я вижу, Хэдли, ты еще не усвоил хорошие манеры, практикуемые в моем доме. И не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. А теперь приведи себя в порядок перед ужином. Я не позволю тебе сидеть за столом в таком виде. Девин, пойдем со мной. – И Крован ушел как ни в чем не бывало, словно открывал дверь для экспресс-почты.

Люк едва держался на ногах. В голове ужас и клубок спутанных мыслей. Аби… Джексон… Ангел…

Койра подошла, обняла и положила голову ему на грудь. Он ничего не сказал. И не оттолкнул ее. На мгновение она обняла его крепче и отступила:

– Слышал, что он сказал? Приведи себя в порядок. А я здесь помою.

Толпа гостей на лестнице рассеялась. Должно быть, Девин их разогнал.

Девин… Люк дотащился до своей комнаты, снял испачканную кровью одежду и попытался собраться с мыслями. В голове не укладывалось, как Девин мог убить, защищая Крована, после тех мучений, которым тот его подвергает.

Девин не знает о своих мучениях. Каждый раз Крован стирает ему память. Однако ему он память оставил. Стоя под душем, Люк вспомнил беседу с Крованом и его слова «на твой счет у меня особые указания».

Если Крован стирает память Девина и тот пребывает в счастливом неведении об истязаниях, что же он стирает у него? И заставит ли он Люка забыть о только что происшедшем у дверей?

Люк вышел из-под горячих, дышащих паром струй. Вначале в слив стекала вода, кровью Джексона окрашенная в розовый цвет, а потом вода стала чистой. Люк вытерся и быстро оделся. Глянул на часы. До ужина у него в запасе было еще двадцать минут. То, что случилось внизу, заняло всего четверть часа.

Он поспешил в библиотеку, достал потрепанную книгу, приспособленную им под дневник, и побежал с ней обратно в свою комнату. У него не было достаточно времени, чтобы записать все подробно – только определяющие моменты.

Джексон и Ангел пришли спасти меня. Аби с ними. (Как?) Дж. сказал, лорд Рикс (?) заставил меня убить Зелстона. Девин застрелил дока – защищал Крована. Койра и я вынесли дока через Последнюю дверь. Крован потребовал A + A сказать, что это самоубийство.

Люк подумал и вырвал страницу.

Пиши здесь каждый день, – вывел Люк заглавными буквами. – Это реально. Верь тому, что написано, а не тому, что помнишь.

Он сложил листок пополам и положил его поверх титульного листа книги: откроешь – и он сразу бросается в глаза. Саму книгу он засунул под подушку – там на нее всегда наткнешься.

Люк побежал вниз по лестнице в столовую. Девин ждал, держа в руке часы, как секундомер. Завидев Люка, он нахмурился.

– Уложился тютелька в тютельку, Хэдли, – неодобрительно проворчал он.

Люк уставился на него. Полчаса назад Девин вышиб мозги человеку, которым Люк восхищался больше всех на свете, и теперь он упрекает его в опоздании, как будто ничего такого не случилось. Будто он напрочь забыл об убийстве.

Крован успел с ним поработать.

Люк подумал о книге, спрятанной у него под подушкой, как он надеялся, в безопасном месте, и передернул плечами.

13

Гавар

«Семья, – думал Гавар с некоторым раздражением, – не столько делает тебя счастливым, сколько создает уйму проблем. Если сестрица его жены решила броситься со скал Хайвителя, то могла бы подождать и сделать это после свадьбы».

Несколько дней назад стало известно о смерти Мейлира Треско, и с тех пор никто не видел Дину и ничего о ней не слышал. Боуда была на грани истерики, не желая мириться с мыслью, что ее сестры не будет на свадьбе, а отец рвал и метал, предполагая, что ответственность за смерть Мейлира запишут на его счет. Как оказалось, Мейлир пользовался определенной популярностью, несмотря на его дурацкие политические взгляды. В письме Армерии Треско – копию она отправила каждому члену Совета юстиции – было четко сказано, что ее сын страдал глубокой депрессией с момента потери своего Дара.

Мама, конечно же, вела себя так, как будто ничего не случилось.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала она, вставляя Гавару в петлицу розовую розу. – Мой красавец, мой первенец вырос и женится.

То, что он красив, Гавар не отрицал, но сомневался, что выглядит прекрасно. Он скорее был похож на человека, идущего на собственную казнь. Так оно и было в некотором роде.

Свадьба века наконец-то состоится, и отпраздновать ее собралась половина общества Равных. Другая половина была либо выскочками – критерий оценки матери, – либо имевшими неправильные политические убеждения – критерий отца, – чтобы быть приглашенными на торжество.

Мать поцеловала сына в каждую щеку сухо, едва касаясь, – минимальный контакт, чтобы быть выражением глубокой и искренней привязанности. Затем она подобрала свои юбки и поспешила из комнаты с намерением выполнить следующую свадебную обязанность. Возможно, проверить карточки рассадки гостей. Или соблюдение основополагающего принципа любого приветственного коктейля «каждому вину свой бокал».

И снова Кайнестон был полон гостей, машин, рабов. Было время, когда Гавар получал удовольствие от великосветских мероприятий. Каждый год он с гордым видом, словно уже вступил в права наследования, расхаживал среди гостей бала, устраиваемого в Кайнестоне после третьих дебатов, – наследник Кайнестона, не важно, что еще подросток, но зато старший сын канцлера, чей портрет однажды будет висеть на стенах Вестминстера рядом с портретом его отца.

И вот он в очередной раз сын канцлера. Но сейчас для Гавара это уже не имело особого значения. Даже сопутствующие льготы и дополнительные преимущества не были столь привлекательны, как раньше. Пиком торжества стало его девятнадцатилетие: в течение уик-энда после третьих дебатов его жизненные завоевания удвоились. Десятки хорошо воспитанных девушек, которые пытались, но не смогли заполучить его, сидели и наблюдали, как заключался союз Гавара с Боудой.

Некоторые, к счастью, не будут присутствовать на празднике. Крован прислал вежливое сообщение – он, к сожалению, не посещает светские мероприятия. Его отсутствие работало на руку отцу, который сейчас ловко давал задний ход. Разумеется, он санкционировал наказание Мейлира, гнул свою линию лорд Уиттем. Но наказывал не он – Крован. Шотландский лорд, пользовавшийся славой жуткого обскурантиста и никогда не возглавлявший список гостей, на данный момент стал безусловной персоной нон грата. И отец, как хитрый старый лис, сумел дистанцироваться, но не настолько, чтобы все забыли, что он был союзником человека, обладающего мрачной силой, способной отнять у Равного его Дар.

Все это было, откровенно говоря, удручающе. Гавар вытащил пачку «Собрания» и закурил. Боуда не одобряла его привычку курить в минуты задумчивости. Он надеялся, что Боуда почувствует запах дыма, когда присоединится к нему у алтаря.

Интересно, Дина появится на свадьбе или нет? Предполагалось, что она будет подружкой невесты. До церемонии оставалась пара часов, а Гавару на глаза она нигде не попадалась. Все утро ему не позволялось видеться с Боудой – его это вполне устраивало, – она, вероятно, пребывает в пароксизме отчаяния оттого, что сестра пропустит самый великий день в ее жизни. Хотя никакого отчаяния он за Боудой не наблюдал, когда пришли печальные известия о гибели человека, которого любила ее младшая сестра.

А что же его братья? Ну, Дженнер предсказуемо делал свою работу: раздавал всем указания, от поставщиков до флористов. Свадебному фотографу он лично провел экскурсию по территории поместья, чтобы выбрать самые живописные места, в которых счастливая пара должна будет позировать. Боуда сделала акцент – Кайнестон должен быть виден на всех официальных портретах. Дженнер пытался быть полезным, но явно не понимал, что вся его кипучая деятельность только еще больше делала его похожим на простолюдина, кем он практически и был.

В списке дел Боуды напротив имени Сильюна стоял знак вопроса. На прошлой неделе мать получила от него короткую записку, где Сильюн своим крайне неразборчивым почерком уведомлял, что он с тетей Эвтерпой находится в Орпен-Моуте.

А что же Эвтерпа? Никто не знал, появится ли на торжестве женщина в трауре или нет.

«Я знаю, что она твоя тетя, – сказала ему Боуда, хмурясь и глядя на план рассадки, – но, согласись, она сейчас не в состоянии поддержать непринужденный разговор, и я представления не имею, с кем рядом я могла бы ее посадить».

Гавар посмотрел в окно своей детской комнаты, откуда открывался широкий вид на лужайку перед домом. Сейчас большую ее часть занимал гигантский открытый шатер золотого цвета. В каждом углу шатра стояли драпированные столы, готовые удивлять гостей шедеврами из винных погребов Кайнестона. Даже статуи увили золотыми лентами и украсили венками из роз.

Иногда Гавар задавался вопросом, а его будущая жена, случаем, не холодная мраморная статуя, ожившая с помощью Дара?

Однако они с отцом достаточно хорошо ладили. Боуда была ретивой помощницей, готовой при поддержке своих друзей пробить любой законопроект отца. Гавар не раз сталкивался с ней на лестнице, ведущей в апартаменты канцлера в Нью-Вестминстере. Боуда, вероятно, измеряла размеры портьер и выбирала цветовую гамму на тот случай, когда сама займет эти апартаменты.

Ее жажда власти была неутолимой. Когда Боуда не строила политические козни с отцом, она закрывалась в своей «военной комнате», как смехотворно ее называла, и решала порученную им задачу – очистить города рабов от неблагонадежных элементов.

Гавар к этой задаче не проявлял ни малейшего интереса. Двух его поездок в Милмур ему было вполне достаточно. Милмур произвел на него ужасное впечатление. Но зачем было превращать город рабов в такой ад. Конечно, безвозмездная отработка – это не веселая прогулка по саду. Но зачем десять лет жизни превращать в столь унизительное существование? Самый простой способ успокоить обитателей этих адских дыр – сделать их более пригодными для жизни. Тогда и недовольства было бы меньше. И меньше беспорядков и волнений.

Вот таков был рецепт мира для Британии от Гавара Джардина.

Только все дело в том, что его никто не примет во внимание. Такие люди, как отец и Боуда, и многие, их окружавшие, считали города рабов чуть ли не местом наказания для простолюдинов. Но за что их наказывать? За то, что родились Бездарными? А не Равными?

– Папа!

Гавар поспешно затушил сигарету о подоконник и щелчком сбросил ее на террасу, прежде чем повернуться и подхватить на руки дочь.

Либби уверенно топала ножками. И даже пыталась уже бегать.

– Папа! – взвизгнула она, когда отец поднял ее высоко в воздух. – Поцелуй! Сделай щекотку!

Гавар с радостью подчинился требованиям дочери и чуть с опозданием вспомнил, что надо бы поплотнее притворить дверь, дабы в коридоре не было слышно ее счастливого смеха. Но ему не стоило об этом беспокоиться. Дейзи уже успела плотно закрыть дверь и стояла возле нее, как маленький часовой.

– Недопустимо, чтобы Либби не видела своего отца в день свадьбы, – смело заявила девочка.

Как и в течение злосчастных третьих дебатов, отец приказал, чтобы Либби не видели и не слышали во время свадебных торжеств. Гавар проявил сопротивление, чем вызвал только бурю злобных эмоций у Боуды и заявление матери, что он «должен прислушиваться к чувствам своей невесты». Для Гавара это стало новостью: у Боуды есть какие-то чувства, кроме амбиций и покровительственной привязанности к отцу и сестре? Но, загнанный в угол противниками, превосходившими его числом, отступил.

– Красивый, – сказала Либби, теребя розу в петлице.

– И ты прекрасна, как цветок! – Гавар поцеловал дочь в нос. – Папочкина самая красивая и умная девочка на свете.

Либби улыбнулась, и хотя внешне – медные кудри, сине-зеленые глаза – она была копией Гавара, но в чертах ее лица проявлялись детали, которые болезненно напоминали ему Лию.

Он опустил дочь на пол, вдруг испугавшись, что может расплакаться, и отвернулся к окну. Гости прибывали на аперитив, предшествовавший торжественной церемонии. Гавар легко нашел взглядом своего будущего тестя, лорда Литчетта Матраверса, – потоки людей замысловатым рисунком циркулировали вокруг его массивного тела. Рядом – неизменный лорд Рикс, крестный отец Боуды.

Гавар вспомнил разговор с Риксом в баре в Вестминстере, в ночь перед усыновлением Сильюна, тогда он поверг его в настоящий шок. Рикс признался, что у него тоже был ребенок – ребенок, которого он не видел и о существовании которого в течение многих лет даже не знал. Его сын должен быть ровесником Гавара. Интересно, какие чувства он питает к своему отцу сейчас?

Гавар посмотрел на дочь. От одной только мысли, что она исчезнет из его жизни, Дар вскипел и отозвался покалыванием в кончиках пальцев. Отец больше не упоминал о предложенном им законопроекте о правопреемстве, который лишал всех привилегий незаконнорожденных. Гавар задавался вопросом, держит ли отец законопроект в резерве как угрозу Гавару, принуждающую его к послушанию. Но разве он не сделал все, чего от него хотели? Он даже согласился идти к алтарю с этой гарпией Боудой.

Если бы Лия была жива, женился бы он на Боуде сегодня?

Вероятно, да. Поскольку он – наследник Кайнестона, а для наследника долг превыше всего. Это внушалось ему с того возраста, в котором сейчас его дочь. Возможно, даже раньше. Отец подарил новорожденному наследнику игрушечную саламандру размером едва ли не больше самого младенца. Она лежала в кроватке Гавара. Он помнил ее пустые черные глаза.

Вот к чему это привело. К браку без любви. А со временем – если он сможет себя заставить сделать то, что от него требуется, – появится на свет еще один наследник.

Гавар перевел взгляд с Либби, увлеченно игравшей розой, на Дейзи, девочка внимательно наблюдала за ним.

– Она бы поняла, – сказала Дейзи, – Лия, я имею в виду. Простите, я не знаю, о ней ли вы думали, но вид у вас был очень печальный, и…

– Спасибо, – едва выдавил из себя Гавар, не дав ей договорить. – И за то, что привела Либби. А сейчас, я думаю, вам обеим лучше уйти.

– Конечно.

Дейзи взяла Либби за руку и повела маленькую девочку к двери. Она не капризничала и не сопротивлялась. Любопытно, подумал Гавар, эту маленькую простолюдинку назначили воспитательницей Либби необдуманно, наугад, выказав тем самым полное пренебрежение к его ребенку, но она оказалась для его дочери лучшим, что случилось с ней за ее короткую жизнь.

– Скажи: «До свиданья, папа», – велела Дейзи своей подопечной. Либби помахала ручкой и повторила слова за воспитательницей. – Не беспокойтесь о нас. Нам отвели местечко на кухне, и Либби получит пребольшущий кусочек папиного торта.

– Торт, – радостно согласилась Либби и потянула Дейзи за руку, как все маленькие дети, легко соблазненная обещанием сладкого.

– И я засушу эту розу, – прибавила Дейзи, исчезая, – она у нее сохранится, и когда Либби подрастет, то будет знать, что тоже присутствовала на свадьбе, хотя ни на одной фотографии ее не будет.

Девочки ушли – два маленьких человечка, с которыми Гавар был самим собой, – незаконнорожденная дочь и простолюдинка.

А в роли наследника Кайнестона Гавар не был самим собой.

Отец догнал его, когда Гавар нырнул в толпу на террасе. Лорд Джардин был в подозрительно хорошем настроении, что свидетельствовало – он успел принять на грудь.

– Сегодня важный день для тебя, сын. День, когда ты станешь мужчиной.

Гавар мог бы уточнить, он стал мужчиной лет на десять раньше, когда в свой пятнадцатый день рождения убедил особенно привлекательную горничную, что наследник Гавар заслуживает особенного подарка.

– Сегодня ты покажешь своей жене, что Джардины собой представляют, слышишь меня? Помни, честь семьи нужно блюсти всегда и во всем.

Испытывая легкое отвращение, Гавар отвернулся, заметив нечто неожиданное. Дина Матраверс разговаривает с Дженнером. Она что-то передала брату. Лицо Дженнера просияло. Странно.

– Бодина здесь, – сказал он отцу. – Прошу прощения. Я должен убедиться, что она знает, куда идти, у нее мало времени, чтобы подготовиться.

Это был удобный предлог. Дина Матраверс была настолько красива, что ей не требовалось много времени на укладку волос и макияж. Пробираясь в толпе, наскоро кивая на приветствия и поздравления, Гавар понял, что никакой макияж в мире не сможет скрыть печать горя на прекрасном лице Бодины.

– Дина, – начал Гавар, удерживая ее за локоть, – у тебя получилось приехать.

Бодина удивленно повернулась к нему. Дженнер неловко засунул в карман жилета то, что передала ему Дина, – письмо? – и тут же удалился.

Гавар никак не ожидал появления Бодины. Девушка, как всегда, была прекрасна, но что-то в ней изменилось, не во внешности, а в ней самой. В глазах потух свет. Даже мопс у нее на руках сидел непривычно смирно.

Печаль Бодины тронула его сердце, что для Гавара стало полной неожиданностью.

– Мне жаль, – произнес он. – Действительно жаль.

Это было сочувствие? По крайней мере, понимание. Бедный Гавар Джардин, наследник Кайнестона, ему завидовали все, но не понимал никто. А теперь у них с Диной было нечто общее: они оба потеряли единственного человека, которого по-настоящему любили. Он застрелил свою возлюбленную, а ее возлюбленный бросился со скалы в море. Даже ее любви было недостаточно, чтобы он смог жить в мире без Дара.

– Да. – Дина посмотрела ему прямо в глаза. – Я тебе верю.

Она зарылась лицом у него на груди и разрыдалась.

Они привлекли несколько любопытных взглядов. Гавар, сверкнув искрами гнева в их сторону, обнял Дину, закрывая от глаз, выискивающих пищу для сплетен. Наконец Дина успокоилась и, хлюпая носом, подняла мокрое от слез лицо:

– Я не ожидала от тебя… Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Она неловко, с мопсом под мышкой, рылась в сумочке в поисках салфетки.

– Я не знал, что ты дружишь с Дженнером, – сказал Гавар.

– А, да. – Когда Дина закончила вытирать лицо, это была уже хорошо знакомая ему Бодина – ясноглазая, улыбающаяся. – Мы знаем друг друга. Но я лучше пойду к сестре. Не хочу испортить тебе такой чудесный день. Она в Малом солярном зале, верно?

Гавар кивнул, и Дина под сочувственный шепот, легко лавируя в толпе, удалилась.

Через два часа, после бесчисленных бокалов шампанского, Гавар Джардин стал женатым человеком.

Чтобы алкоголь оказал на Равного соответствующий эффект, его требовалось выпить достаточно много. Гавар знал границу и убедился, что слегка перешел ее, когда встретил у алтаря свою слегка разрумянившуюся невесту.

«Единственное, что может заставить краснеть Боуду Матраверс, – подумал Гавар, – это изрядная порция румян».

На Боуде было белое платье с длинным кружевным шлейфом, украшенным перьями. «Не невеста, а какой-то павлин-альбинос», – подумал Гавар. В сочетании с белокурыми волосами эффект был поразительным, и Гавар был достаточно пьян, чтобы чувствовать себя в состоянии выполнить свои супружеские обязанности с таким странным существом. Но когда он наклонился для обязательного поцелуя, то столкнулся взглядом со своей невестой. И увидел в глазах хищный блеск – триумф охотника. «Э, нет, Боуда – ястреб в павлиньих перьях».

Они обменялись клятвами, и наступил тот неприятный момент, к которому Гавар готовился: их Дар соприкоснулся и вспыхнул. Гавар почувствовал присутствие Боуды внутри себя, это было сродни, как если бы в самое сердце вонзился ее длинный наманикюренный ноготь. Слава богу, это быстро закончилось. Гавар был рад, когда она повернулась к нему спиной для смены геральдической мантии.

На плечи Боуды была накинута синяя бархатная мантия с серебряным гербом Матраверсов. Герб был усовершенствован ее предком Хардингом Мореплавателем, и теперь на нем был галеон с надутыми парусами. Под ним вышито: «Iter pervenimus», что означало: «Я отплываю, чтобы прибыть к берегу».

«Вот и мою жену прибило к берегу», – подумал Гавар, снимая с Боуды синюю мантию Матраверсов и надевая золотую Джардинов с алой саламандрой. Когда они под аплодисменты Равных повернулись, Боуда ликовала и даже скрыть этого не могла.

Как и ожидал Гавар, последовавший за церемонией банкет был удручающим. В стеклянном пространстве Восточного крыла тошнотворно смешались густые ароматы цветов и приготовленного мяса. От стола новобрачных плотным хороводом расходились круглые столы, за которыми размещались сотни гостей. Его отец сидел с другой стороны невесты, а рядом с Гаваром вместо ее матери, погибшей много лет назад на заводе «ББ» от несчастного случая – возможно, спланированной акции, – сидела Бодина.

Она была вызывающе веселой. Те, кто не чувствовал, как внутри у нее клокотало горе, могли решить, что она немного не в себе. Слегка надломленная, как и следовало ожидать. Но, по сути, та же – жизнерадостная Диди Матраверс.

У мопса по кличке Стинки появился белый галстук-бабочка, и Дина высоко подняла пса, чтобы у фотографа получился хороший кадр. Гавар вспомнил о памятном случае, когда собака каким-то образом оказалась запертой в гостиной Мэйфэа в поместье Матраверсов, где они сидели с отцом, и на все сто оправдала свою кличку[4].

Он искренне надеялся, что сегодня Дина следит за диетой мопса. Ее речь подружки невесты прозвучала крайне неожиданно.

– Мы здесь, чтобы праздновать торжество любви, – начала Дина, вставая, каблуки у нее были такие высокие, что сам факт, что она на них стояла, нарушал все законы физики.

У Гавара – он даже не успел взять себя в руки – от удивления округлились глаза. Гости, успевшие набрать хороший градус веселости, добродушно засмеялись. Им нравилось, что Гавар, еще вчера плейбой, сегодня стал добропорядочным человеком.

– Любовь проявляется во многих формах, – продолжала Дина после того, как смех утих. – Любовь между супругами, между братьями и сестрами, между родителями и детьми. Это ожидаемые проявления любви. Такая любовь приветствуется. Она санкционирована.

Пробежал шумок. «Санкционирована» было не то слово, которое все ожидали услышать от Диди.

– Как вам хорошо известно, неделю назад я потеряла любимого мужчину, Мейлира Треско. И я никогда не буду сидеть рядом с ним за свадебным столом, как моя сестра и Гавар.

Шумок усилился, выражая явное беспокойство гостей. Говорить о самоубийстве Мейлира на свадебном банкете – верх неприличия и дурного вкуса. Гавар почувствовал, как сидевшая рядом Боуда напряглась и повернулась, чтобы посмотреть на сестру.

– Большинство не разделяли взгляды Мейлира. В их числе и новая семья моей сестры. Но единственно, во что Мейлир искренне верил, – это в любовь. Любовь не только к нашим близким, но и к простым людям, к тем, у кого нет Дара. Сидя в этом прекрасном месте, наслаждаясь привилегиями своего положения, мы не должны забывать о любви к тем, кому повезло меньше. Забывая об этой любви, мы, на свою беду, разрываем общечеловеческие связи. Моя сестра и ее муж начинают новую жизнь. Создают новую семью – следующее поколение династии, которая впервые привела Равных к власти. Но это не единственная задача, стоящая перед ними. Их обязали навести порядок в городах рабов с целью держать простых людей в узде и тем самым поддерживать наш образ жизни. Считается, что для наведения порядка потребуется применение силы. Репрессии. Но тебя, Боуда, и тебя, Гавар, я призываю восстановить порядок посредством любви.

Бодина Матраверс подняла бокал, салютуя жениху и невесте, затем откинула назад голову и выпила. Все это время Стинки скакал на столе перед своей хозяйкой.

Гости сидели в томительной тишине. Ее нарушили громкие и тяжелые хлопки. Нехотя их поддержали еще несколько человек. Потом еще.

Бодина Матраверс села. Гавар почувствовал руку жены на своем запястье. Ее наманикюренные ногти впились в сплетение вен.

– Прекрати, – потребовала она.

Гавар посмотрел на свои руки. Оказывается, это он громче всех аплодировал.

Гавар не понимал, почему на планирование мероприятия потребовались месяцы. Но по мере того, как осыпание лепестками и конфетти сменялось другой затеей, Гавар начал понимать.

Чтобы сгладить неловкое впечатление, произведенное речью Дины, леди Талия чуть раньше времени заставила играть струнный квартет, и за кофе и птифурами соответствующая празднику атмосфера восстановилась. Затем Гавар с Боудой начали обходить гостей, останавливаясь у каждого стола, чтобы обменяться банальностями и получить поздравления.

– Отличная выходка со стороны твоего брата и тети, – сказала Боуда, когда они приблизились к одному из дальних столов и увидели два пустых стула, предназначенные для Сильюна и тетушки Терпи.

– Это лучший свадебный подарок, который они могли нам сделать, – пробормотал Гавар. – Или ты бы предпочла финал, подобный тому, который они устроили в прошлый раз, когда нам пришлось отменить свадьбу?

Боуда поджала губы и ничего не ответила.

Фотограф фиксировал каждый их шаг. В парке Гавар отошел в сторону, пока фотограф суетился, прицеливаясь запечатлеть момент, как Боуда бросает букет в толпу хихикающих подружек. Он заметил, что и Дина тоже держится в стороне и наблюдает за весельем.

Гавар недоумевал, как ей пришло в голову произнести такую речь. Он бы предположил, что это Мейлир написал ей спич, но Мейлир был мертв. Внезапно Гавара охватила глубокая печаль. Они с Диной не заслуживали таких потерь.

Возможно, эта печаль погнала его на кухню к Либби. Рождение дочери, пожалуй, было единственным в его жизни, чего он не стыдился, и, когда он станет лордом Кайнестона, ее не будут удалять с глаз долой. Так почему бы им всем не увидеть ее сейчас?

Он посадил дочь на плечи и вынес в парк, как боевой штандарт. В сумерках под пологами золотого шатра танцевали Равные – элита Великобритании. На лужайках, смеясь, бегали дети, достаточно высокого происхождения, чтобы их сюда пригласили, они играли в пятнашки, крокет, боролись на траве.

Головы повернулись в сторону Гавара, когда он опустил Либби в гущу отпрысков благородного происхождения.

Либби засеменила к группе, игравшей в крокет, присела на корточки и попыталась забрать у них мяч, который был слишком большим и слишком тяжелым для ее маленьких ручек. Мальчик, улыбаясь, наклонился, взял мяч и подал ей.

В шатре возник переполох. Оттуда выбежала женщина, схватила мальчика за руку и потащила его за собой:

– Пора спать, Обри. Немедленно.

Либби заплакала, когда ее нового друга, протестующего, уволокли прочь.

На мгновение Гавару захотелось догнать женщину, схватить ее за волосы, принудить встать на колени и извиниться. Он почувствовал, как его Дар готов вырваться наружу и испепелить, и он сжал кулаки, сдерживая себя. Потом повернулся к гостям, наблюдавшим за ним, и позволил еще одному родителю пройти мимо него и забрать своего ребенка.

Перед ним возникло лицо его жены.

– Ты хочешь меня опозорить? Вначале моя сестра, теперь ты. Неужели я не имею права на один счастливый день? Отнеси ее назад на кухню.

– Нет, – ответил Гавар. – С какой стати? Она моя дочь, и Кайнестон будет моим, а ты сегодня дала клятву, и теперь ты тоже моя и должна мне подчиняться.

– А ты должен подчиняться законам страны. И скоро положение вот таких незаконнорожденных гибридов будет четко определено.

В ушах Гавара нарастал гул. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от него. Ничего не вышло.

– Не смей мне об этом говорить! Закон о правопреемстве – пустая угроза отца, он считает, что так он держит меня в узде.

– Напротив. – улыбка Боуды была такой холодной, что, казалось, ее губы покрылись инеем. – Мы с твоим отцом только что завершили написание законопроекта. Он убирает любую двусмысленность о статусе детей, рожденных от Равных и простолюдинов. Они должны быть удалены из-под родительской опеки и содержаться в детских домах в городах рабов. Мы должны исключить мысль, будто они какие-то особенные, они – мерзость, которую нужно искоренить.

Гнев Гавара взорвался. Красная вспышка застила глаза. Гул в ушах оглушил. Лицо опалило огнем.

Несколько мгновений спустя зрение прояснилось.

Золотой шатер превратился в огненный шар.

14

Аби

– Гавар поджег шатер, – сказала Дина. – Началось столпотворение. Сомневаюсь, что у моей бедной сестры была брачная ночь, как у счастливой невесты.

Члены клуба столпились у огромного камина в зале Хайвителя, и, хотя был уже конец мая, в нем потрескивал огонь. Все они нуждались в его тепле, тепло грело им душу.

– И это заставило меня задуматься, – продолжала Дина. – Мы должны сменить тактику. Локальными протестами ничего не добиться. Люди, которые сейчас руководят страной, включая мою сестру, не хотят нас слушать. И как мы убедились на примере Милмура, протесты в городе рабов легко подавляются.

Аби видела, как Рени закивала и еще крепче прижала колени к груди. Эта худенькая девочка знала и видела то, чего не должен знать и видеть ни один ребенок. Аби была в этом абсолютно уверена.

– И что ты предлагаешь, Бодина? – спросила Хильда, когда Дина надолго замолчала.

– Конечно же, не баннеры развешивать и шествия по улицам устраивать, – язвительно сказала Джессика и посмотрела на Дину. События последней недели отразились на их лицах: бессонница и горе прочертили глубокие линии и легли тенями под глазами. – Ты имеешь в виду террор?

Дина молчала в нерешительности, Аби с удивлением отметила, что устрашающее слово не вызвало у нее непримиримого протеста.

– Если ты хочешь использовать это слово, то да.

Аби вжалась в спинку кресла, мысли в голове неслись вихрем. Оз как-то тяжело и неопределенно вздохнул, и было непонятно, это знак согласия или возражения. Они готовы к этому? Дина в состоянии принимать решения такого масштаба?

– Вы этого хотите? – спросила Аби, глядя на леди Армерию, которая сидела вместе с ними у камина. – Вы хотите, чтобы в том направлении продолжалось дело вашего сына?

– Мейлир хотел, чтобы все протесты были мирными, – сказала леди Армерия, переводя взгляд с Аби на Дину. – Но сейчас мой сын мертв.

Они следовали директиве Крована и гибель Мейлира общественности представили как самоубийство. Если бы подлинная история событий в Эйлеан-Дхочайсе открылась, то стала бы известна и глубина симпатии Дины к политическим взглядам Мейлира, а тогда были бы потеряны все шансы через ее сестру получать полезную информацию. Но матери Мейлира они рассказали правду.

– Именно поэтому сейчас никто не должен принимать никаких решений, – сказала Аби. – Мы все в шоке, особенно ты, Бодина. И будет недостойно памяти Мейлира, если мы отступим от тех ценностей, которые он утверждал и за которые отдал жизнь.

– Как ты смеешь! – Бодина вскочила. В камине раздался хлопок, пламя взорвалось вулканом, рассыпая мириады искр. Аби вздрогнула. – Ты его даже не знала. И твой брат виноват в том, что Мейлир мертв.

– Это вы с Мейлиром виноваты в том, что Люк оказался в таком чудовищном месте.

– На самом деле, – раздался у них за спиной незнакомый Аби женский голос, – причина всех несчастий – Уиттем Джардин и столетия правления Равных, которых он защищает, как дикий лев. Но не обращайте на меня внимания, продолжайте свои дебаты.

Девушка подошла ближе. Аби в изумлении смотрела на нее. Она видела это темнокожее лицо на экране, в репортажах, освещавших похороны канцлера Зелстона. Крепкая, спортивная с наполовину выбритой головой, в ухе пирсинг, блестит нос и кожа на лбу.

Племянница покойного канцлера. Наследница Мидсаммер Зелстон.

– Ты ужасно выглядишь, – сказала она Дине. – Знаю, у тебя есть на то причина. Иди ко мне.

Мидсаммер раскрыла объятия, принимаю Дину. Та зарыдала и не могла остановиться. Наблюдая за ними, Аби почувствовала, как ее гнев улетучился. Удивительно, что́ с ними происходит после всех этих событий: взрыв Восточного крыла, суд над Люком, наказание Мейлира и, наконец, трагедия в Эйлеан-Дхочайсе. Аби знала признаки посттравматического стрессового расстройства. Большинство из них она находила у себя и была уверена, что они есть и у всех остальных.

– Прости, что не приехала раньше, – продолжала Мидсаммер, гладя белокурую голову Дины и пытаясь как-то ее успокоить. – Забавно, но ни меня, ни мою подругу не включили в список приглашенных на свадьбу твоей сестры. Но я получила твое сообщение, и вот я здесь. Что я могу для тебя сделать, кроме как служить большим носовым платком для твоего симпатичного хлюпающего носика?

Даже Дина что-то невнятное пробормотала в ответ на ее шутку. Тыльной стороной ладони она вытерла нос, взяла подругу за локоть и повернулась к сидевшим у камина:

– Прошу любить и жаловать, это наследница Мидсаммер Зелстон, мой друг и друг Мейлира. Я попросила ее присоединиться к нам, потому что она была союзницей в нашем деле в Линкольншире.

Графство Линкольншир. Аби знала, что родовое гнездо Зелстона находилось в Линдуме и выделялось своей экстравагантностью среди поместий великих семей Британии. Оно представляло собой довольно странное сооружение, воздвигнутое на руинах античного города, построенного еще римлянами. Линдум-холл из красного кирпича, со сводчатыми потолками некогда был римской термой, в нем сохранились мозаичные полы того времени.

Основателем рода Зелстонов был консул, присланный в Британию римским императором Септимием, выходцем из Африки. Происхождение делало род Зелстонов самым древним из всех британских семей, хотя Аби не раз слышала, как лорд Уиттем с презрением говорил о канцлере. Вероятно, причиной была его личная неприязнь к Зелстону, а также вопиющие расовые предубеждения, которые проявились в его мерзких комментариях – они тоже не прошли мимо ушей Аби – по поводу обреченности любви канцлера и Эвтерпы Парвы.

Дина представила Мидсаммер всех членов клуба, осталась только Аби. И Аби застыла. Между ней и Мидсаммер существовала связь – ее брат убил дядю этой девушки.

– А это Абигайл Хэдли, – сказала Дина. – Сестра Люка Хэдли. Парня из Милмура.

Аби следует извиниться? И это будет расценено, будто она хочет оправдать Люка? Но еще хуже, если она промолчит.

Неожиданно Мидсаммер искренне рассмеялась:

– Не мучайся, Абигайл! В этом нет необходимости. Я знаю, за что твоего брата объявили про́клятым. Знаю, какую цену заплатил Мейлир за то, что пытался убедить всех, что твой брат невиновен. И я знаю, у Мейлира была идея, что целились вовсе не в моего дядю. Вот такой сумбур и неразбериха, не правда ли?

Аби выдохнула с облегчением.

– Я не верю, что мой брат каким-то образом причастен к убийству, – сказала она. – Но я должна доказать это. Доказать всем, и особенно вам. Сочувствую вашей утрате.

Взгляд у Мидсаммер был прямой и проницательный. Аби пыталась вспомнить, что она знала об этой девушке, бывшей примерно одного с ней возраста, которая никогда не попадалась ей, как Дина и ее сестра, на страницах глянцевых журналов. Кажется, она была студенткой магистратуры, но не в одном из колледжей Оксфорда или Кембриджа, где учатся практически все Равные. Кажется, в Брайтоне? И у нее была подруга, девушка-простолюдинка.

Да, Мидсаммер Зелстон не типичная Равная.

«Но, – подумала Аби, в последнее время эта мысль часто ее беспокоила, – она все же Равная».

– Ты никому ничего не должна доказывать, – покачала головой Мидсаммер, – и особенно мне.

– Родовое гнездо Зелстонов – Линдум, – сказала Дина, пододвигая стул, чтобы Мидсаммер могла к ним присоединиться. – И вы все знаете, что́ находится рядом.

– Бор, – быстро вставила Рени.

Удивилась не только Аби. Беспризорная жизнь на улице мало того что обогатила эту девочку уникальным опытом, но и сделала ее ум необыкновенно острым. Но Аби не подозревала о ее глубоких познаниях в географии. Рени невозмутимо пожала плечами и задрала рукав. Все увидели на внутренней стороне левой руки горизонтальные шрамы. В свете камина они казались серебристо-розовыми на ее смуглой коже.

Аби давно их заметила и гадала, был ли это несчастный случай на производстве в Милмуре, или, что более вероятно, учитывая тяжелое детство Рени, она сама где-то сильно поранилась. Оказалось, ни то ни другое.

– Это – мой самый младший из старших братьев, Микки, а это дядя Уэсли, брат моей мамы, – сказала Рени, показывая на два шрама. – Отправлены в Бор. Это мама, она в Эджмарше, папа – в тюрьме в Фелфилде. Мой старший брат Патрик на АЭС в Дандженессе. А вот этот посередине – Деклан, он в Портсбери. Мне было всего восемь, когда нас разлучили, и я боялась, что забуду о них, вот – напоминалка. Но до прошлого года, пока док не нашел меня, я не знала, куда их всех отправили. Во время одной из игр я стояла на стреме, а Асиф зашел на сервер местного Бюро кадров. Он – гений, мгновенно вытащил мой файл. Теперь я все знаю о своей семье.

Воцарилось тягостное молчание.

– Так что, – улыбнулась Рени, глядя на Мидсаммер, – я знаю, где находится Бор.

– Для тех, кто менее осведомлен, чем Рени, – сказала Мидсаммер, – Бор – это британская житница, огромная сельскохозяйственная область, Спецзона безвозмездной отработки, самая большая на территории Великобритании. Сюда отправляют людей со всех крупных городов средней полосы – Ноттингема, Шеффилда, Донкастера и Линкольна. Линкольн ближе всех расположен к нашему поместью. На полях работают в основном мужчины. Женщин там мало, они заняты на переработке и упаковке, женщин этого региона обычно отправляют в Эджмарш, что означает: семьи разделяют – еще одно тяжелое и совершенно ненужное испытание для простых людей. В Боре также есть лагеря пожизненного заключения.

Место позаимствовало свое название у реки, протекающей по его территории и впадающей в Северное море. Вы, вероятно, знаете, что «бор» означает «приливная волна в устье реки», поэтому направление ее потока меняется с приливом. В Боре построена разветвленная система оросительных каналов, но их не хватает, и постоянно нужно строить новые. На эту работу отправляют бригады, сформированные из приговоренных к пожизненному заключению, считается, что эти ребята совершили самые тяжкие неполитические преступления. Политические преступники, как вы знаете, провозглашаются про́клятыми и отдаются в руки Крована. Но на самом деле в эти бригады попадают и мужчины, совершившие незначительное правонарушение.

– Дядя Уэс, – твердо констатировала Рени. – Самое страшное, что он делал, – воровал вещи. Довольно много вещей воровал, но другого зла он, заметьте, никому не причинял.

– Именно так. Мы с матерью годами выслушиваем жалобы об условиях жизни в этой Спецзоне. Когда мой дядя был канцлером, мы надеялись, что в Боре произойдут перемены к лучшему. Не трудно догадаться, кто похоронил все реформы, даже не созвав Совет юстиции. Уиттем Джардин со своей кликой. Так что, когда об этом узнают ребята, с которыми я поддерживаю связь, страшно представить, что начнется.

– Я как раз об этом и думаю, – сказала Дина, подавшись вперед. – Одного Милмура было недостаточно. И тогда мы не знали, как власти отреагируют на протесты. Теперь знаем – подавят силой. Итак, мы можем поднять город рабов, протест должен быть мирным, но всеобщим. Мои люди в Риверхеде готовы организовать забастовку, подобную той, что устроил твой брат, Аби, но только не на одном заводе, а по всему городу.

– Но мы должны попробовать и нечто более радикальное. Разрушительно ударить в самое уязвимое место системы и выбрать такое, где сложно применить репрессии. Протестовать не на улицах, где людей можно окружить и расстрелять. Не там, где есть стены, по которым можно людей размазать. Бор в этом смысле идеальное место.

Члены клуба внимательно слушали.

– Масштабный подход, так? – уточнила Хильда. – Одновременные действия в Риверхеде и Боре привлекут к себе всеобщее внимание. У людей появится идея. И она будет распространяться как круги по воде.

– Именно.

– У меня есть идея, – раздался голос Асифа, которого из-за камина было едва видно. – Хочу сразу сказать, она ужасная, но…

– Не тяни, выкладывай! – почти хором потребовали члены клуба.

– Мы пытаемся изменить общественное мнение. Вдохновить людей встать и высказаться. Хотя большинство из нас не имеют четкого представления о возможностях Дара. Мы знаем только то, что Дар обеспечивает Равным власть. Поэтому я подумал… – Асиф замолчал и заерзал на стуле сильнее обычного.

– Продолжай! – Оз хлопнул его по плечу. – Своей идеей ты нас не напугаешь до смерти.

«Любой идеей можно и напугать, и одновременно вдохновить», – подумала Аби.

– Я подумал, мы должны сказать людям, я имею в виду простых людей, потому что Равные это и так знают… – Асиф сглотнул, так что адамово яблоко судорожно перекатилось по его худой шее. – Сказать, что Дар Мейлира был уничтожен. Если люди узнают об этом, они поймут, что Равные тоже… уязвимы. Пусть Дар разрушил не простой человек, а другой Равный, но это все равно будет знаком.

Предложение Асифа было встречено оглушительной тишиной.

– Я знал, что это ужасная идея, – простонал он, закрывая лицо руками. – И я ужасный человек. Забудьте обо мне.

– Нет. – Это сказала леди Армерия.

Аби напряглась. Настал момент, когда терпению леди Треско пришел конец, и сейчас она выдворит весь этот клуб из Хайвителя, чтобы за закрытыми дверями без посторонних пережить обрушившееся на нее горе. Но она произнесла:

– Нет, это отличная идея. И хотя Мейлир ушел, но его идеалы останутся жить в ваших делах. Как его мать, я даю вам свое благословение.

И у клуба появилась новая миссия. Дина с Озом и Джессикой поедут в Риверхед. Рени приклеилась к наследнице Мидсаммер, и не только потому, как подозревала Аби, что она надеялась с ее помощью найти в Боре членов своей семьи. Асиф, Хильда и Тильда останутся в Хайвителе, по анонимным каналам будут распространять информацию о Мейлире. Кроме того, они поставили перед собой цель – взломать верхний уровень системы администрации Риверхеда.

А что же Аби? Что ей делать? Благодаря Люку клуб принял ее и доверяет ей. Но она не чувствовала себя его полноценным членом. Ей были очень близки взгляды Мейлира, но он погиб. И хотя Аби знала, что Бодина не ставит ей в вину трагедию в Эйлеан-Дхочайсе, тем не менее она была и остается единственным свидетелем тех печальных событий. Аби подозревала, что в отношениях Мейлира и Бодины она навсегда будет тем человеком, кто стал причиной их вечной разлуки.

И потом… Потом существовал факт: Дина, как и Мейлир, и Армерия, и Мидсаммер, – Равная.

Аби не до конца понимала, почему этот факт так важен, но он был важен. Разве может что-то измениться, пока простолюдины ждут, что Равные изменят их жизнь к лучшему?

И разве Аби подписывалась вместе с Диной отправиться в этот политический крестовый поход, задуманный Равной? Ничего подобного не входило в ее планы. Она пришла в Хайвитель только с одной целью – вытащить Люка из страшного замка Крована. Но пока она терпела неудачу.

– А спикер Доусон знает об этом? – услышала Аби собственный голос. – Она представляет интересы простолюдинов в парламенте и сама простолюдинка.

Разговор повернул в новое русло. Ей ответила Армерия Треско:

– Это интересный вопрос. Наблюдатели парламента имеют мало влияния и еще меньше власти. Ну а сейчас они и это потеряли, Уиттем Джардин отстранил их.

– Мой дядя Уинтер хотел ввести спикера в Совет юстиции, – сказала Мидсаммер. – Он надеялся, что это будет один из его последних актов, прежде чем через два года истечет его срок; он пытался заручиться поддержкой. Но это была не популярная идея. Лорд Джардин совершил переворот, и убийство моего дяди стало излишним; если бы не это обстоятельство, я бы предположила, что в тот вечер мой дядя действительно был намеченной целью и что мотивом было предотвратить его реформы.

– Не знаю насчет Ребекки Доусон, но я скажу, кто нам может быть интересен, – ее сын Джон Файерс.

– Ее сын?

Аби впервые слышала о сыне Доусон и не могла понять, в связи с чем его вспомнили.

– Он ее помощник. Выполняет черную работу: выслушивает жалобы людей, пытается взаимодействовать с администрацией городов рабов, борется с Бюро распределения кадров и тому подобное. Я встречалась с ним несколько раз по поводу условий жизни и труда в Боре.

Аби готова была высечь себя за собственную глупость. Выясняется, что существует человек, который мог бы заняться делом Люка сразу же, как только их семью разделили и Люка одного отправили в Милмур. Если бы она тогда знала! Люк мог вернуться в семью еще до знакомства с Мейлиром Треско. И он бы не попал ни в один из тех ужасных переплетов, что привели к трагедии.

Аби почувствовала такую глубокую печаль и безысходность, что обхватила руками колени, чтобы они не задрожали.

Скорее всего, Файерс ничего не смог бы сделать.

Но все же…

Правда заключалась в том, что у Аби не было обнадеживающих вариантов спасения Люка. Их последняя попытка закончилась катастрофой. Спикер Доусон лишилась и того призрачного влияния, какое имела. Сильюн Джардин вместо ответа дал Мейлиру какую-то левую отмазку. Она знала, что клуб хочет спасти Люка. Тем не менее Дина продолжала настойчиво убеждать всех, что свержение Уиттема Джардина – самое главное. Но Аби не может просто ждать.

Есть шанс, что Файерс поможет ей? Скорее всего, нет.

Но он такой же простолюдин, как и она, и он лучше ее знает, как ориентироваться в мире Равных и на какие рычаги нажимать.

Люк доверился Равному – Мейлиру, – который скрыл, кто он на самом деле, а потом Люка использовал для своих личных целей другой Равный – лорд Рикс. Аби посмотрит, какую помощь она может получить от себе подобного, и одновременно будет помогать Дине в ее великом начинании.

– Я пойду и поговорю с ним, – заявила Аби. – Я имею в виду Файерса. Если вы, конечно, не будете возражать против моей кандидатуры. Я выясню, стоит ли нам привлечь его к этому делу, и, возможно, у него в городе найдутся полезные для нас контакты. Пожар может охватить всю страну, но, если мы не зажжем искру в Лондоне, у нас не будет надежды на успех.

– Только высунешь нос, служба безопасности сразу же тебя сцапает, – заметила Джессика.

– Есть иные способы, – сказала Мидсаммер. – Хитрые манипуляции Даром. Я к ним постоянно прибегала, пока находилась в одной из этих ужасных школ-интернатов, с их помощью мне удавалось улизнуть в деревню к своей подружке.

– Мы можем научить тебя, как себя вести и какую одежду надевать, чтобы не привлекать внимания видеонаблюдения, – сказала Тильда. – Асиф сможет исказить твое векторное изображение, которое хранится в центральной базе данных системы безопасности. Мы не можем удалить или заменить его, потому что система подаст сигнал о попытке несанкционированного вмешательства, но… небольшая корректировка, и все – программа распознавания лиц перестанет тебя узнавать.

– А я, – вставила свое слово Рени, – подстригу тебя так, что мама родная не узнает.

Вопрос, таким образом, был решен.

Спустя двадцать четыре часа у Аби была стрижка, которую, поднатужившись, можно было описать как «асимметричный боб», а ее песочный блонд стал на несколько оттенков темнее. Они с Рени настороженно следовали за Мидсаммер по улицам Хакни[5].

Район относился к неблагополучным. Стены домов были разрисованы граффити. Простые люди жили именно в этом районе Лондона, неофициально носившем название Ист-Энд. Аби никогда раньше не видела эту часть столицы.

Обычно все посещали великолепный центр города и любовались красотой Дома Света, площадью Горреган и Гайд-парком. Центр населяли Равные и состоятельные люди из других стран, где элита владела Даром. Но не только из этих стран, время от времени случались скандалы: правоохранительные органы США или Франции ловили своих бизнесменов, которые незаконно занимались бизнесом в Великобритании. В западных районах Лондона селились финансово благополучные дипломированные специалисты. Как правило, эти люди проходили безвозмездную отработку в раннем возрасте и успевали сделать успешную карьеру. Но мало кто, констатировала Аби, мог поставить свою жизнь на десятилетнюю паузу.

Хотя система была сконструирована таким образом, чтобы понуждать людей отправляться на отработку как можно раньше. Государство хотело труда молодых и здоровых, а не пожилых людей. Поэтому дети наследовали безвозмездную отработку любого родителя, который умер до ее начала. Большинство родителей хотели свести к минимуму риск передачи такого ужасного бремени своим детям и незамедлительно отправлялись на безвозмездную отработку, как только их дети вырастали и покидали дом.

Однако так поступали не все. Были такие, кто беспечно игнорировал свои обязательства до пятидесяти пяти лет – крайнего срока начала отработки. То, что они ради собственной свободы ставили под угрозу судьбу своих детей, было еще одной причиной, почему в городах рабов к этим «упертым» относились с презрением и давали им самую тяжелую и неприятную работу. Аби продолжала считать таких людей эгоистами, но теперь она видела, как хорошо работает система. Родители, которые откладывали свою отработку, заслуживали неодобрения, но конечным бенефициаром являлось государство; оказывая, таким образом, давление, оно принуждало проходить отработку в молодом возрасте.

Ход мыслей Аби прервался, когда Мидсаммер остановилась возле какого-то невзрачного дома с окнами, наполовину закрытыми жалюзи. Он не был похож на офис политика, но, возможно, именно в этом и заключалась идея. Мидсаммер постучала в дверь. Ответа не было. Она достала телефон – изящная модель Евросоюза, запрещенная для простолюдинов, с выходом на международные линии и безлимитным интернетом, – и набрала номер.

– Джон, – повелительно сказала Мидсаммер, – к тебе гости. – Она отключилась и повернулась к Аби и Рени. – Он симпатяга, правда на мой вкус слишком красив, но сейчас сами увидите.

Дверь приоткрылась, и высунулась голова. Мидсаммер их не обманула. Джон Файерс был исключительно красив. Короткие каштановые волосы и небесно-голубые глаза, и эти глаза вопросительно уставились на Аби.

– Я тебя уже где-то видел, – сказал он.

Ужас охватил Аби. Неужели видел? И как он узнал ее? Ведь они предприняли все меры предосторожности. Всем видом Мидсаммер говорила, что ей нечего бояться Джона, он – союзник. Но Аби все равно чувствовала, как задрожали ее колени. Чтобы успокоиться, она оглянулась назад. Если он видел ее, значит и она его видела. Только в одном случае она могла не заметить такого красивого мужчину, как Джон, если она была с Дженнером. И это помогло ей вспомнить.

– Ты приезжал на третьи дебаты, – сказала Аби. – Со спикером.

– А ты была какой-то помощницей, – подхватил Джон. – В Кайнестоне, в тот вечер, когда взорвалось Восточное крыло.

Они оба улыбнулись.

– Не лучшее место для общения мы выбрали, – сказал Файерс, широко открывая дверь. – Входите.

Он поставил чайник и зашуршал, открывая пачку печенья.

– Только печенье с заварным кремом, – печально вздохнул он. – Боюсь, бурбона не осталось.

Рени успела схрумкать полпачки печенья, пока Аби рассказывала Джону о тяжелом положении Люка. Когда она закончила, он откинулся в своем скрипучем кресле и прищурился:

– Итак, если твой брат этого не делал, если его принудил Равный, то кто?

Аби колебалась. Они изначально обсуждали вариант сдать лорда Рикса, но тогда Мейлир с Диной не поддержали эту идею и вместо этого настояли на плане спасения Люка. Лорд Рикс помогал Мейлиру, когда тот был в Милмуре, а Дина была его крестницей. Именно поэтому они отказались его сдавать?

Но сейчас Мейлир мертв, а Дине Аби ничего не должна. И если Равная не готова ради Люка предать огласке преступление своего крестного отца, то Аби может сделать это без зазрения совести.

– Лорд Рикс.

Новость застала Файерса врасплох.

– Если он сочувствует нашему делу, он хорошо это скрывает. Да, припоминаю, я слышал, что он по некоторым вопросам имеет особое мнение. Например, у него репутация человека, который голосует против строгих условий содержания под стражей и особых методов допроса. Думаю, все просто решили, что он излишне чувствительный. А наследник Мейлир не высказывал предположение, почему лорд Рикс мог желать смерти лорду Джардину?

Что рассказал ей Мейлир тогда, в саду, несколько недель назад? Что лорд Рикс когда-то любил простую девушку, а лорд Джардин отправил ее в город рабов. Как странно, что одна-единственная подлость, случившаяся четверть века назад, породила тайную ненависть, которая выплеснулась только сейчас, привела к смене власти и сломала столько судеб простых людей?

– Он любил простолюдинку? – презрительно усмехнулся Файерс. – Разве? Ты же знаешь, Абигайл, что это за люди. Разве они могут полюбить кого-нибудь из нас?

– Эй! – крикнула Мидсаммер, она непринужденно устроилась в углу невзрачного потрепанного дивана, словно была обычным жителем Хакни, а не наследницей одной из старейших британских фамилий. – Ты же знаешь, что с любовью все не так просто. Человек может влюбиться вне зависимости от того, Равный он или простолюдин, мужчина или женщина. Что такое любовь? Это сила. Во время безвозмездной отработки девушка может думать, что она любит своего хозяина, но, пока служит, она не может свободно впустить любовь в свое сердце.

– Дженнер мне не хозяин! – почувствовав себя уязвленно, возмутилась Аби.

– Я вообще говорю, – резюмировала Мидсаммер. – Но если ты приняла это на свой счет, то вот вам и пример: Дженнер может быть лучшим из всех Равных, но он при всем при том остается одним из Джардинов. И если бы Джардины добились своей заветной цели, то мы бы все – и Равные, и простолюдины – безвозмездно работали исключительно на них.

Аби вознегодовала. Дженнер не такой. У него нет Дара, и он не может ее принудить делать что-то против ее воли.

И все же Мидсаммер была права. Аби испытывала раболепный страх, когда еще год назад зачитывалась романами, в которых горячие парни, владеющие Даром, заставляли простолюдинок беспрекословно им подчиняться. Но сейчас она знала, что стало с женой Собаки и матерью маленькой Либби. Знала, что можно сделать Даром, и это было не эротично, а жестоко и наводило ужас. То, как безвозмездная отработка коверкала человеческие отношения, было еще одной причиной ненавидеть Равных.

– Итак, что нужно сделать с информацией о лорде Риксе, – начал Файерс, дипломатично возвращая разговор в первоначальное русло. – Ее нужно вложить в правильное ухо. В последнее время я наблюдаю за наследницей Боудой. Светская львица. С огромным энтузиазмом посещает все светские мероприятия. В данный момент она считает Джардина своим союзником, и такая информация может быть для нее весьма ценной. Я знаю, что лорд Рикс ее крестный отец, но Боуда не тот человек, который будет держаться за человеческие привязанности, когда на кону ее восхождение на олимп власти. Если Боуда пойдет на конфронтацию с лордом Риксом и публично предъявит ему обвинения, тогда мы сможем его уничтожить, а мне это позволит завоевать ее благосклонность. И хотя это вряд ли приведет к немедленному освобождению твоего брата, это может подвести Боуду к решению о помиловании, когда, скажем, канцлер Уиттем наградит ее местом председателя Совета юстиции. Что ты по этому поводу думаешь, Аби Хэдли? Мне следует ей рассказать?

Аби была ошеломлена. Джон рисовал картину наилучшего развития ситуации. И он не давал ложных обещаний о немедленном освобождении Люка. Он рассуждал логично и честно.

Аби посмотрела на Мидсаммер, она искала у Равной одобрения и поддержки. Наследница молча пожала плечами, но улыбнулась.

И действительно, ведь она уже дала Файерсу информацию о лорде Риксе. Теоретически, процесс запущен, и она уже не в силах его остановить.

– Мне кажется, вырисовался план, – ответила Аби.

Из другого конца дивана послышалось громкое шуршание – Рени скомкала пустую пачку из-под печенья.

– Знаешь, – сказала Рени, – чтобы строить планы дальше, требуется еще печенье.

15

Сильюн

«Это реально существует, или мне только кажется», – думал Сильюн, следуя по коридору и на ходу проводя пальцами по облицовочным панелям из темного дерева.

Если быть более точным, Сильюн хотел понять, касается ли он кирпичей Орпен-Моута, который они с тетей Терпи за несколько недель подняли из пепелища. Эта задача оказалась гораздо более сложной, чем восстановление взорванного Восточного крыла Кайнестона. Или он шел по коридорам и комнатам поместья, отраженного в воспоминаниях тети Терпи, где они встречались долгие годы, пока она лежала в полном забытье в своей постели?

Сильюну важно было это понять. Его беспокоило то, что он не чувствовал четкой границы между материальным миром и миром, отраженным в памяти.

Для него этой границы не существовало. Два поместья накладывались одно на другое без заметных глазу переходов, и Сильюн свободно входил и в то и в другое.

Ключом различения служила мебель. Восстановленный Орпен-Моут оставался не полностью меблированным: мама и Дженнер подыскивали среди обстановки всех семейных домов и поместий подходящие предметы и отправляли их сюда. До пожара в Орпен-Моуте было много антиквариата и произведений искусства: гобелены и рыцарские доспехи, богатейшая библиотека, где хранился кедровый ларец с дневниками Кадмуса Парва-Джардина.

Конечно, Сильюн знал, что только один из двух домов был «реальным», в смысле, физически существующим в данный момент времени. Но Орпен-Моут, отраженный в памяти тети Терпи, который он посещал в детстве, иногда проявлялся и ощущался не менее реальным. В некоторых коридорах и проходах можно было растеряться и не понять, в какой из двух версий находишься.

Не вызывал сомнений только третий Орпен-Моут – тот, что был создан Даром.

Он был построен не из дерева и камня, не из воспоминаний, а из энергии. Он существовал в том мире света и тени, который открылся Сильюну в тот день в парламенте. Реальность, полностью состоящая из Дара и его отсутствия. Все в ней было либо пустотой, либо росчерками света – золотом на листе черной бумаги.

Это был мир, который он должен был увидеть сегодня.

Сильюн практиковался и теперь был более опытен, чем тогда в Вестминстере. В тот день – день его усыновления и беседы с Мейлиром Треско – он увидел мир света случайно. Сейчас он сможет увидеть его по собственной воле.

Сильюн закрыл глаза и открыл их в сияющие очертания Орпен-Моута. Как и в Вестминстере, предметы и пространства становились видимыми, только если в них присутствовала сила Дара.

Этот лучезарный Орпен-Моут не был пустым материальным пространством, как, например, Лондон, построенный руками, но не Даром. Они с тетей Терпи волшебным образом воссоздали дом, и он виделся фундаментально прочным, как любой объект в материальном мире, хотя был сотворен из тускло мерцающего золотого света.

В этом не было ничего удивительного. На протяжении веков Орпен-Моут был пронизан магической силой, не говоря уже о последней реконструкции. Сильюн повернул голову налево. В мягком сиянии оконного стекла виднелась блестящая трещина, – возможно, в детстве Кадмус Парва тайно восстановил стекло, разбитое неудачно брошенным мячом. Сильюн поднял голову, сияющие золотые ленты обматывали дымовую трубу, Дар какого-то благоразумного лорда или леди скрепил ослабшую со временем кладку.

В старинном поместье не было уголка, которого бы не коснулся Дар его обитателей. Внизу Сильюн видел мерцающие золотые струи в воде, которая текла по рву и каналам, – практический ум Кадмуса Парвы заботился, чтобы вода всегда оставалась чистой.

Когда-то Дар был таким же насущным в повседневной жизни Равных, как еда.

С введением безвозмездной отработки Дар отошел на второй план. То, что раньше делалось с помощью Дара, подменили рабским трудом. Это дало Равным свободу не пользоваться Даром – пусть Бездарные кухарки и экономки раздают указания таким же Бездарным рабам.

В результате Равные так много потеряли – они утратили близкую связь со своим Даром, разучились видеть масштаб его возможностей.

Сильюн прошел по очерченному светом коридору и дальше вверх по лестнице. В обоих домах – в восстановленном и сохраненном в памяти – эта лестница была самая обычная и довольно темная, с гладкими перилами, широкими стертыми ступенями. И эту лестницу тоже окутывал легкий полумрак. Здесь ему не потребовалось прилагать много Дара, здесь он ощущался едва уловимо.

Но наверху лестницы полыхало сияние, соперничающее с сиянием Дома Света.

В шкафу.

Это был большой встроенный шкаф для белья, которым не пользовались. Точно такой же бельевой шкаф был в отраженном в памяти Орпен-Моуте, тем пользовались ежедневно. Сильюн открыл дверцу и провел руками, чувствуя гладкое дерево пустых полок здесь, а также жесткие, прохладные простыни, хранящиеся там, в юности Эвтерпы.

Но в третьем световом Орпен-Моуте это пространство служило совершенно иной цели. Сильюн недоумевал, откуда он мог это знать. Он поежился.

Сильюн удерживал реальность, чтобы свет Дара просвечивал насквозь и настоящее, и недалекое прошлое, и все уровни ниже. Орпен-Моут был палимпсестом энергии. И потому сиял сквозь века. Сильюн устремился вниз и вынырнул в том же самом месте.

Сияние Дара, как огонь, охватило шкаф. Свет здесь был таким же абсолютным, как темнота в пещере. Ослепленный, он ничего не видел. Пришлось довериться иным органам восприятия, чтобы понять – он здесь не одинок.

В ослепительном свете жизнь начиналась и обрывалась. Надрывные вопли женщины. Крик младенца. Сдавленные рыдания мужчины.

У Сильюна на затылке зашевелились волосы. Дар пульсировал во всем его теле, даже в мочках ушей и под ногтями.

Шкаф был отделен панелями от спальни, частью которой он был изначально. Когда-то это было единым пространством – большой комнатой. Сильюн повернулся на месте кругом. Внутреннее чувство подсказывало ему, что где-то здесь стоит кровать, где четыре столетия назад в родах мучилась первая жена Кадмуса. Здесь родился их сын Сосиджинес, служанка перерезала пуповину, прежде чем передать ребенка отцу.

И здесь Кадмус отнял у своего сына Дар. Жестокость этого поступка прожгла несколько веков.

Почему он так поступил? И как он это сделал?

Сильюн пошел вперед. Какой-то, не самый активный, участок мозга твердил, что в восстановленном Орпен-Моуте он не сможет пройти сквозь стенку шкафа, отделяющую его от спальни. Но либо стена была нереальной, либо он был нереальным, потому что Сильюн беспрепятственно шел вперед.

И он увидел их – три ярких огня.

Пригляделся.

Нет, это был не огонь. Каждый – сплетение тысяч огненных нитей.

Два ярко пульсировали, нити третьего огненного клубка мерцали и гасли, как гаснет фитиль. И это был не Сосиджинес, впоследствии ставший Бездарным. Его новорожденная форма сияла. Нет, угасала его мать.

Именно так люди и умирают.

Потеря Дара не означает смерть, это продемонстрировал Мейлир Треско, это ежедневно показывает Дженнер. Но что совершенно очевидно – со смертью уходит и Дар.

Как загипнотизированный, Сильюн наблюдал за Кадмусом.

Кадмус не совсем понимал, что он делает. Но его дневники, которые Сильюн читал и перечитывал в библиотеке отраженного в памяти Орпен-Моута, дали ему ключ к пониманию. В них его предок связывал ужасную ночь смерти жены с бездарностью рожденного сына. Но он никогда не осознавал – или не хотел этого признавать, – что он был причиной этой бездарности.

Поступок Кадмуса был интуитивным, бессознательным. Но световая структура дома запомнила его.

И пока Сильюн наблюдал за ним, он наконец понял.

Он видел, как Кадмус прикрепил один конец нити Дара ребенка к золотой нити его матери, а другой конец к своей. Три Дара соединились и сложно заплелись в один золотой шнур. Кадмус пытался удержать свою жену и не дать ей уйти в смерть. Хотел крепко-накрепко заякорить ее дух в жизни.

Сплетенный шнур держал крепко. Но Дар его жены ярко вспыхнул и погас вместе с ее жизнью.

Сгорела и ее нить, в темноте что-то шипело – Дар Сосиджинеса. Кадмус отскочил, и соединившая их нить порвалась. Крохотный золотистый огонек уплыл в полумрак. Оставшаяся часть огня металась и наконец прилепилась к якорю – Кадмусу.

Вместо трех огненных клубков нитей в комнате остался один.

И хотя Сильюн не мог ни слышать, ни видеть этого, он почувствовал звериный вой Кадмуса, пронзивший тело Сильюна. Он закрыл глаза и задрожал.

Звон ножей заставил Сильюна оглянуться. Ножи были так близко, что он ощущал движение рассекаемого ими воздуха.

Сильюн сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить внутреннее равновесие, отгоняя грозившие захлестнуть его эмоции на безопасное расстояние, чтобы внимательно исследовать их позже.

– Ты делаешь успехи, – сказал он, поворачиваясь и открывая глаза в реальный мир. – Хотя ты еще недостаточно хорош, чтобы я позволил тебе меня побрить.

Собака ухмыльнулся и лязгнул ножами на перчатке Черного Билли. На них видна была засохшая кровь.

– Я не брить собираюсь твоего кузена Рагнара.

Сильюн посмотрел на то, что Собака держал в другой руке, и закатил глаза. Опять!

– Не мог, что ли, добыть хороший стейк? – поморщился Сильюн. – Каждый вечер выбирать кости из моего ужина становится утомительным.

Собака потряс двумя кроликами, которых держал в руке, и рассмеялся своим отвратительным лающим смехом:

– Скажи спасибо, что не притащил барсука.

Сильюн снова поморщился.

– Что-нибудь интересное… там, в шкафу?

– Ты не поверишь, – ответил Сильюн, вытирая потные ладони о джинсы. – Нашел то, о чем нужно будет подумать. Давай я поставлю чайник, а ты пока разделаешь кроликов.

На кухне Сильюн налил воду в кофейник и наблюдал, как Собака ловко орудует инструментами Черного Билли. Он действительно преуспел в этом деле. И с Рагнаром разделается в одно мгновение.

– Ты сегодня не очень болтливый, – заметил Сильюн.

– Кажется, я только что увидел, что я сделал со своим братом. В некотором смысле – с ними обоими. – Собака на мгновение замер, потом завершил разделку кролика. – Готово, – проворчал он.

– В детстве, когда мы были маленькими, я забрал у Дженнера его Дар. Это единственное объяснение, почему я такой сильный, а у него Дара нет вообще. Но я ничего не помню об этом. Должно быть, я был слишком мал.

– Значит, ты уже с рождения был плохим мальчиком! – смеясь, захрипел Собака.

– Твои слова ранят меня. Это только предположение: моя сила и полное отсутствие Дара у Дженнера не могут быть простым совпадением. Но я никогда не понимал, как это могло случиться. Как можно было, еще ползая в подгузниках, совершить такой отвратительный поступок. Из дневников Кадмуса, которые я читал, было ясно, что он сделал то же самое, даже не подозревая об этом. Так я понял, что Дар можно отнять случайно. Бессознательно. Следуя логике, мне захотелось выяснить, можно ли это сделать сознательно, и тогда я позволил себе небольшой эксперимент с Гаваром и его дочерью.

Это был не самый счастливый час в жизни Сильюна. Он сделал паузу и налил себе очередную чашку кофе. И сам выпил весь кофейник. Зачем предлагать Собаке? В перчатке Черного Билли он не смог бы поднести чашку ко рту, не отрезав себе носа.

Собака заинтригованно смотрел на него и молчал. И хотя Сильюн знал, что этот человек не может причинить ему ничего плохого, взгляд Собаки вызывал у него тревогу. За Собакой числилось три долга: за имя жены, за побег и за жизнь. Но чья это будет жизнь?

Сильюн потрогал рукой горло. Каково это, чувствовать сталь ножа и собственную теплую кровь, льющуюся на грудь?

Он отогнал тревожные мысли и продолжил:

– Я попытался выяснить, может ли Дар перетекать между родителем и ребенком. Я хотел попробовать перелить немного Дара Гавара его незаконнорожденной дочери. Но тогда я делал это вслепую. Только в прошлом году я увидел Дар и только несколько недель назад стал видеть его достаточно отчетливо, чтобы понять, как можно им манипулировать. Честно скажу, эксперимент с Гаваром прошел неудачно. Но такова природа эксперимента, ты их повторяешь до тех пор, пока не получишь положительный результат. Я знал, мое воздействие скажется на Гаваре – начнутся головные боли. Он всегда был вспыльчивым, а стал еще более неуравновешенным. И ты знаешь, чем это закончилось той ночью у ворот. Я хотел посмотреть, сможет ли малышка Либби их открыть. Возможно, я перешел допустимую границу, и Гавар сорвался. Все закончилось очень печально.

Не просто печально, если посмотреть правде в глаза, это была его непростительная ошибка. Вмешательство Сильюна укрепило узы между отцом и ребенком. Но он не предполагал, что Гавар придет в такую ярость, когда Лия решит сбежать вместе с их дочерью.

Сильюн вспомнил, как Лия, смертельно раненная, лежала на холодной земле. Ледяную ярость Гавара и его слова: «Никто не может украсть то, что принадлежит мне». А ведь он по-настоящему, горячо ее любил. Вот такой вышел кошмар. Дженнер склонился над умирающей Лией. Сильюну оставалось только удалиться.

И Дженнер кричал ему вслед: «Сильюн, разве ты ничего не можешь сделать?!»

Он ничего не мог сделать.

«Никто не может изменить того, что уже случилось. Даже я», – ответил он тогда брату.

Нельзя удержать человека, уходящего в смерть. Этого не мог сделать Кадмус Парва у постели умирающей жены. И Сильюн у ворот Кайнестона.

Есть такие дела, которые неподвластны даже Дару.

– Ну, хватит на эту тему, – сказал Сильюн, спрыгивая со стола, на котором сидел, и заглядывая через плечо Собаки. – Я не буду возражать, если ты добавишь немного черного перца. Вчера было ужасно невкусно.

– Завтра сам будешь готовить! – прорычал Собака. – Я уезжаю на рассвете. Есть работа. Твой кузен не успеет понять, что впилось ему в глотку.

Он щелкнул стальными пальцами, прежде чем взял в руки второго кролика и одним отработанным движением мастера вспорол шкурку по всей длине тушки.

И в этот момент у Орпен-Моута сорвало крышу.

16

Сильюн

Собака зарычал, и если бы Крован превратил его в настоящую собаку, у него бы на загривке шерсть встала дыбом.

Кирпичи вибрировали и рассыпались, превращаясь в пепел, которым они были до тех пор, пока Сильюн с тетей Терпи не начали восстановление поместья. Сильюн поднял голову и увидел ночное небо. На его глазах звездный рисунок начал искажаться. Со стен на пол с шумом посыпались кастрюли и сковородки, их формы размывались, таяли.

– Сюда, быстро! – крикнул Сильюн.

Собаку не нужно было подгонять. Едва они успели выбежать из кухни, стены рухнули, выдохнув клубы пыли. Доски пола у них под ногами обугливались и рассыпались. Сзади раздался страшный грохот – огромная кованая люстра в холле рухнула на каменные плиты пола.

Сильюн обеими руками толкнул входную дверь и вынес ее. Но где же тетя Терпи?

Это было уже не в первый раз.

В течение последних недель отдельные части дома время от времени вновь превращались в руины. Сильюн мог войти в комнату и оказаться на пепелище, стен нет, над головой открытое небо. Так выплескивалось горе тети Терпи, ее мощный, разрушительный Дар вырывался и уничтожал то, что они вместе восстановили. Сильюн делал паузу, а потом они снова брались за работу.

Но сегодня это было слишком. Если тетю вовремя не остановить, она разрушит дом полностью.

– Здесь! – рявкнул Собака, указывая на розарий у дома.

В слабом лунном свете Сильюн увидел тетю Эвтерпу, она стояла на коленях и в отчаянии руками скребла землю. Она была в том же состоянии, что и в тот день четверть века назад, когда горе, охватившее ее после гибели родителей, разрушило Орпен-Моут. Тогда Уинтерборн Зелстон сумел ее успокоить, и Эвтерпа успокоилась на целых двадцать пять лет, пока Сильюн не нашел тетю в этом же саду в пространстве ее воспоминаний.

Сильюн подбежал к Эвтерпе, схватил ее за содрогавшиеся от рыданий плечи и поставил на ноги.

– Перестань! – крикнул он. – Перестань. Все рухнет.

На худом и бледном лице тети Эвтерпы глаза казались огромными. Версии Орпен-Моута мерцали и накладывались одна на другую. И она снова стала похожа на больную девушку, с которой он познакомился в саду роз, делившуюся с ним своими детскими воспоминаниями, когда они гуляли вдоль рва, наполненного водой.

Она стала ему другом. Почти родной сестрой.

– Я скучаю, я не могу жить без него! – кричала Эвтерпа, и слезы ручьями текли по ее измазанному землей лицу. – Я не могу выносить эту вечную разлуку. Сильюн, ты должен был оставить меня здесь навсегда. В моих мечтах, что мой Уинтер завтра придет.

Сильюн сильно встряхнул ее. Оно нарастало – ужасной силы напряжение, которое они все почувствовали в Восточном крыле Кайнестона, перед тем как он разлетелся осколками. Казалось, что мозг раздувается внутри черепа и его взрыв – единственное спасение.

– Твой Дар, – прошипел Сильюн. – Контролируй его.

Подошел Собака. Он крутил головой, как будто хотел избавиться от невыносимого напряжения. Из носа у него текла кровь. Он залепил Эвтерпе пощечину.

– Ты убьешь нас всех! – прорычал он.

– Я хочу умереть! – кричала Эвтерпа. – Не хочу, чтобы мой Дар защищал меня от меня самой. Я хочу быть с ним.

Сильюн замер. Он отпустил тетю, и она снова упала на колени. Он закрыл глаза и открыл их в пространстве Дара.

Тетя Эвтерпа сияла так ослепительно, что Сильюн прикрыл глаза рукой. Необузданная сила этой женщины была удивительной. Она пульсировала ярче, чему у любого из известных ему Равных, – огненный шар энергии извивался и бился в пределах своей формы.

Он видел, что делал Кадмус? Может он вырвать нить и распутать ее клубок? Хватит у него мужества решиться на такое? Но надо что-то сделать. И Эвтерпа сказала, что хочет освободиться от Дара. Сильюн сгорал от любопытства.

Он наклонился и осторожно поднял ее голову. Где-то рядом, в чернильной темноте, не освещенной Даром, метался и выл Собака. Сильюн говорил тихо, но он знал, Эвтерпа его услышит:

– Я могу взять твой Дар, если хочешь.

Тетя Терпи ответила очень тихо, но он понял каждое слово:

– Возьми. Пожалуйста. Сделай это.

В мире, непохожем на реальный мир, в том, в который он попал, пройдя сквозь стену шкафа, Сильюн засунул руку в сердцевину сияющего клубка. И едва не вскрикнул от шока.

«Смотри внимательно», – приказал он себе.

И он смотрел. Нити Эвтерпы искрились и извивались, когда Орпен-Моут взлетел яркой вспышкой.

Безнадежно – нити пульсировали слишком быстро, чтобы его глаза могли четко видеть, чтобы его рука могла точно ухватить.

«Не смотри, – сказал себе Сильюн. – Чувствуй. Поймай нить».

Есть!

Источник движения. Сильюн ухватил его. Конец золотой нити горел у него в руке.

– Пожалуйста, – простонала тетя Терпи. – Возьми.

Но как взять? Сильюн совершенно не помнил, как он это сделал с Дженнером, но хорошо помнил, что поступок Кадмуса обернулся катастрофой.

Искры плясали между пальцами Сильюна. Он колебался. Затем широко открыл рот и засунул в него сияние.

И проглотил.

Это отец ищет в алкоголе? Ошеломляющее головокружение? Жалкую тень этого преследовал Гавар и его оксфордские друзья, когда он одиннадцатилетним мальчишкой застукал их склонившимися над одним из старинных зеркал мамы с пакетиком белого порошка? Почувствовал ли Дженнер хоть каплю подобного, когда Аби Хэдли поцеловала его?

Нет, тысячу раз нет. С этим ничто не могло сравниться. Ни сладостное ощущение тела любимого человека. Ни кресло канцлера и одобрение Равных.

Ничто в целом свете.

Сильюн не дышал воздухом. Он вдыхал чистейшую субстанцию Дара. Ощущал, как она текла от тети Терпи к нему. Он застонал и опустился на колени напротив нее. Они обнялись и держали друг друга, чтобы не упасть.

Тетя Терпи тускнела и таяла у него на глазах. Ее Дар пульсирующими толчками входил в него. Казалось, ему пересаживают новое сердце в то время, когда его собственное еще бьется.

У Сильюна закружилась голова. Внутри ее вращалась галактика.

Он запрокинул голову и широко раскрыл рот, позволяя Дару вливаться. Он чувствовал, как Дар волной бился в кончиках пальцев рук и ног, в ушах и глазах, будто ему мало места и он хочет вырваться наружу. Но Сильюн удерживал волну.

– Спасибо, – донесся до него шепот тети Терпи.

Ее поток света иссякал и наконец полностью потух.

Сильюн взвыл. Он бился в конвульсиях, упав на холодную землю. Потом облизнул губы и почувствовал вкус крови – должно быть, прикусил их. Подняв руку, он увидел, что она яркая, как солнце.

Сильюн отключился.

Стакан воды в лицо привел его в чувство.

– Не хотел, чтобы ты проспал ужин, – сказал Собака. – Знаю, как ты любишь пирог с кроликом.

Собака засмеялся, а Сильюн растерянно вытирал лицо. Он лежал в шезлонге в зале Орпен-Моута. И все было на своих местах. Стены не открывались в черноту ночи, поднял голову – крыша, а не звездное небо. Со стороны кухни вкусно пахло мясом, заставляя стонать желудок.

«Что случилось?»

Сильюн, должно быть, задал этот вопрос не себе самому, а вслух, потому что Собака ответил:

– Я принес ее в дом. Она в своей комнате. Спит. Затем пошел за тобой. Ты уже пришел в себя. И все это восстановил. – Он сделал широкий жест рукой. – Хорошая работа. Потом ты снова вырубился. Ну, хватит болтать. Пора ужинать. Сегодня твое любимое. – Собака поспешил в сторону кухни.

Сильюн провел рукой по лицу и влажным волосам и спустил ноги на пол. Попробовал встать, но ноги подкосились. Возникло то же самое чувство, что и в саду, после того как он проглотил Дар тети Эвтерпы. Он ощущал только две стихии – огонь и воздух.

Находиться в теле казалось более тягостным наказанием, чем быть про́клятым в замке Крована. Он вспомнил о Люке Хэдли. Но Люк может подождать еще один день.

На свинцовых ногах Сильюн дошел до стола. Сел, аппетит проснулся, когда он увидел, как Собака несет на большом фарфоровом подносе тарелку с пирогом. Мысли Сильюна вернулись к тете Эвтерпе.

Что она сейчас чувствует? Истощение? Освобождение? Опустошенность? Он не знал ответа. На протяжении многих лет было ясно, что ее Дар вызывает у нее отвращение. После смерти родителей Эвтерпа разрушила родовое поместье, после убийства Зелстона – Восточное крыло Кайнестона, и это напугало ее. И там, в саду, она умоляла его забрать у нее Дар.

Но не будет ли она потом сожалеть о своем решении? Сильюн был абсолютно уверен, что он не сможет вернуть ей Дар.

Собака вдруг остановился и вытаращил глаза. Сильюн, поворачивая голову, проследил за его взглядом.

Тетя Эвтерпа была в белом платье – скромное, в пол, с глухим воротником. Совершенно очевидно – свадебный наряд. Вероятно, более четверти века назад оно было куплено для ее несостоявшейся свадьбы. К волосам было приколото украшение из старинных кружев и жемчуга. Из-под платья выглядывали носки белых туфель.

– Вот и я, – сказала она. – Вы позволите?

Она подошла к своему обычному месту во главе стола, но не села, а сделала знак Собаке поставить блюдо перед ней.

– Спасибо, что составили мне компанию и были здесь со мной в течение последних недель, – продолжала Эвтерпа. – Спасибо тебе, Сильюн, за то, что ты все здесь восстановил. Лучшего племянника и желать нельзя. Прости, что не узнала тебя при нашей первой встрече.

Она рассмеялась легко и весело, как юная девушка, и посмотрела прямо на Сильюна такими же, как у него, темно-карими глазами из-под темных вьющихся волос, падавших, как и у него, на лоб. Они оба были Парва. Продолжали его линию. И это было их родовое гнездо.

– И особенно спасибо за сегодняшний день, – произнесла тетя Терпи.

Сильюну больше не нужно было покалывания в теле, чтобы чувствовать присутствие Дара.

– Пирог с кроликом – это любимое блюдо нашей семьи, – сказала она, ободрительно глядя на Собаку. – Когда мы были маленькими девочками, нас им часто баловали. Его мама, – она кивнула на Сильюна, – относилась к нему как к чему-то обыкновенному, но мне пирог всегда казался невероятно вкусным. И Уинтерборн его очень любил. Каждый раз, когда он приезжал, он просил его приготовить. Талия поддразнивала меня, говорила, что я потребую подать пирог и на наш свадебный банкет. И что же? Я потребовала.

Она улыбнулась, переводя взгляд от Сильюна к Собаке. Улыбка на безмятежном лице. Так похожая на улыбку Сильюна. И ее Дар теперь тоже принадлежал Сильюну. Он не чувствовал, что Эвтерпа сожалеет о его потере.

Сильюн протянул ей свою тарелку, когда она взяла лежавший на подносе нож, готовясь разрезать пирог.

– Столько любви, – тихо произнесла тетя Эвтерпа. – Мне есть за что быть благодарной. Большое спасибо.

Она подняла нож слишком быстро и слишком высоко и перерезала себе горло от уха до уха – теперь у нее не было Дара, чтобы остановить ее.

17

Боуда

Боуда не могла поверить в то, что́ Файерс, сын спикера, говорил ей. Ее крестный отец, лорд Рикс, стоял за убийством, совершенным в Кайнестоне во время третьих дебатов. И лорд Уиттем – он всегда на этом настаивал – был его истинной целью.

– Обида, нанесенная двадцать пять лет назад, – продолжал Файерс, стоя в ее кабинете. Он впервые попросил о конфиденциальной встрече. – К этому следует добавить ненависть к политике нового канцлера. Лорд Рикс всегда симпатизировал простолюдинам, только умел это хорошо скрывать.

– Скажи мне, как ты получил эту информацию, – настаивала Боуда. – Из какого источника.

– Пожалуйста, не надо! – запротестовал Файерс, когда она попыталась залезть ему в мозг. – Человек, предоставивший эту информацию, в будущем может быть нам весьма полезен, если мы не станем раскрывать его. Пожалуйста, позвольте мне сохранить в тайне его имя. Если вы сомневаетесь в достоверности, поговорите с Сильюном Джардином. Ему это тоже известно. Он шантажировал лорда Рикса, чтобы добиться усыновления и стать наследником Фар-Карра. Можете спросить самого лорда Рикса, хотя сомневаюсь, что он добровольно пожелает выдать свои секреты.

Боуда задумалась. Ей никогда не удавалось с помощью Дара провести ревизию в чужих мозгах. Возможно, она вообще не способна на это, что весьма унизительно. Но если бы ей это удалось, она могла травмировать Файерса, и, странно, ей не хотелось этого делать: этот простолюдин был, в конце концов, полезен. Он принес ценную информацию. И пусть пока хранит в тайне свой источник.

Но ее собственный крестный отец? Это казалось невозможным. Боуда горделиво льстила себе, что без труда читает мысли людей, угадывает их желания. Ей нравилось раскапывать информацию, а затем придерживать ее до нужного момента. Неужели она упустила столь важное?

И как же ей теперь поступить? Поговорить с крестным наедине? Разумеется, ей следует предоставить ему такую привилегию. Все-таки он лучший друг ее отца, почти член их семьи. Она помнила, как ее родители, когда мама была еще жива, часто сидели на большой террасе «Эплдарема» и до слез смеялись над историями, которые лорд Рикс был мастер рассказывать.

Но если все, что поведал ей Файерс, правда, то лорд Рикс после их приватного разговора может исчезнуть в неизвестном направлении.

Боуда не забыла коварное усыновление Сильюна Джардина и потерю поместья Фар-Карр, которое должно было перейти им с Диди. Это предательство было и свидетельством, и доказательством, с ними она могла идти прямо к Уиттему Джардину.

Она повернулась, чтобы выпроводить Файерса, и обнаружила, что тот внимательно за ней наблюдает.

– Наследница Боуда, если позволите, – вкрадчиво произнес он. – Когда вы убедитесь в достоверности моих слов, у меня к вам будет две просьбы, если вы соблаговолите обратить на них внимание.

Своей дерзостью Файерс уже успел ее поразить в тот вечер на скалах у Грендельшама. Сейчас он говорил более подобострастно, но тем не менее дерзко.

– Файерс, простолюдины не могут обращаться к Равным с какими-либо просьбами.

– Конечно, конечно. – Файерс склонил голову, но Боуда успела заметить, как его губы дернулись в усмешке. – Но тем не менее я прошу вас помнить о моей преданности и рассматривать меня в качестве своего постоянного сотрудника.

– Кажется, ты путаешь преданность с долгом, Файерс. Ты не сделал ничего особенного, просто выполнил свой долг.

– Конечно. Моя вторая просьба: как только вы установите вину лорда Рикса, я был бы признателен, если бы позволили мне минуту поговорить с ним перед тем, как он будет наказан.

– Что?!

– В вашем присутствии, конечно, – спокойно добавил Файерс. – Пожалуйста.

Файерс поднял голову и посмотрел на нее, ни тени усмешки. Какая-то злобная искра промелькнула в его небесно-голубых глазах.

– Какая экстравагантная просьба. Зачем тебе это?

– У меня есть на то причины. Если вы удовлетворите мою просьбу, вам все станет понятно.

И Файерс исчез. И Боуда не могла вспомнить, она велела ему уйти или он сам просто взял и ушел.

Что ж, Файерс – часть ее работы. В ту ночь в Грендельшаме он тоже удалился неожиданно, и лишь тонкая струйка сигаретного дыма осталась в воздухе. Боуда вспомнила его слова: «Ваши союзники не всегда те, кого вы ими считаете. Равно как и ваши враги».

Файерс ее союзник, а лорд Рикс ее враг?

Нет. Для Равных простолюдины не могут быть союзниками, только – слугами. Послушными слугами. Хотя из стратегических соображений можно держать Файерса на своей стороне. Чисто символическое присутствие в ее окружении сына спикера Доусон может развеять недовольство простолюдинов приостановкой работы их наблюдателей в парламенте.

Она представит эту идею на рассмотрение. Но первым делом нужно выяснить – виновен лорд Рикс или нет. Боуда поспешно отправилась на поиски Уиттема Джардина.

– Боуда, всегда рад тебя видеть.

Свекор сжал ее запястье и втащил в апартаменты канцлера. Поднес ее руку к губам и поцеловал. Боуда сделала над собой усилие, чтобы не съежиться. Да, она уступила Уиттему, позволила ему лапать себя, ну и так далее. Но она каждый раз напоминала себе, какой желанный приз она может получить при поддержке этого человека.

В конце концов, Уиттем временно занимает кресло канцлера. Настанет момент, и ему придется уйти в отставку и назначить выборы нового канцлера. Боуда знала, что есть несколько парламентариев, которые метят на заветное кресло, но, конечно, никто из них не мог противостоять объединенному альянсу сторонников Уиттема и собственных сторонников Боуды, тем, кто сместил Зелстона.

Нет, человек, который сейчас слюнявит ее шею, приложит все усилия, чтобы выбрать своего преемника. Из этого следовало, что у Боуды только один настоящий соперник – ее муж Гавар. Боуда была в ярости, когда он испортил их свадьбу. Хотя, оглядываясь назад, его безумное сжигание шатра оказалось потенциально полезным – публичная демонстрация его грубости и эмоциональной нестабильности.

Пора переходить к информации, которую ей принес Файерс. Укрепит ли это ее позицию как самого достойного кандидата?

Боуда, насколько могла игриво, оттолкнула Уиттема, хотя Дар потрескивал на кончиках пальцев желанием отшвырнуть его в другой конец комнаты, и застегнула две верхние пуговицы на блузке. В ложбинке между грудей было липко от слюней свекра.

– Напористый, как всегда, – надула губы Боуда. – Я пришла по важному делу, а не ради удовольствия. Я получила весьма неожиданную информацию. – И она рассказала все, что услышала от Файерса. – Была нанесена какая-то обида? – спросила она Уиттема, который был крайне ошарашен новостью. – Это правда? Что это была за обида?

– С трудом припоминаю. Он обрюхатил какую-то простолюдинку, его отец хотел от нее избавиться. Поэтому я подослал к ней серьезного парня. Обычная процедура: деньги в обмен на отказ. Дальше угроз дело бы не пошло, но она не захотела отказаться. Обычное поведение всех этих блудниц. Так же мне пришлось поступить и с маленькой шлюшкой Гавара – вот почему она сбежала той ночью, – но потом мой сын взял дело в свои руки. – Уиттем рассмеялся и потянулся к хрустальному графину, который всегда был в пределах его досягаемости. – Я теряюсь в догадках, ищу достойного врага, представляю некоего агента Триады стран, наших политических противников, или же активистку-простолюдинку из Риверхеда, а это, оказывается, всего лишь старина Рикси? Неудивительно, что у него все вышло шиворот-навыворот и он в итоге убил Зелстона. Меня это почти оскорбляет. И Сильюн взял его в оборот и усыновлением обобрал до нитки. Я всегда знал, что этот парень не промах.

Последние слова Уиттема рушили логику Боуды. Она ожидала, что лорд Джардин придет в бешенство оттого, что его сын скрыл имя потенциального убийцы своего отца.

– Не промах? Он знал, что существует угроза вашей жизни и не сказал вам об этом.

– О! – Уиттем махнул рукой, в которой держал бокал, выплескивая виски на пол. Но казалось, он этого даже не заметил. – Рикс вряд ли представляет угрозу. События показали, у него нет потенциала. Но какую цену Сильюн потребовал за свои знания! Место в парламенте. Отсутствие интереса к политике я всегда считал большим недостатком моего младшего. Я предполагал, что поскольку он наследник третьей очереди, то понимает, что политическая карьера для него за пределами досягаемости. Но нет. Как ловко он использовал Рикса. И вот он уже в Доме Света. И когда Гавар так меня разочаровал, это как нельзя кстати.

Страх и ярость охватили Боуду, так что у нее свело дыхание. Что такое Уиттем говорит? Он Сильюна намерен протаскивать в канцлеры?

Ну уж нет. Этого нельзя допустить. Только не Сильюн, который с пренебрежительной усмешкой смотрит на всю свою семью. У него достаточно власти благодаря силе Дара, так что политическая власть ему совершенно не нужна.

– В конце концов, – продолжал Уиттем, не обращая внимания на ее смятение, – у меня мало надежды на Дженнера, хотя я не стал бы отрицать, мне было бы приятно их всех троих видеть в парламенте.

– Дженнер? – с трудом выдавила Боуда. Сколько еще неожиданных сюрпризов приготовил ей сегодняшний день?

– Сестра моей жены скончалась в Орпен-Моуте. Вероятно, перенапряглась, восстанавливая поместье, или произошел какой-то несчастный случай. Итак, Талия стала главой дома Парва, и наш единственный Бездарный сын, Дженнер, теперь является наследником.

– Вы позволите Бездарному заседать в парламенте?

Промашка: грубо построенная фраза, и налитый кровью взгляд застыл на Боуде.

– Я буду приветствовать второго ребенка Семьи основателей на его законном месте… и ты тоже. Ну а теперь приведи сюда своего крестного отца, и положим конец этому жалкому делу. Подумать только, твоя семья укрывала его под своей крышей все эти годы, а ты ни о чем не подозревала. Следует вывод – женщины слабо разбираются в таких вопросах.

Несколько мгновений Боуда стояла в удивлении, что не вспыхнула сразу огненным факелом и ее Дар не вышвырнул Уиттема из огромного окна апартаментов. Ей потребовалось собрать все свои силы, чтобы просто повернуться на каблуках, представив под ними лицо Уиттема, и спокойно выйти за дверь. У себя за спиной она услышала звяканье вынимаемой из графина пробки.

Боуда позвонила крестному отцу и пригласила его вечером на ужин. Лорд Рикс охотно согласился, отпустив одну из своих обычных колких шуток. Боуда повесила трубку, гадая, простит ли папочка ее когда-нибудь.

Бедный милый папочка. Сначала он потерял жену, она погибла от рук террористки-простолюдинки, а теперь ему суждено узнать, что его лучший друг многие годы сочувствовал этим простолюдинам. Возможно, ей следует рассказать папочке только о старой обиде, подвигнувшей крестного отца на убийство, и умолчать о его ненормальных политических взглядах. Ему не обязательно об этом знать, папочку интересуют только экономические дела, к политике он, как и Диди, равнодушен.

Затем Боуда позвонила Астрид Хафдан. Дар Астрид делал ее способной тонко чувствовать и внушать, поэтому Боуда попросила ее вести допросы во время чисток в городах рабов. Женщина горела ненавистью к Бездарным с тех пор, как несколько лет назад ее младшую сестру похитил и изнасиловал какой-то простолюдин. Она будет рада увидеть, как Равного, сочувствующего простолюдинам, привлекут к ответственности.

Кеслеру было приказано вечером быть готовым и ждать в офисе еще с парой охранников, обязательно иметь при себе электрошокеры.

Боуда колебалась, прежде чем набрать последний номер. Она была удивлена, что этот номер вообще оказался в вестминстерском телефонном справочнике, значился как «помощник спикера».

«Будьте в моем офисе сегодня в девять вечера», – услышав ответ, сказала она в трубку и тут же отключилась.

В ресторане для членов парламента она зарезервировала любимый лордом Риксом угловой столик. Она хотела было пригласить папу, чтобы они в последний раз вместе поужинали. Но отказалась от этой идеи, чтобы не доказывать потом, что они не были единомышленниками.

Наливая крестному отцу еще один бокал шампанского, Боуда ощутила некоторый дискомфорт, конечно же, это не было жалостью и тем более чувством вины. Он в это время в живых красках описывал реакцию рабов Фар-Карра на новость о том, что у поместья появился новый наследник.

Но потом лорд Рикс переменил тему разговора, вместе с тем и настроение Боуды изменилось. В своей непринужденной насмешливой манере он начал задавать, казалось бы, самые невинные вопросы о ходе чисток в городах рабов. Прячась за насмешками и шутками, он прощупывал почву. Обнаружила ли она очаги неблагонадежности? В каких местах планируются ближайшие рейды? В каком направлении пойдут дальнейшие расследования?

Шампанское зашипело в желудке Боуды. Файерс оказался прав. Она взглянула на часы. Пятнадцать минут девятого. Пора заканчивать с этим делом.

– Пойдемте в мой офис, – сказала Боуда. – Я покажу вам карту запланированных действий. Если вам, конечно, интересно. У нас получился прекрасный ужин, мы так весело поболтали.

Под предлогом дать распоряжение приготовить им кофе Боуда позвонила Кеслеру. И не успел лорд Рикс переступить порог ее офиса, как три электрошокера впились в его тело и свалили на пол. Неожиданность помешала защитным рефлексам его Дара сработать, и мощность трех электрошокеров, способная десять раз убить любого простолюдина, Равного вывела из строя.

Лорд Рикс корчился на ковре, едва не теряя сознание, пена выступила в уголках рта.

– Боуда… – простонал он. – Что?..

– Ты знаешь что! – отрезала Боуда. Ей хотелось пнуть его, этого человека, который долгие годы был практически членом их семьи и который злоупотребил ее доверием. – Астрид, приступай.

Но прежде чем Астрид начала изучение контента мозга Рикса, на передний план выступил Файерс. Боуда забыла, что он тоже присутствует в офисе.

Файерс пнул лежащего на полу – осуществил желание Боуды. Впечатал сильный удар прямо в солнечное сплетение лорда Рикса. Тот закричал, подтягивая колени в защитной реакции. Файерс наклонился над ним, запустил пальцы в роскошную седую шевелюру, заставляя лорда Рикса поднять голову.

– Ты вообразил себя защитником народа, а сам отправил в город рабов простолюдинку, которая любила тебя и носила твоего ребенка? – проговорил Файерс, глядя лорду Риксу в лицо. Его губы искривились в презрительной усмешке. – Ты позволил этому ребенку вырасти в нищете, зная, что ему придется еще десять лет провести там, потому что безвозмездная отработка начинается только после достижения десятилетнего возраста. А потом, много лет спустя, ты снова принялся ухаживать за ней. После всего, что ты сделал, ты сумел обмануть мою мать, уверяя, будто все еще испытываешь к ней чувства. Ты обманывал себя, когда якобы проявлял заботу о простых людях, чтобы искупить свою жестокость и равнодушие. Ты, возможно, думаешь, что твое покушение на Уиттема Джардина было заслуженным и справедливым возмездием, потому что в случившемся виноват он, а не ты. Ты мог обмануть всех, но только не меня.

Файерс ударил его ногой еще раз. Лорд Рикс застонал.

– Джонатан. – Лорд Рикс выплюнул пену, мешавшую ему говорить. – Джонатан, это сделал Джардин. Твоя мать знает это. Меня заставили поверить, что она отвернулась от меня, бросила. Вот почему я никогда не женился. Я по-прежнему люблю ее. И буду любить тебя, если ты только позволишь.

– У меня язык не повернется назвать тебя отцом. Ты заслужил то, что тебя ждет.

Файерс отошел от лежавшего на полу лорда Рикса, вытягивая и с хрустом поворачивая шею, будто сбросил наконец с плеч тяжелый груз, который носил в течение длительного времени.

– Наследница Боуда, – вежливо произнес он, – спасибо вам.

Голова лорда Рикса упала на ковер. Силы покинули его. Астрид присела рядом с ним.

– Вы понимаете, почему вы оказались здесь? – спросила она. – Вы обвиняетесь в том, что стали причиной смерти канцлера Зелстона, когда пытались убить лорда Джардина, используя мальчика-простолюдина в качестве орудия убийства. Мы зададим вам несколько вопросов, чтобы установить истину.

– Не надо никаких вопросов, – выдохнул лорд Рикс. Слухи о способностях Астрид не были преувеличены. – Я признаю это. Жаль только, что у меня не получилось.

– Боюсь, вам не удастся избежать наших вопросов.

Астрид достала из кармана шприц и маленький пузырек. Боуда наклонилась и наблюдала, как она взяла руку Рикса и воткнула иглу в вену.

– Делает недееспособным даже Равного, – прокомментировала Астрид. – Это колол моей сестре тот выродок все девятнадцать дней, что держал ее у себя.

– Боуда! – крестный отец схватил ее за руку. Она едва не вскрикнула. – Джардин – чудовище. Будь осторожна.

Его рука ослабла и упала на пол, а тело лорда Рикса в элегантном смокинге начало содрогаться в страшных конвульсиях.

– Что это с ним? – Боуда попятилась. – Астрид!

– Дозировка нормальная. – Астрид глянула на флакончик. – Конвульсий не должно быть. – Она опустилась на колени и положила ладони на грудь лорда Рикса. – Это сердце. Вероятно, слишком быстро сделала укол после применения электрошокеров… Боюсь, я не смогу снять приступ. Я не умею исцелять.

Астрид посмотрела на Боуду, но та только и могла, что покачать головой. И у нее способности к исцелению отсутствовали. Диди умела неплохо лечить. А Мейлир Треско еще лучше.

Последняя конвульсия сотрясла тело лорда Рикса, и он затих, лежа на ковре, и ничей Дар не спас его.

Боуда прилагала усилия, чтобы взять себя в руки. Заставила себя дышать глубоко и ровно. Разгладила юбку, перебросила на грудь свой конский хвост, провела по нему рукой. И наконец выпрямилась.

– В любом случае все бы закончилось именно так. Вы все слышали его признание?

Присутствовавшие кивнули.

– Очень хорошо. Случаи смерти у взятых под стражу действительно случаются, особенно если они отказываются отвечать на вопросы. Никто не виноват. И самое главное, мы установили вину задержанного до наступления его смерти. Астрид, пожалуйста, составь отчет об инциденте, и мы все его подпишем.

Затрещала рация Кеслера, для Боуды это было совершенно некстати.

Сквозь помехи она узнала голос другого своего помощника, бывшего супервайзера Милмура. Что понадобилось этой женщине в столь поздний час?

– Произошел серьезный инцидент, – сообщил Кеслер, отключая рацию. – Супервайзер уже выехала. Вы двое, – он щелкнул пальцами в сторону двух охранников, – помогите наследнице Астрид доставить тело лорда Рикса в соответствующее учреждение. Наследница Боуда, нам срочно нужен вертолет.

– Я организую, – быстро сказал Файерс, на что Кеслер удивленно вздернул бровь. – Я в штате, как и ты, – успокоил его Файерс.

– Что случилось? – спросила Боуда, не представляя себе, что сейчас могло быть более срочным, нежели правильно завершить дело лорда Рикса.

– Крупномасштабные акции, – угрюмо сообщил Кеслер. – В Боре.

Двумя часами позже их вертолет кружил над сектором «С» Северного Бора.

Горели огромные амбары с сеном.

Это был четвертый поджог за ночь. С интервалом в полчаса загорелись находившиеся на большом расстоянии друг от друга сарай, ангар для сельхозтехники и хранилище удобрений. Поджог последнего вызвал мощный взрыв. Эти акции носили широкомасштабный и скоординированный характер.

Боуда смотрела через лобовое стекло. Казалось, небо горело, и в восходящих потоках горячего воздуха летели вверх ставшие белыми пучки соломы.

Двери самого большого сарая упали, в проеме были видны аккуратно сложенные огромные блоки сена, почерневшие снаружи и светящиеся изнутри. По их поверхности небольшими вспышками блуждал огонь.

Ночной мрак полосовал свет фар. Через темные поля стекались джипы охраны, подпрыгивая на колдобинах проселочных дорог, предназначенных для тяжелой сельхозтехники и грузовиков, которые каждый день развозили рабочих. Из каждого джипа с интервалами выпрыгивали фигуры. Лучи ламп на шлемах резали черноту ночи. Шла охота.

Не поймав зачинщиков, без улик трудно будет вести расследование пожара. Возможно, горючее вещество, использованное для поджога, приведет к определенному сектору или конкретным людям. Хотя Боуда сомневалась, что этого будет достаточно.

Огонь ревел и выл. Сараи находились в милях от оросительных каналов, и просто залить их водой не представлялось возможным. Боуда вспомнила своего предка, Хардинга Мореплавателя, который укрощал бури и поднимал ветры. Он мог бы пригнать дождевую тучу и погасить пожар.

При этой мысли она почувствовала внутри неприятное покалывание. У нее был сильный Дар, она это знала. Но она его использовала только во время ссор с мужем или для того, чтобы незаметно внушить своей парламентской клике нужное ей мнение. Но какой смысл быть Равным, если не делать того, что недоступно простолюдинам?

Если бы только она могла вызвать ветер и дождь. Ее пальцы судорожно дернулись, как будто насмехаясь над ней.

– Назад! – рявкнула Боуда в микрофон наушников. – Возвращаемся.

Когда вертолет развернулся по направлению к административному центру Бора, ее способности Равной наконец-то пригодились.

В темноте она увидела бегущего мужчину:

– Там. Видишь его? Пятьсот метров, справа. Кеслер, подстрели его. Но он нужен живым.

Сначала никто из простолюдинов не заметил бегущего мужчину, но пилот покорно повернул вертолет под углом, и вскоре раздались крики – увидели наконец.

Ветер с ревом обрушился на Боуду, когда Кеслер открыл дверь вертолета. Ружье выстрелило, мужчина упал.

Не совсем впустую потраченная ночь.

В изоляторе временного содержания мужчина предстал перед Боудой и ее командой, охранникам Бора оставалось только наблюдать за происходящим со стороны.

– То, что мы тебя поймали на месте преступления, мне недостаточно, – резко начала Боуда. – Мне нужны имена.

– Я не знаю никаких имен, – ответил мужчина.

Рука Боуды взметнулась, его руки были скованы за спиной наручниками, защититься от удара он не мог.

– А ты подумай, – прошипела Боуда. – Кто пользуется популярностью? Кто недоволен? Кто спорит?

– В Боре отбывают дни двадцать тысяч человек. Откуда мне знать про них что-то?

Боуда кивнула, и Кеслер ударил мужчину прикладом винтовки в живот. Тот вскрикнул и сложился пополам.

– То, что ты сделал, – продолжала Боуда, – малая часть большого плана. Так кто дал тебе задание поджечь сараи? А потом я выясню, кто ему дал задание. И так я буду находить каждого, кто за этим стоит, пока не распутаю весь клубок. Повторяю, мне нужны имена.

Боуда работала всю ночь и следующий день. К тому моменту, когда она решила сделать перерыв на короткий сон, у нее был список из семи имен и место запланированной на ближайшую ночь диверсии.

Озимые посадки ячменя в секторе «Е», Восточный Бор: ячмень почти вызрел, стоит высотой в рост человека. Но вместо сбора хорошего урожая поля превратят в море огня и удушающего дыма.

В темноте горящие колосья излучали зловещий свет. Боуда ясно видела, как огонь, клубясь, быстро распространяется, двигаясь стеной. Сразу за этой стеной – полоса светящихся головешек. А еще дальше – только мертвая, выжженная до черноты земля.

Огонь распространялся очень быстро, пожирая огромные площади. Каналы – это не только оросительная система, но и противопожарные полосы. В их пределах огонь уничтожит все, одна надежда – искры не преодолеют водную преграду, и пожар не перекинется на другие поля.

Допустить такое разорение – это значит гарантировать победу подстрекателям, даже несмотря на то, что было принято обдуманное решение позволить им совершить этот поджог, чтобы поймать зачинщиков.

Охранники займутся поимкой преступников, а Боуда, возможно, выступит в роли пожарного.

В конце концов, она – Равная. У нее не получилось сканировать мозги Файерса. Она не смогла снять приступ у лорда Рикса. А здесь у нее получится?

Ее свекровь Талия Джардин любила рассказывать, как в детстве ее сестра жарким летом замораживала ров Орпен-Моута, чтобы они могли покататься на коньках. И достаточно вспомнить события у острова Горреган – Равные женщины Великобритании общими усилиями вздыбили море и уничтожили флот Наполеона. Большое полотно «Корабли, севшие на мель у острова Горреган» висело в гостиной «Эплдарема», и на витражах в Хайвителе была изображена та же сцена.

Ее пальцы снова судорожно дернулись, как прошлой ночью. Тогда Боуда решила, что это слабость. Сегодня она не склонна была так думать. Внутри нагнеталось нетерпеливое раздражение.

– Подлетите как можно ближе, на десять метров, – потребовала в микрофон Боуда. – Повисите немного.

Вертолет, приблизившись к огню, дернулся, как испуганная лошадь, и завис в воздухе. Для Равного прыгнуть с такой высоты ничего не стоило. Боуда поставила ноги на полоз и сиганула.

Кашляя от черного дыма, она побежала по тлеющим стеблям к ирригационному каналу, который увидела сверху. Упала на колени. Потянулась к кромке воды.

Боуда предполагала, что ей придется вызывать Дар из глубин тела, но ничего подобного, он уже рвался на поверхность покалыванием в кончиках пальцев. Боуда закрыла глаза. Она чувствовала Дар, пульсирующий в каждой клеточке пальцев, и холодную, беспокойную воду.

Боуда отметила момент, когда начался процесс диффузии: Дар втекал в воду по ее команде. Головокружительное ощущение. Она потянулась еще дальше к воде. Почувствовала ответвление оросительного канала, а за ним большую инертную массу воды в магистральном канале.

Инертную, но настороженно выжидающую.

Дар на это способен? Она может это сделать? Невообразимо!

Боуда позвала реку, и та пришла – бурная вода, развернутая против своего течения, подталкиваемая приливной волной от морского берега. Дар шел против течения в море. Боуда ахнула, почувствовав мощную силу, которая втягивала ее в себя, стремясь поглотить и растворить. Боуда сконцентрировала Дар и потянула воду к себе.

И вода ринулась по каналам, выплескиваясь из берегов, вздымаясь огромной волной. Руки Боуды работали в воздухе, как будто формировали и направляли эту волну к горящему полю, она удерживала эту живую массу воды исключительно силой воли.

Боуда резко взмахнула руками, заставляя волну пройти мимо нее и обрушиться на горящие поля. Она слышала, как зашипел огонь, ее обдало паром.

Боуда была насквозь мокрой, руки ее дрожали, но что-то внутри ее ревело и пело. Казалось, сердце бьется в два раза чаще.

Неужели она это сделала?

Что еще она может?

Как же она раньше жила, не пользуясь Даром?

18

Люк

– Хэдли, у меня для тебя есть новость. Зайдешь ко мне в десять.

Крован завершил завтрак и встал из-за стола, все тоже встали и не двигались, пока хозяин не вышел из столовой.

– О чем это он? – промурлыкал Джулиан, как только за хозяином закрылась дверь.

– Понятия не имею, – ответил Люк. – Ты же слышал, он сказал «новость».

Действительно, какая новость его ждет? Прощение за убийство Зелстона? Новое расследование событий той ночи? В это Люку мало верилось.

– Ну, у тебя еще море времени, – сказал Джул. – Перебросимся в картишки? В покер?

Джулиан достал из кармана колоду. Он всегда носил карты с собой, чтобы занять свободное время. А его было так много – вереница дней, как удавка, обмотавшихся вокруг шеи Люка.

Может быть, хоть сегодня произойдет какое-то событие.

– Люк, можно тебя на минутку.

Рядом с ними возникла Койра и нежно, но твердо взяла Люка за локоть. Он бросил извиняющийся взгляд на Джулиана и последовал за Койрой на кухню.

Слуги на кухне усердно занимались уборкой. Мывший посуду в раковине уронил большую сковородку, Люк вздрогнул. В голове промелькнула картина: мужчина в смокинге тыкает сигаретой в голую шею женщины. Вилка для разделки мяса вонзается ему в руку. Кричит Койра.

Что с ним? Люк посмотрел на свою руку. Ни раны, ни шрама. Воспоминание? Кошмарное видение, посланное ему Крованом? Как научиться различать?

Койра привела его в маленькую кладовку. Она приподняла юбку и присела, полезла рукой за мешок с картошкой, вытащила книгу и протянула ему:

– Вчера ты у меня ее не просил, значит у тебя снова провал в памяти.

– Что это?

Название на корешке книги говорило, что она повествует о геральдике. Края страниц от старости выцвели.

– Это твой дневник.

Дневник? У него есть дневник, а он об этом ничего не знает?

Как будто почувствовав его сомнение, Койра открыла книгу, и Люк сильно удивился, увидев лист, исписанный его собственным неразборчивым почерком.

Из нацарапанного следовало, что Крован заставляет его все забыть. А дневник – вспомнить. Здесь Люк записывал, как устроена жизнь в замке и что он делает каждый день.

– Почему он хранится у тебя? – смущенно спросил Люк.

– Вначале ты держал его под подушкой, но потом испугался, что Крован найдет и заберет его у тебя. Блейк или Девин тоже может найти его и уничтожить. И… – Койра криво усмехнулась, – ты сказал, что спать на этой книге тебе неудобно, потом целый день шея болит.

Люк взял книгу в руки. Под переплетной крышкой лежал сложенный вдвое вырванный из книги листок. На нем его рукой крупными буквами, словно предвосхищая его будущий скептицизм, было выведено:

Пиши здесь каждый день. Это реально. Верь тому, что написано, а не тому, что помнишь.

– То, что Крован с тобой делает, влияет на твою память, – сказала Койра. – Каждый день ты что-то забываешь, то чуть-чуть, то много. Иногда забытое возвращается, но не всегда. И эта книга – твоя резервная копия, хотя ты и о ней временами забываешь. Почитай свои записи. Мне нужно с уборкой закончить, а потом я вернусь за тобой.

Люк присел на корточки, привалившись спиной к полкам, и начал читать:

Джексон и Ангел пришли спасти меня. Аби с ними. (Как?) Дж. сказал, лорд Рикс (?) заставил меня убить Зелстона. Девин застрелил дока – защищал Крована. Койра и я вынесли дока через Последнюю дверь. Крован потребовал A + A сказать, что это самоубийство.

Исписано было несколько страниц. Короткие заметки, все датированные и все сделанные им за последний месяц. Некоторые из них были достаточно подробными, как его рассуждения об ошейниках, которые они носили. «Игнорировать нет смысла», – написал он печатными буквами над страницами, касавшимися лодки, на которой на остров доставляли продовольствие. Было краткое упоминание, что его обвинили в убийстве канцлера Зелстона, описание того, что произошло на суде, и провозглашение его про́клятым. На одной странице был заголовок «Девин», под ним одно предложение, он его подчеркнул: «Коротко говоря, нехороший человек». Блейку была дана еще более краткая характеристика – «Чудовище».

– Я надеюсь, это не какая-нибудь коварная шутка? – спросил он Койру, когда та вернулась. Голова трещала, пытаясь осознать прочитанное. Сердце ныло, стараясь все это снова забыть. – Думаю, Джулиан мог бы подделать мой почерк. Или здесь есть раздел и о нем, который я пропустил?

– О Джулиане нет, – ответила Койра. – Крован знает, что он твой друг, так что, думаю, он приберегает крупное разоблачение, которое способно причинить сильную боль.

– А есть что разоблачать?

– Мы уже говорили на эту тему. Честно говоря, не знаю.

– Но тебе не нужен такой дневник? – Люк веером раскрыл книгу. – В отличие от меня у тебя он память не стирает?

– Каждый день маленькими отрезками – нет. Он заставил меня забыть главное: почему я здесь оказалась. Но сейчас он никогда не разговаривает со мной и не назначает индивидуальных встреч. Он меня просто не видит. И заправляю я всем на кухне только потому, что очень давно живу в этом замке.

– Ты здесь на особом положении. В этом замке каждый либо хищник, либо жертва. Вот тут я написал, – Люк похлопал по книге, – «ошейники не позволяют слугам причинять вред гостям, но гости могут».

Люк содрогнулся, осознав смысл прочитанного. Гости наказываются Крованом, они, в свою очередь, могут дать волю своим садистским наклонностям, спустившись на этаж слуг. Жертвой их издевательств мог стать любой, но только не Койра.

– Ты не принадлежишь к гостям. Но жестоко обращаться с тобой, как с прочими слугами, тоже нельзя. Ты на особом положении. Почему?

– Не представляю… – Койра колебалась. – Ты же знаешь, я попала сюда в очень раннем возрасте, но когда – точно не помню. В моей памяти о моей прошлой жизни нет никаких следов. Я была слишком маленькой и потому беззащитной. Возможно, поэтому Крован запретил меня обижать.

Люк снова содрогнулся: прожить жизнь и не знать ничего, кроме этого замка, полного ужаса! Это не укладывалось у него в голове. Он вспомнил свой дом в Манчестере, где в саду Дейзи устраивала шумные игры, а папа на подъездной дорожке возился с автомобилями. И Люк не умел ценить эту жизнь во всей ее примитивной нормальности. А где же была семья Койры?

И вдруг Люка осенило, ему показалось, он понял, почему у Койры не сохранилось никаких воспоминаний о жизни до Эйлеан-Дхочайса.

– А что, если ты родилась здесь? Что, если преступницей была твоя мать, а не ты?

– Люк, я же тебе в самый первый день сказала, что все, кто живет в замке, – преступники, и я в том числе. Я не выдумываю, так мне сказал Крован. Он никогда не говорил мне, что́ именно я сделала, упомянул только, что это было нечто ужасное. «Самое страшное из всех преступлений» – таковы были его слова. И что может быть страшнее, если не убийство ребенка?

– А ты других не расспрашивала, может, кто-то помнит, когда ты здесь появилась, сколько тебе было лет, что о тебе говорили?

Койра отвернулась. Из-под заколки выбилась прядь каштановых волос. Люку захотелось протянуть руку и убрать эту прядь ей за ухо, но он принялся усердно крутить в руках книгу, чтобы удержать себя от подобной глупости. Когда Койра повернулась, у нее было такое выражение лица, что Люк пожалел, что начал этот разговор.

– Некого расспрашивать. Те, кто был здесь со мной в детстве, умерли, или вышли через Последнюю дверь, или самих себя не помнят. Лавиния появилась здесь одной из первых, но она забыла все, кроме того, что́ возлюбленный Брэйби любил есть на завтрак и делать в постели.

У этой девушки не было ни корней, ни якоря: родителей, с кем можно было бы вспомнить ее детские проказы и посмеяться над ними, братьев и сестер, которые бы дразнили ее, или ссорились с ней по пустякам, или заставляли бы ее сердце таять от нежных чувств. Аби перед каждым экзаменом натаскивала Люка. Дейзи помогла ему покинуть Милмур. Люк сильно скучал по своей семье.

Ему так хотелось пообещать Койре, что однажды, когда они будут далеко отсюда, ей будет с кем вспомнить жизнь в Эйлеан-Дхочайсе. У нее наконец-то появится человек, вместе с ней прошедший отрезок жизненного пути. Но Люк не решился сказать это, боялся, что прозвучит жутко и неправильно, и, кроме того, их жизнь здесь с Крованом вряд ли будет приятным воспоминанием.

Крован. Вероятно, они подумали о нем одновременно, потому что Койра поспешно глянула на часы:

– Пять минут осталось. Беги узнай, что за новость он тебе приготовил. Думаю, тот, кто нас посетил, имеет к этому прямое отношение.

– Нас кто-то посетил?

– Четверть часа назад прилетал вертолет, – сказала Койра, забирая у Люка книгу. – Насколько тебе известно, у нас никогда не бывает посетителей. И это не может быть простым совпадением.

Люка охватила паника. Неужели снова Ангел? И пожалуйста, не надо здесь Аби. Он хотел, чтобы она подальше держалась от этого гиблого места.

Он поспешно покинул кухню и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице, туда, где находились личные апартаменты Крована. Девин с часами в руках ждал у двери:

– Вовремя успел.

«Нехороший человек», – напомнил себе Люк.

Он провел Люка вглубь апартаментов Крована. Хозяин Эйлеан-Дхочайса сидел за письменным столом у окна и перебирал какие-то бумаги.

– Спасибо, Девин, – сказал Крован. – Пожалуйста, пришли девушку с кофе для моего гостя. Убедись, чтобы кофе был горячим.

Девин подобострастно поклонился и исчез.

– Итак, Хэдли, – сказал Крован, наведя на Люка линзы своих очков, в которых странным образом белыми пятнами отразились облака пасмурного дня за окном. – Интригующие новости. Находясь под стражей, лорд Рикс взял на себя ответственность за убийство канцлера Зелстона и покушение на убийство лорда Джардина.

Люк не мог поверить своим ушам. Равный сознался? Надежда затеплилась в груди Люка. До этой минуты он не позволял себе надеяться, чтобы не сойти с ума, потому что он находился в замке, откуда невозможно сбежать, где бессмысленно ждать жалости или сострадания.

Но затем – а чего еще можно было ожидать? – Крован выдрал с корнем росток надежды и швырнул его в костер. Обычный поступок садиста, обладающего сверхъестественной силой.

– К сожалению, находясь под стражей, лорд Рикс испустил дух, и твое участие в деле остается неясным. Учитывая твою неблагонадежность и участие в беспорядках в Милмуре, наследница Боуда пишет, что твой статус про́клятого остается в силе и дело считается закрытым. Наследника Мейлира уже нет с нами, поэтому ратовать за смягчение приговора некому. Оказывается, ты опасный молодой человек, Люк Хэдли: не один, а двое твоих сообщников из числа Равных мертвы.

Сердце Люка сжалось при воспоминании о Джексоне, и в голове от услышанного все смешалось, но его рот сам открылся, и слова непроизвольно вырвались:

– Если хотите, я могу легко увеличить число до трех.

Крован сдержанно гоготнул. Его поддержал кто-то сидевший в кресле, развернутом спинкой к Люку.

– Остроумный парень. О… слышали всплеск? – Крован повернулся к окну, на лице появилось недоумение. Люк ничего не слышал, но Равные обладали более тонкой сенсорной системой. – Так закончится твой путь к свободе на дне моего прекрасного озера Лох-нан-Деоир. Ни защитников. Ни свидетелей. Теперь ты, Хэдли, в полном моем распоряжении. Вернее сказать, нашем. Уверен, ты помнишь моего гостя.

– Привет, Люк.

И когда из-за спинки кресла высунулась черноволосая кудрявая голова, Люк удивился, как он сразу не догадался.

– Сильюн…

Равный перекинул обе ноги через боковину кресла и встал:

– Ты скучал по мне, Люк? Перед тобой сейчас стоит лорд Сильюн.

Получение титула не облагородило внешность Сильюна. Волосы, как всегда, растрепаны, под глазами тени. Как же он получил титул?

– Я полагаю, вы не убили отца и братьев?

– Люк, – укоряюще протянул Сильюн, – Джардины, в отличие от Хэдли, не являют собой образец семейной преданности, но даже у меня есть границы, которые я не перехожу. Конечно же нет. После событий в Кайнестоне лорд Рикс любезно меня усыновил, и я стал его наследником. А несколько дней назад он проявил обо мне еще большую заботливость и скоропостижно скончался, находясь под опекой жены моего старшего брата. Я уверен, она бы вела себя более осмотрительно, если бы все заранее все продумала. Но вышло так, как вышло. И вот перед тобой новоиспеченный лорд Фар-Карра. Формальное введение во владение состоится через несколько дней, но я решил не ехать сразу в Лондон, а заглянуть сюда. Отец планирует какой-то ужасный парад по случаю вхождения в Дом Света всех его сыновей. Видишь ли, поскольку моей тети Эвтерпы больше нет с нами, мама и Дженнер получают Орпен-Моут.

Люку померещилось или на худом лице Сильюна он действительно заметил проблеск настоящих эмоций?

Ну разумеется, показалось.

В дверь постучали. Должно быть, кофе принесли. И Люк подозревал, что знает, кого из девушек Девин прислал. Он не хотел, чтобы Койра находилась в обществе этих двух Равных. Он не хотел, чтобы Сильюн возымел к ней какой-то интерес. Ничего хорошего такой интерес не сулил.

Люк рванулся было к двери, но Крован его остановил, так что ему оставалось только наблюдать, как с дымящимся кофейником вошла Койра.

– Куда мне его поставить, милорд? – спросила она, не поднимая глаз.

– Неси прямо ко мне, – сказал Сильюн.

Она подошла к Сильюну, не отрывая глаз от роскошного турецкого ковра на полу. Она прекрасно могла рассмотреть грязные сапоги лорда Фар-Карра. Сильюн протянул руку и взял чашку с подноса.

Он выжидательно протянул чашку Койре. И Люк, черт возьми, знал, что он собирается делать. Он понял это по тому, как едва заметно дернулись в самодовольной усмешке уголки рта Сильюна.

Койра подняла кофейник, Сильюн – чашку. Чуть выше. А потом еще выше, пока Койре не пришлось поднять глаза, чтобы видеть, куда наливать.

У Люка руки чесались дать Сильюну в ухо за такие шуточки. Но тут он увидел, что взгляд Сильюна вовсе не похотливый и нацелен не на лицо Койры, как это сделал бы его старший брат. Сильюн внимательно изучал золотую полоску на ее шее. У мужчин Эйлеан-Дхочайса их скрывали ворот рубашки и галстук, а вырез ее простого черного платья оставлял шею Койры полностью открытой.

Сильюн протянул руку и коснулся золотой полоски, Койра ахнула и дернулась. Люк с трудом удержался на месте. Крован вскочил со своего кресла.

– Не трогай ее! – крикнул он.

– Ой, прости, – сказал Сильюн в своей обычной манере, не подразумевавшей никакого извинения. – Мне было просто любопытно. Красивая штука, она привязывает к этому месту, я полагаю. Насколько я помню, у Собаки, когда его передали Гипатии, такого ошейника не было. Ты слышал, что он сорвался с поводка после взрыва Восточного крыла? Оказался такой плохой собакой. Как же ты его сделал? По принципу ожерелья Грох? В Кайнестоне я тоже использую привязку к месту, только не в виде ошейника. – Сильюн остановил взгляд на Люке. – Возможно, мой прием недостаточно хитроумный.

– Койра, оставь нас, – приказал Крован.

– Благодарю за отличный кофе. – Сильюн допил кофе и поставил чашку на поднос. – То, что нужно, после ужасного полета на вертушке. Как только люди могут так перемещаться в пространстве? Противоестественный способ.

Он подарил Койре очаровательную улыбку, но она уже успела опустить голову. Когда она проходила мимо, Люк коснулся ее руки, желая выразить свою поддержку.

– Достаточно любезностей. Теперь к делу, – бодро заявил Крован и в подтверждение своей решимости закатал рукава. – Решение Боуды снимает всякие опасения, что однажды его в здравом уме и твердой памяти потребуют представить для очередного допроса. И тот факт, что мы теперь знаем, что это лорд Рикс заставил его замолчать, поможет нам. Хэдли, сядь. Я не хочу поднимать тебя с пола, если ты упадешь.

Крован указал на кресло, которое освободил Сильюн. Люк не спешил подчиняться:

– Зачем вы приехали?

– Ищу ответы на интересующие меня вопросы, – ответил Сильюн, небрежно убирая упавшие на лицо волосы.

Воспоминания всколыхнулись в глубинах замусоренного мозга Люка, с трудом пробиваясь на поверхность.

Серое утро перед судом. Сильюн в кресле. И его почти шепотом сказанные слова: «Ты будешь полезен мне там, куда тебя отправят».

И еще одно воспоминание. Винный подвал в Кайнестоне. И Сильюн выдыхает ему в самое ухо: «У меня есть несколько вопросов. И сейчас ты – мой шанс найти на них ответы».

– Какие вопросы? – насколько мог твердым голосом спросил Люк. – Вы сказали, что кто-то сознался в том, что произошло в Кайнестоне, какой-то лорд, он хотел убить Зелстона или вашего отца. Какие еще нужны ответы?

– О, это просто факты, Люк. И никому нет дела до фактов. Нас с Араилтом интересует другое: можно ли Молчание, которое лорд Рикс наложил на тебя в Кайнестоне, снять или разрушить. Молчание – это та область, в которой специализируется мой ученый друг. Уверен, ты заметил, с какой увлеченностью он этим занимается. – Сильюн кивнул в сторону Крована, тот самодовольно оскалился. – На данный момент нам известно, что акты Молчания и Тишины может снять только тот, кто их наложил, – продолжил Сильюн. – Наш мир построен на тайнах, скрытых Молчанием и Тишиной. – Только представь, что бы обнаружилось, если бы мы смогли все тайное сделать явным. В твоем случае мы знаем, кто наложил Молчание и что за этим скрыто. Иными словами, мы знаем параметры, с которыми имеем дело. Идеальные условия для эксперимента.

– Я вам для этого не нужен, – попробовал возразить Люк, но Крован толкнул его в грудь, Люк отлетел и упал в кресло. – В этом замке полно людей, которых наш хозяин заставил все забыть, вам есть на ком практиковаться. Или, если вам нужны, как вы говорите, параметры, вы можете стереть у человека память о том, что он ел на завтрак, а затем проводить свои эксперименты.

– Думаю, Хэдли, в тебе сейчас говорит бунтовщик, взволнованный судьбой своего сообщника, – ответил Крован. Единственное, что теперь отражалось в стеклах его очков, – перепуганное лицо Люка, увеличенное и искаженное. – И ты пытаешься спастись, подставив вместо себя кого-то другого. Ты не успел приехать сюда, как без всякого повода тут же ввязался в драку с такими же простолюдинами, как и ты сам. Это свидетельствует о твоей неполноценности.

– Что вы имеете в виду? Почему это я хочу кого-то подставить вместо себя?

– Потому что такие эксперименты разрушают мозг, – сказал Сильюн Джардин, опускаясь рядом с Люком на корточки. И если странные стекла очков Крована приводили Люка в замешательство, то взгляд Сильюна пугал. В черной бездне его глаз что-то мерцало, как золотой огонь. – А теперь замолчи и вспомни, что́ я тебе обещал.

Сильюн приложил палец к губам, прежде чем опуститься в кресло напротив. Он подпер рукой щеку и приготовился наблюдать.

Что интересного он ожидает увидеть?

Ответ Люк получил незамедлительно, когда его позвоночник выгнулся, а голова запрокинулась от свирепого вторжения Крована в его мозг. Если его мысли представляли собой запутанный клубок, то Дар Крована, как мачете, разрубал узлы, продираясь к цели.

Люк стонал и выл. Крован уже вырвал из его памяти огромные фрагменты. Когда эксперимент завершится, от его мозга ничего не останется. Память будет разодрана в клочья. Каждое движение Дара он ощущал как резкий поворот раскаленного ножа в мозгу. Но Крован наслаждался болью. Телесные пытки были для него развлечением. Почему он с Люком должен проявлять деликатность?

И он не был деликатным, напротив, даже превзошел себя в изуверстве.

Люк чувствовал мучительную боль во всем теле, как будто всю его кровь выкачали, а вместо нее влили кислотные воды озера Лох-нан-Деоир. Его пальцы дергались, а сонная артерия пульсировала, как отбойный молоток. Он снова судорожно выгнулся, а по лицу обжигающими струйкам текли… слезы? пот? сопли?

Люк ненавидел своих мучителей. И это была единственная осознанная эмоция.

Промелькнул обрывок мысли – слова Собаки: «Ты должен ненавидеть их, чтобы победить».

Тогда он счел Собаку маньяком.

Но сейчас понимал, мужчина был прав. Наполовину прав, потому что победить Равных нельзя.

Люк провалился в пустоту.

А когда открыл глаза, то ничего не видел. На мгновение он вернулся в фургон, который вез его в кромешной темноте из Милмура куда-то в неизвестность. Тогда он сильно испугался, но был уверен, что бы ни случилось с ним – он выдержит. Но сейчас то, что с ним делают, – не выдержать.

И в этот момент он осознал, что боли нет.

Вернее, она не причиняет боль. Люку не верилось. Как такое возможно, чтобы боль не причиняла боль?

Люк усиленно моргал, пытаясь восстановить зрение. Наконец возникли объекты, но все в монохромном цвете. Не черные и белые, а скорее темные и светлые.

Он стоял в поле, трава колыхалась волнами, поле простиралось, на сколько хватало глаз. И дальше, где он уже не мог видеть, но каким-то образом знал: дыбятся ввысь горы. А сзади, если бы оглянулся, увидел бы деревья.

Люк повернулся и заморгал: два огня, слишком яркие, чтобы глаза могли выдержать. Один извивался, бился, как молния, о высокую темную стену. Другой был пылающим солнцем. Люк поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и увидел, что от солнца к нему тянется огненная нить.

Удивленный, он протянул руку к нити, осторожно, боясь, что она может порваться. Ему бы этого не хотелось. Нить от его прикосновения вздымалась и покачивалась, тонкая, но необыкновенно прочная, как нить шелкопряда, только золотая.

Люк снова посмотрел вперед, кто-то стоял там – молодой мужчина с растрепанными волосами. Его рука покоилась на шее крупного оленя с большими ветвистыми и острыми рогами. В небе над ним раздался крик орла.

Люк вздрогнул. Кто это? Он прищурился, словно это помогло бы разглядеть. Он видит сон, и это Сильюн? Тьфу, меньше всего на свете он мечтал увидеть во сне Сильюна Джардина.

Но нет. То, что Люк по ошибке принял за растрепанные волосы, было венком из веток и цветов, подобный дети надевают на голову, как корону. Пальцы мужчины глубоко впились в густой мех на шее оленя, другой рукой он гладил животное по носу. Он был старше, чем Люку вначале показалось, и все же точно определить его возраст он не мог. Глаза у мужчины были янтарного цвета, как у совы.

Люка объял ужас и радостный трепет. Он хотел убежать от этого человека. Он хотел пасть перед ним на колени и посвятить ему свою жизнь. Он хотел схватить его за плечо, как товарища, и посмотреть ему в глаза.

– Я умер? – наконец осмелился спросить Люк. – Или я сошел с ума и мне все это мерещится?

– Ни то ни другое.

– Где это мы?

– Здесь. – Голос прозвучал весело, в нем чувствовался легкий акцент.

Мужчина отпустил оленя, тот потянул носом, фыркнул и побежал в нескольких шагах от него. Люк увидел впереди пары́, где-то в центре поля, едва заметный светящийся контур двери, так в детстве родители оставляют ночью свет в коридоре.

Мужчина потянулся к двери и открыл ее. Люк ахнул.

Он увидел самого себя в кресле, ссутулившегося и бледного. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Рядом с креслом силуэт Крована на фоне окна. С другой стороны – Сильюн на корточках, держит пальцами Люка за подбородок.

– Видишь, – сказал мужчина, кивая на дверь, – как близко мы друг от друга.

Орел с криком спикировал и полетел низко над землей. Мужчина – король, понял Люк, хотя представления не имел, откуда он это знает, – вытянул руку, и птица села на нее.

– Заходи, – сказал король.

И хотя Люку страшно не хотелось этого делать, он подчинился и вошел в дверь.

Люк зажмурился, открыл глаза и увидел Сильюна, который с видом триумфатора смотрел на него. Люк отпрянул и вжался в кресло. Голова болела, в висках оглушительно стучало.

Крован взял со стола листок бумаги и, сердито скомкав его, отбросил в сторону.

– Непродуктивно! – прорычал он.

– О! – На лице Сильюна засияла ослепительная улыбка. – Я бы так не сказал.

19

Аби

Файерс сдержал слово, но проку в этом оказалось мало.

В результате лорд Рикс мертв, и виновата во всем Аби.

Да, этот человек сломал жизнь ее брату, убил Зелстона – канцлера, который по-своему пытался улучшить положение простых людей.

Но именно Аби назвала его имя Джону Файерсу. А тот передал информацию Боуде Матраверс. Боуда задержала и допросила лорда Рикса, и по какой-то причине все закончилось его смертью. Что бы в итоге ни случилось с лордом Риксом, эта цепочка событий началась с Аби. И это давило на нее тяжким бременем.

По крайней мере, Равный признался перед смертью, так что Аби не сдала невиновного человека. Но и оправдания Люка она не добилась.

Аби села на раскладушку, которую выделил для нее Джон Файерс, и обвела взглядом комнату на верхнем этаже дома в Хакни: шкафы, шкафы, все набиты папками с материалами о социальном неблагополучии простых людей.

Джон показал ей принцип, по которому менялись имена, и перекрестные ссылки поиска в других источниках: никто не будет подвержен преследованию, если документы попадут не в те руки. Он забрал у Аби телефон и разблокировал его. Легкость, с какой Файерс и такие люди, как Асиф, Хильда и Тильда, говорили об уходе от тотального контроля и наблюдения, заставила Аби понять, как многому ей еще предстоит научиться.

Файерс уехал по делам и отсутствовал уже несколько дней. Он звонил Аби и кратко сообщил, что случилось с лордом Риксом. Она включила громкую связь, чтобы и Мидсаммер, и Рени тоже могли слышать. Рени крепко обняла Аби, когда они услышали, что признания лорда Рикса недостаточно для освобождения Люка.

– Ну по крайней мере в одном мы преуспели, – продолжал Файерс. – Наследницу Боуду впечатлило то, что я передал ей эту информацию. Она взяла меня к себе в штат. Только подумайте, какая удача – мы в группе, которая занимается чистками в городах рабов. И я окажу ей горячую поддержку, когда лорд Джардин назначит ее председателем Совета юстиции, тогда мы сможем снова поднять вопрос об освобождении Люка.

– Ты уверен, что он на это место посадит женщину? – выразила сомнение Мидсаммер. – Может быть, он сам захочет стать председателем?

– Насколько я могу судить, Джардину скучно заниматься мелкотемьем. Он любит размах власти, а не рутинную работу. А у Боуды довольно много сторонников в среде вялых провинциальных лордов.

На следующий день Файерс снова позвонил и сообщил, что в Боре начались беспорядки.

– Мчись туда, Мидсаммер, – сказал Файерс. – Были аресты. Пока взяли семь человек, могут и других вычислить. Их доставят в Лондон. Аби, будут люди, которых Мидсаммер должна вывезти из Бора, пока их не загребли. Мне потребуется твоя помощь, чтобы спрятать их в надежном месте.

– Не будем их за границу переправлять? – спросила Рени. – Так док поступил с Озом.

– И что потом сделал Оз? – голос Файерса усилился эхом в трубке. – Он сразу же вернулся, потому что здесь работы невпроворот. А сегодня произошло крупномасштабное событие – уничтожены посевы и инфраструктура. Наследница Боуда намерена широко его рекламировать, с одной стороны, как вопиющее беззаконие, с другой – как свой успех в поимке преступников. Она и канцлер Джардин используют это для оправдания более жестких мер.

– Пусть все так. Но мы не должны на этом останавливаться. Если Бодине Матраверс удастся взбудоражить Риверхед и весь Бор поднимется, это может стать катализатором для Лондона. Пока Лондон не возмутится, ничего не изменится.

Мидсаммер и Рени быстро собрались в дорогу. Аби слышала, как Мидсаммер позвонила своей матери и сообщила ей то, что они только что услышали от Джона Файерса. На кухне Рени прижалась к Аби:

– Это не значит, что мы забыли о Люке. Никто из нас никогда о нем не забудет. Возможно, Джон прав и ему удастся убедить Боуду Матраверс помиловать Люка. А если нет, мы будем бороться с этим поганым правительством, чтобы изменить ситуацию. Мы обязательно это сделаем. Люк сильный, он выдержит. И смерть дока не станет напрасной жертвой.

Аби настолько потрясли слова девочки, что она, не в силах говорить, просто обняла Рени. Аби гордилась своим братом, он сумел заслужить таких преданных друзей. Но она больше не позволит друзьям Люка подвергать себя опасности ради него. Особенно надо беречь эту отважную девочку.

Мидсаммер и Рени ушли, Аби осталась в доме одна. Может, рискнуть и выйти на улицу? Она не была уверена, что такой риск оправдан, но она ничего не изменит, если станет прятаться в доме за опущенными на окнах старыми жалюзи.

Аби, чтобы обмануть камеры видеонаблюдения, последовала тем инструкциям, что Хильда и Тильда вдолбили ей: волосы, макияж, очки, шляпа, шарф, как держать себя, как наклонить лицо, чтобы она могла все видеть, но вместе с тем не засветить свое лицо для программы распознавания лиц. Аби надеялась, что Асиф уже успел исказить ее векторное изображение, которое хранится в центральной базе данных системы безопасности.

До глубокой ночи бродила Аби по улицам Лондона. Все время начеку, ей не хотелось попасть в руки службы безопасности. Но если она окажется для них легкой добычей, то пусть арестуют ее одну на улице, чтобы больше она никого не подставила.

Аби купила кофе в мобильной кофейне и взяла бесплатную вечернюю газету. «Бор в огне» – кричал заголовок над фотографией горящего поля. Аби с жадностью начала читать, но то, что она увидела, перевернув полосу, крайне поразило ее: фотографию Дженнера использовали для иллюстрации событий. Она прочитала статью дважды, затем вырвала полосу и положила ее в карман.

Ближе к полуночи Аби повернула обратно в сторону Хакни. Восточный Лондон после наступления темноты был опасным местом, здесь нужно держать ухо востро и глядеть в оба. Но если ты до восемнадцати лет жил в Манчестере, ты отлично знаешь, по каким улицам можно ходить, а какие лучше избегать. Аби благополучно добралась до дома Файерса и, обессиленная, упала на раскладушку. Она спала крепко, и даже кошмары, в которых фигурировали Кайнестон и Эйлеан-Дхочайс ее не тревожили.

Утром она проснулась.

Сделала себе тосты и обдумала свое положение. Если бы Файерс вернулся, у нее было бы много работы. Аби страшно хотелось быть полезной. Когда занят делом, нет времени на беспокойство и страх или переживания о Люке, Дейзи и родителях.

Нет времени скучать о Дженнере.

Но Файерс не вернулся. Это означало, что на сегодня у нее будет другой план. Аби разгладила сложенный лист газеты. В два часа дня в бывшей Часовне королевы должно состояться гражданское поминовение Эвтерпы Парва. Двое членов семьи будут произносить речь: сестра усопшей и ее племянник – леди Талия и наследник Орпен-Моута Дженнер.

Мысль о неожиданных переменах в судьбе Дженнера заставила сердце Аби болезненно сжаться. Он стал наследником, пройдет немного времени, и он получит титул лорда. Существовавшая между ними пропасть, и раньше непреодолимая, отныне стала еще шире. Как Бездарный второй сын Семьи основателей, презираемый всеми Равными, он был близок к миру Аби.

Но только не теперь. Любая девушка из Равных, которая раньше никогда бы не посмотрела на него дважды, проглотит стыд иметь Бездарного мужа и взвесит возможность рождения Бездарных детей, зачарованная размером наследства. Или, возможно, той, которая любит Дженнера таким, какой он есть, теперь будет легче убедить его родителей отказаться от предвзятого к нему отношения.

Аби не видела Дженнера несколько недель, с момента их расставания в Хайвителе. Она всегда понимала, что их маленький роман невозможен, даже когда в Кайнестоне он был лишь объектом ее мечтаний. И потом, когда Аби впервые поняла, что у Дженнера могут быть ответные чувства, она осознавала, что у них нет и не может быть общего будущего.

Но ведь она крепко держалась за нечто невозможное: за торжество справедливости и освобождение своего брата, убившего канцлера. Так почему бы к этому не добавить еще одно невозможное?

Да, она никогда не перестанет бороться за Люка и… за Дженнера.

Да, она никогда не перестанет бороться за перемены и лучшую жизнь в Великобритании. За ту жизнь и ту страну, где не будет места таким невозможностям.

Кроме того, ей полезно потолкаться в толпе людей. Там наверняка полно сотрудников безопасности, удобный случай проверить, насколько она незаметна.

Вчера Аби бродила по Лондону пешком. Сегодня она воспользуется общественным транспортом. Метро она исключила, там слишком серьезная система безопасности. Решила начать с красных даблдекеров[6]. Они набиты туристами, и ее шарф и солнцезащитные очки не будут слишком бросаться в глаза.

Туристы фотографировались на телефоны, автобус объезжал площадь Горреган. Статуя адмирала Нельсона стояла на высокой колонне, окруженной большими бронзовыми львами. Памятник возвышался над скульптурной группой Равных женщин, Дар которых принес адмиралу победу. Один из туристов заметил что-то интересное в глубине улицы Уайтхолл, и, возбужденно стрекоча, группа китайских туристов обогнула автобус и направилась фотографировать великолепие Дома Света.

Аби сверилась с картой и выскочила до того, как автобус развернули на Хеймаркет. Впереди Пэлл-Мэлл была закрыта для движения транспорта, пройти можно было только пешком. Аби шла по улице и рассматривала классические фасады джентльменских клубов, их здесь было неисчислимое множество. По слухам, они пользовались особой популярностью среди распутных младших отпрысков благородных семейств, не обремененных обязанностями наследника или ожиданием политической карьеры и которым необязательно заботиться о своей репутации. Улица демонстрировала роскошь и привилегии, предоставленные Равным.

Часовня находилась в дальнем конце улицы, к ней вела, изогнувшись дугой, дорога для экипажей. Аби знала долгую и разнообразную историю часовни, хотя никогда раньше в ней не была. Часовня была построена для французской жены последнего короля. После революции, когда Равные упразднили церковь, она перешла в собственность парламента. Аристид Джардин устраивал в ней показательные суды, на которых отбирал жертв для своих Кровавых ярмарок. Когда ярмарки в конце концов отменили, печально известное здание стало площадкой для концертов и различных представлений.

И сегодня гражданское поминовение Эвтерпы Парвы организовано для тех, кто никогда не принимал участия в общественной жизни. Какова же истинная цель этой церемонии? Аби чувствовала, что пропускает нечто очень важное.

Толпа росла и уплотнялась. Собралось, должно быть, несколько тысяч человек, жаждущих увидеть самую могущественную семью Британии. В такой толпе легко затеряться, но и легко потерять обзор. Аби пробралась к ступенькам здания напротив Часовни, оттуда можно было хоть что-то рассмотреть.

Почти сразу появился кортеж, Аби встала на цыпочки, чтобы увидеть его. Дженнер был бледен и очень красив в костюме, который стоил больше, чем большинство людей зарабатывали за год. С их последней встречи он коротко подстригся, особенно коротко на висках. Аби представила, как она к ним прикасается и как короткостриженые волосы покалывают ей пальцы. Его бордово-красный галстук блестел золотом – это была огненная саламандра, гербовый символ Парва-Джардинов.

Дженнер обошел «бентли», чтобы открыть дверцу леди Талии, ее глаза прикрывала вуалетка. Когда Дженнер, поддерживая, положил руку матери на спину и повел ее к Часовне, Аби увидела еще одну золотую вспышку – кольцо с печатью. Их носили только лорды, леди и наследники.

Дженнер больше не был мальчиком, которого игнорировала даже его собственная семья, который работал с ней допоздна в семейном офисе: то искал, кому сдать в аренду семейную недвижимость, то боролся с арендаторами. Аби с грустью вспомнила, как они смеялись, когда переводили деньги с кредитной линии Гавара в винных магазинах на улучшение бытовых условий в коттеджах рабов в Кайнестоне.

Сейчас Дженнер был наследником Семьи основателей. И это то, чего он всегда хотел.

Мать и сын вошли в Часовню, за ними последовали родственники умершей. Все были хорошо одеты, с прямой спиной, показывавшей, как достойно они несут свое горе. Среди них Аби узнала многих из тех, кто присутствовал в Кайнестоне на третьих дебатах. Их появление вызвало ажиотаж среди зрителей, большинство из которых, как догадалась Аби, никогда раньше не видели Равных во плоти.

Количество собравшихся удивляло Аби. Эвтерпа Парва не была публичной фигурой, более того, полжизни провела в коме, и Аби не ожидала такого количества желающих почтить ее память. Но кровавый конец канцлера Зелстона и смерть его невесты от разрыва сердца захватили общественное сознание. Многим захотелось приобщиться к историческим событиям.

Служба начиналась, через динамики она транслировалась на улицу для собравшейся у Часовни толпы. Несколько женщин в толпе плакали. Кто-то махал красными и белыми розами, некоторые бросали цветы к дверям Часовни.

И в этот момент в голове у Аби пазл сложился: она поняла смысл мероприятия.

Возвращение Уиттема Джардина во власть было резким и бесцеремонным – законным с большой натяжкой, только благодаря парламентскому голосованию, скрепленному печатью насилия. И он сразу же отстранил от работы парламентских наблюдателей, представителей простолюдинов. Он захватил Великобританию беспринципно, решительно и всецело.

Теперь же, завоевав страну, он намеревался добиться ее расположения.

И вдруг у нее над ухом раздался голос:

– Какая неожиданность – увидеть тебя здесь.

Аби чуть удар не хватил. Как она могла упустить, что на таких мероприятиях сотрудников службы безопасности особенно много.

Она скосила глаза. Это был не человек в штатском или полицейский. Это было нечто похуже.

– Отменный видок у тебя! – прорычал Собака, трогая рукой коротко остриженные, выкрашенные в темный цвет волосы Аби.

Рука спустилась вниз, слегка царапая ногтями шею. Аби вспомнила, как в питомнике он впился ногтями ей в лодыжку, умоляя о помощи. Вспомнила поводок в его руках, когда он в разрушенном Кайнестоне направился к Гипатии Верней. Собака вонял так, будто несколько дней спал за мусорными баками, хотя внешне выглядел вполне чисто и прилично.

У Аби была масса вопросов: как он сюда попал? зачем? Но она хотела только одного: чтобы он отошел от нее как можно дальше. Она представила, что система безопасности, зафиксировав пару беглых преступников, уже подает сигнал тревоги по всему городу.

– Уходи, – прошипела Аби, молясь про себя, чтобы стоявшие рядом люди перестали бросать в их сторону любопытные взгляды. – Пожалуйста.

– Не беспокойся! – хрипло хохотнул Собака. – У меня тут свои дела.

Он чем-то стукнул Аби по ноге, она глянула вниз. Это была небольшая спортивная сумка.

– Увидимся позже, Абигайл. – Он оскалился и смешался с толпой.

Аби облегченно выдохнула, хотя голова усиленно заработала, гадая, что у Собаки в сумке. В другое время и при других обстоятельствах она бы немедленно сообщила о нем в службу безопасности. Что бы он ни задумал здесь, сделанное им в прошлом было достаточно отвратительно, и его следовало изолировать. Но было бы верхом безумия, подойти сейчас к офицеру безопасности.

Аби сжала в кармане мобильный: сделать анонимный звонок в службу спасения, а потом выбросить сим-карту? Но разве все звонки не записываются? И вдруг программа идентифицирует ее по голосу? Даже если она выбросит телефон, станет известно, что она в Лондоне.

Но она должна каким-то образом поднять тревогу – присутствие здесь Собаки не предвещает ничего хорошего.

– Извините, – обратилась Аби к стоявшей рядом женщине, – могу я воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно сделать короткий звонок. Это очень важно, а у меня батарейка села.

Женщина нахмурилась, явно не желая давать Аби свой телефон. И в этот момент двери Часовни открылись, и у женщины появился уважительный предлог: она подняла телефон повыше и начала снимать.

– Прости, дорогая, он мне самой нужен.

Дженнер и леди Талия вышли из Часовни в окружении небольшой группы приглашенных на мероприятие. Вместо того чтобы вернуться к кортежу, группа встала полукругом лицом к толпе в центре огражденного пространства.

Когда Дженнер сделал шаг вперед, у Аби все внутри сжалось. Он выглядел так идеально и был для нее таким далеким.

– Мы с мамой, – начал Дженнер, микрофон на лацкане подхватил и усилил его голос, – от всего сердца благодарим вас за доброту и уважение, которые вы оказали нашей семье, придя сегодня сюда.

«Нашей семье», – с горечью повторила про себя Аби.

– Пожалуйста, знайте, что недавние события стали для нас такими же тяжелыми, как и для вас. Канцлер Зелстон был принципиальным человеком, он прилагал большие усилия, чтобы улучшить жизнь в нашей стране. И хотя его усилий оказалось недостаточно, он не заслуживал страшной участи погибнуть от рук террориста, самопровозгласившего себя защитником прав простолюдинов.

«Он говорит о моем брате, – подумала Аби, эти слова Дженнера ранили ее в самое сердце. – О Люке».

– Затем последовала еще одна трагическая потеря – ушла из жизни моя тетя, она жила ради своей семьи и человека, которого любила. Сердца ваших Равных, как и ваши, разрываются от боли утраты. Но нужно помнить, что есть те, кто стремится разжечь вражду между нами. Слышатся голоса недовольных временной приостановкой работы парламентских наблюдателей. Я, как человек, который после печальной кончины моей тети вхож в парламент, уверяю вас, что ваши Равные всегда пекутся о ваших интересах. И так было всегда. В Кайнестоне я лично забочусь об улучшении условий пребывания нашего обслуживающего персонала, прощаю долги, дабы облегчить их жизнь.

Аби очень хотелось вызвать сотрудников службы безопасности, но не для того, чтобы они изолировали Собаку, а чтобы разогнали толпу и прервали эту речь. Аби не могла ее слушать. Она была уверена, что Дженнер не писал из этого ни слова. Вероятно, его отец или, возможно, Боуда Матраверс. Сквозила ее извращенная логика. Может быть, его мать использовала Дар, чтобы принудить его произнести эту речь.

«Он великолепен, – сказала стоявшая рядом с ней женщина своей подруге. – Жаль, что он того же возраста, что и мой сын. Остается только его усыновить». Женщина игриво рассмеялась, а Аби уткнулась в свой шарф. Неужели они не слышат, что он говорит?

– В ближайшие дни наша семья представит проект реформ, призванных улучшить жизнь в Великобритании для каждого человека. Нашей стране долгое время не хватало сильного руководства. Теперь в лице моего отца – в лице всех нас – у вас появились люди, которые…

И в этот момент над головами собравшихся зрителей появился предмет, похожий на футбольный мяч, невзрачный, неопределенного цвета. Аби наблюдала, как он приземлился с поразительной точностью в нескольких шагах перед Дженнером.

Кто-то в первых рядах закричал, и толпа отпрянула назад, расширяя свободное пространство вокруг Равных.

Предмет не был похож на бомбу, хотя Аби знала, что в современном мире бомба может выглядеть как угодно – почтовая посылка, кастрюля или сумка школьника. Предмет был круглым и какое-то время катился по мощеной улице.

Дженнер спокойно вытянул вперед руки, как он делал, когда успокаивал свою лошадь. Несколько человек пустились бежать. Аби знала, что и ей надо последовать их примеру, в первую очередь потому, что служба безопасности может оцепить район и начать допрашивать каждого задержанного. Но, как и людьми в толпе, ею овладело любопытство. Она хотела знать, что было у Собаки в сумке, а то, что этот предмет бросил Собака, она не сомневалась.

Дженнер подошел к предмету и присел на корточки, на его веснушчатом лице появилась гримаса, будто в нос ему ударил неприятный запах. Должно быть, тот запах Собаки, что не понравился Аби.

Одной рукой Дженнер взял сумку – предметом оказалась хлопчатобумажная сумка, – а другой полез внутрь. Аби видела, как он отпрянул, когда коснулся того, что в ней лежало. То, что он вытащил, произвело шокирующее впечатление.

Отрубленная человеческая голова, каштановые волосы, слипшиеся от крови, глаза вырваны, губы аккуратно отрезаны – голова ухмылялась своей ужасной судьбе. Благодаря микрофону потрясенная толпа услышала шепот Дженнера: «Кузен Рагнар…»

Охрана рванулась вперед и повела Дженнера, леди Талию и остальных Равных к их машинам, а Аби уже пробиралась сквозь толпу, пока не выставили оцепление. Она шла быстро, но старалась своей поспешностью не привлекать внимания. И, только свернув в переулок, пустилась со всех ног к Пикадилли, где легко было затеряться в толпе.

Аби трясло, ноги подкашивались, она опустилась на ступеньки у статуи Эроса. Вокруг мигали неоновые рекламные вывески, и у Аби рябило в глазах, а мысли в голове – одна страшнее другой – путались. Что же случилось в Часовне королевы?

Собака расправился еще с одним представителем Верней. Вершит личную вендетту. Но почему он бросил свой ужасный трофей к ногам Дженнера и его матери? Просто злобная провокация? Или знак того, что отныне семья Джардинов – его кровные враги?

И речь Дженнера. Это беспокоило Аби больше всего. Его речь была похожа на загадку, которую ей нужно разгадать, что в итоге не обещало ничего хорошего.

Аби купила кофе в одном из киосков на площади, чтобы взбодрить и активизировать работу мозга, и неуверенной походкой направилась к автобусной остановке.

Аби повернула ключ, толкнула дверь и услышала приглушенные голоса. Она замерла. Это мог быть кто угодно. Служба безопасности выследила ее и раскрыла этот адрес?

Но тут раздался знакомый голос: «Посмотрю, кто там». И в коридор высунулась голова Файерса. Он приглашающе махнул Аби рукой.

– Они приехали, – сообщил он, – друзья и соратники тех, кого Боуда арестовала в Боре. Всего взяли двенадцать человек. И эти ребята горят желанием их освободить, что весьма проблематично. Есть еще один сюрприз.

– Надеюсь, хороший, – пробормотала Аби. – Ты никогда не догадаешься, что произошло сегодня утром.

– Поминовение в Часовне, – сказал Файерс. – Ты там была? Голова Рагнара Вернея? Мне только что прислали уведомление из офиса Боуды.

– Да что голова! – поморщилась Аби. – Ты бы слышал речь Дженнера.

Она последовала за Файерсом в гостиную, где с полдесятка мужчин сидели и разговаривали. Они были разного возраста, хотя точно сказать, кому сколько, было трудно: суровые, огрубевшие от ветра и солнца лица, глубоко изрезанные морщинами.

Рени сидела на полу, скрестив ноги, прижавшись, как щенок, к ноге мужчины на диване – крепкого черного парня, чье лицо было розовым от ожога. Его рука поглаживала жесткие волосы девочки.

– Аби! – воскликнула Рени, махнув ей одной рукой, а другой обхватив ногу мужчины. Девочка выглядела так, будто не спала с тех пор, как Аби видела ее последний раз. Глаза у нее были красными и воспаленными. – Это мой дядя Уэсли, – пояснила Рени. – Брат моей мамы.

Это действительно хорошая новость. Только Аби своими дальнейшими расспросами все испортила.

– Твой брат Микки тоже был в Боре, не так ли? – спросила она.

Когда Рени уткнулась лицом в колено дяди, причина ее красных опухших глаз стала очевидной.

– В прошлом году один парень упал в резервуар для навозной жижи, – сказал Уэсли, гладя Рени по голове. – И Микки послали его вытащить. Никто из них не выбрался. Это ужасно, что я не имел возможности защитить ребенка родной сестры. Но теперь судьба вернула мне Рени. Обещаю, с этой драгоценной девочкой ничего не случится. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы не позволить Равным разрушить еще одну семью, как они разрушили мою и твою, Аби Хэдли. Рени мне все рассказала. Мы здесь, чтобы вернуть наших друзей. Но не только. Правление этих людей должно закончиться.

– Так что, думаю, пришло время рассказать вам, с чем нам придется иметь дело, – сказал Файерс, входя в комнату с чайником. Он поставил его и сложил руки, как доктор, готовящийся сообщить плохие новости. – Наследница Боуда и канцлер Джардин возрождают древнюю традицию. Арестованные в Боре будут казнены на первой Кровавой ярмарке, которая была позором нашего города два столетия назад.

Аби охватила ярость. Лорд Джардин намерен строить страну по образу и подобию своей грубой и жестокой натуры. Неужели Британия будет это терпеть?

И тут она вспомнила толпу, собравшуюся у Часовни. Вспомнила, как люди теснились и толкались, чтобы хоть глазком взглянуть на Семью основателей, с какой жадностью и доверчивой подобострастностью слушали отвратительно фальшивую речь Дженнера.

И Аби поняла, самым страшным было не то, что Джардин желал возродить Кровавые ярмарки. Пугало то, что людям могло это понравиться.

20

Гавар

– Зачем выбирать между страхом и любовью? – Львиная улыбка растянула лицо отца, когда он обвел взглядом сидевших за столом. – В идеале власть питается и страхом народа, и его любовью.

Гавар сомневался, что представления отца о любви идут дальше подаренного на День святого Валентина розового белья в коробке, перевязанной лентой. Окинув взглядом гостиную в апартаментах канцлера в Вестминстере, он не нашел ее особенно привлекательной. За столом рядом с отцом сидела его ледяная жена Боуда. Напротив Боуды – Сильюн, который появился час назад, прилетел откуда-то на вертолете, сказав, что навещал друга. Для Гавара это было новостью – у Сильюна есть друзья? Мать встретила Сила довольно сдержанно – ее обидело отсутствие сына на поминовении тети Эвтерпы, тем более что тот был с ней в Орпен-Моуте, когда она умерла.

Сейчас, вероятно, Дженнер выигрывал в ставках на популярность. Как только он стал наследником, мать привела его в божеский вид, и весь занудный спектакль под названием «скорбящий племянник» прошел хорошо… особенно удалась ужасная развязка с головой кузена Рагнара. Дженнер сидел напротив Гавара, бледный и напряженный, спину держал неестественно прямо, словно готовился к новой публичной роли.

«Что происходит у него в голове сейчас, – гадал Гавар, – когда он вдруг поднялся на высоту, о которой даже и мечтать не смел?» Подумав так, он удивился, что совершенно не знает своих братьев.

– Мы – Семья основателей, – продолжал отец, – потому что наши предки Ликус, Кадмус, Аристид и многие другие построили новую Британию – страну, в которой правят не изнеженные и Бездарные короли, но сильная элита, владеющая Даром. Однако я считаю, что наши предки допустили одну досадную ошибку.

Сильюн вздернул бровь.

– Они учредили парламент и семь лет канцлерства, что понятно: нужно было разрушить выродившуюся традицию престолонаследия. Однако это лишает страну стабильного и прочного правления. Именно оно нужно Британии сейчас, когда меняются наши отношения с другими великими державами мира. И я намерен исправить ошибку наших предков.

Уиттем Джардин откинулся на спинку стула и пристальным взглядом сверлил их всех по очереди, желая убедиться, что его слова дошли до каждого. Гавар был уверен, что все правильно понял. Он видел, как пальцы отца вцепились в ручки кресла канцлера, сжимая их все крепче и крепче, так что никто и никогда не сможет их оторвать.

Дженнер пребывал в полном изумлении, пытаясь осмыслить сказанное отцом. Выражение лица Сильюна, как всегда, было непроницаемым, и лишь за спутанными волосами была видна его насмешливая ухмылка. Мать просто кивнула, уже много лет она не смела возражать мужу и соглашалась с ним во всем.

Но оказалось, что заявление Уиттема Джардина больше всех потрясло Боуду, хотя Гавар полагал, что она должна была заранее знать об этом. В последнее время они с отцом были неразлейвода, как воры, часами скрывались, разрабатывая новую политическую стратегию и законодательные акты, ее обеспечивающие. По крайней мере, он так думал. Если бы у Боуды не было более молодой и более красивой версии отца, то есть Гавара, он бы заподозрил, что у них роман. Гавар попытался представить, как бы он к этому отнесся.

– Вы имеете в виду бессрочное канцлерство? – нахмурилась Боуда.

– Я предпочитаю другой термин – «неопределенный срок», – ответил Джардин. – Но в конечном итоге – да. При поддержке первой семьи Британии, то есть всех вас. Когда люди видят в нас простых политиков, они не испытывают к нам уважения. Политики подотчетны, они периодически сменяются – существуют, чтобы служить людям. В этом была ошибка канцлерства Зелстона. Мы, Равные, – не политики, получившие мандат на правление от народных масс и потому им обязанные. Мы – лидеры и правители. Наш Дар ставит нас на ступень выше. Пришло время напомнить об этом простолюдинам, да и нам самим не мешало бы об этом вспомнить.

Рука Гавара потянулась к бокалу вина. Сил начал медленно аплодировать, чем привлек к себе всеобщее внимание.

– Браво, отец, – сказал Сил. – С последним высказыванием не могу не согласиться, хотя в деталях мы расходимся.

Гавар прищурился, глядя на брата. Казалось, Сильюн сегодня не такой, как всегда, но что в нем не так, Гавар не понимал. Сказать «высокомерный» недостаточно. И все же он излучал какую-то особую в себе уверенность.

Может быть, так на нем сказалось получение в наследство Фар-Карра? «В этом случае, – с досадой подумал Гавар, – Сильюн его превзойдет». Взлет его младшего брата был ошеломляюще быстрым. И теперь, благодаря смерти тети Эвтерпы, даже мать и Дженнер начали действовать.

Тетя Эвтерпа ушла из жизни так неожиданно, и в этот момент рядом с ней не было никого, кроме Сильюна.

Но разве люди умирают от разбитого сердца?

Старые подозрения Гавара, что отец и Сильюн действуют в сговоре, вновь нахлынули, ослепляя яростью. Неужели это они вдвоем все спланировали? Смерть в заключении Рикса могла быть делом рук отца, обеспечившего Фар-Карр Сильюну. В то время как смерть тетушки Терпи могла стать ответным действием Сильюна, который тем самым расчистил путь в Дом Света для последних двух членов «первой семьи».

Но казалось, Сильюн искренне заботился о тете Терпи. Или это был обманный ход?

Боуда нарушила ход его мыслей. Она выглядела как приглашенный на ужин гость, вынужденный хвалить шеф-повара с застрявшим в горле куском несъедобной дряни.

– Отличный план. Неадекватность Зелстона нанесла удар нашему престижу. И сейчас, в период беспорядков, очень важно его поднять всеми доступными нам средствами. И «неопределенный срок» – идеально найденное определение. Мы не хотели бы тревожить народ, вернее сказать, наших Равных понятием «диктатура канцлера», ведь это подразумевает, что он никогда не будет смещен.

Гавар фыркнул. Недовольство Боуды было очевидно. Почему она напрямую не выразит его? Она ведь не хочет, чтобы отец занимал кресло канцлера, так как сама на него метит.

Ну, пусть парочка дерется. Интерес Гавара к канцлерству, который никогда не был сильным, слабел с каждым днем. Даже достопримечательности Лондона его не манили. Все, чего он хотел сейчас, – вернуться в Кайнестон к дочери.

Но отец не упускал возможности испортить ему жизнь.

– Я снова открыл Астон-хаус, – объявил Уиттем Джардин. – Он станет официальной резиденцией первой семьи Британии. Последние несколько недель ваша мать была занята его благоустройством, и завтра состоится церемония торжественного переезда. После официального введения во владение Талии, Дженнера и Сильюна мы поедем колонной из Дома Света в Астон-хаус – будет эскорт, флаги и вся эта мишура. Затем появление на балконе. Мы должны позволить людям увидеть нас.

Кроме того, информация о том, что Мейлир Треско был лишен своего Дара, каким-то образом просочилась в массы. Это, возможно, делает нас в глазах простолюдинов слабыми, несмотря на то что отнять Дар у Равного может только Равный. Поэтому мы с вашей матерью развеем ненужные иллюзии и продемонстрируем доказательства наших способностей.

– Астон-хаус? – переспросил Гавар. Неужели тот самый? Огромное, помпезное здание с бесчисленными окнами и колоннами, стоявшее в конце Мэлл. При жизни Гавара он все время стоял с закрытыми ставнями, как склеп.

– Ну конечно он, мой дорогой, – с мягким укором сказала мать. – Дом, который последний король подарил одному из своих приближенных простолюдинов. После революции его потомки переделали дом в это безобразное чудовище, потом осознали свою ошибку и вернули его нации, чтобы избежать банкротства из-за текущих расходов. Все исправить не составило проблемы при наличии рынка рабов, хотя мне пришлось набрать их несколько десятков.

– Дом пустовал десятилетиями. И в данный момент он послужит символом постыдной гордыни простолюдинов и идеальным началом нашего нового режима, – закончил Уиттем Джардин.

И все начало воплощаться в жизнь.

На следующий день Гавар уже сидел рядом с Боудой и – как дурак, по его мнению, – махал рукой зевакам, когда кортеж свернул на Мэлл и неторопливо пополз к Астон-хаусу. Семья разместилась в четырех автомобилях, три из них – открытые кабриолеты, мать и отец ехали впереди, за ними Гавар и Боуда, затем Дженнер и Сильюн. Сзади в закрытой машине под присмотром Дейзи сидела Либби. Все четыре машины сверкали, покрытые Даром, как самой дорогой в мире краской.

Впереди в парадной форме гарцевали гвардейцы, перед ними маршировал оркестр, а по всей Мэлл на домах трепетали государственные флаги – красные, белые, синие всполохи на фоне ярко-синего неба. Учитывая скорость, с которой Уиттем Джардин себя утверждал, скоро здесь появится и саламандра Джардинов.

Гавар надеялся, что эксгибиционизм отца не будет иметь успеха, но, казалось, половина Лондона собралась здесь, чтобы увидеть их. Люди плотно толпились за временным ограждением, вдоль которого расхаживали офицеры безопасности, держа руки на кобуре.

В толпе кто-то размахивал флажками, кто-то держал в руках баннеры. Эксцентричная девушка в первом ряду за ограждением все время подпрыгивала, поднимая плакат с веселой надписью: «Будущая миссис Сильюн Джардин». Гавар закатил глаза. Удачи тебе, детка, в этом деле. Еще один знак безмерной любви к первой семье Британии едва не заставил его задохнуться от отвращения. Это была их с Боудой свадебная фотография, вырезанная в форме сердца и украшенная лентами. Неужели это выражение искренних чувств? Он толкнул Боуду, которая, как и он, удивилась, но потом подалась вперед и помахала рукой тому, кто держал «сердце», в ответ донесся радостный крик.

– Твой отец был прав, – тихо сказала Боуда, откидываясь на спинку сиденья. – Они нас любят. С чего бы? Стадо овец!

Но любили не все. Тут и там, в последних рядах толпы, время от времени вспыхивала потасовка. Кто-то кричал непристойности, когда его тащили с глаз долой. Гавар заметил, как Кеслер что-то рявкнул в микрофон рации, вычислив в толпе потенциального правонарушителя. Хороший человек. Абсолютное животное, но хорошее животное. Теперь он был собственностью Боуды. На одну заботу у Гавара меньше.

Кортеж остановился перед простыми коваными воротами – блеклое зрелище на фоне того великолепия, что мать сотворила из большого заброшенного дома.

И вдруг ворота вспыхнули золотым свечением, оно с шипением струилось и искрилось. Гавар наблюдал, как вились золотые виноградные лозы, завязывались бутоны и распускались огненные цветы.

Толпа зевак застыла в священном безмолвии, наблюдая за представлением. Виноградные лозы сплелись в две высокие арки, тонкие побеги, извиваясь, образовали замысловатую архитравную балку. В центре возник светящийся шар, похожий на какой-то экзотический фрукт. Шар взорвался брызгами искр, обнажив знакомую овальную монограмму переплетенных инициалов семейства – «П» и «Д». Зрители ахнули и зааплодировали. Даже Гавар был невольно впечатлен. Он надеялся, что сидевшая в последней машине Либби тоже видела это чудо и нисколько не испугалась.

Как его дочь впишется в эту «первую семью», которую создает отец? Гавар подозревал, что ему предстоит суровая битва за свою дочь.

Светящиеся ворота – их сияние сохранится как вечное напоминание о силе тех, кто за ними живет, – распахнулись, и кортеж потянулся во двор. Служба безопасности сдерживала толпу, когда машины остановились перед парадным входом, оформленным колоннами. Ливрейные лакеи открыли дверцы «бентли», Гавар вышел и поспешил за своей дочерью.

– Она не испугалась? – тихо спросил он Дейзи, сжимая крошечную ручонку Либби и направляясь с ней к двери. Мать велела им сразу идти на балкон.

– Она подумала, что это фейерверк, – улыбнувшись, ответила Дейзи. – Ваш новый дом просто великолепный. Кайнестон уже недостаточно хорош?

Гавар бросил на нее горестный взгляд:

– Недостаточно.

Бо́льшую часть вестибюля занимала ромбовидная парадная лестница. Она делала поворот и вела на площадку, где высокие французские двери открывались на балкон. Гавар взял Либби на руки и последовал за семьей.

– Это наш новый дом, – сказал он дочери и потерся носом о ее щечку, малышка засмеялась. – Старая развалина, где гуляют сквозняки.

Платье цвета морской волны, которое он для нее выбрал, было восхитительно, и Дейзи уговорила его подобрать рыжие кудряшки Либби лентой в тон. Гавар Джардин – детский стилист. Он фыркнул. Может, ему стоит делать карьеру в новом направлении? Похоже, в ближайшие десятилетия отец не уступит ему кресло канцлера. И чем же ему себя занимать все это время?

Боуда ждала его у французских дверей, сложив руки на груди.

– Ты ее не вынесешь на балкон, – сказала она тихо Гавару, прижимавшему Либби к себе.

– Попробуй помешать мне.

– Подумай, – настойчиво продолжала Боуда. – Наша задача сейчас провести четкую границу между нами и ними, показать простолюдинам, что мы лучше их. А какое послание народным массам ты готовишь?

– Боуда, Либби – не послание. Она – моя дочь. Кроме того, я думаю, она поможет простолюдинам полюбить нас. Кто не любит маленьких детей? Только фригидные стервы с куском льда вместо сердца.

Гавар не стал слушать, что ответит жена, и толкнул дверь так сильно, что стекло зазвенело. Он вышел на балкон. Отец с матерью уже были там, и Гавар направился к ним. Сильюн, поставив локти на балюстраду и опершись подбородком на руки, изучал стоявших внизу людей. Дженнер увлекся тем, что приветственно махал им.

Либби тоже начала махать ручкой. Когда Гавар поцеловал ее в щеку, он видел, как Боуда встала рядом с ним, ее холеная рука слегка обвилась вокруг спины Либби. Боуда повернула свое прекрасное лицо к аудитории, сияя безупречной улыбкой. Что бы она ни чувствовала – если она вообще способна была на какие-то чувства, – Боуда всегда знала, какое лицо представить публике. Самообладание этой женщины вызывало ужас.

Ограждения сняли, и под надзором службы безопасности жители Лондона стали теснее прижиматься к Астон-хаусу. Гавар, глядя на море лиц, вдруг вспомнил, как он в прошлом году стоял на балконе в Милмуре перед толпой протестующих. Неприятные воспоминания. Как потом выяснилось, беспорядки в Милмуре были организованы Мейлиром Треско.

Мейлир решал проблему своим способом.

Уиттем Джардин – своим.

Неужели в этом противостоянии третьего не дано?

Гавар вспомнил крик женщины и как ее друг метнул самодельное копье в супервайзера. Он вспомнил, как бывший крутой спецназовец приказал открыть огонь на поражение. Как люди падали под пулями, но продолжали идти на них стеной, и он понимал тогда, что они не остановятся. Он вспомнил, как крикнул: «Нет!» – и его Дар волной прокатился по площади Милмура, укладывая бунтовщиков на землю.

Гавар поступил правильно – все тогда так говорили. Он не только предотвратил кровопролитие, но и преподал урок простолюдинам, чтобы знали свое место. Так говорила супервайзер города рабов. И его отец. Гавар вспомнил, как он бросал в лицо Лие, когда были исчерпаны все аргументы, эту фразу, что она должна знать свое место.

Гавар посмотрел на дочь, которую оставила ему Лия. Где место Либби? Здесь, среди Равных, или там, с простолюдинами? В этом мире только двух вариантов у его малышки не было места. Он погладил ее мягкую, румяную щечку.

И молниеносно сунул ее в руки крайне удивленной Боуды – в них что-то летело! Гавар поднял руки, и его Дар непроизвольно вырвался наружу, как тогда в Милмуре. Тугой поток Дара поймал летящий объект, поднял его выше, окутал и сильно сжал.

Бомба – мозг Гавара наконец идентифицировал объект – взорвалась внутри потрескивающей сферы его Дара. Звук взрыва был приглушенным, но от неожиданности показался громоподобным, и от ударной волны мгновенно повысилось давление воздуха. Черный дым судорожно клубился, загнанный силой Дара Гавара в ограниченное пространство.

Внизу в толпе послышались крики, но Гавар услышал лишь пронзительный, испуганный плач дочери. Бомба предназначалась для всей семьи. Она застала всех врасплох, и защитный рефлекс Дара не успел бы включиться, чтобы спасти их, поэтому бомба была куда более смертоносной, чем взрыв Восточного крыла Кайнестона.

Кто ее бросил? Гнев Гавара разрастался, казалось, вот-вот взорвется, как бомба, поглотив его раскаленным шаром огненной ярости. Дар горел в его венах, и он зажмурился от боли.

Когда Гавар снова открыл их, мир был другим.

Все замедлилось. Увеличилось. Звуки долетали до его ушей искаженными. Единственной четкой точкой в этом деформированном мире был сам Гавар.

Его сердце бешено колотилось. Сенсорная система работала на пределе, так что голова раскалывалась. Глядя на толпу, он видел морщинки в уголках глаз женщины, находящейся в сотнях метров от него, и слежавшуюся в этих складочках пудру. Он видел, что борода мужчины, стоявшего рядом с ней, у корней темная, а на кончиках рыжеватая.

Гавар не видел точку, откуда прилетела бомба. С какого расстояния человек мог ее бросить? Он определил возможный радиус. Позволил сознанию расшириться и выбрать траекторию полета бомбы.

Точка найдена.

Он увидел бегущего мужчину. Ничего подозрительного в этом не было. Многие бежали, кричали в панике, звали близких. Странно изменившаяся слуховая сенсорная система Гавара воспринимала эти звуки как отраженное в пустоте эхо.

Но этот мужчина отличался от обычных зевак. Гавар видел пот у него на лбу. Он наблюдал, как влага просачивалась сквозь поры, собиралась в каплю, капля срывалась и катилась по виску вниз. На руках у него были легкие хлопчатобумажные перчатки. К одной из них прицепилось несколько тонких зеленых ниточек. Рюкзак из такой же зеленой ткани был брошен под деревом в нескольких сотнях метров.

Гавар перепрыгнул через балюстраду – сущий пустяк для Равного, – приземлившись, он пустился догонять убегавшего мужчину. Смешавшаяся в хаосе толпа ему совершенно не мешала, – казалось, он бежит через галерею статуй.

В центре Грин-парка Гавар догнал его. Погоня длилась считаные минуты.

Гавар, как настоящий регбист, плечом – несколько лет во втором составе мужской команды Оксфорда не пропали даром – на большой скорости налетел на убегавшего и почувствовал, как ноги мужчины сломались в четырех – шести – девяти местах, когда он обхватил руками его колени. Как только мужчина упал, Гавар ударил его один раз – слегка, насколько мог сдержать себя, – человек с расколотым черепом вряд ли что-нибудь расскажет. Он услышал, как мозг мужчины ударился о кости черепа и перевернулся, а потом еще раз перевернулся.

И Гавар потерял сознание.

Когда он пришел в себя и открыл глаза – мир вокруг был серым. Гавар не понимал – он повредил зрительный нерв? Или у него развилась катаракта, пока он пребывал в отключке? Голоса, которые кружились вокруг него, были слишком быстрыми, слишком высокими, напоминали птичий щебет.

Он провел ладонями по лицу и застонал. Он лежал на кровати, под головой ворох подушек.

– Либби… – произнес Гавар, вспомнив, как его Дар мерцающим сиянием поглотил взрыв бомбы, не позволив ей погубить его ребенка и всю семью.

– Она в полном порядке и ждет, когда папа проснется, – сказал твердый, тихий голос. – Она не могла поверить, что ее папа умеет так быстро бегать, но он немножко устал и прилег отдохнуть.

Гавар напряг зрение. Дейзи. Девочка-простолюдинка стояла в углу комнаты. Она широко улыбнулась Гавару, словно он преподнес ей самый лучший в мире подарок.

И Гавар с удивлением понял, что он, сильный и здоровый, и есть лучший подарок для девочки.

– Дорогой, – раздался рядом голос матери, – ты продемонстрировал такую восхитительную смелость. По всем каналам только тебя и показывают. Ты – герой Лондона.

– И твой Дар, – подхватил другой голос. – Я даже не подозревала, что ты способен на такое.

Гавар удивился. Боуда. Ледяная королева сидела у его кровати, бледная и безупречно прекрасная, и Гавар увидел в ее глазах то, чего никогда раньше в них не замечал, – восхищение.

– Я сам не ожидал от себя такого, – сказал он жене. – Думаю, раньше у меня не было серьезного повода по-настоящему проявить Дар.

Острота восприятия мира ослабла. Неужели он действительно видел каждую жилку на листочке, слышал, как ветер треплет пух утят на озере? Вероятно, причиной тому был адреналин.

Конечно, дело не в нем. Это был Дар. Каким-то образом он вышел очень далеко за пределы возможностей своего физического тела. И это произошло спонтанно, непроизвольно.

Сможет ли он это повторить? Сделать уже намеренно?

Боуда что-то говорила. Гавар напрягся, вслушиваясь.

– Мужчину, которого ты задержал, я отправила в Вестминстер на допрос к Астрид Хафдан. Ей не потребовалось много времени, чтобы выяснить. Мужчине заплатил кто-то, действующий от имени Двенадцати из Бора, так они их называют – двенадцать человек, которых я арестовала в Линкольншире несколько дней назад. Я думаю, что убийство твоего кузена Рагнара тоже их рук дело. Совершенно очевидно, что все хорошо спланировано и убийство Рагнара своего рода прелюдия. Обезглавливание – символическое предупреждение первой семье Британии. Ты большой молодец, Гавар, что поймал его.

К удивлению Гавара, Боуда наклонилась и поцеловала его в щеку, а потом прошептала на ухо:

– Твой Дар… Нечто подобное случилось и со мной – в Боре.

Боуда отстранилась, сжимая его запястье, в этом не было выражения нежности и заботы, но это был добровольный физический контакт – первый с ее стороны со дня их свадьбы.

– Поспи немного, – тихо произнесла мать, гладя его руку. – Мой храбрый мальчик.

Гавар закрыл глаза.

Когда Гавар проснулся, судя по полумраку в комнате, был уже вечер. Он тряхнул головой, разгоняя остатки сна, и снова почувствовал себя нормальным. Но вдруг заметил, что в комнате он не один.

Сильюн сидел в кресле, подтянув колени к подбородку, и наблюдал за братом. В такой позе он казался совсем юным, значительно моложе своих восемнадцати. Гавару не верилось, что недавно в Доме Света Сил получил титул лорда и его ввели в наследование Фар-Карра.

Его младший брат был растрепан, как обычно. В его волосах торчали даже какие-то веточки, как будто он добрался до Астон-хауса не в кортеже, а ползком по живой изгороди.

Гавар присмотрелся. Нет, это были не просто запутавшиеся в волосах веточки. Это был сплетенный венок. «Очень похожий на корону», – подумал Гавар.

Он почувствовал внезапное желание вразумить младшего брата за вопиющую глупость. Корона была запрещена – постыдный фетиш непонятного назначения. Символ времени, когда правили простолюдины, а не Равные. При Аристиде Джардине, Истребителе принцев, жаждущие крови жители Лондона свирепствовали на его улицах: они разбивали головы статуй монархов, резали королевские портреты, и даже пабы, которым не повезло быть названными «Корона», «Голова короля» или «Руки королевы», были разрушены и сожжены дотла.

Но когда он потянулся, чтобы снять с головы Сила идиотскую корону, младший брат посмотрел ему прямо в глаза, и Гавар едва не вскрикнул.

В темных, почти черных глазах Сильюна, таких же, как у их матери, зрачки горели, как капли расплавленного золота.

Сильюн моргнул, и золото потускнело.

– Ты был невероятен, – сказал Сил. – Я так горжусь тобой. Как ты ощущал себя в тот момент? Потрясающе, правда?

Гавар ошеломленно уставился на него. Как он мог отрицать очевидное?

– Правда.

– Я знал. Это то, кто мы есть на самом деле. И это только начало. Вот увидишь.

Сильюн улыбнулся, глядя на Гавара. Его лица сияло.

И от этого сияния ледяные мурашки побежали по телу Гавара, несмотря на одеяло, которым он был укрыт.

21

Люк

– Люк?

Это ведь его имя? Или так его звали в далеком прошлом? А сейчас? Как его сейчас зовут? Его сильно качнуло, так что он вынужден был схватиться за край двери. В лицо светило солнце, но ветер дул прохладный.

– Люк!

Кто-то схватил его за руку и попытался оттащить от открытой двери. Он неохотно сделал нетвердый шаг назад:

– Отпусти меня.

Он выдернул руку. Это она. Имя всплыло в памяти – Койра. Девушка с кухни.

– Что ты здесь делаешь? Третью ночь подряд я нахожу тебя здесь у открытой Последней двери.

Койра легонько похлопала ладонями по щекам Люка, голова его болталась из стороны в сторону, словно мяч. Затем девушка щелкнула пальцами прямо у его уха, и Люк вздрогнул. Прозвучало как выстрел.

Ружье. Он вспомнил Джексона, он был здесь. И Ангел тоже. И Аби. Хотя девушки оставались снаружи. Но Джексон был здесь. Потом ружье выстрелило, и они с Койрой перетащили тело через дверь наружу.

Через эту дверь. Люк повернулся к двери. Но Койра снова схватила его за руку и потянула к себе:

– Что там такого привлекательного? Просто ночь и озеро. Звезд почти не видно. Облачно.

О чем она говорит? Разве она не видит того, что видит он? Золотой мир. Поля колышущейся травы. Лес. Горы.

И где-то там – Люк напряг зрение, чтобы хоть мельком увидеть их, – орел, олень… и король.

Люка покачивало. Он оглянулся через плечо. Солнце только поднималось над верхушками деревьев. Пролетел ветерок, и листья вспыхнули и засверкали, как золотая россыпь.

– Он там, – сказал Люк. – Я знаю, он там.

– Кто? Где? – Койра уже начала злиться. – Люк, хватит. Ты словно с ума сошел после визита Сильюна. Что они с Крованом с тобой сделали? Я услышала, как ты кричишь, от двери еще отойти не успела и сразу же вернулась, но Девин меня не впустил даже после того, как я его хорошенько пнула.

Пронзительный крик раздался из-за леса. Люк увидел вращающийся клубок крыльев: в драке два ястреба вцепились друг в друга когтями. Солнце поднялось выше, и золотой свет завораживал. Если бы Люк подошел чуть ближе, этот свет согрел бы его.

– Люк, ради всего святого. – Койра сгребла его рубашку на спине в кулак и оттащила от двери. – Мы не можем стоять у этой двери каждую ночь. Я напишу письмо Сильюну Джардину. И как-нибудь ему передам. Спрячу, например, в лодке. Что бы он ни сделал с тобой, он может вернуться и все исправить.

– Я сказал, оставь меня в покое! – Люк снова стряхнул ее, на этот раз довольно грубо.

Койра свирепо посмотрела на него. Почему она так злится?

– Отлично. Я не могу караулить тебя здесь каждую ночь. Это – Последняя дверь. Ты знаешь, что это значит. В день твоего приезда я рассказала тебе, что она делает. И ты все видел собственными глазами. Люк, эта дверь убивает.

Бледное угловатое лицо Койры пылало. Она схватилась за край двери и распахнула ее широко, словно приглашая выйти:

– Ну, давай, вперед.

У нее был крутой нрав. Люку ее свирепость казалась привлекательной.

Но не такой привлекательной, как то, что лежало за порогом этой двери. Его взгляд от лица Койры скользнул к манящему пейзажу, и она поняла, что он сейчас шагнет, поняла в последний момент, за которым уже нельзя остановить.

– Нет! – выдохнула она, протягивая руку, когда Люк прошел мимо нее к порогу.

Все потемнело, но затуманенность сознания вдруг рассеялась – короткое прояснение перед смертью? О чем он только думал? Он знал, что Последняя дверь убивает. Видел, как это происходит. Что он воображал себе увидеть здесь? Здесь не было никакого золотого пейзажа. Никакого леса. Ни орла, ни оленя. Только леденящий холод и кромешная тьма. Он уже мертв? Или это ощущение тела – какой-то последний трюк меркнущего сознания?

Люк посмотрел на Койру, стоявшую в дверях с выражением безумного отчаяния. Он должен был уже упасть безвольной тряпичной куклой, как это произошло с той женщиной, которая призналась в саботаже. Говорят, перед смертью вся жизнь за одно мгновение проходит перед глазами. Аби утверждала, что с научной точки зрения все это – чушь. Но он продолжал думать. Он не превратился в безжизненное тело. Все это происходит с ним в одну миллисекунду?

– Люк!

Удивительно, но он слышал голос Койры. Но разве можно разговаривать с людьми, когда ты стоишь на пороге смерти или после того, как ты умер?

– Люк, скажи что-нибудь. Ты в порядке?

Люк уставился на нее, Койра вытирала лицо тыльной стороной ладони. Она плачет? Она не могла отвести от него глаз. И он не хотел отрывать от нее глаз. Но все же оглянулся через плечо назад.

И не было осиянного золотым светом леса, который он видел, когда стоял внутри замка, а только ночь и черные воды Лох-нан-Деоира. За озером вересковое поле тянулось до вертолетной площадки. Вода мерцала в темноте. Когда Люк поднял лицо, то понял, что кромешная тьма, которую он принял за смерть, – это ночное небо, затянутое облаками. В прорехе торчал осколок луны.

– Я здесь. Я имею в виду, за пределами замка. И сейчас ночь.

– И ты жив!

И Койра начала смеяться – радостно, не веря себе самой. Это было так заразительно! Люк уперся рукой в стену. Он не был в том золотом мире. И он не умер. Он стоял у стены замка Эйлеан-Дхочайс, вокруг темно и холодно, потому что стояла глубокая ночь. И он только что вышел в Последнюю дверь, которая, как считалось, должна убивать каждого, проходящего через нее без разрешения хозяина замка. Но его не убила. Люк согнулся, содрогаясь в конвульсиях истерического смеха.

Он смеялся до боли, до облегчения.

Потом опустился на землю, не обращая внимания на холод, заползавший под одежду, ощущая безграничное блаженство вдыхать свежий воздух. Он не выходил из замка с тех пор, как приехал, – больше месяца. Другие гости сидели взаперти гораздо дольше, многие годами.

Койра не покидала стен замка столько, сколько себя помнила, – всю жизнь.

– А ты не хочешь выйти? – спросил ее Люк.

– Я? А разве я смогу?

– Но я же только что сделал это.

– Но возможно, ты какой-то особенный.

– Я так не думаю, – усмехнулся Люк.

– А Крован и Сильюн Джардин, кажется, на этот счет иного мнения.

– Так это ложь, что Последняя дверь убивает?

Люк знал, что дверь действительно убивает, он видел собственными глазами, как женщина упала замертво, едва переступив порог. Джул рассказывал о такой же смерти других про́клятых, и Койра, должно быть, насмотрелась всего этого за свою жизнь в замке. В день его приезда даже Крован подтвердил убийственную способность Последней двери. «Дверь забирает твою жизнь, равно как и все то, что способно убивать», – сказал он Люку.

Так что же случилось с дверью сегодня ночью?

Люк успокоился, и посмотрел на Койру, и в ее глазах увидел тот же вопрос. Причина в самой двери или в нем?

– Тебе нужно идти к причалу, – сказала Койра. – Завтра день доставки продуктов. Спрячься и дождись лодки. Я помню твои рассказы о приключениях в Милмуре, поэтому, думаю, для тебя не составит труда пробраться на лодку незамеченным.

– Ты же сама мне говорила, что кто-то уже пробовал это, но так и не добрался до противоположного берега, потому что лодка останавливалась на середине озера и начинала кружить на одном месте.

– Это правда. Но до тебя никто и никогда не переступал порог Последней двери, оставаясь при этом живым. Есть что-то особенное в тебе или в твоем ошейнике, не знаю. Поэтому стоит попробовать.

– Может быть, и так. А как же ты?

Они посмотрели друг на друга. Он снаружи из темноты ночи; она из вестибюля замка, тускло освещенная светом от настенных бра.

– Я тебя не оставлю, – решительно заявил Люк. – Здесь не Милмур. И здесь нет клуба, а я не играю в социальные игры.

Должен ли он убеждать Койру и настоять, чтобы она вышла через Последнюю дверь и присоединилась к нему? Могут они так рисковать? Что, если она была права и он смог это сделать только потому, что в нем действительно есть нечто особенное?

Мысленно Люк вернулся в поле, освещенное золотым сиянием, вспомнил свою встречу с королем. И те два ярких вихреобразных огня. Все то время, что он находился в замке, в его голове был туман, мысли путались, поток памяти прерывался, так что он не мог проанализировать увиденное здесь. Но за пределами замка его разум прояснился, словно на ночном небе рассеялись тучи. Разрозненные воспоминания соединились, как звезды в созвездия, сложились в целостную логическую картину.

Те два огня были фигурами Равных. Тот, что извивался и бился, как молния, о высокую темную стену, был Крован, он пытался снять акт Тишины, наложенный на Люка. Второй огонь, связанный с ним тонкой золотой нитью, был Сильюн.

Но как это понимать? Люк потрогал свой живот, как будто ожидал найти конец нити, все еще прикрепленной к нему, чтобы буксировать. Конечно же, никакой нити не было. Но когда его руки коснулись живота, он вспомнил.

Ночь, его в минивэне привезли из Милмура в Кайнестон. Сильюн у ворот. И странное ощущение, будто его разобрали на запчасти, как папа разбирал свои моторы. Ощущение, что у него удалили какую-то составную часть или… добавили.

И снова Сильюн у ворот в день отъезда, когда Люк поступил в собственность Крована. Как странно горели глаза Сильюна, когда он разрывал привязку Люка к Кайнестону. И как прошептал: «Ты чувствуешь это?» И мурашки по коже от ощущения, что разорванная связь с Кайнестоном – ничто по сравнению со связью с Юным хозяином.

Что все это значит? Сильюн защищает его? Каким-то образом постоянно за ним наблюдает? Он присутствовал, когда Крован рвал его мозги на части. Он позволил осудить Люка и объявить его про́клятым, хотя утверждал, что знает, кто использовал Люка, чтобы убить Зелстона. Но разве защитники так поступают?

– Я думаю, это как-то связано с Сильюном, – после долгих раздумий произнес Люк. – Но я понятия не имею, каким образом и почему. Не переступай порог. Я не хочу рисковать.

– Тебе нужно бежать, – сказала Койра. – Лодочный причал легко найти, он на другой стороне острова. Лодка держится на дальнем берегу озера. Когда они приплывают, то открывают внешнюю дверь и разгружаются. Нам не разрешается открывать внутреннюю дверь и принимать груз, пока лодка не уйдет. Они забирают отходы, которые мы не можем сжечь, в этих отходах мы и спрятали Риса в прошлом году. Да, лодка остановилась, не добравшись до противоположного берега, кружилась на одном месте посреди озера. И Рис сдался. Они вернули его в замок, и Крован наказал Риса, но оставил его в здравом уме. Но тебе стоит рискнуть. Вдруг то, что сделал с тобой Сильюн, дало тебе возможность выйти через Последнюю дверь живым и теперь позволит не застрять на озере, а доплыть до берега.

– Но как же я брошу тебя? – Люк продолжал стоять у порога. Пальцы коснулись ошейника, ставшего его второй кожей. Он бы все отдал, чтобы освободиться от него. – И остальных. Им нельзя здесь оставаться. Даже Лавинии. Да, она совершила страшное преступление, и все же она не заслуживает того, чтобы жить здесь и подвергаться издевательствам Блейка.

И в этот момент Люк увидел Крована, он возник за спиной Койры и схватил ее за волосы.

– Что здесь происходит?! – рявкнул хозяин Эйлеан-Дхочайса. Он выглянул в дверь и увидел Люка. – Хэдли! Как ты там оказался?

– Люк! – крикнула Койра. – Беги! Прочь отсюда!

Но куда ему бежать? Как ему выбраться с острова? Лодка на другом берегу, вплавь до нее не добраться.

– Что ты сделала?!

Койра молчала. Крован ударил ее с размаху, девушка закачалась и едва не упала.

Порыв взял верх над разумом, и Люк бросился к ней, но ударился об открытую дверь, словно для него она была закрыта. Он видел их, слышал, но не мог пройти к ним.

Крован бросил на него негодующий взгляд:

– Болван! Здесь нет входа – только выход.

Двери открываются только в одну сторону. Крован предупредил его об этом в день приезда. Вы входите в Дверь часов и выходите в Последнюю дверь. Что еще сказал тогда Крован? Что-то важное.

Койра стояла, тяжело дыша, и смотрела на своего хозяина. В ее серых глазах тяжелой пеленой висело презрение. Крован тоже смотрел на нее, его глаза, не прикрытые стеклами очков, были похожи на совиные. Он, очевидно, вскочил с постели и поспешно спустился, чтобы пресечь это безобразие. На нем был халат, наскоро завязанный поясом, из-под него видны были брюки. А всегда безупречно причесанные волосы торчали пучками.

Люк готов был ворваться в замок через Дверь часов и встать между Крованом и Койрой, потому что выражение лица Крована не предвещало ничего хорошего.

Люк внимательно вглядывался в лицо хозяина Эйлеан-Дхочайса. И обомлел, сначала подумал, что ошибается или воображение разыгралось. Но, глядя на них, стоявших лицом друг к другу, он удивился, почему раньше никогда этого не замечал.

Глаза. Он никогда не видел глаз Крована без очков. Они были такого же холодно-серого цвета, как у Койры.

Без этой подсказки нельзя было установить их сходство. У них разный цвет волос, и лицо у Койры более угловатое. Но сейчас Люк видел, что Крован и Койра похожи, – по всей вероятности, он был ее отцом.

Люк уже собрался выпалить в лицо Кровану свои догадки, открыть секрет, который этот человек хранил в тайне даже от собственного ребенка. Но его мысли неслись вперед. Здесь, на свежем воздухе, его мозг работал сверхъестественно быстро и четко.

Он вспомнил, как Джексон стоял здесь и призывал Крована вспомнить, что некогда в его замке спорящие стороны оставляли заложников и заложник мог покинуть замок только с разрешения хозяина или наследника.

Несколько минут назад Койра зло бросила ему: «Ну, давай, вперед».

Она была на месте Крована. И она дала ему разрешение уйти.

Кем была мать Койры? Какой-нибудь простолюдинкой, прислугой? Одной из про́клятых? Никакой счастливой истории его воображение не в состоянии было нарисовать. Возможно, было изнасилование. Возможно, убийство.

Но ясно было одно: если Крован узнает о его догадках, Люка больше никогда не подпустят к двери. Его посадят под ключ, и Койру, должно быть, тоже. Но если сейчас промолчать, то потом уже вместе с Койрой они могли бы попробовать выйти из замка. Если она дочь Крована, то у нее должна быть возможность выйти через Последнюю дверь, как она позволила выйти ему. Возможно, лодка тоже будет подчиняться ее приказам.

Потребуется время, чтобы все обдумать, обсудить и спланировать. Так что следующая ночь отпадает. Но через неделю они могут оказаться в лодке, переплыть озеро, и вот она – свобода. Койра может дать разрешение уйти им всем, всем про́клятым. Когда лодка подойдет к острову, они могли бы пройти через Последнюю дверь, нейтрализовать экипаж и повернуть лодку назад к берегу.

– Хэдли, – Крован прищурился и посмотрел на Люка, – удивительно, но кажется, в твоем мозгу идет активная работа.

– Я все понял, – объявил Люк. – Понял, как это произошло. Я не должен был остаться в живых, выйдя через Последнюю дверь, не так ли? Я должен был упасть замертво, только переступив порог. Мог ли мне в этом кто-то помочь?

– И кто же это мог быть?

– Конечно же Сильюн Джардин. Я думаю, то, что происходит со мной, представляет для него какой-то интерес. И когда он был здесь, у меня появилось чувство, что он хочет помочь мне. И я оказался прав. Это так. Она пыталась остановить меня, но я знал, что все будет хорошо. Так и вышло.

– Он правду говорит?

Крован повернулся к Койре, та хмуро посмотрела на него:

– Да, я пыталась остановить его. Я же знаю, что Последняя дверь убивает, и он это знает. Но он меня не послушался.

– И тогда ты сказала ему: «Давай, вперед»?

От радости Люк чуть не подпрыгнул на месте. Вопросы Крована подтверждали его предположение.

Койра хмуро кивнула.

– Настоящий друг! – с издевкой произнес Крован. – Похоже, вмешательство Сильюна преподнесло сюрприз всем нам. Но я это исправлю. А теперь вернись внутрь, Хэдли. Там нет ничего для тебя интересного, ну разве что воздух свежий. И не жди, Бодина Матраверс не приплывет в лодке спасать тебя. У меня нет ощущения, что она когда-нибудь захочет сюда вернуться, а у тебя? Никто не придет за тобой, Люк.

Крован, казалось, с презрением загнул пальцы, и Люк почувствовал тепло в ошейнике. Он понял, что рано праздновал победу. Он все еще оставался в полной власти Крована, и тот мог делать с ним все, что заблагорассудится. И хотя ему удалось ввести Крована в заблуждение, возможности выбраться с острова у него пока не было.

Сердце Люка тревожно забилось, когда он понял, что Крован может стереть эту ночь из его памяти прежде, чем он успеет что-то рассказать Койре. И не было резона кричать ей об этом здесь и сейчас, Крован и у нее отнимет воспоминания.

– Не надо принуждения, – сказал Люк, – я добровольно возвращаюсь.

Он подошел к Двери часов. Как только Люк оказался вне их поля зрения, он присел и начал быстро искать на земле что-нибудь острое. Потребовалось время, чтобы найти осколок камня, достаточно острый для его целей. Он вонзил его в ладони, как мог глубоко, и прикусил язык, чтобы не закричать от боли. Времени хватило только на два пореза, он вздрогнул, когда острым камнем во второй раз вспорол руку.

– Хэдли! – властно окликнул Крован.

– Дверная ручка… – отозвался Люк, быстро слизывая кровь с ладони, – не вижу ее… а, вспомнил, ручки нет.

Люк толкнул дверь, та распахнулась. Крован стоял, растянув в улыбке губы под тонкой полоской усов.

– С возвращением! – произнес он.

Люк вошел внутрь и словно окунулся в пьянящий дурман, туманивший мозг. Коварное влияние замка.

Но это не было полным отупением. Да, он чувствовал себя сонным и квелым. Но он помнил то, что открылось ему за Последней дверью. Крован. Койра. Люк внимательно посмотрел на них, стараясь запечатлеть в памяти новые знания. Он сжал левую руку в кулак, и боль подтвердила – он знает правду.

– Пора почистить тебя от вмешательства Сильюна, которое позволило тебе выйти из Последней двери живым, – сказал Крован, наступая на Люка. – Я не могу позволить, чтобы ты снова ускользнул.

В словах Крована не было никакого смысла. Вмешательство Сильюна не имело отношения к двери. И Крован знал это.

Но он думал, что Люк ему поверил.

И последовал первый удар, боль молнией прошла сквозь тело Люка. Он взвыл, падая на пол.

Но тут же понял, что это был обманный трюк. Не боль, а иллюзия боли. Крован заставлял его страдать, чтобы Люк поверил, будто он сжигает какой-то след, оставленный в мозгу Люка Сильюном Джардином, помогший ему пройти через Последнюю дверь. Но все это было обманом.

Люка поразила собственная проницательность. Сейчас он думал, как Равные. Это ему в помощь? Смеет ли он мечтать, что сможет перехитрить их? Оставалось только надеяться, иных вариантов у него не было.

Второй удар боли был так мучителен, что мозг почти отключился. Люк невольно перевернулся на бок, затем на живот, лицом вниз, так он чувствовал себя менее уязвимым.

Люк уткнулся лбом в каменные плиты пола, пытаясь восстановить дыхание и успокоить бешено колотившееся сердце. Он сосредоточился на рисунке трещин в плитах пола. Джексон лежал на этих плитах с простреленной головой, и кровь его растекалась.

«В нашей игре нет выигравших», – вспомнил Люк слова дока, сказанные в Милмуре, казалось, очень давно – тысячу лет назад. Не будет, пока все это не закончится.

Пожалуйста, пусть это как можно скорее закончится.

Слезы потекли по лицу Люка, он чувствовал жалость к Джексону и Ангелу. Койре, которую отец всю жизнь продержал взаперти в замке, в полном неведении о своей судьбе. К родителям и сестрам – где они? – пусть у них все будет хорошо.

И к самому себе.

Третий удар заставил его закричать, и под ним растеклась постыдная горячая лужа. Даже Кеслеру и его электрошокеру не удалось это.

– Так и должно быть, – злорадно сказал Крован, подходя к нему.

Кисточки на поясе халата Крована щекотали лицо Люка, и его оголенные нервы почувствовали это легкое прикосновение как ожог. Люк пожалел, что у него нет в руке того острого камня, он бы сейчас воткнул его в ногу этого чудовища, возможно, попал бы в вену, и Крован истек бы кровью прежде, чем его способности Равного восстановили его.

– Чем бы Сильюн ни начинил тебя, это больше не сработает. Так что держись подальше от этой двери, Хэдли. Смерть – высокая цена за глоток свежего воздуха.

Равный присел, схватил Люка за волосы и приподнял его голову. Другую руку, с растопыренными пальцами он почти вплотную поднес к лицу Люка, – казалось, сейчас пальцы вопьются в глаза, закупорят рот, ноздри. Крован поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, как ястреб, оценивая, что за жалкое существо попало ему в когти.

– Я оставлю эту ночь в твоей памяти, чтобы ты хорошо запомнил урок. Как вечно скулил твой друг Собака: я оставил ему только плохие воспоминания. – Крован выпрямился, оставив Люка лежать на полу. – Приведи его в порядок, – сказал он Койре, презрительно переступив через обмякшее тело. – И отправь спать. И чтобы больше меня ночью не беспокоили. В следующий раз, когда он попытается выйти, он умрет, а я знаю, что ты этого не хочешь. Заботиться о ком-то еще не значит, что ты можешь спасти его. Твоя боль будет в сто крат сильнее, когда он сам шагнет в смерть.

В клубах развевающегося длинного халата хозяин Эйлеан-Дхочайса удалился.

Люк лежал на полу, обессиленный и измученный. Он не протестовал, когда Койра аккуратно перевернула его и помогла сесть, хотя стали видны его мокрые брюки. Он опустил голову, стесняясь запаха мочи.

Но душа его ликовала. Он обманул Крована, и открывшаяся ему правда осталась при нем, в его голове. Они смогут что-то сделать вместе, хотя Люк смутно представлял, что конкретно.

Койра взяла его левую руку и осматривала ладонь.

– Наверное, ногтями себя так поранил, – недоуменно сказала она, легонько, кончиками пальцев, ведя по линиям порезов. – Так сильно сжал кулак, что ногтями прорвал кожу.

Люк посмотрел на порезы – КК.

Койра – Крован.

Он сжал ее пальцы и держал так. Он чувствовал, как ее пульс мягко бился о его порезы.

– Нет, не ногтями, – ответил Люк. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.

22

Аби

– Уиттем Джардин хорош! – Джон Файерс обвел взглядом комнату конспиративной квартиры в Далстоне, где они все собрались. – Ответственность за бомбу в Астон-хаусе возложили на сторонников Двенадцати из Бора, то есть на нас. Это была его идея.

– Зачем было подвергать свою семью такому риску? – спросил Уэсли, дядя Рени.

– Не было никакого риска, – ответила Аби. Она сразу поняла смысл сказанного Джоном. – Лорд Джардин знал, что будет брошена бомба, и он должен был ее уничтожить на подлете. Просто Гавар отреагировал первым, верно?

– Но зачем было демонстрировать свою непопулярность у народа? – спросила Рени, которая примостилась на спинке дивана рядом с дядей.

– Тем самым они показали, насколько сильны, – сказала Аби, невольно пораженная хитростью Джардина. – Действительно сильны. Гавар поймал бомбу в воздухе, взорвал ее без вреда для себя, затем спрыгнул с балкона, потом с невероятной скоростью пронесся сквозь толпу из тысяч людей и настиг человека, бросившего эту бомбу. Даже меня это впечатлило, а я знаю, что он на самом деле алкоголик и женоненавистник. Но как ты, Джон, узнал, что это была идея самого лорда Джардина?

Файерс поморщился:

– У наследницы Боуды есть команда, которая занимается допросами, ее возглавляет ужасная женщина по имени Астрид Хафдан. И первый человек, что попался им в руки, – тот, которого поймал Гавар, – сообщил: некто, назвавшийся сочувствующим Двенадцати из Бора, заплатил ему за то, чтобы он бросил бомбу. Напрасно они тратили время на допрос, в этот момент в офисе Боуды появился Уиттем Джардин и закрыл расследование, признавшись, что это все его рук дело. По плану этого парня не должны были поймать и начать расследование. Наследница Боуда была весьма недовольна. Они даже поссорились из-за этого. Оказывается, лорд Джардин заранее предупредил семью о том, что будет «демонстрация Дара», но они с Гаваром решили, что все ограничится трюком с воротами.

Уэсли надул щеки и шумно выдохнул, за последние два дня Аби научилась распознавать: так он выражал недоверие. Аби нравился этот парень и его товарищи. Суровые, реальные люди, они видели так много несчастных случаев и смертей, которые можно было предотвратить. Люди, на своем горьком опыте узнавшие, как мало заботятся о своих рабах Равные.

Истории, которыми они поделились с Аби, потрясли и ужаснули ее. Она размышляла, почему так сдержанны и немногословны те, кто прошел безвозмездную отработку, почему с такой неохотой рассказывают они об этих десяти годах своей жизни.

Слишком грустные эти годы и даже травматичные для психики, чтобы о них вспоминать? Или они хотят защитить тех, кто еще не прошел отработку, утаив, насколько это тяжело? Или просто принимают все как неизбежность и потому не видят смысла жаловаться? «Нечего корчить недовольную мину», – любила приговаривать бабушка всякий раз, когда случалась какая-нибудь неприятность, например на целую неделю зарядил дождь, испортив единственный за год короткий отпуск. Бабушка в такие моменты вспоминала свою безвозмездную отработку?

Все эти причины заставляют людей молчать? Или молчать заставляет страх?

Страх перед Равными и их сверхъестественным, таинственным Даром. Люди боятся репрессий со стороны органов безопасности. В повседневной жизни эти структуры выступают в качестве полиции и следят за правопорядком, обеспечивая покой добропорядочных граждан. Но в городах рабов, как рассказывала Рени и другие, охранники ведут себя так, как будто они там хозяева жизни. Возможно, страх перед ними сохраняется на долгие годы, и люди не смеют жаловаться слишком громко, даже когда уже давно покинули города рабов.

Аби вспомнила подонка из Милмура, который приехал забрать Люка, его бычью шею и короткостриженые волосы. Рени рассказала, как однажды в Милмуре он избил Люка так, что ребра сломал. А теперь, как сообщил Джон, этот выродок работает в офисе Боуды Матраверс. Аби не забыла ни его лица, ни его имени – оно было на полоске, пришитой к рубашке на груди, – Кеслер.

Такая трансформация личности происходит, когда бесправному дают власть?

Но только не в случае с Кеслером. Аби не собиралась обвинять простолюдинов, которые предали себе подобных. Ответственность лежала на Равных. В двадцать первом веке они сохраняют систему, созданную несколько веков назад. Возможно, в далеком прошлом человек считал справедливым отдать десять лет жизни служению своему хозяину за еду и крышу над головой. Безвозмездную отработку уже давно следует отменить и забыть.

Но как же заставить людей понять, что безвозмездной отработки не должно быть? Как же показать им, что можно противостоять Равным? Мятеж в Милмуре был только началом. Как и пожар в Боре. План Дины поднять Риверхед начинал осуществляться. Север станы охватывают протесты.

Но Лондон – особый город. Несмотря на неряшливый вид Ист-Энда, это богатый город. Сюда вливаются деньги, получаемые Равными со своих предприятий в городах рабов. Туристы со всего мира приезжают поглазеть на достопримечательности Лондона и купить предметы роскоши, сделанные руками рабов. Аби видела толпы туристов в тот день, когда отправилась в Часовню королевы.

Этот город сохраняет фасад, кричит на весь мир, что Британия – современная цивилизованная страна, когда на самом деле она и на шаг не удалилась от эпохи феодализма.

– Нам нужно обсудить те задачи, что стоят перед нами, – сказала Аби. – Да, мы должны спасти тех, кто попал в плен. Это то, ради чего вы все здесь собрались. Но пожар в Боре был организован в первую очередь в знак протеста. Это послание нашим хозяевам – условия в городах рабов ужасны и несправедливы. Эти послания надо рассылать и дальше. Мой брат объявлен про́клятым. Мейлира Треско наказали самым жестоким образом. Дина Матраверс страшно рисковала, вызволяя членов клуба из Милмура. И ради чего все это? Милмур уже работает в обычном режиме, в Боре тоже скоро все восстановят и приступят к работе. Но если мы подожгли поля Бора, мы не должны допустить, чтобы этот пожар потух.

Пока Аби не заговорила, в комнате стоял гул голосов, а сейчас стало очень тихо.

– Продолжай, – подбодрил ее Уэс. – Здесь все с тобой согласны. – Он обвел взглядом своих товарищей, тайно бежавших из Бора.

Те закивали в знак согласия.

Аби набрала в легкие воздуха. Теперь пути назад не было. Поймут ли они, куда она клонит?

– В этой стране нет бесплатного интернета и социальных сетей. Таким образом, нет простого способа привлечь внимание большого количества людей, за исключением таких событий, которые нельзя не заметить или замолчать. Невозможно проигнорировать то, что происходит в Лондоне. Бомба и отсечение головы наследника Рагнара как нельзя лучше доказали это.

– А меня заставили задуматься о том, что ты говорила раньше, – оживилась Рени, сидевшая на подлокотнике дивана рядом с дядей и ожесточенно жевавшая жвачку. – Как сделать, чтоб пожары горели.

Аби должна была догадаться, что сразу найдет отклик. У Рени Дилэней был талант к беспорядкам.

– Ты это о чем, детка? – Уэсли попытался ткнуть племянницу локтем, но та ловко увернулась. – Детских песенок наслушалась?

И он начал тихо напевать: «Лондон горит, Лондон горит! Зовите пожарных, зовите пожарных! Огонь, огонь! Огонь, огонь!»

Рени присмирела, завороженная голосом своего дяди.

– Я пел тебе эту песенку, когда ты была маленькой, – напомнил он. – Девочке моей младшей сестры. Ты была такой крошечной в своей кроватке – пуговкой в розовых простынках. Твой папа тоже пел тебе колыбельные, старые ирландские баллады. Но у него не было такого красивого голоса, как у меня. – Уэсли, запрокинув голову, рассмеялся.

Наблюдая, как сурово-сосредоточенное лицо Рени разгладилось и посветлело, Аби почувствовала, как ее охватывает возмущение. Разбив семью и разбросав всех ее членов по разным уголкам страны, этого несчастного ребенка отправили не просто в детский дом, а в гиблое место, а ей было всего восемь лет. У нее была семья, где ее любили, а теперь у нее не осталось ничего. Та же система безвозмездной отработки отняла у Аби сестру и брата, а родителей загнала в Милмур.

Всё! Хватит говорить о системе безвозмездной отработки как о некоем абстрактном понятии. Пора перестать думать, что это исторический пережиток, заблуждение, в которое Британия попала несколько веков назад и с которым, к сожалению, никак не может расстаться.

Существует группа людей, и они каждый день неустанно поддерживают и укрепляют эту систему.

Это – Равные. И можно сказать, что это Боуда Матраверс толкнула брата Рени в резервуар для навозной жижи, а Талия Джардин лично отвезла Люка в замок Крована.

– Они не смогут проигнорировать пожар в Лондоне, – сказала Аби.

И почувствовала, как от ее слов будто электрический разряд пробежал по комнате. Эти люди сожгли поля, на которых работали, как подневольные рабы. Но хватит ли у них духу поджечь столицу?

Аби знала, у нее хватит.

Когда после смерти Мейлира они, убитые горем, отчаявшиеся, собрались в Хайвителе, Аби не готова была присоединиться к крестовому походу Дины Матраверс.

Но с тех пор она изменилась. Отсеченная голова Рагнара и бомба, заказанная Уиттемом Джардином, Файерс и Мидсаммер, Уэсли и пожары в Боре – все это сделало ее другой.

– Ну нет, конечно, они не смогут проигнорировать пожар в Лондоне, – согласился Уэсли.

– Такое трудно будет не заметить, – усмехнулась Рени, – когда мы это устроим.

– Здесь я должен извиниться и ретироваться, – сказал Джон Файерс. – Нужно помнить, что я работаю с наследницей Боудой.

Аби заметила, что он всегда называл ее «наследница Боуда», и это ее раздражало. Привычка к почтительности отмирает с трудом. Хотя, предположила Аби, в этом была и практическая причина. Непростительно было бы для него забыть о почтительности в Вестминстере или в коридорах Дома Света.

– Думаешь, она что-то подозревает? – озабоченно спросил Уэс.

– Если бы она подозревала, то мне бы уже было назначено горячее свидание с Астрид Хафдан в ее звукоизолированной комнате в подвале, – ответил Джон. – Но все же не стоит рисковать. Я всех вас имею в виду.

– Они не могут так легко до всего дознаться, – заговорила Аби. – Копаться в нашей памяти – это же не сидеть в кинотеатре и смотреть фильм о том, что с нами когда-либо происходило. К примеру, они после третьих дебатов и бала в Восточном крыле допрашивали моего брата. Очевидно, что на него наложили акт Молчания об убийстве Зелстона, но вместе с тем они не нашли в его памяти никаких следов о деятельности Бодины в Милмуре. До сих пор никто ничего не знает о Дине, кроме Крована. Но у него есть свои причины хранить молчание.

– Хотелось бы знать, как долго эта тайна будет оставаться тайной, – сказал с порога новый, но хорошо знакомый голос.

Женщинам нравится эффект неожиданности, решила Аби, невольно улыбаясь и глядя на вошедшую в комнату Мидсаммер Зелстон. Рени бросилась к Равной, они обнялись, и Мидсаммер помахала приветственно Уэсли и другим мужчинам.

– Планы Дины близки к реализации, – объявила Мидсаммер. – В любой назначенный день Риверхед готов остановить работу. Весь город одновременно.

– Весь? – Джон был впечатлен. И Аби тоже.

Риверхед самый северный город рабов и специализируется на судостроении. Суда строились на верфях Риверхеда, а затем спускались по реке Тайн.

Риверхед давал Британии все – от обычных грузовых паромов до сверкающих круизных лайнеров, на них конфедераты путешествовали к островам Карибского моря, которые Соединенные Штаты запрещали своим гражданам посещать. Мысль о том, что Риверхед может остановить работу, казалась немыслимой.

– Из того, что я только что там услышала, – Мидсаммер кивнула в сторону коридора, – я делаю вывод, что у вас созрели собственные планы, скажем так – зажигательные. Так в чем же заключается их суть? Мы знаем, что лорд Джардин возрождает традицию Кровавых ярмарок, мерприятие назначено на первое мая, остается чуть больше недели. За это время мы должны вызволить наших ребят из заключения. И я считаю, что забастовка в Риверхеде, неприятности здесь, в Лондоне, и побег заключенных снова спровоцируют беспорядки в Боре. Это, может быть, как раз то, что нам нужно, чтобы расшатать систему.

– А эта вот Кровавая ярмарка, – подал голос один из мужчин, – что это такое? Я хочу сказать, звучит не очень приятно, но в чем соль этой ярмарки? Я так понимаю, что это казнь, правильно? Джардин возвращает смертную казнь. Это будет публичное повешение, что ли?

– Виселица кровью не обагряется, – мрачно произнес Джон Файерс.

– Это санкционированное государством истязание на потеху публике. Вот что это такое, – свирепо сверкнув глазами, ответила Мидсаммер. – Международным правом такие мероприятия запрещены по всему миру.

– Да, это понятно, – сказал мужчина. – Но что они делают на этой ярмарке?

Файерс вздохнул, словно не желая говорить на эту тему, и Аби вскоре поняла почему.

– У Хогарта есть картина, – нехотя начал Джон. – Она долгое время лежала в парламентских хранилищах, но по предложению Джардина наследница Боуда повесила ее на стену в заведении, которое теперь называет Управление общественной безопасности. На картине изображена Кровавая ярмарка, состоявшаяся в Саутворке в тысяча семьсот тридцать втором году. Мидсаммер, у тебя есть интернет в телефоне? Попробуй найти эту картину и покажи ребятам.

Мидсаммер достала свой американский смартфон с безлимитным интернетом. Все Равные имели такие, но, кроме них, больше никому в Британии не разрешалось ими пользоваться, несмотря на то что аппараты делались в пределах страны. Мидсаммер нашла изображение и пустила смартфон по кругу. Выражение ужаса и отвращения появилось на лицах мужчин, когда они передавали его друг другу. У Аби засосало под ложечкой от дурного предчувствия. Неужели картина настолько страшная? Она хотела стать врачом, и вид крови и ран ее не пугал. Но существовал старейший принцип медицинской этики – не навреди. И мысль о преднамеренном причинении вреда человеку всегда вызывала у нее тошноту.

Взяв в руки телефон, Аби поняла, что это было еще хуже, чем она воображала.

На первый взгляд картина представляла собой калейдоскоп невинных деталей. Женщина в желтом платье – глубокое декольте по достоинству оценил бы Гавар Джардин – била в огромный барабан. Кошка, принадлежавшая нищему, со шляпой на голове, ходила на задних лапах. Ветер трепал флаги и раскачивал вывески таверн. Акробат выделывал трюки на веревке. Двое пьяных ссорились на улице, схватившись за мечи.

Ярмарочная разухабистость отвлекала внимание, и Аби потребовалось некоторое время, чтобы понять, что происходит на помосте в центре холста. А потом она задалась вопросом, как она могла это не заметить сразу.

Один несчастный, совершенно голый, болтался, подвешенный за лодыжки. Толпа внизу ножами пилила все, до чего можно было дотянуться. Еще одна обнаженная фигура была привязана к балкону, и в него втыкали острую домашнюю утварь, кому как заблагорассудится. В ход шло все – от рыболовного крючка и длинной вилки для поджаривания хлеба на огне до черпака, ручка которого ушла глубоко в глазницу. Ребенок чуть старше Либби Джардин решительно вгонял большой осколок дерева в голень жертвы.

Аби почувствовала, как тошнота подкатила к горлу. Она отвернулась и поспешно вернула телефон Мидсаммер:

– Он что, сумасшедший? Это не демонстрация силы, а бесчеловечная жестокость! Это настроит всех против Семьи основателей.

– Ты, Абигайл, возможно, удивишься, – произнес Файерс. – Но не идеализируй простых людей. На Кровавых ярмарках не было государственных палачей. Заключенных просто связали, а народ получил право на расправу. Канцлер Джардин преподносит Кровавые ярмарки как «торжество народной справедливости».

– Британцы никогда не станут так поступать, – покачал головой Уэсли, положив руку на плечо Рени.

– Люди в любой стране будут это делать, если их соответствующим образом настроить, – сказал Файерс.

– Против наших ребят трудно кого-то настроить, – запротестовал один из беглецов Бора. – Горящие поля и взрывающиеся ангары – это не причина для растерзания.

– Народу преподнесут причину, – сказала Аби. – Из ваших друзей сделают опасных врагов государства, угрозой для всех и каждого.

– Я уверена, что и настроение соответствующее создадут, – поддержала Мидсаммер. – Я видела в универе, как алкоголь и наркотики превращали нормальных людей в диких зверей. Я знаю девушек, с которыми на вечеринках творили ужасное. Все, что понадобится, – запустить одного садиста, чтобы он показал пример, и люди поймут: все дозволено. Тогда они звереют и забывают самих себя.

В комнате воцарилась тишина. Все задумались. У каждого внутри сидит зверь, который только и ждет, когда его выпустят на волю? Достаточно вспомнить Собаку, в какое чудовище он превратился.

Нет, Аби не хотела в это верить.

И в этот момент она поняла, что Кровавые ярмарки не всех способны превратить в кровожадных убийц. Поддадутся лишь те, как правильно сказала Мидсаммер, кто внутренне уже готов. Но всех остальных Кровавые ярмарки будут держать в страхе: ужасная участь быть растерзанным на площади толпой ждет каждого, кто выбился из всеобщего строя.

Как этому противостоять?

– Мы можем дать адекватный ответ, – предложила Аби. – Если Равные думают, что могут запугать нас Кровавыми ярмарками, мы можем вселить смелость в людей, сделать всех храбрыми, организовав общественный акт неповиновения.

– Давайте истории, которую создают Равные, мы противопоставим нашу историю. После свержения короля разбивали статуи монархов, уничтожали портреты, разрушали и сжигали королевские резиденции. Иными словами, уничтожали символы королевской власти. Мы должны сделать то же самое. Но без жертв, с максимальным оповещением общественности.

Джардины переехали в Астон-хаус, чтобы продемонстрировать всем: простолюдины довели его до разрушения, а Равные восстановили. Давайте расскажем, как мы это видим. Давайте пойдем в Часовню королевы, где они устраивали показательные суды перед Кровавыми ярмарками. В магазины Мейфэра, где богатым туристам со всего мира продают вещи, сделанные в городах рабов. К особнякам Астон-Гарден, где с нашими Равными без особой огласки, но вполне мирно соседствуют представители тех стран, которым стыдно иметь с нами открытые дипломатические отношения. Мы можем поджечь этот город, и я имею в виду не огонь – фигурально.

Аби замолчала, а они все смотрели на нее: Рени и ее дядя, Мидсаммер и Джон, люди из Бора. Аби видела решимость в их глазах.

– Не знаю, как вы, – отозвалась Рени, звонко щелкнув жвачкой, – а я считаю, что для начала надо пустить в ход спички.

И вскоре выяснилось, что Рени умеет отлично с ними обращаться. А еще и с кирпичами. И она знает, как войти и выйти из любого здания, как обходить камеры видеонаблюдения, и слышит шаги секьюрити ровно за десять секунд, прежде чем тот вывернет из-за угла.

– Знаешь, у меня много разных талантов, – сказала Рени, когда они вдвоем шли по Маунтфорд-стрит. Не сразу можно было догадаться, что всего четыре часа утра, так ярко горели витрины магазинов. – Однажды Джексон хотел заставить меня написать баннер, а потом сам не смог его прочитать. А он все-таки был доктором, и это что-нибудь да значит – они же способны любые каракули разобрать.

Рени замолчала. Аби знала, обе они подумали об одном и том же. На самом деле Джексон никогда не был врачом.

– Однажды твой брат свесил меня с крыши на веревке.

– Знаешь, это не намного легче, чем начать разговор.

Рени фыркнула. Хлопковые шарфы предусмотрительно были намотаны так, чтобы скрыть бо́льшую часть лица, и их голоса звучали глухо.

– Помню, когда мы были в Шотландии, Джесси говорила, что ты больше похожа на Люка, чем думаешь. Тогда ты в это не поверила. А что сейчас скажешь? Ты изменилась, Аби.

– Все изменилось с той самой минуты, как я выпрыгнула из машины, что везла нас в Милмур, – ответила Аби. – Мне потребовалось время, чтобы осознать это. Я думала, что, как только я докажу невиновность Люка, они поймут, почему я сбежала, и все будет хорошо. Я была такой наивной. Все, что я сделала, – поставила себя в положение, из которого нет пути назад.

– Но, согласись, это дает определенную свободу? Когда тебе нечего терять.

И это действительно было так. Аби пощупала в кармане баллончик. Сегодня она переступит еще одну черту. Нет, не просто переступит. Она взяла разбег и совершит прыжок.

Прыжок в неизвестность. Ее сердце учащенно забилось.

– А вот и они. – Рени кивнула в конец улицы, где появились две фигуры в черном, их лица тоже были наполовину закрыты. Девочка посмотрела на часы, пластиковую дешевку из Милмура с логотипом «ББ».

Хладнокровие Рени поражало. «Со стороны может показаться, что она просто проверяет, сколько минут осталось до ее автобуса», – подумала Аби.

– Три-два-один, и… вечеринка началась! – Рени сорвалась с места.

Сейчас важна была скорость. Все эти дорогие магазины оснащены новейшими системами сигнализации, напрямую связанными с частными охранными фирмами. В запасе у них только девяносто секунд.

Аби пустилась к своей цели – к одному из новых магазинов. Это был бутик высокой моды, где, предположительно, представлена коллекция жены одного из приятелей лорда Джардина и где одно платье стоит больше, чем годовая зарплата обычного человека. Ничего особенного, но сшито вручную в Экстоне, девонском городе рабов, там предпочитали создавать свои коллекции все роскошные бренды, представленные на этой улице.

Владелица этой конкретной марки считала, что маленькие руки и острые глаза детей Экстона лучше всех справятся с мелкими деталями ее «шедевров», высоко ценимых богатыми клиентами со всего мира.

Витрина с выставленным товаром была идеальна для их послания людям. Аби старалась не обращать внимания на звуки разбивающегося стекла и запах керосина, остальные трое работали с кирпичами и зажигательной смесью. Ее рука быстро двигалась.

«ДЕТСКОЕ РАБСТВО = ПРОШЛЫЙ СЕЗОН».

Когда шипение баллончика стихло, Аби осознала, что не слышит больше глухих ударов кирпичей и звона стекла, только треск и рев пламени. Она повернулась, но Рени уже была рядом.

– Красивый почерк, – одобрила она. – Док каждую неделю давал бы тебе задания. А теперь бежим.

Они бросились по улице, на которой витрины магазинов освещались теперь всполохами пламени.

Улицы Мейфэра представляли собой какой-то запутанный лабиринт, но одним из многочисленных талантов Рени было завидное чувство ориентации, и все, что требовалось от Аби, – не отставать. Двое мужчин из Бора побежали на юго-восток, к Часовне королевы. Несмотря на то что это она предложила Часовню в качестве цели, Аби не могла заставить себя быть в группе по ее уничтожению. Это было великолепное здание, простоявшее века, но теперь минуты его сочтены. Оно отвлечет внимание от того, что Аби в качестве второго задания наметила для себя и Рени.

Они добежали до площади Гайд-парк-корнер. Она всегда была плотно забита транспортом, и только в столь ранний час здесь было пусто. Они побежали дальше, по краю Сент-Джеймс-парка в сторону Астон-хауса. Там, где бывшая каретная дорога упиралась в большой круг подъездной дороги к новой резиденции первой семьи Британии, вырисовывалась в темноте внушительных размеров статуя. В ночное время ее не подсвечивали, а при дневном свете она весьма заметна.

Это была статуя короля Якова I, отца последнего короля. Однако, если вам неизвестно, кто здесь увековечен, вы никогда не догадаетесь: уже давно лицо статуи было выдолблено зубилом.

– Он что, был таким уродом? – подбоченившись, спросила Рени.

– Ну, красавцем не был, – согласилась Аби. – Но не по этой причине ему сделали пластическую операцию. Большинство королевских статуй уничтожили, а эту оставили как напоминание о вырождении монархов. Яков Первый написал книгу, в которой говорилось, что короли правят по праву, дарованному Богом. Можешь себе представить, как это нравится Равным. Но нам лучше поторопиться.

Аби сняла с плеч рюкзак и вытащила содержимое, что полегче передала Рени, которая уже запрыгнула на постамент и готовилась карабкаться по ногам короля, обтянутых чулками.

Аби развернула полотно. Надпись была на латыни: «Sic semper tyrannis», но все знали, что она значит: «Навсегда покончим с тиранами». Она надежно закрепила его на рейке, а Рени обмотала веревку вокруг локонов королевского каменного парика и завязала узлом.

Трескучий гул взрыва заставил их повернуть голову – менее чем в полумиле отсюда Часовня королевы превратилась в руины. Облако из дыма и пыли, поднявшееся в воздух, напомнило Аби, что скоро рассвет. Пока они наблюдали, черное облако окрасилось багряным пламенем – скоро от Часовни останется одно пепелище.

– Поторопись! – предупредила Аби. – Скоро все будет оцеплено службой безопасности.

– Вот так-то! – Рени нацепила гипсовую маску.

Теперь вместо пустоты у короля Якова I было румяное лицо канцлера Уиттема Джардина. Маска пугала своим сходством с оригиналом: у одного из ребят из Бора был явный талант.

– Какой красотуля! Как насчет поцелуя от грязной дворняги, а? – Рени смачно поцеловала маску в щеку и презрительно рассмеялась.

Затем она повернула голову и посмотрела. Прямо на Астон-хаус. Затем внимательно на Аби.

– Все это просто тренировка для главного события, верно? Им конец.

Аби окинула взглядом спящий фасад Астон-хауса. Лорд Джардин вернул себе здание исключительно в качестве упрека простому народу. В окнах на северной стороне отражалось пламя горевшей Часовни. Где-то там, за одним из окон, возможно, спит Дейзи.

И Дженнер.

– Да, – ответила Аби, не встречаясь глазами с Рени, – им конец.

23

Боуда

– Сверхъестественное сходство, – сказал Файерс, поставив на стол пластиковый стакан кофе навынос и раскладывая перед наследницей Боудой фотографии.

Боуда просмотрела снимки. На безликую статую короля была надета маска, очень похожая на Уиттема. Конечно, имелись некоторые преувеличения: слишком розовая кожа, ярко-оранжевые волосы, поросячьи глаза. Но тем не менее Уиттем был мгновенно узнаваем.

К тому времени, когда секьюрити обнаружили маску с лицом Уиттема, фото статуи успело обойти весь мир. Первым человеком, который увидел преображенную статую, был американец, отправившийся в парк на пробежку. Он разместил фото в социальных сетях, где его заметил предприимчивый фотограф-фрилансер – еще одно иностранное вмешательство – и тут же бросился снимать статую со всех сторон. В объектив попал и баннер:

«Sic semper tyrannis».

Беспорядки захватили Маунтфорд-стрит, сровняли с землей Часовню королевы.

Граффити на стене дома напротив Часовни гласило: «РАБОВ – НА ЯРМАРКУ» – протест против предстоящей Кровавой ярмарки, очевидная связь с беспорядками в Боре. Запутанный клубок связей.

– Два вопроса, – произнесла Боуда, глядя на Файерса, который разбудил ее звонком в пять утра, чтобы сообщить новость. – Как ответим на вызов? И как будем искать тех, кто несет за это ответственность? Твоя мать просит разрешения на встречу с двенадцатью заключенными. Она тоже причастна ко всем этим событиям?

– На первый вопрос уже ответили, – сказал простолюдин, вытаскивая из-под мышки две газеты. – Я взял на себя смелость предложить эксклюзивы двум сочувствующим редакторам: фотографии и блицинтервью в обмен на правильные заголовки.

Файерс положил газеты на стол. В таблоиде с названием, набранным красными буквами, была фотография горящей Маунтфорд-стрит и заголовок «Дебилы-поджигатели». И подзаголовок: «Отморозки из молодежной банды устроили пожар в элитном районе». В статье осуждался удар, нанесенный туристической индустрии Лондона. «Вандалы» – гласил заголовок второй газеты, фотография Часовни королевы, возвышенно-элегантная в свете зажженных свечей, а рядом дымящиеся развалины – все, что от нее осталось. Подзаголовок внизу вкупе с печальными лицами леди Талии и Дженнера, запечатленными во время гражданского поминовения Эвтерпы Парвы, – «Разве их скорбь не заслуживает уважения?».

К счастью, статуя в маске нигде не фигурировала.

– Иностранные СМИ, к сожалению, вне нашей досягаемости, – продолжал Файерс. – В этом случае применим проверенную тактику – будем снижать градус негатива. Сделаем акцент: период неопределенности, естественным образом возникают незначительные беспорядки, такое происходит в любом месте после смены власти. Мы можем снова начать муссировать идею канцлера Джардина о сильном руководстве, отвергающую технократический подход Зелстона, ну и так далее.

Боуда уставилась на Файерса, не скрывая удивления. Он, казалось, вел себя слишком хорошо – ее новый советник.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой?

– Я что-то не так сказал? – с тревогой спросил Файерс.

– Ты отлично знаешь, как работает эта машина, – сказала Боуда. – Таких знатоков немного. Но почему ты здесь, в моем кабинете, Джон Файерс? И я задала тебе вопрос о твоей матери. Она спикер парламентских наблюдателей. Была спикером. А твой отец – как нам стало известно из той маленькой сенсационной сцены в моем офисе – был Равным, который бросил вас обоих. Разве ты не должен быть на той стороне баррикад вместе с протестующими, а не здесь, помогая мне справиться с ними? Могу ли я доверять тебе?

Гнев блеснул в глазах юноши, которые были синее безоблачного неба над Грендельшамом. Насколько они ясны и как не похожи на мутные, налитые кровью глаза Гавара.

– Моя мать лицемерка! – ответил Файерс. – Она рассуждает о правах простолюдинов, но воспитывала своего ребенка в городе рабов, чтобы не доставлять неудобств Равному, в которого была влюблена. И мой отец не лучше. Он воображал, что раздача денег правозащитным организациям и разжигание беспорядков среди простого народа искупят его неблаговидный поступок. Я бы сказал – преступление.

– Значит, у тебя личные мотивы?

– Вы знаете, каковы мои мотивы. Вспомните мои слова в Грендельшаме во время вторых дебатов.

Легкая улыбка коснулась его губ, и события той ночи ярко вспыхнули в памяти Боуды. Вульгарные объятия Уиттема, вмешательство Файерса и его приглашение подышать свежим воздухом. Как он выдыхал струйки сигаретного дыма, когда говорил ей, что давно заметил: она любит короткие вечерние прогулки среди скал перед каждыми вторыми дебатами.

– Я уверен, что существует естественный порядок вещей, – продолжал Файерс. – И простые люди не только не могут бороться с ним – они не должны. Но я также считаю, что этой страной можно управлять значительно лучше. В городах рабов неэффективно используется потенциал людей. И за границей слабые канцлеры всегда извиняются за то, как мы себя ведем, но при этом в стране ничего не меняют. Наш международный престиж падает. И вы, и мы пренебрегаем тем Даром, которым вы владеете. Большинство простых людей понятия не имеют, на что вы способны. А вы лично способны на многое.

Боуда сама видела, как Гавар спрыгнул с балкона и побежал со сверхчеловеческой скоростью за мужчиной, которого вычислить в толпе не мог ни один нормальный человек. Она вспомнила Сильюна Джардина в центре вихря осколков разрушенного Восточного крыла, у всех на глазах по его воле возрождавшегося из руин. Она вспомнила, что чувствовала в Боре – восхитительно и необыкновенно! – когда ее Дар перешел в воду и вздыбил поток, и она знала, что это произошло по ее команде.

Файерс прав. Боуда на собственном опыте убедилась в потрясающей силе Дара, которую очень немногие Равные используют, а иные даже не подозревают о ее существовании. Но какое дело Файерсу до Дара Равных?

– Что тебе нужно, Джон Файерс?

Молодой человек положил обе руки на стол и наклонился, так что его лицо оказалось прямо перед ней. И когда он заговорил, казалось, она чувствует вкус его слов, как в ту ночь в Грендельшаме вдыхала дым его сигареты.

– То же, что и вам, наследница Боуда, – быть более могущественными и процветающими, чем мы есть.

– Мы?

– Британия. Я. Вы. Вы хотите стать первой женщиной-канцлером. Ваши амбиции, как яркое излучение, бьют в глаза. Не может быть, чтобы кто-то из Равных не замечал этого. И все же вы гарцуете рядом с Джардином, как цирковой пони на поводке, в надежде, что однажды он снимет поводья и позволит вам бежать самостоятельно. Никогда этого не будет. Вы должны знать, что́ он думает о женщинах. Вы – исполнительный союзник, эффективно собираете сторонников, готовых проголосовать в его пользу, породистая кобыла для его сына. По крайней мере, я полагаю, для его сына, и только.

Боуда вскочила, униженная и разгневанная. Что видели эти красивые глаза? После их первого разговора в Грендельшаме она нашла для Файерса верное определение – наглый. А сейчас бы добавила – преступно наглый.

Ее Дар возбудился и шипел в кончиках пальцев. Он хочет знать, на что способен Дар? Не мешало бы ему показать.

– Канцлер Джардин делает все, чтобы привести к той цели, о которой ты говоришь! – Боуда высоко вскинула голову. – Он утверждает правление Равных и укрепляет положение страны.

– Джардин разрушит Британию, и вы это отлично понимаете.

Боуда подняла руку, чтобы ударить его, но Файерс схватил ее за запястье и крепко держал. И черт побери этого наглеца! Она была сильнее любого простолюдина, стоило только захотеть и позволить своей силе течь.

– Государственная измена, – прошипела Боуда.

Она окинула взглядом комнату, словно искала невидимых до сих пор свидетелей, спрятанных в укромных местах, но, конечно же, их не было. Потом вперилась взглядом в Файерса и смотрела так, пока он ее не отпустил.

– Так ты хочешь, чтобы я его остановила? – спросила Боуда, опуская руку, на которой остались красные следы от его пальцев.

– Напротив. Позвольте ему дойти до конца в своем разрушении, а потом на развалинах вы потребуете канцлерства и построите новую страну, сделаете ее могущественной и процветающей.

Именно к этому Боуда всегда стремилась, это была ее заветная цель. И только этим она могла объяснить то, что сделала после слов Файерса, – подалась вперед и поцеловала его.

Он схватил ее – губы ненасытно-страстные, руки сильные и властные. От его напора у Боуды перехватило дыхание. Она сдавалась вульгарным объятиям лорда Джардина и увертюрам своего мужа, который в душе был заблудившимся ребенком. А сейчас она сдалась под натиском простолюдина – хуже, незаконнорожденного, – он не только осмелился положить на нее руку, но и пробуждал ощущения, доселе ей неведомые. Боуда впилась ногтями в короткостриженый затылок юноши и услышала его стон.

Файерс отстранился и приподнял ее подбородок.

– Правь строго, но стяжай славу, – сказал он и наклонился, чтобы продолжить поцелуй. – Сделай Великобританию страной, которой будут восхищаться и которую будут бояться во всем мире. И позволь мне быть рядом, твоим доверенным советником от народа. Я верю в тебя, Боуда.

Это было безумие. Чистейшее безумие. Но Боуда не могла – не хотела – оттолкнуть его, остановиться. Она потянулась к новому поцелую.

И, только услышав, как открылась входная дверь в ее офис, она оттолкнула Файерса. Тот опустил глаза в пол, поправил одежду и вытер рот.

– Садись за стол, – прошептал он.

Она послушно села, взяла пластиковый стакан с давно остывшим кофе и прижалась губами к отверстию на крышке.

– Боуда?

Астрид Хафдан. В дверь кабинета постучали и открыли ее, не дожидаясь приглашения войти, – на правах старой университетской дружбы. Но те времена давно прошли.

«То, что три года назад случилось с младшей сестрой университетской подруги, – подумала Боуда, – изменило Астрид почти так же сильно, как и саму Аталию».

И теперь не было предела глубокой ненависти этой женщины к простолюдинам. Кровавая ярмарка должна была стать возмездием, с одной стороны, а с другой – публичным доказательством того, что насилие в природе простолюдинов. И если лондонцы будут топтаться на месте, не решаясь начать кровавую вакханалию, Астрид с радостью покажет им, как это делается.

– А, вы уже слышали, что произошло. – Астрид кивнула на газеты, лежавшие на столе.

– И слышали, и приняли меры, – ответила Боуда. – Мистер Файерс проявил оперативность. Спасибо, Файерс, вы можете идти.

Когда тот направился к двери, Боуда жаждала получить на прощание страстный взгляд, но Файерс не был дураком. Он закрыл дверь с почтительным: «наследница Боуда», чем порадовал ее.

– Что-нибудь срочное, Трид? – спросила Боуда. – День сегодня обещает быть напряженным…

Она кивнула на газеты и фотографии, но на самом деле ей нужно было время и уединение, чтобы обдумать то, что произошло с Файерсом. Какой абсурд! Как неприлично запятнать себя прикосновением незаконнорожденного, более того – внебрачного ребенка собственного крестного отца. Только этого ей не хватало в сложившейся обстановке.

Но все же его мечты были ее мечтами. И он верит в нее. Дорогой папочка никогда не понимал ее стремлений, а Диди политика и вовсе не интересовала. Боуда знала, что ее сторонники восхищались не столько ее политическими взглядами, сколько тем, как она выглядит. А та характеристика, что Файерс дал Уиттему? Если быть честной, совершенно справедливая.

– Извини, – сказала Боуда, потирая виски, – почти не спала сегодня, да и дел с утра навалилось.

В темных глазах Астрид – ее мать происходила из японской дворянской семьи и с ее отцом познакомилась в Киото, где он учился, – не отразилось ни сострадания, ни извинения.

– Я думала, ты захочешь услышать это как можно скорее. Прошлой ночью я занималась подозреваемым номер девять и кое-что интересное нашла в его мозгах: Мидсаммер Зелстон.

– Мидсаммер? Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду, что она связана с Двенадцатью из Бора. Не просто связана, а практически координирует их действия.

Еще один государственный изменник!

Боуда откинулась на спинку кресла с чувством отвращения. Сначала Мейлир Треско. Затем шокирующее откровение: ее собственный крестный отец, лорд Рикс, не только симпатизировал простолюдинам, но и был любовником спикера Ребекки Доусон. «И прекрати думать о Файерсе!» А теперь еще и Мидсаммер. Юная Зелстон связана с Двенадцатью из Бора.

Все это Боуда могла и должна была предугадать, ее ослепляла вера в то, что Равные не могут таким образом предавать свой класс. Мидсаммер встречалась с простолюдинкой. Может быть, все дело в этом. Люди совершают странные поступки, когда от любви им сносит голову. «Хватит уже думать о Файерсе!»

Где сейчас Мидсаммер – в Линдуме или здесь, в Лондоне? Возможно, она связана и с теми, кто прошлой ночью совершил все эти безобразия? Если за спиной этих простолюдинов стоит Равный подстрекатель или защитник, то это объясняет их смелость.

– Нам нужно разыскать ее, – сказала Боуда. – Но давай сделаем это без лишнего шума, сначала выясним, кто видел ее в последний раз. Я также попрошу ребят определить местонахождение ее телефона.

С этого момента день для Боуды начался всерьез. Астрид удалилась в свой подвал, в то время как один из подчиненных супервайзера сопроводил Боуду в их маленькую телестудию. На сегодня Файерс запланировал несколько интервью с иностранными СМИ. С китайцами все прошло гладко – Боуда бегло говорила по-китайски, так как с детства постоянно сопровождала отца в его деловых поездках. С японским у нее были трудности, и она минут пятнадцать нервничала, пытаясь вспомнить формы глаголов, используемые только Равными.

Вернувшись в офис, она обнаружила, что атмосфера еще более накалилась. На нее сразу же набросилась супервайзер.

– Наследница Боуда, – сказала она, – ситуация усугубляется.

Команда техников перед картиной Хогарта устанавливала огромный экран. Рядом на больших размерах мониторе отображалась карта не Лондона и даже не Бора, как можно было ожидать, – Риверхеда и Ньюкасла.

Перед монитором с хмурым лицом стоял Уиттем. Сбоку молча застыли Кеслер и Файерс.

– Риверхед? Доложите подробности, – потребовала Боуда.

– В шесть пятнадцать утра, – привычно монотонным голосом начала супервайзер, – поступил звонок от менеджера склада запасных частей. Смена там начинается в шесть, рабочий день на судостроительных верфях – в семь. Но на рабочем месте так никто и не появился. Проверка показала, что автобусы, которые должны были перевозить рабочих, не вышли из автопарка. По факту весь транспорт стоит.

Боуда кивнула. Сухие доки были разбросаны по берегам реки Тайн, поэтому рабочих доставляли к ним из города рабов на автобусах. Очевидно, что автопарк стал стратегической целью. Останови автопарк, и вот тебе всеобщая забастовка без особых усилий. Так что на масштабный протест это не тянет.

Но супервайзер не замедлила разрушить эту надежду: в течение последующих двух часов на работу в Риверхеде никто не вышел. Остановилась работа хозяйственной инфраструктуры города рабов: водопровод и канализация, уборка мусора и ремонт. Не открылись магазины и столовые.

Риверхед охватывает большую территорию: Ньюкасл, Сандерленд и Норт-Тайнсайд. Это более ста тысяч человек. Охрана не в состоянии ворваться в общежития, поднять всех с кроватей и затолкать в автобусы.

Тогда неповиновение должно быть урегулировано штрафами.

Посовещавшись недолго с Уиттемом, Боуда потребовала соединить ее с супервайзером Риверхеда. Пока технические службы проверяли связь, Боуда, тяжело вздохнув, подумала, что из всех городов рабов только Риверхед может создать большую проблему для страны.

Ее мать Ангелика была единственной дочерью эксцентричного лорда Тайнсайда. И в детстве, когда Боуда и Диди отправлялись за покупками в Ньюкасл, им на головы надевались шляпки, чтобы спрятать очень приметные белые волосы и сделать девочек неузнаваемыми. Их дед по материнской линии, лорд Блай, владел обширным прибрежным поместьем к северу от города и питал слабость к строительству маяков.

Боуда теперь редко с ним виделась, а Дина регулярно его навещала. Все изменилось после того, как их мать погибла в результате диверсии, когда они с отцом поехали на один из заводов «ББ» в Портсбери. Боуде тогда было тринадцать. А Бодине только одиннадцать.

В тот момент Боуда ясно осознала, что к классу Равных, и к ней в частности, народ не испытывает безусловной любви, как ей представлялось до тех пор. Их боялись, а некоторые даже ненавидели. И с тех пор она всегда это помнила.

Риверхед нуждается в особом внимании. И в особых мерах усмирения.

На экране монитора появилось нечеткое изображение лица супервайзера Риверхеда. Худой, взволнованный мужчина, но по мере того, как картинка делалась более четкой, Боуда смогла посмотреть ему в глаза и встретилась с суровым, твердым взглядом. Его заверения, что зачинщики беспорядков будут найдены в кратчайшие сроки, прозвучало убедительно. Им принимаются жесткие меры.

Жаль, что слишком поздно.

– За каждую пропущенную смену – еще один год к отработке, – ледяным тоном произнесла Боуда. – Вы меня поняли? Обычный штраф – всего месяц. Но за это вопиющее массовое неповиновение ставки выше, и они должны это осознать.

– Я оповещу немедленно, – сказал мужчина, поджав тонкие губы. – Но это примут в штыки. Могу я попросить подкрепление? Подразделения охраны нам бы не помешали.

– Это не обсуждается. Но если нам придется вмешаться, это будет означать, что власти Риверхеда не оправдали доверия. Вы не оправдали. Вы меня понимаете?

Если супервайзер запросит поддержки, его карьере конец. Как правило, такой угрозы было достаточно, чтобы заставить робких консолидировать усилия. А некомпетентным, разумеется, придется изрядно попотеть, чтобы не потерять работу.

Пока супервайзер Риверхеда говорил, звук то прерывался, то тонул в треске. Боуда раздраженно огляделась в поисках технического сотрудника. Никто не делает свою работу должным образом.

И вдруг в комнате раздался голос. Удивительно, но он звучал из всех колонок, находившихся в офисе.

– Я тот, кого вы ищете.

Сидевшая в кресле Боуда застыла. Это был женский голос. Низкий и негромкий. И какой-то знакомый. Акцент. Свойственный жителям Ньюкасла. Она его помнила с детства. Так говорили рабы в поместье ее дедушки. Его легкий оттенок был у ее матери, но он звучал по-аристократически изысканно.

Это, должно быть, та женщина, на которую все это время охотилась ее команда. Та, что подпольно контролировала железную дорогу Риверхеда.

Сука!

– Кто ты?! – зловеще спросила Боуда.

Вместо женщины на экране был супервайзер Риверхеда, но голос звучал ее, и супервайзер явно слышал то, что она говорила.

– Кто я?

Пауза.

– Можешь называть меня Ангелом Севера.

Кто-то испуганно вскрикнул, когда все мониторы в офисе одновременно треснули от удара ярости Боуды. И это не было спонтанным проявлением Дара. Не будь его, Боуда схватила бы и разбила все мониторы о пол. Как смеет эта сучка?! Как смеет?

Ангел Севера, гигантская крылатая скульптура, хранительница Риверхеда, была заказана убитым горем папой и дедушкой и названа так в честь погибшей матери Боуды, милой Ангелики Блай.

Боуда была бы рада получить голову этой простолюдинки в холщовой сумке, как голову Рагнара Вернея, брошенную каким-то простолюдином к ногам Дженнера.

– Встретимся вечером, – продолжал голос. – В десять часов на Тайн-бридж, в центре моста. Только ты и я. Оставь своих людей на берегу со стороны Ньюкасла, я оставлю своих со стороны Риверхеда. Никакого оружия. Никаких секьюрити. Никакого наблюдения. У тебя есть Дар, тебе нечего бояться. Посмотрим, сможем ли мы все урегулировать. Не только в Риверхеде. Во всех городах.

И снова треск, связь оборвалась.

Боуда и супервайзер Риверхеда уставились друг на друга.

– Никому не говорить об этом! – отчеканила Боуда. – Действуйте в соответствии с инструкциями. Ваши результаты обсудим позже.

Боуда отключила связь. Выдохнула. Чтобы немного успокоиться, провела рукой по своему конскому хвосту, лежавшему на груди.

– Мы уберем ее, – сказал Уиттем. – Для этого есть снайперы. Без проблем.

Стоявший рядом с ним Кеслер кивнул.

Как небрежно они говорят об убийстве человека. Но разве можно построить мощную процветающую Британию на трупах? Это имел в виду Файерс, когда сказал, что Джардин разрушит Британию?

И за эту мысль она позволила слуге то, что позволила?

Ну, один поцелуй не сделает ее зависимой от Файерса, как брак с Гаваром не поставил ее перед ним на колени. Она свободна в своих решениях.

– Никаких снайперов! – отрезала Боуда. – У этой женщины за спиной целый город рабов. Я сама могу разорвать ее голыми руками за то, что она оскорбила мою мать, но убить ее на мосту будет большой ошибкой. Во-первых, это маленькое восстание должно потерпеть неудачу. А во-вторых, ее сдадут сотоварищи по борьбе.

Она посмотрела на Уиттема, желая увидеть, как он отреагирует на то, что она перебила его предложение. Уиттем просто хмыкнул. Файерс кивнул.

Боуда резко встала и потребовала подготовить вертолеты к полету на север.

Много лет прошло с тех пор, как она в последний раз видела Тайн-бридж ночью. Боуда забыла, как высоко мост поднимается над рекой. Как далеко видны окрестности и город рабов.

У нее за спиной Ньюкасл горел яркими разноцветными огнями. Ночная жизнь в самом разгаре. Беззаботные молодые люди – для них безвозмездная отработка маячила тенью где-то в отдаленном будущем – шли по дорожке вдоль берега, смеялись, разговаривали, потягивая вино из бутылки. На противоположном берегу реки город рабов горел тревожным желтым светом. Его малоэтажные жилые дома стояли рядами на склоне холма.

На вершине холма – силуэт Ангела Севера.

Внизу, мерцая серебром, текла река, черная и широкая. А высоко над головой дугой выгнулась ажурная конструкция моста. Это было одно из немногих действительно впечатляющих сооружений в Британии, построенное руками рабов, а не Даром Равных. Боуда была уверена, что женщина, с которой она должна встретиться, выбрала это место специально.

Боуда взглянула на часы – пять минут до назначенной встречи. Она кивнула стоявшей за ее спиной свите, в которую входили Файерс, супервайзер и Кеслер. Ей нечего было бояться. Ответом на любую агрессию в ее сторону будет уничтожение мятежников города рабов. Она не думала, что они настолько глупы, чтобы так рисковать.

Когда Боуда начала движение к центру моста, она увидела фигуру, отделившуюся от его дальнего края, – женщина, высокая и стройная, в черной шляпе, чтобы оставаться неузнанной.

Освещение на мосту было тусклым, но Равные обладали отличным зрением, острым даже в темноте. Когда Боуда увидела, кто идет ей навстречу, она остановилась, ее охватил ужас.

Диди!

Как она попала к ним в руки? Она здесь в роли заложницы? Почему она не воспользовалась Даром, чтобы вырваться на свободу?

«Возможно, – Боуда содрогнулась при этой мысли, – они каким-то образом промыли ей мозги и заставили им помогать. Воспользовались ее уязвимостью после смерти Мейлира и послали ее ходатайствовать за них».

Боуда не думала, что может ненавидеть лидера мятежников, этого Ангела Севера, больше, чем она уже ненавидела. Кровавая ярмарка – меньшее наказание из всех, что эта женщина заслуживала.

Боуда ускорила шаг. Она хотела как можно скорее обнять сестру, заверить, что не имеет значения, как и почему она здесь, никто не будет сердиться на нее. Боуда винила себя. Она знала, что сестра страдает и тяжело переживает смерть Мейлира. И она должна была присматривать за ней, уделять ей больше времени. Но на нее так много всего навалилось: свадьба, чистки в городах рабов, Двенадцать из Бора, теперь вот Риверхед.

Никогда больше она не позволит делам быть превыше семьи и ее дорогой сестры.

Они почти одновременно подошли к середине моста. Дина остановилась. Боуда тоже, метрах в пяти.

– Что ты здесь делаешь, Диди? – спросила Боуда. – Они заставили тебя сюда прийти? Как ты попала к ним в руки?

– Мы столько раз пытались донести до вас, – проговорила Дина, – но никто не слушал. Ни тогда, когда Мейлир выступил на суде и поплатился за это своим Даром. Ни на твоей свадьбе, когда я пыталась объяснить всем вам, что так не может больше продолжаться. Что не жестокость, а любовь нужно взять за основу.

Боуда дрожала.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Простолюдины бросают нам вызов, подрывают наш авторитет. Дестабилизируют положение в стране.

– О Боуда, не говори так! Они просто хотят справедливости.

– Справедливости? Они террористы. Кто забил твою голову всем этим мусором? Женщина Риверхеда – этот Ангел Севера?

– Ты действительно не понимаешь?

На лице Диди появилось искреннее сострадание, и Боуда осознала – она все понимает, только не может и не хочет в это верить.

Когда Бодина снова заговорила, ее голос странно изменился, появился сильный акцент жителя Ньюкасла. Так говорили рабы в их детстве. И их мать.

– Я – Ангел Севера.

Боуда уставилась на нее, потеряв дар речи.

– Ты можешь все изменить, – торопливо продолжала Дина. – Ты для Джардина важнее, чем думаешь. Его большинство держится на твоих сторонниках. Ты – прекрасное лицо его безобразного режима. Если ты придешь к нему и скажешь: «Хватит!» – он вынужден будет тебя послушать.

– Прекрати, дорогая, – замотала головой Боуда.

Ей хотелось протянуть руки и обнять сестру и так стоять и качать ее, как она это делала в детстве, когда после похорон матери Диди мучили кошмары и та в течение нескольких месяцев плакала и не могла уснуть. Никто тогда не мог ее успокоить, кроме Боуды. Она ложилась с ней рядом в постель, обнимала младшую сестру и так держала, пока Диди не успокаивалась.

– Еще не поздно. Никто не знает, что ты в этом замешана. Возвращайся со мной сейчас же. Я скажу, что ты была у них заложницей. Ты называешь себя их лидером, но без тебя этот протест провалится, и тогда отпадет необходимость в репрессиях. Никто не пострадает, никто не умрет.

– Ты только послушай, что ты говоришь! – В глазах у Дины заблестели слезы, но голос звучал твердо. – Люди страдают каждый день. Люди каждый день умирают в результате жестокости нашего режима. И я больше не хочу быть к этому причастна. Больше не могу. Когда новости о том, что происходит здесь, в Риверхеде, разнесутся по всему миру, они услышат не голос Ангела Севера, а голос Дины Матраверс – Равной, члена первой семьи Британии. Я так тебя люблю, Боуда, но я больше не могу молчать.

Когда Бодина упала, потребовалась секунда, чтобы звук убившей ее пули достиг ушей Боуды.

Он раздался хлопком, похожим на разрыв сердца.

24

Аби

К полуночи до них дошла новость о смерти Дины, они вначале оцепенели на какое-то время, а потом начались слезы и рыдания. К середине дня снова наступила тишина. Рени спала на диване, Аби накрыла ее одеялом. Девочка наплакалась до изнеможения. Аби вспомнила, как стоически Рени приняла смерть Мейлира: всю дорогу в вертолете, когда они возвращались из Эйлеан-Дхочайса, она сидела молча, без единой слезинки. Тогда они все держали себя в руках, включая Бодину, которая пилотировала вертолет.

Рени боль потери переплавила в активную организацию поджогов в Боре, что увенчалось радостью встречи с дядей Уэсли. Но, как морской прилив, горе снова вернулось и накатило с удвоенной силой, безбрежное, как само море. Мейлир, Дина, брат Микки. Все эти потери обрушились разом на Рени, и она не выдержала.

Аби, несчастная и потерянная, съежилась в углу дивана, одной рукой она рассеянно гладила девочку по спине, в другой сжимала кружку чая. Тело словно оцепенело.

Но голова работала на полных оборотах.

Телевизор был включен, началась программа новостей. Аби убрала звук, но внизу экрана бежала строка.

«Трагедия с заложником», – снова и снова вспыхивали слова.

Сообщалось: ячейка политических террористов предприняла попытку захватить город рабов Риверхед. В качестве заложника они захватили и использовали девушку из Равных, Бодину Матраверс. Она стала легкой жертвой, так как находилась в отчаянии после самоубийства жениха. В прошлом году он оказался вовлеченным в беспорядки простолюдинов в Милмуре, за что был осужден парламентом.

Оставалась открытой возможность добровольного участия Бодины в событиях в Риверхеде, тому причиной могла быть, конечно же, сумбурность ее взглядов и неустойчивое эмоциональное состояние. Этот фрагмент новостей иллюстрировали фотографии папарацци, которые Аби уже видела: Дина для камеры высоко подняла крошечную собачку, Дина с коктейлем в руке смеется. На каждой фотографии она выглядела худенькой и моложе своего возраста. И те, кто с ней никогда не встречался, могли легко представить себе такую девушку: хрупкую, милую и доверчивую. Легковнушаемую и поддающуюся чужому влиянию.

Сердце у Аби сдавило. Да, они с Бодиной были разными. Она никогда не забудет того ужаса, который испытала на краю выступа Хайвителя, куда ее отшвырнул Дар Бодины. Но Дина была красивой, умной и очень смелой. Она отлично сыграла роль веселой тусовщицы, и теперь мир будет помнить ее. Но как все это оскорбительно. Аби закрыла глаза, чтобы не видеть весь этот бессмысленный поток новостей и фотографию Бодины: они с Мейлиром стоят на пристани Хайвителя, у нее в руке свет Дара.

Их обоих больше нет.

В новостях продолжали вещать: Дина стала мишенью террористов, потому что ее сестра, наследница Боуда Матраверс-Джардин, возглавила Управление общественной безопасности. Лидер повстанцев Риверхеда, женщина, называющая себя Ангелом Севера, связалась с офисом. Она бросила вызов Равным, потребовала встретиться с ней поздно вечером на Тайн-бридж. Наследница Боуда, образец мужественности и непреклонности, без промедлений отправилась на север. Архивные кадры хроники: Боуда во время недавнего вступления в должность, исполненная достоинства, в мантии наследницы, так же красива, как и сестра, но во всех других отношениях ее полная противоположность.

Естественно, служба безопасности обеспечивала сопровождение, в их числе были и снайперы. И стрелявший не узнал в лицо женщину, пришедшую на мост со стороны города, захваченного террористами. Он был встревожен ссорой, разгоравшейся между ними, и выстрелил, намереваясь ранить, а не убить. Эксперты установили, что было очень темно и балки моста закрывали прицельную линию.

Бодина Матраверс погибла мгновенно.

По приказу подразделения охраны немедленно перешли мост. В воздух поднялись вертолеты, их мощные поисковые прожекторы осветили город. Появились бронированные джипы. В который раз Аби наблюдала за воспроизведением этих кадров.

Тех, кто стоял с той стороны моста, забрали первыми. И сразу же захлопнулись большие ворота Риверхеда. В отличие от изолированных городов рабов, таких как Милмур, вокруг Риверхеда не было зоны отчуждения. Только высокая бетонная стена с тяжелыми шлагбаумами, установленными на определенном расстоянии друг от друга.

Шлагбаумы не были приспособлены для защиты от направленного взрыва, и несколько из них снесли, подразделения охраны ручьями потекли в город, прожекторы вертолетов освещали им путь. Монтаж кадров, включая кадры с камер на шлемах, делал зрелище захватывающим. Это напомнило Аби видеоигры, в которые играл Люк, их мама особенно не одобряла.

«Отличились костоломы – боевые единицы младшего разряда, состоящие из рабов», – сказал комментатор. Аби знала, почему это было упомянуто: «хорошие» рабы против «плохих». Все в этом репортаже призвано поставить зрителя твердо на одну сторону, и это не сторона протестующих. «Мятеж подавлен», – бежала лента под сценами арестов. Мужчин и женщин, якобы признавших вину, под дулами автоматов выгоняли на улицу с поднятыми над головой руками.

Затем заголовок циклически переключился на последний, и Аби прибавила громкость. Она уже слышала это бесчисленное количество раз, но ей нужно было услышать снова. Нужно было и дальше разжигать гнев, чтобы он горел сильнее, чем отчаяние или страх. Под ее ладонью она почувствовала, как Рени поежилась во сне, будто кролик в своей норе, когда мимо проходит лиса.

Лицо Уиттема Джардина заполнило экран. Он делал заявление с террасы в Вестминстере с видом на реку. За его спиной сиял Дом Света.

– Мы самым решительным образом осуждаем бессмысленные действия, происшедшие за последние сутки. Благополучие каждого добропорядочного человека в Риверхеде поставили под удар бесчинства мелкой и злобной группы нарушителей правопорядка. Теперь все эти нарушители находятся под стражей и на себе испытают всю справедливую силу нашего закона. Я обещаю народу Великобритании здесь и сейчас, что не позволю нарушить мир в нашей стране. Право каждого мужчины и каждой женщины пройти безвозмездную отработку без запугивания и страха будет защищено. Наконец, я хотел бы воздать должное и выразить сочувствие моей коллеге и невестке, наследнице Боуде, которая в результате этих беспорядков потеряла горячо любимую сестру. Бодина Матраверс была сложной натурой, но очень любимой теми, кто ее знал, и ее потерю моя семья глубоко переживает. Виновные в ее смерти будут привлечены к ответственности.

«Канцлер клянется защитить мир и покой граждан», – непрерывно бежали слова в строке внизу экрана.

Аби было до тошноты противно это слышать и видеть, она с отвращением надавила на кнопку пульта и выключила телевизор.

Уиттем играет со СМИ, как Сильюн играет на скрипке, – с мастерством, что само по себе можно расценить как Дар.

Протест в Риверхеде потерпел неудачу. Аби наивно полагала, что творимые Равными мифы можно развеять правдой, но как же это сделать, когда они придумывают их по ходу событий и через СМИ непрерывно транслируют в народ. В их распоряжении все – власть, деньги, связи. Им даже Даром пользоваться не приходится.

Скорость, с которой подавили протесты в Риверхеде, и масштаб примененной силы превзошли все ожидания. Дина верила, что ее участие позволит выиграть время на переговорах, и если Риверхед продержится один день, то продержится и два, а потом и три, пока страна не увидит, чего можно добиться массовыми протестами. И этим бросить вызов Равным.

Риверхед преподнес совершенно иной урок.

И было еще кое-что, о чем Аби не хотела думать. С первых дискуссий в Хайвителе она считала, что любое восстание за права народа должно исходить от самого народа. Она считала неправильным в качестве вдохновителей и лидеров привлекать к этому делу Равных – Мейлира, Дину, Мидсаммер.

И вот теперь двое Равных погибли, и Аби ясно видела, как трудно будет без них. Как сложно будет спасти Двенадцать из Бора и арестованных в Риверхеде.

Не говоря уже о том, чтобы без их поддержки завоевать политическую, социальную, культурную и экономическую свободу.

Куда ей теперь податься? Примкнуть к людям из Бора? Искать единомышленников здесь, в Далстоне? К ним в итоге ушел Уэсли, хотя он отказывался оставлять рыдавшую Рени, пока та наконец не уснула. Мидсаммер, безусловно, тоже будет там.

Позвонить Джону Файерсу? Но у него дел по горло в офисе Боуды, и, учитывая обстоятельства, любой контакт может подвергнуть его ужасному риску. Если его симпатии обнаружат на данном этапе, это обернется для него катастрофой.

Кому еще она может позвонить?

Дженнеру? Аби не контактировала с ним с тех пор, как приехала в Лондон. Не хотела ставить его в трудное положение ни с семьей, ни с Диной. Аби не забыла, как в Хайвителе Дина пыталась заставить Дженнера подчиниться акту Тишины – молчать обо всем, что он видел и слышал. Кроме того, не стоит забывать, что он теперь наследник и со временем станет лордом.

Ее голова и сердце находились в постоянном противоречии по поводу Дженнера, и ради внутреннего равновесия Аби гнала прочь все мысли о нем. Но к кому же ей обратиться? И кто еще знает ее так хорошо, как он? Конечно же, не Уэсли, не Файерс, не Мидсаммер.

Аби осторожно, чтобы не потревожить Рени, сползла с дивана и поднялась в маленький кабинет за телефоном. Она стояла на четвереньках и шарила под кроватью, пытаясь найти трубку, когда раздался грохот – выбили входную дверь.

Прихожая на первом этаже вела прямо в большую комнату, которая была и гостиной, и местом переговоров, где сейчас спала Рени. Аби услышала испуганный крик девочки, когда несколько мужчин, судя по стуку их ботинок, ворвались в дом.

Едва рука Аби сжала телефон, она услышала громкий приказ:

– Проверь наверху!

– Здесь никого нет! – крикнула Рени. – Я одна. Втроем на ребенка? Какие смелые!

Девочка резко вскрикнула, – вероятно, один из них ударил ее.

Сердце Аби рванулось на помощь Рени, но трезвый разум остановил. Их обеих арестуют, и этим она никак не поможет Рени. Аби быстро приподняла створку окна и вылезла, балансируя на карнизе, и сразу закрыла окно, чтобы ее присутствие и бегство не бросились в глаза.

Если спрыгнуть вниз, она окажется в саду за домом, откуда нет выхода. Оставалось испытать на прочность водосточную трубу, по ней Аби начала карабкаться. Окно, из которого она вылезла, было окном мансарды, его выступ из плиток лежал ниже главного гребня крыши. Аби оседлала его, надеясь, что снизу ее никто не увидит. Она сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы немного успокоиться. Что происходит в квартире? Если они покалечат Рени, она себе этого никогда не простит.

Служба безопасности, должно быть, получила наводку на этот дом. Им что-то известно, где сейчас находятся ребята из Бора? Этого Аби не знала, и идти туда сразу было бы неразумно. Вариантов не осталось.

Аби затаила дыхание, когда начали открывать окно мансарды. Она не видела говорящего, но он, должно быть, высунул голову, потому что его слова слышались отчетливо:

– Наверху чисто. Но здесь кто-то живет, есть раскладушка. Но только одна. Может, ребенок? Если взрослый, его в любом случае здесь нет. Оставим кого-нибудь снаружи, понаблюдать за домом.

Окно со скрипом опустилось, но не до конца, мужчина исчез.

Аби подождала немного, затем осторожно поползла по хребту крыши. Кто эти люди и куда они уводят Рени? Уличное освещение имелось только перед домом, сзади дом не освещался, и Аби не было видно.

Она узнала его сразу, пучок грязно-желтого света падал на его короткостриженую голову. Заклятый враг Люка – Кеслер. Впереди него двое мужчин в черном тащили Рени. Они были такими большими, а она такой маленькой, что ее ноги едва касались земли.

На улице стояли три машины: черный седан, микроавтобус, совершенно очевидно для транспортировки заключенных, и за ним машина службы безопасности. Рени толкнули к микроавтобусу, завернули ей руки назад, надели наручники и, грубо похлопывая, обыскали.

Когда они открыли дверцу микроавтобуса, Аби заметила внутри движение и услышала огорченный рев, это мог быть только Уэсли. Дверцу захлопнули.

Значит, они уже побывали в Далстоне и всех арестовали. И Мидсаммер тоже? Аби не понимала, как служба безопасности могла забрать Равного. Должно быть, когда Кеслер со своей командой приехал туда, ее там не было. В противном случае она бы их остановила.

Кеслер наклонился, он о чем-то говорил с водителем патрульной машины, задняя дверца открылась, вылез офицер и занял свою позицию на улице, откуда удобно наблюдать за домом. Аби заметила у него пистолет. Огнестрельное оружие, а не электрошокер. Кеслер и его команда еще о чем-то поторговались и уехали.

Аби осталась одна, всем телом прижавшись к гребню крыши. Так она пролежала минут пять, дала охраннику походить и остановиться на выбранном месте, затем тем же путем спустилась к окну и забралась внутрь. Она схватила пальто, в кармане которого лежали остатки денег, что она прихватила в Кайнестоне, и зарядное устройство. Кто знает, как долго ей придется слоняться по улицам Лондона в поисках того, кто мог бы ей помочь.

И снова Аби открыла окно, спрыгнула в сад, перелезла через забор в соседний сад, дальше – по боковой аллее между домами и быстрым шагом на юг к парку Виктории. Там будет малолюдно, и вряд ли ее кто-то сможет подслушать.

Она села на пень среди деревьев, неподалеку от детской площадки, и достала телефон. В нем хранилось всего четыре номера, и они принадлежали только тем четырем людям, которые могли помочь: Файерсу, Мидсаммер, Дженнеру и Армерии Треско. Кому из них позвонить?

Аби глубоко вдохнула, прежде чем набрать номер. И в ту минуту, когда телефон подключился и она услышала ободряющий голос, Аби почувствовала себя спокойнее. Она смогла это сделать. Не все потеряно!

Они договорились встретиться через четыре часа на другом конце города. Аби решила отправиться туда пешком, перейдя на южный берег Темзы. В Ротерхите она засунула свое пальто в благотворительный контейнер и в палатке на рынке купила новое. В переулке она нашла небольшую парикмахерскую, где не было клиентов, но где был телевизор, настроенный на спортивный канал. Если ее владелец не интересовался новостями – возможно, ее фото мелькало на экране среди тех, кого ищут, – у Аби оставалась надежда, что она не привлечет особого внимания.

После суперкороткой стрижки Аби решилась на кардинальную смену имиджа и раскошелилась на наращивание волос. Она поморщилась, глядя на свое отражение в зеркале: девушка в бегах с прической, как у порнозвезды. Но по крайней мере, она выглядела иначе. Ведь на карту поставлена ее свобода.

Владелец парикмахерской поспешил спровадить запоздалую клиентку и закрыл свое заведение на ночь. Аби больше не могла откладывать встречу. И не хотела. Она надеялась, на ближайшие нескольких часов у нее будет передышка от кошмара прошлой ночи и дня и, в конце концов, план, что делать дальше.

Через Вестминстерский мост был самый короткий путь к назначенному месту, но, поскольку он вел к парламенту, Аби миновала его, продолжая путь по улицам Ламбета. Даже на расстоянии был виден Дом Света, окрашивавший ночное небо мерцающим заревом.

«Лондон горит, – подумала Аби, – подожженный Даром Равных. Можно ли будет его когда-нибудь потушить?»

Перейдя Ламбетский мост, она пошла по Хосферри-роуд, потом вдоль стены со стороны заднего фасада Астон-хауса.

Появиться здесь казалось верхом безумия, но, когда они разговаривали с Дженнером, он утверждал, что новая резиденция его семьи будет для нее самым безопасным местом во всем Лондоне.

«Здесь семьсот семьдесят пять комнат, – сказал он. – Мы используем не более тридцати. Ты могла бы поселиться здесь и жить годами, и тебя никто бы не заметил. Ты бы перестала скитаться по улицам, здесь нет ни секьюрити, ни видеонаблюдения. Кроме того, отец и Боуда в Вестминстере. Скорее всего, мы с мамой единственные, кто живет в этом доме, ну и, конечно, твоя сестра и Либби. Возможно, я смогу привести Дейзи к тебе, когда Либби уснет».

При мысли о Дейзи у Аби горестно сдавило сердце. Аби все бы отдала, лишь бы увидеть сестренку и крепко обнять ее. Она шла вдоль стены, низко надвинув шляпу и опустив голову. Когда на башне Астона начали бить часы, Аби достигла двери, о которой упоминал Дженнер. С улицы казалось, что ею сто лет никто не пользовался. Но едва Аби постучала в дверь, как та открылась, и вот он. Бледное лицо, солнечная роса веснушек и широкая тревожная улыбка.

– Быстро заходи! – произнес Дженнер. – Тебя никто не видел?

Аби покачала головой и протиснулась в полуоткрытую дверь. Внутри был густой кустарник и высокая трава с недавно расчищенным проходом к двери в стене. Как только Аби вошла, он быстро нацепил висячий замок и задвинул железный засов.

– Здесь всегда жили простолюдины, – объяснил Дженнер, заметив ее удивление. – Так что тут нет специальной системы защиты, установленной с помощью Дара. Мама, конечно, наложила несколько семейных защитных заклятий на центральную часть дома, самое простое, чем мы пользуемся в обиходе, но Сильюн здесь редко появляется, так что никаких заградительных барьеров. Мама приказала работающему у нас парню установить новые замки на все, что отдаленно похоже на дверь или ворота. Клянусь, никто больше не знает о том, что эта дверь существует. – Он сунул ключ в карман. – Теперь дай мне посмотреть на тебя. О Аби…

Дженнер притянул ее к себе. И Аби наконец расслабилась в его объятиях, пожалев о том, что этого не случилось раньше. Почему она не пришла к нему, несмотря на потрясения, которые они оба пережили за недели с тех пор, как в последний раз были вместе в Хайвителе?

– А знаешь, я видела тебя, – проговорила Аби, уткнувшись подбородком ему в грудь. – В Часовне королевы. Эта отсеченная голова. Ужасная речь… твой отец заставил тебя все это сказать?

Дженнер поник. Аби засмеялась и потянулась, чтобы поцеловать его.

– Прости, – сказала она. – Мне не стоило об этом говорить.

– Мы не виделись месяц, где ты была все это время? – спросил он. – Что происходит? Я думал, ты меня оставила. Совсем оставила.

– А я думала, ты хотел этого. – Аби сделала паузу. – Теперь ты наследник. Как тебе в новом статусе?

Она взяла его правую руку и принялась рассматривать перстень на мизинце Дженнера: огненная саламандра – герб Парва.

– «Горю, но не сгораю», – прошептала Аби, вспомнив разговор с Сильюном в библиотеке Кайнестона. – Мне кажется, он тебе очень идет, ты согласен?

– И что с того? – в голосе Дженнера звучало раздражение, и Аби пожалела о своих словах.

Она хотела сказать, что, в отличие от титулованного Гавара и эксцентричного Сильюна, Дженнер был настоящим, а не производящим впечатление. Но возможно, он воспринял это как намек на отсутствие у него Дара. Насколько тяжелее ему, должно быть, здесь, нежели в безвестности в Кайнестоне, здесь, среди самых могущественных Равных земли. Аби думала, что статус наследника облегчил Дженнеру жизнь, но, похоже, только ухудшил.

Она боялась, что не сможет выразить это словами, поэтому, заглаживая оплошность, сжала его руку и поцеловала в щеку.

Дженнер провел ее через заросли рододендронов к заднему фасаду Астон-хауса, и, хотя Аби видела удивительно роскошный Кайнестон, новая резиденция впечатлила ее не меньше. Всем открывался парадный фасад, который являлся доминантой Мэлл, а заднюю часть дома мало кто мог видеть. Парадный фасад был лишь одной стороной огромного четырехугольника. «Здесь действительно можно затеряться», – подумала Аби, и идея эта показалась ей очень соблазнительной.

– Нам сюда, – сказал Дженнер, ведя ее за руку.

Они прошли через арку в заднем крыле и вышли во внутренний двор – большой, квадратный, в четырехугольнике двухэтажного здания были освещены всего несколько окон. На парадном фасаде, не видном отсюда, был балкон, с него-то и прыгнул Гавар Джардин.

И там же королевская статуя, которой они с Рени подарили лицо Уиттема Джардина.

У Аби по телу побежали мурашки: она в доме первой семьи Британии. Где-то здесь спальня Уиттема. И Гавара, и, наверное, Боуды, поскольку они поженились.

Словно почувствовав беспокойство, охватившее девушку, Дженнер сжал ее руку:

– Почти пришли.

Он обнял ее, когда двое слуг пересекли двор, неся подносы с пустой серебряной посудой, слышно было тихое позвякивание. Слуги ни разу не повернули голову в их сторону. Возможно, это была домашняя прислуга, привезенная сюда из Кайнестона. А тамошние слуги обучены ничего не замечать.

Затем они оказались в ярко освещенном, устланном коврами коридоре с многочисленными резными дверями. Здесь Аби почувствовала себя более незащищенной, чем на улице. Что, если они натолкнутся на Талию Джардин? Равная непременно узнает ее.

Аби обрадовалась, когда Дженнер свернул в коридор поменьше и остановился у двери.

– Мы всё устроим должным образом, – сказал он.

Дженнер открыл дверь и жестом пригласил Аби войти внутрь первой, потом последовал за ней.

Когда ее глаза привыкли к тусклому освещению, Аби увидела, что в кресле кто-то сидит.

Лорд Уиттем Джардин.

В ужасе она развернулась, пытаясь утащить Дженнера за собой прочь из комнаты. Возможно, Уиттем не узнает ее. Возможно, он подумает, что это очередная простолюдинка, которую притащил на ночь развлечься один из его сыновей.

Но Дженнер встал у двери, поворачивая ключ в замке. Он поднял глаза, когда Аби ударила его по плечу, вид у него был испуганный, он поймал ее запястья одной рукой, а другой погладил по щеке.

– Ты будешь со своим братом, – мягко сказал он. – Разве не этого ты хочешь? Так же как и я теперь, ты воссоединишься со своими. – Затем он повернул ее лицом к отцу.

– Нет! – Аби попыталась вырваться. – Нет, Дженнер!

Но он держал ее очень крепко.

Лорд Джардин не спеша поднялся и подошел к ней. Никогда раньше Аби не была с ним на таком близком расстоянии, она отпрянула. Сила и жестокость исходили от лорда волнами. Его толстые пальцы схватили Аби за подбородок и сжали, как тиски. Она вдруг почувствовала себя ужасно хрупкой. Стоит ему сжать посильнее, и ее челюсть треснет.

– Такая молодая… – скептически процедил лорд Уиттем.

– Ей девятнадцать, – уточнил Дженнер. – Почти двадцать. Ее брату было всего семнадцать, когда он убил Зелстона.

– Верно. – Лорд Уиттем отпустил Аби, продолжая описывать вокруг нее круги. – Очевидно, они входили в состав одной группы. Одинаково радикализированы. После объявления ее брата про́клятым она бежала из Кайнестона, зная, что, несомненно, будет раскрыта. Добралась до Риверхеда, чтобы принять участие в организации новых беспорядков.

– Что?! – Аби не верила своим ушам. – Дженнер, ты знаешь, где я была. И ты был там вместе с нами.

– Да, сначала ты поехала в Хайвитель к Мейлиру… – ответил Дженнер, сильнее сжимая ее руку. Его голос зазвучал как-то неестественно, словно он произносил заранее заученный текст. – Мейлир открыто признался, что подстрекал простолюдинов к мятежу. И вы вместе с ним решили, что ты должна отправиться в Риверхед и попытаться добиться успеха там, после того как твой брат потерпел неудачу в Милмуре. Бедная, одурманенная Дина Матраверс, которая никогда и ни в чем не могла отказать Мейлиру, согласилась вам помогать. Вы решили, когда вы развернете забастовку в Риверхеде, Дина выманит на встречу свою сестру.

– Дженнер, нет! – Аби снова попыталась вырваться. – Что ты говоришь?! Ты же знаешь, что в этом нет ни слова правды.

Аби вскрикнула, когда лорд Джардин ударил ее по лицу.

– Глупая девчонка! – рявкнул он. – Правда не в том, что случилось, а в том, во что люди поверят. Мне удалось избавиться от этой безмозглой сучки Бодины, не вызвав подозрений у ее сестры. Но устранение ее лишило меня главной героини в этой драме. Среди задержанных, разумеется, есть женщины. Но самые лучшие сказки те, где минимум вымысла. Все складывается как нельзя лучше: мой средний сын, недавно осознавший свои обязанности парламентария и наследника, пришел ко мне после твоего телефонного звонка и сказал, что нашел мне нового Ангела Севера. Да, я думаю, в финале спектакля ты прекрасно исполнишь эту роль.

Этот кошмар обрушился на Аби так неожиданно, что она едва могла соображать. Она обернулась, чтобы посмотреть на Дженнера. Попыталась поднять к нему руки, но тот все еще держал их – так крепко, как наручники сковали руки Рени.

– Он заставил тебя сказать все это? Дженнер, пожалуйста, это же не ты!

– Теперь я наследник, Аби. Впервые я узнал, как сильно моя семья ценит меня. И отец сказал, что Крован способен не только отнимать Дар, что со временем он сможет его возвращать. Надо только немного подождать. Я говорил вам всем в Хайвителе, что ради обретения Дара я готов на любую жертву.

– Я любила тебя… – произнесла Аби.

Это было и признание, и обвинение.

– И я о тебе заботился, – ответил Дженнер с мягкой грустной улыбкой на губах. – Но я думаю, что могу сделать лучшую партию, нежели обычная простолюдинка, не так ли? Ты будешь объявлена про́клятой и воссоединишься со своим братом. В каком-то смысле ты к этому стремилась.

– Про́клятая?! – лорд Джардин расхохотался. И от этого смеха Аби задрожала. – Ты знаешь, чем закончится эта история, Дженнер. Пятничной Кровавой ярмаркой. Хватит этой слезливой чепухи.

Похолодев от ужаса, Аби повернула голову к Дженнеру – станет ли он протестовать? Но лорд Джардин уже стоял между ними. Он прижал свои толстые пальцы к ее лбу, и Аби погрузилась в кромешный мрак.

25

Люк

– Надо же, снова вертолет. Уже надоело, – саркастически процедил Джул. – Это ты, Люк, во всем виноват. Пока ты не появился, у нас была хорошая, спокойная жизнь.

Люк с недоумением посмотрел на друга, но сердце его тревожно забилось: на первом вертолете прилетели Мейлир, Дина и Аби. На втором – Сильюн Джардин. Кто на этот раз?

Он заерзал в своем кресле, не в силах продолжать чтение исторических хроник о замке и семье Крованов – трухлявый фолиант, который он держал в руках. Люк перерыл все полки в библиотеке в поисках сведений, проливающих свет на то, что случилось той ночью у Последней двери. Он был уверен, что раскрыл тайну Койры. Но, учитывая, что теперь его жизнь – и ее тоже – зависит от того, смогут ли они оба живыми выйти из Последней двери, ему нужно собрать как можно больше информации, которая могла бы ответить на все вопросы, мучившие его.

– Это женщина, – объявил Джул. – И одна.

Как и в прошлый раз, все гости побежали на лестничную площадку, чтобы посмотреть на визитера. Оставшись в одиночестве, Люк еще раз перечитал отдельные параграфы. Чего-то важного он не понимает. Но чего именно?

Восемь веков назад, когда шотландские мормэры щедро поливали землю кровью в борьбе за власть, претендент на трон короля и его сын были убиты в стенах собственного замка коварным гостем. Это напугало мормэра Крована и заставило предпринять меры, исключающие подобное убийство в его замке.

И тогда появились Дверь часов и Последняя дверь. Только с позволения лорда или его наследника гость мог живым выйти из замка. Но это не сделало Крованов отверженными, напротив, стало знаком доброй воли для всех, кто переступал порог замка, который стал местом, где велись переговоры между соперничающими сторонами. «На эту добрую волю рассчитывал Джексон», – с грустью подумал Люк, закрывая книгу. Если бы только Крован был столь же благороден, как и его средневековые предки.

Оставив книгу на кресле, Люк пошел к остальным, жаждавшим полюбоваться на визитера. Но он опоздал, у двери ворвавшийся в нее Джул едва не сбил его с ног. Он пронесся прямиком в бильярдную, где в ведре со льдом стояла бутылка, приготовленная к часу шампанского. Он припал к бутылке, судорожно глотая, наконец остановился, вернул на место пробку, потом рыгнул и вытер рот.

– Джул, что случилось?

– Сука!

– Что?

– Кто она? – спросил кто-то у Люка за спиной.

Гости возвращались назад в гостиную, охваченные любопытством, вызванным странной реакцией Джулиана.

– Я торчу здесь из-за нее! – прорычал Джул, снова открывая бутылку и делая большой глоток. – Это старшая сестра моей подружки, наследница Астрид Хафдан.

С бутылкой в руке, он выбежал из комнаты.

«Ну и что с того?» Люк хотел пойти за ним, поддержать, сказать какие-то ободряющие слова.

Джул уверял, что попал в замок Крована только потому, что семья Аталии не одобряла ее связи с простолюдином и сфабриковала обвинения против него. Возможно, со временем они изменили свое мнение. Или же кто-то доказал его невиновность, и Астрид прилетела, чтобы уведомить об этом Крована. Возможно, Аталия выходит замуж, и Джул больше не рассматривается как угроза благополучию их семьи, и потому его можно освободить.

Но в глубине души ничему этому Люк не верил. И приезд этой дамочки не предвещал ничего хорошего.

Поступили бы Джардины подобным образом с Аби, если бы ее отношения с Дженнером продолжались? Люк не исключал такой возможности. Хотя Дженнер боролся бы за нее. Люк беспокоился и часто думал о своей старшей сестре: где она сейчас? Но, слава богу, у нее есть такие могущественные защитники, как Дина и Дженнер.

Дейзи находится под крылом Гавара Джардина – Люк очень хотел на это надеяться. Иногда он забывал, что именно Гавар вытащил его из Милмура по просьбе Дейзи. Казалось странным сидеть и вспоминать хамоватого и чванливого наследника, за исключением, пожалуй, единственного момента: тогда Люк прервал свою работу дровосека и наблюдал, как идет Гавар с Либби на руках, а Дейзи семенит рядом и что-то оживленно ему рассказывает.

Мать Либби пыталась вместе с ней сбежать из Кайнестона, но ребенок не смог открыть ворота. И Дженнер без Сильюна не мог открыть ворота в ту ночь, когда Люка привезли из Милмура и бросили под стеной Кайнестона, мерцающей светом Дара.

В венах Либби и Дженнера текла кровь Джардинов, и тем не менее они не в состоянии были открывать ворота.

Чего же он не понимает?

Мозг работал вяло, голова полнилась туманом. Люк отчетливо помнил ту ясность, которую испытал, оказавшись за пределами замка. Но внутри его мыслить ясно не получалось. Люк взял книгу и направился в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться к ужину. И почитать между делом – не повредит.

Он постучал в дверь Джулиана перед тем, как спуститься в столовую. Джул открыл дверь – глаза дикие, густой запах алкоголя. Очевидно, шампанское было не единственной бутылкой, которую он осушил.

– Я не пойду, – заявил Джулиан. – Она лжет. Все, что она говорит, – ложь. Они ненавидят меня и этим меня уничтожают.

– Ну, может, она не придет на ужин.

– Конечно придет, Хэдли, – раздался голос за спиной Люка.

Он в ужасе обернулся и увидел Крована.

– Она прилетела за тобой, Джулиан. Завтра ты отправишься вместе с Астрид в Лондон. Так что приведи себя в порядок.

«Может быть, – с удивлением подумал Люк, – мои предположения не так уж и фантастичны. Может быть, Аталия так сильно тоскует по своему другу, что ее семья смягчилась».

– И для тебя, Хэдли, есть интересные новости, – прежде чем уйти, сказал Крован.

– Понятия не имею, о чем он, – пожал Люк плечами в ответ на вопросительный взгляд Джулиана. – Ни малейшего представления. Иди прими душ и одевайся.

Когда Равные вошли в столовую, где их ждали, стало ясно, Астрид Хафдан – цвета вороного крыла блестящие волосы, на губах шикарная кроваво-красная помада – стоила Крована. Весь ее облик вселял ужас.

– Джулиан, – начала она, прерывая разговор с Крованом, – приятно видеть тебя здесь. Араилт уверяет меня, что ты ведешь себя как образцовый заключенный, на что мы искренне надеялись.

Люк похолодел. Он понимал, что́ это значит, видел, как Крован мучает своих гостей, заставляя регулярно испытывать на себе всю тяжесть совершенных ими преступлений. Он никогда не забудет демонстрацию, устроенную для него Крованом, – сила его Дара колола и резала Девина точно так же, как он резал и колол ножом своего хозяина. Но Люк не знал, какое преступление совершил Джулиан, не представлял, как Крован мучил его.

Лорд Эйлеан-Дхочайса выдвинул стул для Астрид, и она села напротив Джулиана, тот побледнел от страха.

– Аталия тоже делает успехи, – продолжала Астрид. – Правда, моя сестра до сих пор не может пользоваться своими руками, несмотря на усилия тех, кто владеет самым сильным Даром врачевания. Она перенесла несколько нейрохирургических операций – никаких положительных результатов. В конце концов рекомендовали ампутацию, чтобы протезированием восстановить подобие утраченных функций. У нее будут красивые маленькие пальцы робота, которые смогут двигаться, тогда ты узнаешь, на что они способны.

– Джулиан… – произнес Крован и сделал паузу когда прислуживавший за столом раб поставил перед ним тарелку с террином из фазана, затем подался вперед и продолжил: – Тебе оказана честь. Лорд Джардин возродил освященную веками традицию Кровавых ярмарок, чтобы вершить правосудие над врагами государства. Но знаете, политические преступления не всегда вызывают у людей праведный гнев. Поэтому он попросил меня предоставить ему кандидатуру для разогрева. Такую, чтобы у людей от негодования кровь закипела. И Аталия выбрала тебя.

Крован откинулся на спинку стула. Они с Астрид уставились на Джулиана.

А за ними и все остальные.

Люку стало не по себе. Он не знал, что такое Кровавая ярмарка, но само название говорило за себя, вряд ли там будут развлекать каруселями и сахарной ватой. И хотя Люк не знал, в чем обвиняют Джулиана, ему достаточно было того, что в результате его действий девушке потребовалась ампутация рук.

– Я ничего плохого не сделал Аталии, – выдавил Джулиан, сидевший с мертвенно-бледным лицом. – Кроме того, что я любил ее.

– Ты всегда это утверждал, – холодно ответила Астрид Хафдан. – И так ее любил, что каждые четыре часа в течение девятнадцати дней, пока ты держал ее в плену в том подвале, накачивал ее анестезией, используемой в ветеринарной практике, чтобы подавить защитный рефлекс ее Дара. Наручники, в которые ты ее заковал, пережали ей запястья и повредили нервы так, что их невозможно восстановить. Ты так любил мою сестру, что в течение этих девятнадцати дней насиловал ее и записывал свои подвиги на пленку. Видео показывает, что каждый раз, когда она, по твоему мнению, была тебе недостаточно благодарной за доставленное удовольствие, ты душил ее, пока она не отключалась, а затем продолжал насиловать. Благодаря Дару тело Аталии восстановилось после нанесенных ей травм: повреждение внутренних органов, двенадцать сломанных костей, перелом позвоночника, как раз в том месте, где ты наступил на нее. Но не ее милые маленькие ручки. Их, вероятно, уже никогда не удастся восстановить, несмотря на ее удивительную силу духа. Если за всю неделю ей удается поспать хотя бы одну ночь, мы считаем, что в нашем доме праздник.

Люк откинул свой стул и встал, чтобы убежать подальше от человека, которого он называл здесь своим другом.

И как ни странно, именно на него Джулиан посмотрел с нескрываемой обидой.

– Ты что, поверил им? Я рассказывал тебе, как у нас с Аталией все было замечательно. Мы плавали на лодке. Устраивали вечеринки. Это было так прекрасно, а потом они все испортили.

– Твой друг – неисправимый фантазер, – сказал Крован. – Одержимый, психопатический фантазер. Это я пытался донести до тебя в день твоего приезда – такова человеческая природа. Твое, как ты считаешь, моральное превосходство – чистое заблуждение.

Люк прислонился к стене.

– На случай, если похитителя-насильника недостаточно, чтобы заставить хороших людей Лондона взяться за дело, я подумал, что растлитель малолетних тоже подойдет. Блейк, ты к нам присоединишься. – Крован взял в руки вилку и нож. – Астрид, попробуй горчицу. Ее готовят в одном из моих поместий в Дижоне.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и слышалось только позвякивание серебряных столовых приборов Араилта Крована и Астрид Хафдан, наслаждавшихся гастрономическими изысками.

– Что это такое? – сухим деревянным голосом спросил Блейк, сидевший с другой стороны от Джулиана.

– Кровавая ярмарка? – Крован вытер усы крахмальной салфеткой. – Примитивное, но, в общем-то, забавное зрелище возмездия. Людям предоставляется возможность выразить свое отвращение к преступнику. Я бы так сказал, делать все, на что способны их руки.

– Не только руки, – добавила Астрид. – На самом деле можно пользоваться всем, чем угодно, но не убивать человека. В конечном итоге это приведет к смерти, но идея в том, чтобы это заняло некоторое время.

Люк посмотрел на Блейка и Джулиана и увидел свой пустой стул в одном ряду с ними.

Крован обещал ему «интересные новости». Люк вжался в стену, ноги от страха сделались ватными.

– И я в этой компании? – едва выдавил он.

– Ты? – Крован повернул голову в его сторону. В стеклах его очков сверкало пламя свечей. Люк был рад жутковатому отражению, рад, что этот маньяк не смотрел на него глазами Койры. – Ты останешься здесь. Мы с Сильюном еще не завершили с тобой свою работу. Нет, это твоя сестра Абигайл будет третьей в этой компании – кульминацией Кровавой ярмарки.

– Нет! – непроизвольно выкрикнул Люк. Ужас! Шок! Он не верил своим ушам. Не хотел верить в реальность происходящего.

– Похоже, вы с сестрой закоренелые революционеры, подающие людям плохой пример. Она создала проблемы в Риверхеде и убила Дину Матраверс. Называет себя Ангелом Севера – как поэтично. Когда толпа покончит с Джулианом и Блейком, я уверен, они будут готовы выразить всю полноту своих чувств падшему ангелу.

Люку потребовалось время, чтобы осознать «интересные новости». Дина мертва. Аби, предположительно, подняла волнение в Риверхеде и назвала себя Ангелом Севера. И Джардин собирается ее за это наказать?

– Вы же знаете, что это неправда! – Люк не мог сдержаться, он кричал. – Это Дина – Ангел Севера, а не моя сестра. Вы, должно быть, нашли это в моих воспоминаниях.

Люк не успел получить ответ, Джулиан воспользовался моментом и бросился на Крована со столовым ножом. Безумный поступок, учитывая, что в столовой был не один, а двое Равных. Безумный поступок, потому что на нем ошейник. И тут Люк понял, что Джулиан вовсе и не собирается убивать Крована, он хочет, чтобы Крован убил его и таким образом избавил от Кровавой ярмарки.

Джулиана ждало разочарование. Он не успел приблизиться к Кровану на опасное для хозяина расстояние, как Дар Крована или сдерживающая сила ошейника швырнула его спиной на стол из красного дерева. Астрид чуть подалась вперед и своим ножом пригвоздила ладонь Джулиана к столу.

Она секунду наблюдала за Джулианом, а потом взяла нож, лежавший от нее слева, встала и вонзила его во вторую руку Джулиана. Джулиан взвыл.

– Привыкай, – сказала Астрид, садясь на свой стул.

Ужин прошел как в тумане. Люк не осмеливался поднять голову и встретиться взглядом с Койрой, когда та отправляла слуг на кухню за второй переменой блюд. На столе, как гротескный предмет сервировки, выл и корчился от боли Джулиан. Блейк разрезал свою еду на мелкие кусочки и ел медленно, тщательно прожевывая, как будто это был последний ужин в его жизни. В сущности, так оно и было.

Наконец ужин подошел к концу, Крован подозвал к себе Блейка, и вместе с Астрид они удалились. Остальные молча встали, не в силах смотреть в сторону Джулиана, пришпиленного к столу двумя серебряными ножами.

Люк задержался. Легче всего было бы просто уйти, как и все остальные, но Джулиан все же был ему здесь другом. Люк решил закрыть глаза на тот мрак, что был в глубинах его души.

– Прости, – сказал Люк. – Сделанное тобой ужасно, но… – Он не договорил. Что сказать ему? Джулиан не заслужил того, что его ожидает?

Люк покачал головой. Вероятно, Джулиан и заслужил такую участь, но ни одно общество не может так поступать с человеком и называть себя после этого цивилизованным. И Люк отказывался разделять с Крованом его циничное мнение о людях. Не надо обобщать, если Джулиан совершил такое преступление, это не означает, что все без исключения простолюдины на это способны. И ответ на зверство зверством не может быть оправдан.

Джулиан хватал ртом воздух, как будто старался сдержать рыдания. Но Люк запаниковал, вдруг он задохнется.

Потом он подумал, что, возможно, гуманнее будет позволить ему умереть здесь. И тут Джулиан плюнул ему прямо в лицо. Люк отшатнулся, вытирая глаза, а Джулиан начал биться головой, кричать и ругаться.

Люк больше не мог этого выносить. Это слишком. Джулиан. Аби. Неужели его сестре уготована такая же участь? Люк в отчаянии замотал головой.

– Успокойся, успокойся, – на его плечо легла рука. Койра развернула его к себе и обняла. – Не все потеряно. Ты же слышал, Крована завтра здесь не будет. Он улетит вместе с ними. – Она посмотрела на Джулиана. – Мы не можем здесь разговаривать.

Люк поднял лицо, которым он уткнулся в плечо Койры, и проследил за ее взглядом. Джулиан лежал молча и уже не бился о стол.

– Может быть, я… подушку или…

Койра легонько встряхнула Люка за плечи, затем обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть ей в глаза:

– Люк, это не твоя битва. Не надо в нее вмешиваться. Если Крован и наследница Астрид найдут его утром мертвым, они могут принять решение взять кого-то другого, например брата Ангела Севера. Ты не можешь так рисковать. Иди ложись спать. Завтра замок будет в нашем распоряжении.

Койра наклонилась, будто хотела его поцеловать, но она просто прижалась губами к его лбу, прежде чем уйти на кухню. Люк не мог понять, разочарован он или ему стало немного легче. Сегодня у него больше ни на что не оставалось сил. Его ноги еле передвигались, когда он тащился вверх по лестнице в свою комнату. Войдя, он тут же повалился лицом вниз на кровать.

Среди ночи Люк проснулся, он задыхался. Кошмары кружились в голове, и в центре этих кошмаров была Аби.

Аби страдала.

Он видел, как Астрид Хафдан прижала ее к столу и вонзила ножи в ее руки. Он видел Джулиана, сверлящего ее взглядом, когда он тяжело наступал ей на живот. Он видел золотой ошейник, стягивавший ей горло, а хозяин Эйлеан-Дхочайса наклонился, пристегнул к нему поводок и потянул ее за собой, заставляя двигаться на четвереньках. Его сестра плакала, ползая на кровоточащих руках. Вся извивалась и корчилась, потому что Джулиан сломал ей позвоночник. Крован таскал ее по улицам Лондона, а люди смеялись и тыкали в нее пальцами.

Люк побежал к раковине, его вырвало. От ярости и собственного бессилия ему хотелось все бить и крушить. Он посмотрел на часы на стене – три часа ночи. Четверг. Кровавая ярмарка назначена на пятницу. Этот день объявили государственным праздником. Если он не сможет остановить ее, кошмары, которые он видел во сне, станут для Аби реальностью.

В Лондоне ее некому защитить? Дейзи знает об этом? Люк отчаянно надеялся, что его младшая сестренка пребывает в блаженном неведении. И все же могла бы Дейзи упросить Гавара спасти Аби, как она уговорила его спасти Люка? Казалось маловероятным, чтобы наследник публично нарушил планы своего отца. В Лондоне Дженнер, но у него нет Дара, он даже ворота не мог открыть. Как он может похитить девушку с места публичного убийства?

Нет Дара, так что Дженнер даже ворота Кайнестона не мог открыть.

Как незаконнорожденная дочь Гавара, Либби не могла открыть ворота Кайнестона, потому что у нее нет Дара.

А Последняя дверь повиновалась Койре.

Может ли это означать…

Люк не был экспертом в генеалогии Равных, но он был уверен, что незаконнорожденные дети не считаются Равными. Такова была драма Либби Джардин: Гавар хотел, чтобы его дочь признали, но его родители отказались.

Тем не менее одной крови, как показал Дженнер Джардин, недостаточно, чтобы граница, установленная с помощью Дара, открылась. В любом случае нужен был Дар.

Люк снова взял в руки исторические хроники семьи Крованов. И здесь это тоже подтверждалось. Вот оно, ясно изложено. Только лорд или наследник может предоставить безопасный проход через дверь. Чтобы дверь повиновалась Койре, она должна быть наследницей замка, а чтобы быть наследницей, она должна была родиться Равной.

И если она рождена Равной, то она обладает Даром.

Все это казалось чем-то невозможным.

Если у Койры есть Дар, она может заставить лодку подойти к острову. Они переплывут озеро и доберутся до города, откуда снабжается замок. Найдут ближайшую железнодорожную станцию. И уедут в Лондон. И тогда Дар Койры поможет спасти Аби.

Отчаяние, в котором Люк рухнул вечером на кровать, сменилось внезапно вспыхнувшей надеждой.

Люк вернулся в постель, но уснуть уже не мог, так и провалялся, пока не забрезжил рассвет. Он механически оделся, постоянно прокручивая в голове умозаключения, сделанные ночью, словно высекал на камне письмена, чтобы запомнить на века. Он нашел карандаш и записал в книге, приспособленной им под дневник: кто знает, что может случиться в тот короткий промежуток времени, что остался до отъезда Крована.

Когда он спустился к завтраку, его ожидало жутковатое зрелище: Джулиан и Блейк стояли в коридоре неподвижно, их глаза были открыты, но, казалось, ничего не видели перед собой. Явно находились под парализующим воздействием Дара.

За завтраком стояла гробовая тишина, только Крован и Астрид Хафдан вели какую-то пугающую своей несущественностью беседу. Все гости с несчастными лицами слушали, как он уговаривал ее попробовать лосося, пойманного в ручье, протекавшем через одно из поместий Крована, и копченного по рецепту, сохранившемуся еще со времен мормэров. Она, в свою очередь, рассказывала ему о подготовке к ярмарке и о большом помосте, возводимом на площади Горреган. Он будет стоять прямо в центре праздничных событий, на пересечении улиц Мэлл и Уайтхолл, откуда открывается вид на Астон-хаус и Дом Света.

После завтрака все обитатели замка собрались в коридоре и наблюдали за отъездом Равных и двух про́клятых. Люк стоял молча, опустив голову, стараясь не привлекать к себе внимания.

Но именно его молчание и привлекло внимание.

– Что-то ты сегодня очень тихий, Хэдли, – сказал Крован, и у Люка кровь в жилах застыла.

– Все время думаю, как тайно залезть в ваш чемодан, чтобы оказаться в Лондоне и спасти сестру, – ответил Люк как можно наглее.

Крован крякнул от удовольствия:

– Мне чемоданы не нужны. У меня особняк в Белгравии. Самое лучшее, что ты можешь сделать для своей сестры, Хэдли, – это пожелать ей быстрой смерти. Может быть, с ней случится сердечный приступ, когда первый клинок войдет в ее тело. Девин, я вернусь через два дня. Астрид, дорогая, после вас. Джулиан, Блейк, следуйте за ней.

Как радушный хозяин, Крован держал Последнюю дверь, позволяя Астрид Хафдан благополучно выйти. Блейк и Джулиан, двигаясь, как роботы, словно больше не могли сами управлять своим телом, пошли за ней. Последним вышел хозяин Эйлеан-Дхочайса. Все гости бросились в библиотеку, где прилипли к окнам и наблюдали, как к острову подплыла лодка, затем она вернулась к тому берегу озера, где находилась вертолетная площадка. Вертолет взлетел и исчез из виду.

Нельзя было терять ни минуты. Люк бросился вниз по лестнице и дальше на кухню, в дверях он столкнулся с Койрой.

– Спокойно, – сказала она, остановив его на расстоянии вытянутой руки. – Все становится немного сложнее, если у вас сломана нога.

– Пожалуйста, – проговорил он, затаскивая ее в одну из маленьких боковых комнат и закрывая дверь, – выслушай меня. Сам не могу в это поверить, но это должно быть правдой.

И Люк изложил ей свои ночные откровения. Но, к его удивлению, первый вопрос Койры был не о ее Даре.

– Так где же моя мать? – скептически усмехнувшись, спросила она. – Если бы она была Равной, Крован не мог бы обращаться с ней, как ему заблагорассудится. И почему у меня такая жизнь и ошейник, как у всех заключенных?

В голове Люка мысли метались в поисках объяснений.

– Возможно, он жестоко с ней обращался и она бросила его, но взять тебя с собой по какой-то причине не смогла. Или она изменяла ему, или он так себе вообразил, и они расстались, и Крован вымещает на тебе свое унижение. Кто знает? Мы это выясним, я обещаю. Но сначала мне нужно выбраться отсюда. Моя сестра умрет завтра, если я этого не сделаю. Ты должна заставить лодку приплыть к острову. Я знаю, ты можешь это сделать.

– Если у меня есть Дар, почему я никогда его не чувствовала? Думаешь, я бы не знала о его существовании?

Люка словно под дых ударили. Может, Койра, как и Дженнер, Бездарная? Может, по этой причине Крован бросил ее мать, а на Койру надел ошейник и держит в замке на правах прислуги? Может, когда-то она жила наверху, пока ее отец наконец не оставил надежду пробудить в ней Дар и с презрением отправил ее вниз.

Но куда деть очевидный факт с Последней дверью?

– Не знаю, что тебе на это ответить. Правда не знаю, – с отчаянием произнес Люк. – Но ты же выпустила меня через Последнюю дверь. И Крован это понял!

– Ну что ж, давай попробуем, – согласилась Койра. – Я тут собрала для тебя кое-что: деньги из кассы Девина, нормальную одежду. Переоденься, и мы пойдем.

Она завела Люка в кладовку, там были приготовлены его старые брюки, рубашка и толстый джемпер с высоким воротником, чтобы скрыть ошейник. В рыбацкой сумке лежали скрученные в рулон банкноты, еда и вода. Затем они прокрались через пустой вестибюль.

Люк и Койра стояли перед Последней дверью. Люк взял руку Койры и сжал ее.

– Я, наверное, должна что-то сказать, – прошептала она. – Он, выпуская наследницу Астрид, произнес: «После вас». Это разрешение на выход.

Койра открыла дверь, и Люк увидел два мира: омытое дождем утро, облака, смягчившие сверкание вод озера Лох-нан-Деоир, дальше в легком полумраке простиралась земля, где ветерок колыхал золотисто-медную траву. Люк поднял голову, когда мелькнула тень, – большая сова пролетела на фоне серебристого диска луны. И в ее бледном свете он увидел то, чего раньше не замечал, – отблеск золотой башни на склоне горы.

Сердце у Люка едва не выпрыгнуло из груди. В той башне – король. Он точно знал это.

– Вперед! – торопила его Койра.

Люк тряхнул головой, чтобы разогнать манящий мираж. Он нужен своей сестре. Он не может шагнуть через порог Последней двери, куда ему захочется, только на землю острова Крована.

Он яростно заморгал, будто эта золотистая земля была соринкой, попавшей ему в глаз. Усилия увенчались успехом, теперь Люк видел только скалистый берег Эйлеан-Дхочайса, моросивший дождь крапинками покрывал гладь озера.

Койра, должно быть, думает, он мешкает, потому что боится. Люк шагнул и почувствовал капли дождя на своем лице. Он повернулся к Койре, убедиться, что ему это не кажется.

– Да, ты все еще здесь, – улыбнулась Койра. Как редко она это делала!

– Да, здесь.

Койра подтвердила, что он все еще жив. Люку не хотелось показывать легкое разочарование, которое он испытывал, потому что стоял на земле, а не в царстве короля.

Нет, он там, где должен быть. Здесь Аби нуждается в его помощи.

– Твоя очередь, если ты уверена, что хочешь это сделать.

Люк смотрел на бледное, решительное лицо Койры и понимал, сколько силы и мужества в этой юной девушке. Он знал, что они правы, она – наследница этого замка, и Последняя дверь по ее воле выпускает либо в жизнь, либо в смерть.

Но если они все же ошиблись… Если просчитались…

Койра шагнула, и Люк схватил ее и радостно закружил:

– У тебя получилось! Ты сделала, сделала это!

Люк церемонно поклонился, опустился на одно колено и поцеловал ей руку, и ему было все равно, что от смущения он стал пунцово-красным.

– Наследница Койра…

– Мы еще не сделали главного. – Она осторожно выдернула пальцы из его руки и нахмурилась. – Теперь я должна вызвать свой Дар и пригнать сюда лодку, верно? Я жду, когда он проснется во мне.

Люк мгновенно поднялся с колена. Он предполагал, что…

Он предполагал…

– Ты ничего не чувствуешь?

– Нет. Никогда в жизни я ничего подобного не делала. Почему сейчас что-то должно измениться? – Койра коснулась ошейника. – Вероятно, все дело в нем – так он контролирует людей. Возможно, мой ошейник сдерживает Дар? Или, может быть, у меня его просто нет.

Койра вытянула руки, словно желая, чтобы в них вошла сила Дара, как это обычно показывают в фильмах. Но руки оставались обычными руками: тонкие пальцы, от работы на кухне мозоли на ладонях, красная сухая кожа.

У Люка сдавило горло, словно кто-то затянул ошейник. В чем же проблема?

– Прости меня, Люк. – Койра посмотрела на Люка. И впервые на этом сильном, умном лице он увидел отчаяние и безысходность. – У меня нет никакого Дара. Мне очень жаль.

Ее глаза засверкали от навернувшихся слез, Люк видел, как слеза скатилась по ее щеке. Койра вытерла ее ладонью.

И тут же ее глаза вспыхнули живым огнем.

– Мы забыли! – Она схватила его за руку и потянула. – Есть другой способ.

26

Люк

Койра сделала это так, как делала все, – смело. Когда она спустилась по ступенькам к темной, сверкающей золотистыми искорками воде, настала очередь Люка паниковать. Она рассуждала так: озеро, как и дверь, будет подчиняться ее воле, потому что она – Койра Крован, а не потому, что она обладает Даром. Но Люк знал, как мучительно больно ей будет, если этого не произойдет.

Койра подошла к самой кромке воды, и вода расступилась перед ней. Люк с облегчением выдохнул:

– Подожди, мне нужно держаться рядом с тобой.

Он положил руку на плечо Койры, и они пошли по дну озера. Оно дышало ледяным холодом, струящиеся водяные стены вздымались высоко и закрывали дневной свет. Но рука Люка лежала на теплом плече Койры, и сердце его пело от радостного ожидания свободы.

– Надеюсь, никакие препятствия не помешают нам добраться до берега, – сказала Койра, когда дно озера начало подниматься. – Помнишь, лодка так и не довезла Риса, застряла на середине.

Но ни земля, ни озеро Крованов не отвергало наследницу. Вскоре над водой появились их головы, затем плечи, и наконец вода достигла лодыжек, и вот они вышли на сверкающий гравий.

– Уф! – Койра откинула назад волосы. – Я рада, что все закончилось. Но хочу поскорее вернуться назад.

– Что?! Зачем тебе возвращаться? Теперь мы свободны. И ты больше никогда не увидишь этого ужасного места.

– Если бы все было так просто, Люк. – Выражение ее серых глаз не предвещало ничего хорошего. – Ты подумай, я никогда не покидала этот замок. Это мой мир. Это все, что я знаю. Я никогда не видела ни поезда, ни… магазина. Я даже в деревне никогда не была, не говоря уже о городе, тем более о Лондоне. И у меня нет Дара, чтобы помочь тебе спасти сестру. Я не тот человек, который тебе нужен в этом деле. Мы до Эдинбурга добраться не успеем, как я попаду под колеса какой-нибудь машины, ну или еще какое недоразумение со мной случится. И в замке остались люди. Они все хотят на свободу. Я должна вытащить их оттуда. И потом… отец, моя мать. Мне нужны ответы, Люк. Кто я такая? Я должна все выяснить.

Люк не верил своим ушам.

– Если Крован семнадцать лет скрывал от тебя твое происхождение, почему ты думаешь, что он все расскажет тебе сейчас? И он обязательно накажет тебя за то, что ты помогла мне и остальным сбежать. Заставит тебя забыть все, абсолютно все. Ты станешь заключенной, служанкой, в то время как ты – наследница этого замка.

– Ну что ж, зато ты будешь на свободе и все узнаешь. У тебя все будет хорошо, Люк. Ты даже не подозреваешь, как много у тебя союзников. Я видела, как Сильюн Джардин смотрит на тебя. Ты по какой-то причине важен для него, хотя я не догадываюсь почему. Ты спасешь свою сестру и не забудешь обо мне. А когда все успокоится, ты должен вернуться за мной. Но сейчас я не могу пойти с тобой.

Неожиданно и быстро – слишком быстро, чтобы Люк мог ее удержать, – Койра бросилась назад в расступившиеся воды озера. Она ускользнула от него. Люк звал ее, кричал во все горло, он видел турбулентность воды, когда Койра уходила все глубже и глубже, недоступная для него.

Люк не мог в это поверить. Он сделал что-то не так? Что именно он сделал не так?

Но времени на размышления у него уже не было. Нужно добраться до Лондона. Там Аби. Лодка загружалась на противоположном берегу озера, машина приезжала по ухабистой проселочной дороге, эта дорога вела к магазину, магазин в деревне. А там уже трасса.

Люк начал с проселочной дороги. Он то и дело вздрагивал и оглядывался по сторонам. Чего-то ждал? Чего? Пули из винтовки Девина? Стало известно о его побеге и объявлена тревога? Деревня пугала еще больше. Люк миновал ее затаив дыхание. Он чувствовал себя параноиком, ему казалось, что в каждом доме на стене висят фотографии всех про́клятых, на случай если кто-то из них сбежит. Но конечно, ничего подобного не существовало.

За деревней появилась асфальтированная дорога. Для этой части Шотландии это было практически шоссе. На перекрестке стоял знак, указывавший направление к Скай-бриджу, поэтому Люк повернул в противоположную сторону. Вскоре ему повезло: два парня ехали в Инвернесс повеселиться и подхватили его. Парни уже успели открыть пиво, поэтому разговор не сводился к неудобному для Люка вопросу: «А что ты здесь делаешь?»

Через пару часов его высадили на вокзале, вручили банку пива «на дорожку» и покатили дальше, а прощаясь, усердно несколько раз надавили на клаксон. Люк поспешил к кассам. Койра дала ему достаточно денег, чтобы купить билет, но расписание крайне огорчило его. Инвернесс находился на другом конце страны от Лондона, и дорога занимала почти девять часов с пересадкой в Эдинбурге. Ближайший поезд отправлялся без малого в час дня.

Это были самые длинные девять часов в жизни Люка, хуже, чем день, который он провел после суда в винном погребе Кайнестона. В Инвернессе он купил бейсболку, чтобы прикрыть лицо, и путеводитель по Лондону. Он был в столице только два раза: первый раз в школьной поездке, а второй – это было поощрение для всей семьи, когда мама получила повышение. В его памяти запечатлелись достопримечательности, но города он почти не знал, чтобы в нем ориентироваться.

Люк вспомнил, как Астрид упоминала место проведения Кровавой ярмарки – площадь Горреган, где пересекались дороги, ведущие к Астон-хаусу и Дому Света. Он проследил маршрут по карте пальцем, чтобы он отложился в памяти. Но найти площадь было не самой трудной задачей – не было никакой информации, чтобы придумать более или менее действенный план спасения. Исходя из скудных данных, у него сложилось впечатление, что заключенные содержатся где-то в Вестминстере. Вызволять Аби оттуда – чистое безумие.

На площади Горреган больше шансов. Если устроители Кровавой ярмарки ожидали, что обычные люди дойдут до крайней степени умопомрачения и начнут убивать беззащитных заключенных, значит общее настроение там будет близко к полной анархии. Кто знает, в какой момент все может выйти из-под контроля и у Люка появится шанс. Это трудно назвать планом, одним словом, придется действовать по ситуации.

Как только они проехали Дарем, Люк натянул пониже козырек бейсболки и опустил голову на грудь. Прошлую ночь он практически не спал – мучили кошмары, и предстоящую ночь ему, скорее всего, придется бодрствовать. И Люк провалился в крепкий сон, просыпался лишь дважды: первый раз, когда кондуктор потряс его за плечо, чтобы проверить билет. А второй раз – было уже темно, и он был в Лондоне.

Вооруженная автоматами охрана стояла с другой стороны билетных турникетов. Его ждут? Нет, Люк видел, как они останавливали людей, выходивших с платформы, и было это похоже на какую-то выборочную проверку.

«Комендантский час для всех моложе восемнадцати, – сказал один из охранников. – На двадцать четыре часа, до шести часов завтрашнего вечера. Пожалуйста, отведите детей домой».

Люк надеялся на пробивавшуюся у него щетину и мысленно поблагодарил то время, проведенное в Милмуре, что сделало его мускулистым и крепким, и он выгодно отличался от большинства ребят своего возраста. Он расправил плечи и уверенно прошел мимо охраны. На площади перед вокзалом играла какая-то группа, возле импровизированного бара в неоновом свете толпились люди. Девушки в коротких платьях ходили с подносами и раздавали напитки. На сцене за спиной у музыкантов висели большие электронные часы с цифрой тринадцать.

Люк понял, до начала казней оставалось тринадцать часов. Столько оставалось жить его сестре.

Ужас подстегнул Люка, он оттолкнул руку девушки, протянувшую ему напиток, так что бокал выскользнул и упал на землю, и побежал, даже не оглянувшись и не извинившись. Быстрее – на площадь Горреган.

Транспорт двигался в обычном режиме, но повсюду были плакаты, которые оповещали, что в полночь все магазины и заведения закроются. Большинство улиц уже были пустынны и погрузились в густой полумрак. Но кое-где – на Рассел-сквер и в Ковент-Гарден – были сцены с музыкантами и импровизированными барами. Под покровом ночи на скамейках в парке, на корточках на ступенях церквей и в тени большой аркады Ковент-Гардена Люк видел кучки людей, передававших друг другу бутылки, сигареты, косячки и бог знает что еще.

– Хочешь оттянуться? – сказал бритый парень, тряся перед Люком небольшой сумкой на молнии, полной, конечно же, не таблеток от головной боли. – Сегодня вечером специальные цены.

Люк покачал головой и прибавил шагу.

Шум с площади Горреган разлетался на полмили вокруг. Люку пришлось сбавить скорость, так как улицы стали оживленнее, он был не единственный, кто направлялся на площадь. Намечалась самая большая вечеринка, которую когда-либо видел Лондон. На площади сам воздух вибрировал от низкочастотных звуков, рвавшихся из внушительных размеров динамиков.

Подойдя к Национальной галерее, Люк с трудом поверил своим глазам. Казалось, все население Лондона стекалось сюда, запрудив площадь и близлежащие улицы.

Внушительных размеров статуи стояли в трех углах квадрата площади. В четвертом – пустой постамент, где должна была возвышаться статуя короля, после революции Равных статую разрушили, а постамент символически остался пустым. На него-то Люк и взобрался, с него отлично была видна бурлящая массами площадь. Он огляделся.

В центре площади соорудили эшафот – трудно было не заметить такой огромный. Он окружал основание колонны Нельсона, покоящееся на спинах четырех монументальных бронзовых львов, охранявших памятник адмиралу. Низкая платформа тянулась вокруг эшафота. Люк с содроганием понял, что с нее толпа могла добраться до жертв.

На эшафоте, близко к краю и на расстоянии друг от друга, торчали толстые металлические столбы. Люк сполз с постамента и подошел ближе. С каждого столба свисали длинные цепи: две сверху заканчивались небольшими наручниками, одна в центре имела на конце металлическую петлю. Цепи были достаточно длинными, чтобы к человеку, прикованному к столбу, можно было легко подобраться.

По краю платформы стояло защитное ограждение. И возле него уже толпились кучками энтузиасты. Люк с отвращением рассматривал их. Кто они? Насколько надо быть больным на всю голову, чтобы первыми рваться на эшафот терзать преступников – людей, с которыми никогда не встречались и чьи преступления не затронули их никоим образом?

Вся эта толпа ожидала момента наброситься на Аби и остальных несчастных. Население Лондона – более шести миллионов. Среди них, естественно, найдется горстка – как раз этой горстки и достаточно, – чтобы заразить толпу кровожадностью.

Как он может остановить эту вакханалию безумия? Присоединиться к сваре, жаждущей крови Аби, и болторезом перекусить ее цепи? Но к какому столбу ее поставят? И охрана тут же схватит их, и, вероятнее всего, его поставят рядом с ней в назидание.

Использовать отвлекающий маневр. Стащить у охраны баллончики со слезоточивым газом и пустить его, как только выведут первых жертв – пусть это будут Блейк и Джул. Или, может быть, предупреждение о бомбе, чтобы эвакуировали всех до начала зрелища? Мало шансов, но надо же что-то делать. При входе на площадь никто не обыскивал его сумку, так что пронести можно что угодно.

Люк сделал круг по площади, обдумывая свои возможности. В голове крутились идеи, но ничего обнадеживающего он придумать не мог. Завершая третий круг, он увидел офицера безопасности, который с удовольствием выполнял свои обязанности у одного из баров. Кокетливая барменша соблазняла мужчину напитками. Подходящая ситуация, и Люк принялся наблюдать.

Он дождался, когда офицер достаточно опьянеет, позволил толпе прижать себя к нему, мысленно поблагодарил Рени за все, чему она его научила во время социальных игр, и стащил один из баллончиков, висевших на поясе у полезного человека. Отметив для себя, что, как только этот парень окончательно наберется, он позаимствует у него и электрошокер. Чуть позже. Люк отправился по новому кругу, и, когда снова вернулся на это место, офицер куда-то исчез.

Теперь ему нужен был телефон, чтобы сделать звонок и сообщить о заложенной бомбе. Добыть телефон не представляло никакой сложности. На площади было полно пьяных или под кайфом и тех, кто принял и то и другое. Мимолетное отвращение украсть женскую сумку Люк подавил. Любая, собравшаяся поплясать в пьяном угаре на площади, где утром состоится смертная казнь, переживет трагедию утраты сумки. Телефон женщины – стандартную сенсорную модель, в отличие от смартфонов, используемых Равными, не нужно было разблокировать. Люк набрал случайный номер, пошли гудки. Он сбросил звонок. Никаких проблем, телефон работает.

Оставалось только присесть где-то и ждать.

27

Люк

На рассвете бронзовые львы и мраморные статуи Горрегана все с тем же невозмутимым спокойствием наблюдали за весельем, которое не подавало признаков угасания. Над площадью висел запах пота и рвоты. Учитывая состояние большинства людей, половина из них с радостью воткнула бы перочинный нож в ногу заключенного, если бы товарищи сказали, что так будет смешно.

Но Люк все еще не хотел в это верить. Он не поверит, пока не увидит собственными глазами. Таково было мнение Крована о человеческой природе. Люк не разделял его убеждений.

Поскольку ярмарка должна была начаться в десять утра, Люк решил позвонить в половине восьмого: достаточно времени для эвакуации, но недостаточно, чтобы обнаружить, что бомбы нет, и запустить ярмарку снова. Пробираясь сквозь толпу, он зашел за церковь Сент-Мартин-ин-зе-Филдс. Отрепетировал речь и чуть дрожащими пальцами набрал номер экстренной службы.

– Звонок принят. Спасибо, – сказал на другом конце мужской голос, и прозвучал он как-то скучающе.

– Вы не поняли. Я сказал, что у меня бомба и я взорву ее, как только Кровавая ярмарка начнется.

– Да, ты и еще сотни людей звонили сегодня утром, и все говорили то же самое. Ты студент, сынок? Один из этих «воинов социальной справедливости»? Сделай одолжение, перестань попусту тратить наше время.

– Нет, подождите, я не из «воинов». Это не угроза, у меня правда бомба. Я сделаю это. Я… родственник.

– А-а-а… – Голос на мгновение замолчал. – Что ж, мне очень жаль это слышать, сынок. Но ты должен понять: то, что сделали эти люди, – преступление, а за каждое преступление полагается наказание. Судя по местоположению твоего телефона, ты рядом с площадью. Вот тебе мой совет: иди домой. Уходи с площади, парень, и не смотри. – На том конце отключились.

Люк исторг поток ругательств, от которых у мамы, услышь она его сейчас, случился бы сердечный приступ. Какие еще варианты у него остались? Практически никаких. Он потрогал баллончик со слезоточивым газом. Он намеревался бросить его в толпу, как только они выведут Аби, чтобы создать хаос. В общей панике и суматохе он бы схватил ее, и, возможно, им удалось бы сбежать. Но как? И куда? Здесь его план разваливался.

Но возникла другая идея. Остановить безобразное шоу до его начала. Была построена смотровая площадка, откуда Равные должны были наблюдать за мероприятием. И прервать его может канистра с бензином. Надо поскорее вернуться, пока площадь не стала такой плотной, что будет не протиснуться.

Шел десятый час, когда Люк добрался до края платформы. В какой-то момент он подумал, что ему придется опуститься на четвереньки и так пробираться через лес ног. Он потерял счет, сколько раз ему двинули локтем в глаз, наступили на ногу или толкнули так сильно, что он едва устоял на ногах.

Но в конце концов он добрался до нужного ему места. Всего несколько человек стояли между ним и эшафотом, а у него за спиной – воздвигнутая над статуями женщин на гребне волны, что делало конструкцию устойчивой, – находилась искусно декорированная смотровая площадка Равных. В нужный момент он может бросить канистру либо на платформу, либо на площадку. Люк потянулся за сумкой, чтобы убедиться, что она все еще с ним.

И с ужасом обнаружил, что сумка пропала. Ремешок, должно быть, порвался в гуще человеческих тел. Или, может быть, кто-то стащил ее точно так же, как он украл сумочку у танцующей женщины. Нож, который принесли, чтобы резать им жертвы Кровавой ярмарки, мог так же легко срезать и ремень сумки.

Вой отчаяния вырвался у Люка. Все его идеи и планы рассыпались.

– В чем дело? – спросил стоявший рядом с ним человек. – Потерял что-то?

Люк обернулся, расстроенный настолько, что готов был заехать кулаком в пятак какому-то парню в толстовке, и вдруг в тени капюшона он увидел мерцание золотых огоньков. Парень моргнул, и они исчезли.

– Я должен был догадаться, ты не сможешь пропустить такого события, Люк, – сказал Сильюн Джардин. – Хотя я заинтригован, как ты сумел сбежать из такого замка. Как-нибудь расскажешь мне за чашечкой кофе. Я угощаю.

– Не говори мне больше ни слова, – прошипел Люк, – если ты пришел любоваться, а не спасти мою сестру.

– Я? Спасти? Я здесь, чтобы ненадолго спустить Собаку с поводка. Ты же знаешь, как он относится к насильникам, и у него такие приятные воспоминания о Джулиане и Блейке.

Люк проследил за взглядом Сильюна и увидел Собаку, тот стоял, прижавшись к защитному ограждению.

– Ты в своем уме? Привел его сюда, чтобы он помог несчастным умирать?

– Ты удивлен? И это после того, как я позволил невинному мальчику быть осужденным за преступление, которого он не совершал? После того, как я призвал Зелстона сделать Предложение, которое только и могло, что испортить ему карьеру и жизнь? А еще я был один с тетей в поместье, когда она умерла. Или ты не настолько умен, как я думал, или у тебя трогательно-высокое мнение обо мне, несмотря на все доказательства обратного.

Полуприкрытый капюшоном рот Сильюна изогнулся в улыбке. У Люка руки чесались ударить его. Но сейчас Равный был его единственной надеждой, других вариантов спасения Аби у него не осталось. А Сильюн, Люк был уверен, мог ее спасти. Стоило ему только пальцем пошевелить.

– Откуда ты знал, что я буду здесь?

– Я и понятия не имел, что ты придешь. Ты – про́клятый и должен находиться в замке Крована в Шотландии. Но я почувствовал твое присутствие, как только ты здесь появился, благодаря нашей с тобой… особой связи. – Сильюн приблизился к Люку почти вплотную, так что его капюшон прикрывал лица их обоих. Он схватил Люка за свитер и притянул еще ближе. – Когда насекомое или пушинка попадают в паутину, паук всегда это ощущает, где бы он ни находился.

Что это значит, Люк думать не хотел, а только – какую пользу из этого он может извлечь. Он помнил слова Койры, что он важен для Сильюна Джардина. Ну если это так, то надо это использовать.

– Жаль, но наша связь разорвется, – спокойно сказал Люк, – когда я умру на эшафоте рядом с сестрой, если моя попытка спасти ее провалится. Если, конечно, ты мне не поможешь.

Сильюн отпустил Люка, и тот сделал полшага назад.

– О… – Сильюн еще шире растянул в улыбке губы. – Я знал, Люк, ты будешь идеален. С первой минуты нашей встречи я знал это. Но я сомневаюсь, что мне нужно что-то делать. Смотри, вон идет моя семья.

Зычно затрубили трубы. Толпа оживленно колыхнулась. Охрана обеспечивала проход для первой семьи Британии. Впереди шествовали лорд Уиттем и леди Талия, за ними Гавар с Боудой, затем Дженнер. Они заняли свои места, стоявший рядом шестой стул остался пустым.

– Упс! Совсем вылетело из головы, – проворчал Сильюн. – Я бы на твоем месте, Люк, пониже опустил голову.

Люку не нужен был совет Сильюна, он сам отлично видел, кто занимал следующие два ряда мест. С трудом можно было рассмотреть миниатюрную Астрид Хафдан и невысокую хрупкую девушку рядом с ней. Но он заметил, как спутница Астрид подняла руку, чтобы откинуть назад свои длинные волосы, и ее тонкая рука венчалась блестящим протезом. Тяжело пыхтел необъятных размеров человек, Люк догадался – лорд Матраверс, отец Дины. Он слишком запыхался, чтобы говорить, но зато внимательно слушал лорда Крована.

– Да, нам нужно с этим что-то сделать. – Сильюн оттянул вниз ворот джемпера Люка и коснулся пальцами ошейника. – Жаль, конечно, он хорошо смотрится на тебе. Но лишний шум нам ни к чему.

Сильюн без труда просунул палец под ошейник, будто это был шейный платок, потянул, золотая лента лопнула. Люк едва не закричал от радости и облегчения.

Сильюн несколько мгновений подержал его в руке, рассматривая, затем опустил руку, позволяя ошейнику упасть на землю. Шипя искорками, золотая лента растворилась, не долетев до земли.

Люк вспомнил, как Сильюн снял замок с клетки Собаки. Равный раздает желанную свободу, словно это малозначащая безделица.

– Все внимание туда! – выдохнул Сильюн, кивая на платформу.

Ужас начинался.

Джулиана, на котором были только белые шорты, уже привели на платформу. Оцепенение, в котором он вчера утром покидал замок, исчезло. Он был крайне насторожен и сильно напуган. Он скулил и умолял отпустить, когда охранник начал привязывать его к столбу: надел наручники на запястья, железную петлю на пояс. К другому столбу привязывали Блейка, он не сопротивлялся и всем своим видом выказывал высокомерное презрение.

– Народ Британии! – Голос лорда Джардина загремел над площадью. – Узы, которые связывают нас, крепче тех сил, которые стремятся разорвать их. Вы служите нам, мы защищаем вас. И так было всегда. Мы не просто защищаем вас, мы желаем вашего процветания. Мы живем для того, чтобы сделать нашу страну сильной и улучшить жизнь каждого из вас. И в подтверждение этого сегодня мы отдаем на ваш справедливый суд тех, кто причинил тяжкое зло вам и нашей стране.

И Лондон повелся на этот бред. Толпа одобрительно кивала и аплодировала. Люк не мог в это поверить. Они приветствовали человека, который говорил им, что цель их жизни – служить Равным. Должно быть, алкоголь и наркотики лишили их разума.

Лорд Джардин продолжал:

– Эта пара осуждена за изнасилование детей и нанесение увечий юной девушке. После них приведут еще преступников. Мятежников, которые сжигали посевы, желая лишить ваших детей хлеба. Злоумышленников, которые нарушали покой и мешали добросовестно работать людям в трудовых городах. И их мы тоже отдаем на ваш справедливый суд. Вершите суд без страха наказания. Здесь и сейчас против этих людей, порочащих наше общество, не может быть никакого преступления. Здесь и сейчас мы вверяем правосудие в ваши руки.

Трубы взревели. Охрана оттащила ограждение от помоста. Стоявшие в первых рядах ринулись вперед. Люк зашатался, отчасти от пришедшей в движение толпы, отчасти потому, что от ужаса и изумления у него закружилась голова.

Он почувствовал, как рука Сильюна крепко сжала его локоть.

– Смотри, – прошептал Сильюн. – Смотри и пойми.

– Что я должен понять?

– Что ты не можешь спасти всех.

Люк стряхнул его руку.

Раздался крик Джулиана, не человеческий, больше похожий на поросячий визг. Фонтаном брызнула кровь. Что-то полетело в толпу – палец, затем еще один.

– За мисс Аталию! – завопил кто-то и вонзил нож для удаления сердцевины яблока в глаз Джулиана.

Раздался крик, похожий на треск разбиваемого стекла. Люк отвернулся и вполоборота глянул в сторону смотровой площадки: протезы, поблескивая, аплодировали.

Кошмар продолжался. Полетели окровавленные обрывки белой ткани и тут же исчезли под ногами беснующейся толпы. Люк ухватил взглядом нечто, похожее на железный веер, и мог бы поклясться, что слышал безумный смех Собаки. Затем последовал пронзительный вой Джулиана, который, как подумал Люк, он никогда не забудет, высоко подбросили что-то, напоминающее потроха, шлейфом потянулась вонь, как из туалета.

Люк согнулся пополам, его вырвало. Тошнота душила и выворачивала наизнанку. Крики Джулиана прекратились, и желудок Люка содрогнулся от очередного спазма.

Он увидел что-то блестящее на земле. Кто-то уронил нож. Люк схватил его. Когда он выпрямился, растерзанное тело Джулиана потащили с платформы.

А по ступенькам уже поднималась новая группа приговоренных, чтобы занять места у столбов: полдесятка человек и сзади Аби.

Но не последняя, за ней шла Рени.

Секунда, и нож Люка прижался к горлу Сильюна.

– Если у тебя есть план спасения моей сестры, сейчас самое время его осуществлять.

Сильюн никак не реагировал, ничего не делал, чтобы убрать нож.

– Люк, только у тупых и скучных людей есть планы. «Идти сюда. Сделать это. Надеюсь, другие именно так и поступают». Все это бессмысленно и ни к чему не ведет. Нет, умные люди используют возможности. Хватают их на лету. Например, есть несколько возможных вариантов, как дальше здесь будут развиваться события. И только один вариант приведет к смерти твоей сестры.

– Одного этого варианта слишком много.

И вдруг зычный голос проревел:

– Уберите отсюда ребенка!

– О! – тихо выдохнул Сильюн. – Этого я не ожидал.

Люк слышал этот голос раньше, на другой переполненной народом площади, где разверзся ад. Люк обернулся. Гавар Джардин стоял на ногах у края смотровой площадки и яростно жестикулировал.

– Наследник Гавар, мы считаем, что ей шестнадцать, – ответил ему голос с помоста.

И этот голос Люк узнал, но поискал глазами, чтобы убедиться, что не ошибся. Так и есть – Кеслер, его заклятый враг из Милмура.

– Ей не больше двенадцати, и мне плевать, кому сколько лет. Я не собираюсь смотреть, как ребенка разорвут на куски. И молодую женщину тоже.

– Сядь, Гавар, – ледяным тоном одернула его Боуда Матраверс. – Это справедливость, они ее заслужили.

– Ничего подобного! – прорычал Гавар.

Казалось, что мраморная волна, на которой покоилась смотровая площадка Равных, каким-то невероятным образом поднялась, и воздух сотряс рев – такой мог вырваться только из пасти монументальных бронзовых львов. Каменная волна, подчиняясь невообразимой силе Дара, завернулась и разбилась о землю, за ней рухнула и смотровая площадка. Равные разлетелись в стороны, толпа заорала, пришла в смятение, отпрянула.

Люк в изумлении посмотрел на Сильюна. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Это не я».

В его зрачках на мгновение вспыхнул золотой свет, и он показал пальцем. На пустом постаменте площади Горреган стояла молодая женщина, Люку незнакомая, – голова наполовину выбрита, руки подняты.

– Подруга Мидсаммер, – улыбаясь, прошептал Сильюн.

И снова взревели львы.

Обжигающий поток воздуха пролетел над площадью, и платформа, окружавшая эшафот, загорелась.

28

Аби

Эшафот у нее под ногами колыхнулся, будто сама земля от удивления пожала плечами. Аби пошатнулась и ухватилась за металлический столб, чтобы не упасть. Охранника, который уже держал наручники, готовый защелкнуть их на ее запястьях, откинуло в сторону.

– Рени! – закричала Аби.

Эшафот треснул и разошелся, та его часть, где находилась Рени, поднялась, а та, на которой стояла Аби, опустилась. Девочка отчаянно вцепилась руками в край деревянного эшафота, Аби не удержалась и упала.

Земля содрогнулась от чудовищного грохота, как будто поезд подземки вырвался на поверхность. Аби видела, что часть эшафота с Рени поднялась высоко на спине чудовищного бронзового льва, который вскинул голову и взревел.

Она сходит с ума? Они надели цепь ей на шею и затянули и у нее от удушья начались галлюцинации?

Пламя охватило помост, опоясывавший эшафот, и смотровую площадку. Толпа в панике вопила и металась.

Аби напряглась, опасаясь, что сейчас охранник схватит ее. Если он привяжет ее цепями к столбу, у нее будет скромный выбор: либо на нее набросятся жители Лондона с жаждой крови в глазах и с колющими и режущими предметами в руках, либо она сгорит, как средневековая ведьма. Нет, она будет бороться с ним до последнего.

Но никакой охранник ее не хватал.

У себя за спиной Аби услышала его стоны. Возможно, он неудачно упал и что-нибудь себе сломал. Но выяснять не было времени. Горячим воздухом обдавало лицо, вот-вот загорится и эшафот. Ей некуда деваться, надо прыгать, и это будет прыжок через пламя и дым в неизвестность. Аби раскачалась на каблуках и прыгнула.

Напряжение тела в прыжке потребовало глубоко вдохнуть, и горячий черный воздух обжег Аби горло. Но она сумела перелететь через пламя и приземлиться на сломанный помост в груду грохочущего металла. Острая боль пронзила локоть и лодыжку.

Раздался рев, и рядом с ней опустилась гигантская бронзовая лапа.

– Аби!

Она подняла голову. Рени сидела на спине гигантского бронзового льва, руками ухватившись за гриву.

– Давай сюда! – крикнула Рени, наклоняясь вниз и протягивая ей руку.

Но Рени была слишком маленькой, а лев слишком большим. И рука у Аби настолько сильно болела, что она не могла ее поднять, а поврежденная лодыжка не позволяла ей встать на ноги. Как бы Рени ни тянулась к ней, она не сможет ее подхватить.

Лев снова взревел и отскочил. Рени развернулась на его спине, продолжая в безнадежном отчаянии тянуть к ней руку. Аби покачала головой, желая, чтобы девочка села прямо и держалась покрепче.

Бронзовый зверь одним ударом лапы разметал пылающие обломки смотровой площадки Равных. Теперь, когда толпа бросилась бежать, шум на площади стоял оглушающий. Хриплый гортанный рык заставил толпу уплотниться и метнуться в сторону от второго бронзового льва, затем от третьего и четвертого. На одном из них Аби заметила, как ей показалось, дядю Рени – Уэсли. У него за спиной сидело еще несколько человек из Бора.

Четыре льва шествовали по площади Горреган, и Аби наконец увидела, куда они направлялись. К пустому постаменту перед зданием Национальной галереи, на нем стояла, широко раскинув руки, Мидсаммер Зелстон. Она сама была похожа на бронзовую статую, монументальную и величественную.

Два огромных льва дошли до нее и остановились, злобно хлеща хвостом. Со спин другой пары львов один за другим сползли вниз наездники, бронзовые существа развернулись и приготовились вернуться за оставшимися у эшафота рабочими из Бора и за ней, как надеялась Аби. Она собрала все свои силы и, морщась от боли, поднялась на ноги.

– Нет! – Громогласный крик Боуды Матраверс, казалось, услышали за полмили отсюда в Доме Света.

Боуда выглядела, как всегда, безупречно, несмотря на то что ее вместе с остальными Равными сбросило со смотровой площадки. Боуда вытянула руку, и Аби показалось, что она хочет сбросить Мидсаммер с постамента или задушить ее одной лишь силой Дара.

Но вместо этого фонтаны взорвались потоками струй.

В центре площади Горреган находилась массивная декоративная чаша фонтана. В каждом из четырех ее углов крепились скульптурные фигуры в виде кораблей Нельсона, из носа каждого корабля непрерывно били тонкие струи воды. Из центра чаши поднимался плотный столб воды, распускаясь наверху пышным цветком брызг. Руки Боуды танцевали в воздухе, и вдруг чаша фонтана взлетела, корабли раскололись, как орехи, и на месте декоративного фонтана забили гейзеры.

Вода поднялась и встала зыбкой стеной, разделив площадь на две части. За ней рычали и били лапами львы.

У ближнего края чаши вода взвилась спиральной колонной, а затем с ужасающей силой обрушилась вниз на горящий эшафот.

Сила эта была невероятной. Пламя оглушающе зашипело, вверх выбросило волну едкого дыма. Мусор понесло пенным потоком, Аби барахталась среди обломков досок, пепла, столбов с цепями. Люди, подхваченные потоком, налетали на нее. Кто они? Зрители? Охранники? Пронеслось мимо что-то окровавленное, возможно внутренности первой растерзанной толпой жертвы.

Когда Аби смел поток, ей показалось, она слышала, как кто-то выкрикнул ее имя, голос был похож на голос Люка. Но этого не может быть, ей, вероятно, послышалось.

И вдруг что-то ударило ее по голове, в ушах зазвенело, в глазах потемнело, и Аби почувствовала, что тонет.

Рука грубо откинула назад волосы, похлопала ее по лицу. Аби поняла, что не может пошевелиться. Что-то тяжелое придавило ее.

– Абигайл!

Этот низкий и резкий голос не мог принадлежать Люку. Она попыталась открыть глаза, но не смогла. Человек раздраженно что-то пробормотал и прижал два пальца к ее опухшему веку, не обращая внимания на ее повизгивание. Аби почувствовала сильное покалывание, а потом у нее получилось моргнуть, и она открыла глаза.

И удивилась безмерно.

– Ребенку удалось сбежать? – спросил Аби ее спаситель. – Мне показалось, я видел ее на одном из этих чертовых львов.

– Да, так и было, – прохрипела осипшая от дыма Аби.

– А с тобой что? – спросил Гавар Джардин. – Ты вся разбитая, но это лучше той участи, что ждала тебя на эшафоте. Подожди, я тебя сейчас вытащу, и надо уходить подальше от этого дерьма, что устроила моя семья.

Гавар? Что это с ним? Аби никогда не нравился взрывной и грубый наследник: он слишком любил бутылку и презрительно относился к женщинам.

Но разве не он вытащил Люка из Милмура? Да, по просьбе Дейзи. Но он это сделал.

– Дейзи попросила вас спасти меня? – прохрипела Аби, когда наследник Кайнестона снял придавивший ее обломок эшафота так же легко, как ребенок поднимает упавшую на пол одежду.

– Дейзи? Нет, ей ничего об этом не известно. И я, пока тебя не увидел, не знал, что ты будешь звездой этого шоу. Огонь на моей совести. Прости. Когда я сильно злюсь, все вокруг горит.

– И вас ярмарка разозлила? Но разве эта идея не принадлежит вашей семье? Вашему отцу, вашей жене, брату.

Аби вспомнила, что сделал Дженнер, его ужасное предательство, и ей захотелось закрыть глаза и попросить Гавара Джардина бросить ее здесь, потому что пережить такое предательство, казалось, невозможно.

– Я и моя семья, – сквозь зубы процедил Гавар, поднимая последний кусок искореженного металла и отбросив его в сторону, – не одно и то же.

Затем он наклонился и осторожно поднял ее.

– Подожди, – поспешно сказала Аби. – Мой брат. Мне показалось, я слышала его голос.

– Твой брат в замке сумасшедшего лорда. Мне жаль, Абигайл, но нам нужно идти, пока все смотрят цирк, который там происходит.

– Да, – ответила Аби и закашлялась, чувствуя, что с кашлем из нее выходят остатки сил. – Конечно, его здесь нет. Я веду себя нелепо.

– Я отведу тебя к Дейзи, думаю, она не будет против.

Конечно не будет. У Аби екнуло сердце при мысли, что она увидит свою младшую сестренку.

Гавар крепко держал ее и шел через площадь, словно не замечая обломков, будто вокруг ничего не происходило.

Аби искоса наблюдала за ним. События последних двух месяцев с трудом укладывались в голове – все было непостижимо начиная с момента, когда Хайвитель внезапно поднялся из моря, до предательства Дженнера. Без боли в сердце она не могла об этом думать. И вот теперь еще одно событие, не поддающееся объяснению, – ее спас Гавар Джардин.

– Ваша семья не одобрит вашего поступка, – сказала Аби.

– Моя семья потеряла рассудок, – отозвался Гавар. – Как, по-видимому, и все остальные. Никогда в жизни я не видел ничего более отвратительного. Я не утверждаю, что Мейлир и Дина были правы. Но я не участвую в том, что затевают мой отец и Боуда.

«Союзник, – подумала Аби. – Гавар Джардин уже стал или может стать нашим союзником».

– Отец только и делает, что твердит, – продолжал Гавар, посадив Аби на мотоцикл и доставая из кармана ключ, – будто я понятия не имею, как управлять страной. Но одно я знаю точно – только не так.

– Ну, – прохрипела Аби, – я могла бы подкинуть несколько идей.

Гавар Джардин фыркнул, садясь сзади Аби и поворачивая ключ.

Аби всем телом почувствовала вибрацию двигателя. Волосы упали ей на глаза, и она не видела, как Гавар направил мотоцикл в гущу толпы и с ревом понесся по грязным улицам Лондона.

Благодарности

Моим агентам Роберту Кирби, Джинджер Кларк и Джейн Уиллис – они осуществили мои самые заветные мечты.

Моим редакторам: Белле Пейген и Трише Нарвани – настоящим книжным алхимикам.

Моей команде из «Pan Mac» и «Del Rey»: Элис, Эбби, Фиби, Джо, Кейт, Лорен, Эмили, Джули, Киту, Райану, Дейву. Без вас справочник блестящих имен «sine qua non»[7].

Издательствам «Pan Macmillan» и «Random House», благодаря которым книги попадают в библиотеки, торговые сети и к читателям всех возрастов и интересов. В этом году я поняла, как много вы делаете, и я вам за это очень благодарна.

Моим международным редакторам и переводчикам, кто придал моей серии стиль и энергию движения по миру, я очень ценила ваши вопросы, раскрывающие смысл текста.

Всем моим друзьям, старым и новым: Хилари, Джайлсу, Тане, Тарану, Рейчел, Марку, Тиму, Дебби, Джону, Мире, Нику, Кристине и многим, многим. Ваша поддержка и энтузиазм так много для меня значат. Как и вы сами.

Майку, Фионе, Жаку и Джей за то, что не позволили мне бросить другую работу «моей мечты». Пэдди, Джереми и Марку за терпение и неизменно хорошее настроение, как непосредственно на рабочем месте, так и в процессе редактирования. Грег, если бы ты мог написать половину моей следующей книги, это было бы чудесно.

Я так благодарна читателям, которым понравилась «Золотая клетка», и блогерам, которые тратят свое драгоценное время на продвижение моих книг: это греет мне сердце.

И не в последнюю очередь моей семье: маме, Джонатану и папе. Жюстине, жене моего брата. Изабелле и Руфусу. Наконец-то вы знаете, чем занимается ваша тетушка! Я так горжусь вами обоими.

Примечания

1

«Высокий стол» действительно является таковым: он возвышается над залом; во время торжественных обедов за ним допускается совместное поглощение пищи преподавателями, гостями и особо отличившимися студентами колледжа. – Здесь и далее прим. перев.

2

Мьюз-хаус – малоэтажный городской дом, переделанный из старого дома, в котором на первом этаже располагалась конюшня.

3

Мормэ́р – титул высшей аристократии в средневековой Шотландии. Как правило, мормэр управлял провинцией или областью страны. Теоретически мормэры подчинялись непосредственно королю, однако часто пользовались большой самостоятельностью.

4

Стинки (англ. Stinky) – в переводе означает: «вонючий».

5

Хакни – один из 32 лондонских районов, находится во внутреннем Лондоне, в северо-восточной части города, неофициально носит название Ист-Энд.

6

Даблдекер (англ. doubledecker – двухэтажный) – название двухэтажных автобусов красного цвета, курсирующих на городских маршрутах Лондона. – Прим. ред.

7

Необходимое условие (лат.); букв.: «то, без чего невозможно» (сокращение от «conditio sine qua non»).

Content

Вик Джеймс
Темные Дары
Книга 2. Огненный город

Пролог Дженнер

1 Люк

2 Аби

3 Люк

4 Аби

5 Гавар

6 Сильюн

7 Люк

8 Люк

9 Боуда

10 Аби

11 Люк

12 Люк

13 Гавар

14 Аби

15 Сильюн

16 Сильюн

17 Боуда

18 Люк

19 Аби

20 Гавар

21 Люк

22 Аби

23 Боуда

24 Аби

25 Люк

26 Люк

27 Люк

28 Аби

Благодарности

Примечания