Захар Петров

Метро 2035

Муос

Чистилище

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Серия «Вселенная метро 2035»

© Глуховский Д. А., 2018

© Петров. З, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Дай Бог, чтобы все здесь написанное осталось фантастикой.

Пролог

Последняя Мировая война стерла с лица земли человечество и все созданное им за тысячелетия. Руины городов, как никому не нужные мемориалы в память канувшей в лету цивилизации, уныло вздымались над дебрями мутировавшей растительности. И лишь ничтожной части многомиллиардного населения планеты удалось укрыться в подземельях рухнувших мегаполисов. Однако выжившие порой завидовали тем, кто погиб в ядерной вспышке. Некогда покоренная Природа восстала на загнанного в угол человека, мстя ему за тысячи лет глумлений над собой.

Муос – подземелья разрушенного Минска. В течение десятилетий люди этой вселенной в отчаянной агонии вели битву за право выжить. Мутанты, хищники, болезни, голод, радиация, непрекращающиеся войны превратили жизнь спасшихся в ад. Казалось, история уже считает дни, когда хомо сапиенс перестанет существовать как самостоятельный вид, став придатком напавших на него паразитов. Но когда Муос был на краю пропасти, его людям был дан еще один шанс. Из ниоткуда к ним пришел Присланный, который повел их на Последний Бой. Сплоченная армия ставшего единым народа в чудовищной схватке вырвала из кровавого оскала смерти право на жизнь… или, может быть, только отсрочку.

Но после Победы люди поняли, что дыхание смерти не ослабло. Оно яростным смерчем налетело на тлеющую в подземельях жизнь. Враги не ушли, они берут реванш. И самый страшный среди врагов Человека – это он сам…

I

Вера

1

– Папа, а расскажи про Поверхность, как ты маму спасал.

– Верочка, тебе мама много раз рассказывала, а я это вспоминать не очень люблю. Подрастешь – сама увидишь свою Поверхность: выучишься на ученого и пойдешь ее исследовать вдоль и поперек. Или вот Костик уже совсем скоро сталкером станет, ему уже пятнадцать почти. Будет выходить и тебе все рассказывать.

– Не-а. Костик сразу женится, непонятно, что ли? Он уже с Лилькой своей целуется и дни считает, когда жениться можно будет, я сама слышала. Он с Лилькой будет жить. И ей все рассказывать будет. А со мной он и сейчас разговаривать не хочет.

– О чем с такой бестолковой вредной козявкой разговаривать? Тебе в самую пору с Надькой общаться, – улыбаясь, отозвался Костя.

Вера тут же задиристо выпалила:

– Сам ты козявка бестолковая. А Надька еще и разговаривать толком не умеет.

Отец бросил на Константина недовольный взгляд, но ничего не сказал. Вера поджала губки и скорчила капризную гримасу, сделав вид, что обиделась.

* * *

Их поселок был расположен в подземном хранилище огромного банка. Изрядно побитая ядерным ударом и временем вывеска на обезлюдившей улице гласила: «МегаБанк». Массивное строение на юго-западе столицы – одна из задумок последнего президента Беларуси. МегаБанк должен был стать финансовым оплотом страны в условиях надвигающейся угрозы. Никто не думал, что Последняя Мировая сотрет в прах цивилизацию, а золотой запас, валютная наличность и другие ценности перестанут что-то значить для тех, кто выживет.

Но постройка этого финансового монстра была лишь маленькой частью грандиозного проекта, воплощение которого было начато последним президентом обреченной страны. Под предлогом расширения подземной инфраструктуры и недопущения разрастания столицы вширь последние годы под Минском строился второй город, который по задумке должен был укрыть все население мегаполиса от кратковременной и не очень сильной атомной атаки. Планировалось создать уникальную многоуровневую систему подземных убежищ, складов, лазаретов, мастерских, хранилищ, гаражей, соединенных ходами и туннелями, оборудованной системами вентиляции и дренажа грунтовых вод. Этими работами руководило отдельное секретное ведомство, названное Минским Управлением Оборонных Сооружений. Но, погрязнув в бюрократии, воровстве, тендерных злоупотреблениях, МУОС не справился со своей задачей, и когда проревели сирены, далеко не все смогли укрыться под землей. А те, кому посчастливилось или, наоборот, не посчастливилось спуститься, оказались в не готовых принять даже такое количество людей подземных пустотах, большинство из которых даже с оговорками нельзя было назвать убежищами. Проект подземного города не был воплощен в жизнь и наполовину, хотя официальные отчеты врали об обратном. Большая часть туннелей и ходов, находившихся вне веток метро, либо не была достроена, либо обвалилась от вызванных ядерными взрывами тектонических ударов. Поэтому подземелья превратились в сложный лабиринт похлеще Мамонтовых пещер, точную географию которого толком не знал никто. Но выжившие воспринимали действительность такой, какая она есть, и не догадывались, каким их убежище должно было быть на самом деле. Что значит аббревиатура «МУОС», давно забыли, и слово «Муос» стало самоназванием их подземного мира. В день Последней Мировой люди, сбежавшие под землю, оказались в совершенно неведомом для них мире, главным образом сгрудившись на станциях метро и в крупных бункерах, не догадываясь об истинных размерах Муоса. Но год за годом сталкеры, диггеры, беженцы и просто отчаянные головы исследовали подземелья, находя все новые места для жизни. Так, через многие годы после спуска под землю группой сталкеров был найден вход в МегаБанк, и вскоре власти Республики направили сюда людей для обустройства этого удобного поселения.

К тому моменту, когда в окрестностях Минска в одночасье выросли ядерные грибы, МегаБанк уже успели достроить, даже завезли сюда офисную мебель, оргтехнику и канцелярские товары, но подземные хранилища пока что оставались пустыми. А теперь они стали прекрасным убежищем для трех десятков человек. По меркам Муоса жизнь в поселке была спокойной и относительно безопасной. Метровые железобетонные стены делали МегаБанк непреступной крепостью, попасть в которую можно было только через тамбур с тремя толстыми металлическими дверьми. Одна дверь вела наверх – в само здание бывшего банка. Вторая – в короткий туннель, сливавшийся с другими поземными коммуникациями Муоса. Через третью дверь входили в холл – так мегабанковцы называли самое большое помещение своего поселка. По двум сторонам от холла располагались помещения поменьше: теперь это были квартиры, кладовые и мастерские жителей МегаБанка.

Картофельное поле мегабанковцев – распаханный ими же мертвый сквер – находилось рядом с выдержавшим ядерным удар строением банка, то есть почти возле их дома. Это позволяло быстро скрыться при появлении редких хищников, которым чудом удавалось пересечь добротное ограждение их поля. Эта часть города была сильно удалена от мест падения боеголовок, поэтому уровень радиации не был столь высок и не убивал так быстро, как на других сельхозугодиях. Взрослые мегабанковцы, одевшись в прорезиненные костюмы, два раза в день выбегали из здания МегаБанка, рассыпались по полю, в течение трех часов обрабатывали его или собирали урожай и возвращались домой. Они научились это делать быстро и слаженно. За трехчасовую вылазку никто не позволял себе передохнуть ни секунды, но больше трех часов на поле они не задерживались. Такой «щадящий» режим выхода на Поверхность давал мегабанковцам надежду не «схватить» летальную дозу и дожить хотя бы до сорока.

Вылазки на Поверхность входили в обязанность всего взрослого населения, за исключением отца Веры, ветерана Великого Боя, Владимира Пруднича. Потому что он был инвалидом: во время сечи с ленточниками он потерял руку и ногу. И потому что он был администратором их поселка, входящего в Республику. А последнее время еще и потому, что он был одиноким отцом троих детей: пятнадцатилетнего Кости, десятилетней Веры и маленькой Надежды, которой недавно исполнилось два года. Их мать погибла четыре месяца назад.

2

Анастасия Пруднич ушла собирать слизней и не вернулась. Слизневый питомник находился недалеко, поэтому мегабанковцы не боялись ходить туда по одному. После недолгих поисков ее тело нашли в коллекторе. Кто-то ее изрешетил ножом, оставив свое оружие со странной рукояткой в теле убитой.

Еще день они ждали следователя, а труп оставался на том же месте: Уголовный Закон Республики запрещал нарушать обстановку места преступления до прихода следователя. Работы отменили, возле тела выставили охрану.

В семьях Муоса превалировало средневековое грубое отношение к женщинам. Но стареющий Пруднич относился к своей Анастасии с каким-то неестественным для подземелий трепетом, категорически отказавшись от второй жены. После Великого Боя, сократившего мужское население Муоса почти наполовину, Законом Республики сроком на двадцать лет было введено многоженство. А для управленцев, к коим относился и Пруднич, право взять вторую жену и показать тем самым пример другим мужчинам было негласной обязанностью. Но от второй жены он отказался наотрез, несмотря на согласие Анастасии, несмотря на откровенные сватанья вдов, несмотря на требования инспекторов.

Пруднич, разом постаревший лет на десять, не находил себе места, стараясь всеми силами этого не показывать: администратор должен стойко переносить личную боль и с пониманием воспринимать то, что его жена почти сутки так и лежит в луже крови на холодном бетоне коллектора.

Он с детьми сидел при лучине в своей просторной квартире. Костя возился возле Надиной кроватки, украдкой вытирая постоянно бегущие из глаз слезы. Прудничу бы остаться одному да приглушить образовавшуюся в сердце пустоту изрядной долей браги. Но он сидел на топчане рядом с Верой, прижимая к себе единственной рукой постоянно вздрагивающую от рыданий дочь.

– Ничего-ничего, Верочка. Мама не умерла. Мама ушла на небо к Боженьке. Она теперь с Ангелами. Ей хорошо, не больно, не холодно, не голодно. И когда-нибудь мы встретимся с нею. И мы будем каждый вечер молиться Боженьке за маму. И мама будет на небе молиться за нас.

– Мама не на небе, она в коллекторе лежит, ты же сам говорил. И ты ее в землю хочешь закопать, а не на небо к Богу отправить.

– В коллекторе осталось тело мамино, а душа ее уже у Бога. Она смотрит оттуда на нас и очень огорчается, что ты все грустишь да плачешь.

Пруднич сам поднял голову к потолку, как будто хотел там, на небе, увидеть Анастасию. У них было почти настоящее небо, нарисованное Настей. После Великого Боя люди Муоса по какому-то всеобщему наитию потянулись к примитивной форме искусства – разрисовыванию потолков и стен своих жилищ и общественных помещений. В Центре заработала целая мастерская по производству красок, спрос на продукцию которой был несоразмерен с достатком жителей Муоса. Разрисовать изнутри свою конуру, пусть коряво и неумело, пусть трясущейся от голода рукой, было делом принципа уважающего себя республиканца. Это был еще один вызов беспросветной действительности, отчаянный плевок в душащий мрак подземелий. Творения большинства таких художников ужасали или в лучшем случае смешили, но Анастасия рисовала очень хорошо. Пруднич поначалу противился столь неразумной покупке: обменять почти полный мешок картошки на пять банок краски. Но когда он увидел, в какую сказку Настя превратила их квартиру, сам застыдился своей скупости. Над входной дверью у них подымалось огромное красное солнце. Верх стен и потолок – голубое небо, кое-где с сиреневым отливом, с редкими кудрявыми облаками. Стены – это сказочный лес с избушками, серыми волками, чебурашками и прочими зверюшками, срисованными с иллюстраций из детских книжек, взятых в поселковой библиотечке.

Куда бы Пруднич ни повернул голову, он везде натыкался глазами на что-то, что вопило о незримом присутствии Анастасии. Их просторная квартира в одну комнату была пропитана ее заботой, тягой к красоте и умением создать уют, такими редкими в их голодном, жестоком мире. Скупой интерьер из четырех топчанов, самодельного стеллажа под самый потолок, стола и четырех стульев она сумела превратить в продолжение нарисованной на стенах сказки: ножки мебели были обкручены проводами в разноцветной изоляции, спинки стульев и кроватей раскрашены веселыми цветами, тут и там свисала бахрома из распушенных ниток и отходов кожи. В этой яркой квартире, наполненной смехом, плачем и разговорами неугомонных детей, нельзя было быть несчастливым! И Пруднич, в который раз закусывая губу, тихо бесился от того, что просто вовремя не заметил десятилетий счастья, которые подарила ему эта женщина.

3

Воспоминания волнами накатывали в душу администратора, вызывая жгучую тоскливую истому в сердце. Вот он, молодой ходок-партизан в длинном кожаном плаще, солдатской каске, въезжает с другими ходоками на велодрезине на Площадь Независимости. Как и подобает ходоку, пренебрежительно хмуро общается с высокомерными и насмешливыми УЗ-3 и УЗ-4. Но на самом деле под его напускной угрюмостью скрывается натура жизнерадостного любопытного юноши. Его душа рвалась осмотреть все, что есть на самой роскошной станции Муоса. На время торгов они заселились в гостиницу. Наспех перекусив, он вышел изучать станцию и окрестности. У него всего два часа – об этом неприязненно ему сообщил администратор гостиницы, в случае неприбытия – тревога. Трижды обежав все лавки, конторки, осмотрев термитники квартир и муравейники многочисленных переходов, как минимум два раза получив пинка от постовых в переходах, ведущих на запретные объекты Центра, Владимир не спеша возвращался назад. Он везде был, но в гостиницу возвращаться не хотелось.

Он спрыгнул с платформы на рельсы, решив пройтись по туннелю до ближайшего заслона в сторону Института Культуры. И тут же услышал плач и увидел автора этого плача. Автор сидела на рельсе, уткнув голову в колена и обхватив ее руками. Владимир бы развернулся и пошел, чтобы не мешать человеку. Но не смог из-за волос. Да, именно из-за волос. Он никогда не видел таких волос: у партизанок они обычно были обрезаны, немыты и неухожены. А у этой девушки они были густыми, длинными, опускались до земли и прямо так и лежали на рельсах и шпалах. Он просто должен был увидеть лицо человечка, обладавшего таким чудом. Пусть бы она оказалась страшненькой, и он бы пошел восвояси… Владимир неуверенно произнес:

– Эй, ты-ы…

Плач прекратился, голова резко поднялась, и из-под водопада волос вынырнула симпатичная мордашка с заплаканными глазами и раскрасневшимся носиком. Мордашка, чмыхнув носом, совсем незлобно спросила:

– Тебе чего?

– Ну я это… иду тут… А ты плачешь…

– Да ты кто такой вообще?

– Я – Вол.

Вообще-то Волом Владимира никто раньше не называл, да и потом называть никогда его так не будет. Это он прозвище себе сам такое придумал. У каждого ходока есть свое прозвище, и Прудничу хотелось бы, чтобы его называли Волом. Но вслух он об этом никому не говорил – не скромно себе прозвища навешивать во вторую ходку, еще ни разу не достав из ножен меча. А вот перед этой почему-то вырвалось само собой. Девчонка, моргнув глазами, ответила:

– Настя.

– Так плачешь чего?

Но вместо ответа ее головка снова брякнулась на колени и она зарыдала. Владимир присел на корточки перед новой знакомой. Уходить он просто так, не дознавшись всего, не собирался. На ее комбинезоне он рассмотрел цифру «6». Уровень значимости девушки его, конечно, не интересовал, так же как и девушку не интересовало партизанское происхождение незнакомца. Вытирая сопли и периодически чмыхая носом, Анастасия рассказала ходоку, что мать у нее УЗ-3, врач. Она тоже хотела стать врачом и три года подряд сдавала какие-то тесты в Университет. Но каждый раз ей не хватало какой-то пары баллов. После первой неудачи ее разжаловали в УЗ-6, и она вынуждена была уйти из квартиры матери в другую квартиру. Благо, устроилась санитаркой в Госпиталь. Сегодня у нее был последний шанс, она снова провалилась, и больше возможности поступить в Университет у нее не будет.

Владимир слушал в пол-уха, не отводя глаз от лица и особенно волос девушки. Ему ужасно хотелось потрогать эти волосы, но позволить себе этого он, конечно, не мог. Он, решив успокоить Настю, сказал первое, что пришло в голову:

– Ну, шестой уровень тоже неплохо… У меня вот вообще никакого нету, даже девятого… И ничего… Живу…

– Дурачок. Девятый только у мутантов в верхних помещениях.

Девушка чуть улыбнулась, а может быть, Владимиру это лишь показалось. И они разговорились. Рассказчик Владимир был не ахти какой, да и похвалиться ему было особо нечем. Поэтому он рассказывал про то, что знал от других: про змеев, лесников, шатунов и прочие страхи Автозаводской линии. Анастасия слушала его, раскрыв рот. До нее, конечно, доходили кое-какие слухи про этих кошмарных существ, но пересказывали это ее же ровесники, которые толком сами ничего не знали. А теперь она все это слышала чуть ли не из первых уст! И Владимир постепенно, но неуклонно вырастал в ее глазах. Через два часа для пятнадцатилетней Насти семнадцатилетний Владимир стал героем, невесть откуда свалившимся прямо к ней в этот туннель между Площадью Независимости и Институтом Культуры. Они не обращали внимание ни на время, ни на центровиков, проходивших мимо и косившихся на странную пару.

– Вот он! – послышалось со стороны платформы. Владимир обернулся и увидел шедшую процессию. Визгливого администратора гостиницы, уже два часа назад заявившего местной службе безопасности о неявке из увольнительной партизана. Двух мордоворотов-центровиков в военных комбинезонах. И однорукого Митяя. Собственно, последнего Владимир боялся больше всех. Он, отходя, сказал Насте:

– Мне пора. Может быть, еще встретимся?

Девушка испуганно переспросила:

– Ты уже уходишь?

– Я тебя найду; в твой Госпиталь приду и найду.

– Извини, я забыла, как звать тебя?

– Во… Владимир. Владимир меня звать.

Для того чтобы унизительная сцена его бичевания не происходила на глазах Насти, он сам подбежал к приближающейся процессии и, не обращая внимания на визг администратора, ловко увернувшись от хватки мордоворота и стараясь не смотреть в глаза Митяя, быстро пошел в направлении гостиницы.

В гостинице они пробыли еще два дня. Митяй лишил Владимира увольнительных. Ему оставалось только сидеть и восхищенно рассматривать запечатлевшийся в памяти образ необыкновенной девушки с великолепными волосами. Когда они уходили с обозом обратно в партизанские лагеря, Владимир обшаривал глазами платформу, ища Анастасию, но ее нигде не было.

Через две недели с новым обозом они пришли в Центр. Митяй отпустил Владимира в увольнительную, многозначительно продемонстрировав ему сжатый кулак здоровой руки. Владимир бежал в госпиталь. Подловив какого-то чернорабочего с семеркой на куртке, он стал расспрашивать про санитарку Анастасию. Тот хотел от него убежать, а когда это не удалось, пытался увильнуть от ответа, но, видя настойчивость Владимира, злорадно заявил:

– Да наверху твоя девка. Сразу как с тобой пообщалась, ей за предательство и связь с иностранными агентами присвоили «почетный» девятый уровень и отправили картошечку полоть.

Пруднич, проклиная тот день, когда спрыгнул в этот злосчастный туннель, и не обращая внимание на оскал чернорабочего, поплелся в гостиницу. Нет, прекращение еще не начавшегося общения с центровичкой его бы сильно не расстроило. Но до конца жизни знать, что из-за своего сумасбродства он фактически убил мучительной смертью ни в чем не повинную девушку… С этим он просто не сможет жить. Он побежал и, ворвавшись в гостиницу, с юношеской горячностью бросился к Митяю, сумбурно рассказал ему обо всем и потребовал немедленного спасения Анастасии. Митяй хладнокровно ответил:

– Даже и не думай об этом! Все! До ухода из Центра никаких увольнений. А вернемся на Тракторный, подумаем, стоит ли тебе вообще ходоком быть.

В этот день у Владимира закончилась юность. Его мысли в бешеной скачке носились по кругу, раздирая душу на куски и изматывая его от осознания собственного бессилия. Он не хотел бы об этом думать, но сознание само дорисовывало ужас пребывания хрупкого прекрасного создания в логове мутантов. Он не мог этого допустить, этого просто не должно было быть!

Они снова возвращались в партизанские лагеря. Прошли Нейтральную. На выезде стояла увешанная пластами металла бронедрезина. Помогли нейтралам закатить на место металлическую крепость на колесах. Решение родилось спонтанно. Владимир кинулся обратно, к бронедрезине, и протиснулся в узкую щель между броней и стеной туннеля.

Догадавшись, в чем дело, Митяй бросился за ним, пытаясь схватить за руку. Нейтрал с бронедрезины удивленно спросил:

– Малой, ты чего?

– Я хочу стать нейтралом.

Митяй несвойственным ему, почти ласковым голосом, как будто больному, говорил:

– Владимир! Вернись. Еще не поздно. Давай пойдем домой и все забудем. Не горячись.

– Нет, Митяй. Я все решил. Я остаюсь с нейтралами. Прости.

– Ты понимаешь, что это – дезертирство. Возврата обратно не будет.

Нейтрал с бронедрезины примирительно поддержал Митяя:

– Пацан, ты слушай, что командир твой говорит. У нас, знаешь ли, ничего хорошего нет. Лучше иди домой.

Владимир поднял голову. Митяй, изловчившись, схватил его за руку и сильно потянул назад. Пруднич, понимая, что с Митяем ему не тягаться, крикнул нейтралам:

– Я хочу быть нейтралом!

Сверху без воодушевления спросили:

– Ты уверен?

– Да! – еще громче крикнул Владимир.

Нехотя нейтрал обратился к командиру ходоков:

– Извини, Митяй. Сам Конвенцию знаешь: каждый желающий стать нейтралом имеет право им быть. Пацан сделал свой выбор, и с этим ничего не поделаешь.

Митяй отпустил хватку и, ничего больше не говоря и не оборачиваясь, пошел к велодрезинам.

Владимир стоял в главном доте Нейтральной – апартаментах атамана Головы. Он рассказал ему историю своей встречи с Анастасией и то, как стал невольным виновником ее казни. Голова не особо вслушивался в рассказ молодого партизана и совсем не проникся его идеями. Он вяло спросил:

– Ну и что ты хочешь?

– Помогите ее освободить и забрать сюда!

– Ты дебил или прикидываешься? Из-за какой-то бабы, пусть молодой и смазливой, я должен нарушить Конвенцию и объявить войну Центру? У меня что, врагов не хватает? Вот только центровиков в их число приписать осталось для полного счастья! Чтобы Нейтральную раскатали, а меня, да и тебя, дурня, из-за этой целки твоей к мутантам отправили! Охеренная перспектива!

Волна отчаяния вмиг вскипятила кровь и без того находившегося на пределе Пруднича. Он, стиснув кулаки, в два шага подошел к массивному люку дота:

– Я сам пойду!

– А вот это правильно. Подожди-ка.

– Что правильно? – остановившись, спросил Владимир.

– То-то и правильно, что ты еще не нейтрал. В нейтралы мы тебя еще не посвятили, и ты можешь делать все что хочешь. Это нейтрал, по Конвенции, не может нападать на ее членов. А ты пока что рискуешь только собой. Сдохнешь так сдохнешь, а приведешь центровичку свою – милости просим: обоих тогда в нейтралы и посвятим.

Пруднич молчал, не понимая, к чему клонит атаман.

– Мне что твои браты-партизаны, что центровики, что американцы – все побоку. Вот поэтому я тебе могу, как бы невзначай, помочь в твоем деле. Например, продать в кредит, в счет будущих твоих заслуг, кое-какую амуницию; подсказать кое-какие входы-выходы. И, кстати, на Нейтральной сейчас два мужичка ждут посвящения в нейтралы. Они такие же вольные птицы, как и ты. Пойдут с собой – их дело: не-нейтралов удерживать не имею никакого права.

Владимира подташнивало – радиация пробивалась через ватно-марлевые фильтры и прорезиненную ткань. На Поверхности он был в первый раз. От бесконечной бездны неба кружилась голова. Было жарко. Они прошли два квартала, вернее, проползли по руинам. С Нейтральной на Поверхность с ним вышли двое. Первый – центровик-повстанец с Института Культуры Окуневич, который предпочитал, чтобы его называли только по фамилии. После подавления революции Окуневич в течение нескольких лет блуждал по переходам, чудом остался жив и, насытившись голодной свободой, пришел на Нейтральную. Вторым был беглый раб с Америки по имени или кличке Бони. Первый ненавидел государственный строй Центра, второй – рабство. То есть никаких предрассудков насчет нападения на центровиков они не испытывали. Но с Владимиром они пошли неохотно. Просто атаман «порекомендовал» им помочь пацану таким тоном, что отказать ему они просто не смогли.

Они карабкались по руинам домов. Проще было идти по улицам, превратившимся в лесные заросли. Но атаман, не раз предпринимавший такие вылазки, не рекомендовал выбирать на первый взгляд легкий путь. Человек в лесу был беззащитен перед кишевшими там тварями. Поэтому безопаснее было пробираться по руинам, подальше от деревьев и высоких кустарников. Но даже на расстоянии чувствовалась чудовищная враждебность серо-коричнево-зеленой растительности и населявшей ее живности. Дважды им надо было пересекать улицы. Они искали прогалины в зарослях, карабкаясь сотни метров вдоль улицы по относительно безопасным руинам. Когда они пересекали очередную прогалину, из леса к ним метнулся ящер. Чудище метровой длины остановилось в полутора метрах от Пруднича, вяло раскрыло пасть, но к людям приближаться не стало. Владимир подумал, что будь он один, монстр вел бы себя более смело.

Они шли к «Динамо» – стадиону, превращенному центровиками в плодородную плантацию, защищенную со всех сторон брустверами обваливающихся трибун. К самому стадиону под землей вел подземный ход. Они шли почти наугад, будучи совсем не уверены, что Анастасия находится именно здесь. Голова рассудил, что рабы-каторжане в Центре – товар нередкий, но не настолько дешевый, чтобы им разбрасываться. Поэтому хрупкую девчонку они вряд ли направят на открытую плантацию. На такие направляли обычно мутантов и более крепких репрессированных центровиков, чтобы они могли при случае сами защититься от набегов врагов и хищников. Поэтому, скорее всего, «соплячку» надо искать в амфитеатре «Динамо». Владимиру оставалось надеяться, что атаман не ошибся.

К стадиону они решили пробираться со стороны квартала по улице Ленина. В других местах вокруг стадиона вздымался высокий лес, и только с этой стороны было относительно чистое пространство до самого вала амфитеатра. Появления людей охранявшие амфитеатр УЗ-8 боялись меньше всего, а поэтому именно этот участок стены практически не охранялся, дозорных на нем не было. Они стояли там, где могли появиться хищники, – со стороны леса.

Владимир и его спутники подбежали к стене стадиона и по полуразрушенной кладке стали карабкаться вверх. Забравшись на гребень, Владимир увидел внутри огромное поле, расчерченное ровными лоскутами. Было время прополки, четыре десятка рабов УЗ-9, скованные цепями друг с другом, выстроившись в шеренгу, шли с тяпками вдоль зеленых картофельных рядов. За ними вяло топтался только один надсмотрщик УЗ-8, на стенах – трое постовых. Под гермолюком выведенного на средину поля подземного хода прячется от ненужных доз радиации еще с пять-шесть надсмотрщиков. Они появятся по первому сигналу тревоги.

Пока что им везло. Втроем они юркнули на трибуны и быстрым шагом стали спускаться вниз – прямо к группе рабов. Надсмотрщик увидел их приближение и поднял арбалет.

Центровик Окуневич с нарочитой грубостью произнес:

– Эй, ты на кого арбалет подымаешь, недоделок? Не видишь, инспектора идут?

В тяжелых мозгах мутанта вяло зашевелились мысли, что-то ему подсказывало бессмысленность сообщения о появлении здесь трех инспекторов. Но недавно начертанная четверка на груди говорившего, шедшего в сопровождении двух «пятерок», заставила его неохотно опустить свое оружие. Караульные, которые стояли на стенах, насторожились. Они все с удивлением рассматривали непонятно откуда появившуюся тройку центровиков.

Медленно подходили к надсмотрщику. Неестественно маленькую голову широкоплечего, горбатого мутанта скрывала защитная маска, крупные затемненные очки и ватиновые фильтры. Но по тому, как он переминался с ноги на ногу, сильно сжимал в своей руке арбалет, можно было догадаться: еще чуть-чуть – и нервы мутанта не выдержат. Спокойным и надменным тоном Окуневич излагал заранее придуманную легенду:

– Я – инспектор сил безопасности. По полученной информации, среди этой группы УЗ-9 есть девушка-ленточница. Мы должны проверить всех УЗ-9, найти ее и доставить в лабораторию для исследований.

До этого молчавший мутант недовольно прогундосил:

– Фо фтаршим рефайте, – и направился в сторону люка.

Окуневич выстрелил в мутанта, стрела вошла ему в затылок, свалив насмерть. Завопили надсмотрщики, сбегавшие с брустверов к полю.

Владимир крикнул растянувшимся по полю УЗ-9:

– Настя!

Никто не отозвался.

– Анастасия.

Одна фигурка на самом краю поля, обтянутая грязным комбинезоном, опираясь на тяпку, разогнулась. Владимир подбежал к ней.

– Меня когда-то звали Настей. Теперь я Шавка. Такое имя дал мне господин Дрон.

Владимир не узнавал этого сиплого слабого голоса. Он подбежал к девушке и на секунду приподнял ее защитные очки. Глаза узнал: серые, немножко раскосые. Только теперь их обрамляли синюшные кровоподтеки. Девушка была прикована к общей цепи. Она стояла крайней в ряду. Наверное, надсмотрщики меньше всего опасались ее побега.

– Как снять цепь?

– Ключи у господина Дрона.

Охранники уже сбегали с трибун на поле. Скоро они будут на расстоянии прицельного выстрела из арбалета или еще хуже – смогут вызвать тех, кто прячется в укрытии за люком.

Бони дернул Владимира за плечо:

– Давай, партизан. Стреляй, у вас это лучше получается.

Владимир кивнул. Он снял с плеча свой арбалет и стал целиться. В середину отверстия трубки-прицела он словил жирную цифру восемь на комбинезоне приближающегося надсмотрщика. Плавный спуск. Стрела вошла как раз в середину верхнего круга восьмерки.

Окуневич выстрелил во второго надсмотрщика – промах. Владимир быстро перезарядил арбалет. Прямо над головой пролетела стрела – мутант неудачно выстрелил в него. Прицеливание и спуск. Не так удачно, попал в плечо. Мутант схватился рукой за торчащую стрелу, одновременно пятясь назад. С другой стороны уже целился третий надсмотрщик.

– На землю! – крикнул Владимир всем, но переживал он только за Настю.

Рабы упали на землю среди картофельных рядов, громко брякнув цепями. Окуневич и Бони сделали по выстрелу. Они были плохими стрелками, в отличие от целившегося в них надсмотрщика. Бони согнулся от впившейся ему в бок арбалетной стрелы. Владимир снова выстрелил, и второй надсмотрщик, глухо ухнув, упал на землю.

Раненный в плечо мутант понял, что перестрелку со снайпером ему не выиграть. Он побежал к люку, одновременно крича и зовя на помощь засевшее там подкрепление. Окуневич бросился за ним. Владимир обратился, громко крича, к подымающимся с земли УЗ-9.

– Вы свободны. Мы – с Нейтральной. Идемте с нами. У нас мало времени, идемте.

Секундное молчание, а потом слабые голоса:

– Мы не сможем…

– Мы не дойдем…

– Я слишком слаб…

– Я и так скоро умру…

– Лучше умереть здесь…

В отчаянии Владимир сделал то, о чем в дальнейшем и он, и Анастасия старались не вспоминать. Он подбежал к тощему рабу, который был прикован к Анастасии, схватил его левую руку, от которой шла цепь к правой руке Насти, и гробовым голосом спросил:

– Ты идешь с нами?

Тощий медленно покачал головой.

Владимир в секунду выхватил из ножен меч и, размахнувшись, отрубил рабу большой палец у самого основания. Рывком дернул кольцо цепи, и она с глухим хрустом соскочила с руки раба. Анастасия закричала, но он не обращал внимание на ее протесты, а также на вопли и проклятия раненого. Схватив за цепь у самой руки Анастасии, он потащил ее за собой.

Окуневич убил убегавшего надсмотрщика и уже возвращался назад. Но сидевшие в укрытии мутанты услышали призывы о помощи. Пять надсмотрщиков выбежали на Поверхность. Окуневич схватил ослабевшую девушку за другую руку, и они втроем побежали в сторону трибуны, с которой спустились на поле. Бони отставал.

Преследователи сразу же разрядили свои арбалеты. Но на бегу им не удалось хорошо прицелиться – ни одна стрела не попала в убегавших. Когда забегали на трибуну, Пруднич оглянулся – надсмотрщики преследовали их только с мечами и дубинами, арбалеты они побросали, надеясь вскоре достигнуть беглецов.

Бони почти перешел на шаг. В середине подъема трибун Окуневич остановился и крикнул:

– Бони, отстреливайся; потом догонишь нас.

Окуневич знал, что «потом» для Бони не будет, об этом догадывался и Бони. Он остановился, сам себе кивнул и устало сел на растрескавшееся от времени пластиковое сидение. Медленно вскинул к плечу арбалет и прицелился в надсмотрщиков.

Когда они достигли вершины трибун, Владимир еще раз посмотрел вниз. Двое надсмотрщиков обегали Бони с разных сторон. Трое возвратились на поле за брошенными арбалетами. В центре поля стоял отрешенно наблюдавший происходящее двухголовый мутант со скрещенными на груди руками. Пруднич мысленно поблагодарил обреченного американца, который задержал надсмотрщиков и дал им шанс спастись.

К вечеру они уже были на Нейтральной. Только через неделю из Центра явились военные со следователем. Они убедились, что Бони, Окуневич и Пруднич не числились нейтралами на момент нападения. Формально нарушения Конвенции не было, и они ушли. Правда, старший военный злобно сказал усмехающемуся Голове, что доложит Ученому Совету о необходимости пересмотра Конвенции. Но дальше пустых угроз дело не пошло.

Владимир и Анастасия поселились в одном из пустующих дотов. Две недели в верхних помещениях Центра подорвали ее здоровье и враз размазали в ничто ее детские мечты и мысли. С первого дня пребывания на каторге симпатичную длинноволосую девушку присмотрели себе начальники надсмотрщиков УЗ-8 – сиамские близнецы, считавшие себя одной личностью и называвшие себя Дроном. Ей предложили стать постоянной любовницей в обмен на освобождение от работ на Поверхности. Что было после ее отказа, Анастасия объяснить не могла: то ли не помнила, то ли не хотела вспоминать. Дрон заставил ее отзываться на унизительную кличку «Шавка» и, избитую и униженную, изгнал к другим УЗ-9.

УЗ-9, брошенные на самое дно социальной лестницы Центра, быстро скатывались к дикости. Обычным делом в их общинах были жестокость и убийства, полигамия и извращения. Слабенькую и миловидную Анастасию ждала страшная участь. Но за нее заступился один УЗ-9. Это был репрессированный ученый-медик, отказавшийся участвовать в экспериментах по выведению морлоков. Его так и называли – Док. Он лечил соплеменников, насколько это было возможно при почти полном отсутствии лекарств и медицинских инструментов, и поэтому общине каторжан был очень полезен. Приведя в чувства истерзанную надсмотрщиками девушку, он заявил всем, что забирает новенькую себе. И нарушить запрет Дока трогать ее не решался никто из УЗ-9, потому что каждый из них мог завтра вознуждаться в его помощи. Док ничего от нее не требовал взамен своего покровительства, хотя спали они рядом. И что им двигало, для Насти так и осталось загадкой. Это Док стоял на поле в цепи рядом с Настей, и именно ему Владимир отрубил палец.

Сидя, обнявшись, в своем тесном доте, они решили больше никогда не вспоминать того, что произошло с момента их встречи до момента их прихода на Нейтральную. И они никогда об этом больше не говорили и почти никогда не думали. Лишь спустя годы Анастасия как-то раз рассказала эту историю подрастающей и умной не по годам Вере, назойливо требовавшей подробного отчета об обстоятельствах знакомства ее родителей. Конечно, в этом рассказе самые жестокие подробности были сглажены. И девочка, привыкшая к тихому однообразию поселковой жизни, настолько прониклась этим рассказом об отважном прошлом ее родителей, что Анастасия была не рада своему внезапному порыву. Вера вместо сказки на ночь требовала очередного повторения этих не очень приятных ее родителям воспоминаний.

Нейтральная не стала для Владимира родным домом. Злобные и постоянно конфликтующие между собой жители станции-форта, становившиеся одним народом только на время нападений, были совсем не похожи на шумных и дружных партизан. Особенно тяжело было Владимиру наблюдать регулярно следовавшие через станцию родные партизанские обозы. Он бы хотел их вообще не видеть, но это было невозможно: каждый нейтрал обязан заступать в дозоры возле бронедрезины и у ворот в Большой Проход. В первый раз в таком дозоре, встретив своих ходоков, он спрыгнул с дрезины и выбежал к ним навстречу, радостно приветствуя друзей. Митяй от него отвернулся. Никто из ходоков не протянул ему руки, как будто они не видели и не слышали Владимира. Для них он был дезертиром.

Наступали ленточники – трупный запах этой черной давящей угрозы просачивался уже и на их станцию-крепость. И от этого таким хрупким казался кокон счастья этих двух человек, ожидавших скорого появления третьего. Скоро через Нейтральную прошел странный обоз в сопровождении людей, пришедших откуда-то издалека, не из Муоса. А еще через несколько месяцев на станцию пришел монах, назвавшийся Присланным. Кто был этот человек, и был ли он человеком вообще, осталось загадкой. Но его дар говорить простыми словами о великих вещах оправдывал данное ему прозвище. Пруднич, как сейчас, помнит себя и Настю, стоящих на одном колене и в едином порыве со всеми жителями Нейтральной приветствующих Присланного. А еще через три месяца Настя, пряча слезы, сидя у него на коленях и держа на руках месячного Костика, шептала ему, уходящему в Последний Бой, неизвестно где услышанные ею заговоры от смерти.

Он помнит строй, в котором стояли почти все мужчины Муоса, чувствуя себя непобедимой силой, монолитом, о который непременно разобьется нашествие людей-червей. Туманная вуаль покрывала его воспоминания о длившемся сутки кровавом кошмаре, названном Последним Боем. Больше он помнил усталое лицо Мясника, быстро и неаккуратно зашивающего ему кровоточащие обрубки руки и ноги, матерясь в ответ на его просьбы уколоть опий.

После возвращения домой он быстро научился ходить на протезе; еще быстрее утратил чувство неполноценности из-за увечья, потому что оказался одним из немногих выживших и одним из многих калек.

Нейтральная вошла в Республику, по призыву которой он, Анастасия и Окуневич, собрав небольшую группу добровольцев, заселили поселение МегаБанк, администратором которого был назначен Пруднич. Жили они не сыто, но относительно спокойно и, в общем-то, счастливо: честно трудились, отстраивали поселение, рожали, растили и воспитывали детей.

Пруднич был не только руководителем поселка, но и единственным священником поселения. Республика с прохладцей относилась к «религиозным суевериям» народа, но вынуждена была с ними считаться, по крайней мере до тех пор, пока не сократиться до минимума количество людей, помнящих Присланного. Тем более людскую веру можно было использовать на службе государству. В не так давно изданном законе Республики было предписано, что каждое поселение имеет право на оправление религиозных культов только под эгидой руководителя поселения. Поэтому выбор был невелик: или культ становился противозаконным, или же его оправлял администратор поселения. Пройдя двухнедельный курс в Монастыре, он получил право на ведение церковных служб и таинств. Мегабанковцы выходили на молитву и принимали причастие от Пруднича, на время становившегося отцом Владимиром, но исповедоваться к нему шли неохотно. Потому что он был для них «в доску» своим, да и без исповеди знал недостатки каждого из них.

Когда все взрослые посельчане уходили наверх, Пруднич становился учителем и воспитателем. Девятеро ребят разных возрастов собирались в холле, чтобы получить от него те немногие знания, которые он получил за три года учебы в партизанской школе. К этому скромному багажу Пруднич старался кое-что добавить в ходе самообучения, самостоятельно читая и истолковывая на свой лад малопонятные для него учебники. Вообще-то последние годы администраторов поселений обучали в Университете, но «старые кадры» не трогали и переучиваться не заставляли.

Пруднич не был талантливым учителем, и его ученики не проявляли особых рвений к овладению знаниями. За исключением одной ученицы – его собственной дочери Веры. Она, открыв рот, сидела на всех уроках, внимательно слушала своего отца, аккуратно выводила на обратной стороне серых банковских бланков буквы и цифры. Вера цыкала на других учеников, которые шумели и отвлекались на уроках. И даже один раз подралась с Колькой, который передразнивал ее отца. Она зачитала до дыр все учебники в их скудной библиотеке, выкачала из отца все его знания и заваливала его кучей вопросов, на которые он просто не знал ответов. В своих мечтах Пруднич видел Веру студенткой Университета, а потом – великой ученой в одной из уютных лабораторий Центра, создающей средства для спасения Муоса.

Пруднич, сколько себя помнил, постоянно был чем-то недоволен: не таким большим, как хотелось бы, урожаем; слишком большими, больше, чем хотелось бы, налогами; не прекращавшимися мелочными ссорами между посельчанами; своими неудачами на поприщах капеллана и учителя, никем здесь не воспринимавшихся всерьез, и сотнями других раздражавших и пугавших его неудач. Теперь же на фоне настоящего горя все эти «беды» виделись мелочами, слегка подсаливавшими его счастливую жизнь.

И он все ждал этого чертового следователя, из-за которого он не мог по-христиански похоронить свою жену, помянуть ее по-мужски, уложить детей и пойти наконец-то закрыться в администраторской да побыть самим собой – обычным мужиком, у которого отняли жену, любимую им больше жизни.

Дверь их квартиры открылась, вбежала запыхавшаяся дозорная Нина – вдова из соседней квартиры. Взрослых мужчин в поселке было всего восьмеро, поэтому дозор к единственному входу в МегаБанк перекрывали и женщинами. Да и никакой опасности пребывание в таком дозоре не несло: через массивные двери в холл все равно никто проникнуть не мог. Вера не любила Нину за то, что она не раз недвусмысленно набивалась в число жен администратора. А Нина взволнованно протараторила:

– Аркадьевич, там это… следователь из Центра.

Несмотря ни на что, слово «следователь» даже видавшего виды Пруднича заставило вздрогнуть. Об этих сверхлюдях ходили легенды. Их боялись и уважали. Они были наделены огромными полномочиями и обладали почти сказочными способностями. Они были лишены страха и равнодушны к голоду и боли.

Пруднич неуклюже встал и суетливо, опираясь на палку и заваливаясь на корявый протез, покульгал к двери. Ему на миг показалось, что следователь каким-то чудом может вернуть ему его жену. Вере передалось настроение отца, и она тоже поднялась с кушетки и выбежала в холл.

Следователь совсем не был страшен, как это рисовали старшие ребята в своих рассказах. Среднего роста, худой человек, с обычным лицом – не злым и не добрым, просто каким-то неподвижным. По возрасту – как отец, темно-русые волосы с сединой на висках. Форма следователя совсем не бросалась в глаза, как, например, униформа военных или чиновников: серая укороченная матерчатая куртка, серые широкие брюки, затянутые ниже лодыжек. Вот только сапоги были необычные – невысокие из прорезиненной материи; они позволяли передвигаться беззвучно. За спиной – ножны с двумя короткими мечами и рюкзак. Об этих рюкзаках тоже ходили легенды. Говорили, что там лежат сложные, почти волшебные приборы и инструменты, при помощи которых следователи узнают Истину.

Следователь, не поздоровавшись, спокойным властным тоном обратился к Прудничу:

– Идем к месту происшествия. Подробности сообщите там.

Следователь развернулся и вышел, не заботясь о том, успевает ли за ним инвалид. На осмотр трупа и места происшествия ушло не больше часа. Следователя сопровождали два воина из УБР – Ударного Батальона Республики, которых называли убрами, исполнявших в Республике роль спецназа. Но и убры вместе Прудничем и другими жителями МегаБанка стояли вдалеке. Им было видно мерцание фонарика следователя, который то нагибался, то подымался, что-то изучая и осматривая. Следователь ничего не писал, всю информацию следователи складировали исключительно в своей памяти. Потом он подошел к сопровождавшим и сообщил:

– Осмотр закончен, можете хоронить.

Кто-то из мегабанковцев спросил:

– Что там?

Следователь невозмутимо ответил:

– До приведения приговора в исполнение вся информация по происшествию – тайна следствия. Мы уходим.

Пруднич растерянно спросил:

– Как уходите? Куда?

– Приводить приговор в исполнение. Вы остаетесь здесь. Из селения никто не выходит до моего разрешения.

– А если вы не вернетесь?

– Это маловероятно. Но и в этом случае вы не выходите из поселка до прихода другого следователя, который будет выслан, если я не представлю рапорт в течение недели.

Командор поселка Окуневич, который отвечал за оборону селения и был негласным заместителем Пруднича, неуверенно спросил:

– Но вас только трое. Мы можем пойти с вами?

Следователь приглушенно ответил вопросом на вопрос:

– Кто-то не понял, что я сказал?

– Мы сделаем так, как вы скажете, следователь, – вмешался Пруднич, – только найдите тех, кто это сделал.

Следователь едва заметно кивнул, развернулся и, не попрощавшись, ушел вместе с убрами.

На следующий день, после похорон, все собрались в холле, бывшем одновременно столовой и залом совещаний, гостиной и гостиницей для гостей, церковью, учебным классом и библиотекой. Теперь это было местом поминок. На столах – вареная картошка в кожуре, вяленые слизни да бутыли с брагой – нехитрая пажить мегабанковцев. Стандартные слова, тихий разговор. Вера сидела на лавке, на своем месте – там, где она всегда сидела во время праздников. Только вот мамы не было. Вера не притронулась к еде. Она косилась на пустое место на лавке между нею и отцом – там раньше всегда сидела мама. Иногда Вера бросала злобные взгляды на тетю Нину: молодая вдова, которая и до смерти мамы не могла спокойно пройти мимо ее отца, вырядилась на поминки как на праздник, распустила волосы. Она назойливо успокаивала ее отца, то и дело кладя руки ему на плечи и с неестественным сочувствием пыталась «приголубить» детей администратора поселка. А старый Пруднич ничего вокруг не замечал. Он выпивал подливаемую ему Ниной брагу и замирал, уставившись на нетронутый стакан с лежащими рядом картофелинами для его жены.

Мегабанковцы подпили, и теперь гул голосов стал громче. Кто-то вспоминал эпизоды из жизни жены администратора, кто-то разговаривал уже на совсем посторонние темы. Дети начали шалить. Костя подсел к Лизе, они беседовали о чем-то серьезном, хотя вряд ли о его погибшей матери. И если бы не угрюмый администратор да его мрачная дочь, все походило бы на обычный совместный вечер жителей поселка.

Вдруг дозорный сказал одно лишь слово, которое вмиг погрузило холл в тишину:

– Следователь.

Мегабанковцы повставали со своих мест, Пруднич поднял голову.

Следователь вошел в сопровождении тех же убров. Остановившись, он, как всегда, не здороваясь, монотонным канцелярским голосом сообщил:

– Именем Республики! Оглашается приведенный в исполнение приговор. Вчера мною получено сообщение о гибели гражданки Республики, жительницы поселения МегаБанк Анастасии Пруднич. В сопровождении двух солдат Ударного Батальона Республики мною осуществлено выбытие на место происшествия. При осмотре были установлены явные следы ритуального убийства, указывающего на причастность к нему членов секты так называемых чистильщиков. Признаки этого – крестообразное нанесение пяти ударов ножом: в живот, шею, пах, обе груди и в солнечное сплетение убитой, и оставление ритуального ножа в раневом канале в области живота. Осмотром трупа установлено, что раны прижизненны и причинили потерпевшей тяжелые предсмертные страдания. На месте обнаружены средства связывания и кляп, а также следы обуви. В соответствии с параграфом девятнадцать, мною организован поиск сектантов. Средства и методы поиска составляют государственную тайну, оглашению не подлежат и будут мною изложены в письменном рапорте на имя начсота Республики. В действиях преступников содержится состав преступления, предусмотренного пунктами семь и двенадцать параграфа четыреста сорок семь – ритуальное убийство с особой жестокостью. В связи с особой опасностью преступников, а также ввиду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом тридцать восемь, я заочно вынес в отношении них смертный приговор, исполнение которого принял на себя лично и поручил двум сопровождавшим меня убрам. В течение шестнадцати часов нами была обнаружена группа сектантов в количестве шести человек. В ходе скрытого наблюдения была установлена их причастность к убийству гражданки Пруднич, так как детали преступления они обсуждали между собой. Приговор до оглашения был приведен в исполнение. Приговоренные оказали сопротивление, что лишило их права на выбор способа казни. При осмотре казненных установлены дополнительные доказательства их причастности к убийству: наличие ритуальных ножей, совпадение следов обуви с обнаруженными на месте происшествия, обнаруженные при посмертном обыске вещи убитой. В соответствии с параграфом двести тридцать девять, требующим при наличии возможности предоставлять в распоряжение родственникам убитых головы казненных, мною осуществлено расчленение трупов…

Один из убров бросил к ногам мегабанковцев завязанный мешок, по контурам которого было видно, что в нем лежат круглые предметы. Мешковина пропиталась кровью. Несколько женщин и детей, оказавшихся ближе других к казненным, отшатнулись от чудовищного трофея. А следователь бесстрастно продолжал:

– В соответствии с параграфом девяносто четыре вам, потерпевший, предоставляются на опознание вещи убитой.

Следователь, переступив мешок с головами, подошел к столу, небрежно стряхнул разбросанные на нем картофельные лупины и на освободившееся место высыпал из пакета деревянный крестик на бечевке и латунное обручальное кольцо.

– Это ее вещи?

Пруднич рассеянно ответил:

– Ее, кажется… Да, конечно, это вещи моей Насти, я узнаю их.

– Вещи убитой остаются вам. В соответствии с параграфом двести пятьдесят четыре вы имеете право на реквизицию имущества казненных: одежду, обувь, аксессуары, ручную кладь, оружие. Убры объяснят, где найти трупы…

– Не нужны нам их вещи.

– Отказ принят. Оглашение приговора окончено. Именем Республики!

А потом следователь менее сухим голосом добавил:

– С настоящего момента ограничение на выход из вашего поселка снимается. Однако я обязан вам сообщить следующее. По определенным признакам, установленным по результатам расследования, усматривается, что уничтоженная группа является лишь отдельной частью значительно большего по численности преступного формирования, в планы которого, возможно, входит полное уничтожение вашего поселка. В своем рапорте я изложу о необходимости проведения операции по их уничтожению в этой части Муоса, но когда власти Республики примут такое решение и примут ли его вообще, я не знаю. Настоятельно рекомендую покинуть эту территорию до уничтожения клана чистильщиков. До ухода из поселка принимайте исключительные меры предосторожности.

Следователь и его два спутника повернулись и пошли на выход из хранилища. Недоуменные посельчане молча смотрели им вслед.

4

Владимир Пруднич кое-что слышал о чистильщиках: подобную информацию ему, как администратору, передавали из Центра. Чистильщики – так себя называли члены секты, родившейся сразу после Великого Боя. По слухам, основал ее офицер-партизан, переживший эту кошмарную битву с ленточниками. Возможно, ужас этой схватки оставил неизгладимый след в его сознании. Бросившись в религию, посредством психопатичных умозаключений он пришел к выводу, что его миссия – уничтожить все население Муоса, после чего убить и себя. О том, что Последняя Мировая – это предсказанный Библией апокалипсис, думали многие. Но основатель клана чистильщиков пошел дальше: он считал, что скрывающиеся в подземельях грешат, противясь воле свыше, порешившей свести счеты с человечеством. И наступление рая на земле возможно только после смерти последнего живущего на ней. Как не странно, он нашел много единомышленников. Действительно, жизнь в Муосе многие считали адом, а лжемессия предлагал такой простой и понятный способ спасения душ. Они назвали себя чистильщиками – от слов «чистилище» или «чистить». Каждый вступавший в клан давал клятву убивать жителей Муоса, не входящих в клан, вплоть до последнего человека; когда останутся только члены клана – умерщвлять и их; а когда останется последний чистильщик – он должен был умертвить себя. Когда у главного чистильщика спрашивали насчет Москвы и других убежищ, он заверял, что там тоже есть чистильщики, которые делают свое дело.

Кровавый пророк увлек за собой в неметрошные переходы десятки фанатиков. Они выжигали клеймом кресты у себя на лбу – знак принадлежности к клану. Убиение себе подобных было смыслом их существования. Но особо ценимым ими было ритуальное убийство, считавшееся особой милостью к жертве, дававшей ей шанс на воскрешение в раю. Пока ударенный пять раз ритуальным ножом умирал в мучениях, исступленные сектанты прыгали и выкрикивали заклинания, умиленно радуясь агонии умирающего. Захваченным в плен чистильщики обычно предлагали вступить в свои ряды. Для этого надо было лишь выжечь крест у себя на лбу и совершить ритуальное убийство хотя бы одного необращенного. Видя мучения других, многие захваченные пленники соглашались, а после клеймения и участия в ритуальном убийстве у них уже не было пути назад; со временем они пьянели от крови и сами становились полоумными фанатиками. Клан чистильщиков рос и на периферии Республики стал угрозой, сравнимой с угрозой ленточников.

Когда-то Пруднич сообщения о чистильщиках от инспекторов слушал в пол-уха. Ему не думалось, что сумасшедшие кровожадные сектанты появятся где-то рядом и, тем более, что в их руки может попасть кто-то близкий. Пруднич на собрании поселка предложил оставить МегаБанк и уходить в Центр. Там они убедят власти быстрее уничтожить клан чистильщиком, а потом снова вернутся в МегаБанк. Но посельчане не приняли его предложение:

– И что дальше?

– Кем мы там будем?

– Даром кормить нас никто не будет, отправят на необжитые места, и подохнем там с голодухи или от мутантов.

– Да и картошку убирать через месяц уже.

– А тут у нас крепость – такую другую пойди-сыщи в Муосе.

Пруднич хмуро смотрел на своих земляков.

– Ладно. Будь по-вашему. Согласен, что напасть на нас могут только вне МегаБанка. Поэтому с сегодняшнего дня разрешаю выходить из МегаБанка только группами и с оружием. От всех требую предельной осторожности. При малейшей опасности бежать к МегаБанку. Понятно?

Через неделю Пруднич лично пошел в Центр с просьбой найти и уничтожить клан чистильщиков. Он уже не ходил так далеко больше года – на протезе с костылями несколько километров по многоуровневым переходам нужно было идти целый день. Весь разбитый после дороги, он стоял в кабинете перед заваленным бумагами столом инспектора сектора «Юго-Запад», в который входил и поселок МегаБанк. Пруднич, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, умолял чиновника:

– Я прошу вас послать военных и найти клан. Да поймите же вы, в моем поселке двадцать семь жильцов, из них мужиков – семь человек, включая меня.

Он поднял культю и стукнул ножным протезом по полу. Чиновник даже не поднял голову, с показной отрешенностью изучая какой-то документ на столе.

– У нашего поселения мощные стены и дверь, но на нас могут напасть в переходах или даже на Поверхности, откуда мы не сможем добежать до своего убежища…

– Я в который раз объясняю: всем поселением приходите сюда, получите статус беженцев, мы вас заселим на какое-нибудь вымерш… вернее, нежилое поселение, и живите себе на здоровье. Кстати, Восток и Борисовский Тракт после ленточников так и не заселены. Мы готовим группы переселенцев туда. Ну, конечно, жизнь там поначалу не сладкая будет: где-то и потрудиться надо и ленточников недобитых по неметрошным переходам погонять. Но кому сейчас легко?

– Вы не зря оговорились: ни на что, кроме вымершего поселения или анклава в урочище ленточников нам рассчитывать не приходится. А МегаБанк – это хороший, удобный поселок. У нас плодородное поле на Поверхности. Не забывайте, мы исправно платим налог и собираемся со временем даже расширить посадку картофеля.

При этих словах администратора инспектор быстро заглянул в какую-то папку и едва заметно кивнул. Редко какое поселение в последнее время отличалось такой аккуратностью. Ободренный этим, Пруднич заговорил быстрее:

– Ну, хотя бы переселите к нам эдак десять крепких мужиков, и мы организуем оборону сами. Мы справимся – наше поле может прокормить еще с десяток человек… Да и невесты у нас есть.

Пруднич улыбнулся, надеясь, что инспектора эти слова как-то смягчат. Но эффект получился обратный.

– Ну вы и придумали! Невест и у нас – три четверти Муоса, и половина из них – с детьми. Вот таких можем к вам переселить. А мужчины нужны на метрошных линиях: для обороны, для самых важных работ. Да и где вы мужчину неженатого видели? У большинства по две, а то и по три жены, да детей куча. Это только вы у нас такой капризный, видите ли. Однолюба из себя строите, моральный дух подрываете. Короче, так: я знаю, что погибла ваша жена. Поэтому ваша назойливость мною толкуется только как желание свести личные счеты с чистильщиками вопреки интересам Республики. Если вы будете продолжать в том же духе, я сообщу куда следует.

Пруднич в сердцах махнул рукой и поковылял на выход. А инспектор, уже совсем разгорячившись, кричал вслед, перейдя на ты:

– А тебе, Пруднич, я даю два месяца, чтобы женился. Не то время, чтобы трауры по году блюсти. У меня самого две жены: обе старые и нелюбимые. Но я не ною. Республика сказала, что так надо, значит, так надо.

Закрывая дверь, Пруднич обернулся. Инспектор выкатился на инвалидном кресле из-за стола. У него не было обеих ног. Ноги бывшего центровика-военного, ставшего чиновником, остались лежать где-то в куче трупов в гараже Великого Боя.

5

Прошло уже четыре месяца. Чистильщики нигде не появлялись, и МегаБанк стал забывать о трагедии своего администратора. К тому же был собран небывалый урожай картофеля. Излишек продали, и на вырученные муони купили оружие, инструменты, витамины, овощи. Их поселок еще никогда не был таким процветающим. По этому случаю устроили праздник. Кульминацией была раздача муоней. Пруднич, оставив часть муоней на общие нужды в тайничке своей квартиры, остальные решил разделить поровну на каждого жильца. Уже пять лет, как власти Республики ввели денежную систему, запретив натуральный обмен. Якобы это должно было способствовать развитию экономики. Но Пруднич считал это нововведение всего лишь очередной мерой по более скрупулезному выдавливанию налогов из поселений, а заодно попыткой сделать вид, что в Муосе становится все так, как было «До».

Но, несмотря ни на что, раздача денег привела жильцов МегаБанка в неописуемый восторг. Пруднич впервые улыбнулся за последние несколько месяцев, глядя на счастливые лица посельчан, бережно берущих в свои руки маленькие разноцветные ассигнации, по-смешному их рассматривающих, ощупывающих и даже обнюхивающих. Раньше практически все деньги, вырученные от продажи картофеля, тратились на покупку товаров на рынке – поэтому почти никто из мегабанковцев их не держал в руках. Своим намерением раздать деньги он поделился только с командором Окуневичем, и тот во время последнего похода на Вокзал обошел весь рынок и все магазинчики, составив длинный прайс-лист. Теперь несколько мелко исписанных листков ходили по рукам посельчан. Мегабанковцы громко обсуждали предстоящие покупки, приценивались, важно цокая языками, решали, что купить, тут же меняли свое решение, увидев какой-то более нужный товар в списке. Они допоздна смеялись, спорили, шумели. Они впервые могли купить что-то, что было не связано с устранением угрозы голода, болезни или нападения. И казалось, что дальше будет становиться все лучше и лучше.

Прошло еще несколько дней. Несмотря на то, что было поздно, никто в поселке не спал. Все ждали группу, которая была послана в Центр с длинным списком заказов и стопкой муоней, собранных на их оплату. Свет в поселок был проведен, но освещение было только в холле. Вера то и дело подбегала и меняла лучину. Она иногда о чем-нибудь спрашивала засыпающего отца или подбегала к тихо спящей Надьке, чтобы деловито, «как взрослая», поправить ей одеяльце. Она могла бы в холле пересматривать книжки из их поселковой библиотечки, но все они казались какими-то блеклыми на фоне тех невероятных учебников с Поверхности и про Поверхность и фантастических сказок с картинками, которые заказал ей отец на их долю муоней. Вера уже представляла, как она выйдет в холл не с какой-то там библиотечной, а со своей личной книгой, важно сядет за стол и начнет вслух читать. Другие дети тут же подбегут, будут слушать, просить почитать, обсуждать картинки. Она, конечно, даст им, может, даже на общую полку в библиотечке поставит, но потом – когда начитается сама. Костик своей Лизке заказал подарок, но не признается, какой. Даже в общий список его не внес, а записал его на отдельной бумажке и передал Ленке-торговке. Ему тоже неймется, он то и дело подходит к двери и выглядывает в нее, надеясь, что Лизка тоже выглянет из двери напротив.

Вдруг в дверь хранилища постучали. Дозорная радостно закричала: «Возвращаются!». Поселковцы, услышав стук, и без этого сообщения уже выбегали из своих жилищ к входу в хранилище. Открыли массивную металлическую дверь. Ленка-торговка и четверо из торговой группы, предвкушая радость дарить другим радость, весело заталкивали тележки с большими баулами. Старый Пруднич, пропустив выбегающих Веру и Константина, остался у входа наблюдать со стороны картину продолжающегося праздника на их станции.

Глухие щелчки – кто-то нажал на спусковые крючки арбалетов. Старый Пруднич понял это, еще прежде чем упала Ленка-Торговка и закричали другие посельчане.

– Дверь! Дверь закрывайте! – проорал Пруднич.

Но как раз на пороге стояла тележка и лежала Ленка с торчащими из спины стрелами. Пока выталкивали тележку и втаскивали Ленку, прозвучал еще один арбалетный залп. Двое мегабанковцев свалились у двери, и в тот же миг дюжина волосатых чистильщиков с выжженными крестами на лбах налегли плечами в почти закрывшуюся дверь. Пруднич закричал:

– Держите дверь! Вера, Костя, назад!

Вера остолбенела, Костя схватил ее за руку и потащил в квартиру. Отец с мечом в руке выходил из квартиры. Он быстро сказал Косте:

– Ты знаешь, что делать.

Он поковылял к двери в хранилище, неуклонно открывающейся внутрь холла.

Окуневич вырвал меч из руки убитой дозорной и сделал несколько резких выпадов в сторону чистильщиков, пытавшихся просунуться в щель. Один из них с рассеченным животом ввалился внутрь как раз у дверного косяка, забрав надежду замкнуть дверь. Стойки с оружием стояли в другом конце холла, добежать до них – несколько секунд. Но этих нескольких секунд у мегабанковцев не было – если дверь распахнется, чистильщики ворвутся в холл. Мечи и арбалеты были у торговой группы, но все они были убиты и лежали на полу, придавив свое оружие. Пруднич подошел к расширяющейся щели. Он увидел, что чистильщиков за дверью толпилось больше, чем жильцов МегаБанка. Они с отрешенными лицами шли выполнить свою сумасшедшую миссию. Пруднич с ходу вогнал меч в шею самому здоровому из них. Но достать меч из трупа ему было не суждено. Сразу два вражеских клинка рубанули по его туловищу, и он рухнул на пол. Гибель администратора сломила дух оборонявшихся. Они отпрянули от двери. В течение нескольких секунд их повалили на землю и вязали наводнившие холл чистильщики.

6

Несколько лет назад отец подозвал еще совсем маленького Костю и показал ему на тайный лаз в их квартире. Это была вентиляционная шахта, расположенная за выступом стены. Жерло шахты находилось над полкой, на которой была сложена разная домашняя дребедень. Шахта была неширокой, но ребенок и даже подросток туда мог влезть. Шахта уходила на метра четыре вглубь стены, вернее, вглубь другого помещения хранилища, а потом изгибалась и отвесно шла вверх.

После убийства матери отец снова напомнил Косте об этой шахте и сказал:

– Если что случится, хватаешь Настю и Веру и туда. Ждете, пока не минует опасность.

– Какая опасность, папа?

– Какая-нибудь.

Как только Костя и Вера вбежали в квартиру, парень сразу бросился к Надиной кроватке, схватил ребенка на руки и подтолкнул Веру к полкам. Он показал Вере шахту и потребовал, чтоб она лезла в нее. Вера медлила, и тогда он ее больно схватил одной рукой за ногу и подсадил так, что девочка почти юркнула внутрь шахты. Костя попытался втолкнуть в шахту Надю. Но Надя начала вырываться и плакать. Она громко кричала, не оставляя никакого шанса спрятаться им всем. В это время чистильщики уже вязали поселковцев в холле, а трое из них, услышав крик, направлялись в квартиру Прудничей. Костя выругался, держа в одной руке Надю, схватил со стены сделанную ему отцом легкую саблю и в отчаянной попытке прорваться из поселка побежал в сторону холла. Трое чистильщиков преградили ему путь. Он замахнулся саблей. Чистильщик парировал удар, сабля вылетела из рук Кости. Костю вместе с Надей схватили и вытащили в холл.

Вера смутно помнит, что происходило дальше. Она слышала, как чистильщики бегали по квартире, задевая мебель. Потом в течение нескольких часов они совершали свой кровавый ритуал в холле. Под дикие крики приносимых в жертву они исступленно орали бессмысленные молитвы, дико ухали и танцевали над жертвами. Она слышала плаксивый голос тети Нины, ее крик, потом снова ее причитания. Вера тихонько выла, лежа на животе в шахте. Ей было страшно. Она отказывалась верить в то, что происходит. Она надеялась, что все это – дурной сон, сейчас Костя, смеясь, ее достанет из этой шахты, и они пойдут рассматривать долгожданные покупки. После долгой экзекуции чистильщики собрали продукты, вещи, оружие и ушли. Наступила тишина. Такой тишины в МегаБанке Вера не помнит. Всегда, даже ночью, кто-то храпел, шуршал, шептался, чем-нибудь скрипел. Сейчас Верино дыхание, усиливавшееся эхом вентиляционной шахты, было единственным звуком в этом безмолвии.

Вера боялась покидать свое убежище. Даже в этой тишине она продолжала лежать в шахте и, в конце концов, заснула. Проснулась от того, что затекли руки и ноги. Еле-еле выползла из шахты. В ее квартире было все как всегда: как будто отец с Костиком пошли на ужин в холл, а Надю забрала на время соседка. Ноги не шли к входной двери, потому что Вера знала, что за ней кончается ее детство. И все же она осторожно приоткрыла дверь. Дальше Вера ничего не помнила…

Она не помнила, когда пришли торговцы. Слава об урожае в МегаБанке разошлась по этой части Муоса, и они спешили реализовать внезапно разбогатевшим посельчанам кое-какой товар. Дверь МегаБанка была закрыта, но не заперта. Возле нее толпились червеподобные падальщики, и то, что они не вползли внутрь, означало, что там есть еще кто-то живой. Торговцы, спугнув падальщиков, вошли внутрь и увидели чудовищную картину самого страшного из известных в Муосе ритуальных убийств. И девочку, которая молча сидела возле трупа однорукого и одноногого мужчины, держа на руках убитого ребенка. Неизвестно, сколько девочка провела времени среди уже начавших разлагаться трупов. Но, когда ее пытались забрать, она, как звереныш, вырывалась, царапалась, кусалась и кричала. Они просто побоялись, что крик девочки привлечет тех, кто устроил это побоище, и поэтому оставили ее. Торговцы немедленно вернулись на станцию и сообщили об обнаруженной находке.

Следователь и группа убров через несколько часов прибыли в МегаБанк. Следователь, закончив осмотр места происшествия, просто спросил у Веры:

– Идешь с нами?

Девочка узнала следователя. Она молча поднялась, пошла и не отходила от него всю дорогу. Командир убров спросил:

– Полковник, не надо, чтоб ребенок шел с нами. Давайте я пошлю кого-нибудь из солдат отвести ее к ближайшему поселению.

– Я без него не пойду, – резко сказала Вера, схватив следователя за руку.

Следователь вырвал руку, но с офицером не согласился:

– Пусть идет с нами. Мы не можем разбрасываться солдатами.

Офицер остался при своем мнении, но промолчал. Со следователями в Республике не спорил никто.

7

Они шли долго. Следователя не заботило, успевает ли за ним маленькая спутница. Поэтому большую часть пути ее несли на руках убры, передавая друг другу. Следователь шел первым, метрах в тридцати от остальных. Его шагов не было слышно – умение бесшумно передвигаться было одной из многих способностей следователей. Он внимательно осматривал все, что видел под ногами, на стенах и над головой. В какие-то моменты он останавливался, всматриваясь в какие-то следы или знаки на стенах. Убры тоже останавливались – никто не смел подойти к следователю, когда он ведет осмотр. Потом он сделал знак рукой, и отряд подошел ближе. Следователь тихо, почти шепотом, объявил:

– Именем Республики. Мною вынесен приговор в отношении неопределенного числа членов клана чистильщиков, совершившего нападение на поселение МегаБанк. В связи с особой опасностью преступников, а также ввиду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом семьдесят четыре приговор выносится заочно и будет оглашен после приведения в исполнение. Исполнение приговора принимаю на себя лично и поручаю вам. В соответствии со вторым примечанием к параграфу четыреста сорок семь приговорены все члены клана независимо от их участия в нападении на поселение МегаБанк. Приговоренные, которые не будут оказывать сопротивление и явным образом заявят о добровольной сдаче, имеют право на выбор способа умерщвления. Всем все понятно?

Следователь выхватил из ножен за спиной два коротких меча, в порядке разминки осуществил несколько молниеносных взмахов и, словно хищник, пригнувшись, бесшумно направился вперед по коридору. Командир убров зачем-то дал в руку Вере небольшой раскладной ножик и, отходя, коротко ей сказал:

– Остаешься здесь.

Сначала Вера оставалась на месте, но, как только убры выключили фонари, Вера оказалась во тьме и чуть не закричала. Кое-где слегка светились подземные растения, и Вере казалось, что это чистильщики хищно смотрят на нее. Она побежала за ушедшим отрядом, то и дело спотыкаясь и ударяясь плечами о стены. Она услышала шаги убров: они старались, но не умели передвигаться так бесшумно, как следователь. Потом увидела слабое фосфоресцирующее свечение от сложенных вместе нескольких светящихся грибов, называемых светляками. За этой кучей живых светильников валялись три трупа – уничтоженный дозор чистильщиков.

Она бежала дальше, к свету в конце прохода. От стука сердца и крови в висках, от своего надрывного дыхания и топота она не слышала звуков схватки. Вера остановилась только когда оказалась в большом помещении, похожем на холл МегаБанка, только еще больше. В центре горел костер, вокруг костра шла битва. Вера не убежала, а лишь крепче сжала в руках подаренное солдатом оружие. Мертвые и умирающие чистильщики валялись возле костра – там, где их застали убры. Живых было еще много, больше, чем воинов спецназа. Но это были в основном женщины и подростки. Они неумело отбивались от теснивших их в угол солдат и падали на пол, один за другим. Вера сразу различила метущуюся тень следователя, который, вертя мечами, раз за разом делал безошибочные смертельные выпады. Наконец, все было кончено. В маленьком Верином сердце не было никакой жалости к тем, кто разрушил ее детство; ее жалость навсегда осталась в холле МегаБанка. И она, не отрывая глаз, внимательно смотрела на следователя.

После того как пал последний вооруженный чистильщик, из угла к середине помещения за волосы вытащили сдавшуюся женщину. Она умоляла:

– Пощадите, простите. Я не с ними… Они меня заставили… Я прошу вас.

Вера узнала ее по голосу. Лицо с затекшими глазами и распухшим от недавнего клеймения гноящимся лбом мало походило на того человека, кому принадлежал этот голос. Вера спросила:

– Тетя Нина? Вы?

Она не могла поверить увиденному. С детьми тети Нины – Сашей и Машей – она часто игралась в холле и у себя дома. Их трупы она видела среди убитых, а на отсутствие их матери она не обратила внимание. Но неужели тетя Нина, которая почти стала ее приемной матерью, согласилась быть чистильщиком? Значит, она тоже убила кого-то из мегабанковцев. Может быть, Костика или Надю… или своих детей? Тетя Нина Вере никогда не нравилась, но она никогда бы не подумала, что та могла пойти на такое. Приговоренная узнала Веру:

– Верочка, доченька… Скажи им… Прошу тебя…

Вера молчала. Следователь зачитал приговор и предложил казнимой выбрать способ умерщвления. Та только кричала:

– Пощадите! Не убивайте! Я никого не убила, клянусь вам…

Следователь, сославшись на какой-то параграф, заявил:

– … при отказе казнимого выбрать способ казни выбор остается на усмотрение следователя. Вам не будет больно.

Он взял женщину за шею. Та схватила руками его руку, но тут же обмякла. Через несколько секунд все было кончено.

Затем следователь потребовал осмотреть помещение. Командир спецназа слегка ткнул мечом ворох тряпья под топчаном, и оттуда выскочил мальчик. Он бросился к выходу, туда, где стояла Вера, но командир схватил его и отбросил к стене. Мальчик поднял с пола меч кого-то из убитых чистильщиков и, неуклюже держа его в дрожащих руках, вжался в стену. Командир, стоя перед мальчиком, сказал:

– Брось меч.

Мальчик не пошевелился. В отблесках догорающего костра Вера видела его лицо. Мальчику было лет двенадцать. Грязные волосы клочьями свисали до плеч. Сквозь грязь на давно немытом лице проступало клейменое распятие на лбу. Губы у него тряслись – он знал, что его ждет смерть. А командир убров медлил:

– Меч брось, говорю.

Командир тоже знал, что мальчик будет казнен. Но он не хотел быть палачом. Несколько секунд следователь наблюдал это со стороны, потом подошел к убру и спокойно потребовал:

– Отойди!

Тот покорно отошел, а следователь сделал два молниеносных взмаха, и рассеченное тело, оставляя кровавый след, сползло по стене. Следователь повернулся к убру и бесстрастно выговорил:

– Еще немного, и я бы расценил ваши действия как неподчинение приговору следователя и возбудил бы дело в отношении вас. Какой вы пример подаете своим солдатам?

Командир убров молчал.

8

Они возвращались тем же путем. Поначалу чувство справедливого возмездия приглушило Верину боль, но когда они проходили мимо МегаБанка, весь ужас необратимой утраты навалился на нее с новой силой. Она стала плакать. Папа ей говорил: «Когда тебе грустно – молись. Когда тебе страшно – молись. Когда не можешь молиться – молись». Вера, всхлипывая, стала шептать молитву, сжимая в ладошке висящий у нее на шее крестик.

Следователь шел уже не впереди, а вместе со всеми. Услышав Верин шепот, он холодно спросил:

– Что ты делаешь?

– Молюсь.

– Кому?

– Богу.

– Какому богу? Тому же, которому молятся чистильщики?

– Нет, тому, которому молится… молился мой папа.

– Твой папа и чистильщики молились одному богу, читали одну Библию, носили одинаковые кресты и метили попасть в один и тот же рай.

Вера молчала. Недетские мысли медленно ворочались в ее голове. До сих пор она на веру принимала все, что ей говорил папа. Но папа часто ей говорил «не знаю». Следователь, похоже, знает все. Папа не смог защитить маму, сестру, брата, себя и всех, кто жил в поселке. Папа часто ошибался. Значит, он мог ошибаться и во всем остальном. Следователь, конечно, не ошибается никогда – он просто не способен допускать ошибки. Как мог Бог услышать молитвы чистильщиков и уничтожить их поселок? Значит, Бог помогает чистильщикам или… Следователь точно знает все. Вера резко спросила:

– Мои мама и папа в раю?

Следователь молчал.

– Ответьте, Бог есть?

– Нет.

– А что есть? Ведь кто-то помогает вам убивать чистильщиков. Что-то же есть такое?

– Есть! Сила и Закон!

Спокойные и уверенные слова следователя мигом выжгли в Верином сердце и без того сомнительную надежду увидеть «где-то там» своих родных. И все же ей стало спокойней. «Сила и Закон» – такие простые и вместе с тем мощные слова. Вера дернула со всей силы крестик, висевшей на ее шее на бечевке, имеющей множество узелков. Бечевка была ветхой, несколько раз рвалась раньше. Она сначала хотела выбросить крестик. Но потом, посмотрев на эту незамысловатую деревянную поделку, которую когда-то для нее, еще совсем крохотной, сделал отец, передумала. Она сунула крестик в карман и тут же нащупала ножик, подаренный ей убром, – предмет более ценный и придающий реальную уверенность, в отличие от этого деревянного перекрестья. С разрывом бечевки она порвала со всеми своими сомнениями и неожиданно сказала идущему рядом мужчине:

– Я хочу быть такой, как вы.

– Какой?

– Я хочу быть следователем.

– Женщины не бывают следователями.

– Я буду следователем, – уверенно сказала Вера.

– Хм-м… Посмотрим, – ответил следователь, прибавив шаг и дав тем самым понять, что больше не желает общаться с девчонкой.

* * *

– Куда мы идем? – спросила Вера, еле поспевая за следователем. Час назад он о чем-то переговорил с командиром убров и, забрав девочку, отделился от основного отряда. Они шли тесными переходами.

– Я веду тебя к своему знакомому. Ты же не хочешь в приют?

Вера, поборов стеснение, попросила:

– Сделайте меня своей дочкой.

– У следователей не бывает дочек.

– Как нет дочек? А сын у вас есть, или жена?

– У следователей не бывает ни сыновей, ни жен, ни дома. Не отставай…

– А что есть у следователей?

– У следователей есть Сила и Закон.

Следователь второй раз произнес эту магическую формулу.

II

Диггеры

1

Следователь привел Веру на стоянку кочевых диггеров. Бригадир Антончик был удивлен поступком следователя:

– Кто тебе этот ребенок?

– Никто.

– Поясни.

– Ее родителей и весь ее поселок убили чистильщики.

– Они уже и на поселки нападают?

– Их становится все больше.

– Сначала ленточники, теперь чистильщики…

– Но вы ж не вмешиваетесь.

– Ты знаешь наши взгляды.

– Они неправильные…

Антончик примиряюще перебил следователя:

– Все-все… Не будем начинать старый спор. В конце концов, Республика оставила свободу диггерам, и мы к тому же являемся союзниками Республики.

– Это так, но в Республике бытует мнение о необходимости отмены этой свободы и принудительного присоединения бригад.

– По-моему, ты преувеличиваешь. Республика должна помнить, какую цену диггеры заплатили за победу в Последнем Бое.

– Во всяком случае, я это помню. Кстати, эту битву Последним Боем продолжают называть только диггеры. У нас принято называть ее Великим Боем, потому что он оказался далеко не последним. Ведь даже вы до сих пор воюете с ленточниками.

– Ленточники когда-то напали на нас. Мы знаем, что они угрожают Муосу, и поэтому по возможности истребляем их до сих пор. И ленточников мы не считаем людьми, людьми мы считаем тех, кем они были до вселения червей. И каждого убитого мы отпеваем – не ленточника, а того человека, которым он был до того, как стал ленточником. Но воевать с кем-то еще – нет! Диггеры – миролюбивый народ, мы ценим свободу, свою и чужую, и не хотим какой-то новой войны.

– Очень похвальный гуманизм, если не учитывать, что чистильщики вырезали весь поселок этого ребенка. Они не остановятся ни перед чем. И их становится все больше.

– Что ты сделал с этими чистильщиками?

– Казнил.

– Всех?

– Всех до одного, в соответствии с параграфом…

– Да не начинай ты мне свои параграфы пересказывать. Ты мне лучше скажи: среди тех, кого ты убил, все вступили в чистильщики по доброй воле или кого-то запугали, заставили?..

– Я тебе отвечу: в поселке девчонки было три десятка жителей. Они защищались, хотя их было меньше. Многих взяли в плен. Они приняли смерть, не дав поставить себе на лбу клеймо. И только одна переметнулась к ним. Ты, может быть, слышал: чтобы стать чистильщиком, нужно кого-то убить. Так вот, она это сделала, сделала с кем-то из своих соседей, а может быть, и родных. У нее что, не было выбора? Она чем-то отличалась от тех, с кем до этого ела хлеб?

– Это частный случай…

– А сейчас не то время, чтобы разбираться по каждому случаю: частный он или общий. На это и есть Закон! Перед ним все равны.

– А если бы меня затащили в чистильщики, ты б и меня убил?

– Тебя, Антончик, непросто убить. Но я бы постарался. И я уверен, что, стань я ленточником, ты бы сделал то же самое.

– Хм-м… Ну а девчонку ты ко мне чего привел? По Закону ты ее вроде в приют должен отвести.

– Она хочет стать следователем.

– Ты смеешься?

– Когда меня последний раз смеющимся видел?

– Но она же совсем ребенок. Да и не припомню я что-то женщин-следователей.

– В ней что-то есть.

– Хорошо. Ну а от меня ты что хочешь?

– Научи ее драться, научи слушать переходы, научи всему, что умеешь сам…

– …чтобы она стала жрицей Закона, похожей на тебя? А если она потом не захочет идти за тобой; если она пожелает продолжить путь диггера?

– У нее останется выбор.

– Хорошо, друг… Постой, у тебя, кажется, не должно быть друзей… Хорошо, следователь, я постараюсь в нее вложить все, что могу. Вот только за привитие трепетной любви к Закону не ручаюсь.

2

Судьба свела нынешнего следователя Республики и бригадира диггерских бригад в пекле Великого Боя, сделав из тогдашних курсанта военных курсов и юного диггера двух боевых напарников. Кроме молодости, между ними не было ничего общего. Один начинал бой в центре строя землян в самом гараже, второй – в составе отряда диггеров в тылу ленточников. Через несколько часов кровавого ужаса, когда ленточники побежали из гаража, для них двоих все только начиналось. Оба оказались в одной из нескольких стихийно создавшихся групп преследования, в которые влились те немногие, кто остался живым и не покалеченным. И это преследование отчаянно сопротивлявшихся ленточников длиною в сутки для них было страшнее самого Великого Боя. Из группы выжили только они двое. Выжили и продолжали, сражаясь бок о бок, а порою и спина к спине, уничтожать ленточников до тех пор, пока оба не упали от усталости.

Они не стали друзьями – это определение было бы здесь неуместно. Они не считали себя должными друг другу. Они никогда потом не «поминали былое». После Великого Боя они встречались считанные разы, да и то почти не общались. Они не рассказывали друг про друга кому-то еще. Просто для двух молодых людей разных культур и разного мировоззрения, прошедших плечом к плечу через горнило смерти длиной в сутки, но не знавших друг о друге ровным счетом ничего, жизненной аксиомой стало абсолютное доверие друг другу. Доверие, не засоренное ни одним словом о доверии, дружбе и преданности. Они прекрасно понимали, что жизненные пути перед ними лежат разные, может быть, диаметрально противоположные. Но, если бы случился новый Великий Бой, каждый из них принял бы его со спокойствием, только бы оказаться в этом бою рядом друг с другом.

Для того чтобы встретиться с Антончиком, следователь привел Веру в Ментопитомник. Два дня, пока ждали прихода его бригады, Вера неприязненно осматривала это поселение диггеров с таким странным названием. Оно располагалось в бомбоубежище одного из факультетов Академии МВД в районе Степянки. По легендам, курсанты милицейской академии, в большом количестве спустившиеся под землю в день начала Последней Мировой, сразу же принялись устанавливать законность в подземельях. Благо, оружия у них было предостаточно. Они уничтожили несколько банд, поддерживали порядок и приостановили скатывание к дикости населения неметрошных поселений этой части Муоса. Ко второму году они уже подчинили себе все поселения Автозаводского и Партизанского районов. Но со временем безмерная власть растлила новоиспеченных блюстителей порядка. Управление скатилось к деспотизму, порядок гипертрофировался в беспредел. Одними из первых они вышли из-под контроля президентской власти. И уже через пару лет между экс-курсантами произошел серьезный раздор. Раздел власти между двумя группами перерос в открытый конфликт и закончился тотальной перестрелкой прямо в бомбоубежище. Число блюстителей закона после этой войнушки сократилось в разы. Уставшие от милицейского беспредела поселения, воспользовавшись ситуацией, захватили бомбоубежище. Выжившие курсанты милицейского вуза бежали и рассеялись по Муосу. В память о них осталось одно пренебрежительное название, которое потом стало просто названием без смысла. Ментопитомник переходил из рук в руки и после поднятого Великой Марго сопротивления стал столичным поселением свободных диггеров.

Ментопитомник – длинное и узкое помещение. До Последней Мировой бомбоубежище использовалось как тир. Даже сейчас на стенах кое-где просматривались облупленные изображения устройства пистолета Макарова и надписи о правилах стрельбы из него. Ментопитомник был стационарным жилищем оседлых диггеров, а также временной стоянкой для диггеров кочевых. Постоянно здесь жили диггеры из числа ремесленников, фермеров, лекарей, те, кто еще (или уже) не мог передвигаться в составе кочевых бригад по малолетству, старости, болезни, а также беременные и кормящие женщины. В поселке имелись некие подобия лазарета с роддомом и детского сада, где до пятилетнего возраста жили дети уходивших в кочевья диггеров. В примыкающих к бывшему тиру помещениях располагались кузнечная и скобяная мастерские, ферма по выращиванию свиней, которых кормили собранными в переходах лишайниками.

Вера, привыкшая к красиво украшенному жилью, к наличию в квартире хотя бы небольшого количества мебели и личных вещей, не могла поверить, что она находится в жилом поселении. Здесь не было ни одного стула, стола, кровати. Несколько небольших матрацев на полу для новорожденных и совсем уж маленьких детей – тех, кого еще не научили управлять своим телом. Даже старики и больные лежали на голом полу. Только на стенах имелось что-то из «обстановки»: вбитые штыри и гвозди с висящими на них рюкзаками диггеров и несколько рядов полок с медикаментами, медицинскими инструментами, небольшим количеством посуды, книг, юбок – и все.

Таким же аскетизмом отличались и сами диггеры: ничего кроме юбок, секачей и рюкзаков с небольшим запасом еды и необходимых инструментов. И светящиеся грибы – эти фантастические порождения подземелий постъядерного мира. Светляки – так называли в Муосе эти похожие на плюшки полушария без корня – давали тусклый неоновый цвет и придавали освещаемым ими помещениям и людям какой-то нереальный призрачный оттенок. Именно этот свет привлекал к себе излюбленную пищу светляков – насекомых и слизней. Бедняги, словно завороженные невиданным свечением, заползали на гриб и сидели там, не замечая, как постепенно обволакиваются губчатой плотью светляка. Грибы лежали на полу и на полках, и фиолетово-голубой цвет делал помещение еще более холодным и неуютным. А «фиолетовые» диггеры обоих полов в коротких кожаных юбках казались Вере порождениями преисподней.

Вера не понимала, как так могут жить эти люди. Своим детским умом она поставила обитателей Ментопитомника по развитию намного ниже уровня жителей ее родного МегаБанка, исходя из простого сравнения внешнего вида поселений и их обитателей. Ей казалось, что они – хуже диких диггеров, потому что даже у тех была одежда, какие-то украшения-побрякушки.

На детей в их небрежных кожаных юбках, затянутых кожаным пояском на талии, она смотрела высокомерно. Ей казалось, что они должны с восхищением смотреть на ее льняной комбинезон с разноцветной вышивкой. Коротко остриженные девчонки-диггерши не могли не завидовать ее русым волосам, затянутым разноцветной тесемкой в хвост, спускающийся ниже лопаток. Но взрослым диггерам было ровным счетом все равно: они не обращали на Веру и ее одежду никакого внимания. А малолетние дети, не видевшие людей в таких одеждах, рассматривали ее как странно вырядившееся пугало. Это еще больше бесило Веру и заряжало ее неприязнью к полуголым полудикарям.

Вера тогда еще не понимала, что именно диггеры наиболее жизнеспособны в условиях Муоса. Интуитивно они шли по буддийскому пути избавления от страданий путем отказа от желаний. Если весь Муос цеплялся за малейшую возможность отвоевать у жестоких подземелий и Поверхности хоть часть тех возможностей, которые были доступны человечеству до Последней Мировой, то диггеры решали проблему недоступности большинства благ другим способом – они отказывались от них.

3

Уходя, следователь сухо напутствовал Веру:

– Хочешь быть следователем – сначала стань диггером. Не выдержишь – попросишь Антончика, он тебя переправит ко мне, я тебя передам в приют и для тебя все закончится.

Антончик принял Веру в свою бригаду. Он был старшим мужчиной в бригаде, ее бригадиром и бригадиром бригадиров диггерских бригад. В их бригаде, кроме Антончика, было трое мужчин, двенадцать женщин и семеро детей. Несмотря на то, что только единицы мужчин-диггеров вернулись с Последнего Боя, диггеры не приняли многоженства.

Кочевая бригада Антончика была флагманской. Они ходили по всему Муосу, встречались с другими бригадами, разносили новости, координировали действия. Если оседлые диггеры, подобные жителям Ментопитомника, имели аскетичное подобие дома, то у кочевых диггеров дома не было вообще. Они постоянно двигались, не оставаясь больше пары дней на одном месте. Правда, за время постоянных блужданий по Муосу у них появились десятки стоянок, где они чаще всего оставались на отдых на один-два дня. От других подземелий эти стоянки отличались лишь сравнительно большей безопасностью, но даже малейших мер к их обустройству диггеры не предпринимали.

По мере продвижения диггеры собирали слизней и лишайники, которыми питались. Кое-какие припасы они брали в свои рюкзаки из поселений оседлых диггеров. Кое-что подрабатывали проводниками при сопровождении республиканцев и жителей свободных поселений, а также при транспортировке через Муос их грузов.

И они все время учились: учили наизусть Поэму Знаний, тренировали тело, обучались рукопашному бою. Вера еще в Ментопитомнике запомнила, что больные и старые диггеры и даже беременные диггерши изучали Поэму и делали посильные упражнения, как будто в этом заключался смысл жизни.

После относительно сытой оседлой жизни в МегаБанке, где имелись теплая кровать, любимые вещи и свободное время, Вере было нестерпимо тяжело в бригаде. Ей дали кожаную юбку, выбросив, несмотря на ее протесты, ее красивую одежду. Антончик и старшие диггеры учили ее владеть своим телом, чтобы не чувствовать холода, а она ночами стучала зубами, лежа на голом бетоне, или украдкой подыскивала себе кусок картона или ветоши, чтобы хоть как-то укрыться. И все равно не могла заснуть. Ее учили перераспределять энергию тела, а у нее перед глазами плыли большущие вареные картофелины с мегабанковского поля. Ее заставляли наизусть учить Поэму Знаний, а ей хотелось рассматривать книжки с картинками, которых здесь не было, или просто посидеть в тишине, чтобы ее никто не трогал. От многокилометровых переходов босиком по переходам, многие из которых были подтоплены, у нее потрескались и болели ноги. Она плакала по ночам, не в силах больше терпеть такие лишения. Иногда она впадала в полудрему, и ей виделись мама, папа, Костик, она с ними разговаривала, жалуясь на свою жизнь; а они смеялись и говорили, что им уже хорошо.

Через месяц Вера сорвалась. Она нашла вблизи одного из селений кем-то брошенное или потерянное облезлое пальто. Как назло, часом раньше они проходили по полузатопленному коридору, и Вера сильно вымокла в холодной воде. Она укуталась в это пальто. Приятное тепло разливалось по телу. Настроение подымалось. Вера не обращала внимания на удивленные взгляды диггеров.

– Сними это, – потребовал Антончик.

– Зачем?

– Сними это, или ты потеряешь все, что постигла.

Вера не понимала, о чем говорит бригадир:

– Я ничего не постигла.

– Если бы ты ничего не постигла, ты бы давно умерла от голода или простуды. Я тебе еще раз повторяю: сними это! – бригадир потянулся, чтобы схватить за воротник, но Вера отпрыгнула от него и истерично закричала:

– Отстань от меня, отойди! Я его нашла – оно мое! Что хочу – то и буду носить!

Диггеры остановились и молча наблюдали за Верой, а та еще больше разошлась:

– Что смотрите? Как вы надоели мне со своей тупой поэмой и дурацкими упражнениями! Я есть хочу, я мерзну, мне надоело ходить!

Вера бы и дальше кричала, но Антончик развернулся и пошел. Диггеры спокойно следовали за ним. Вера осталась одна, глядя вслед уходящим диггерам. Сделав усилие над собой, она сняла пальто и бросила его под ноги. Она догнала цепочку уходивших диггеров и, опустив голову, пошла за ними.

Вера старалась не смотреть в глаза диггерам. Антончик сам подошел к ней и, положив ей на голову руку, тихо сказал:

– В ближайшем поселении Республики я тебя передам местному администратору. Там разыщут следователя, и он тебя где-нибудь пристроит.

На минуту Вера представила себе уютную приютскую комнату с веселыми добрыми детьми, где у нее будет теплая постель, настоящая еда; где она сможет учиться по учебникам и потом стать ученой, исполнив мечту своего отца. Но потом в ее памяти всплыло мрачное лицо следователя. Нет! – она просто не сможет смотреть ему в глаза. Нет-нет! Только не это. Вера стала умолять бригадира:

– Антончик, прости меня, прости, пожалуйста. Только не прогоняй меня. Мне нельзя туда. Мне с вами надо.

Антончик не поменялся в лице, тогда Вера обратилась к остальным:

– Я вас очень прошу: простите меня. Вот увидите: я стану диггером, не прогоняйте меня.

Антончик серьезно сказал:

– Ты сегодня в переходе подняла крик. Нам повезло, что нас не услышали враги или хищники. Следующая такая истерика может стоить жизни всем нам.

Он повернулся и пошел дальше. Вера, опустив голову, поковыляла за ним.

4

Вера с неприязнью смотрела на других детей-диггеров, которые, как будто издеваясь над нею, отлично высыпались, наедались несколькими слизнями и могли часами с воодушевлением учить и повторять Поэму. К ней дети относились, казалось, равнодушно. Однажды, вмиг проглотив свою порцию слизней во время привала, она забилась в угол поплакать. Вера, откинувшись спиной к стене, смотрела на вытянутые распухшие ноги, думая, что не сможет больше на них встать. К ней подошел Жак. Парень был старше ее года на четыре; у него уже висели на поясе-юбке два секача, и он уже имел кличку. Со стародавних времен диггеры с момента посвящения во взрослые брали себе клички и никогда уже не произносили в общении друг с другом имен.

Жак присел возле Веры, положив себе на колени ее ноги. Она хотела психануть и отдернуть ноги, но ловкие пальцы сильных рук уже делали какие-то невероятные движения, «пробегая» по ее икрам. Боль проходила. Казалось, что Жак выдавливает из ее ног боль и усталость. Заглянув в удивленное Верино лицо, он сообщил:

– Меня мать этому научила.

Вместо благодарности Вера быстро поднялась и рявкнула:

– Отстань.

Жак медленно встал и пошел к другим диггерам. А Вера больно закусила себе губу. Она кляла себя за то, что оттолкнула единственного человека их племени, первым заговорившего с нею. Пересилив себя, она подошла к юноше и спросила:

– Как вы все не чувствуете голода и холода? Научи меня этому.

– А кто тебе сказал, что мы их не чувствуем? Мы же обычные люди.

– Но по вам этого не заметно.

– Так сделай, чтоб и по тебе заметно не было. Ты пойми, мой желудок, так же как и твой, хотел бы, чтоб в него запихнули больше еды. Мое тело, так же как и твое, не прочь понежиться в тепле. Но дух диггера сильнее тела. Диггеры переступают через себя, не допуская себе никаких слабостей. Это – залог нашего выживания. Мы игнорируем свое тело. Со временем, если поймешь главное, ты научишься выключать в своем теле то, что тебе не нужно или что беспокоит. И еще, чтобы в голове не застревали мысли о еде, мозги надо постоянно прочищать другими мыслями.

– Это как?

– Ну вот ты зачем к нам пришла? Я так думаю, в приюте тебе было бы лучше.

– Меня следователь к вам привел, чтобы я научилась всему, что умеете вы.

– Значит, эта мысль должна быть у тебя главной. Ты должна подыматься и засыпать с одной мыслью: научиться, научиться, научиться. Учи поэму, учись отключаться, учись управлять собой. Со временем начнешь учиться бою с секачами.

Вера сказала:

– Прости меня за грубость.

– Забудь. Я вижу, что тебе тяжело. В диггеры в таком возрасте редко кто приходит. А если и приходят, то почти никто не остается… или не выживает.

– Ты поможешь мне выжить?

Жак кивнул.

Диггеры – сами по себе народ дружелюбный. Но у Веры появился в их бригаде самый настоящий друг. Он относился к ней как старший брат. Иногда ей казалось, что Жак – это перевоплотившийся Костик. Антончик пообещал следователю, что лично будет заниматься с Верой. Но она его сторонилась, зато потянулась к Жаку. Жак был еще юным, но уже достаточно опытным диггером, и поэтому Антончик охотно перепоручил ему обучение Веры.

По совету Жака Вера сконцентрировалась на мысли о том, что ей надо быть готовой к приходу следователя. В том, что он за ней рано или поздно придет, она не сомневалась. И она должна научиться всему, что умеют диггеры.

Она овладевала искусством управления сознанием и телом. Особенно тяжелым было первое. Она часами очищала свой мозг от мыслей. Вначале та цель, которую ей описывал Жак, казалась ей недостижимой: как она ни старалась, мысли все равно роились, словно тучи назойливых мух. Когда же последняя «муха» покидала пределы черепной коробки, сознание чистым оставалось лишь считанные мгновения. Малейший звук или тень эмоции – и ветхий барьер ломался: мысли бешеным смерчем снова врывались в голову. Лишь через долгие месяцы тренировок Вера почувствовала, как ее сознание начинает ей подчиняться: упираясь, бросаясь пригоршнями мыслей, но все-таки подчиняться. Пребывая в чистом сознании, диггер мог сконцентрировать себя на какой-то одной мысли. Например, учить объемную Поэму Знаний, содержащую в сжатом виде основные научные знания; причем не просто заучивать ее наизусть, а проникать в суть аксиом, теорем и законов. Не владея учебниками и пособиями, не имея малейшей возможности эмпирической проверки получаемых знаний, диггер знал, как устроена живая клетка, какова реакция алюминия при пролитии на него соляной кислоты и каков механизм ядерной реакции, как будто он все это наблюдал своими глазами в напичканной современными приборами лаборатории накануне Последней Мировой.

Несколько лет спустя Вера спросила Жака:

– Зачем все эти знания диггерам? Это ведь совсем не помогает защищаться от врагов, ходить по переходам и добывать пищу.

– В этом наше предназначение. Великая Марго – основатель свободных диггеров – завещала нам стать народом, хранящим знания. Пока диггеры будут существовать, мы будем передавать эти знания новым поколениям. Когда-то они обязательно пригодятся.

– Но в библиотеках Центра все равно больше информации, чем в вашей Поэме знаний. Их ученые все равно знают больше, чем знаете вы.

– Республика и Центр заняты решением сиюминутных проблем. Их интересуют знания, которые могут давать пищу и лечить от болезней. Такие знания они берегут и даже делают кое-какие открытия. Но фундаментальные, систематизированные знания, накопленные человечеством, жившим на Поверхности, утрачиваются. Я не уверен, что сейчас кто-нибудь из ученых Муоса сможет более или менее последовательно изложить теорию относительности. Возможно, там уже нет письменных упоминаний об этом открытии. Но, пока живы диггеры, эта теория будет известна людям. Несмотря на последние успехи, Республика, а остальной Муос – особенно, по-прежнему дичают. Люди не желают учиться. Инспекторат Республики требует от лабораторий максимальной практической отдачи, а не глубинных исследований. Знания утрачиваются. Когда-то, через пятьдесят, сто, двести лет, диггерская Поэма Знаний станет основой для нового всплеска науки. То, что мы держим в своих головах, будет подарком одичавшему человечеству, вернувшемуся на Поверхность. Все это пришлось бы настигать долгие тысячелетия. Конечно, наши знания тезисны. Но доработать теорию в сотни раз легче, чем ее разработать.

– У вас грандиозные планы, – с недоверием подытожила Вера.

Вера не разделяла оптимистичные взгляды Жака. Но Поэму она учила. Часами, сидя на голом полу, погрузившись в отрешенный транс, она со всеми повторяла сухие тезисы диггерской науки.

Одновременно Вера старалась овладеть другим мастерством – управлением своим телом. Она уже не так сильно мучилась от холода и недоедания. Она могла заставить себя не думать об этом. Но изгнание мыслей о потребностях тела облегчало, а не изживало полностью ее страдания. Она научилась спать на голом полу, но это был скорее не сон, а беспокойная дрема, в которой сознание непрерывно боролось с ломящимися в него тревожными сигналами тела. Вера была истощена: она с брезгливой тревогой проводила рукой по выступающим ребрам на своей груди. Голова у нее кружилась, ноги еле шли. Желудок истошно требовал наполнения. Вера жаловалась Жаку:

– Я больше не могу. У меня нет сил.

– Ты тратишь много энергии. Скоро ты научишься отключать в своем теле то, что тебе не нужно.

– У меня ничего не получается. Я скорее умру.

– Не умрешь. Твои инстинкты не подчиняются сознанию. Но когда твое тело «поймет», что дальше – смерть, оно сдастся.

Жак был прав. Когда Вера, уже совсем истощенная, погрузилась в ночную дрему, ей показалось, что душа покидает ее тело. Она пыталась удержать себя в своей голове, перекатив туда все свои ощущения. И она поняла, что не чувствует тело, не чувствует холода, голода. Ей было хорошо, и она в первый раз нормально заснула. Теперь она могла отключать в себе то, что ей не нужно. И могла не обращать внимания на капризы собственного организма.

У Веры обострились зрение и слух. Она видела в темноте на десятки метров. За сотню шагов она могла услышать упавшую каплю и определить, сколько поворотов по коридору пролетел звук, пока достиг ее уха. Она научилась бесшумно ходить. Она научилась читать знаки на полу, стенах и потолке. Оказывается, за десятилетия подземной жизни люди оставили на стенах неисчислимое множество следов: от похабных надписей, начертанных подростками сразу после Последней Мировой, до сложных зашифрованных диггерских обозначений; от следов обуви на наслоении песка до касательных царапин арбалетных стрел.

Овладение телом было лишь этапом к самой вожделенной для Веры ступени диггерского мастерства. Она ждала момента, когда возьмет в руки секачи. Она зачарованно смотрела на других диггеров и особенно Жака, когда они танцевали завораживающий танец с секачами. Казалось, вся энергия подземелий в этот момент вливается в неутомимо кружащиеся волчки, в которых превращались диггеры во время ката с оружием. Диггер с секачами – это не просто диггер с секачами. Это – иная ипостась, гармоничное сочетание плоти и смертельного оружия. Движения опытного диггера абсолютно гармоничны, и в то же время они все время асимметричны: казалось, что ни одна позиция и ни одно движение не повторяются дважды. Диггер постоянно перемещался в трех проекциях: он двигался по полу, крутился, опускался почти до уровня земли и подпрыгивал, а иногда делал несколько шагов по отвесной стене перехода, вздымаясь над невидимым врагом. Танец диггера со стороны казался просто танцем: боевые выпады рук танцующего почти незаметны. И лишь видевший диггера в бою знал, что каждое из этих движений смертельно опасно для врага.

5

Вере казалось, что диггеры в своем умении ведения боя в переходах непобедимы. И она не могла понять линию поведения диггеров – они почти всегда избегали боя. Вере запомнился один случай. Они шли по переходу где-то в районе Дражни. Впереди шла Зоя. Она быстро набросила на светляк накидку, чтоб его не было видно в темноте. Вера уже знала, что это значит, и прислушалась. По переходу, в двух-трех изгибах от них, навстречу кто-то шел. По едва слышным шагам босых ног Вера определила: идущих четверо, и это не диггеры. Трое шли размеренно, четвертый – семенил ногами. Диггеры бесшумно отступили назад и скрылись в ближайшем ответвлении перехода, вжавшись в стену. Вера знала: диггеры будут защищаться только в том случае, если неизвестные зайдут в ответвление, где они стояли. Но четверо с факелом прошли мимо. За полсекунды, пока они проходили мимо ответвления, Вера рассмотрела диких диггеров: доходяжные, волосатые, грязные, с дубинами в руках. Трое мужчин вели связанную женщину, такую же худую и грязную. Скорее всего – провинившуюся соплеменницу. В племенах диких, скатившихся до полуживотного состояния, женщины приравнивались к домашним животным, предназначенным для работы, секса и воспроизводства племени.

Дикие прошли дальше. Когда они удалились шагов на сто, между ними что-то произошло. Послышались примитивные злобные слова одного из диких:

– Ди, ба! Би, ба!

Вера, уже знавшая нехитрую лексику диких, насчитывавшую пару сотен слов, перевела для себя: «Иди, баба! А то бить будем!». Женщина закричала:

– Отпустите меня, пожалуйста! Ну не надо! Возьмите меня, а потом отпустите! У меня – дети маленькие!

– Кри не, ба! (Не кричи.)

В тот же момент послышалось несколько глухих ударов. Женщина исступленно закричала, а дикие, продолжая избивать дубинами несчастную, подбадривая друг друга, кричали:

– Би, ба! Би, ба!

Вера недоумевала. Она слышала ровное дыхание диггеров, стоявших с ней в ответвлении. Им все равно? Она чуть не рванула не выручку избиваемой, но поняла, что уже поздно. Жертва первое время только хрипела, а потом перестала издавать звуки. Было слышно, как дикие протащили несколько метров по полу тело, потом один из них рявкнул:

– Бра ба не. Бра том. (Не бери женщину, заберем потом.)

И они пошли дальше, бросив тело. Когда уходивших не стало слышно, светлые диггеры вышли из своего укрытия. Они подошли к трупу, осветив его светляками. На женщину было страшно смотреть: все тело ее превратилось в сплошную окровавленную гематому, причем побои были и недавние, и уже начинавшие заживать. На ней были остатки комбинезона – такую одежду носили на бывших партизанских станциях Республики. Никаких документов и записок при ней не оказалось, вещей тоже – все позабирали дикие.

Судьба пленников диких диггеров была незавидна. Дикие всех захваченных в плен отдавали на съедение змеям или же съедали сами. Еще хуже было пленницам – перед съедением их насиловала вся мужская часть племени. Видимо, и эту беднягу вели скормить змеям. Да только она не хотела идти, и поэтому ее убили, чтобы отдать змею труп. Дикие куда-то спешили, но намереваются за телом вернуться.

По команде Антончика труп подняли и понесли. Где-то в слепых ответвлениях коридора нашли брешь в бетонном полу, выкопали яму и закопали погибшую. Зоя, являвшаяся и священником бригады, ее отпела.

Вера молча, с доходящим до отвращения непониманием наблюдала происходившее. Когда они отходили от могилы, она резко спросила у Жака:

– Почему вы дали ее убить?

– Не понимаю смысла твоего вопроса. Они убили ее, потому что они – дикие. При чем тут мы?

– Это я тебя не понимаю! Если бы вы раньше узнали, что она не дикая, а пленница, вы бы все равно не вмешались? Вы же могли их в два счета перебить.

– Ну, во-первых, я знал, что она не дикая, еще тогда, когда они приближались. У нее походка отличалась от походки диких. Во-вторых, почему мы должны вмешиваться? Они ведь на нас не нападали.

– Ты и вправду так думаешь или издеваешься надо мной?! Тебя абсолютно не волнует, что убили беззащитную женщину?

– Нет, мы все скорбим… Мы ее отпели, помолились пред Всевышним за нее… Но мы не должны были вмешиваться. Она – не из диггерских бригад, и они не нападали на диггерские бригады. У нас нет никакого права выступать против них. И вообще, что ты предлагаешь? Убить троих ради спасения одного? И поставить тем самым под угрозу безопасность бригады? Нет, у нас другие задачи, и война в их число не входит.

– Мне кажется, вы – бездушные трусы; я была о диггерах лучшего мнения. А вы, оказывается, заботитесь только о себе.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Но меня лишь тревожит, что ты потеряла над собой контроль.

Вера замолчала. Она согласилась с Жаком, но лишь в том, что потеряла контроль над собой. Она быстро изгнала из себя жалость, негодование и всю палитру эмоций, вызванных происшедшим. И трезвым остывшим умом все обдумала. Еще недавно ее посещали мысли на всю жизнь остаться диггершей: ей уже нравилась их свободолюбивая аскетичная жизнь, являющаяся восхождением на пути к совершенству духа и тела. Но теперь она на диггерство взглянула под другим углом. Бригады ей показались до циничности зацикленными лишь на своем благополучии. Они не шевельнут и пальцем, чтобы оказать помощь Республике или другим кланам Муоса. Это свидетельствует лишь об одном: диггеры имеют далеко идущие планы. Со слов Жака, они уверены в неминуемом одичании всего населения Муоса, сами же постоянно совершенствуются, оставаясь при этом как бы в стороне. Они себя считают высшей кастой и намерены в будущем наследовать Муос. Рано или поздно так и произойдет. Кто знает, возможно, через десятилетия диггеры изменят свою миролюбивую политику и просто добьют, а то и превратят в рабов население ослабевших варварских поселений. Нет! Вере однозначно не по пути с диггерами.

Она опять вспомнила следователя. Она не сомневалась, что в данной ситуации тот, быстро сориентировавшись в своих параграфах, вынес бы дикарям смертный приговор и спас бы несчастную республиканку. Вера окончательно и бесповоротно приняла решение стать следователем. Никому из диггеров она этого не скажет, даже Жаку. До прихода следователя она с удвоенной силой будет овладевать искусствами диггеров, достигая максимального совершенства. Но ей с бригадами не по пути, их цели – не ее цели!

И раньше Вера холодно относилась к вере диггеров. Их упрощенное модифицированное православие для Веры, давно уже знавшей, что Бога нет, было пустой фантазией. После хладнокровного отпевания диггерами убитой с их молчаливого согласия партизанки Вера стала ненавидеть их трусливую веру. Хотя она продолжала отстраненно участвовать в ритуалах диггеров и чтении Библии, ей было тяжело скрывать свою неприязнь к Зое – воплощению диггерской религии в их бригаде.

Зоя, пожилая морщинистая старуха, видевшая саму Марго, здесь считалась не только исполняющей роль священника. Диггеры считали ее пророчицей, с которой говорит сам Бог. К ней приходили со всех бригад за советом, благословением и просто «добрым словом».

Едва скрывая насмешку, Вера раз спросила у Жака, указав на Зою, которая в этот момент сидела в позе лотоса с закрытыми глазами и смешно двигала беззубым ртом, как будто что-то жевала:

– А как Зоя общается с Богом?

– Я не знаю.

– А что, она об этом вам не рассказывает?

Вере хотелось едко спросить «не хвастается?», но она задала вопрос в более сдержанной форме.

– Да нет. Зачем об этом рассказывать? Да и разве можно сокровенные тайны передать словами? Важно само пророчество, а не способ его передачи людям.

– Но кроме проповедей о том, что люди теряют веру и их из-за этого ждут беды, я никаких пророчеств от нее не слышала.

– Зоя по внушению Бога складывает Песню, и эта Песня станет самым главным пророчеством диггеров, которое мы потом понесем в поселения – всем людям Муоса.

– О чем эта песня? И когда мы ее услышим?

– Когда будет угодно Богу. Зоя сообщила о том, что начала складывать песню, когда я был еще ребенком. А когда она закончит этот труд – не знает даже она. Но пока не придет время, мы не услышим из этой песни ни слова.

6

Единственными врагами диггеров, с которыми они открыто вступали в борьбу, по-прежнему оставались ленточники. Вымирающая раса, преследуемая всеми кланами Муоса, влачила жалкое существование в самых дальних и убогих углах подземелья. Ленточники по-прежнему совершали набеги на слабые поселения и незащищенные конвои восточнее станции «Московская», но захватить и «облагородить» новых пленников им удавалось все реже. Рождение и пленение новых носителей не перекрывало количество погибающих ленточников.

Бригада Антончика сопровождала торговый обоз Республики от станции «Парк Челюскинцев» к дальним поселениям в районе Зеленого Луга. Трое республиканцев тащили по узким переходам тяжелый электрогенератор на тележке. Антончик поднял руку. Вера уже сама слышала, что впереди в нише кто-то есть. Слабое шуршание и перешептывание прячущихся в засаде не было слышно республиканским рабочим, и они недоуменно переглядывались, на всякий случай испугавшись настороженности диггеров.

Антончик знаками показал отходить. Он пока не желал вступать в бой лишь потому, что не знал, кто находится в засаде. Скрип удаляющейся тележки и топот тяжелой обуви республиканцев был услышан прячущимися. Они выскочили из засады, намереваясь догнать уходящую добычу. Кто-то из них крикнул:

– Стойте, несчастные!

Эта фраза выдала в нападавших ленточников. Диггеры сразу поменяли свое решение отступать. Ленточники зажгли факелы. Их было человек пятнадцать: мужчины и женщины. Уже давно диггеры не встречали такой большой группы. Антончик, Жак, Зоя и остальные диггеры метнулись вперед. Ленточники закричали:

– Это диггеры! Уходим! Во имя хозяев! Уходим!

Они боялись диггеров как смерти. Собственно, диггеры и были верной смертью для ленточников. Ленточники сделали несколько неприцельных выстрелов из арбалетов и побежали по переходу прочь от диггеров. Трое больных сразу стали отставать, и через несколько секунд их остановили смертельные удары секачей по затылкам и спинам. Вера с другими подростками оставалась возле республиканцев с их тележкой. Но она знала, что дальше по переходу – несколько канализационных разветвлений. Ленточники однозначно попытаются разбежаться по сторонам, хотя вряд ли это им поможет.

Через полчаса все диггеры вернулись. Один был несерьезно ранен. Она спросила у Жака:

– Ушел кто-нибудь?

– Не думаю.

7

Диггеры всю жизнь обучались, потому что это был их образ жизни. Делали они это старательно, но неторопливо. У Веры были другие цели, и диггерские науки она постигала как одержимая. Поэму Знаний она могла пересказать уже через полтора года. Управлять своим телом на уровне среднего диггера научилась к двенадцати годам. И уже через полгода ей вручили пару секачей.

Вера, сев на пол, положила секачи перед собой и, как завороженная, смотрела на эти смертельно опасные атрибуты взрослого диггера. Приложенные друг к другу, они составляли стальной круг с восемью отточенными лучами-лезвиями – как солнце, каким его рисовали в детских книжках. В месте слияния «лучей» – щели для задержания клинка, удар которого парирует диггер. В основании каждого из секачей – утолщение-ручка, и над ним – паз для кистей рук. Секач похож на кастет, к которому припаяли большой стальной транспортир, а затем наклепали пять лучей-ножей. Только выглядело это оружие изящно, почти как произведение искусства. Диггеры-кузнецы долгие месяцы по специальным технологиям осуществляли ковку секачей. И свою пару секачей диггер должен был пронести через всю жизнь. А когда диггер умирал или погибал – хоронили его вместе с его секачами. Случаев утраты диггерами секачей не было.

На секаче не гравировались никакие украшения, кроме имени нового диггера, которому они вручались. На секачах Веры, чуть выше пазов, в которые продевались пальцы, было выгравировано: «Стрела». Такое имя-прозвище она выбрала себе, и только таким именем теперь ее будут называть диггеры.

Начались изнурительные тренировки владению секачами. Часами Вера с другими диггерами разучивала движения, выпады, связки ударов и полные ката. Не меньше часа в день длились спарринги. Для этого диггеры использовали деревянные макеты секачей и деревянные мечи, имитирующие оружие воинов остального Муоса. Удары палками и секачами наносились во время спарринга почти в полную силу и были очень болезненны. За первые месяцы спаррингов тело Веры «украсили» десятки синюшных полос и даже порезов, причиненных деревянными макетами. Но она уже умела превозмочь свою боль и не останавливаться даже после оглушающего удара деревянным оружием в голову.

Во время спарринга с Жаком Вера заметила, что тот наносит удары ей в полсилы, явно жалея свою подругу. Вера владела оружием хуже. Но теперь кроме обычного желания победить в поединке у нее появился дополнительный стимул выиграть – она хотела отбить у своего инструктора желание относиться к ней со снисхождением. Вера не раз проигрывала в своей голове их учебные бои и выискивала, где в защите ее оппонента имеется брешь. С горечью Вера пожалела о том, что у нее не три руки, или…

В один из спаррингов Вера и Жак дрались на секачах. Вера чувствовала, что Жак ей, как обычно, поддается. Он более чем удачно парировал все ее удары и зачастую оказывался в положении, когда мог запросто нанести болезненный ответный удар, ничем не рискуя. Но Жак как бы случайно упускал выгодный для себя момент, давая фору своей сопернице. В один из таких моментов Вера изловчилась и нанесла Жаку удар ногой в пах. Жак, задыхаясь, согнулся на секунду, но тут же, поборов боль, разогнулся и стал в боевую стойку:

– Я что-то не понял…

Недоумение Жака было понятно: классический бой диггера ограничивался нанесением ударов секачами. Никогда диггеры не задействовали во время боя ноги.

Вера видела, как на лице Жака проступил холодный пот – все-таки боль он борол с большим трудом. С максимальным равнодушием она ответила:

– Дерись нормально, как со всеми. Не надо мне подыгрывать.

В этот раз Вере пришлось очень тяжело. Удары деревянными секачами загнали ее в угол помещения, в котором они спарринговали. Жак вошел в боевой транс и сражался с ней как с реальным соперником. Вера пропустила уже несколько ударов, и на ее теле появились неглубокие, но болезненные кровоточащие раны. Вера попыталась еще раз нанести Жаку удар ногой в пах, но тот поставил секачом блок, и ступня больно ударилась об острия деревянного макета. Отогнав боль, Вера продолжала отражать удары секачей Жака и в какой-то момент нанесла новый удар ногой, теперь уже по ногам диггера. Жак не удержался на ногах и упал. Вера тут же подпрыгнула, рухнув ягодицами на грудную клетку Жака, и приставила к его шее секачи. Спарринг был окончен.

Все диггеры, и даже Антончик, внимательно следили за этим боем. Подымаясь с пола, Жак сказал:

– Ты дважды, вернее трижды, применила запретный прием. Ты дралась ногами.

– Кто запретил драться ногами?

– Великая Марго так не дралась. Именно она стояла у истоков боевого искусства диггеров.

– Вот именно: стояла. Но разработанная ею система боя лишь отдаленно напоминает современные боевые приемы диггеров. Ведь они постоянно совершенствовались.

– Да. Но ногами она не дралась вообще.

– И она кому-нибудь запрещала драться ногами?

– Ну, я не знаю…

В спор вмешался Антончик:

– Стрела права. Если ей удобней драться ногами, пусть дерется. Запрета на бой ногами никто не налагал, и я не вижу смысла делать это. Тем более, результат налицо. Запрет я налагаю только на нанесение ударов в пах.

Несмотря на разрешение Антончика, диггеры встретили это нововведение неприязненно. После этого случая каждый диггер дрался с Верой как с личным врагом, стараясь проучить выскочку. Несмотря на все увеличивающееся количество «тренировочных» ранений, жесткие спарринги только оттачивали мастерство Веры. Правда, диггеры уже внимательно следили за ее ногами, и провести успешный удар ей удавалось все реже.

Вера самостоятельно начала разрабатывать приемы ударов ногами. Она делала растяжку, тренировала держание ноги на весу, придумывала и отрабатывала маховые и толчковые удары. Во время одного из спаррингов она крутанула «вертушку», нокаутировав дравшегося с нею диггера. Все чаще и чаще у нее получались успешные подсечки, удары по почкам и в голову. У нее было явное преимущество: к двум своим секачам, которые были и у ее соперников, она добавила еще два мощных инструмента боя – свои ноги, которые у соперников были не задействованы.

Через несколько месяцев у Веры в бригаде остались только два серьезных противника – Антончик и Жак. Она стала замечать, что и другие диггеры пытаются в спаррингах задействовать ноги. Ее нововведение было принято. Но так работать ногами, как она, не мог никто.

Постепенно временная неприязнь к ней диггеров их бригады проходила. Вера становилась все более уважаемым диггером. Первоначальная цель ее прихода в бригаду была занесена толстым слоем впечатлений, успехов, своеобразной диггерской романтики, соединившей в себе лучшее от вольной жизни североамериканских индейцев, монгольских кочевников и буддийских монахов. И если бы за ней не вернулся следователь, она бы не пожелала сходить с пути диггера. Но следователь за ней вернулся.

III

Урочище

1

Следователь ждал их в Ментопитомнике. За эти годы он почти не изменился, разве что седины на голове стало больше, да четче прорезались морщины над его переносицей, а в остальном – это тот же следователь, который пришел в МегаБанк почти пять лет назад.

Следователь же едва узнавал Веру. От прежней сопливки остались только любопытные зеленые глаза. Ее вытянутое лицо с торчащими скулами и синевой под глазами трудно назвать миловидным. Зато нос у нее был удивительно прямой: не было ямочки выше переносицы, и казалось, что начинается нос прямо ото лба. Это делало ее лицо каким-то величественным, похожим на лик древней богини. Давно обрезанный пышный хвост сменили нерасчесанные клочья русых волос, спускавшиеся чуть ниже мочек ушей. Следователь быстро осмотрел тело девушки. Выступающие ключицы и ребра, худые, но жилистые руки и ноги, маленькие крепкие груди, сбитый в один мускулистый бугор живот. И все тело покрыто царапинами, синяками, ссадинами. Внешний осмотр девушки следователя удовлетворил, и он снова заглянул в лицо девушки, а в нем было самое главное: Вера смотрела прямо и уверенно, на лице была написана решительность и огромная сила воли. И она была рада встрече.

Следователь подметил, что в дверь Вера вошла третьей, причем это была не случайность. Она явно не последний человек в этой бригаде. И следователь обратил внимание на кое-что еще: диггеры не отреагировали на его появление, за исключением самой Веры и какого-то бородатого юноши. Но если Вера была ему рада, то юноша выдавал явную неприязнь к гостю.

Следователь не стал любезничать с Верой. Он сразу же, не поздоровавшись, задал вопрос Антончику:

– Как она?

– Она – диггер… Один из лучших.

Следователь удовлетворенно кивнул и, едва повернув голову к Вере, спросил:

– Со мной идешь?

Вера не спешила отвечать. Она уже умела скрывать свои эмоции, и никто не заметил того головокружительного водоворота в ее голове, сотворенного столкновением двух противоположных течений мыслей.

Рядом с ней находилась ее бригада, ставшая новой семьей. За спиной – сотни километров переходов и туннелей, которые принадлежали ей. Она научилась любить эту загадочную неопределенность пути диггера, бесконечность переходов, ауру подземелий. Она прониклась восхождением по пути к физическому и духовному совершенству. Ее не манили станции и поселения большого Муоса с их суетой, жестокостью и извечными противоречиями.

Но она помнила то, что произошло в МегаБанке. Она понимала, что диггеры редко видят Зло, потому что научились его избегать. Но это не значит, что Зло перестало существовать; оно пронизало весь Муос и пьет из него жизненную силу, пока не высосет всю. Десятки тысяч людей на станциях, в бункерах и поселениях стенают и мучаются. А диггеры даже не пытаются им помочь. Теперь же перед ней стоял следователь, который когда-то хладнокровно уничтожил тех, кто уничтожил ее семью. И рядом с ней стояли те, кто также хладнокровно наблюдал убиение дикими бедной республиканки. Нет, свой выбор она сделала давно, еще по пути к диггерам. Она ответила:

– Да, я иду с вами.

Следователь кивнул. Антончик не проявил никаких эмоций, зато Жак не выдержал:

– Вера! Ты же диггер! Ты не можешь так вот просто оставить свой путь и уйти непонятно куда. Ты для меня… для нас много значишь. Ты предаешь нас… Мы же вырастили тебя, передали тебе свои знания… Ты должна остаться…

В порыве Жак схватил Веру за руку, но Вера отстранилась от него:

– Ты теряешь контроль над собой, Жак. Мой путь не с вами. Я ухожу.

2

После выхода с Ментопитомника следователь не проронил ни слова. Когда они подходили к Академии Наук, Вера не выдержала и спросила:

– Куда мы идем? В школу следователей? В Университет?

– Нет, туда – рано.

Это была вся информация, которой поделился следователь о конечной цели их пути.

Они вошли на Академию Наук. Вера раньше никогда не была на станциях метро; до трагедии МегаБанка она не покидала стен родного поселения. Бригады диггеров старались обходить поселения Республики стороной. Быть может, у диггеров это такое же неофициальное табу, как выход на Поверхность. А может, они боялись большого и открытого пространства станций, где все их преимущества бойцов узких переходов были неприменимы. Если надо было о чем-то переговорить или чем-то обменяться с жителями станции, диггеры останавливались у внешнего дозора и решали все проблемы прямо в туннеле. Но даже сами туннели метро не переставали Веру удивлять. Широкие и длинные, почти прямые подземные магистрали обладали необъяснимой притягательной силой. Чуткий слух диггера улавливал в них, помимо обычной палитры звуков, какую-то особенную, не свойственную неметрошным коммуникациям, едва слышную мелодию. Может быть, это были отголоски сквозняков и подземных вибраций. А может, сами туннели пели грустную песнь построившей их цивилизации, для жалких огрызков которой они стали последним убежищем. Туннели Веру манили, казалось, они ведут в иной мир, полный тепла, гармонии и благополучия. Пока Антончик решал свои вопросы с дозорными какой-нибудь станции, Вера до боли в глазах всматривалась за спины дозорных, как будто она могла рассмотреть великолепие огромного поселения, звуки которого доносились до ее обостренного слуха. Но вслух о своем желании побывать на станции метро она не делилась ни с одним из диггеров.

И вот она вошла на Академию Наук. Гигантский параллелепипед стометровой длины и десятиметровой ширины был под потолок застроен жилищами, мастерскими, общественными помещениями. На этой станции, входившей в Восточный сектор Республики, еще просматривались следы прежних хозяев – ленточников. Большинство убогих жилищ так и не перестроили: не было средств, да и желания особого тоже не было. Республиканцы свою станцию прибирали более регулярно, но ее кричащая дикость по-прежнему резала глаз. Лишь закопченные колонны квадратного сечения с мраморной отделкой внизу, да арки под потолком – остатки былого великолепия данного сооружения. И даже они едва просматривались за дырявыми стенками уродливых построек, сделанных из грязного картона, кривых досок, рваных тряпок, гнилой фанеры и ржавой жести. Переселенные сюда республиканцы не демонтировали массивные клетки, использовавшиеся ленточниками для содержания пленников-ученых и тех, кто дожидался публичного осчастливливания. Такой жест для них был бы слишком расточительным. Клетки обвязали каким-то тряпьем и кусками картона и превратили в мастерские. А одну – самую маленькую – так и оставили в качестве местного изолятора для провинившихся. Даже крюки с блоками на потолке – орудия казни ленточников – приспособили под подъемники для разделки туш. О бедности этой станции говорило лишь то, что всего несколько жилищ были покрашены по современной моде Муоса разноцветными красками.

Вид Академии Наук разочаровал Веру. Не добавили настроения и местные жители. Их было здесь чуть больше двух сотен. Восторг от победы над ленточниками давно прошел. И люди снова столкнулись с врагами, которых невозможно убить в бою: с голодом, с болезнями, с радиацией и с отчаянием. Одевались местные республиканцы, конечно, лучше ленточников, но намного хуже, чем одевались жители родного МегаБанка. Это было тем более удивительно, если учесть, что именно Восточный сектор Республики специализировался на производстве льна. Парадокс объяснялся системой «равноправия» территорий и «прогрессивными» экономическими отношениями, установившимися в Республике после ее создания. Эта система развивалась годами и окончательно закрепилась введением денежной системы. Именно круговорот льняного сырья и льняной продукции был наглядным примером перекоса в экономике и политике Республики.

Десятки полей вдоль бывшего центрального проспекта Минска являлись основным источником сырья для изготовления тканей в Муосе. Для того чтобы выходить на поверхность, восточенцы закупали в центральном секторе или попросту Центре скафандры. Громкое слово «скафандр» совсем не соответствовало тому, что оно обозначало – обыкновенный комбинезон из прорезиненной ткани с герметично припаянными к штанинам резиновыми сапогами. На голову надевалась маска из такой же прорезиненной ткани, с двумя стеклянными окулярами и сменными ватно-марлевыми фильтрами для дыхания. Конечно, были скафандры более совершенные, двухслойные, со свинцовым напылением, со шлемом и с отличными адсорбирующими фильтрами. Ими пользовались сталкеры и исследователи. Но у нищих восточенцев не хватало средств на их покупку. Поэтому они закупали в больших количествах относительно дешевые поделки, которые давали лишь отсрочку от лейкемии и рака.

В тесных неудобных скафандрах они распахивали поля: двое тянули плуг, а один им управлял. Засевали лен, потом его собирали и сушили на поверхности. Одновременно отражали нападения хищников и мутантов. Потом тюки с сухим льном спускали в подземку, грузили на велодрезины и везли в Центр. Лен-сырец продавался за цену, не сопоставимую с вложенным в его выращивание и уборку трудом.

В мастерских Центра лен, обрабатывая специальными растворами, дезактивировали, потом снова сушили, делали из него пряжу и ткани. Ткань, а то и готовую одежду, продавали. Но на их покупку у производителей льна едва хватало денег. Скрипя зубами от такой несправедливости, восточенцы ничего не могли поделать. Только в Центре находились мастерские по дезактивации льна, только они владели соответствующими технологиями, а значит и полной монополией на производство пряжи и тканей. Центровики категорически отказывались сдавать в аренду дезактивационные мастерские. Делегации восточенцев умоляли заменить цепочку купле-продаж на подряд по дезактивации льна-сырца, но центровики не шли не на какие уступки, захватив полностью весь производственный цикл от момента дезактивации до производства готовой ткани и одежды. Работая в безопасных мастерских, они получали сверхприбыли, в отличие от восточенцев, гробивших свое здоровье и едва сводивших концы с концами. Вопрос ограничения монополии по обработке льна не раз подымался депутатами Восточного сектора на заседаниях Собрания. Но они оказывались в меньшинстве – к голосам депутатов Центра добавлялись голоса парламентариев из других секторов, которые не производили льна: этот спор непосредственно их не касался, и поэтому они поддерживали влиятельный Центральный сектор.

Вера помнила, что у нее дома было как минимум три смены одежды, изготовленной из льна и кожи. Вся одежда была окрашена в разные цвета и украшена вышивкой и нашивками из обрезков кожи, разноцветных тканевых лоскутков. Почти все жители Академии Наук ходили во всем сером изо льна и серо-коричневом из кожи. И лица у них были такими же серыми. Вера внимательно всматривалась и не видела в глазах этих людей даже тени упрямой жизнерадостности мегабанковцев или равновесного покоя диггеров.

Следующие станции – Площадь Якуба Коласа и Площадь Победы – оказались богаче и приветливее на вид. Сказывалась близость к Центру. Жителей здесь было раза в два больше, одеты они были лучше.

Люди в тесных проходах станций почтительно расступались перед следователем. А на Веру смотрели как-то странно. Сначала она думала, что они с любопытством рассматривают ее экипировку. Но потом заметила, что глаза многих мужчин застревают на одном месте – на уровне ее груди. Причем у некоторых на лице появляется противная слащавая мина. Она даже несколько раз опустила голову, ища несуществующее грязное пятно или насекомое. Но там ничего такого не было: все чисто, обычная грудь, обычные соски… Грудь! Вера только сейчас обратила внимание на то, что ни одна из республиканок не ходила с обнаженной грудью. Порывшись в детских воспоминаниях, она не вспомнила, чтобы так ходила хотя бы одна женщина МегаБанка. Это же относилось и к тем женщинам, которых она встречала в переходах за время своего диггерства. Неужели ходить раздетым – это какое-то табу республиканцев? Вера, подытожив свои мысли, пожала плечами.

Она не замечала, что мужики почти всех возрастов после прохода Веры останавливаются и, не обращая внимания на раздраженные понукания жен и подруг, пристально смотрят вслед юной амазонке с некрасивым лицом, но таким грациозно-стройным и сильным телом, прикрытым лишь кожаной юбкой, обрезанной чуть ниже ягодиц.

3

За Площадью Победы метрошные туннели преграждала бетонно-водяная заслонка – неудачное ограждение от нашествия ленточников. Недалеко от тупика груз с велодрезин перегружался на небольшие тележки. Вереницы тележек по неметрошным переходам, названным Обходным Путем, огибали заслонку и выходили в туннель с другой стороны. Там грузы с тележек перегружали на другие велодрезины, которые шли в Центр. Обеспечением обхода заслонки постоянно занималось полтора десятка человек – грузчики, бурлаки и охранники в одном лице. Место здесь было опасное – дикие диггеры то и дело взламывали решетки между Обходным Путем и другими коммуникациями и нападали на караваны, уязвимые в тесноте и темноте подземных переходов. Даже следователь не стал рисковать и дождался очередного каравана. Они без происшествий обошли заслонку и вскоре оказались на Октябрьской.

Вера увидела почти воплощение своих сказочных представлений о великолепии станций. После убожества Академии Наук и Площади Победы Октябрьская встретила их аккуратным геометрическим построением жилищ, безвкусной, но яркой и броской раскраской высокого сводчатого потолка и стен строений. Удивительные колонны здесь не прятались за рядами жилищ, а как бы нарочно были оставлены на виду. Задрав голову, Вера смотрела на сказочное великолепие их чистого мрамора, заканчивающегося утолщениями давно не работающих светильников.

По одежде местных республиканцев было заметно, что отмена уровней значимости не сделала их равными. Ссутулившись и потупив взгляд, по проходу между квартирами слонялись нищие в обносках. Куда-то спешили рабочие в однотипных комбинезонах. Уверенно отмеряли шаги военные и служащие в униформах. Презрительно-надменно взирали буржуа в великолепных просторных комбинезонах и платьях. Но, завидев следователя, новые муосовцы поспешно меняли мину на своем лице на почтительно-любезную, подобострастно отвешивали микропоклон и отступали в сторону, уступая дорогу служителю Фемиды и его странной спутнице.

Еще фантастичней выглядела Площадь Независимости. Поражала сама бесколонная постройка станции со вспарушенным сводом недавно побеленного потолка, торцы которого спрятаны за выступающие карнизы. Здесь постройки на платформе и над путями были выстроены идеально ровно, геометрически правильно окрашены в строгие черные, белые и красные тона.

Вера не успела осмотреть станцию, свернув за следователем в узкий проход, жерло которого было выдолблено прямо в стене станции. Пройдя метров двести по каким-то ходам, разминувшись с тремя дозорами, они оказались в бункере. При входе в торцевое помещение бункера Вера мельком прочитала трафаретную синюю надпись на двери: «Командующий Сил Безопасности Республики генерал Дайнеко Павел Павлович». Следователь знаком указал Вере оставаться в приемной, обменялся несколькими словами с сидевшим здесь офицер-адъютантом и вошел в дверь. Оторвавшись от вороха бумаг на своем столе, офицер-адъютант удивленно пялился на ее грудь.

Дверь открылась, и следователь знаком показал Вере входить. Пока она заходила, Командующий доброжелательно продолжал разговор со следователем, начатый еще до появления Веры:

– Неужели тебя наконец-то устроил какой-то кандидат? Давай, показывай это чудо природы…

Генерал запнулся, увидев вошедшую Веру. С открытым ртом, не дыша, он смотрел на Веру с полминуты, а потом выдохнул:

– Это шо?

Он употребил не «кто» и даже не «что», а именно «шо», вложив в это определение максимум презрения. Оправившись от первого шока, Командующий продолжал:

– Третий следователь, это вы пошутили так? Скажите, что «пошутили», – вам даже такие шутки прощаются. Поржем вдвоем вдоволь.

Рот генерала Дайнеко начал было растягиваться в улыбке. Но следователь даже не поменялся в лице, и улыбка Командующего скукожилась.

– Ладно, промазал. Согласен, вы скорее мертвыми шутить будете, чем живыми. А может у вас профессиональная деградация?! Перенапряглись, перенервничали. Неудивительно, лет десять без отдыха. Так это ничего – я начсоту поручу дать тебе пару дней отдыха…

– Генерал, отдых мне не нужен. Я еще раз докладываю: мною подобран кандидат в спецназ с перспективой выдвижения на должность следователя. Я требую, чтобы ее допустили к испытаниям.

– Лучший следователь Республики притащил поступать в Ударный Батальон Республики голую девку. Ты Силы Безопасности на смех выставить хочешь? Да над нами весь Муос ржать будет. Уводи ее на хер, гони туда, откуда привел, и давай забудем эту глупую историю.

Генерал махнул рукой, нервно схватил со стола первую попавшуюся бумажку и уставился в нее, сделав вид, что он читает, показав тем самым, что аудиенция закончена. Следователь спокойным официальным тоном продекламировал:

– В соответствии с Положением о Силах Безопасности Республики, в спецназ может поступить любой гражданин Республики, рекомендованный любым действующим или отставным офицером Сил Безопасности, прошедший вступительное испытание. В Положении нет ограничений по полу и возрасту кандидатов. Генерал, в приемной я оставлю письменный рапорт о подборе кандидата в Ударный Батальон. Разрешите идти?

Генерал медленно поднял свое бычье лицо с налитыми кровью глазами:

– Ну, знаете, следователь! По-моему, у вас на почве успехов мания величия взыграла. Я вас предупреждаю: никакой поблажки при приеме в УБР этой пигалицы не будет – я сам об этом позабочусь. Если ее убьют на испытаниях – эта смерть будет на вашей совести. Даст бог – оставят калекой, и она до конца дней своих будет вам за это благодарна. Ступайте и заберите ЭТО с собой, но послушайте добрый совет: отправьте ее домой.

Следователь по-военному развернулся и вышел. За ним вышло «это».

Когда они шли по коридору прочь от штабного бункера, следователь задал один вопрос:

– Не передумала?

Вера сразу же ответила:

– Нет.

Следователь кивнул. Подумав, Вера спросила:

– Что такое спецназ?

– По ходу узнаешь.

– Я хотела стать следователем.

– Всему свое время, – ответил следователь и ускорил шаг, дав понять, что разговор окончен.

4

После Великого Боя и образования Республики новые власти задумались о создании единых Сил Безопасности, действующих на постоянной основе. Численность, структура и функции СБ были причиной долгих споров. В конце концов, порешили сформировать Армию из трехсот военных, отряд специального назначения, названный Ударным Батальоном Республики (командир, десять офицеров и сорок солдат), и Следственный Отдел из девяти следователей и начальника, которого называли начсотом. Кроме того, в структуру Сил Безопасности входили Штаб и Академия Сил Безопасности. Армия осуществляла охрану важных объектов, обеспечивала стационарное дежурство в наиболее опасных дозорах, конвоировала обозы с товарами, осуществляла масштабные военные операции. Ударный Батальон Республики или, проще говоря, спецназ, задействовался на наиболее трудновыполнимые и важные военные операции, во время военных действий осуществлял поддержку армии на самых сложных направлениях, осуществлял боевое сопровождение следователей Республики.

Базой УБРа являлось Урочище – тупиковая ветвь туннеля, до Последней Мировой соединявшая Московскую и Автозаводскую линии метро. Эта ветка имела вспомогательное значение, поэтому построили ее абы как. Нормально туннель не закрепили, отток вод надлежащим образом не обеспечили, и еще до Войны в нем все держалось «на соплях». Тектоническая волна от одного из ядерных взрывов разрушила систему поддержки туннеля, он рухнул. Остались лишь слепые туннельные обрубки, ведущие к пятидесятиметровому завалу. Именно поэтому последний Президент Республики Беларусь вынужден был строить Большой Проход, переоборудовав пешеходный переход между Октябрьской и Купаловской в снабженный рельсами туннель. Зато теперь образовавшийся тупик стал отличным местом для дислокации базы спецназовцев или, как их теперь называли, убров. Достаточно широкий и длинный для тренировок, расположенный близко к станции Октябрьская – одному из поселений метрополии Республики, стоящей к тому же на перекрестке двух линий. И в стороне от постороннего взгляда – чужие сюда не забредали, их отгонял постоянный заслон из сменяющихся убров на входе в тупик. Телефонная линия обеспечивала постоянную связь Урочища со Штабом и руководством Республики.

По мере поступления заданий убры группами уходили из Урочища. Работы у них было много, и редко какому солдату или офицеру Ударного Батальона удавалось побыть в Урочище больше недели. У самого тупика весь цилиндр туннеля был переоборудован под жилье и служебные помещения. Здесь располагались казарма для одиноких убров, общежитие с маленькими комнатушками для семейных, оружейная комната и кабинет командира спецназа. Вся постройка называлась корпусом. Прямо в туннеле находились кухня и столовая, учебный класс, тренажеры, мишени для стрельбы, полоса препятствий.

Между заданиями с самого утра до самого вечера офицеры и солдаты УБРа обязаны были тренироваться: рукопашному бою без оружия, мечному бою, метанию ножей, стрельбе из арбалетов, тренировать силу и выносливость, изучать настоящих и перспективных врагов из числа людей и нелюдей, получать сталкерские навыки. Бешеного ритма службы многие новички не выдерживали. Таких переводили в армию, где служба была полегче. Но недостатка в кандидатах Урочище никогда не испытывало. Многих манила перспектива стать на полное государственное довольствие и при этом получать денежную зарплату. Тяжкий труд убров был не заметен штатским. Они видели только сильных подтянутых мужчин в красивой форме, на которых тайком или в открытую, глотая слюну, пялились республиканки всех возрастов: от безгрудых девчонок до многодетных вдов.

На форму и экипировку спецназа Республика не жалела средств: спецназовец только своим видом должен был внушать уважение и веру в силу Республики. Широкие, удобно покроенные, темно-серые камуфляжи убров не только делали шире и без того крепко сложенных мужчин. Расцветка одежды спецназовцев максимально скрывала их в темноте – на фоне серых туннельных стен и подземных ходов. На ногах – прочные и вместе с тем мягкие кожаные сапоги с завязками, в которые заправлялись брюки. На голове – камуфлированная бандана или каска, обтянутая таким же материалом. За спиной – ножны с мечом, арбалет и колчан с десятком стрел. На кожаном поясе – наручники и несколько метательных ножей. Лицо обычно разрисовано маскировочно-боевым орнаментом из сажи. Фермеры, рабочие и служащие кусали губы, глядя на этих молодцев и сравнивая свою унылую и беспросветную жизнь с яркой и интересной жизнью воина.

Ударный Батальон постоянно нуждался в пополнении. Ежегодно он нес потери: убитыми, покалеченными, теми, кто не выдержал нагрузки и перевелся в армию. Раз в полгода проводились испытания на прием новых кандидатов. И со всех концов Республики к Убежищу сходилось до сотни новых соискателей. Многие пытались пройти испытание уже в который раз.

5

Вера стояла в толпе в начале туннеля. Дабы не смущать присутствующих, Вера надела купленные ей следователем холщовую майку и шорты, завязала на голове платок в виде баданы. Теперь, если не всматриваться, она была похожа на стоявших рядом с ней пацанов, которые, волнуясь, переминались с ноги на ногу в ожидании старта. Деловитый спецназовец дал отмашку, и толпа бросилась бежать.

Вера не знала о нравах на испытаниях и поэтому сразу оказалась в числе последних – ее неожиданно несколько раз ударили локтями в грудь, а кто-то грубо дернул ее за плечо так сильно, что она чуть не упала. Но годы беспрерывного хождения и перебежек не прошли даром – она быстро набирала темп, ловко увертываясь от захватов, ударов и подсечек тех, кого обгоняла. Перед стартом им сообщили, что на следующий этап испытаний попадут только первые десять бегунов. Вера была еще в середине. Она взбегала на бревна, перебегала ямы, наполненные водой, перепрыгивала барьеры, запрыгивала в смонтированные на высоте окна, карабкалась по лестницам. Войдя в азарт борьбы, она нанесла толчковый удар ногой в спину парня, замешкавшегося перед спрыгиванием с бревна. Парнишка кувыркнулся вниз, Вера его перепрыгнула: у нее не было ни времени, ни желания оглядываться и выяснять, что с ним стало. Она приближалась к большому костру. Или убры, подготавливая полосу, переборщили с огнем, или так было задумано, впереди стояла сплошная стена пламени. Несколько экзаменуемых остановились и нерешительно смотрели на огонь. За огненной занавесью кто-то истерично кричал. Вера разогналась и, закрыв глаза, прыгнула сквозь пламя. Затрещали выбившиеся из-под платка волосы, жаром полоснуло по голым ногам и плечам. Открыв глаза, в дыму она увидела двух качающихся по полу горящих людей. Один истошно кричал. Пытавшуюся пробиться наверх мысль помочь им она сразу же вогнала назад и побежала дальше.

Вера приближалась к финишу, но дорогу ей загородила лидирующая группа, претенденты в которой были заодно – они так и бежали колонной по двое, загораживая проход желающим их обогнать. Вера, сконцентрировавшись, пошла на обгон колонны. Диггеры умели с разгона взбегать даже на отвесную стену на высоту до полутора метров. Поэтому Вере не составило труда, быстро перебирая ногами по полукруглой стене, на полсекунды подняться над бегущими, но обогнать колонну ей не удалось, она спрыгнула аккурат в середину этой группы. На нее посыпались удары кулаками и локтями, но было уже поздно – они пересекали финишную черту. Спецназовцы перегородили шлагбаумом туннель, выталкивая обратно «лишних». Вера попала в десятку.

Передохнуть им не дали – они сразу должны были драться с четырьмя убрами, стоявшими поочередно в пяти шагах друг от друга, все без оружия, босиком и в боксерских перчатках. Это были взрослые бойцы, и с каждым из них надо было вступить в бой и продержаться в течение минуты. Очередность для прохождения второго испытания была обратной финишированию на первом. Щуплый подросток, прибежавший в десятке последним, должен был первым вступать в бой. Он уже выдохся и, шатаясь, подошел к первому убру – коренастому прапорщику. Попытался ударить кулаком в улыбающееся лицо здоровяка и тут же получил оплеуху перчаткой, от которой отлетел в сторону. Прислонившись к стене туннеля, сел на пол, не в силах больше продолжать борьбу.

Второй кандидат был более тренирован, в бой с убром вступил неумело, но уверенно. Главным было выстоять минуту, и он ее выстоял. Капитан спецназа, наблюдавший за песочными часами, которые ежеминутно переворачивал, скомандовал:

– Смена!

Второй кандидат пошел к следующему экзаменатору, а третий подошел к прапорщику. Он, закрывшись руками и уйдя в глухую защиту, надеялся просто простоять минуту. Спецназовца разозлило хитро-пассивное поведение кандидата, и он провел несколько увесистых ударов, оглушив хитреца, после чего толкнул его ногой в зад, отправив на пол отдыхать.

Офицер снова прокричал:

– Смена!

Внимательно посмотрев на Веру, офицер удивленно сообщил солдатам:

– Мужики! Та самая! Дошла же!

– Будь, командир! – ответил прапорщик, похлопывая перчаткой о перчатку.

Интерес ко второму кандидату, который вяло отмахивался руками и уже еле держался на ногах, у убров сразу пропал. Отвесив ему напоследок тумаков, протолкнули дальше. Это означало, что он прошел испытание. Все внимание теперь сконцентрировалось на Вере. Даже шестеро оставшихся кандидатов замерли, поняв, что они соревновались с девушкой.

Вера догадывалась, что означали слова офицера. Командующий дал убрам какие-то указания насчет ее тестирования и явно не в ее пользу.

Прапорщик, стоявший первым, был самым крепким из них. Он самоуверенно улыбался, рассматривая необычного кандидата. Он даже не подымал руки в стойку, так и похлопывая перчаткой о перчатку. Вера медленно подходила, а потом резко побежала. Убр не понял Верин маневр, подумал, что она хочет пробежать мимо, и шутливо расставил руки. Но в последний момент Вера подпрыгнула и воткнула ребро выпрямленной ноги в лицо прапорщика, который так и не успел убрать улыбку с лица. Во всем Муосе владеть ногами учили только в спецназе. Никто не ожидал, что пришедшая из ниоткуда девушка сможет сотворить такое. Спецназовец упал на спину. От неожиданности он даже не успел сгруппироваться и сильно ударился затылком о пол. Вера поняла, что она не должна дать ему подняться – второго шанса он ей не даст. Она крутилась вокруг извивающегося на полу убра, ловко отпрыгивая от его ударов, подбивая ноги и руки, на которые он пытался опереться, чтобы встать, успевая при этом наносить ему удары в болевые точки. Кроме паха – она помнила о запрете Антончика.

Краем глаза она видела, что второй спецназовец дернулся к ней, но офицер рявкнул: «Стоять!» – и тот вынужден был оставаться на месте. Еще несколько секунд, и офицер прокричал:

– Смена!

Вера подходила ко второму убру. Тот стоял в боевой стойке, видя перед собой реального соперника. Вера попыталась провести подсечку, но спецназовец убрал ногу, сразу же сделал два коротких шага вперед и провел серию ударов руками. От ударов в голову она увернулась, но один, в живот, отбросил ее назад. Она отключила боль и сконцентрировалась на цели не пропустить ударов в голову – даже маленькое сотрясение мозга может парализовать все способности диггера. Они сошлись снова. Спецназовец был сильнее, тяжелее Веры. Он на равных с Верой дрался ногами, но намного лучше – руками. Он был осторожен и не спешил. Но в каждой связке хотя бы один удар достигал тела соперницы. Болезненный удар в грудь сбил дыхание. Она отмежевалась от боли, но тело повеления воли слушалось все хуже.

– Смена!

Третий спецназовец не стал дожидаться, пока Вера подойдет к нему. Он подбежал сам и ураганом навалился на нее. Сильный удар в голову отбросил Веру на пол. Боковым зрением она увидела убра, делающего контрольный замах ногой. Увернулась, поднялась на ноги. Голова кружилась. Перед глазами все плыло. Она с трудом уворачивалась от ударов. Она все реже отвечала, и почти каждый раз ее руки и ноги натыкались на жесткие блоки.

– Смена! – как с того света прорвалось в мозг Веры.

Вера, собрав остатки воли и сил, поковыляла к четвертому. Обмен ударами. Мощная подача ногой в лицо снова свалила Веру с ног. Из носа потекла кровь. Сознание помутнело. Барьер сломался – парализующая боль прорвалась через волевой заслон и заполнила все тело. Здесь уже не было места диггерским способностям. Оставалась только воля. Вера поднялась на ноги. Сквозь кровавую пелену она видела силуэт приближающегося воина. Превозмогая себя, она подняла руки к голове и прижала их запястьями к лицу.

– Она – наша! – услышала она непонятную реплику офицера. По рукам пришлось несколько ударов – болезненных, но не очень сильных. Потом прозвучала команда:

– Смена!

Вера покульгала дальше и упала рядом с парнем, который прошел испытание раньше ее.

Уже потом Вера узнала, что за все время существования Урочища ни одному кандидату не удавалось победить экзаменующего убра. У уставшего после кросса с препятствиями не было шансов пройти четыре минутные схватки с хорошо обученными и не уставшими экзаменаторами. У Веры тоже не было шансов, даже несмотря на неожиданную победу в самом начале. Но офицер, руководивший испытанием, сам определял способности соискателей и, главным образом, его волю к победе. Офицеру была дана установка обойтись с девушкой максимально жестко, дабы отбить на будущем у слабого пола всякое желание сунуться в мужское дело. Но случившийся нонсенс с одним из самых опытных бойцов Ударного Батальона удивил офицера. Он надеялся, что это – просто случайность, однако девушка выстояла второй и третий бой. Четвертый она бы не прошла. Но она и так сделала больше, чем любой из когда-либо входивших в Урочище новобранцев. Офицер видел, что девушка уже «плывет». Ему тяжело было разрешить дилемму выбора между указанием сверху и своей совестью. А четвертый спецназовец уже готовился нанести серию сокрушительных ударов полуживой, но все еще стоящей на ногах девчонке. И все-таки он дал условную команду: «Она – наша». Это означало, что выбор сделан. После этого бой еще продолжался до истечения определенного времени. Но удары фактически уже принятому в спецназ новобранцу наносились вполсилы.

Веру тошнило – все-таки сотрясение и тупую травму живота она «заработала». Не говоря уже о сломанном носе и десятках сильных ушибов по всему телу. Не стесняясь, она отползла в угол и пыталась сконцентрироваться, чтобы разогнать боль, разрывающую все тело. Рядом ползало еще трое счастливчиков – им досталось меньше, но умением бороться с болью они не обладали. Подняв голову, Вера увидела прапорщика, которого уложила в начале схватки. Он смотрел на нее волком, но ей было все равно. Она сидела как раз у входа в кабинет Командира УБРа и слышала, как тот отчитывает офицера, руководившего отбором:

– Я, капитан, что-то тебя не понял! Почему она прошла?

– Потому что она прошла.

– Ты издеваешься? Я тебя спрашиваю, почему ты не выполнил приказ?

– Я выполнил, подполковник. Смею поправить, это был не приказ, а рекомендация. Вы сказали дословно следующее: «Командующий просил, чтобы с девкой, если пройдет первую часть, не церемонились». И все же это указание выполнено. С ней никто не церемонился.

– Не цепляйся к словам, капитан. Ты знаешь, что значат такие рекомендации – ее должны были утащить отсюда под руки. Думаешь, я не слышал твоего «Она – наша»? Или будешь доказывать, что четвертый не мог ее уложить?

– Мог.

– Что – пожалел девочку? А чего ты не пожалел двоих с ожогами, троих с тяжелыми травмами? У одного, кстати, перелом позвоночника – вниз головой с бревна спрыгнул. Может парализованным на всю жизнь остаться. Их ты не жалеешь! Ты даже не поинтересовался здоровьем ни одного из них! А целка в тебе сердце растопила?

– Никак нет. Я приостановил бой, потому что она и так сделала больше, чем кто-либо до нее. Не забывайте, что она первая, кто уложил…

– Не смей! – уже кричал подполковник. – Не смей мне напоминать про этот позор! Ты понимаешь, что ты и твой самовлюбленный недоделок сотворили? Вы опозорили спецназ! Сейчас шестеро, не прошедших отбор, пойдут и на всю Республику разнесут, что какая-то засранка замочила убра! У нее после этого должна была остаться только одна возможность ходить – на костылях! А ты дал своим людям откат, сделав ее победителем. И что мне скажешь после этого делать? Как объясняться с Командующим?

– Мы вынуждены ее принять в свой отряд.

– Вынуждены, – передразнил подполковник. – Ну что ж, принимай в свою пятерку.

– Моя группа укомплектована.

– Разукомплектуем. Сиплого от тебя перевожу в неукомплектованную пятерку Столбняка. А ее – к тебе. Чего вылупился? Принимай к себе слабое звено и начинай формировать бабский батальон! Свободен!

Капитан вышел из кабинета. Остановился и увидел корчившуюся у стены Веру.

– Слышала?

– Да.

– Через час будет врач. Даю сутки на зализывание ран. Потом начинаем тренировки. Поняла?

– Так точно.

Капитан хотел сказать еще что-то злое, но потом махнул рукой и пошел к своей группе.

Вера поднялась, держась руками за стену. Потом, прижимая одну ладонь к саднившему животу, покульгала в сторону начала тупика. Там, где был старт, она оставила свою юбку с секачами. Ей непременно надо их забрать.

6

Забрав юбку с секачами, Вера вернулась к казарме. От удара в нос под глазами наливались красные гули. Она еле удержалась от соблазна упасть на пол прямо в туннеле – ей срочно нужно было сконцентрироваться на отдыхе и отключиться. Но отдых пришлось отложить. Капитан – ее начальник – раздраженно спросил:

– Где ты ползаешь?

Все население Урочища, кроме групп, отсутствующих на заданиях, вышло из казарм и участвовало в ритуале посвящения новобранцев. Растягивать формальности здесь было не принято – завтра новеньким предстояло начинать тренировки, а может быть, и вступить в бой. Поэтому их, полуживых после экзамена, сразу же приводили к присяге. Капитан потащил Веру к поставленному посреди туннеля столу, застеленному каким-то древним выцветшим сукном когда-то красного цвета. Он вложил в руку Веры меч, в левую ладонь всунул измятый лист бумаги с текстом:

– Читать умеешь?

Вера кивнула. Капитан ткнул пальцем в лист:

– Громко и внятно!

Вера не совсем понимала, что от нее хотят. Ей на минуту показалось, что над ней просто хотят поиздеваться. Архаичный ритуал казался ей каким-то глупым фарсом. Она быстро осмотрелась – нет, все предельно серьезно. Офицеры, солдаты, женщины, дети, недавно принявшие присягу новобранцы – все стоят и смотрят на нее. Внимательно, кто-то с удивлением, кто-то с неприязнью, но никто – с насмешкой. Вера опустила глаза к тексту присяги. Медленно она начала читать рубленые слова текста, который здесь считали священным:

– Я, вступая в ряды Ударного Батальона Республики, даю клятву Республике, даю клятву воинам живым и воинам павшим, даю клятву народам Муоса отдать себя всего без остатка борьбе с врагами Республики. Отдаю свою жизнь Республике, свою волю – командирам, свою судьбу – служению Закону. Клянусь достойно умереть в бою или предать себя смерти, если таков будет приказ. Клянусь по приказу беспрекословно уничтожить любое существо в Муосе и вне его, кем бы оно ни было. И если я нарушу данную клятву, пусть меня немедленно покарает рука товарища.

Командир УБРа, стоявший по другую сторону стола, потребовал:

– Подыми меч.

Вера не совсем поняла приказ. Капитан схватил ее за правую руку и поднял ее так, что рукоятка меча оказалась на уровне груди девушки, а острие было обращено вверх. Меч был остро заточен, но на клинке виднелось множество зазубрин. У эфеса на лезвии были выгравированы в разное время слова: «Бобер», «Кол».

– В боях с этим мечом в руках геройски погибли два убра. Бобер и Кол были добрыми воинами. Они убили этим мечом многих врагов. Теперь он твой, и это – большая честь для тебя. Не опозорь это оружие.

Несмотря на пафосный тон, командир сказал это с тенью пренебрежения к Вере. Как будто хотел показать, что уже скоро у меча будет четвертый владелец. Вера спокойно ответила:

– Не опозорю.

Ответ Веры был нарушением ритуала, но командир промолчал. Он развернулся и пошел к блоку. Так просто была закончена церемония. Все стали расходиться. Из-под носа Веры унесли стол с сукном. Она же так и стояла с заплывшими глазами, с мечом в руках, не зная, что делать дальше.

– Пошли, что ли, – грустно сказал ей подошедший сзади капитан, командир пятерки убров, в число которых теперь была принята Вера.

7

До этого у Веры не было времени рассмотреть своего командира. Крепкий коренастый мужик. Лет под сорок. Как у большинства из убров – стрижка с обрезанной на нет челкой. Это делало его похожим на древнеримского воина. Широкое лицо с грубыми чертами. Но вот глаза – в них тоска, необычная для смелых и самоуверенных убров. Теперь она его узнала. Это тот офицер, который вместе со следователем и своими солдатами уничтожил логово чистильщиков, напавших на МегаБанк.

После подавления властями Центра восстания на Институте Культуры отец Сергея Зозона со своей семьей был переселен на опустевшую после репрессий станцию. Он был хорошим сапожником и на новом месте вскоре дорос до УЗ-5, возглавив обувную мастерскую. Дела шли хорошо, их семья жила в достатке, в ближайшее время отец должен был стать инспектором обувных и одежных мастерских с присвоением ему четвертого уровня значимости. Нашествие ленточников на их далеком от восточных рубежей Институте Культуры казалось бы угрозой чересчур преувеличенной, если бы не потоки беженцев из Америки. Эти люди бросали свои дома, присягали на верность Центру, соглашались становиться УЗ-7 и даже УЗ-9, только бы их защитили от монстров в человеческом обличии.

Потом к ним на станцию пришел монах. Люди выходили из жилищ и мастерских просто поглазеть и послушать какого-то чудака. Но простые и глубокие слова Посланного переворачивали их сознание вверх тормашками. Жители станции – рабочие, фермеры, администраторы, военные всех уровней значимости – припали на колено, приветствуя Присланного. Администратор станции, решив, что это – новый бунт, бросился на меч. Даже Сергей, будучи еще пацаненком, понимал простую и доступную речь Присланного. В общем порыве он присел на колено и радостно кричал: «Я приветствую тебя, Присланный!».

Все мужское население станции собиралось на Последний Бой. Он с матерью провожал отца и четверых братьев. Если бы он был года на два старше – пошел бы с ними. И уже через пару дней стали возвращаться немногие победители – изможденные, изувеченные. Сергей встречал их в дозоре – с уходом взрослых мужчин дозоры перекрывали женщины и подростки вроде него. Немногие вернувшиеся из ада не только не могли рассказать, что стало с его братьями и отцом. Они толком не могли объяснить, как проходила битва. Они не хотели об этом говорить, не хотели этого вспоминать.

Сергей остался с матерью. С малолетства отец учил его делать обувь. Он бы ничем другим и не хотел заниматься в этой жизни. Но власти молодой Республики задействовали всех мужчин на более опасных работах. Молодой Сергей попал в Армию. После Великого Боя нужно было бороться с остатками ленточников, разбуянившимися дикими диггерами, бандитами, мутантами.

После тихой жизни на Институте Культуры Сергей увидел другой Муос: полный опасности, смерти и отчаяния. Он был хорошим солдатом. Но от пребывания в состоянии постоянной войны, когда гибли его товарищи, а врагов становилось все больше, его душу заволакивал мрак неотвратимой безысходности. В это время умерла его мать, и Сергей остался совершенно один. Ему хотелось заглушить тоску, оказавшись на острие битвы с врагами Республики. С первой попытки он поступил в спецназ. Еще больше битв, крови, смертей. Вскоре он стал офицером, а потом – командиром убров. Солдаты его уважали, Штаб его ценил.

Три года назад Сергей Зозон возглавлял операцию по присоединению группы поселений Кальваристы вблизи станции Молодежная. Свободные поселения, не пожелавшие войти в состав Республики, такие как Кальваристы называли варварскими. Варвары – бывшие союзники по Великому Бою, также называвшие себя землянами, теперь чаще становились врагами и нарушали границы Республики. Голод заставлял их нападать на тех, с кем они когда-то победили ленточников.

Три дня назад Кальваристы напали на Молодежную, перебили дозор, угнали свиней и забрали продукты. Варвары называли себя Кальваристами, потому что их поселения находились в подземельях промышленного квартала по улице Кальварийской. Мужчины, женщины и дети брились налысо и делали на голове татуировки в виде змей и пауков. Хотя и выглядели они зловеще, по отношению к Республике до сих пор вели себя дружелюбно. Но вот десять бритых воинов с татуировками под видом торговцев проникли в ночное время на станцию и совершили страшное преступление. Закон Республики требовал немедленного усмирения агрессоров и присоединения поселения.

Армия окружила Кальваристов, взяв их в осаду. Наудачу вне родных поселений оказалась торговая группа Кальваристов, которую взяли в плен. Не выдержав пыток, одна варварка согласилась помогать убрам. По Поверхности она провела Зозона с тремя пятерками убров к наружному входу в одно из поселений Кальваристов, указала потайной вход и впустила туда спецназ.

Спустившись по крутой лестнице, они столкнулись с Кальваристами. Это были женщины и дети, человек пятнадцать. Мужчин у Кальваристов, как и в Республике, было мало. Поэтому почти все мужики и даже наиболее воинственные женщины были задействованы на баррикадах. Нападения с Поверхности никто не ожидал, и охранять хорошо замаскированные выходы, как бы на всякий случай, направили самых слабых. «Защитники» были перепуганы появлением группы незнакомцев в скафандрах. Они неумело держали в дрожащих от страха руках арбалеты и копья. Один арбалетный залп – и половина бритоголовых падет, остальные станут жертвами спецназовских мечей. Но Зозон поднял руку, не дав своим людям сделать их работу.

В свете прикрепленного к стене факела обороняющиеся выглядели жалко. Они вжимались в стену. У молодой женщины, кажется беременной, тряслись губы. Какой-то пацан обмочился. Они были на грани истерики. Зозон, насколько мог спокойно, произнес:

– Бросьте оружие. Мы не причиним вам зла…

Он не успел договорить. Угольные фильтры исказили его голос. Кальваристы не расслышали слов, которые показались им рыком чудовища. Их нервы не выдержали – они стали стрелять и вопить, некоторые побежали. Через минуту все было кончено. Пятнадцать бритоголовых трупов лежало на полу помещения. От единственного рассеянного залпа Кальваристов погиб спецназовец и ранены еще двое, включая самого Зозона – стрела насквозь пробила ему плечо.

Все же они закончили захват Кальваристов. Появившись с тыла, они быстро сломили сопротивление варваров, уничтожили тех, кто был с оружием. На складах были найдены захваченные на Молодежной продукты, в загонах – угнанные свиньи. Варвары пытались врать, ссылаясь на то, что кто-то из убитых мужчин нашел все это в переходах неподалеку от их поселений. Но после нескольких зуботычин они перестали нести эту чушь.

Кальваристов рассортировали: наиболее опасных распределили по верхним помещениям Республики, прочих – разослали по разным станциям и поселениям, детей – в приют. Народ Кальваристы перестал существовать без надежды на возрождение. Их поселения были переименованы и заселены переселенцами со всей Республики.

Вместо повышения в звании после успешной операции майора Зозона ждал допрос следователя – кто-то донес на него. Следователь уже допросил всех убров, участвовавших в операции, и пленную кальваристку. Бывший убр и боевой товарищ Зозона, ставший несколько лет назад следователем, теперь вел допрос. Он сидел на лавке в кабинете Зозона, смотрел ему прямо в глаза, но вел себя совершенно отчужденно, как будто видел своего сослуживца в первый раз:

– Почему, столкнувшись с заслоном Кальваристов, вы запретили своим подчиненным его уничтожить?

– Потому что там были женщины и дети.

– Они были вооружены?

– Да.

– Оружие было взведено и обращено на вас?

– Да.

– Они представляли угрозу для вас и вашего отряда?

– Я думал, что смогу их убедить сдаться без боя…

– Отвечайте прямо на вопрос!

– Да, конечно, раз у них было оружие, они были опасны, но варвары были испуганы, и я думал…

– Меня не интересует, что вы думали. Отвечайте только на мои вопросы. Они подпадали под определение «вооруженный противник», предусмотренное Положением об Ударном Батальоне Республики?

– Да.

– Вы выполняли задание, подпадающее под определение «специальная операция»?

– Да.

– Что, в соответствии с Положением, необходимо делать с вооруженным противником во время специальной операции?

– Незамедлительно уничтожить.

– Своим жестовым приказом вы не дали убрам выполнить требование Положения о незамедлительном уничтожении врага?

– Да.

– Если бы вы этого не сделали, убры открыли бы огонь первыми?

– Да.

– … и уничтожили бы большую часть оборонявшихся, сломив сопротивление оставшихся.

– Наверное…

– Что значит «наверное»? Вы сомневаетесь в боевых способностях своего отряда? Или отказываетесь от своих слов? Если я правильно вас понял, Кальваристы были настолько перепуганы, что один арбалетный залп полностью сломил бы сопротивление тех, кто остался бы в живых.

– Да! Если бы мы дали первый залп, Кальваристы бы не сделали не одного выстрела.

– То есть ваши действия привели к гибели одного убра и ранению двоих, в том числе вас, поставили под угрозу выполнение операции?

– Да! – почти кричал Зозон.

– Что вы скажете в свое оправдание?

– Я не хотел убивать женщин и детей.

– Вы не захотели убивать вооруженного противника. В Положении есть оговорка или исключение, касающееся пола и возраста вооруженного противника?

– Нет!

Следователь поднялся и, выходя из кабинета, потребовал:

– Соберите своих людей!

Зозон не боялся смерти. Но лучше бы ему дали возможность погибнуть в бою, чем прилюдно, в присутствии своих подчиненных выслушивать приговор. Может быть лучше, чтобы он был смертным. Он выберет смерть от меча – умелый взмах следователя, и для него все закончится. И без того напряженная тишина в Урочище после слов следователя «Именем Республики!» стала гробовой. Следователь, постоянно рубя ссылками на параграфы, сообщил о ходе проведенного расследования. Бесстрастно перечислил все нарушенные пункты Положения, Присяги и Закона Республики. Формулировки были жесткими и четкими, приговор был составлен и аргументирован безупречно, зачитан таким тоном, что не только у присутствующих, но и у самого приговоренного не оставалось сомнения в справедливости любого наказания оступившемуся офицеру. Но концовка была несколько неожиданной:

– … в соответствии с пунктом три параграфа триста семнадцать за содеянное командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей подлежит наказанию в виде смертной казни. В соответствии с пунктами два, семь, девять параграфа девятнадцать мною учтены, как смягчающие ответственность обстоятельства, заслуги приговоренного перед Республикой, совершение им преступления по мотивам ложного гуманизма при отсутствии корысти и иной личной заинтересованности, а также принятие им исчерпывающих мер к устранению последствий содеянного и успешное выполнение задания, во время которого было совершено преступление. В соответствии с параграфом шестнадцать мною принято решение о признании данного случая исключительным и замене смертной казни на более мягкое наказание – лишение должности и специального звания. С момента окончания зачтения приговора бывший командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей разжалован в солдаты со званием рядовой. Именем Республики!

Следователь выхватил оба меча, сделал ими ловкие взмахи, и майорские погоны Зозона упали на пол. Следователь развернулся и пошел на выход из Урочища. Присутствующие расходились. Никто не подошел к презренному осужденному и не поддержал своего бывшего командира. Он так и стоял, опустив голову, глядя на обрезанные тряпочки погон. Первым порывом было броситься на меч. Но самоубийство – это слабость, недостойная убра. Смерть он сможет найти в бою.

Его определили в пятерку на место убра, который погиб по его вине. Зозон искал смерть, напрашиваясь на выполнение самых рискованных заданий. Но у смерти были другие планы. Офицеров не хватало, и уже через год Зозону было присвоено звание лейтенант, он снова возглавил пятерку. Еще через полтора года, после серии удачных операций, он стал капитаном.

У Зозона было две жены и четверо детей. И ни одну из жен он себе не выбирал, кровным отцом для детей не был. Они ему остались от погибшего товарища. Таков обычай в спецназе, да и в армии тоже. Если спецназовец не возвращается с задания, его жена или жены с детьми должны уйти из Урочища. Пенсии в Муосе для жен погибших не платили. Вдовы могли остаться в Урочище, только снова став женами кого-то из убров. Поэтому женатые воины договаривались со своими сослуживцами взять заботу о семье в случае смерти в бою. После того как его друга перекусил змей, Зозон должен был выполнить данное обещание и переселиться в квартиру погибшего. Ни с одной из жен Зозон не сблизился, с детьми отношения поддерживал формальные и своими семейными обязанностями тяготился.

Чтобы враз разрешить все свои проблемы, он просился определить его в Черную Пятерку. Так называли особую группу, набиравшуюся из наиболее опытных убров. После того как убр уходил в Черную Пятерку, его больше никто не видел. Жили они в отдельном бункере где-то в Центре. Их семьи оставались на пожизненном содержании в Урочище, причем даже в случае смерти кормильца. Черная Пятерка выполняла наиболее сложные и опасные задания, содержание которых составляло государственную тайну. Поговаривали, что они, передвигаясь под землей и по Поверхности, разыскивают отдаленные военные бункеры, расположенные где-то в окрестностях Минска, и пытаются пройти в таинственные и полные опасностей Шабаны. Этого никто точно не знал, но попасть в Черную Пятерку хотели многие. Зозону отказывали, не объясняя причин. Для себя он решил, что это из-за его судимости.

8

Веру осматривал пожилой врач. Он пришел намного позже, чем обещал Зозон – слишком много пострадавших было по результатам экзамена. Врач был удивлен, увидев среди новобранцев спецназа девушку. Констатировав перелом носа, сотрясение головного мозга и ушибы, доктор рекомендовал недельку отлежаться. Вера грустно ответила:

– Мне завтра в строй.

Доктор с жалостью посмотрел на Веру:

– Ну и чего ты, дочка, сюда полезла?

– Мне надо.

– Надо ей, – передразнил доктор. – Смерти себе ищете. Это чудо, что ты переломом носа отделалась. Двое костер какой-то неудачно перепрыгнули. Подкопченные сейчас, все в бинтах, как мумии. Ну ничего – жить будут. Рожи, конечно, подпорчены. Но при нашем недостатке мужиков девок залежалых в жены и им найдут. А вот один хлопчик с Октябрьской на экзамене позвоночник сломал. Какой-то рьяный претендент его ногой толкнул, обогнать так спешил. И бедняга с высоты вниз головой грохнулся.

Врач не заметил, как Вера поменялась в лице, и продолжал:

– Для него игра в солдатики закончилась. Парализован он. До смерти горшки за него выносить будут. Так ты представь: он уже в Университете учился на агронома. Неглупый, значит, раз поступил. Год доучиться осталось. Так нет же, третий раз подряд в этот ваш спецназ рвался. А сейчас рыдает и волосы на себе клочьями рвет. Мысленно, конечно, – руки то не работают. Мать его, значит, была против спецназа. Конечно, любая мать была бы рада сыну-агроному. Это ж уважаемый человек, и заработок побольше моего будет. Не то что какой-то там безымянный вояка, который сегодня есть, а завтра убьют. Мать запрещала, а он втихаря от нее в Урочище бегал. Добегался. Мать, как узнала, кричит: «Мне его не несите даже! Пусть его армия досматривает, раз он ее так полюбил!». А я ее не осуждаю – все правильно! Это он мать свою содержать должен был, а не она его. Хорошо, что Республика приняла закон об одиноких инвалидах и эвтаназии. Недельку поваляется у нас в лазарете, а потом, будь добр, отправляйся в верхние помещения. Коль не можешь себя прокормить и никто тебя кормить не собирается – нечего место занимать и своим видом и без того несладкую жизнь людям отравлять. Там ему выделят лежак в дальнем углу и пару картофелин в день, чтоб не сдох сразу. А не хочешь – подписывай бумагу, получай десятикратную дозу опия, и приятный отход в мир иной тебе обеспечен, причем за государственный счет. Так что ты, девочка, легко отделалась. Пока отделалась. В следующий раз повезти может меньше. Присягу уже приняла?

– Да.

– Плохо! До присяги могла отказаться, а сейчас, насколько я знаю, уже поздно. Но для тебя могли бы исключение сделать – ты ж сама исключение здесь. Иди, просись, дочка, пока не поздно. Говори: так, мол, и так, простите дуру, сглупила я, не смогу, не выдержу, только подведу вас всех… А не отпустят, так вот что я советую: ты этого, ну… забеременей, короче. Ну не будут же тебя с пузом заставлять бандитов ловить. А я, чуть что, подтвержу, что с медицинской точки зрения ты в армии служить не можешь…

– Нет, доктор. Я буду служить.

– Хм… Ну смотри… Ладно, засиделся я с тобой. Обезболивающее дать? Могу даже опия немного прописать на первые дни. Тебя ж уже завтра погонят.

– Перетерплю.

Вера отвечала рассеянно. Она уже понимала, что тот парень сломал позвоночник из-за ее удара. Но волна самобичевания не успела ее охватить. По диггерской методике она расчленила ситуацию на составляющие: правилами нанесение ударов во время преодоления полосы препятствий не запрещалась, она шла к цели, и этот неудачник стоял на ее пути. Любой другой просто бы спрыгнул с бревна, а этот оказался неуклюжим – значит, сам во всем виноват. Конечно, если бы она знала, что он упадет вниз головой и наступят такие последствия, она бы нашла другой способ его обойти. Но предвидеть она этого не могла, а значит, не виновата. Что ей дальше делать? Проведать парня и признаться ему во всем? Это ничего не даст – ему будет еще больнее от того, что причиной его страданий оказалась более ловкая, чем он, девушка. Как-то помочь ему она тоже не может. Вот и все! Логически выстроенная стена доводов вытеснила неуместное чувство вины раз и навсегда.

9

Зозон просил выделить Вере, как единственной женщине в отряде, отдельную квартиру, тем более что одна пустующая в блоке Урочища была. Но командир злорадно напомнил, что квартиры выделяются только женатым, а для холостяков и, соответственно, холостячек существует казарма. Подполковник еще раз прошелся по мягкотелости Зозона, напомнил, что эти проблемы себе нажил он сам.

Зозон завел Веру в казарму – длинный отсек блока Урочища с десятком трехъярусных кроватей, установленных перпендикулярно. Казарма, собственно, – это часть туннеля, отгороженного двумя поперечными перемычками, отделявшими ее от других помещений блока, и одной продольной стенкой на две трети ширины туннеля – за этой стенкой шел коридор, соединявший все помещения блока. Солдатское жилище вид имело довольно унылый – приплюснутый с одной стороны большой цилиндр. Единственной окраской стен и потолка являлись потеки сочившейся в туннель влаги. Десяток трехъярусных кроватей уходили под самый свод. Кровати расположены настолько близко друг к другу, что протиснуться между ними можно только боком. Собственно, не кровати это, а деревянные нары с топчанами. Топчаны отсутствующих идеально застелены единообразным, выцветшим от времени, но чисто застиранным льняным бельем. На трех полках в закругленной нише туннеля, протянувшихся на всю длину помещения, аккуратно сложено все имущество убров. На крюках, вбитых в стойки кровати, – их многочисленный арсенал: мечи, арбалеты, колчаны, портупеи с кинжалами, метательными ножами, наручниками и прочей амуницией. Несмотря на внешний порядок, в казарме стоял тяжелый запах мужских тел, перегара и чего-то еще.

Капитан кивнул на свободное место. Вера отказалась от ужина, залезла на второй ярус и отключилась.

– Подъем!

Вера открыла глаза, вернее, один глаз. Ощупала изменившиеся формы лица. Оглядела казарму, ища зеркало. Зеркало она не нашла, хотя и наощупь было понятно, что она сегодня не красавица. Но чувствовала он себя сегодня все-таки лучше.

Спецназовцы потягивались, сползали с кроватей, одни начинали их застилать, другие, шаркая ногами, неспеша шли на выход – в туалет и к умывальникам. Пока Вера думала, чьему примеру последовать, раздался крик дневального:

– А ну, салаги, чего развалились! В сказку попали? Сейчас я покажу вам сказку, бля! Сейчас я, шланги, с вас мамкино говнецо быстро выкачаю!

Это относилось к вчерашним новобранцам. Пока здоровенный убр с сержантскими лычками с нескрываемым удовольствием изрек эту тираду, он дважды ударил ногой по кроватям, на которых рассеянно моргали сонными глазами Верины однокашники. Поняв, что поход в туалет в ближайшее время ей заказан, Вера стала спускаться с кровати. Дневальный сжал своими ручищами ее худые бедра и потянул вниз, от чего она чуть не упала. Он тут же сильно ударил ее своей ладонью ниже спины и больно сжал ягодицу, как бы подталкивая вперед. Вера чуть не потеряла контроль над собой, она повернулась и посмотрела сержанту в глаза. По его лицу расплывалась похабная улыбка:

– Ну че, коза, вылупилась? Давай, на выход дуй.

Вера сказала себе: «Не сейчас!» – и быстро пошла на выход. Хотелось в туалет, ныли вчерашние раны. И она настроила себя на физическую нагрузку и побежала с двумя парнями по вчерашней полосе препятствий. Сзади бежал сержант, подгоняя отстающих пинками и повторяющимися глумливыми эпитетами. Парням вчера досталось меньше, чем Вере, но боль и усталость они переносили тяжелее. Поэтому Вера, к расстройству сержанта, все время бежала впереди.

Когда пацаны выдохлись, сержант смачно охарактеризовал их никчемные способности и погнал всех троих на снаряды. Вера быстро переконцентрировала свои силы на конкретных упражнениях, и поэтому и здесь у сержанта не было возможности вдоволь поиздеваться над нею. На перекладине он стал грубо «помогать» ей подтягиваться, умышленно хватая за бедра повыше. Вера замечала, что такую рьяную помощь спецназовец оказывает только ей. Но она перетерпела и это.

– Что-то ты, Солоп, так разошелся сегодня? – неодобрительно выкрикнул Зозон, наблюдавший со стороны «утреннею зарядку». – Совсем загонял молодых. Давай, пусть идут в столовку. Нельзя так сразу, от вчерашнего не отошли еще.

– А это он, товарищ капитан, не их, а ее так гоняет. Он же до молодых девок слабой очень, – со смехом вмешался стоявший рядом старшина из пятерки Зозона.

– У него жены не старые, вроде как.

– Старые – не старые, но уже совсем не девочки. А тут такая свежесть в поле зрения попала.

– Не твое сраное дело, Фойер. Послезавтра ты дневальным будешь – вот и гоняй их, как знаешь. А я буду делать так, как надо. Развели тут детство, бля.

Солоп, злобно плюнув на пол, пошел в столовую. Новобранцы пошли за ним.

10

После отбоя Вера еле влезла на свою кровать. Она, конечно, привыкла к аскетическому образу жизни диггеров, их длительным тренировкам, длинным переходам. Но диггерское восхождение к совершенству было постепенным, медленным и органичным. Путь диггера не разрушал организм – он совершался волевым усилием, но не нарушал гармонии.

У спецназа были другие цели. Убр мог умереть в бою уже завтра, и не имело смысла растягивать процесс создания воина на годы и даже месяцы. С утра до вечера убр должен был тренироваться. В течение дня у него были прием пищи, небольшие перерывы, но главным отдыхом была смена занятий. Изнурительные и монотонные тренировки прекращались для убра только на время выполнения операций. Поэтому воины УБРа с нетерпением рвались в бой. И в этом не было и тени лукавства или какого-то патриотичного пафоса – лишь естественное желание отдохнуть.

В одной из лабораторий центра для УБРа изготавливали анаболики и допинг, в состав которого входил амфетамин. Употреблять эти добавки убров никто не заставлял, но без них выдержать нечеловеческие нагрузки было невозможно. Такая система обучения и тренировок изнашивала организм убров. Но это мало волновало как командиров, так и самих воинов – основной причиной смертности в спецназе все-таки была гибель в бою, а не инсульт или истощение…

Худенький тюфяк на втором ярусе кровати показался для Веры толстой периной. Но, несмотря на усталость, несмотря на приятную мягкость постели, она не могла уснуть. Тесное, жаркое, затхлое помещение казармы, насквозь пропитанное запахом мужского пота и долго не стиранных портянок, разрываемое надрывным храпом и тревожным сопением убров, давило на нее. Ее тянуло в свободу переходов и туннелей с их бодрящей сыростью и едва слышной палитрой звуков. Вера могла бы заставить себя заснуть и здесь, но решила не изменять многолетней привычке. Она соскользнула с кровати и вышла в туннель. Дневальный у входа едва повел бровью, решив, что Вера идет в туалет. Она отошла вглубь туннеля, на полосу препятствий и оказалась как раз между блоком и блокпостом входа в Урочище. Ей нестерпимо захотелось стать снова диггером. Раздевшись догола и надев свою юбку, она улеглась на приятную прохладу бетона и почти сразу отключилась.

Сон диггера отличается от сна обычного человека. Спя, диггер не спит в прямом смысле слова. Он отключает сознание, но не органы чувств и рефлексы. И вот в сознание спящей Веры слух донес звук приближающихся шагов. Что-то подсказало, что этих шагов надо опасаться, и Вера проснулась. Она узнала его по походке и тяжелому сопению. Она уже догадывалась, что будет дальше, и первая растерянность сменилась трезвой решимостью. «Это даже хорошо – подумала Вера, – с этим надо кончить раз и навсегда!».

Он нагнулся. Тяжелая рука схватила Веру за бедро и потянулась выше. Не открывая глаз, Вера твердо сказала:

– Солоп, отвали.

– Че ты сказала, засранка? От тебя не убудет.

Вера открыла глаза и, не двигаясь, сказала чуть громче:

– Солоп, ты будешь потом жалеть.

Но спецназовец уже стаскивал с себя штаны:

– Ты че возомнила себе, сучка? На халяву ворвалась в команду мужиков и думаешь целкой здесь остаться? Хочешь жить – не ломайся. Вот что выбирай: будешь моей или общей. А пискнешь – голову откручу…

Распалившись, Солоп одной ручищей сжал Вере грудь, а вторую попытался засунуть ей под юбку.

В ту же секунду Вера выхватила из-под себя секачи и резанула ими. Солоп, который уже почти опирался на руки, от неожиданной боли завалился на пол. Вера едва увернулась от падения его массивного тела, вскочила с пола и забежала Солопу за спину. Солоп приподнялся, сел на корточки и непонимающе уставился на свои запястья, из которых хлестала кровь. Вера выхватила меч Солопа из заспинных ножен и бросила его перед ним. Отбрасывая ногой в сторону штаны Солопа, она громко закричала:

– Ты шел меня насиловать с оружием, герой? Ну что ж, бери свой меч. Только у тебя мало времени – через полминуты тебя начнет качать, через минуту ты упадешь, через две – тебя не спасти. Хотя еще не поздно позвать помощь и перевязать раны.

Но Солоп уже замахивался мечом. Слабеть он стал даже раньше, чем думала Вера, его удары были рассеянны, и она легко их блокировала. Прежде чем осевший на пол Солоп потерял сознание, к ним уже подбегали обитатели Урочища. Одни перевязывали вены Солопу, другие удивленно вылупили на полуобнаженную Веру с окровавленными секачами в руках. Жены Солопа пытались прикрыть его срамоту, натягивая ему штаны.

Зозон подошел к Вере:

– Почему ты не сказала, что ты – диггер?

– У меня тут никто ни о чем не спрашивал.

– Первый раз вижу, чтобы диггер уходил из бригад. Зачем тебе все это?

– У меня есть причины. И я рождена не диггерами. Мои родители были гражданами Республики.

– Ладно, надеюсь, что твои причины – веские… За два дня ты нажила здесь себе врагов, – кивнул Зозон на смотрящего на нее из-под бровей Булыгу – убра, которого она победила во время экзамена.

– Я никому зла не хотела.

– Да уж… Как тебя звать?

– Вера. Но диггеры называли меня Стрела.

– Стрела – так Стрела. Ты это… голой больше не ходи, здесь это не принято. И впредь спи в казарме: хочешь на полу, хочешь на стене, хоть на потолке, но в казарме. А чтобы этого больше не повторилось (Зозон презрительно кивнул на Солопа, которого несли в сторону Октябрьской, в Госпиталь) – я позабочусь. Придет командир из Центра, я ему доложу, он вызовет следователя. Думаю, пару лет каторги на Поверхности для Солопа обеспечены.

– Я бы этого не хотела.

– Мало ли чего ты хотела. За сокрытие преступления кара ненамного легче, чем за его совершение.

Зозон доложил о ЧП командиру, но в результате снова оказался виноват. Командир кричал: «От этой бабы одни беды!». Он отказался вызывать следователя, пообещав разрешить ситуацию по-другому. Как-то «случайно» оказалось, что Булыга и Солоп уже приняты в Черную Пятерку – элитную группу спецназа. Зозон в сердцах высказался:

– Значит, я в Черную Пятерку не подхожу, а неудачник, которого уложила на пол девчонка, и насильник, по которому плачет Поверхность, – это и есть элита спецназа?

– А это не тебе решать, Зозон, – небрежно парировал командир.

Вера не боялась преследования со стороны Солопа и Булыги. Но их неожиданный уход ее порадовал. В отличие от Зозона, она совсем не желала прихода следователя и разборок по поводу недвусмысленного нападения сержанта.

Как бы там ни было, но отношение к первой женщине-убру начало меняться. Не последнюю роль в этом сыграли ее успехи на вступительном экзамене и в схватке с Солопом. Спецназовцы видели благожелательное к ней отношение Зозона – пожалуй, самого авторитетного ветерана из числа убров.

Но больше всего убров интриговало происхождение Веры. Диггеров они видели редко и только издалека. Никогда им не приходилось быть свидетелем боя диггера. Одни говорили, что диггеры – это лучшие воины Муоса. Другие сочиняли, что они гипнотизируют своих противников во время боя, а потом хладнокровно отрезают головы впавшим в ступор врагам. Третьи причисляли боевые заслуги бригад каким-то монстрам, которых они приручили и заставляют драться вместо себя. А многие считали их обычными трусами, которые умеют только вовремя убегать от более сильного врага или наваливаться гурьбой на одиноких путников. Теперь же перед ними был настоящий диггер. Они вблизи видели легендарное оружие диггеров – секачи; невзрачные с виду, но такие грозные в руках Веры. Их завораживала манера боя молодой спецназовки. И для того, чтобы вступить в спарринг с интересным противником, убры чуть ли не записывались в очередь.

Но уже в первых спаррингах Вера поняла, что ее успех с Булыгой и Солопом был почти случайностью, помноженной на расслабленность и пренебрежительную самоуверенность этих солдат. Больше никто не пренебрегал ее способностями. Если с макетами секачей она раз на раз сводила счет побед и поражений к ничьей, то драться мечом она совершенно не умела. Из-за большой разности в весовых категориях ей сильно доставалось в рукопашном бою. Не могла она сравниться с опытными убрами и в стрельбе из арбалетов. А метаемые ею ножи вообще редко попадали в мишень. Впрочем, у двух других новобранцев дела шли еще хуже. И один из них уже через месяц подал рапорт о переводе его в армию, туда, где режим и нагрузки были полегче.

Зозон часто со стороны наблюдал за Верой. Ему нравился этот воин в женском обличье. Подкупала неженская целеустремленность и терпеливость диггерши. Казалось, ее в этом мире не интересовало ничего, кроме военной науки. С каким-то умиротворением он смотрел за манерой боя, быстрыми, но мягкими движениями девчонки. Когда он показывал ей особый замах мечом или связку ударов, она с собачьей преданностью слушала и смотрела на него, стараясь не упустить ни одной детали. Он ловил себя на мысли, что объяснять и учить ему хочется только ее, а вопросы и ошибки других воинов его просто раздражают.

С Верой Зозон спарринговал чаще, чем с другими. Во время схватки он всматривался в ее живое лицо. Во время боев, учебных и реальных, он пересмотрел сотни лиц. В одних читалась боязнь, граничащая с истерией, в других – уверенность опытного бойца, в третьих – ненависть. Лицо Веры выражало только живой интерес к бою. На нем не было боязни, когда соперник сильнее, не было ненависти и злости, когда он одерживал верх, не было жалости, когда своему противнику Вера делала очень больно. Только живой интерес: она анализировала бой, запоминала свои ошибки, чтобы их больше не повторять, и чужие, чтобы ими пользоваться. Когда она пропускала болезненный удар, даже падала, даже получала нокдаун, лишь на мгновение по ее лицу пробегала какая-то тень. Через секунду ее взгляд становился еще более сосредоточенным, а движения – выверенными, как будто она не чувствовала боли.

Зозон был опытным бойцом, к тому же он был чуть ли не в два раза тяжелее Веры. Несколько раз ее мускулистое, но легкое тело отбрасывали мощные удары его кулаков и ног. Но эти микропобеды его не радовали, не доставляли, как раньше, удовлетворения, замешанного на чувстве неоспоримого превосходства над своими учениками. Он, помимо своей воли, вел бой с Верой мягче, чем с другими, хотя старался гнать мысли о причине этого. А девушка быстро училась. Она все ловчее уворачивалась от его ударов. Пользуясь большей подвижностью, она постоянно меняла линии атаки и исподтишка лупила его хлесткими плетями своих ног, а иногда и набитыми костяшками рук. Она просто вынуждала его драться в полную силу. Как только он начинал злиться, мастерство опытного бойца брало верх над юной прытью – очередная подача отбрасывала Веру к стене туннеля или на пол, сбивая дыхание и мутя сознание. А вместо того чтобы хладнокровно постебаться над ошибкой ученицы, он скрипел зубами и в который раз зарекался быть с ней помягче.

11

Несмотря на напряженный ритм обучения убров, у них все же оставалось свободное время: с момента окончания тренировок до отбоя им давалось два часа, а в воскресенье – половина дня после обеда. И убры отрывались по полной: до отбоя им надо было успеть напиться в столовой дрянного спирта, захмелеть и начистить друг другу морды, вспомнив какую-нибудь старую замусоленную обиду. Конечно, таким утехам следовали не все, в основном – холостяки. Кто-то играл в карты, выигрывая, а потом снова проигрывая сбережения, которые в Урочище все равно было не так уж легко потратить. Немногие уединялись в своих квартирах, проводя время с детьми и женами, правда, такая трата времени здесь не была популярной. Кто-то читал книги, выслушивал и пересказывал последние новости Муоса, обсуждал последние и давние боевые операции, вспоминал погибших товарищей. Или просто пораньше ложился спать, чтобы отдохнуть перед следующим тяжелым днем.

А Вера шла на полосу препятствий, к тренажерам, макиварам и мишеням. Драгоценные часы она тратила на то, чтобы свести к нулю фору, данную природой ее сослуживцам – мужчинам. К своим способностям она относилась критически. Ей постоянно казалось, что ее победы случайны, а успехи ничтожны. Иногда ей даже думалось, что здесь она ничему не научилась, а то, чему научилась у диггеров, забывает.

В один из первых вечеров Зозон услышал знакомый стук, который раздавался в неестественное для него время. У дневального, дежурившего на внутреннем посту, спросил:

– Кто там?

– Стрела. Чокнутая какая-то.

Дежурный для большей эмоциональной окраски данного им Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.

Уже не только стук, но и учащенное дыхание девушки было слышно за рядами тренажеров и барьерных стенок. Так и есть: Вера как иступленная долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:

– Не так бьешь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость, и кулак тормозит раньше, чем достигнет цели. Удар получается не такой быстрый и сильный. А ты должна бить так, как будто цель сантиметров на десять дальше, чем на самом деле.

Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под баданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами посмотрела на своего командира.

– Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть – пробивай до затылка; хочешь бить в живот – веди кулак до спины. Вот так! – вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на нее паклей заметно прогнулась от мощного удара командира.

У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона – никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу и пошел бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он еще ничего не успел, как дневальный прокричал: «Отбой!». Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность, не то просьбу. Но команда «Отбой!» в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:

– Марш в казарму… – но потом почему-то добавил: – Завтра продолжим.

Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:

– Есть, командир!

Зозон хмыкнул и поплелся в свою квартиру.

Домашних дел у убров не было – все это было заботой живших в Урочище женщин. Их жены должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков, воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего Урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов убров, приведение в действие множества подвижных тренажеров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.

Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна – по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая – швейная, где в основном готовили одежду для спецназа и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но все это было лишь приятными заботами, по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже немало.

Правда, их приниженное положение в Урочище усугублялось еще и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно, без учета их собственного мнения. И ни одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или женами, только все наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнешь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронила и не успела даже наплакаться вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается упившийся на поминках друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо, если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слезы на постель, еще хранящую запах покойного. А может быть и еще хуже: он приведет более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придет утро, муж уйдет. Есть еще дети – они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала ни одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.

Зозон своих жен не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обеими сразу, спать с ними по очереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели еще четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали ни враги, ни монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Еще раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Все семейство, как по команде, затихло.

Так продолжалось и дальше: жены жили сами по себе, дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течение дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, нехотя шел в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал все, «как на задании» – без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал, и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, никого не любя и ничего не желая.

Единственной мечтой его, пожалуй, была Черная Пятерка. Он был уверен, что когда его все-таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдет. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и, уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И все же в Черную Пятерку самого опытного бойца УБРа не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Черную Пятерку.

Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемленным. Несмотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешенности ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь. Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающейся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.

Нравилась ли она ему как женщина? Такие мысли он от себя гнал – ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера ни красивой, ни сексуальной. Ее неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги не делали ее той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.

Относился он к ней как к дочке? Тоже нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть, и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания – он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из ее тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели лишь пребывание Веры в поле зрения раздувало тучи в его душе.

Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Еще никогда и никого он так сильно не боялся брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце концов, они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мертвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть – он не должен этого допустить.

Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде – именно на такой срок пятерка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятерки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона – он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжелые времена. И скоро ему придется вести Веру в бой.

IV

Убры

1

Вера шла на свое первое задание. Во время тяжелых тренировок и недолгих передышек у нее в уме невольно рисовались картины с различными вариациями, как это будет – в первый раз. Получилось все очень буднично. Командир вызвал Зозона, через полчаса Зозон собрал членов своей пятерки и спокойно сообщил:

– Администратор Партизанской обратился к Центру с просьбой оказать помощь в уничтожении лесников. Амуниция обычная. Сбор на этом месте. Выходим через час. Идет только наша пятерка.

Впервые женщина-убр выходила из ворот Урочища. Как и все воины их отряда, Вера была одета в серый камуфляж. Покрой костюмов был очень просторным. И без того угловатая фигура Веры в этом одеянии полностью скрывала остатки женских черт. Камуфляжная бандана на голове, мягкие полусапоги на ногах, боевая раскраска из сажи на лице, за спиной – на обшитой камуфляжной тканью пластине – укреплены ножны меча, держатель с арбалетом и колчан со стрелами. Поверх ножен и держателей – рюкзак из такой же ткани с минимумом пожитков. На широкой портупее – три метательных кинжала и наручники. Со стороны Вера выглядела как обычный спецназовец, может быть, только более щуплый и низкорослый, чем большинство из них. Никто бы не сказал, что это – девушка. Вот только походка у нее была одновременно вялой и крадущейся – у какого-нибудь очень наблюдательного знатока могло закрасться подозрение, что этот «парень» был знаком с диггерами. И вряд ли кто-то обращал внимание на необычный чехол на портупее – туда Вера прятала секачи. Зозон категорически запретил носить их открыто, чтобы не привлекать ненужного внимания.

В переходах убры шли колонной на расстоянии трех-пяти шагов друг от друга. Так легче было всем сразу не попасть в засаду или под арбалетный залп неприятеля. Командир пятерки никогда не шел первым или последним – офицер не должен был нелепо погибнуть.

Сейчас по туннелю впереди шел Паук. Вера с первых дней с ужасом смотрела на этого мутанта: вытянутая яйцевидная голова, уродливое лицо с постоянно меняющимися гримасами на нем, длинная шея, длинные руки и ноги; сам худой и ужасно горбатый. Один его вид вызывал отвращение. Хорошо хоть, его кушетка в казарме была через ряд от Веры. Веру удивляла его привычка молиться по вечерам: Паук доставал какую-то картинку, клал ее перед собой и что-то неслышно шептал с закрытыми глазами. Потом, забываясь, он начинал шептать громче, и до Веры доносились кощунственно звучащие из уст урода слова: «Благодарны суще недостойныя рабы Твои, Господи…». Уж ему-то за что кого-то благодарить?!

Особенно удивительной была настырность Паука в приношении его ежедневных молитв после недавних вестей о событиях в Монастыре. Эта святыня для тысяч верующих Муоса, в которую, как думали раньше, не мог войти ни один недоброжелатель, пала от разврата, алчности и злобы населявших ее монахов. Спор между монахами и жителями соседнего с Монастырем поселения из-за плодородного поля на Поверхности перерос во вражду, а затем в открытую войну, в ходе которой погибло немало поселян и монахов. После этого Инспекторат был вынужден закрыть Монастырь, расселив его обитателей по всему Муосу, а на его месте обосновать обычное поселение. А весь Муос облетело сообщение о жестокости монахов, украсивших спорное поле крестами с нанизанными на них головами посмевших с ними спорить поселян; да к тому же ходили достоверные слухи о нецеломудренных отношениях между монахами и прихожанками. С дискредитацией и закрытием Монастыря рухнул зыбкий мосток между кошмаром этого мира и покоем мира горнего. Некоторые мужчины и женщины Урочища разочарованно срывали с себя и своих детей нательные кресты и швыряли себе под ноги. А Паук лишь угрюмо смотрел на происходящее, но свою православную практику не прекратил. Видимо, из-за уродства он давно жил грезами рая после смерти и отказаться от них просто уже не мог.

Паук был настолько безобразен, что ни один из воинов никогда не завещал ему своих жен. С такими патологиями найти нормальную женщину, даже несмотря на нехватку мужиков, ему было нереально. Он мог рассчитывать только на мутантку, такую же, как сам. Он, может, и нашел бы такую да привел ее в Урочище. Но что будет с ней, если он погибнет? Кто из его боевых товарищей потом позаботится о ней? Что станет с его детьми? И какими будут его дети? Нет, Паук смирился со своей участью и жил один.

Несмотря на то, что Республикой, особенно в последнее время, не поощрялось нахождение мутантов на государственной службе, в отряде к Пауку относились хорошо. Он был просто солдатом, который так же, как и все, мог завтра погибнуть в бою. Иногда, правда, подвыпившие убры начинали отпускать жесткие шутки в адрес Паука. Он же тупил глаза и молчал. Вера первое время не понимала, почему Паука так ценят Зозон и другие. Дрался он чуть лучше какого-нибудь армейца, в спаррингах даже Вере почти всегда проигрывал. Ответ на этот вопрос Вера нашла не в спарринге и не в бою.

Вера знала, что Паук делает детям удивительно красивые и достаточно сложные игрушки: маленькие дрезины, каких-то дергающихся человечков и зверюшек. Дети с нетерпением ждали новых игрушек, хотя от самого Паука шарахались. Даже Вера порой не могла удержаться от желания потрогать созданные им чудеса, которые часто замечала у малышей. Но ей не случалось наблюдать, как Паук их мастерит, потому что в блок Урочища Вера возвращалась после команды «отбой», когда Паук молился или уже ложился спать.

Но однажды она пришла чуть раньше. Войдя в казарму, она увидела что-то на топчане Паука. Лишь спустя несколько секунд, когда пришла в себя, она поняла, что это – сам Паук. Он был без камуфляжной куртки. В его майке на спине проделана огромная дыра, из которой росли еще шесть рук. Длинные, но очень худые, тоньше руки младенца, обтянутые темной морщинистой кожей с редкими волосами, свободно выгибающиеся из-за спины, с длинными членистыми пальцами – они больше походили на щупальца или конечности насекомого. Всеми восьмью руками Паук ловко орудовал, что-то строгая и подкручивая в своей новой поделке. Он так увлекся, что не обратил внимание на Веру. Но потом быстро глянул и сильно смутился, что вызвало очередную нелепую гримасу на его лице. Он быстро убрал за спину свои дополнительные руки, которые тут же сплелись в плотный клубок, и набросил на спину куртку, которая превратила кошмарное сплетение конечностей в огромный горб. Вера ничего не сказала и прошла к своей койке.

Спустя пару дней Вере пришлось увидеть, что может Паук в настоящем бою. Чтобы быть на равных с другими убрами, он всегда тренировался как обычный двурукий воин. Но иногда он уходил вглубь туннеля, чтобы развернуться во всю свою силу. В его камуфляже на спине был разрез. В полсекунды из него появлялись шесть конечностей. Они были слабее обычных рук. Но каждая конечность могла метать ножи, наносить удары врагам длинными и острыми дротиками, доставать из колчана стрелы и снаряжать ими арбалет, в разы увеличивая скорострельность. Поэтому у него было больше, чем у других убров, метательных ножей и стрел в колчане. И кроме меча у него за спиной торчали трубки, которые он за секунду мог собрать в два длинных копья и эффективно использовать их в качестве дополнительного оружия.

2

Они шли по Большому Проходу. От Жака Вера слышала легенды про этот страшный туннель, соединявший две артерии подземного мира. Вера здесь была в первый раз, потому что диггеры никогда сюда не ходили, да и вообще никогда не ходили в район подземелий, где бывал или мог появиться Шатун. Когда пятерка шла по Октябрьской и подходила к воротам, ведущим в Большой проход, она тревожно спросила об этом командира. Но Зозон спокойно ответил:

– Да. Когда-то Большой Проход был гиблым местом. Несколько обозов здесь ушли в никуда. Но потом стало спокойней. Говорят, после того как здесь прошел Присланный. Может, он укротил Шатуна, а может, это было просто совпадение. Со времен Великого Боя в Проходе вроде никто больше не пропадал. Иногда, правда, всякие глупые истории происходят с одинокими путниками. Да и сейчас в Проходе по-прежнему бывает жутковато: и время там как-то по-другому течет, и пространство какое-то не такое. Поэтому думают, что Шатун оттуда никуда не ушел, просто почему-то перестал убивать. Может быть, он спит или просто наблюдает, и лишь когда ему наскучит – начинает немного резвиться с людьми.

Когда они вышли за ворота, Вера сразу почувствовала то, что Зозон назвал словом «жутковато». Вроде бы обычный туннель. Но ощущение такое, что он заполнен тягучим воздухом: лучи фонарей выхватывали метра два-три пространства впереди, звуки стали приглушенными, движения замедлились. Туннель пошел в гору. Хотя можно ли верить своим ощущения в Большом Проходе? Шли не меньше часа. В какой-то момент Вера почувствовала незримое присутствие кого-то большого и могучего. Как-будто кто-то смотрел ей сверху в затылок, презрительно ее изучая. Она даже обернулась, но никого, конечно, не увидела. Наконец, они добрались до ворот Единой.

Единая. Этой станции дали уже третье имя. Сначала Купаловская, потом Нейтральная, теперь Единая. Она так и осталась станцией-фортом. Правда, часть разрушенных домов-дотов была демонтирована, и на их месте теперь стояли каркасные хижины. После Великого Боя в порыве воодушевления собирались развалить всю крепость. После создания Республики и победы над ленточниками разделять-то вроде было некого. И даже приступили к осуществлению проекта. Но несколько набегов змеев и ползунов притушили пыл энтузиастов.

И все же свой чисто военный статус станция утратила. По распоряжению Инспектората Республики население воинственной станции должно было очищать и распахивать на Поверхности целину и возделывать картофель. Присланный из Центра администратор сообщил разнарядку по уплате налога. Это возмутило вчерашних полубандитов-полувоенных, которые, ко всему прочему, не забывали о своей роли во время Великого Боя. Администратора избили и прогнали со станции. Преемник погибшего Головы – атаман Пацурай – объявил о выходе Нейтральной из Республики. Нейтралы от мала до велика радостно кричали, махая над головами арбалетами и мечами. Они были готовы защищать свою станцию до последней капли крови.

Но все решил очередной обоз из Центра. Полтора десятка убров под видом ходоков вошли на станцию. Не успели за ними закрыться ворота, как убры, выхватив припрятанное оружие, рассыпались по станции. Одни ворвались в резиденцию Пацурая, вырубив охрану. Другие вихрем пронеслись по узким проходам между жилищами, сея среди хладнокровных нейтралов панику. Третьи уложили дозор и открыли нараспашку ворота, впуская на станцию армию. Все было сделано быстро, решительно и малой кровью – ни одного пострадавшего республиканца и пара убитых нейтралов.

Через двадцать минут Пацурай и семеро его приближенных связанными стояли на коленях на шпалах полотна и выслушивали приговор следователя с изложением перечня совершенных ими преступлений. Следователь обезглавил Пацурая. Затем великодушно объявил об амнистии его приближенным при условии присяги на верность Республике. Двое, несмотря на презрительные взгляды остальных повстанцев, присягнули. Пятерых оставшихся пришедший из Центра кузнец на глазах присутствующих заковал в кандалы. Их ждала бессрочная каторга на Поверхности. В течение нескольких часов силами спецназа и армии под руководством инспекторов была проведена фильтрация населения Нейтральной. Мужчин, особенно здоровых, здесь оставалось совсем мало. Женщины, думая больше о детях, присягали на верность Республике, и мужья, братья и сыновья следовали их примеру. Немногих гордецов тут же заковывали в кандалы и грубо швыряли в общую колонну каторжан. Через два часа колонна осужденных скрылась в воротах Большого Прохода.

Но на этом репрессии не закончились: всех здоровых мужчин и наиболее крепких женщин вместе с семьями погнали в распределительный лагерь на станцию Институт Культуры. Впрочем, таких едва набралось десятка три. С распредлагеря их по разнарядке отправят осваивать новые поселения. А на их место придут переселенцы из других мест.

Уже поздно вечером администратором были созваны референдум и выборы. Они проходили под прицелами взведенных арбалетов. Первым вопросом была замена устаревшего и потерявшего актуальность названия станции «Нейтральная» на новое название «Единая». Еще не оправившись от потрясений этого дня, жители все как один подняли руку «за». Удовлетворенно кивнув, администратор поздравил население с прогрессивным переименованием. По его требованию убры вытолкали в центр двух присягнувших друзей Пацурая, которые еще растирали руки от передавивших запястье наручников. Администратор произнес короткую речь, суть которой сводилась к тому, что ранее избранный депутат Нейтральной оказался как бы не у дел, так как станции такой уже не существует. Появилась станция Единая и необходимо выбрать нового депутата. Вчерашние друзья оступившегося атамана – уважаемые населением Единой люди. Кандидатов двое, а это значит, что выборы будут многомандатными, а значит и предельно демократичными. Навскидку определив, кто получил больше голосов, администратор поздравил нового депутата, который толком еще не понимал, что с ним происходит; еще раз провозгласил всесилие демократии и разрешил расходиться по домам.

Они еще не понимали, что случилось за этот день. Днем раньше они были сильны и независимы. Но стоит поменять название родины, уничтожить предводителей, переселить самых активных и сильных сограждан, избрать депутатом униженного соплеменника и поставить во главе станции иногородца – и все! Не остается больше ничего: народ становится управляемой кем-то извне толпой. И вчерашние гордые воины завтра станут забитыми крестьянами.

3

Партизанские лагеря встретили отряд многоголосым гулом. Здесь мало что изменилось со времен Великого Боя. Разве что на станциях стало просторнее из-за переселения части жителей на отвоеванные у лесников территории. Да мода разрисовывать и раскрашивать свои обиталища докатилась и сюда. Художества партизан имели свои особенности. Средств на покраску всей станции или хотя бы большей ее части у них не было. Поэтому местные художники разрисовывали лишь самый верх потолка станций. В отличие от восточенцев, где самые богатые жители красили свои жилища, партизаны на это не тратились. На общие средства они создавали панорамы, которые становились достоянием и не только радовали глаз всех партизан, но и заставляли подымать головы и любопытствующе щуриться послов, путешественников, торговцев и прочих скитальцев.

Тема рисунков на всех партизанских станциях была одна – история Муоса. Фрески вырисовывались аккуратно, но порой рисунки имели наивно-детские черты, и поэтому напоминали наскальную живопись времен палеолита. Причем стиль на каждой станции сильно отличался, как и сама сюжетная версия истории подземелий.

Когда пятерка Зозона шла по Первомайской, Вера усилием воли заставляла себя смотреть по сторонам, как требовали меры предосторожности. Ее же тянуло посмотреть вверх – туда, где неудержимо притягивали взгляд яркие и увлекательные комиксы. А на Пролетарской Зозон зашел по какому-то делу к местному администратору, и у них появились свободные полчаса. Вера с нетерпением зашла на край платформы, где начиналась история в картинах. Она начала внимательно и не спеша сканировать глазами полутораметровую полосу изображений и пояснительных надписей к ним.

Вот нарисован город, вернее, несколько стилизованных многоэтажек, обведенных зеленым контуром и подписанных словом «Минск», – это доядерная столица, прародительница Муоса. Рядом туннель в разрезе с понятным словом «Метро», по которому бежит поезд с зажженными фарами. Ядерный гриб, рядом человечки: бегущие и падающие, заламывающие в ужасе руки, некоторые охвачены языками пламени, словно свечки, – так обозначено начало конца. Рисунок станционной платформы, битком набитой людьми, – это те, кто спасся. Рядом с крупномасштабным изображением платформы – несколько больших фигур: плачущая женщина и мужчина с застывшим на лице отчаянием склонился над умирающим ребенком. Опять снимок платформы со штабелями лежащих, обернутых в белые одеяния людей. Так художник изобразил голодомор и эпидемии первых лет Муоса. Хотя, конечно, белые одеяния – это символ; умерших хоронили в том, в чем они встречали смерть; может быть, даже раздевали в целях экономии одежды.

Дальше – довольно большое изображение края платформы у застывшего эскалатора. По ступенькам взбираются люди старшего возраста, им машут руками с платформы те, кто помоложе. Это первая волна полудобровольного изгнания в верхние помещения. Баррикады в туннелях с дерущимися и стреляющими – первые восстания. Несколько темных фигур в суровых стойках с автоматами с подписью «Восток отделился».

Портрет мужчины в половину роста с грустными и усталыми глазами, глядящими куда-то вдаль. Подписано: «Валерий Иванюк. Президент Муоса». Маленькие картинки вокруг портрета изображают различные эпизоды из его жизни. На последней – террористы, стреляющие в Президента.

Несколько сцен рисуют появление леса с голыми лесниками, его рост и трагическое отступление будущих партизан, гибнущих в схватках с неведомым растением и его обитателями.

«Америка» – выведено кроваво красным. Вертолет, несколько головорезов со звериными лицами, вооруженных автоматами, расстреливающих женщин и детей (во все времена, изображая врагов, художники любили сгущать краски). Худой высокий старик с морщинистым лбом, подписанный как «Дед Талаш». Опять несколько батальных сцен, стилизованное изображение легендарного перехода по Поверхности и захвата Фрунзенской.

Дальше изображена встреча четырех мужчин. Левая рука каждого из них растягивает лист с заглавием «Конвенция», в правой каждый держит табличку с надписями: «Партизаны», «Америка», «Центр», «Нейтралы».

Метров десять потолка отведено под историю экспансии ленточников. Вера долго рассматривала стоящего на коленях мальчика. У него связаны за спиной руки, глаза полны ужаса. За спиной – несколько ленточников с перекошенными лицами: один кусает бедняге шею, второй подносит к ране червя. На следующем рисунке этот же мальчик со звериным лицом стоит впереди беснующейся толпы ленточников – он рвется кого-то осчастливливать. Перед этой толпой величаво стоит мужчина в униформе. На его шее висит автомат, на который он положил скрещенные руки. Он смотрит бесстрашно и внимательно на эту толпу. Подпись раскрывает известное всему Муосу имя: «Дмитрий Остромецкий, следователь Центра».

Опять изображение ленточников, тянущих руки к кучке перепуганных людей. Внимательно рассмотрев, можно различить здесь американца, нейтрала, партизана, центровика, диггера; на заднем плане – несколько представителей дальних поселений. У них открыты рты в крике отчаяния. Дальше выведен текст Поэмы Поэм, заканчивающейся словами: «И наступит момент истины и Последний Бой. И тогда посмотрит Бог и решит – нужен ли ему Муос».

Опять вертолет и группа солдат, входящих в Муос, – «Москвичи». Их встречают партизаны. Схватка со змеями. Возмездие над Президентом Америки. Революция в Америке. Большая и величественная фигура в монашеском балахоне с капюшоном с надписью «Присланный». Вокруг него художники нарисовали несколько более мелких фигур с оружием в воинственных позах, подписанных именами и кличками, некоторые из которых известны всему Муосу: Дехтер, Митяй, Светлана, Командор… Вера с восхищением рассматривала Светлану. В одной руке она держит снятый противогаз, в другой – взведенный арбалет, направленный вперед. Рука с противогазом отведена назад, как будто она хочет прикрыть ей Присланного. Лицо мужественное и решительное. Светлые волосы до плеч, большие синие глаза. Такой ли она была на самом деле?

Монастырь. Присланный получает благословение от отца Тихона. Присланный посещает станции и поселения. Огромная панорама Великого Боя.

Снова встреча представителей разных народов Муоса. Теперь они держат книгу с надписью «Конституция Республики». Несколько натянуто-бодрых рисунков, запечатлевших «счастливую» жизнь республиканцев, и до конца свода остается метров пятнадцать, просто закрашенных голубой краской – видимо, припасенных для будущих эпизодов картинной летописи.

Только опустив голову, Вера заметила, как ей свело шею. Рассеянно потирая ее рукой, она несколько минут стояла под впечатлением увиденного. Историю она, конечно, знала: рассказывал отец на уроках, кое-что читала в блеклых брошюрках, изданных уже в Муосе, свою версию истории рассказывали ей диггеры. Но раньше она к летописям Муоса относилась как к сборникам рассказов, не более того. И вот партизанским художникам удалось все свести в единое целое. С этого потолка вопили десятилетия горя и боли тысяч людей, скрежет их немыслимой воли к выживанию, прорывающийся сквозь стальные путы безнадеги. Как яркие вспышки, разрывающие кромешную тьму отчаяния, в подземельях появлялись герои, которые, жертвуя собой, не давали этому миру уйти в небытие.

Вера прошла несколько шагов назад. Несмотря на боль в шее, она еще несколько минут, задрав голову, рассматривала Светлану. В диггерском изложении истории Муоса Светлана была второстепенным героем. Но теперь из потаенных уголков Вериной памяти всплыло все то, что она знала про эту девушку по рассказам своего отца еще в МегаБанке. Светлана любила жизнь, любила Муос и его жестокое население. И больше жизни она любила Присланного. Ее жизнь была короткой и яркой. Рассказ о ее смерти и поныне вышибает слезу у слушателей. Вера смотрела вверх и завидовала этому портрету. Бросив взгляд на пустой участок потолка, она решила, что там вряд ли найдется место для ее изображения. Но она сделает все, чтобы быть достойной этого.

Вера резко повернулась и пошла к своей группе. Несмотря на твердо принятое решение, какая-то неприятная тяжесть легла на ее сердце. На нее по-прежнему смотрели глаза Светланы – в этот взгляд партизанский художник вложил что-то такое, чего Вера не находила в себе.

4

– За Победу! – молодой администратор Партизанской Глеб Батура поднял алюминиевую кружку с дурно пахнущим самогоном, выгнанным из картофельной патоки.

Они «вечеряли» в администраторской, хотя партизаны по старинке называли кабинет начальника командирской. Это единственное помещение станции, окрашенное изнутри. Безвкусная и неаккуратная окраска кабинета все же скрывала ту убогую неприветливость, которую внушала посетителям сама станция.

Большинство партизан связывало гибель леса с приходом Присланного. Слагали даже легенды, что он сам прошел по подземельям, нашел «главный корень» и покропил его святой водой, привезенной аж из Москвы. Так это или нет, но агрессивное растение-монстр с момента появления Присланного действительно стало умирать. Агония гиганта длилась долгие годы. Корневища-щупальца пытались выжить без ствола-мозга, но искаженное ДНК не давало им такой возможности. А нетерпеливые партизаны, торопя события, бросались в умирающие дебри, чтобы отвоевать свою некогда столичную станцию.

Лесники, чувствуя приближающийся конец своего кумира, причиной своих бед считали партизан. Они со слепой отвагой набрасывались на наступающих республиканцев, желая одного – смерти врагов леса. Но после нескольких кровопролитных схваток Партизанская оказалась во владении республиканцев. Год ушел на то, чтобы поселенцы очистили станцию от усыхающих и гниющих побегов, то и дело отражая набеги лесников. А Республика продвигалась дальше на восток, теперь уже и Автозаводская была в их руках, начались работы по зачистке Могилевской.

Но первая радость от победы над давним врагом сменилась разочарованием. За долгие годы своего роста лес унизал породу вокруг туннелей своими побегами, разрушая ее целостность и прочность. Вместе с тем, разваливая туннели, лес не давал им обвалиться – корневая система стала каркасом для них. Когда лес стал умирать, его корни обгнивали, каркас разрушался. Начались обрушения. Сначала обваливалась мраморная облицовка, не очень крупные куски породы. И однажды ночью многотонный обвал раздавил три хижины с их обитателями.

Первой мыслью было отказаться от освоения отвоеванных у леса станций, но это означало утрату огромного участка жизненного пространства. Республика выделила средства на укрепление строения: подземными строителями были неумело возведены уродливые бетонные опоры и металлические стойки, едва удерживающие станцию от полного разрушения.

Угроза обрушения была не единственной бедой. По оставленным умершими корнями леса ходам в туннели и на станцию стекали грунтовые воды, где их круглосуточно откачивали, одновременно пытаясь заделать многочисленные бреши, которые то и дело снова прорывала неуемная вода. Постоянная сырость, грязь, гниение корней, отвратительный запах, плесень на потолке, стенах, колонах и в жилищах. Все это, наряду с полуобвалившимися конструкциями, делало станцию похожей не на поселение людей, а на обиталище злых духов.

Сырость, холод, недоедание привели к тому, что каждый пятый из полутора сотен обитателей станции болел туберкулезом. Глеб Батура, сидя за одним столом с военными, тоже иногда отворачивался или сгибался, закрывал рот рукой и давил в себе прорывающийся кашель. Он был сыном храброго командира Тракторного Завода, который погиб в Последнем Бою. Вообще власти Республики не назначали на должности администраторов крупных поселений местных жителей – во избежание ненужного сговора и замыслов «поиграть в независимость». Да и Глеб, по сути, не был исключением. После Университета его отправили не на родной Тракторный, а дальше – на отвоеванную у леса Партизанскую.

После детства на жизнерадостном Тракторном, после сытой, спокойной и интересной жизни в чистом Университете приход на Партизанскую показался Глебу сошествием в ад. За партой он представлял себя успешным администратором, быстро восходящим по карьерной лестнице, параллельно принося счастье и благополучие своим подчиненным. В реальности он почувствовал себя беспомощным юнцом в разваливающейся и гниющей чертовой утробе. Когда-то он восхищался совершенством государственного строя Республики, ее достижениями в области демократии и законности. Теперь он, получая от курьеров очередные разнарядки по уплате налогов и вежливые отказы от оказания материальной помощи, уже не боясь доносов, проклинал инспекторов, исправно получающих свой паек и сидящих в сухих и теплых кабинетах.

Завоеватели-партизаны, а также пара десятков переселенцев с других станций, осмотревшись, поняли, куда они попали. Попытки вернуться на прежние места жительства жестко пресекались инспекторами Республики – ведь это противоречило разнарядке. Они были обречены жить на Партизанской и поэтому чувствовали себя попавшими в западню. Словно пауки, оказавшиеся в одной запертой банке, они начинали звереть и, казалось, были готовы сожрать друг друга. Когда пришедший на станцию администратор-юнец попытался организовать работы, от него отмахивались. Просьбы и взывания к гражданскому долгу вызывали дружный рогат. То, что не подымаясь на Поверхность они не добудут себе пищи, тоже не смущало обитателей Партизанской. Они отыскивали в ходах еще не сгнившие побеги леса, перетирали их, варили и ели, запивая негустой харч брагой, сделанной из этих же побегов. Один раз, когда Глеб стал угрожать подчиненным, его просто избили.

Глеб уже считал недели, когда придет время сдавать налог по разнарядке, – сдавать им было просто нечего. Его разжалуют в рабочие, скорее всего, отправят на эту же станцию, и он будет тупо дожидаться смерти от голода, болезни или соседского ножа. Единственный, кто не давал Глебу Батуре возможности подчиниться безвольному желанию сложить руки, – это его давно погибший отец. Молодой Батура был уверен, что отец видит его с того света и презирает его слабости. Трясущимися руками он написал доклад в инспекторат Центра о положении дел на Партизанской. На удивление, его не только не разжаловали, но и оказали помощь. Единственная помощь, в которой никогда не отказывали власти Республики – это силовое подавление бунтов, мятежей и неповиновений.

Уже через три дня на станцию пришла пятерка убров и десяток армейцев. Командир-спецназовец отдал честь молодому администратору и сообщил, что ждет его распоряжений. Увидев растерянность Батуры, он без тени насмешки сам себе отдал распоряжение: «Действуем по обычной схеме» – и вышел из администраторской. Став в центре платформы, он пробасил:

– Жители станции Партизанская, построиться на платформе в две шеренги.

Дюжина женщин с детьми да несколько подростков скорее из любопытства, чем из страха, вышли на платформу. Остальные не обратили внимание на этот призыв. А некоторые, не выползая со своих берлог, которые язык не повернется назвать даже хижинами, бросили офицеру несколько похабных фраз, главным образом рекомендуя ему убраться. Спецназовец ничуть не удивился и жестом дал команду своим людям действовать.

Через полчаса на платформе стоял ровный строй обитателей станции. Шестеро наиболее упрямых, в том числе одна женщина, валялись прямо перед ними, корчась от переломов и истекая кровью. Некоторые из стоявших в строю тоже едва держались на ногах: к похмелью и голодной слабости добавились болезненные ушибы и отрезвляющие зуботычины. А спецназовец тихим назидательным голосом объяснял, почтительно указывая рукой на Глеба:

– Для непонятливых объясняю: это – администратор станции Партизанская! Он назначен вам Инспекторатом Республики и его полномочия определены Конституцией Республики. Он олицетворяет для вас Республику. Он ваш начальник, ваш защитник, ваш отец и ваш бог. Его просьба для вас приказ. Его приказ для вас закон жизни. Пока он говорит, никто не смеет раскрыть рот. Едва он закончил говорить, все спешат выполнить его требования. Единственное ваше желание – угодить администратору. Даже подыхая, последнее, о чем вы должны думать, это все ли вы успели сделать, что он просил. Вам понятно это? А ну хором!

Последнюю фразу офицер прорычал, и партизаны вразнобой поспешили ответить: «Понятно… Да… Все поняли». Офицер, почтительно склонив голову, дал слово Батуре. Тот, волнуясь, сообщил:

– Зна-а-ачит так… Это… Сейчас мы сделаем перепись, значит… Разобьемся по бригадам… Выберем бригадиров, значит… Обязанности… это… распределим… И, значит, сегодня надо будет идти на Поверхность… Поздновато, конечно, но придется идти и распахивать … это… целину…

Одна из женщин перебила Батуру:

– Так скафандры у нас старые, фильтров нет. Мы же за три сезона подохнем все…

Она не успела договорить. Командир едва повел подбородком, а спецназовец уже влетел в строй, схватил за волосы говорившую, вытащил ее вперед, подзатыльником свалил на колени, придавив лицом к полу. Офицер прокомментировал:

– Все-таки непонятливый вы народ. Ну не ясно я, что ли, втолковывал вам, что пока говорит администратор, все молчат? Все вопросы задаются после того, как договорит администратор. И то, если он разрешит. Кому-то еще это не понятно?

– Понятно… Понятно… – прогудели партизаны.

Глеб уже более уверенно закончил свою речь:

– Потом, значит, семенную картошку привезут. Сажать надо будет… А скафандры и фильтры купим с урожая. Сами виноваты, что вам их не за что купить. Если отсажаемся быстро и слаженно, так я кредит на скафандры, фильтры и все такое прочее попытаюсь получить. А пока что вы меня не убедили, что можете работать. Если сработаемся, глядишь, и заживем неплохо. Вопросы еще есть?

Все молчали, лишь один полупьяный мужик дружелюбно ответил:

– Да какие еще вопросы! Тебя все поняли. Давай, приступай…

Задыхаясь от мощного удара в живот, мужик свалился на колени рядом с женщиной. Офицер терпеливо объяснял:

– Никто не смеет обращаться к администратору на «ты», никакого панибратства… И еще. Мы первое время здесь побудем с вами, чтобы всю дурь повыбивать с ваших бошек. А когда уйдем, помните, что ежели с администратором что-нибудь случится: тяжесть какая на голову упадет, или пропадет он куда-нибудь, мы вернемся. Но вам рекомендую удавиться еще до нашего прихода.

Тех, кто оказал сопротивление силам Центра, заковали в кандалы и увели. Их ждала Поверхность. На их место прислали группу молодых, крепких ребят. Именно они стали опорой Батуры и его единомышленниками. Со временем и «коренные» жители стали менять отношение к Батуре. Они видели, что работает он от сна до сна. Не гнушался он и общих работ. Часто выходил на Поверхность, чего другие администраторы не делали, – он хотел лично контролировать сельскохозяйственные работы и установки заграждений на полях. Не гнушался участвовать в заделке брешей, установке насосов для откачки вод, постройке и ремонте жилищ. Часто писал письма в Центр, лично ходил туда ругаться с инспекторами, чтобы выбить очередной кредит, а то и бесплатные лекарства. Два раза в день обходил дозоры.

После проведенной военными эффективной зачистки Батура сам стал практиковать метод кнута. Теперь за малейшее ослушание, брак в работе, поломанный инструмент или сон на посту провинившийся наказывался штрафом, лишался выходного, а то и сразу получал в ухо. Администратора начинали уважать и бояться.

Однако коренного улучшения жизни у жителей Партизанской не наступало. Целина подарила им два первых богатых урожая. Но потом картошка или вымокала, или засыхала. Ее удавалось собрать лишь столько, что едва хватало уплатить налог и не протянуть самим ноги. Постоянно поступавшие грунтовые воды подмывали стены станции. Жители часто болели. Двое уже умерли от туберкулеза. Теперь, кажется, эта болезнь настигла и Батуру. Он мог бы пролечиться в Госпитале Центра, взяв на это муони из общака Пролетарской, но этих денег едва хватало на семена к весне да на амуницию для сельхозработ. Поэтому оставалось надеяться только на силы своего молодого организма.

Глеб уже давно оставил свои честолюбивые планы восхождения к высотам карьеры. Он понимал, что назначение администратором Партизанской – это его первое и последнее в жизни назначение; догадывался, что эта сырая дыра станет его могилой, и чувствовал, что его последний час неумолимо приближается. Он научился ценить каждый день, отвоеванный им у жизни. Запоздно, растягиваясь на кушетке в своем кабинете и укрываясь дырявым одеялом от пронизывающего всю станцию сырого холода, он благодарил Бога, что и сегодня станция не обвалилась, он не выхаркал растачиваемые болезнью легкие и ему не раскроил голову кто-нибудь из обозленных подчиненных.

Сказав свой тост, Батура выпил до дна мутное содержимое кружки, перекривился, хватанул со стола картофелину и начал ее так сильно нюхать, как будто хотел ее всосать внутрь через нос. Убры вне Урочища не пили, даже если были не на задании. Все они лишь едва пригубили мутное содержимое тщательно вымытых к их приходу кружек. У Веры запах местного пойла вызвал легкие позывы к рвоте – она даже отставила кружку подальше от себя.

Батура по-своему истолковал реакцию убров и, смутившись, оправдывающимся тоном сообщил:

– Да. Самогон у нас тут не очень. Это из-за побегов леса. Живых уже мало осталось, приходится подгнившие добавлять в брагу из картофельной патоки. Но зато крепость они дают ого-го… Ну вы кушайте-кушайте. Пока вот картошечка с сальцом. Сейчас уже кабанчика разделывают, мясца подложат. Я это специально не давал команду заранее, чтоб сразу свеженькое к столу. А пока тем, что есть, подбодритесь…

Договорить Батура не смог, его начал давить очередной приступ кашля. Вера с жалостью смотрела на Батуру. Как он может быть администратором этого кошмарного поселения? Высокий и несуразно узкоплечий. Аккуратно обстриженные мягкие русые волосы, зачесанные по-детски на пробор. Болезненное, прыщавое лицо. По паре десятков волосин под носом и на подбородке – пародия на бороду и усы. Когда начинает говорить, его природную застенчивость выдает привычка опускать глаза и дергать пуговицы на чистой, но потрепанной куртке чиновничьей униформы. На вид лет двадцать пять – старше Веры, но не хотела бы она иметь такого напарника в бою.

По бокам от Батуры сидели два его заместителя. Один отвечал за производство работ на Поверхности и в мастерских. Второй – за безопасность и обустройство поселения. Оба были постарше и покрепче администратора, но на него они смотрели с неуместным почтением; внимательно слушали, что он говорит; сдвигая брови, утвердительно и серьезно кивали, как бы подтверждая стопроцентную истину всего произносимого их начальником. В чем была причина этого почтения? Неужели боязнь? Или преклонение перед университетской образованностью? Или что-то еще?

В администраторской повисла неловкость из-за молчаливого отказа солдат принимать спиртное. Да и поели они едва-едва. И не только потому, что незадолго до этого перекусили сухпаем. Просто в полуголодных поселениях кусок в горло не лез от понимания того, каким трудом он достается хозяевам. Убры, собственно, предпочли бы вообще обходиться без подобных обедов, перебиваясь имеющимся в заплечных мешках сухпаем. Но этому претил обычай, унаследованный поселениями Муоса от живших на Поверхности предков, которые называли себя белорусами: гость, прежде всех дел, должен быть накормлен.

Посчитав, что ритуал «обеда» закончен, Зозон обратился к Батуре:

– Хотелось бы узнать о ваших проблемах, Глеб Кириллович.

Зозон обращался к администратору с неподдельным уважением. Администратор обрадовался, что затянувшаяся неловкость прервалась. Вытерев рот тыльной стороной руки, он стал объяснять:

– Во время крестового похода на лес, который был предпринят еще партизанами, только-только вошедшими в состав Республики, лесникам был нанесен сильный удар. Само вымирание леса было для них ударом. С лесом у них была какая-то ментальная связь, без которой они, как раньше думалось, не смогут жить. И действительно, лесники отступали, остервенело дрались, но отступали. Сначала они ушли с Партизанской на Автозаводскую. Когда оттуда их выбили – на Могилевскую. После недавней зачистки Могилевской, которая была…

– Я помню эту операцию, я в ней участвовал… – вставил Зозон.

– Да-да. Так вот, после этого думалось, что лесникам пришел конец, деваться-то им вроде бы больше было некуда. Ну, ушло там пару десятков в переходы подыхать от тоски по своему лесу. Короче. Проблем тут и без них хватало, поэтому их совсем сбросили со счетов и забыли. Но вот месяц назад мы стали замечать, что кто-то совершает набеги на наше картофельное поле. Причем за две ночи было выбрано десять процентов урожая. Собирать картошку тогда было рано, ей еще недели три доспевать – выставили дозор на ночь. Я сам был в дозоре том. Выбегают лесники со стороны развалин Универмага. Не меньше пятидесяти, и бегом по полю, какими-то копачами давай картошку нашу рыть. Да какая там картошка еще – мелочь, они ж и не нажрались бы ею. Начали стрелять, хорошо, что ночь была лунная. Двоих подстрелили, остальные убежали. Убитых осмотрели. И здесь самое ужасное: они были не голые!

Расширив глаза, Батура обвел многозначительным взглядом убров. Не разделяя удивления администратора, Зозон задал за всех вопрос:

– И что с того?

– Неужели вы не понимаете? Ученые из Центра считали, что лесники – это абсолютно деградировавшие потомки людей, и что по мере вымирания леса они тоже вымрут: от тоски, от голода или чего-то еще. Как бы не так! Они не собираются помирать. Более того, они ищут способы, как им выжить. Они начали делать одежду и некое подобие фильтров. Конечно, что там у них за одежда – какая-то примитивная плетенка из леса. Кстати, где-то же лес еще доживает – находят же они его. Фильтры – одно название – мешковина из того же леса, набитая трухой. Но они ведь как-то до этого додумались! И копачи тоже, конечно, очень примитивные, деревянные, но явно самодельные. Они же их у кого-то подсмотрели, а может быть, и придумали сами. Теперь вы, надеюсь, понимаете, с чем мы имеем дело?

Зозон с едва прикрытым сарказмом ответил:

– Я, конечно, восхищаюсь достижениями лесников. И мне очень жаль, что вам подпортили урожай. Но не думаете же вы, что мы будем сторожить ваше поле? Такие задачи поселения решают своими силами.

Батура уловил тон Зозона и уже менее эмоциональным тоном продолжил:

– Я еще не все сказал. На следующий день мы снова вышли в дозор – лесников не было. Потом пару дней их не было снова. Но как только мы сняли дозор, на следующий день та же картина – покопанное поле. Рисковать урожаем мы не могли, для нас это – голодная смерть. Мы снова выставляли дозоры на ночь. Они стали приходить вечером и утром. Тогда дозор сделали чуть ли не круглосуточным, на то время, пока никто не работает на поле. Правда, по три-четыре человека. Понимаете ли, на приобретение амуниции для выхода на Поверхность мы тратим едва не треть заработанных от продажи картофеля муоней. Но даже с такой амуницией пребывание в долговременных засадах на радиоактивной Поверхности – это медленное самоубийство. Поэтому по очереди мы ходили в дозор малыми силами. Неделю назад один дозор не вернулся. Рабочая бригада, которая вышла на копку картофеля, их просто не нашла. По всему было видно, что они отражали нападение. Увидели много человеческих следов вокруг – надо понимать, лесниковых. Кровь тоже была, а значит наши защищались, отстреливались и, возможно, сошлись в рукопашную. Но ни живых, ни раненых, ни трупов мы не нашли. Не нашли мы ни оружия, ни амуниции. Лесники унесли все, снова покопав картофель. После этого мы опять стали выставлять усиленные дозоры. С тех пор нападений больше не было.

– Сколько осталось до полной уборки урожая? – нетерпеливо спросил Зозон.

– Учитывая «помощь» лесников, дня четыре, не больше.

– Стоило нас вызывать, могли бы уже своими силами справиться до конца сезона.

– К сожалению, я не думаю, что все так просто. Вы, видимо, не уловили суть того, что я говорил о характере поведения лесников. На мой взгляд, они стали намного более наблюдательны и рассудительны; они следят за тем, что мы делаем на Поверхности – для них это проще простого из руин Универмага. Они не хуже нас знают, что уборка урожая идет к концу, и я думаю, что в ближайшие дни они попытаются нам оказать в этом максимальную «помощь». Но даже если я ошибаюсь, такое соседство рисует нам очень мрачные перспективы. Даже если мы наблюдали все племя лесников во время нападения, а это – не меньше пятидесяти взрослых особей, того, что они накопали, едва хватит им перезимовать. Я думаю, они придут за убранным нами урожаем. Даже если я ошибаюсь, назревающая проблема в следующем году только усугубится…

Только порыв кашля сломил речь администратора. Теперь он говорил уверенно и даже жестко. От былого впечатления о немощности молодого клерка не оставалось и следа. Во время горячей речи он встал из-за стола и склонился над командиром пятерки, буквально вмуровывая каждое свое слово ему в черепную коробку. Вера со стороны наблюдала за этим диалогом и с удивлением замечала, что этот бледный скелет начинает явно доминировать над ними. Зозон примирительно ответил:

– Хорошо-хорошо. Ну что вы ожидаете от нас? Не идти же штурмом на этот… Винермамург…

– Универмаг, – поправил Зозона Батура.

Внезапно Батура как-то обмяк и сел на свое место. Едва слышно он пробубнил:

– Я думал, что вы лучше разбираетесь в этом всем. Этому меня в Университете не учили. Если мы просто выйдем в большой дозор, лесники не придут. Вы плюнете на все и уйдете, доложив о придурошности администратора Партизанской. А мы тут останемся рядом с ними…

Вера поначалу не понимала причин препираний Батуры и Зозона. Дело в том, что заявка на проведение спецопераций администраторами подавалась непосредственно в Инспекторат. Там ее рассматривали и, в зависимости от приведенных администраторами доводов, либо вежливо отказывали, ограничиваясь сухими и бесполезными рекомендациями по поддержанию безопасности своими силами, либо заявку с резолюцией Главного Администратора направляли Главе Сил Безопасности. Тот на свое усмотрение определял степень опасности нависшей угрозы и сам определял силы, которые должны были быть задействованы в ее устранении. Но после того, как на заявке была наложена резолюция генералом, командир соответствующего отряда ну никак не мог отменить принятого решения. Он так или иначе должен был поступить в распоряжение местного администратора и выполнять задание. То есть Зозон в любом случае не мог плюнуть, как выразился Батура, и уйти с Партизанской.

Но постепенно, вникая в разговор руководителей станции и спецназовской пятерки, Вера поняла, чего добивался администратор. Он не просто хотел, чтобы они тут только побыли, охраняя их на время сбора урожая. Он, в красках расписывая повысившуюся «смекалистость» лесников и их изменившуюся жизненную позицию, становящуюся независимой от умирающего леса, хотел убедить Зозона в необходимости относиться к проблеме его поселения серьезно; он хотел от военных не просто «отбыть» задание, но чтобы они в решении проблемы сделали все, на что только способны.

– Вообще, я думал, что власти пришлют не меньше двух десятков солдат. Видимо, меня недопоняли, что неудивительно, учитывая ваше отношение к угрозе. Что ж, хоть мы и забитые крестьяне, но вы можете рассчитывать и на наши силы. Последние два года я гонял своих пинками на арбалетную подготовку. Надеюсь, тренировки не прошли даром. Да и в мечном бою я, мои заместители и еще человек семь кое-что смыслим.

5

Несмотря на убедительность доводов Батуры, все еще оставалось непонятным, как им уничтожить или изгнать племя лесников, поселившихся рядом с Партизанской. Даже Батура толком не знал, какие именно коммуникации ведут в Универмаг. Не могла тут ничем помочь и Вера – диггеры никогда не заходили во владения лесников, даже после того, как началось вымирание леса. Поэтому эта часть Муоса ей была совершенно незнакома. Идти к Универмагу по Поверхности было самоубийством. И так понятно, что лесники оттуда наблюдают за картофельным полем, а значит, пока отряд будет тыкаться в руины в поисках входа, лесники в лучшем случае просто убегут, а в худшем – забросают их чем-нибудь из-за укрытий. Если идти в убежище лесников, то нужно четко знать, как туда попасть. А учитывая, что дорогу туда знали только лесники, вывод напрашивался сам собой…

Вера впервые вышла на Поверхность. Вернее, выползла. По задуманному плану, Батура выставил ослабленный заслон: партизаны вышли на обычное свое место – к небольшой хибарке-шалашу, где они хранили разный крестьянский инструмент, и пересиживали минутку-другую, отдыхая во время дневного зноя. Всего три ополченца с арбалетами и мечами демонстративно топтались вокруг шалаша, показывая невидимым наблюдателям, что их сегодня мало. Ближе к закату люк в гермоворотах медленно и тихо приоткрылся. Из него вышли, осторожно ступая, пять теней. Поднявшись по искрошенным от времени ступеням подземного перехода, легли на землю.

Дотемна им надо было оставаться на месте. Выбыли на Поверхность заблаговременно, чтобы хорошо осмотреться засветло и потом лучше ориентироваться с наступлением темноты. Пять тел в скафандрах два часа почти неподвижно лежали на бруствере воронки спуска в метро. Старые партизаны, жившие на станции еще до прихода леса, специально создали здесь насыпь, чтобы дождевые воды не стекали в воронку. Теперь это было удобным для наблюдения укрытием.

Быстро сопоставив то, что было видно перед глазами, со схемой, толково нарисованной Батурой, нетрудно было разобраться, где что находится. Вот пятнадцатиметровая громадина – Универмаг. Со слов Батуры, Универмаг – это большая лавка, где жившие «до» делали себе покупки. Но слово «большая» – это слишком скромное определение. Невозможно себе представить, сколько товаров на продажу вмещалось в этот самый Универмаг. И сколько людей могло одновременно выбирать и покупать себе здесь одежду, посуду, игрушки, книжки, арбалеты… Трудно понять, где они брали столько товаров, и вообще, как построили такую громадину. Правда, теперь Универмаг представлял собой пару десятков торчащих свай и груду бетонных обломков между ними, поросших кустами, травой и малыми деревьями. Но и таким он продолжал внушать уважение к поколениям, жившим «до».

Вокруг Универмага – огромное поле. Еще те жители Партизанской, которые населяли станцию до нашествия леса, прилагая нечеловеческие усилия, очистили землю от бетонных плит, асфальта и тротуарной плитки; выстроили высокое бетонное заграждение по контуру поля и распахали почву. После падения Партизанской картофельное поле начало дичать, превращаясь в целину, поросшую редкими кустами и высокой травой. Новые партизанцы под предводительством Батуры смогли очистить и распахать только треть этой гигантской по теперешним меркам территории – ту, что ближе к выходу на Поверхность и к Универмагу. Теперь большая часть урожая уже убрана, и только небольшая полоска недалеко от хибарки покрыта пожухлыми картофельными стеблями.

Бетонное ограждение с выщербленным верхним краем, почерневшее от времени и покрытое пятнами лишайниковой поросли, казалось заколдованной стеной, отделявшей поле партизан от диких зарослей Минска. После ядерной зимы не только природа, но и климат Планеты изменился. Умеренный пояс сдвинулся куда-то к Полярному кругу, а Беларусь оказалась в зоне влажных субтропиков. От Карпат до Балтики теперь простирались дебри мутировавших лесов. И Минск становился лесом, унизанным буграми развалин и лентами улиц. Расчищенные подымавшимися из подземелий людьми участки были зыбкими островками в этом коричнево-зеленом растительном океане, захватившем всю Европу. Но лес не хотел мириться даже с этими маленькими оспинками на своем теле. Он всеми силами рвался на вожделенную взрыхленную людьми почву. Лианы штурмовали хрупкие ограждения сверху, корни прорывались снизу, мхи и лишайники разъедали рыхлый бетон, а мириады семян и спор засевали людскую землю, норовя вытеснить вялую поросль картофеля, льна и мака.

Вера с тревогой смотрела на нависшие над стеной ветви огромных деревьев. Перелистывая в уме зачитанный до дыр и выученный наизусть в детстве учебник по биологии, она пыталась определить хотя бы одно из них. Даже сейчас она помнила до мельчайших подробностей картинки из учебника с подписями: «береза», «ель», «сосна». Но то, что она видела за стеной, и близко не походило на запомнившиеся изображения. Основная разница – в цвете: художники до Последней Мировой почему-то всегда рисовали кроны деревьев весело-зелеными. Откуда тогда этот зловещий буро-коричневый отлив?

Вера знала, что враждебность этой растительности отнюдь не кажущаяся. В дебрях скрываются твари больших и малых размеров, многие из которых прямо сейчас наблюдают за людьми. Обитатели Поверхности знают, что на двуногих нападать опасно, когда те на своей территории. Но если кто-то из людишек зазевается и подойдет слишком близко к забору, тогда… Батура предупредил, что близко к забору подходить ни в коем случае нельзя, во всяком случае, по одному. Да и без увещеваний администратора не было никакого желания приближаться к этой границе человеческих владений. Чудовищные вопли, рыки и визги с разных сторон ни на секунду не давали забыть о том, что за забором – чужой враждебный мир.

Единственное, что было прекрасным в этом мире – это небо. Оно неизмеримо выше и больше, чем представлялось Вере по рисунку матери на потолке их поселковой квартиры. Хотелось повернуться на спину и смотреть в эту бездонную синеву с редкими почти неподвижными облаками и плывущими точками высоко летящих птиц.

Незаметно закат сменился сумерками; за ними на мертвый Минск спустилась ночь. Разноголосицу дневных хищников вытеснили ужасающие уханье, шипение, скрежет ночных обитателей.

Вера и Фойер должны были обогнуть поле с левой стороны, Зозону, Пауку и Лису следовало сделать полукруг с правой. Обе группы ползли вдоль забора, не приближаясь к нему ближе, чем на десять метров. В скафандрах передвигаться было неудобно, особенно избранным ими способом: чтобы создавать меньше шума, убры двигались как ящерицы, опирались только на руки и ступни ног, а все тело держали на весу. И все же их слышали и видели: из-за стены слева то и дело раздавались жуткие ухи и чавканья. Оставалось надеяться, что их не видят те, кто прятался в Универмаге.

Наконец Вера доползла к условленному месту – границы поля, за которым росла высокая трава с кустарником, а затем вздымалась громадина Универмага. Именно здесь Вере и Фойеру предстояло пролежать, если не повезет, всю ночь.

Зозону, Пауку и Лису повезло меньше – их путь ползком должен быть едва ли не в два раза длиннее. Когда Вера и Фойер были на месте, остальные должны были еще где-то подходить, но их Вера не слышала, а значит, тем более, не слышали те, кто был в Универмаге. Зато в лунном свете было хорошо видно расхаживающих возле хибары партизанцев.

Фойер – самый старший в их пятерке, по муосовским меркам – почти дед. Он в спецназе еще с тех пор, когда для поступления в отряд не надо было проходить какие-то там испытания. Его взяли за его неуемную страсть к огню, которая оказалась полезной. До армии он работал в мастерской по производству спирта, и поэтому отлично знал не только одурманивающие свойства этой жидкости, но и то, как ее можно использовать в бою. У него был, пожалуй, единственный в Муосе огнемет, и Фойер уверял, что его привез из Москвы сам Присланный. Это оружие предназначалось для более горючих жидкостей, чем дрянной спирт муосовского производства, и он не мог выплевывать горящую струю – выпрыскиваемый спирт не воспламенялся от фитиля. Но Фойер все-таки наловчился обходить это неудобство. По индивидуальному заказу огнемет был скомбинирован с арбалетом. И сразу за струей спирта Фойер посылал зажженную стрелу. Иногда в самом начале боя удавалось поджечь одного-двух неприятелей или зажечь укрытие, где они скрывались. Но главный эффект производил сам огонь, особенно крики подожженных. Это вызывало шок и смятение у оборонявшихся, что давало убрам фору в несколько секунд.

И теперь Верин напарник лежал рядом с нею, направив в сторону Универмага свой арбалет-огнемет. За спиной у него канистра с закачанным под давлением спиртом. В руке – зажигалка, чтобы в секунду поджечь тряпичную пропитку стрелы.

Чуткий слух Веры даже сквозь резину скафандра уловил приближение чужих. Они двигались в гуще кустарника и были еще не заметны. Сквозь сплетение ветвей и высокой травы чужаки пробирались с завидным умением и осторожностью. Вера тронула за плечо лежавшего рядом Фойера. Тот кивнул головой – значит, тоже что-то слышит. Несколько теней появилось на границе кустарника и поля. Несколько секунд они стояли, потом, словно животные, на четвереньках посеменили в сторону хибары. За арьергардом из кустов появлялись новые фигуры, которые также становились на четвереньки и ползли в том же направлении. Их выползло не меньше полусотни. Хорошо, что они появились там, где и ожидалось, – как раз посредине поля, между двумя группами убров. Если бы эта толпа вышла прямо на засаду – исход схватки был бы предрешен не в пользу республиканцев. Но племя прошло в сорока шагах от Веры с Фойером и целенаправленно двигалось к пока ничего не заметившим партизанам. Когда чужие отдалились от полосы кустарника на достаточное расстояние, убры приподнялись и, пригнувшись, побежали за ними.

Группа лесников разделилась, одни стали рыть картофель, другие наступали на партизан, третьи бежали к воронке спуска в метро, намереваясь отрезать путь к отступлению хозяевам поля, которые наконец-то заметили приближавшихся врагов, засуетились, защелкали арбалетами. Лесники заорали, подбадривая себя; в партизан полетели куски бетона и кирпичей. Побросав арбалеты, обнажив мечи, республиканцы бросились к метро. Один не добежал – его свалил угодивший в голову камень. Двое отчаянно схлестнулись с лесниками, отрезавшими им путь домой.

Брязнул люк гермозатвора, из метро выбегали люди Батуры. Они карабкались на бруствер, выстраивались в боевой порядок, беспорядочно стреляя в лесников. Дикари сначала попытались смести партизан, но те стали плотной стеной, ощетинившись арбалетами. Лесники отбежали, оставив несколько трупов, но отступать не собирались. Нечленораздельно что-то выкрикивая, они как ни в чем не бывало стали рыть картофель: либо они были настолько уверены в своем превосходстве, либо голод толкал их на безрассудство.

Батура выстроил в ряд полтора десятка партизан, и теперь они приближались к лесникам. Лесники снова завопили и, унося каждый по паре картофелин, побежали в направлении Универмага. Люди Батуры стреляли им вслед, но в темноте по убегавшим попасть было нелегко.

Две группы убров сомкнулись в один ряд на пути у лесников. Вера уже хорошо различала силуэты бежавших с диким уханьем дикарей. В прицел арбалета она поймала самого рослого. Выстрелил арбалет Зозона – это был сигнал. Почти сразу щелкнуло оружие других убров. Свистнул огнемет Фойера – и один из лесников превратился в горящий факел, освещая своих собратьев. Спусковой крючок плавно прогнулся под указательным пальцем Веры. Мягкий толчок арбалетного приклада в плечо – «рослый» дернулся, завопил, но не упал, – выстрел был неудачным. Вера от досады скрипнула зубами, быстрыми движениями перезарядила арбалет, почти наугад стрельнула, забросила арбалет за спину, выхватила секачи и бросилась к «рослому». Теперь она уже видела, как тот, замедлив шаг, как-то скуля, пытался выдернуть застрявшую в плече стрелу. Он смотрел на рану, и поэтому Веру не заметил. Не заметил он и взмаха секачом, голова «рослого» неестественно свесилась – удар по шее был смертельным. Вера не стала смотреть, как он падает, и, сделав рывок в сторону, рубанула еще одного лесника, пытавшегося пробежать мимо. Беспрерывно щелкал арбалет Паука. Рассекая воздух, свистели мечи Зозона и Лиса. В такт ударам громко выдыхал воздух Фойер. Нагоняя лесников, подходили люди Батуры.

Бетонный обломок ударил Веру в затылок. Падая на руки, она услышала боевой клич новой группы лесников, выбегавших из зарослей со стороны Универмага. Они не подбегали близко, а только швыряли камни, после чего прятались в зарослях. Убры вынуждены были развернуться к новой угрозе. Минутная заминка ослабила их заслон, и отступавшие лесники пробегали мимо, скрываясь в кустах.

Вера вскочила на ноги и тут же столкнулась с налетевшим на нее низкорослым лесником, который тонко взвизгнул от соударения с Верой. Вера замахнулась, но в последний момент повернула секач плашмя, ударив сталью по голове низкорослого. Глухой удар свалил его на землю. Он был последним из отступавших. Еще несколько неудачно брошенных обломков упали рядом с убрами и подоспевшими партизанами, и «обстрел» на этом закончился. Лишь удаляющееся шуршание в кустах выдавало убегавших лесников.

Партизаны добивали лежащих лесников, собирали арбалетные стрелы, не гнушаясь выдергивать их из трупов. Один из партизан с окровавленным мечом подошел к низкорослому леснику, корчащемуся рядом с Вериными ногами. Предугадав его намерения, Вера кратко сказала:

– Он мой.

Партизан пожал плечами и пошел дальше. Вера с ноги ударила в живот лесника, который уже пытался ползти в сторону кустарника, хлесткий удар подбросил лесника и перевернул на спину. Вера видела, что Зозон стоит рядом и окуляры его шлема обращены к ней. Ей показалось, что он смотрит с любопытством. Еще не придумав цели для своих действий, Вера стала связывать лесника. Зозон и Лис подняли его на руки и потащили к входу метро, следуя за отступавшими партизанцами.

Они снова сидели в администраторской. Снова на столе дымилась картошка. На огромной сковороде по центру стола – жаркое. Рядом со сковородой кувшин с сивухой. Все, как в первый вечер их прихода на станцию. Только теперь на еду не налегали даже местные. Батура был еще мрачнее, чем в первую их встречу. Он осушил одну кружку с пойлом и теперь вращал ее руками по столу и иногда с остервенением заглядывал в ее пустое дно, как будто искал там выход из круговерти своих мрачных мыслей.

Зозон, не то оправдываясь, не то уговаривая администратора, пытался ему что-то объяснить:

– Я не понимаю, чем вы недовольны, Кирилл Олегович. Операция прошла, на мой взгляд, достаточно успешно. Полтора десятка убитых лесников, столько же, думаю, ушло раненными. Половина из них подохнет со временем. Вот пленного тоже вам привели. Я думаю, они к вам не сунутся больше. По крайней мере, в ближайшее время…

– В том-то и дело, что в ближайшее время не сунутся. А потом? Как нам перезимовать? Вы видели, сколько их? Из кустов град камней сыпался. Но меня не это больше беспокоит. Плохо то, что мы снова потеряли людей – один убит, один может и не выкарабкаться. Это на других станциях не так заметно, может быть. Но у меня таких, как эти, единицы остались. Остальные – сброд, люмпены да бабы с детьми и калеками. Но и не это меня больше всего страшит. Меня страшит то, чем убит Гаевский!

– Чем убит? Ну, убит мечом, который у ваших же лесники захватили. Такой же меч еще один мы подобрали на поле. У лесников остался еще один меч, это – максимум. Один меч не даст им никакого перевеса.

– Вы, офицер, понимаете, о чем я говорю. Меня тревожит не то, что у них есть меч. Меня тревожит то, что они стали драться мечами. Завтра они научатся делать оружие, а может быть, где-то его найдут. Возможно, начнут стрелять из арбалетов. У себя под боком я имею агрессивного многочисленного врага, который с каждым днем становится все сильнее и опасней.

– Что же вы предлагаете? Остаться дальше сторожить ваше поле?

– Это ничего не изменит. Я думаю, вы правы, в ближайшие дни они к нам не сунутся, и оставшуюся картошку мы дособрать успеем. Но они могут напасть через неделю, через месяц, а может быть, на исходе зимы; то, что они нападут, – это только вопрос времени. Я думаю, теперь они будут искать к нам дорогу по подземельям. Да и не искать, собственно. Я уверен, они ее и так уже знают. Это мы только не знаем, как к ним попасть. А когда они ворвутся на станцию, знаете, что будет? У меня эта картина уже стоит перед глазами. Станция продержится не больше часа. Да и не станция продержится, а это я, да вот они (он кивнул на своих заместителей), да еще пара-тройка мужиков нормальных отбиваться до последнего будут. А остальные…

– Я все понимаю, но дальше оставаться на вашей станции мы не можем. И это не наша прихоть: мы выполнили… на наш взгляд… задание и должны возвращаться назад. Других вариантов быть не может. Можем, конечно, задержаться на день-два. А потом – на базу, в Урочище.

Слова «день-два» оживили Батуру. Он очень быстро, как будто опасался, что его перебьют и не дадут договорить, начал излагать мысль, которую боялся до сих пор произнести вслух:

– Я согласен, что лесники в бою на Поверхности понесли серьезные потери. Не зная особенностей их примитивного мышления, все же предположу, что они сейчас подавлены и напуганы. Они нас боятся. Пока боятся. А значит, мы должны нанести им удар. Завтра, в крайнем случае послезавтра. Да вы не думайте. Мы не собираемся отсиживаться. Я подыму всех, кто может носить оружие. Вояки они, конечно, не ахти какие, но рядом с вами они, по крайней мере, будут драться.

– В своем ли вы уме, администратор? Вы предлагаете моей пятерке с вашими ополченцами провести крупномасштабную операцию. Вы знаете порядок: пишете заявку в Центр, вам пришлют войска, при необходимости спецназ, и тогда…

– Офицер, ты сам не веришь тому, что говоришь. Я и вас-то вымолил еле-еле. Наше направление считается бесперспективным. Инспекторату на нас, по большому счету, наплевать. Он только зорко следит за тем, чтобы я налоги вовремя платил и чтобы восстание не началось на моей станции. Ежели бунт подавить, так они хоть всю армию пришлют! Уж очень они боятся нового партизанского восстания, наподобие талашовского. А по поводу прочих угроз и опасностей, так это сугубо мои проблемы. Начнется долгая нудная переписка, обмен бюрократическими официальностями. А армия сюда дойдет только тогда, когда станцию уже от лесников отбивать надо будет.

Один из приближенных Батуры испуганно смотрел на своего разошедшегося начальника. Он схватил администратора за руку, как бы пытаясь остановить его прорвавшуюся речь. Батура отстранился и продолжал:

– Видишь, офицер, мне уже все равно. Хочешь – возвращайся в Центр и пиши на меня рапорт. Ты можешь, а вернее, должен по уставу сообщить о подобном брожении мысли. Мне осталось недолго. Не за себя я трясусь. Пекусь за этих обмороков, которые здесь живут, их детей и жен. Но будь уверен, очень скоро большой кровью тебе придется отбивать эту станцию у лесников. Ты, конечно, сделаешь это с честью. И вот когда прогуляешься по обезлюдевшей станции и попинаешь ногой детские черепа – обязательно вспомнишь этот разговор в этой дыре. И сможешь ли ты после этого спокойно спать?..

Батура хотел говорить что-то еще, но очередной сильный приступ кашля, который он усилием воли до этого давил, прорвался наружу.

6

Убрам выделили три квартиры. На этой станции жилья хватало, не хватало людей. Зозон, недолго думая, сказал Вере:

– Ты давай в отдельную конуру, а мы – по двое.

Вера так и не поняла, почему он принял такое решение – ей, самой молодой в пятерке, отдельное жилье. Он мог его взять себе, как командир. Тем более, Вера уже привыкла спать в одной казарме с мужиками, да и никто из убров по этому поводу не комплексовал. Хотя, с другой стороны, в казарме никогда не ночевало меньше пяти-семи спецназовцев, а здесь Вере пришлось бы ночевать с Фойером, с Пауком, с Лисом или с самим Зозоном в одной квартире вдвоем. Не то чтобы Вера боялась домогательств: вряд ли кто из ее сослуживцев захотел бы повторить историю Солопа. Просто когда один на один в квартире – что-то в этом есть интимно-неловкое, чего Вере бы явно не хотелось. Поэтому она была благодарна командиру за отдельную квартиру.

Квартира Веры находилась у Озера. Так местные называли вырытую глубокую яму, постоянно заполненную водой. Перед тем как выкопать яму, здесь был снят один пролет рельсов со шпалами, и на этом месте вырыт котлован от обваливающейся стены станции до платформы. Сюда стекали сточные воды. И именно отсюда они откачивались посредством нескольких толстых шлангов, идущих к электрическим и велосипедным насосам. И сейчас кто-то дежурил «по насосу» – был слышен медленный скрип велосипедного механизма, откачивающего воду.

Вода в яме была мутная. Но, как бы там ни было, Вере не приходилось видеть нигде в Муосе такой большой «водоем». Работа насоса и сквозняки давали слабую рябь на воде, которая переливалась в свете единственной подвешенной к потолку станции лампочки. Поэтому зрелище завораживало. Вера легла на живот и глядела на Озеро через просвет между «створками» в тряпичной двери-занавеси своей квартиры.

– Где спрятала бульбу, сучка? – прохрипел чей-то сиплый голос. – Сюда давай, стерва черномазая.

Серия глухих шлепков и женский крик:

– А-а-а. Не бей, только не в живот, не бей!

– Мамку не трогай!

В зловещей тишине станции эти крики прозвучали как гром. Вера даже вздрогнула.

В тусклом свете Вера увидела картину местной семейной драмы. Болезненного вида плешивый мужик тащил за волосы смуглую женщину. За ними бежал такой же смуглый мальчишка лет десяти, который хватал мужчину за одежду и требовал, чтобы он отпустил мать. Сопоставив внешность матери и сына, Вера догадалось, что они – мулаты, значит, мать родом из Мавритании. Вера слышала, что все мавры теперь живут в Резервации, но, видимо, для таких гиблых мест, как Партизанская, этой было сделано исключение.

Женщина отчаянно вырывалась, кричала, пыталась мужчину укусить, сын хватал отца и, плача, тоже кричал, чтобы он отстал от матери. Сзади подбежала русоволосая женщина, которая стала бить пацана:

– Не лезь к отцу, мавр вонючий, вон пошел.

Еще трое маленьких детей стояли возле жилища этого семейного трио и плакали. Жилище стояло далековато от квартиры, в которой лежала Вера, но ей показалось, что все трое детей – тоже мавры.

Мужик столкнул женщину в Озеро. Воды ей оказалось по грудь, но по тому, как встрепенулась женщина, стало понятно, что вода очень холодная. Женщина подгребла к краю ямы, схватилась руками и пыталась вылезти. У нее не получалось, она стала просить мужа:

– Коля, достань, Коленька…

– Говори, ленточница вонючая, где бульбу спрятала. Говори, а то утоплю тебя здесь!

Мужик ударил пяткой в плечо женщине, которая отчаянно пыталась вылезти из ямы.

Русоволосую происходящее явно обрадовало. Пошатываясь от выпитого и от отчаянно вырывавшегося из ее хватки пацана, она злорадно скалилась:

– Так ей! Врежь суке этой!

Мулатка просила жалобно:

– Коля, я ж не себе ее спрятала. Ты же себе на брагу оставил картошки, две бадьи уже с Ленкой выпили. Нам же есть ничего не останется до следующей раздачи. О детях своих подумай!

– Эти байструки немытые – не мои дети. Не знаю, где нагуляла их.

Он опять попытался ударить свою жену, но из-за выпитого его координация явно оставляла желать лучшего, он чуть сам не свалился в яму.

Пацан укусил русоволосую за руку, она вскрикнула и стала нещадно лупить его рукой по голове. Остальные дети плакали, но от жилища отходить не решались. Другим жителям Партизанской до происходящего никакого дела не было.

Мулатке становилось плохо, она уже не пыталась выбраться, а только стояла в воде, колотясь и заметно ослабшим голосом просила:

– Коля, Коля… Я же беременна… Это ж твой ребенок…

Почему-то мужика эти слова еще больше взбесили. Он снова схватил мулатку за пышную копну черных волос и стал тащить наверх. Пользуясь случаем, женщина уцепилась руками за край ямы и вылезла из нее, упав на «берегу». Николай стал бить ее ногами, стараясь попасть именно в живот:

– Это не мой, не мой, не мой ребенок…. От Ленки у меня будет ребенок… Это из-за тебя, ведьма, она забеременеть не может…

Пока он еще это говорил, Вера уже вылетала из своей хижины. В пять прыжков она оказалась рядом с мужиком. Она ударила его по ноге так, что он свалился на спину. Он удивленно смотрел на подскочившего к ней полупарня-полудевку. Перед сном Вера сняла сапоги и камуфляж, выскочила в одних трусах и майке, и поэтому в ней не признали убра. Мужик некоторое время так и лежал на спине, вытаращив удивленные глаза на непонятно откуда взявшегося подростка.

Вера, давя в себе гнев, сказала первое, что пришло в голову:

– Как тебе не стыдно!

Помимо того, что эти неуместные слова были глупы здесь сами по себе, Вера произнесла их каким-то писклявым голосом. Мужик поднялся, бычьими глазами с перекошенной физиономией посмотрел на Веру:

– Да кто ты…

Вера уклонилась от замаха, одновременно делая мужику очередную подсечку. Он снова упал на пол. Вера тут же оказалась рядом с ним и стала проводить болевой на руку. Она уже готовила нравоучительную речь, но неожиданно с воплем на нее бросилась русоволосая. Вера никак не ожидала этого. Русоволосая пыталась добраться до ее глаз, больно царапая грязными ногтями по лицу. И уже совсем неожиданно для Веры сбоку к ней подскочила мулатка, которая еще недавно корчилась на полу. Она тоже стала молотить ее руками. Вера отпустила руку мужика. Обе женщины, брызгая слюной, выкрикивали в ее адрес какие-то ругательства. Мужик тоже подорвался и пытался ударить ее ногой, почему-то стараясь попасть ниже спины. Только дети перестали плакать, с открытыми ртами уставившись на нелепое действо.

Вера оказалась в досадной и глупой ситуации: она не могла бить безоружных крестьян, в семейную ссору которых влезла сама; а они, наоборот, не видели никаких моральных препятствий в том, чтобы избить ее. Вере оставалось только уворачиваться от рук и ног семейного трио, изредка делая им подсечки.

На счастье, к ним подбежал Батура с кем-то еще из своих помощников. С неожиданной для его неказистой фигуры ловкостью он отвесил русоволосой, мулатке и их мужу по несколько увесистых подзатыльников, что-то процедив сквозь зубы. Они огрызались в адрес Батуры, русоволосая даже попыталась еще раз достать пятерней Веру, за что получила крепкий удар сапогом Батуры под зад. Но все же с демонстративным недовольством семейство пошло в свое жилище. При этом отец семейства как ни в чем не бывало по-дружески обхватил парнишку-мулата, от отцовства которого еще недавно отрекался.

Вера огляделась. Нет, это ей только показалось, что никому на этой станции нет дела до избиения несчастной женщины. На самом деле семейную ссору наблюдала почти вся станция. Это было здесь своеобразным «спектаклем» перед сном, с явно повторяющимся сюжетом, но с разными действующими лицами. Когда в ссору влезла Вера, «сюжет» изменился и зрители даже повылазили из своих берлог. Они скалились, беспардонно тыкали в Веру пальцами. Убры тоже с саркастичным осуждением смотрели на Веру. Глупее и нелепее ситуацию себе представить было нельзя: раздетый почти донага спецназовец, растрепанный и возбужденный после драки, стоит посреди амфитеатра станции. Его только что избили трое местных жителей, двое из которых – бабы. Этот позор размял все остатки диггерской невозмутимости. Вера, опустив голову, быстрыми шагами пробежала и скрылась в своей хижине.

7

Утром убры собрались в администраторской на ставший уже традиционным «прием» у Батуры. Про вечерний инцидент никто не вспоминал. В этот раз Батура ни с кем ни о чем не разговаривал. Похоже, он разуверился в том, что убры окажут ему помощь. А может, сам все обдумав, понял, что никакой реальной помощи они оказать и при желании не смогут. Он как-то совсем осунулся, почти все время молчал и пил намного больше, чем в прошлые их встречи. Пил, почти не закусывая, угрюмо уставившись в одну точку где-то в середине стола. Заместители с тревогой поглядывали на своего начальника, но тоже молчали. Иногда они бросали полные отчаянной надежды взгляды на Зозона. Тот же только тупил глаза, отмеряя в уме временной промежуток, после которого будет прилично встать и уйти.

Зозону нечего было сказать Батуре. Вечером он обсуждал со своим отрядом варианты нападения на лесников, но ничего толкового в голову не приходило. Идти по Поверхности было самоубийством. Они не знали подходов к руинам Универмага, не знали проходов в самих руинах. Для того чтобы их найти, надо потратить несколько часов, а может быть, и не один день. Причем эти поиски придется вести под обстрелом лесников, все умнеющих, по мнению Батуры. Но даже если чудом им удастся найти вход в руины, куда идти дальше? Где логово лесников? В лучшем случае лесники без труда от них убегут и на время сменят место стоянки. В худшем – перебьют их на своей территории, где они ориентируются куда лучше, чем убры и даже партизаны.

Зозон пообещал сам себе, что обязательно доложит о ситуации на Партизанской руководству СБ. Чтоб как-то скрасить свой отход, об этом своем намерении он сообщил и Батуре. Тот выслушал молча, почти не шевельнувшись. Только желваки у него задергались сильнее. И больше он не проронил ни слова. По-прежнему на столе стояли вареная картошка и жаренка, но еда мало интересовала присутствующих. Гнетущую тишину нарушал только кашель Батуры, который он уже не трудился давить в себе, а лишь отворачивался в сторону и не очень плотно закрывал рукой рот. В администраторской завис тяжелый дух похоронного застолья, как будто здесь справлялись поминки этой еще живой станции. Причем Батура со своими замами были уже покойниками, а Зозон со своими людьми – предателями, по вине которых они погибли.

Вера, никому ничего не сказав, встала из-за стола и вышла из администраторской: это дело Зозона – выполнять нормы приличия, а она в этой мертвой комнате находиться больше не может. Вера еще раз, на прощанье прошлась по станции. Укоряющее молчание Батуры и в нее вселило чувство беспричинной вины. Она невольно ловила себя на мысли, что прощается с этой станцией, как будто ее гибель уже предрешена.

Вера обратила внимание на шум в конце полуразвалившейся платформы. Там была клетка – местная тюрьма с единственной узницей. Плененный лесник оказался женщиной, вернее, девушкой. Это поняли, когда сорвали с нее самодельную плетеную одежду и примитивный лесниковский фильтр. Вчера Вера с любопытством рассматривала лесничиху. По возрасту она была ровесницей Веры. Сбитые в колтуны грязные волосы ниже плеч. Расчесанное, местами до крови, тело – чужачка, видимо, болела чесоткой или чем-то еще. Она производила жалкое впечатление: совершенно голая сидела на полу клетки, обхватив себя руками. Трясясь и подвывая, лесничиха испуганно смотрела исподлобья на окружавших ее убров и партизанцев. Глядя на дикарку, Вера думала, что если ее отмыть, она будет мало отличаться от обычной муосовской девушки. Может быть даже она окажется симпатичной. Хотя нет, вряд ли. Отличия все-таки есть: у нее голова какая-то вытянутая из-за неестественно острого подбородка. Шея и руки тоже длиннее, чем у муосовцев. Хотя, если сильно не присматриваться, – обычная девушка.

Что с нею делать – никто толком не знал. Для порядку, правда, Зозон с Лисом, а также кто-то из местных пытались вступить с нею в контакт. Но она лишь бубнила в ответ что-то нечленораздельное. Лис заметил, что чужачка что-то держит в руке. Он попытался это забрать, но девчонка отпрыгнула в угол и дико зашипела. Лис выхватил из-за спины меч и, направив острие на лесничиху, процедил сквозь зубы:

– Сюда давай…

Лесничиха сильнее вжалась в стену клети и как будто приготовилась к прыжку, до белых костяшек сжимая в руке этот продолговатый предмет.

– Оставь ее, – остановил Лиса Зозон.

Лис нехотя вложил меч в ножны и вышел из клетки. Девушка, увидев, что на ее сокровище никто не посягает, села на колени на полу, сомкнула кисти рук, обратив их ладонями вверх. На ладонях у нее лежал обстроганная продолговатая дощечка, почерневшая от старости и от грязи. Дощечка была украшена странной резьбой в виде прорезанных извивающихся канавок. Лесничиха сначала шептала, а потом начала проговаривать вслух:

– Лэса-бэса, лэса-бэса, лэса-бэса…

– Че? Тронулась, что ли? – неприязненно прокомментировал Лис.

Зозон покачал головой:

– Да нет, она молится.

– Молится? Кому?

– Думаю, лесу своему она молится. И на дощечке, похоже, лес вырезан. И сама дощечка из леса вырезана. Это вроде талисмана или иконы. И слышишь, «лэса» говорит. Это лес, наверное, себе на помощь зовет.

– А «бэса» тогда что? – насмешливо скривился Лис.

– Ну, нашел у кого спрашивать…

Ничего членораздельного, кроме примитивной молитвы «лэса-бэса», от лесничихи больше не услышали. Как только к ней подходили, она кидалась в сторону, прижимая к груди свой талисман, как только от нее отходили, она становилась на колени и бормотала «лэса-бэса». Иногда она прерывалась от очередного приступа зуда и начинала неистово расчесывать себе кожу грязными заломавшимися ногтями. Лис предлагал даже попытать ее, но, понаблюдав за дикаркой, решил, что это бесполезно. Да и пытать трудно, не прикасаясь к пленнику. А глядя на ее струпья, к ней не то что прикасаться, подходить близко было противно.

Теперь возле клетки столпилась местная детвора. Они похватали какие-то палки и куски ржавой арматуры и тыкали ими в лесничиху. Она, как загнанный зверь, металась по клетке. Но длины палок хватало, чтобы достать ее в любом месте. Она отбегала от одного болезненного удара, как тут же натыкалась на палки «укротителей», стоявших с другой стороны клетки. Пятеро парнишек лет десяти-двенадцати увлеченно предавались своей садистской забаве. Они смеялись, возбужденно кричали, комментируя свои действия:

– А вот так тебя…

– А по жопе не хочешь?

– Косой! Завали ей…

Вера рассеянно смотрела на девочку лет восьми, которая пыталась вырвать палку из рук одного парнишки:

– Костик. Дай мне. Я тоже хочу ее погонять.

Вокруг стояли зрители, главным образом девочки, которые подбадривали тех, кто «работал» палками. Некоторые дети бегали по станции, ища подходящее орудие, чтобы тоже поучаствовать в избиении лесничихи. Сновавшие там и сям взрослые никак не реагировали на «забаву» своих детей.

Вера сначала хотела остановить избиение, но потом вспомнила свое вчерашнее неудачное вмешательство в дела станции. А потом она и вовсе подумала, что когда придут сюда лесники, они никого жалеть не будут, даже этих детей.

Но потом вид метавшейся по клетке дикарки пробудил в ней одну мысль. Идея еще не успела оформиться, а Вера уже шла, вернее, бежала в администраторскую. Ворвавшись в апартаменты Батуры, она прервала продолжавшееся тягостное молчание:

– Зозон, есть разговор.

В течение часа Батура мобилизовал военнообязанную часть населения станции. Тридцать человек, среди которых было несколько женщин и подростков. По случаю он даже выстроил их в две шеренги на платформе. Зозон кислым взглядом окинул кривой строй местных ополченцев и, догоняя Веру, направлявшуюся к клетке, почти кричал ей вслед:

– Вторая часть твоего плана, конечно, неплоха – не спорю. Но как ты все-таки собираешься найти дорогу к лесникам?

– Она нас поведет, – ответила Вера, уже открывая клетку.

Детей отогнали от клетки, да им и самим уже надоело мучить лесничиху. Та, пользуясь временной передышкой, опять бормотала свою молитву. Увидев, что Вера входит к ней в клетку, она отползла в угол. На ходу вытаскивая секач, Вера быстрым движением схватила лесничиху за руку и сильным рывком вытащила ее из клетки.

– Ты… – пытался что-то возразить Зозон.

– Я знаю, что делаю, – отсекла Вера.

От сильного толчка дикарка упала на пол, но быстро поднялась и теперь испуганно смотрела на Веру. Она едва заметила несколько молниеносных взмахов секачом. Сначала она даже не почувствовала боли, а лишь удивленно уставилась на алые струи, стекавшие по ее бедрам и рукам. Вера сделала несколько порезов на ногах и руках девушки. Раны были глубокими, но ориентированными не поперек, а вдоль конечностей. Они болели, кровоточили, но четкие удары Веры не повредили артерий и не пересекли мышц и сухожилий. Увидев кровь, лесничиха истерично завыла. Вера замахнулась секачом. Дикарка стала отбегать, сначала медленно, оглядываясь, а потом, все так же крича, она побежала прочь со станции – в туннель в сторону Могилевской. А за нею оставались кровавые следы.

Вера светила перед собой фонарем. Жидкие бурые пятнышки на полу встречались все реже. Вера жалела, что не ранила лесничиху сильнее. Видимо, кровь у той понемногу сворачивалась. С другой стороны, угадать было трудно: быть может, окажись раны глубже, лесничиха вообще могла не дойти к своим. Она и так петляла, видимо, ища дорогу в бесчисленных переходах, а может быть, запутывая следы? Верин слух улавливал движение где-то далеко позади – это шли Зозон, Фойер, Паук и Лис. А еще дальше за ними топали ополченцы с Партизанской. Последние метров пятьдесят Вера не встретила ни одного пятнышка на полу. Она остановилась у разветвления туннеля. Куда идти?

– Лэса-бэса – послышалось где-то далеко слева. Кажется, это сказала их «знакомая».

– Лэса-бэса, лэса-бэса… – загомонили в ответ мужские и женские голоса.

Вера, чирканув на стене стрелку, бросила уже ненужный кусок известки и схватилась руками за рукоятки секачей. Она бесшумно двинулась к стоянке лесников. Поверх спецназовского комбинезона на ней были надеты лохмотья лесничихи. Теперь она натянула на лицо и ее примитивный респиратор. Все это перед самым уходом с Партизанской прокипятили в чане. Одеяние было мокрым, потому что высохнуть не успело, и, как казалось Вере, по-прежнему было дурно пахнущим. Если кипячение не убило запах, убило ли оно заразу, от которой страдала лесничиха? Теперь было не до этого. Вера входила в боевой транс.

Она уже видела впереди силуэты нескольких лесников. За ними мерцали светящиеся грибы. Дозорные заметили Веру раньше, чем та рассчитывала, они подымались с пола, беря в руки какие-то предметы.

– Лэса-бэса! – как можно более бодро крикнула Вера.

– Лэса-бэса. Лэса-бэса. – машинально отвечали дозорные.

Они были растеряны. Эту фразу мог произнести только лесник. Но, с другой стороны, что это за одинокий лесник? С чужой стоянки? Но почему он один, и почему он по переходам ходит в костюме для выхода на Поверхность?

Пока эти мысли ворочались в головах лесников, Вера непринужденно к ним приближалась, а когда поравнялась – сделала несколько молниеносных взмахов секачами.

Спустя несколько секунд она бесшумно бежала дальше. Вот и вход в большое помещение – скорее всего, это один из подземных уровней Универмага. По центру – светящиеся грибы, вокруг – толпа, нет, толпы лесников. Они упоенно кричали, проговаривали и шептали: «Лэса-бэса», даже не обратив внимания на вбежавшего чужака. А может, они приняли его за кого-то из своих. Вера даже остановилась, увидев столько народа. Здесь было не меньше сотни лесников. Батура был прав – у Партизанской против них не было никаких шансов.

Лесники повернули головы только на топот ног подбегавших убров. Они закричали:

– Ба-та! Ба-та!

Многие из них бросились в дальний угол стоянки. Вера догадалась, что там у них оружие. Расчищая себе дорогу секачами, она первой оказалась у составленных в углу заточенных палок, арматурин, дротиков. На «почетном месте» стоял арбалет партизанского производства. Рядом – несколько не очень удачных копий с него. Батура оказался опять прав!

Только теперь лесники поняли, что в их костюме для выхода на Поверхность – чужак. Они пытались проскочить мимо Веры к оружию. Но к ней уже подбежал Паук. Лесники боялись подойти к этому восьмирукому чудовищу, да и не давал им такой возможности мутант, быстро манипулируя своими конечностями. Зозон, Лис и Фойер закупоривали выходы из помещения. Партизаны добивали почти безоружных лесников, метавшихся по своей стоянке.

Теперь Вера работала хладнокровно и безошибочно. Один секач она спрятала, заменив его на меч, – это оружие было более эффективным, когда надо «перекрывать» много свободного пространства. Глухие звуки разрываемой лезвиями плоти, треск разрубаемых костей не вызывали в ее душе никаких эмоций, кроме слабой тени удовлетворения от успешно выполняемой работы. Сквозь плотный колпак боевого транса в ее сознание прорывались звуки побоища: истошные вопли лесников, их плач, детские крики, скуления о пощаде; восторженные возгласы партизан, упоенных легко дающейся победой; лязг оружия, арбалетные щелчки; топот ног, глухие стуки падающих на пол тел. Но так же как фермер слышит, но уже не замечает визга свиней, а рабочий мастерской – грохота станков и прессов, для Веры это были всего лишь рабочие звуки. Видимо, такое отрешенное отношение к происходящей битве – качество профессионального воина, которым становилась Вера.

8

Вера лежала в «своей» квартире на Партизанской с полуприкрытыми глазами. Все-таки она устала в этом бою: от нервного напряжения во время поисков стоянки лесников и от физической нагрузки во время самого боя.

Только когда все было кончено, Вера заметила, что передняя часть и рукава примитивного лесниковского одеяния, которое она надела с целью маскировки, были пропитаны кровью. Даже ее спецназовская куртка промокла. На лице тоже уже подсыхала кровь, чужая кровь. Возвращаясь, Вера замечала восхищенные взгляды партизан, многозначительные кивки убров. Она понимала, что уничтожение стоянки лесников – это ее победа. Но ничего похожего на гордость или самодовольство внутри нее не было. Диггеры всегда изгоняли из себя подобные деструктивные мысли. Она просто отдавала себе отчет, что ею и ее командой было сделано все правильно. Это была лишь слабая тень удовлетворения успешно проделанной работой и не более того. Даже нет. Она проигрывала в голове бой и выискивала свои ошибки. Вот в голове появилась картинка, как она едва увернулась от удара палкой, хотя могла срубить этого ловкого лесника секундой раньше. А вот какая-то лесничиха бросила камень в спину Пауку. Конечно, ничего с Пауком не стало, но ведь эта сторона боя была Вериной, и, будь она повнимательней, могла бы прирезать эту лесничиху ножом раньше, чем та бросила камень и свалилась от арбалетной стрелы.

Когда они возвращались, Батура послал вперед кого-то из своих, и их появление на станции было встречено ликующими партизанами. К их возвращению готовились. К не очень приятным сырым запахам Партизанской добавился смрад паленой шерсти и кожи – партизаны смолили только что прирезанную свинью. Вторая за неделю! В бойлерах кипятилась вода для душа.

Вера с удовольствием обмылась в душевой. За это время ее одежду унесли стирать. Повязав вокруг бедер полотенце и скрестив на груди руки, как бы ежась от холода, она быстро прошмыгнула из душевой к своей квартире. И так, в одной импровизированной набедренной повязке, легла на пол. Через час заглянул Зозон.

У него, как и у Веры, из одежды было только одно полотенце.

– Там местные за стол зовут. За победу проставляются.

– Давайте без меня, если можно.

– Пожалуй, так и лучше будет, потому что мы все там вот так, – Зозон хлопнул руками по висящему на нем полотенцу.

– Можно?

Вере не хотелось никого видеть и слышать, и она уже собиралась прогнать нежданного посетителя, но тот уже входил, и это был Батура. Администратора прогнать Вера не могла – почтение к ним вбивалось в головы всем убрам их руководством. А Вере и не надо было ничего вбивать – ведь ее отец был администратором – и она прониклась неподдельным уважением к этой профессии еще с детства. Она быстро поднялась.

Подвыпивший Глеб Батура начал было речь:

– Вы извините. Я очень кратко… Я просто не мог не… вернее, я просто хотел…

И тут же поперхнулся. В тусклом свете, пробивавшемся в жилище через заслоненный им вход, он не сразу рассмотрел то, на что теперь вытаращил глаза. Он смотрел на небольшие аккуратные бугорки Вериных грудей с явно немужскими сосками.

Чтобы перебить неловкое молчание, Вера сообщила:

– Я не мутант. Я девушка.

Похоже, и это не сильно успокоило администратора, он только стал хлопать глазами, не веря своим глазам, а теперь еще и ушам. Вера быстро нагнулась, достала из своего рюкзака майку, ловко ее надела и, улыбнувшись, сказала:

– Так будет лучше? Вы что-то хотели сообщить мне, администратор?

Батура ответил не сразу:

– Да, я хотел просто поблагодарить… Вы действительно девушка? Но как? Почему?

– Вас что-то смущает?

– Да нет… Нет… Ну, я пойду, пожалуй.

Он уже развернулся уходить, но Вера неожиданно для себя сказала:

– Вы считаете недостойным себя благодарить убра, если он, вернее, она – девушка?

Батура совсем растерялся:

– Ну нет, что вы… Да что вы такое говорите. Да если бы не вы… Это ж ваша идея, без вас мы бы никак… Но, все равно, как-то это…

– Ну что, договаривайте…

Вере почему-то захотелось поболтать с администратором. Ей хотелось с ним поговорить именно потому, что никакой сугубой необходимости в этом не было. До сих пор ее круг общения ограничивался той средой, в которой она находилась: МегаБанк, диггеры, Урочище. Если не считать загадочного следователя, ни с кем другим она никогда не общалась. Да и что это было за общение – только обмен информацией. Со времен ее так рано закончившегося детства в МегаБанке, она едва перекинулась с кем-либо парой слов «не по делу». А этот молодой неказистый администратор почему-то вызывал у нее симпатию. Может быть, причиной этому был неуместный контраст его отваги с не к месту пробивающейся застенчивостью.

Администратору, видимо, тоже расхотелось уходить. Он старательно подыскивал какие-то аргументы, чтобы обосновать свое удивление по поводу пребывания девушки в спецназе, но его потуги родили лишь одну избитую фразу:

– Да не женское это дело как бы.

Вера с едва заметной улыбкой продолжала пытать Батуру:

– А женское – это какое? Ублажать мужа и рожать ему детей, даже если их папан – ничего из себя не представляющий самодовольный ублюдок?

– Вы это про вчерашний случай? Что поделаешь – бывает и такое. Даже, скажу честно, на Партизанской такое часто бывает. И в остальном Муосе – не редкость. Таков удел женщин. Это их плата за меньшие шансы умереть не своей смертью. Кстати, скажу вам, Цебрук, которого ты вчера уложила, далеко не самый худший семьянин на нашей станции.

Вера едва повела бровью, услышав от администратора «ты».

– Проблема не в нем конкретном. Проблема во всех. Он топил свою жену в помойке на виду у всей станции. Не меньше сотни глаз это видели, и никто не вышел, даже слова не сказал. Ведь он мог ее убить. Или нет?

– Мог, но не убил.

– Скажите честно, администратор, вы же тоже слышали крики? И наверное, видели, что происходит? И что?

– Конечно, я слышал. Выходить и смотреть на это у меня желания не было, да и необходимости тоже. Такое у нас всякий день. И у Цебруков – не чаще других.

Администратор явно не хотел продолжения разговора, видя, куда клонит Вера. Но она хотела согнать хоть на ком-нибудь злость за вчерашнее унижение.

– Да при чем тут Цебруки, или как там их? Есть вы, у вас есть помощники. Это ваша обязанность – поддерживать на станции порядок. Ведь кто-то должен защитить несчастных женщин?

– Ты вчера пыталась это сделать, и что с этого получилось?

– У меня не получилось, но вы же разогнали их в конце концов. Значит, могли это сделать и раньше. Или вам было бы лучше, чтобы он ее убил?

– Может быть, и лучше.

Вера сначала подумала, что ослышалась, но Батура продолжал совершенно серьезно, как будто рассуждал сам с собой:

– Если бы он убил, тогда бы пришел следователь, устроил бы публичную казнь. Это действует лучше всего. В прошлом году так уже было, когда Крючкович жену свою зарезал. Появился следователь, зачитал приговор, отрубил голову и ушел. Я специально всех собрал, даже из дозоров мужиков поотзывал. Подействовало – лучше не надо. Полгода тишина и покой, пить меньше стали, жен если и поколачивали, то тихонько, незаметно. Потом подзабылось, снова начали расходиться, а сейчас опять до предела доходит. Пивень своей глаз выбил, Киевец дочку засек до полусмерти, Липская-средняя не встает больше месяца, что-то с позвоночником ей благоверный ее сотворил, да тут еще продолжать можно… И ничего им за это не сделаешь – за все, кроме убийства, ответственность только по требованию потерпевшего. А какая баба требовать этого будет? Так у меня через год вообще баб здоровых не останется. Лучше два трупа – жертвы и казненного, чем полстанции инвалидок.

– Я тебя правильно поняла: ты хотел бы, чтобы вчера этот лысый убил свою жену? – с нескрываемым возмущением выпалила Вера. Батура не обратил никакого внимания на переход на «ты».

– Нет, я такого не говорил. Цебрук – очень нужный человек. Он электрик-самоучка. Университет не заканчивал, но кое-что шарит. Обучать кого-то в Университете наша станция не потянет. А этот от отца своего кое-чему научился. Поэтому он нам очень нужен, не хотел бы, чтоб его казнили, других дармоедов хватает. Да я уже говорил, что Цебрук – далеко не самый худший. Вот, мавританку эту в жены взял. Ее ж инспектора из Центра хотели в Резервацию загнать, так он не дал. Сказал, что с нею в Резервацию пойдет – и я уверен, что этот пошел бы. И выбора меня лишил – как мне без электрика быть? Я уж сам ходил в Инспекторат, умолял, чтоб не забирали его жену. Ну, те со скрипом и согласились. А потом ему эту Ленку молодую навязали. Не хотел же ее брать, любовь, поди, у него к мавританке была. А взял вертихвостку в жены, так та его спаивать начала и как-то так перекрутила все, что теперь она ему дороже мавританки стала. А забеременеть от него не может. Со злобы его на мавританку настраивает, вот он ту и побивает периодически. Видишь, как все запутано? Куда уж нам в эти разборки семейные сунуться? Пусть бьет, абы не убил и не покалечил. Спустит пар, отойдет, и будут жить спокойно до времени. Ну, не обойдется – на все воля Божья… Нет, я оцениваю положительно твой порыв, когда ты вчера пыталась их разнять. Только бесполезно это все.

Вера с ехидством парировала:

– Могу тебя заверить, администратор, что такой ошибки я больше не повторю. Это действительно бесполезно, если даже администратор станции считает женоубийство полезным для общества.

Батура пожал плечами и молча уставился в пол. А Вера не отставала:

– А ты, администратор, кажется, не женат. Вот интересно, ты бы тоже практиковал такие методы домашнего воспитания своей жены?

– У меня было две жены. Администратор обязан брать себе жен, как ни крути. В первый же год администраторства дважды женился здесь на Партизанской. Все складывалось неплохо. А потом… Помнишь эпидемию гриппа полтора года назад в этом секторе? Я как раз в Центре был на сборах. Партизанские станции в глухой карантин поставили, никого не пропускали. Не сделали исключения и для меня. Я несколько дней топтался на Единой. А когда пришел, они уже мертвые лежали: Варюха с Борькой-грудничком и Анфиса – она беременной была. И представь: на станции умерло только пять человек, из них трое, даже считай, что четверо, – мои. Почему так? Я думаю, Богом так было предначертано. Они ушли туда, где хорошо. А мне надобно тут подзадержаться и, не отвлекаясь ни от чего, делать свое дело – продлевать дни этой убогой станции. И с вашей помощью это сегодня у нас получилось. Пока получилось, а дальше – посмотрим. Вот если б мне пару таких помощников, как ты…

Администратор вымученно улыбнулся и закашлялся.

9

Когда пятерка Зозона уходила со станции, Батура устроил «торжественное построение» своих ополченцев. Сейчас они выстроились немного быстрее и стояли чуть-чуть ровнее, чем обычно. Но все же представляли довольно убогое зрелище. Он произнес какую-то формальную, никому не нужную благодарственную речь, после чего долго тряс руки уходившим убрам. Верина рука задержалась в худой и длинной ладони Батуры немного дольше. Он ей ничего не говорил, только как-то смешно кивал головой, глядя в глаза. Когда же Вера сама потянула свою руку, Батура все-таки произнес:

– Спасибо.

Хотя Вере показалось, что он хотел ей сказать не только это. Они уходили в туннель. Вера еще раз посмотрела на клеть местной тюрьмы – той, в которой еще вчера молилась плененная лесничиха. Теперь в клетке сидело полтора десятка детей, захваченных на стоянке лесников. Все, кроме самых маленьких, хором бормотали: «Лэса-бэса».

Брать их в плен было причудой Зозона. Когда со взрослыми лесниками было покончено, их дети забились в угол. Они неумело бросали в окруживших их убров и партизанцев мелкие камни. Лис с несколькими партизанцами собирался их перебить, «чтоб не размножались», но Зозон запретил. Сказал, что пленных детей надо отправить в Центр для исследований. Вера посчитала эту задумку командира странной. Батура пожал плечами и махнул своим: делайте, мол, что говорит спецназовец. Они начали хватать и связывать брыкающихся и кусающихся маленьких лесников. Лис зло сплюнул, опустил уже занесенный над головой меч и сунул его в ножны, но вслух ничего не сказал. Когда возвращались, Вера слышала недовольное бурчание одного из замов Батуры:

– Ну и как этих ублюдков в Центр отправлять? Военные же их с собой не поведут. И на хрен они кому-то там сдались в Центре? Вот здорово будет, если этих лесниковских отпрысков не примут! Что нам с ними делать тогда? Отпускать? Обратно через весь Муос тащить? Убивать? Чего возиться – порешили бы сразу и проблем никаких. Если бы лесники взяли Партизанскую, они б с нашими детьми точно не церемонились.

Вера мысленно согласилась с мнением этого партизанца.

Когда всех детей посвязывали, в этом же углу в куче гнилой трухи нашли грязное, медленно движущееся тело. Это был взрослый. Приглядевшись, по остаткам изорванной одежды поняли, что это – не лесник, а один из партизанцев, израненный и истощенный от недоедания. Уже после возвращения на Партизанскую, покормленный и отдохнувший, он рассказал:

– Они нас с Бобылем притащили в свое стойбище и давай всей толпой бить. Потом бить перестали, связали. И каждый день скачут вокруг нас и орут: «Лэса-бэса». Целый день с утра до ночи, а некоторые и ночью это орут. Кормили абы чем. Тем же, что сами жрут, но разве эту труху гнилую жрать можно? От одного запаха блевать хочется. А позавчера Бобыль мне говорит: «Смотри, видно, опять за бульбой собираются». Побрали они мешки и толпой ушли. А вернулось их меньше, побитых много. Бобыль мне и говорит: «Видать, досталось им от наших на Поверхности. Как бы на нас злобу не сорвали они сейчас». Как в воду смотрел. Накинулись они на Бобыля, потащили и давай его бить, пока до смерти не забили. Только орут: «Лэса-бэса». Потом ко мне подбегают. Что-то дернуло меня вякнуть по-ихнему: «Лэса-бэса». Как услышали они это дело от меня, давай улюлюкать, меня по щекам хлопать. Но бить не стали, обратно связали. После этого они собираться стали. Я так думаю, уходить они надумали. Если бы вы не пришли вовремя, ушли бы они отсюда, а что б со мной было – одному Богу известно…

V

Озеро

1

– Да что ты нам тут втираешь, инспекторша? Что ты нам сказки рассказываешь про светлое будущее? Какое светлое будущее, если мы без жратвы подохнем уже к весне? Тебе хорошо нам байки травить! Сама жрешь вдоволь в своих бункерах. А ты ведь еду наших детей жрешь, сука! Небось, папочка твой – большая шишка, раз такой малолеткой в Инспекторат затесалась. В университетах училась, сейчас бумажки умные пишешь. А ты на Поверхность походи с нами, а уже потом лекции читай…

Женщине было лет тридцать – тридцать пять. Обветренное красное лицо с шелушащимися багровыми пятнами перекошено злобой. Она была на грани и сыпала в адрес Веры оскорблениями. Но Веру тревожило не это. Местная размахивала заряженным арбалетом перед носом Веры, и указательный палец ее правой руки нервно дергался возле спускового крючка. Учитывая предельное состояние этой воинственной тетки, Вера опасалась, как бы стрела с арбалета случайно не угодила ей в голову.

– Галя, пожалуйста, не надо. Опусти арбалет. Еще не поздно… Давай как-то миром все решим… Может быть, помилуют… Ну расселят по Муосу… А не согласитесь… Так сама знаешь, что будет…

Вера с презрением слушала жалобное блеяние администратора Риги, который прятался от арбалета своей соплеменницы за Вериной спиной и, как-то задыхаясь, неуверенно пытался убедить своих подчиненных сдать оружие, чего они явно делать не собирались.

Багроволицая Галя была руководителем и зачинщиком этого бунта. За нею стояло трое мужиков и с десяток женщин с арбалетами, мечами и копьями. Всем своим видом они показывали полное согласие с каждым словом стихийно выбранной новой руководительницы мятежного поселения и демонстрировали решимость драться до конца, если понадобится.

Почти не отводя глаз от Гали, все больше боковым зрением, Вера изучала помещение, в котором они находились. Администратор был плохим топографом – нарисованная им до начала операции схема поселения мало соответствовала тому, что Вера видела своими глазами. Они стояли в довольно широком коридоре глубокого подвала универсама «Рига». Тусклая лампочка под потолком кое-как освещала коридор на всю его длину – метров тридцать. Из коридора ведет шесть дверей в служебные и жилые помещения. Тут и там бегают, кричат и смеются дети – они даже не понимают, что происходит, и тем более не догадываются, что неминуемо произойдет через несколько минут. Иногда из дверей выглядывают и с любопытством или тревогой смотрят на происходящее женщины, которые по каким-то причинам не стоят в толпе вооруженных бунтарей.

По данным Инспектората, в поселении двадцать два взрослых. Со слов администратора, оружием худо-бедно владеют не более половины. В коридоре стоят какие-то ящики, полки, на полу слой грязи, стены обшарпанные и тоже грязные. Каким бы ни было поселение бедным, такой беспорядок говорит о том, что администратор явно не на своем месте. И как результат, восстание подчиненных.

Администратор вяло продолжал переговоры:

– Галя, ты ж сама была «за», когда мы к Республике соединялись. Вспомни, год назад…

– Ха-ха! Да в могиле я твою Республику видела. Это ж ты тогда всех уговорил в Республику войти! Потому что ты – баба! Вместо того чтоб самому диких поотлавливать, ты решил республиканцев к этому делу приобщить и за «просто так» отдал нашу свободу. А теперь еще и еду нашу отдать хочешь.

– Так ты ж помнишь, что дикие вытворяли? Они ж в том году четверых убили наших…

– А Республика хочет всю Ригу голодом заморить. Всех нас убить твоя сраная Республика хочет! Они хуже диких! И ты с ними! Проваливай в свою Республику! И жен своих с детьми забирай… если пойдут. А мы как-нибудь без Республики обойдемся.

– Галя… Галя, ну проживем как-нибудь. Они ж не все требуют отдать, другие ж поселения как-то и налоги платят, и живут. А выйти из Республики еще никому не удавалось – Конституция этого не разрешает.

– Да пошел ты с Конституцией этой… Конституция написана только для Центра. А нам чем Центр помог?

– Ну диких же не стало. Пришла армия, сделала зачистку, и не стало их, ушли куда-то.

– Так может быть, они и без армии ушли бы, откуда ты знаешь? Короче, все. Остаешься с нами – бери арбалет и гони эту сучку. Не остаешься – проваливай!

– Тоня… Эмма… – робко позвал администратор.

Одна из женщин, которая помоложе, с заплаканным лицом, держа ребенком на руках, вышла из боковой двери. Она бы, наверное, согласилась идти с администратором, но вторая жена бывшего главы поселения, которая с копьем стояла за спиной бунтарши-Гали, обернулась и остановила ее злобным взглядом. Женщина, всхлипнув, исчезла в дверном проеме. Администратор опустил голову и поплелся к выходу.

Год назад независимое поселение Рига обратилось к Республике с просьбой о вхождении в ее состав. Поселение страдало от набегов диких диггеров. После того как был убит глава поселения, будущий администратор Риги пришел в Центр с прошением, подписанным всеми взрослыми поселенцами.

Через неделю в поселении появились инспектора, которые переписали всех жильцов и все имущество поселения, торжественно приняли у поселенцев присягу о верности Республике и ее Конституции, организовали выборы администратора. Потом пришла армия, «зачистила» окрестности Риги, и набеги диких диггеров прекратились.

Но вот настало время платить налог. К такому жители Риги не привыкли, да и урожай в этот год оказался не очень, так что отдавать пришлось бы почти половину. Не пользующийся большим авторитетом администратор Риги не смог убедить поселенцев подчиниться закону Республики. По своему простодушию он решил сходить в Центр и убедить Инспекторат снизить налог. Вместо этого инспектор сектора, в который входила Рига, прихватив незадачливого администратора, вместе с десятью армейцами пришел в Ригу проводить разъяснительную работу. Но к этому времени власть в поселении уже поменялась. Рижане заявили о выходе из Республики и отказались впускать инспектора.

Это был бунт! На его подавление задействовали пятерку Зозона, два десятка армейцев, инспектора-психолога. Руководил всем молодой следователь. Рижане впускали к себе только бывшего администратора, который оказался никудышным переговорщиком. Инспектор-психолог, увидев среди военных девушку, ухватился за мысль, что ее-то рижане не побоятся впустить к себе. Веру переодели в форму инспекторши, на голову повязали синий платок, и теперь от ее реальной воинственности не оставалось и следа. Расчет инспектора оказался верен – Веру, почти не обыскивая, впустили за массивную дверь в коридор поселения Рига.

Инспектор-психолог долго инструктировал администратора и Веру, как себя вести и что говорить, чтобы склонить повстанцев к сдаче. Администратор слушал рассеянно. Его голову занимали мысли, что с ним будет после всего этого. Даже при самом лучшем исходе – разжалование и ссылка в какое-нибудь другое, далекое поселение. Вера уже в самом начале переговоров поняла, что этот администратор для местных – уже никто. И поэтому она готовилась к выполнению второго плана, в который администратор посвящен не был.

Вера делала вид, что не хочет уходить, стараясь оставаться предельно вежливой и обращаясь к бунтарке по имени:

– Галина, вы подумайте, что будет с вами и вашими детьми, если вы не подчинитесь. Придет армия, и рано или поздно поселение возьмут штурмом.

– Да пошла ты… Пусть попробуют сунуться…

Женщина несильно толкнула Веру в грудь прикладом арбалета. Вера отошла на несколько шагов, остановилась и продолжала:

– Галина, вы поймите правильно, мне вас очень жаль. Я желаю вам и вашим детям только добра. Послушайте меня, как женщина – женщину.

– Ха-ха! Вали отсюда, же-н-щи-на…

Галина подошла, уже совсем не злобно взяла Веру рукой за плечо и повела к выходу. Включила снаружи свет, внимательно посмотрела в глазок, удовлетворенно кивнула, отодвинула мощный засов и открыла массивную дверь. На администратора, который так и стоял, опустив голову, возле двери, она не обращала никакого внимания.

С почти дружеской улыбкой она подтолкнула Веру к выходу:

– Счастья тебе и здоровья, жен-щи-…

У нее сдавило дыхание. Почти незаметный хлесткий удар по шее, затем парализующий болевой в солнечное сплетение. Вера без усилий выхватила из ослабевших рук арбалет и, держа его в правой руке, навела оружие на еще ничего не понимающих рижан. Прислонившись спиной к грани открытой двери, левой рукой она удерживала, обхватив за шею, обмякшее тело Галины.

– Сейчас же сложите оружие! – прокричала Вера.

Это был условный знак.

На коридоре послышался топот бегущих людей. Наконец, рижане стали понимать, что происходит. Щелкнули арбалеты. Вера почувствовала, как встрепенулось тело Галины, – стрела вошла в грудь удерживаемой ею женщины. Еще одна стрела пробила затылок как раз переступавшего порог поселения администратора. За спиной рижан вспыхнуло пламя – это Фойер бросил в коридор поселения бутылку с горючкой. Убры, а за ними армейцы влетели в помещение и смерчем пронеслись по коридору. Рижане, ошарашенные внезапным нападением, гибелью от своих же стрел атаманши и администратора, вспыхнувшим пожаром, уже бросали оружие и почему-то покорно становились на колени.

2

Как ни странно, но возвращаясь после экспедиции на Партизанскую, Вера всматривалась в пустоту туннелей, мысленно высчитывая расстояние, оставшиеся до Урочища. И дело было не только в усталости после напряженной схватки с лесниками.

Полная победа над целым поселением агрессивных дикарей впервые за последние годы наполнила мятежную душу девушки пьянящим удовлетворением. Как ей казалось, она получила то, что потеряла в далеком детстве, после прихода чистильщиков в МегаБанк. То, чего не могли ей дать диггеры со своей сложной философией и трусливым пацифизмом. Она нашла свое место! Она со своими друзьями по оружию выполнила важное задание, сделав все быстро и правильно! Враг был уничтожен, и она сделала для этого все, что могла. Вот в чем главный смысл: уничтожать зло! Уничтожать быстро, решительно и беспощадно! Уничтожать зло в любом обличии! Все просто! Вере казалось, что эта ее первая победа – не просто победа над лесниками. Это победа над всеми темными силами Муоса, частью которых являются лесники. А значит, Вера начала квитаться и с чистильщиками, и с темными диггерами, которые когда-то с молчаливого согласия светлых диггеров убили республиканку и со всеми другими слугами Тьмы, о которых она знала или еще узнает.

Нет, Вера не приписывала победу себе. Наоборот, после маленькой войны в окрестностях Партизанской она по-настоящему зауважала тех, кто до этого для нее были не больше, чем соперниками в спаррингах. Она видела силу каждого из них и уже чувствовала, что намертво впаялась в этот монолит пятерки Зозона. Здесь было все просто и правильно! Никаких сопливых религиозных баек, никаких дымчатых диггерских философий, никаких многословных рассуждений. Просто их работа – битва со Злом. И свою работу они делали хорошо и без лишних слов. И Вера шла с этими людьми в Урочище – в их дом, который стал ее домом. И ей, как и всем нормальным людям, хотелось быстрее вернуться домой.

И все же какая-то мысль, вернее, тень мысли изредка высовывалась из отдаленного уголка Вериного подсознания. Какие-то нечеткие образы, не вписывавшиеся в простую и понятную схему жизни, наконец-то выстроившуюся в Вериной голове. Какие-то сомнения… но даже непонятно, в чем именно. Вера пыталась ухватить их, чтобы расчленить и уничтожить, но они, ловко вильнув, бесследно исчезали в лабиринтах сознания, чтобы через какое-то время почти незаметно промелькнуть снова. И все же эти призрачные букашки не могли нарушить ровную тональность Вериных мыслей.

Командир пятерки после каждой операции составлял рапорт об ее выполнении. Рапорт становился государственным секретом, и даже члены пятерки не имели право знать его содержание. Известно было одно: что командир не только подробно, чуть ли не поминутно, излагал ход операции, но и до малейших деталей описывал поведение и действия каждого из подчиненных. Рапорт перед отправкой в штаб изучал командир спецназа. Наград и благодарностей здесь никто не раздавал. Задание было или выполнено, или не выполнено – третьего не дано. Командир спецназа на общих построениях несколько раз встречался глазами с Верой, при этом едва заметно хмурил брови и тут же отводил взгляд. И стало уже очевидным, что после прочтения того таинственного Зозоновского рапорта она перестала быть для него пустым местом, поднявшись до уровня «слабого звена».

По возвращении в Урочище было все так, как и до ухода, – тренировки, тренировки, тренировки. Иногда – задания. Пока что ничего серьезного; ничего настолько опасного, как их поход на Партизанскую. Спецназовские группы уходили навести порядок на такой-то станции; сделать превентивную чистку на такой-то; содействовать следователю в исполнении приговора в таком-то поселении; сопроводить туда-то такой-то секретный груз… И Вере нравилась рутина обычных спецназовских будней. И так незаметно проходили месяцы и годы.

Для рядовых убров, в отличие от их командиров, обсуждение операций было делом обычным и даже любимым. Собираясь по вечерам за кружкой браги, они по многу раз обговаривали последние и давние походы, схватки, зачистки. Через пару дней после того первого задания на Партизанской, поздно вечером, пробегая мимо столовки в казарму, Вера случайно услышала разговор подвыпившего Фойера:

– …и тут мы забегаем в их контору, лесников этих… А Стрелка наша рубится уже вовсю. Прикинь, сама возле их стоек со зброей стоит и машет этими пилами своими, кромсает лесников на фарш. Ну, думаю, девка еще та! Не знаю, Сплий, че ты там про баб базаришь. А я со Стрелкой куда хошь пойду: хоть брюхо змеям массажировать, хоть по Поверхности топтаться. Наша она! Воин!

Вера почти забыла свое диггерское прозвище – Стрела. В первый день она представилась Стрелой, но никто ее так не называл. Да и вообще, кажется, ее здесь никто никак не называл. Впрочем, и называть-то ее как-то особой необходимости не было. На тренировках – «боец», «рядовой». А вне тренировок она почти ни с кем не общалась. И вот она, кажется, заслужила себе кличку. Только в спецназе ее почему-то называли не Стрелой, а Стрелкой.

В пятерке Вера действительно стала «своей». Фойер свое дружеское отношение к Вере демонстрировал совершенно открыто. Он по возможности постоянно ей что-то рассказывал, у нее что-то расспрашивал, шутил, не обращая никакого внимания на замкнутость и отстраненность девушки, ее демонстративное безразличие к болтовне старого воина и игнорирование его вопросов.

Паук держался в стороне от Веры, давая понять, что он не забывает, каков он. Если они случайно встречались глазами, мутант виновато тупил взор. Но когда Вера обращалась к нему с просьбой или вопросом, глаза Паука загорались. Совершенно обычные человеческие глаза – живые, пытливые. Последнее время по вечерам Вера часто уходила с Пауком в туннель. Она просила Паука спарринговать с нею, используя все руки. Мутант сначала доставал из-за спины лишние руки неохотно. Он понимал, что это всего лишь преимущество в бою и уродство в обычной жизни. Но со временем Паук понял, что для Стрелки он – всего лишь необычный, сложный тренажер. И еще хороший воин в бою. Ни больше, ни меньше. Он хотел бы стать для Веры другом или хотя бы собеседником. Но нет! Отспарринговав, Вера безразлично отворачивалась и уходила в казарму, так и не проронив не слова. Свернув за спиной дополнительные руки, он опускал голову и молча шел за Стрелкой. Со своей долей он уже давно смирился, и стоит ли ожидать чего-то лучшего! И пусть она и дальше не замечает, что Паук спаррингует не в полную силу. Уже на первых секундах любого боя он с помощью дополнительных рук мог бы лишить ее подвижности и провести болевой. Паук не хотел этого делать. Ему не хотелось прекращать эти красивые ловкие движение сильного молодого тела. Ему хотелось беспрерывно смотреть на это несимпатичное, но такое живое и выразительное лицо девушки. Паук не допускал себе и мысли думать о Стрелке как о женщине. Просто внутри его теплилась робкая радость от того, что у него есть возможность иногда быть рядом и скрыто заботится об этом человечке.

Только Лис, по крайней мере внешне, демонстрировал свою неприязнь к Вере. Может быть, из-за того, что он был лучшим другом Солопа, когда-то опозоренного новобранкой? Или виновата в этом была банальная зависть из-за удачи Веры в бою с лесниками? Ведь до сих пор Лис считался лучшим воином в их пятерке после Зозона. Он и сейчас оставался лучшим воином – в учебном бою он не оставлял Вере никаких шансов. Причем он не просто побеждал Веру, а старался сделать это с предельным глумлением. Вопреки тактике рукопашного боя, он смотрел Вере прямо в глаза. С красивого лица Лиса не сходила презрительная улыбка. Если Вера доставала соперника, он тут же парировал серией мощных ударов. Если Вера падала, он норовил прижать ее к полу ногой; если оборачивалась спиной – издевательски толкал ее ногой ниже пояса. Если она оправлялась от очередного удара, с деланным сочувствием цокал языком и качал головой, все так же высокомерно улыбаясь. Было видно, что Фойер и Паук не одобряют Лиса. Возможно, в отсутствие Веры они с ним об этом говорили. Но обвинить его было не в чем – дрался он по правилам и свою соперницу не травмировал. Видя происходящее, Зозон, когда вел тренировки, никогда не сводил Веру в спаррингах с Лисом.

Вера так и не поняла, как к ней относился Зозон. Он не был любителем поговорить. Не любил сантиментов. Своих жен он явно избегал и к детям, казалось, относился равнодушно. Просто иногда Вере думалось, что Зозон чем-то похож на ее отца. Чем именно, Вера для себя определить не могла. Крепкий коренастый спецназовец со спокойным лицом совсем не походил внешне на худого, высокого, эмоционального администратора МегаБанка. Возможно, подсознание рано осиротевшей девушки искало в своем командире родительские черты. Ей хотелось верить, что Зозон – такой справедливый, сильный, рассудительный – для своей пятерки больше, чем просто командир. Ей было намного спокойней, когда Зозон был рядом. Это спокойствие граничило с абсолютной уверенностью, что если капитан рядом, их пятерка непобедима. Вера меньше всего хотела, чтобы о ее мыслях узнал Зозон или кто-то из сослуживцев – здесь не принято было откровенничать и проявлять непрактичные чувства. С Зозоном, как и с другими убрами, она почти не разговаривала на темы, не связанные со службой. Кроме одного единственного раза.

Это был ужин в столовке Урочища. Зозон сидел напротив нее и не спеша ел, внимательно рассматривая содержимое тарелки. Вера давно хотела задать этот вопрос, и вот она решилась. Достав из кармана и положив на стол маленький раскладной ножик, когда-то подаренный ей Зозоном, она спросила:

– Командир, вы меня помните?

Зозон как будто ожидал этот вопрос. Он, не беря в руки ножик и не подымая глаз, ответил:

– Как командир пятерки я должен знать прошлое своих людей. Я читал твою автобиографию. Знаю, что ты из МегаБанка. Я помню тот поход против Чистильщиков. Помню маленькую девочку, которую мы нашли среди трупов убитых и которой я потом дал раскладной ножик для разрезки обувной кожи. Помню следователя, который тебя куда-то потом увел… Конечно, теперь трудно поверить в то, что тот перепуганный, зареванный ребенок – это Стрелка, один из самых смелых воинов Урочища.

– Я вас тоже помню, командир. Помню, как вы и ваши люди быстро и жестко расправились с Чистильщиками. Но…

Вера замешкалась. Зозон поднял глаза и внимательно посмотрел на нее:

– Что «но»?

– Я помню, что вы умышленно не убили последнего чистильщика. Это за вас сделал следователь.

– Тебе показалось. Ты была еще маленькой.

– И все же, это так – вы не хотели убивать чистильщика.

– Я не хотел убивать ребенка.

– Он был чистильщиком – одним из тех, кто расправился со всем моим поселением.

– Гм…

– Командир. Я просто хочу понять. Вас когда-то разжаловали…

– Я не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Но совсем недавно вы запретили убивать лесников.

– Это были дети, и я решил, что они заинтересуют ученых Центра.

– Для этого было бы достаточно одного-двух лесников, а не целый выводок. Все же почему вы это сделали?

– Зачем ты все это спрашиваешь?

– Потому что я не могу понять, командир. Вы – идеальный солдат, отличный командир. Но…

– …порою веду себя, как слабак, – с горькой усмешкой закончил мысль Веры Зозон.

– Я не это хотела сказать.

– Сказать – нет, но подумала именно это.

Зозон опустил глаза и замолчал. Вера уже жалела, что начала этот разговор. Она рассматривала лицо командира. Какая-то невыразимая тоска крылась внутри этого солдата. Тихо, как будто сам себе, Зозон высказал свои мысли вслух:

– Завидую я тебе, Стрелка. С одной стороны… Завидую, потому что у тебя все так просто: весь мир делится на белое и черное. Есть свои и есть враги. За своих готова умереть не задумываясь. Врагов уничтожаешь беспощадно. И уверена в своей правоте. Так, конечно, жить проще.

– Вы сказали «с одной стороны», а что с другой?

Зозон опять немного помолчал, водя ложкой по пустой тарелке.

– А я, чем больше живу, тем больше сомневаюсь… Может, мне лучше было остаться в мастерских отца и делать сапоги и ботинки? Тут уж точно никаких сомнений в своей правоте.

Вере не нравилось направление мысли командира. Человек, который стал для нее почти идеалом, высказывает сомнения в правильности дела, которое они делают. В ее душу, в которой не так давно установился зыбкий покой, Зозон собирался бросить камень; даже не камень, а валун новых сомнений. Она вспылила:

– В чем сомнения, командир? В том, что надо наводить порядок в Муосе? Или вы считаете, что мы зря вымели лесников с Партизанской? Надо было их там оставить? Уж они-то точно ни в чем не сомневались. Сожрали б они Партизанскую на раз-два-три вместе со всем ее населением. Или я неправа?

– Может быть, и сожрали бы, а может быть, и нет. Ты слышала, что рассказал тот пленник, которого мы у лесников отбили? Вроде бы уходить лесники собирались куда-то.

– Это только «вроде бы». Но даже если и так: сегодня они ушли, завтра вернулись. Оттого что мы вырубили целое племя, не считая ту мелюзгу, которую вы пожалели, хуже не стало. В партизанских лагерях только вздохнули свободнее. Еще бы пару таких операций, и конец лесникам. Та часть Муоса будет принадлежать Республике! Разве это плохо?

– У тебя все так просто: уничтожить целый народ только потому, что он нам не нравится.

– Какой народ, командир? Лесники – это народ!? Они – выродки, мутанты…

– Паук – тоже мутант.

– Паук – это другое дело. Он ведь с нами, за нас.

– Лесники тоже могли бы быть когда-нибудь с нами и за нас.

– Они не могут быть с нами. Они неконтактны.

– Хм… а кто-нибудь пытался с ними вступить в контакт? Нет! Мы просто считаем, что они не вправе жить, потому что они – другие и нам мешают. А может, как раз они – наследники этого мира. Может быть, Природа специально их сотворила, чтобы заменить нас, так похожих на своих предков, уничтоживших мир.

– Мне страшно слышать то, что вы говорите, командир. И что же: нам сдаться лесникам, змеям, чистильщикам?

– Я этого не говорил. Я не знаю ответов на свои вопросы. И не уверен, что мне когда-нибудь удастся их найти. Мне просто порой кажется, что все мы бежим по одному длинному туннелю. Бежим, боясь куда-то не успеть, ломая все на своем пути и убивая друг друга. Но выхода из туннеля нет. А в конце – стена, о которую мы все разобьемся. А может быть, конца и нет вовсе. И мы просто бестолково, бесцельно несемся в никуда. Без цели, без веры, без Бога… Как бы я хотел, чтобы был Бог. Или хотя бы верить в Него, как лесники верят в свой Лес. Но где бы я ни был – в Муосе и на Поверхности, – Бога нигде нет. И нет никаких следов Его. Не во что верить! Он если и есть, то этот мир уже давно забыл… А ты веришь в Бога? Ведь отец твой был по совместительству капелланом поселения.

– Бога нет! И никогда не было – я в этом уверена. Когда я была маленькой, шептала какие-то молитвы. Теперь я в эти сказки не верю.

– А во что веришь?

– Я верю в справедливость. В справедливость, основанную на силе. И я уверена, что я и вы, командир, и все, кто живет в Урочище, – это то, на чем пока держится Муос.

Зозон грустно улыбнулся. Он хотел что-то сказать еще, но рядом с ними сели убры из пятерки Тхоря, громко стукнув бутылью с самогоном об стол. Вера не хотела продолжать этот разговор. Ей хотелось быстрее вычистить из головы те мысли, которыми пытался с нею поделиться Зозон.

3

Хотя об этом прямо никто не говорил, но обитатели Урочища чувствовали, что всем им предстоит какое-то необычное тяжелое испытание. Сначала командир спецназа, а потом и командиры пятерок все чаще вызывались в штаб Центра. С некоторых пор убров стали меньше посылать на задания. И это при том, что в Муосе спокойней не стало. Просто поселениям отказывали в помощи военных, явно сберегая силы на будущее. Менялась и система тренировок – больший упор делался на стрельбы, коллективную оборону.

Смутные догадки стали появляться, когда в Урочище пришли ученые. Они в деталях описывали внутреннее строение змеев, тыкая указками на аккуратно выведенные на серой бумаге зарисовки этих монстров. Сообщали скудные сведения об их повадках, питании, размножении. Убры с явным усилием вслушивались в их нудные лекции.

В конце концов Командир собрал всех на построение и, тревожно прохаживаясь перед строем, изложил суть будущей операции:

– Все вы знаете, что такое змеи. Некоторые из вас встречались с ними. Последние два года отмечается резкий рост их популяции. Вам сообщалось, что три месяца назад змеи проломали заграждения и ворвались на Первомайскую. Погибли и покалечены три десятка жителей станции. Полтора месяца назад змеи вломились в поселение Дымники. Из двадцати двух жителей в живых не осталось никого. Движение по участку туннеля Единая-Первомайская запрещено. По сути, запрет – это формальность, потому что там пройти уже нет никакой возможности. Дозоры с Нейтральной и Первомайской наблюдают и слышат почти постоянное присутствие в туннеле змеев. Запад Автозаводской линии фактически отрезан от Центра – связь осуществляется только через неметрошные переходы… И нам поручено раз и навсегда решить эту проблему!

Едва заметное движение в строю выдало недоумение убров. Командир, недовольно повысив голос, продолжил:

– Вы хотите сказать, что это – невозможно? Я тоже так думал. Действительно, даже УБР – самый боеспособный отряд Республики – не в силах уничтожить и десяток этих тварей. А их в разы больше, и мы не в силах сделать это в обычном бою – таком, как вы его представляете. Однако Штаб с учеными Центра разработал план, который выполнить будет нелегко, но возможно. И если он будет выполнен, – со змеями будет покончено.

Командир, сделав паузу, внимательно посмотрел на своих солдат, ловя их недоверчивые взгляды.

– Вы знаете, что единственным средством, которое убивает змеев, является цианид. Вы уже слышали от ученых, что змеи, хотя и передвигаются по подземельям Муоса, не могут жить без воды. Вы знаете, что, по мнению большинства ученых, подтвержденному проведенной сталкерской разведкой, змеи живут в Комсомольском озере на Поверхности. Если нам удастся отравить озеро, змеи погибнут. Или по крайней мере уйдут далеко и надолго.

К месту выхода группа Зозона пришла за два часа до начала операции, и Зозон посматривал на специально выданные для этой операции механические часы – по теперешним временам почти драгоценность. Все группы должны были выйти на Поверхность одновременно. Они без приключений добрались до подвального помещения жилой многоэтажки. Собственно, в обрушающемся остове железобетонной конструкции трудно было узнать дом – ядерный удар и десятилетия после него сделали свое дело. Зато цокольное помещение, надежно оборудованное предками под шлюзовую камеру подземной системы МУОС, до сих пор держалось и исправно выполняло свои функции.

МУОС. Когда-то это сочетание букв было малопонятной аббревиатурой, а не именем собственным, обозначающим целую вселенную. В те времена последний президент небольшого государства, предчувствуя скорый конец мировой истории, затеял одну из самых грандиозных строек, когда-либо начинавшихся в его стране. Любой правитель любого государства под видом всеобщего блага строил себе памятники: пирамиды, дворцы, дороги, каналы, города… Иногда эти проекты несли пользу, но главное их предназначение – тешить самолюбие самодержца, чтобы при жизни и после смерти люди проходили мимо и говорили «это нам построил Такой-то», забывая о тысячах истинных строителей.

Валерий Иванюк, создавая МУОС, не думал о признании народа. Он мечтал, чтобы его проект никому не понадобился и остался засекреченным. И все же какое-то недоброе предчувствие заставляло его идти на безумие. Обманывая парламент, оставляя в неведении большую часть Правительства и преодолевая молчаливое недовольство тех, кто об этом знал, воруя средства у своему народа, прикрываясь вымышленными целями подземных работ и создания стратегических запасов, он шел на огромный риск. На риск быть изобличенным в фобии, граничащей с сумасшествием; в трате народных средств на предупреждение того, чего никогда не случится… как это казалось многим.

В дерзких планах президента рисовался второй Минск – подземный город со множеством переходов, убежищ, укрытий, жилых комплексов. Куда бы могли укрыться сотни тысяч жителей. Где можно было переждать войну, управляя государством из числа людей, оставшихся на Поверхности и в других убежищах. Но война случилась слишком рано, удар был намного более разрушительным, чем ожидалось. А те, кто руководил созданием МУОСа, оказались ворами и разгильдяями. Подземное строительство к часу Х кое-где едва началось, а где-то не дошло и до середины. Но даже теперь то, что было сделано, внушало трепетное преклонение пред могуществом живших «до». Подземный Минск был изрыт, словно муравейник. Сотни километров переходов соединяли метрошные сооружения, подземные помещения двойного назначения, бункера и огромное число недостроенных полостей, которые когда-то должны были стать бункерами.

Теперь они топтались в одном из таких помещений. Кроме своей пятерки Зозон вел два десятка армейцев и шестнадцать бурлаков. Бурлаки по четверо прикованы цепями к двухсотлитровым бочкам на больших спаренных колесах. Бочки нужно дотащить до воды, открыть горловины, и только тогда бурлаков освободят. Ключи от цепей – только у убров. Бурлакам время от времени помогают армейцы – часто бочки приходится подымать и переносить на руках. Всего таких групп к озеру направлялось шесть.

Где-то далеко шумел дождь. Змеев не слышно. Но они уже совсем близко. Пока шли сюда, дважды встречали змеиные норы. Одна из них была совсем недалеко, и сквозняк, скользящий по этой норе, создавал тихий, но жуткий, леденящий душу звук. Молчание нарушила серия всхлипываний одного из бурлаков, перешедших в тихое вытье.

– Ты чего ревешь?

– Я боюсь… – ответил женский голос, сорвавшись на рыдание. – Я не хочу… отведите меня назад… Я не пойду, не пойду…

– Тихо, тихо. Успокойся, дура, ты ж сюда сама просилась… Это меня никто не спрашивал, а ты по своей воле…

Вера удивилась тому, что в бурлаки взяли женщину. Под капюшонами однотипных балахонов их лиц было не различить. По голосу бурлачке было не меньше тридцати. У нее начиналась истерика:

– Я не хочу… Верните меня назад… Отведите…

Женщина запнулась – кто-то из армейцев сильно съездил ее по лицу:

– Еще раз пискнешь, зэчка, я твои потроха по этой стене размажу.

Она больше не кричала, только громкие всхлипы да сбившееся дыхание выдавало то, что она еще жива.

Вера услышала голос Фойера, обращавшегося, видимо, к бурлакам:

– Чего она здесь?

Тот же бурлак, что недавно пытался успокоить свою товарку, словоохотно сообщил:

– Да я же говорю: сама напросилась. Нам хоть пообещали, что вернувшимся живыми объявят амнистию, но брали всех без разбору: хочешь не хочешь, а иди. Баб, понятное дело, брать не собирались. А эта давай надсмотрщикам ноги целовать, говорит: меня пустите… Амнистию, значит, она так захотела получить. Надсмотрщики сперва ее отпихивали. Да потом присмотрелись, что отбирать особо некого: за пару лет у нас там самые крепкие мужики доходягами становятся. А эта так недавно пришла, еще ничего, здоровая. Говорят: черт с тобой, хочешь – иди. А теперь, ишь ты, передумала. Да ведь дура с дуры. Ладно, мы – пожизненники, так и эдак подыхать скоро – и то без особой радости идем. А ей всего два года каторги отмеряли. Два года – это ерунда, если баба крепкая, да ляжет под кого надо, глядишь – до сроку и дожила б. Здоровья, понятное дело, не прибавилось бы – но все ж лучше, чем подыхать. Она это так к детям своим рвалась – а вместо этого в пасть к змеям угодит. Я ведь сразу понял, что если даже пожизненникам амнистию обещают – дело совсем гиблое, не вернемся мы оттуда…

– За что ж ее посадили? – поинтересовался Фойер.

– Да политическая она, бунтарка какая-то.

Кто-то из армейцев невзначай спросил:

– А ты за что?

Бурлак замялся:

– Ну я это… больше по криминалу.

Другой бурлак, до этого молчавший, с презрением прервал говорившего:

– Насильник он! Добренький такой: девочек-сироток усыновлял с женою своею. И насиловал их потом. А жена-скотина помогала ему в этом…

Зозон прервал говоривших:

– Все – время! Выходим!

4

Вера надела противогаз и пошла за Лисом. Он тихо распахнул ржавую металлическую дверь. В глаза резанул свет. Лил сильный дождь. Для выхода подбирали именно такую погоду – во время ливня меньше запахов, больше звуков и вибраций – змеям тяжелее ориентироваться. Они лишены зрения, зато имеют отличный слух, обоняние и осязание.

Убры отбежали на двадцать-тридцать метров от выхода и остановились, прикрывая выход основной группы. Пронизывающий ветер поздней осени доставал до тела даже через резину комбинезона. В двухстах метрах было озеро. До него – ни одного кустика, ни одной травинки. Только сбившийся в груды серый шлак. Змеи пожирали все вокруг – даже почву. И на сотни метров вокруг озера – каменистая пустыня, образованная выделениями этих гигантских тварей. В центре пустыни – озеро. Черное, безжизненно-зловещее. Только бурлящие волны, гонимые ветром выплескивают на шлаковый берег. Невольно возникло сильное желание вернуться в подземелья. Невозможно себе представить, что десятилетия назад эти берега были покрыты травой, на которой летом загорали полураздетые минчане и минчанки…

Вера поморщилась от раздавшихся из-за спины звуков. Пыхтя, создавая много шума, бурлаки и армейцы выталкивали тяжелые телеги-бочки. В трехстах метрах к северу Вера рассмотрела отряд Сплия – те уже выстроились в боевой порядок и тащили свои бочки к озеру. Вера порадовалась за них – шли они быстро и слаженно. Возникла мысль: а вдруг все обойдется удачно – все группы без проблем дойдут до озера, выльют цианид и спокойно уйдут с Поверхности.

Люди Сплия остановились, убры и армейцы засуетились, заставляя двигаться бурлаков. Вера перевела взгляд на озеро, и от увиденного ей сперло дыхание: огромный столб высотой в двадцать метров, пошатываясь, вздымался над водой. Кратчайший путь к озеру для группы Сплия – это идти прямо к торчащему из воды змею. Ученые говорили, что змеи могут долго не чувствовать приближающихся людей; что надо просто к ним тихо приближаться. А в группе Сплия бегали, суетились, возможно, кричали, и эта паника резко снижала их шансы остаться незамеченными. Наконец, Сплий и его люди снова двинулись к озеру.

Когда Сплий и его люди все же двинулись, тележки Зозона наконец-то тоже стали колесами на шлак, и они тронулись по направлению к озеру: Вера прикрывала левый фланг. Впереди – Паук, справа – Фойер, сзади – Лис. Командир – рядом с армейцами, которые сейчас со всех сил вместе с бурлаками налегают на бочки. Колеса местами проваливаются в мелкий не слежавшийся шлак, а местами натыкаются на крупные глыбы. Тащить очень тяжело. До озера еще метров триста, с таким темпом они дойдут минут за пять, еще минута-две на спуск содержимого в озеро, потом бегство назад. За десять минут управятся.

Сплий со своими уже прошел половину пути. Змей по-прежнему пошатывался над водой. Других змеев пока не видно. Хотя нет, где-то вдали, в другой части озера, торчит один, нет, двое! Где-то там к озеру должна выйти группа Тхоря.

Громкий вплеск озвучил падение змея в воду. Там, где только что торчала серая колонна, теперь расходились волны. Хотелось думать, что монстр пошел отдыхать на дно, так и не заметив приближающейся опасности. Им до озера остается полторы сотни метров, Сплию наполовину меньше. Но вот над поверхностью воды появился огромный бурун, с большой скоростью движущийся к Сплию. Через несколько секунд змей выполз на берег и, вздымая свое головное утолщение с распахнутой пастью, попер прямо на цистерны. Бойцы Сплия начали стрелять из арбалетов по гигантской кишке, уже стало слышно, как голосят перепуганные насмерть бурлаки.

Но вот и рядом что-то изменилось – сквозь шум дождя донесся какой-то шорох и, кажется, камни немного шелохнулись в метрах пяти правее Веры. Нет, это не ошибка восприятия, Вера крикнула:

– Гости!

Зозон скомандовал:

– Делимся.

Армейцы с бурлаками изменили курс, распадаясь на четыре группы – по числу бочек. Вера подбежала к заранее определенной бочке, мысленно рисуя траекторию, по которой им надо было пройти к воде. Осталось семьдесят метров.

Справа зашелестел и взбугрился шлак – бугор двигался к бочке Лиса. Тот на мгновение остановился, оценивая ситуацию. Что-то прокричал оторопевшим армейцам, целясь в бугор из своего арбалета. Их бочка остановилась – бурлаки без помощи армейцев уже не могли ее тянуть.

– Быстрее! Быстрее! – Вера подгоняла свою группу. Что будет с Лисом, было понятно и так. Теперь он брал на себя и своих людей роль приманки. Их задача – как можно дольше отвлекать змея. Но шелестящий бугор приближался, один из армейцев по команде Лиса отмыкал цепи, переданный ему Лисом ключ едва не выпадал из дрожащих рук солдата. Лис что-то крикнул освобожденным бурлакам, и те побежали в сторону выхода, через который они вышли на Поверхность. Бугор «взорвался», и оттуда взметнулась многотонная грязно-белая туша. Змей с удивительной быстротой перемесился в сторону убегавшего бурлака, и тот, даже не успев вскрикнуть, исчез в пасти монстра. Метровые челюсти, чавкая, выпустили вязкую слюну, смешанную с человеческой кровью, и метнулись за вторым бурлаком, который, оглядываясь и спотыкаясь, бежал к выходу. Змей, словно играя, обогнал бурлака, отрезав ему путь к спасению, приподнял свою пасть, и безглазая голова нависла над каторжанином. Тот, крича, развернулся бежать обратно к своей бочке, но огромный «хвост» ударил и перебил ему ноги. Змей пополз прямо по бурлаку, ломая ему кости. Сейчас он не собирался его жрать, он направлялся за другими людьми.

Лису показалось, что змей хочет проползти мимо, чтобы догнать Паука с его бочкой, и он, крича и улюлюкая, бросился наперерез. Змей изменил направление – теперь он медленно полз к бочке Лиса, как будто хотел понять, что это за дерзкое существо создает столько шума. Лис, по-прежнему крича что-то нарочито веселое, возвращался к своей бочке. Армейцы целились в змея, но боялись попасть в подбегавшего к ним Лиса. Поняв это, Лис упал на землю и, кувыркнувшись, ушел с линии обстрела. Щелкнули арбалеты армейцев, выстрелил арбалет Лиса, противное громкое скуление вырвалось из пасти раненого гиганта. Но он даже не остановился. Там, где только что стояли армейцы, лежала перевернутая бочка с отломанным колесом и три трупа. Один армеец, с раздавленным тазом, беспомощно хлопал руками по шлаку. Змей, сделав круг, возвращался к Лису, при этом он «танцевал», извиваясь кольцами, и это было верным признаком подготовки к нападению. Убр еще раз выстрелил, отбросил арбалет в сторону и не спеша достал из ножен меч. С меча сваливались куски мокрой пакли, пропитанной цианидом.

В этот момент Вера на секунду отвлеклась от своей бочки и бросила взгляд на Лиса. Он был без противогаза, стоял, расправив плечи. Вере показалось, что он улыбался змею так же, как улыбался Вере во время спаррингов – своей насмешливо-холодной презрительной улыбкой. Змей изогнулся в кольцо и метнулся к Лису. Лиса не стало – не было даже трупа, змей его сожрал. Но все же спецназовец сумел воткнуть в змея свой меч. Монстр как-то часто замотал «головой», как будто пытался освободиться от чего-то, застрявшего в его пасти. Теперь он уползал в сторону.

Но этого Вера уже не видела. Вторая женщина в их группе – та бурлачка-доброволец – оказалась прикованной к бочке, которой руководила Вера. У каторжанки снова началась истерика. Она, не отрывая глаз от змея, кричала. Женщина отказывалась идти и просто повисла на цепях, затрудняя и без того нелегкое продвижение тележки. Оставалось тридцать метров.

С правой стороны вдоль берега к ним приближался еще один бурун из вздыбившегося шлака. В нескольких местах над озером появились новые столбы. Люди Фойера первыми затолкали свою бочку в воду, армейцы откручивали вентиль, Фойер отмыкал цепи бурлаков, но замки он открыл не на запястьях каторжан, а на поручнях тележки. Бурлаки толпой побежали в сторону входа в Муос, громко звеня цепями, тащимыми по шлаку. Змей, который плыл справа, обратил внимание на это шумное передвижение, быстро выполз на сушу и теперь стремительно двигался наперерез убегавшим каторжанам. Может быть, у них и были бы шансы убежать, но недалеко от выхода лежала туша змея, раненного Лисом. Из последних сил умирающий монстр подполз к выходу и развернул свою раскрытую пасть к каторжанам, отрезав им путь домой.

Паук со своей группой дошел до края воды; они подтолкнули тележку немного вперед. Армеец ловко запрыгнул на тележку и, улегшись наверху бочки, стал откручивать вентиль на другом ее конце. Входить в воду было опасно – она становилась отравленной содержимым бочки.

Бурлачка вопила, заражая паникой других бурлаков и даже солдат: они толкались, суетились возле бочки, которая как раз угодила колесом в глубокую канаву – обвалившуюся змеиную нору. Бочка завалилась на бок и упала, топтавшиеся возле нее бурлаки едва успели отскочить. До воды оставалось десять шагов. Вера хотела дать команду откручивать вентиль прямо здесь – какая-то часть цианида все равно попадет в озеро. Но к ним уже подходили Зозон, Фойер и Паук со своими людьми. Зозон потребовал тащить бочку к воде. Ставить телегу на колеса было некогда, поэтому оставшиеся метры ее тащили за цепи и поручни, толкали по скользкому шлаку. Убры и армейские офицеры нещадно лупили ногами и плашмя мечами бурлаков и солдат, заставляя их тащить, не оглядываясь по сторонам.

Прямо перед ними в пятидесяти метрах над озером поднялся огромный столб. Бурлаки и солдаты, тащившие тележку, во время последних рывков вошли в воду. Дно оказалось слишком крутым. Некоторым вода залилась за голенища сапог. Они еще что-то кричали, делали последние рывки, выбегали из воды, опасливо оглядываясь на приближающегося змея. Отравленная цианидом вода, несколько молекул которого достаточно, чтобы убить человека, постепенно пропитывала их штаны и портянки.

– Стрелка, остаешься?! – не то спросил, не то скомандовал Зозон, хлопнув Веру по плечу.

Она кивнула, но Зозон на нее уже не смотрел – он давал короткие команды оставшимся людям, разбивая их на группы. Они уходили в сторону группы Сплия.

А ей надо было еще вылить бочку, отцепить бурлаков, и, прикрыть отход основной группы. Змей приближался. Те, кто замочил ноги, так и не поняв, что с ними случилось, упали на шлак и дергались, пуская пену под противогаз. Один из солдат пытался открутить вентиль, опустив руки под воду. Глазницы его противогаза были обращены к офицеру-армейцу, который навел на своего подчиненного взведенный арбалет. Офицер как-то неуместно ласково говорил солдату:

– Это наш долг, Санек, наш долг… Сегодня ты – завтра я… Я Лизавете твоей расскажу все…

Вера с укором подумала о тех, кто планировал операцию: ведь могли же солдатам, хотя бы некоторым, выдать такие же скафандры, как у убров, или сапоги повыше, да прорезиненные перчатки подлиннее. Цианид еще не начал действовать, но солдат знал, что он уже труп. Поэтому его не беспокоило то, что творится у него за спиной. Его коченеющие руки скользили по вентилю, и он боялся, что не успеет его открутить – тогда это делать придется кому-то еще.

Змей, величественно качнувшись из стороны в сторону, рухнул в воду, породив громкий всплеск. Он плыл к ним. Бурлаки инстинктивно стали отбегать от воды, натянувшиеся цепи их остановили. Солдаты пятились назад.

Вера громко и твердо крикнула:

– А ну, стоять! Целься!

Армейцы неуверенно вскинули арбалеты, целясь в приближающийся бурун. Вера отмыкала цепи на руках бурлаков, как можно спокойней им говоря:

– Если будете убегать – всех сожрут. Если пойдете с нами – есть шанс выжить!

Трое бурлаков, с которых Вера уже сняла цепи, отбежали к армейцам и ужасом уставились на приближающегося змея. С цепями на руках оставалась только не перестающая выть бурлачка.

Змей был совсем близко. Вера решила для себя, что пора действовать и ей. Она вскинула свой арбалет и скомандовала:

– Залп!

Пять щелчков слились в один. Змей как раз подымал свою голову из воды, и все пять стрел угодили в раскрывающуюся пасть. Пасть захлопнулась, змей ушел под воду. Руки солдата стали двигаться быстрее, где-то под водой из бочки хлынул цианид. Солдат выпрямился, постоял секунду и упал спиной в воду.

Залп был удачным. Вера надеялась, что змей серьезно ранен и больше не опасен им. Да и цианид уже отравлял здесь воду. Но на всякий случай, не оборачиваясь, она отдала очередную команду:

– Перезаряжаем и медленно отходим.

Армейцы уже и без ее команды вставляли новые стрелы с промоченной паклей. Вера осторожно ступала назад, не сводя глаз с озера перед собой. Руки машинально взводили арбалетную пружину, заряжая очередную стрелу. Бурлачка увидела, что военные удаляются от нее. Ее вытье сменилось истеричным, но членораздельным криком:

– Отцепите меня! А-а-а! Отцепите…

Вера тихонько проговорила сама себе:

– Потерпи, подруга. Чуть-чуть потерпи. Я пока не могу тебе помочь. Все обойдется.

Женщина отчаянно начала рваться, дергая цепью. Неожиданно поверхность озера недалеко от бочки взорвалась, вытолкнув из себя змея. Он тут же оказался на берегу и стал извиваться на одном месте. Но это был не завораживающий боевой танец, а беспорядочное дергание, вызванное агонией умирающего животного. Вера, стараясь оставаться спокойной, плавно отступала назад, подняв руку. Она не оглядывалась, но по суете сзади поняла, что кто-то не выдержал и побежал. Бурлачка застыла на месте, глядя на дергающегося в пяти метрах от нее змея. Когда змей почти замер, бурлачка повернула голову в сторону Веры, поняла, что ее оставляют, и снова стала орать и рваться, звеня не отпускавшими ее от бочки цепями. Змей, не отрывая головы от земли, подсунулся к бурлачке и из последних сил сомкнул свою пасть, заглатывая шумного человека, мешающего ему спокойно умереть.

Теперь Веру ничто здесь не держало, и она развернулась, чтобы организовать отход. Но двое бурлаков, не совладав с нервами, уже бежали прочь от озера. Теперь за ними гнался змей. Вера подумала, что может быть, так оно и лучше – своим топотом бурлаки, бесполезные в бою, на время отвлекают врага, с которым им пришлось бы вступить в схватку. Оставшийся бурлак поднял с земли колчан и арбалет убитого солдата. Офицер-армеец дернулся было к солдату, но Вера, увидев, как уверенно бурлак зарядил и взвел пружину арбалета, остановила военного:

– Оставь!

Вера спокойно сказала оставшимся солдатам:

– Пешком. Без шума. Туда, – она указала рукой в сторону группы Сплия.

Вера шла первой, офицер-армеец, трое солдат и бурлак – за ней. Вера с тревогой смотрела вперед. Команде Сплия повезло меньше чем группе Зозона. До воды они дотащили только одну бочку. Рядом валялись две змеиные туши, одна из которых загородила короткий путь к воде. Теперь армейцы и бурлаки волокли вторую бочку вдоль этой туши, увязая в мелком мокром шлаке. Несколько убров целились в змея, который, извиваясь кольцами, приближался к людям. Вера уже знала, что значит это движение – через несколько секунд змей бросится на людей, и она знала, что должна делать в такой ситуации.

– Делай, как я! – крикнула Вера своей группе и побежала прямо к змею. Она бежала как можно быстрее, крича чем громче:

– Иди сюда, тварь вонючая! Сюда иди, животное!

За Верой, заметно отставая, бежали армейцы и бурлак.

Не останавливаясь, животное развернулось и, угрожающе извиваясь, стало двигаться к Вере. Вера резко остановилась, скоро с нею рядом стояли, тяжело дыша, бурлак и армейцы. Вера услышала голос офицера:

– Вы там все такие бешеные?

Вместо ответа Вера, тяжело дыша, приказала:

– Целься в голову и тихо назад.

Все также танцуя, змей двигался в их сторону. Он сокращал дистанцию, чтобы сделать смертельный выпад. Его голову не было видно – она постоянно пряталась за кружащимися кольцами туловища, стрелять в которые было пустой тратой стрел. До змея оставалось метров десять, вот-вот он сделает свой выпад. Вера сосредоточилась на том, чтобы в этот момент попасть ему в голову.

Змей дернулся, его голова с распахнутой пастью взметнулась на десятиметровую высоту и тут же рванула к людям. Вера машинально выстрелила, но стрела прошла мимо – змей изогнулся не в ее сторону. Повернув голову, Вера увидела трех воинов в спецназовских скафандрах, стоявших у кромки воды. Один из них – многорукий Паук – молниеносно двигая своими руками-щупальцами, беспрерывно посылал отравленные стрелы в приближающегося Змея. Второй только что метнул несколько бутылок с горючкой. Пламя на постоянно движущемся теле почти сразу погасло, но именно огонь отвлек змея от Веры. В центре стоял спецназовец. По грациозному движению мечом Вера поняла, что это – Зозон. Она с досадой прикусила себе губу: «Зачем они это делают?!»

Зозон крикнул:

– Стрелка! Обходи змея сзади. Это – приказ!

По условному знаку командира Фойер и Паук стали быстро расходиться в стороны, оставляя Зозона одного. Слепой змей чувствовал, что цель растраивается, но решил нападать на того, кто оставался в центре. Рывок! Зозон отскочил в сторону, успев пырнуть змея мечом где-то возле пасти. Туша плюхнулась в воду. Змей оказался в родной среде и тут же почувствовал, что в воде яд. Он пошел на разворот, чтобы исправить свой промах. Цианид с водой попал внутрь. Животное догадывалось, что именно эти шумящие мелкие существа причастны к тому, что вода стала плохой и он теперь подыхает. Животная ярость вылилась в потребность уничтожить их всех, всех до одного. Первым – этого врага, все так же спокойно стоящего у кромки воды. А потом и тех двоих, которые бегут к нему. А потом и всех остальных…

Яд начинал действовать, но змей еще был силен. Он быстро рванул из воды, рассчитывая смять наглого человека. Зозон подпрыгнул и, на мгновение оказавшись над тушей, бесполезно клацнувшей челюстями, он с двух рук сверху-вниз вогнал клинок туда, куда учили бить ученые. Он почти попал. Меч вошел в сочленение гигантских позвонков и, скользнув по нервному центру монстра, застрял в кости. Змей взметнулся вверх и затряс «головой», пытаясь освободиться от болезненной занозы. Зозон держался двумя руками за рукоять меча. Змей упал на шлак и стал изгибаться, стараясь придавить своей тушей воина. Зозон отпустил меч, отпрыгнул в сторону, и тут же массивный хвост змея ударил его по спине. Жуткий хруст, и спецназовец упал на шлак. Змей, приоткрыв челюсти, из последних сил потянулся к Зозону. В открытую пасть влетело несколько отравленных стрел. Стреляли Паук и Фойер. Когда голова змея неподвижно застыла у самых ног Зозона, они подбежали к командиру, схватили его за руки и потащили к основной группе.

Когда Зозон приказал Вере обходить змея, она, продолжая кусать себе губы, подчинилась. Она не могла понять, зачем командир это делает. Но думать об этом было некогда. Остатки отрядов Сплия и Зозона наконец-то дотащили до воды вторую бочку. Третья была раздавлена змеем в ста шагах от воды. Это случилось еще до подхода людей Зозона. Возле смятой бочки лежал едва шевелящийся змей. В цианидной луже видны комбинезоны четырех прикованных к обломкам бочки бурлаков и троих армейцев.

Оставалась последняя бочка. Обод колеса тележки деформировался, и теперь передвигать ее удавалось только рывками. Ноги бурлаков и армейцев скользили по мокрому шлаку, намокшие веревки и поручни выскальзывали из уставших рук. А они только обошли преградивший им дорогу труп змея.

Приближались еще два змея: один, извиваясь, полз вдоль берега. Второй появился из какой-то норы и, словно гигантская крутящаяся спираль, заходил сзади. В тележке оторвано колесо. Сплий ранен. Пошатываясь и держа в левой руке меч, он изредка поглядывал на обвисшую правую. Сорвав голос до хрипоты, он орал на бурлаков и армейцев, возившихся возле бочки. Увидев Веру, он прохрипел, указав мечом в заходившего сзади змея:

– Бери того.

Бурлак из Вериной группы хотел было идти к бочке. Она придержала его прикладом арбалета:

– Здесь ты нужней, иди со мной.

Они шли прямо на змея. Подмоги ждать неоткуда – раненый Сплий, размахивая мечом и все так же ругаясь, выстраивает армейцев, чтобы встретить змея, ползущего по берегу. Зозон стоит у кромки воды, и к нему плывет змей. Паук и Фойер бегут к командиру. Только Вера, офицер, солдат и ставший ополченцем бурлак преградили путь змею.

Змей повернул к ним. Вера еще раз посмотрела на раздавленную бочку и скомандовала своим:

– Туда!

Она сама первой вбежала в неглубокую лужу, в которой теперь валялись трупы бурлаков и армейцев. Ноги погрузились в мутную жижу из дождевой воды, цианида, грязи, человеческой крови и змеиного гноя.

Армейцы опасливо переминались, поглядывая под ноги, боясь, чтобы вода не залилась за голенища. Бурлак подхватил арбалет убитого, быстро его взвел, и теперь оба взведенных арбалета были направлены в сторону приближающихся челюстей.

Вера скомандовала:

– По моей команде – залп и бегом назад!

И почти сразу:

– Залп.

Выстрелив, они выбежали из лужи. Ужаленный отравленными стрелами змей, догоняя людей, ввалился в лужу, создавая много брызг и захватывая жидкость открытой пастью. Жалобный стон вырвался из нутра животного. На секунду змей остановился, пытаясь выплюнуть ядовитую смесь, а потом чуть медленней пополз в сторону остановившихся людей.

Вера еще раз огляделась. Сплий, увлекая за собой второго змея, бежит в воду, как раз туда, куда наконец-то льется содержимое третьей бочки. Фойер и Паук тащат Зозона. Отступать назад или отходить в сторону нельзя – змей может напасть на оставшихся там людей. Придется оставаться на месте.

Неожиданно бурлак побежал. Сперва Вера подумала, что тот хочет убежать. Но нет, тот бежал по направлению к змею, но как бы по касательной к разлегшейся полукругом твари, как будто хотел пробежать мимо змея, едва его коснувшись. Он крикнул:

– Прикройте!

Смутно догадываясь, что задумал заключенный, Вера дала команду:

– Залп.

Она выстрелила первой. Армейцы только перезарядили арбалеты и, не целясь, послали свои стрелы в змея. Сначала змей повел головой в сторону приближающейся цели, но получив ожоги стрелами, снова направился в сторону Веры и армейцев. Бурлак, пробежав несколько метров мимо слабеющей громадины, потом резко сменил повернул и запрыгнул на нее сверху, почти в упор выстрелил, сразу спрыгнул с другой стороны и побежал. Стрела попала прямо в нервный центр животного. Змея изогнуло, и он беспомощно задергался на одном месте. Бурлак подбежал к Вере.

– Где так научился?

– На Первомайской…

– Потом расскажешь, теперь за мной…

Они бежали к основной группе. Фойер, Паук и трое армейцев из арбалетов добивали змея, дергающегося в отравленной воде. Сплия не было видно. Несколько бурлаков и раненых армейцев в панике поглядывали еще на двух змеев, направлявшихся в их сторону от строений – именно оттуда, куда им надо было отступать.

Что-то произошло. Над озером взметнулась гигантская колонна – метров сорока высотой. Качаясь, вожак раскрыл пасть, издавая жуткий треск. Два змея, которые к ним приближались, неожиданно прекратили боевой пляс. Они просто поползли к озеру, больше не обращая внимания на существ, целившихся в них из арбалетов. С недоумением люди смотрели на проползавшие мимо туши, скрывающиеся в ядовитых волнах.

– Что это? – спросил Паук.

– Не знаю и знать не хочу, – пробасил Фойер.

Подхватывая под руку Зозона, он добавил:

– Сматывать пора. Командира хватай.

Их отряд отступал к строению, из которого начинал путь к озеру отряд Сплия. Вера замыкала их колонну. Она отбегала задом, изучая мрачное озеро. Где-то вдалеке, сквозь пелену дождя она видела еще несколько мельтешащих точек – это отряд Тхоря возвращался с задания. Некоторое время на озере были только волны и столб, который все также издавал душераздирающий скрежет. Вдруг Вера увидела змея… еще одного… еще…

– Паук?! Фойер?!

Убры оглянулись:

– Мать твою! Давай быстрее, быстрее…

Там, куда доставал взгляд, на берегу были змеи. Десятки змеев. Они выползали из воды и ползли подальше из озера. Но это были не сильные и ловкие монстры, которых они наблюдали в начале схватки. Некоторые из змеев останавливались, их тела медленно изгибались, имитируя движение вперед, сил на которое у них уже не было.

Один из змеев догонял Веру. Он шел прямо на них, вернее, почти прямо. Его курс был параллельным. Голова змея была приподнята и запрокинута вверх, пасть раскрыта. На уходящих людей он внимания не обращал, он был занят бегством от убивающего озера. Змей почти их обогнал, оставаясь в десяти метрах в стороне, потом остановился. Мощная голова рухнула на шлак, из открытой пасти что-то вывалилось. Приглядевшись, Вера увидела несколько маленьких змеев, в рост человека каждый. Змееныши еще не научились и уже никогда не научатся ползать по земле – они тоже были отравлены. Дергаясь и изгибаясь, змееныши беспомощно дергались возле открытой пасти монстра.

Наконец, они дошли до строения. Когда остальные входили в дверь, Вера еще раз посмотрела на змея-вожака. Теперь он замолк, еще несколько раз печально качнулся над озером, как будто оплакивал гибель своей стаи, а потом медленно, почти без шума и брызг, опустил в воду свое многотонное тело. Чтобы больше никогда оттуда не подняться…

VI

Университет

1

Спецназ в битве со змеями потерял треть своих воинов. Потери не были напрасными – живых змеев больше никто не видел. Несколько недель падальщики и прочие плотоядные обитатели Поверхности пиршествовали у Комсомольского озера, обгладывая разлагающиеся туши монстров. Автозаводская линия была свободна. Сначала робко, потом все смелее туда-сюда стали ходить обозы. Со временем были сняты усиленные дозоры на Единой и Первомайской. Даже знаменитую бронедрезину затолкали в тупик и больше оттуда не выкатывали. Весь Муос узнал о победе Сил Безопасности Республики над змеями. Правда, истинные потери в официальных депешах скрывались, и акцент делался не на подвиг убров и армейцев, а на мудрость Инспектората Республики, спланировавшего и организовавшего эту великую операцию, еще раз проявив заботу о своих гражданах.

Зозона в числе тяжелораненых доставили в Госпиталь. Через некоторое время убры стали возвращаться из Госпиталя: одни стали в строй, некоторых демобилизовали из-за полученных увечий. Несмотря на то, что они заработали себе нежирный, но пожизненный паек и преимущественное право устроиться на какую-нибудь канцелярскую работу, было тяжело наблюдать исход из Урочища инвалидов с их семьями: опустив головы, кульгая, а то и опираясь на плечи своих жен, они навсегда уходили с базы.

Зозон и еще трое убров так и не вернулись из Госпиталя. Официально сообщалось, что они умерли от ран. Но в Урочище поговаривали, что их как безнадежно больных умертвили сами врачи – это разрешал делать новый Закон Республики.

Вера снова почувствовала себя одинокой. После смерти Зозона Урочище ей уже не казалось домом. Теперь ей, наоборот, постоянно хотелось вырваться отсюда. Она с нетерпением ждала новых заданий, а в промежутках между ними с остервенением колотила грушу, отрабатывала ката с оружием и без, стреляла из арбалета и качала на снарядах и без того ставшие почти железными мышцы. Среди убров Стрелка прослыла «чокнутой». Нет, о ее победах помнили, ее ценили и считали опытным бойцом. И все же настораживала нелюдимость единственной девушки-воина, которая почти ни с кем не общалась, а все свободное время проводила в туннеле, как одержимая, оттачивая приемы. Во время спаррингов она дралась почти в полную силу, не позволяя соперникам свеликодушничать и заставляя воспринимать ее как серьезного и опасного противника. Волей-неволей с нею начинали драться так же жестко. Казалось, она никогда не устает, а пропущенные удары, даже очень сильные, только делали ее злее и напористее. Худая, быстрая, сильная, она была как арбалетная пружина, которую невозможно переломать, но которая может очень больно выстрелить. В конце концов равных Вере в учебном бою из числа обитателей Урочища осталось мало. Иногда убры, растирая ушибы и вывихи после схваток с Верой, оправдываясь непонятно перед кем, вспоминали погибших в бою со змеями и соглашались друг с другом в том, что был бы жив Лис, Сплий или кто-то еще, они бы «накатили этой малой». Это было отчасти правдой – в той битве погибли лучшие из убров.

Командир спецназа никогда не вел тренировок и не спарринговал с рядовыми убрами; лишь изредка он встречался в поединке с офицерами. Когда такое случалось, он уходил с кем-то из офицеров в туннель, выставляя со стороны казарм дозорного прапорщика – никто из рядовых не должен был видеть, как дерется Командир. Вообще разговоры о Командире и о Штабе в Урочище не велись – это было негласным табу. Командира никогда не называли иначе как «Командир». Хотя он был когда-то обычным убром, потом стал офицером и лишь потом стал командиром, первые две ступени карьерного роста как будто кто-то вырвал из памяти его подчиненных. День, когда штабной офицер зачитывал приказ о назначении нового Командира, становился чертой, за которой его друзья забывали его кличку, его происхождение и все, что было связано с командиром в его прошлой жизни.

Командир редко ходил на задания, только на самые сложные вроде битвы со змеями. На этом задании он был на самом важном направлении – именно его пятерка должна была дотащить и дотащила цианид до устья Свислочи. Однако, как вел себя полковник в бою, чем проявил себя, знали только те, кто был с ним рядом. Другим они об этом не рассказывали, потому что о Командире нельзя было говорить даже как о герое, Командир был героем уже по определению.

Заканчивались учения. В пятидесяти метрах, за баррикадой из мешков с песком скрывались «повстанцы». Вера, Фойер и Паук – «ликвидаторы». По команде руководящего офицера они сорвались со стартового рубежа и по ломаной траектории, от стены к стене, рванули к баррикаде. Щелкнули арбалеты. В тот же миг Вера кувыркнулась по земле. Бетонные выщерблины пола больно ударили по спине. Фойер крикнул: «убит». Значит одна стрела без наконечника достала его. Как автомат, заработал арбалет Паука. Вера тоже выстрелила. За баррикадой почти сразу двое недовольно отозвались: «Убит. Убит», – и «убитые» отходили вглубь туннеля. Паук бежал первым и «повстанцы», отбросив арбалеты, скалясь, помахивали мечами с закрепленными на клинках ножнами. Они примерялись к подбегающему Пауку, но тот внезапно согнулся, опустив свой горб ниже уровня баррикады. Пока защитники обдумывали смысл маневра, Вера с разбегу вскочила на спину Паука, едва не наступив на сплетение дополнительных рук, взлетела под самый свод туннеля и перемахнула через баррикаду. Пока приземлялась, успела больно ударить ножнами одного защитника. Оказавшись на земле, тут же сделала подсечку второму. Намеренно отступая от баррикады, увлекла за собой оставшихся противников. В это время Паук перепрыгнул через мешки. За несколько секунд они заставили оставшихся «повстанцев» заявить: «убит».

Они возвращались к стартовому рубежу. Фойер, идя рядом с одним из «повстанцев», довольно кряхтел и подтрунивал над ним, наслаждаясь победой. Он не переживал из-за того, что был «убит» уже на первых секундах боя, и поражение противника совершенно серьезно записывал и на свой счет. Внезапно Фойер осекся – они подошли к основной группе убров и только теперь увидели Командира. Рядом с ним стояли офицеры, которые что-то ему сдержанно поясняли. Командир что-то сказал офицеру, тот резко скомандовал:

– Все в казарму, Стрелка остается здесь с Командиром. Жила, отойди на сто шагов, и никого сюда не впускать.

Пока убры уходили во мрак туннеля, Командир не проронил ни слова. Он смотрел на Веру, как будто придирчиво изучал какой-то новый агрегат. Потом спросил:

– Размяться время дать?

Вера, не ответив, стала в стойку. Командир даже не пошевелился. Его какие-то неживые водянистые глаза, казалось, смотрят мимо Веры. Первым бить он не собирался, и так стоять дальше было глупо. Вера первой рубанула вертушку. Почти незаметно руки командира сжали ее ногу стальными пальцами и стали выворачивать. Имитируя падение, Вера оперлась руками о пол и ударила второй ногой, целясь противнику в лицо. Тот увернулся, но ногу отпустил. Спустя мгновение шквал ударов руками и ногами посыпался на Веру.

Бой длился несколько минут. Несколько раз Вера падала, тут же подпрыгивала и неутомимо шла на Командира, и несколько раз она доставала Командира, но насколько сильно – определить было сложно: выражение лица у Командира не менялось, как будто удары приходились по манекену, а не по живому человеку. Было видно, что Командир работает не во всю силу, а изучает бойца. Наконец это ему надоело: удачная серия ударов, болевой – и Вера лежит на полу, намертво зажатая Командиром. Локоть ручищи, обвившей ее шею, до хруста в позвонках приподнял ее подбородок. Мертвецки-безразличным тоном Командир гаркнул ей прямо в ухо:

– Идиотская манера драться. Только одни диггерские понты – ничего особенного. Что в тебе увидел Зозон? В каждом его рапорте: «В случае моей гибели рекомендую Стрелку!». Но рекомендация покойного офицера – это закон. Сегодня же идешь в Академию.

2

Вера шла в Центр без особой радости. То, кем она была до этого, ее вполне устраивало. А преимущества, которые давало офицерское звание, казались Вере эфемерными: даже жалованье рядового убра ей особо некуда было тратить, и теперь в ее заплечном мешке лежала приличная стопка ненужных муоней. Карьеристкой она уж точно не была, и продвижения по службе ее не очень-то радовали, если не сказать, что пугали. Она себя не представляла в роли командира, которому предстоит заставить подчиняться и уважать себя четырех здоровых мужиков, имеющих заведомое предубеждение против женщины-начальника. Зато двоих ее спутников, которые вместе с нею шли в Академию, чтобы в будущем заменить командиров, павших в бою со змеями, никакие сомнения не мучили. Они шли молча, как будто следовали в обычную спецназовскую вылазку. Только их бодрые движения и спешные походки выдавали явный восторг и предвкушение чего-то нового и, безусловно, более интересного, чем то, что было в их жизни до сих пор.

Разрисованная во все мыслимые и немыслимые цвета «Площадь Независимости» встретила их шумным многоголосым гомоном. Администраторы, инспектора, военные, студенты, торговцы, специалисты; местные и пришлые из дальних концов Муоса; бедные и богатые; молодые и не очень… сновали взад и вперед в шумной сутолоке столичной станции. Большая часть жилых строений была снесена или переоборудована, квартиры местных были вытеснены в переходы, недавно вырытые прямо под перроном жилые подвалы и дезактивированные за несколько последних лет подземные помещения. Вдоль ровного полутораметрового прохода на всю длину станции в два этажа шли конторы и офисы, администраторские и полицейские кабины, торговые и ссудные лавки, столы раздачи пайков и забегаловки. И лишь несколько строений, разрисованных в яркие аккуратные абстракции, являлись домами высших администраторов, членов Ученого Совета, Штаба или принадлежали новым подземным буржуа. Запах свежей краски на самой разрисованной станции Муоса едва перебивал неустранимые в условиях сильной скученности запахи сырости, приготовляемой пищи с множества жаровен и котлов, человеческого пота, туалетов, уксуса и щелочи с кожевенных и ткацких мастерских, и множества других неприятных, но привычных запахов людного поселения.

Жильцы Площади Независимости не были так запуганы и загнаны жизнью, как обитатели провинциального Муоса. Даже вид четырех убров не вызывал здесь обычной реакции. Нет, местные, конечно, расступались перед ними, вот только делалось это, скорее, не из страха или почтительности, а на всякий случай. А торговцы и владельцы ссудных контор видели в военных лишь владельцев муоней, которые непременно нужно выудить из карманов и заплечных мешков:

– Солдат! Купи вексель за сто муоней, и через год я куплю у тебя его за сто пятьдесят…

– Юноши, купите своим женщинам платье…

– Парень, специально для тебя – арбалет на восемь пружин, новейшая разработка…

Вера шла мимо, не поворачивая голову и никак не реагируя на выкрики зазывал. Один раз она даже больно ударила по руке наглого торговца медпрепаратами «от болезни и всякой старости», попытавшегося схватить ее за рукав. Она ускорила шаг, поспевая за своими спутниками, но вдруг ее что-то остановило.

Вера развернулась и прошла несколько шагов назад. Это был книжный магазин. Собственно, даже не магазин, а ларек. Трехметровая будочка за спиной продавца была завалена книгами и брошюрами, напечатанными в местной типографии. Вход в ларек был перегорожен столом, на котором тоже лежало несколько стопок подобных брошюр – все одинаково серые, неаккуратно сшитые, на рыхлой бумаге с кривыми буквами и с редкими гравюрными черно-белыми иллюстрациями. Это были учебники, саги о героях Муоса, справочники и столь модные в последние время путеводители по подземным поселениям. Но не это чтиво привлекло внимание Веры.

На почетных местах среди стопок блеклой литературы были разложены «манускрипты» – книги, напечатанные давным-давно, еще на Поверхности. Они стоили во много раз дороже, но не падкость жителей Муоса на древности была тому причиной. Даже теперь, по истечении долгого времени бумага этих чудесных изданий была удивительно белой и гладкой, буквы ровные и крупные, а поля большие – древние не экономили на бумаге. Поистрепавшиеся, но все еще глянцевые обложки; цветные иллюстрации. Даже во внешнем виде их было что-то притягивающее, почти магическое, не говоря уже о неповторимом запахе настоящих книг. Они повествовали о странах и людях, которых давно нет; о событиях, которые всеми забыты и уже давно кажутся нереальными. Они были написаны людьми и для людей, которые не знали, что такое подземный ад под названием Муос, которые не ведали голода и страданий. Вернее, то, что они называли этими словами, на самом деле не было таковым. Хотелось читать эти письмена умершей цивилизации, чтобы хотя бы на несколько часов уйти в тот нереальный мир, который теперь кажется раем.

Но даже не эти творения прошлой эпохи привлекли внимание Веры. Ее внимательный взгляд выхватил среди десятков разноразмерных книг одну – «Дзікае паляванне караля Стаха»[1]. Уникальная память Веры вернула ее на полтора десятилетия назад, в МегаБанк. Эта книжка стояла на полке их поселковой библиотеки. Дети ее не любили – была она написана на полузабытом их родителями и тем более непонятном им самим белорусском языке, и картинок в ней не было, кроме полуабстрактной иллюстрации на обложке, изображавшей несколько лошадиных голов. Пожалуй, единственным читателем этой книги была Вера. Зная назойливость своей дочери, отец откровенно боялся «Дзікага палявання», вернее, приставаний Веры, требующей объяснить ей то или иное слово. Вера серьезно увлеклась переводом этого недетского произведения, аккуратно надписывая над белорусскими словами их русский перевод. Это если отец ей подсказывал подходящее слово: кое-что он помнил из белорусского, кое-что ему удавалось додумать, догадаться по смыслу. Но чаще он вынужден был говорить «не знаю», что учителю было не к лицу. В конце концов, он пообещал Вере найти белорусско-русский словарь и вроде бы даже заказал его в тот последний поход торговой группы мегабанковцев.

Благодаря своей непопулярности книга сохранилась почти в первозданном виде – Вера медленно перевернула глянцевую цветную обложку и титульный лист. Так и есть – вот ее карандашные надписи над непонятными словами и еще больше вопросительных знаков над теми словами, которые так и остались непереведенными. Книга, как некий волшебный артефакт, вернула ее в МегаБанк, на колено отца, в их уютную комнатку при свете лучины.

– Я вам за полцены, всего за десять муоней… Могу еще что-нибудь… Чем интересуетесь?..

Продавец, вернее, продавщица Вериных лет была удивлена. До этого она уныло сидела за прилавком. Военные книг не покупали никогда, может быть, кто-то из солдат и читал книги, но проявление любви к чтению у них, видимо, считалось бабской слабостью. Поэтому торговка даже и не думала зазывать к себе убров. Когда же один из них подошел и, как ошалелый, стал рассматривать книжку, которую даже завзятые книголюбы, полистав, откладывали в сторону, бедная девушка вскочила с места, заподозрив в этом какую-то опасность для себя.

– Откуда эта книга?

Девушка почти потеряла дар речи, ее худшие опасения стали подтверждаться.

– Я… Я не знаю… Мой отец торговал давно, от него осталось… Но он уже умер…

Вера быстрым движением сняла рюкзак, засунула туда руку. В этот момент девушка даже ступила шаг назад, чуть не споткнувшись о стопки книг. Вера, не глядя на девушку, достала пачку ассигнаций и, не считая, бросила их на стол, а книгу засунула себе в рюкзак.

Вера не заметила, как вокруг все затихло. Не только ее товарищи, но и другие торговцы, а также прохожие, заставшие эту непонятную сцену, замолкли, наблюдая происходящее. Торговка, глядя вслед уходящему странному убру, рассеянно перебирала в руках муони, которых хватило бы на покупку трети книг в ее лавке.

3

Во время постройки Белгосуниверситета подземные ярусы данного вуза оборудовались как убежища на случай ядерной войны. В последние годы перед Последней Мировой они были значительно усовершенствованы, расширены и соединены с единой системой МУОСа. В день катастрофы в подземные помещения сошли тысячи студентов. Однако в первые месяцы или годы им уже было не до учебы – здесь вчерашние студенты просто жили, вернее, медленно умирали от голода и болезней.

Но уже скоро еще единому, но уже трещащему по швам Муосу понадобились специалисты: медики, агрономы, зоотехники, электрики и, главное, администраторы для обеспечения жизни, точнее, выживания в аде Муоса. Незадолго до своей гибели последний Президент Беларуси Валерий Иванюк издал указ о создании Университета, который сначала занимал только несколько подземных помещений рухнувшего БГУ. Первый набор состоял лишь из трех десятков студентов, которых обучали три преподавателя. Но по мере роста потребности в специалистах рос Университет. Со временем он стал не только учебным, но и научным центром Муоса. Кроме учебных аудиторий он располагал несколькими научными лабораториями, экспериментальными мастерскими, самой большой в Муосе библиотекой. Студенты жили в общежитии, расположенном на территории самого Университета, в маленьких, но уютных комнатушках. Университет обходился дорого. Но сначала власти МУОСа, потом Центра, а потом и Республики готовы были платить эту цену. Студентов здесь в какой-то мере баловали – они получали неплохое питание и почти не были ограничены в дисциплинарном порядке. Их на время освобождали от забот, хотя не давали забыть, в какой кошмар им придется вернуться со временем. От них требовалось только одно: учиться. Здесь царил вольный дух, и студенты были почти друзьями с преподавателями. Какой-нибудь второкурсник запросто мог вступать в горячий спор до хрипоты с седым ученым, решая важную или не очень важную проблему, и у него были шансы доказать свою правоту. Отсутствие литературы в остальном Муосе, ничтожный уровень общего образования создавал неслыханную интеллектуальную пропасть между всеми обывателями и учеными-преподавателями. Уже с первых лекций харизматичным преподавателям удавалось создать себе имидж обладателей сакральных знаний рухнувшей цивилизации, и для студентов они становились кумирами. Здесь не было кружков и факультативов, но студенты после занятий и самоподготовок толпами шли в лаборатории, где охотно становились помощниками, ассистентами, а иногда и добровольными подопытными.

Самых талантливых отбирали – им выпадал шанс остаться в Университете или попасть в одну из лабораторий. А остальные возвращались в свои поселения: полные знаний, энергии и энтузиазма сделать Муос лучше. Проходили годы, и жестокая реальность грубыми жерновами перетрет в их душах весь энтузиазм. Вчерашние самоуверенные романтики со временем станут флегматичными роботами, механично делающими свою работу, разуверившимися в возможности сделать эту жизнь хоть чуть-чуть лучше. И все же память о счастливых университетских днях не выветрится в них никогда; что-то заложенное в специалистов еще в Университете будет теплиться в них всю жизнь. Что-то такое, что не даст им пасть до уровня всеобщей дикости, ощутимо будет выделять на фоне общей серой массы. Поэтому Университет всегда оставался не только мозгом, но и железой Муоса, выпрыскивающей в его умирающие артерии животворящие гормоны. Власти это знали и не жалели средств на Университет.

За столами-партами сидели пять курсантов: двое армейцев и три убра. Вера с любопытством рассматривала большую аудиторию. Когда-то это было спальное помещение университетского убежища. Двухъярусные лежаки давно уже убрали, постоянно подтекающие потолок и стены тщательно подкрашивались веселенькими красками. Аудитория была плотно заставлена столами-партами, принесенными в незапамятные времена сверху – из мертвого БГУ, и шкафами с различными учебными пособиями. Стены под самый потолок заняты полками с учебным инвентарем, промежутки между полками завешаны таблицами, графиками, детальными изображениями выпотрошенных животных, каких-то непонятных инструментов и приборов. Эта же аудитория три раза в день становилась студенческой столовой. И устоявшийся кисловатый запах людской пищи несколько сбивал с учебного настроя.

За длинным, на всю ширину класса, учительским столом сидели три человека, совершенно не похожие друг на друга: представившийся деканом энергичный седой дедок с длинными волосами, по-пижонски схваченными сзади резинкой; бесцветная тетка лет сорока, постоянно натянуто улыбающаяся, демонстрируя свои желтые зубы, и генерал в серой униформе, который не скрывал на кислом лице своего пренебрежения к участию в этой встрече. Вера узнала генерала Дайнеко.

Говорил, в основном, дедок:

– Ну что ж, молодые люди, рад вас видеть в этой аудитории. Сразу пять курсантов – такого я не припомню со времен Великого Боя. Н-да… Причины этому совсем не радостны… Н-да… И вы все, надо думать, участвовали в этом. Герои, так сказать… Ну и мы, можно сказать, внесли свой скромный вклад, создавая то, что вы выплеснули в Комсомольское озеро… Н-да…

Слушать затяжную вступительную речь декана было неинтересно, а глазеть по сторонам – не совсем уместно. Поэтому Вера занялась изучением стола, за которым сидела. Многие поколения студентов трудились над тем, чтобы оставить память о себе на поверхности видавшей виды столешницы. Она не раз закрашивалась, но упорство пожирателей наук было сильнее любого слоя краски. Ручками и циркулями по всей поверхности выводились графические и текстовые гравировки. Монументальные изречения вроде: «Аграрии 12-й год» или «Здесь сидел я» перемежались с романтическими сердечками, нанизанными на арбалетные стрелы, и объяснениями в любви. Кое-где встречались боевые кличи: «Смерть ленточникам!» и даже политические карикатуры с изображением лесников и американцев. Вере хотелось найти какой-нибудь след, оставленные студентами, жившими «до». Но ничего такого она не находила. Разве что: «Я из Гомеля!» – вроде бы ей не приходилось слышать о поселении с названием «Гомель», но ведь Муос – большой. И даже если это поселение располагалось на Поверхности еще до Последней Мировой, не исключено, что его автор написал изречение уже здесь, под землей. И все же почему-то ей хотелось верить, что эта надпись сделана еще до того, как парта была перенесена вниз. Вере на мгновение захотелось улететь на несколько десятков метров вверх и на несколько десятилетий назад, оказаться в настоящей, освещенной солнцем аудитории, среди улыбающихся беззаботных студентов, одетых в красивые легкие одежды. Но она тут же изгнала от себя эту слабость и усилием воли заставила себя вслушаться в то, что говорят декан и те, кто с ним.

– …Вы, господа будущие офицеры, конечно же, ожидаете, что здесь вас будут учить каким-то хитрым секретным приемам и техникам ведения войны…

Дедок, хитро улыбаясь, сделал паузу и весело подмигнул курсантам. Насладившись ожиданием на их лицах, он, растягивая слова, продолжал:

– Нет, дорогие мои! У нас – гражданское заведение, и ничему такому здесь не учат. Да и каким-таким премудростям ведения войны учить вас, прошедших столько боев? В этом вы уже давно сами себе учителя и ученики. Но! Вы становитесь офицерами, а значит, должны быть выше тех солдат, командовать которыми будете. И прежде всего вы должны быть выше по уровню интеллекта, уровню своего образования. Коли вас отобрали, значит, вы уже сильнее своих коллег физически, лучше деретесь и стреляете. Но вы должны стать еще и умнее их, вы должны знать об этом мире больше своих товарищей. А ведь в этом мире есть много такого, что совсем не связано с войной! До Последней Мировой, чтобы стать офицером и командовать солдатами, надо было учиться пять лет. Пять лет! Офицер становился прежде всего интеллигентом, психологом, а уже потом боевым командиром. Конечно, у вас будет несколько спецкурсов, связанных с вашей работой, в преподавании которых нам любезно окажут помощь наши друзья из Штаба. Поэтому формально вы считаетесь курсантами Академии. Но в основном вы будете изучать именно общие науки, как обычные студенты Университета… Это большие блоки дологии и вневедения, азы философии, прикладную психологию, управленческие спецкурсы, биологию Муоса, основы безопасности…

Вера не выдала своего удивления, чего не скажешь об ее однокашниках. Кто-то хмыкнул, двое стали недовольно перешептываться. Еще бы: они – одни из лучших воинов Муоса – шли сюда, чтобы научиться воевать еще лучше, а им предлагают полгода корпеть над учебниками, изучая совершенно бесполезные творения писарей-бездельников. Целых шесть месяцев потратить непонятно на что, одновременно теряя свои военные навыки. А в это время их товарищи будут гибнуть, выполняя опасные задания! Вера внимательно посмотрела на генерала. Этот здоровяк совершенно нелепо смотрелся рядом с худосочными и низкорослыми университетскими клерками. До сих пор он молчал, мрачно рассматривая свои здоровенные кулачища, выложенные прямо на стол. Нетрудно было заметить, что он не совсем уверен в полезности такого шестимесячного времяпрепровождения его подчиненных. Услышав ропот в аудитории, генерал Дайнеко медленно поднял свою голову и гаркнул так, что дедок вздрогнул, а тетка от испуга отшатнулась в сторону, чуть не упав со стула:

– Встать!

Курсанты вскочили, вытянувшись в струнку. Генерал налитыми кровью глазами уставился на стоявшего у первой парты армейца, которого он застал шептавшимся со своим коллегой. Несколько секунд звонкой тишины прекратил опять же голос генерала, сдержанный, но от этого не менее страшный:

– Если кто-то чем-то недоволен – рапорт на стол и пошли вон в свои подразделения дальше воевать. Но уже никогда вы сюда не попадете – это я вам обещаю! Итак, я спрашиваю, кто-то не хочет здесь учиться? Отвечать!

– Никак нет, товарищ генерал, – не совсем синхронно ответили пять голосов.

– Ладно, идем дальше. Вы будете не только учить то, что вам скажут профессора, но будете это учить очень старательно, намного лучше штатских. Понятно?

– Так точно, товарищ генерал, – почти в один голос ответили курсанты.

– А у тебя, – генерал даже не посмотрел на бедного армейца, но тот не сомневался, что речь идет именно о нем, – я лично приму экзамен. И будь уверен: будь то психология или дология, у меня хватит знаний, чтобы тебя протестировать как следует. Ты понял?

– Так точно, товарищ генерал, – покрываясь потом, ответил армеец.

Генерал разрешил курсантам сесть и, повернувшись к профессору, едва заметно кивнул головой, как бы разрешая продолжить. Тот, еще не отойдя от шока, дрожащим голосом сообщил:

– Я, собственно, все сказал. Ирина Васильевна продолжит.

Тетка затараторила, желая быстрее выпалить все:

– Вы считаетесь курсантами Академии Штаба. Но фактически вы будете студентами Университета. Вам придется на время снять свою форму, чтобы не смущать других студентов, и выбрать себе студенческие комбинезоны. У нас есть так называемая казарма, вернее, отдельная комната на шесть коек специально для курсантов. Мужчины будут жить там. Но, насколько я знаю, среди принятых в Академию есть одна девушка…

Оба армейца, которые после краткой речи генерала не шевелясь, вытянув в струну спины, сидели за первой партой, после этих слов не выдержали и обернулись назад, ища среди убров лицо другого пола. Оба удивленных взгляда остановились на Вере, как наиболее подходившей по внешним признакам под определение «девушка». Они, конечно, слышали о том, что в спецназе служит девушка, наверняка с другими армейцами смаковали предположения насчет того, как она оказалась в спецназе и за счет чего она там держится, но вот то, что она вместе с ними поступит в Академию, – этого они явно не ожидали. Впрочем, долго выдавать свою реакцию по данному вопросу они не решились и, встретив равнодушный взгляд Веры, сразу же отвернулись, заняв прежнее положение «сидя смирно». А замдекша тем временем продолжала, обращаясь к Вере:

– Я слышала, что в Урочище вы жили в одной казарме с мужчинами. У нас это, знаете ли, как бы не принято. Просто чтобы не было разных там разговоров у студентов. И поэтому я надеюсь, что вы не будете против, если мы вас поселим в женской части общежития с другими студентками.

Вера равнодушно пожала плечами, чем очень обрадовала тетку. Обращаясь уже ко всем курсантам, она продолжила:

– Вы будете получать студенческий паек, а также немного белкового дополнительного питания: козий сыр утром и козье молоко вечером. Но на имеющиеся у вас муони вы сможете докупать продукты в столовой университета. Выход за пределы Университета, а равно любое общение, в том числе и переписка с внешним Муосом, категорически запрещены. Вы, как и другие студенты, должны оставить все свои проблемы за гермоворотами Университета – все равно в ближайшие полгода вы их решить не сможете, как бы ни терзались этим. А любое общение, любая не связанная с обучением информация, будет отвлекать вас от главной цели – за короткий срок получить максимум знаний. Может, кому-то это покажется неправильным, но вы должны принять за истину: здесь все создано для того, чтобы стать хорошим специалистом, в вашем случае – офицером и командиром. Это единственная задача для вас на ближайшие полгода. Вы получите расписание занятий. Никто не будет специально отслеживать, ходите вы туда или нет, но пропуски занятий считаются оскорблением преподавателю.

– Пусть попробуют пропустить, – снова рявкнул генерал, чем озадачил докладчицу. После этого она долго мялась, так как пришло время затронуть еще одну щепетильную и самую неприятную для нее тему.

– Знаете ли… Мы объясняем это всем студентам… и курсантам тоже. Дело в том, что здесь у нас живут рядом и юноши, и девушки. Концепция внеучебной жизни Университета не позволяет нам налагать какие-то строгие ограничения на их… в смысле, ваше… времяпрепровождение. Вы – взрослые люди и должны думать обо всем наперед… У нас иногда случались пары, иногда девушки беременели, в чем нет, собственно, ничего плохого… Но вы должны запомнить одну вещь: Инспекторат Республики заранее планирует, в какое поселение должен попасть каждый из специалистов после окончания учебы. И они попадут именно в эти поселения – каждый в свое, несмотря ни на какие обстоятельства. Влюбленность, беременность и рождение ребенка не являются исключениями из этих правил. Шансы когда-нибудь оказаться и жить в одном поселении у этих пар ничтожны…

4

Вера шла, едва не наступая на пятки семенившей впереди замдекши. Университет был маленьким замкнутым миром, из которого во внешний Муос можно было попасть только через гермоворота, охраняемые снаружи нарядом армейцев. В узких кривых петляющих коридорах всегда было шумно, сновали туда-сюда студенты и студентки. Каким-то немыслимым образом вирус студенческой бесшабашности и беспричинного веселья не был уничтожен ядерным ударом и десятилетиями беспросветной агонии Муоса. Этот вирус переселился из когдатошнего БГУ в стены своего подземного правопреемника и успешно здесь размножался. Юноши и девушки смеялись, деловито обсуждали научные проблемы, заигрывали друг с другом. Раз или два на их пути встретились читающие студенты, рассевшиеся прямо на полу так, что через их ноги приходилось переступать. Замдекша лишь качала головой, но замечания не обращавшим на нее никакого внимания молодым людям не делала. На всем протяжении стены в коридорах были завешаны старыми пожелтевшими учебными плакатами, какими-то университетскими объявлениями и расписаниями, главным образом написанными от руки на серой бумаге. Почти в самом конце коридора замдекша открыла дверь.

– Девочки, принимайте новенькую. Знакомьтесь: это – Вера. Она, девочки, не поверите, – военная, – с неестественной бодростью и все той же натянутой улыбкой представила Веру замдекша, входя в комнатушку, или, как здесь ее называли, кубрик университетской общаги.

После сумрака коридора не экономно яркий свет потолочной лампы на несколько секунд заставил Веру зажмурить глаза. Привыкнув к свету, она осмотрелась. Если бы Вера когда-нибудь ездила в поездах, она бы непременно сравнила кубрик с вагонным купе: по обе стены установлены трехъярусные нары, нижние два яруса – спальные места для студентов, верхний – для их вещей. У противоположной от входа стены – столик, заваленный книгами и конспектами. Вот только окна с бегущими за ним пейзажами не было – вместо него в стену набиты штыри и гвозди, на которые подвешены на вешалках сменная одежда студенток, мешки с какими-то их пожитками, а на одном маленьком гвоздике – тусклая иконка с почти неразличимыми ликами святых.

Стены, по крайней мере боковые, – просто фанерные или гипсовые перегородки, рассекавшие большое помещение бункера на комнаты студенческой общаги. Слышимость происходившего в соседних комнатах была изумительной, отчего создавалось впечатление, что находишься в квартире одной из муосовских станций.

На нижних койках сидели, поджав ноги, две девушки. Отложив в сторону конспекты и книжки, они внимательно рассматривали Веру и сдержанно улыбались, ожидая, пока замдекша оставит их. Та дала несколько ненужных советов о том, как Вере расположиться, где найти столовую и туалет, и удалилась.

– Танюша, – шустро вскочила с кровати и протянула Вере руку девчушка. Она не назвала себя «Татьяной» или «Таней», а именно «Танюшей», может быть, потому что ее внешность гармонировала именно с этим уменьшительно-ласкательным оттенком имени. Она была совсем малорослая, едва Вере до подбородка, и смотрела на Веру снизу вверх. Несмотря на обычную для девушек Муоса худобу, Танюша была удивительно круглолица, и со своими непослушными каштановыми кучеряшками, обрамлявшими немного прыщавый лоб и круглые щеки, своим носиком-кнопочкой она была чем-то похожа на пупса. Вот только вниз от носика к уголкам губ шли две морщинки, и на лице были едва заметные пигментные пятна, да что-то еще во всей внешности подсказывало, что Танюша лет на пять старше, чем кажется. Правда, все это не сильно портило в общем-то симпатичное лицо девушки, потому что оно было у нее необыкновенно живым, и голос был какой-то детский, с приятной картавинкой, и улыбалась она по-ребячьи заразительно. Вера, не сдержавшись, тоже улыбнулась и пожала маленькую ладошку.

– Лидия, – совсем уж официально представилась вторая девушка. Она была полной противоположностью Танюше: высокая, стройная, светловолосая, светлолицая, с полными яркими губами. Длинная коса с вплетенной в ней белой лентой спускалась с плеча. В поселениях девушки редко могли позволить себе такую роскошь: чтобы мыть длинные волосы, надо больше воды и мыла, намного больше той бесплатной нормы, которая положена рядовому гражданину Республики. Лидия, очевидно, могла себе это позволить, а значит, была дочерью специалистов высокого ранга или каких-нибудь буржуа. Она явно гордилась своей косой, как, наверное, и своей внешностью вообще. И впрочем, было чем гордиться – Вера решила, что такие девицы должны очень нравиться мужикам.

Обе девушки были одеты в серые льняные университетские комбинезоны, не раз штопанные и сотню раз стиранные. Но Танюшин комбинезон ей был слишком велик и еще больше выделял ее детскость, а на Лидии сидел в самый раз. Возможно, эта красавица сама его под себя ушивала, так что мешковина почти не скрывала идеальных изгибов ее фигуры. Вере показалось, что на нее Лидия смотрит презрительно. По ее меркам, Вера явно была не красавица. Когда она переодевалась в такой же комбинезон на университетском складе, то насмотрелась на себя в зеркало (раньше как-то редко приходилось видеть себя в полный рост) – одни кости и мышцы, скуластое лицо, растрепанные недлинные волосы – Лидии было над чем чувствовать свое превосходство.

И все-таки Лидия первая протянула свою руку и, вопреки первому впечатлению, пожала шершавую ладонь Веры довольно крепко для девушки, желая, видимо, показаться дружелюбной. Вдобавок она приветливо улыбнулась, показав широкую щелочку между двумя передними зубами. «Наверняка такой изъян должен беспокоить эту фифу», – подумала Вера. Впрочем, своей зародившейся неприязни она не выдала.

– Я эм Джессика, – заставил вздрогнуть Веру неожиданный звонкий голос, раздавшийся из-за спины. Вера резка обернулась и увидела еще одну жительницу этого кубрика. Цвета крепкого чая кожа, жесткие, заплетенные в маленькие косички волосы, приплюснутый носик – это была мавританка. Она ее сразу не заметила, потому что та до этого не выглядывая лежала на верхней полке. Увидев мулатку, Вера даже на секунду подумала, не дочь ли это той мавританки с Партизанской, за которую она когда-то неудачно вступилась, пытаясь защитить от мужа. Неприятные воспоминания об этой глупой ситуации начали выползать наверх и, наверное, каким-то образом отразились на лице Веры, потому что Джессика грустно опустила глаза и отодвинулась к стенке, так и не решившись протянуть Вере руку.

– Она с Резервации, одна на весь Университет, а отдельных кубриков нет, вот ее к нам и подселили, – как бы оправдываясь, сообщила Танюша, – Да ты давай, на свободную полочку залазь. Это ничего, что тебе на верхней придется? Слышь: это правда, что ты солдатка? Не, ну здорово! Правда! Я и не знала, что женщин в армию берут, правда! Хотя, я тебе скажу, бабы драться не хуже мужиков могут. Вот у нас, в Верхней Степянке, когда ползуны в Большой Лаз прутся, так вся станция подымается, даже дети. И я пару раз ходила в Лаз на ползунов, но потом меня пускать перестали, когда заметили, что я к науке способная, беречь, значит, стали.

5

За последние несколько лет это был первый день, когда Вера не была ни на задании и ни на тренировке. Но устала она ничуть не меньше. Дело в том, что сразу после сбора в классе, когда других курсантов уже размещали в кубриках, ее вывели за пределы Университета якобы для какой-то проверки. Вере это показалось странным, ведь ее уже приняли в Академию, и что в ней проверять нужно было еще – непонятно. Ее привели в штабной бункер. Впрочем, сам бункер она не увидела, потому что на подходе к нему ей завязали глаза и сняли повязку только в маленьком кабинете, убранством которого были тяжелый стол с настольной лампой и две табуретки. На одну из них, придвинутую к столу, штабной офицер кивнул Вере. Сам стал рядом, опершись о стол и нависнув над нею. За столом сидела женщина, представившаяся инспектором-психологом: а рядом с нею – мужчина, тоже инспектор-психолог. Они несколько минут молча изучали Веру. Казалось, что ее в чем-то подозревают и сейчас начнут пытать, но этого не произошло. Офицер сообщил:

– Мы должны тебя получше изучить. Хочешь спросить, почему из всех только тебя? Причины две. Одна тебе, я думаю, понятна. Ты – первая женщина в силах безопасности, тем более скоро станешь офицером. Мы должны быть уверены, что не ошиблись. Вторая причина проверки в том, что ты провела много времени вне Республики, во внешних кланах…

Вера удивленно подняла глаза на офицера:

– Я была в одном клане, как вы это называете. И этот клан – диггеры, а диггеры – это союзники Республики. И туда я – рожденная в Республике – ушла не сама, меня туда отвел следователь…

– Как ты там оказалась – я знаю, – грубо прервал ее офицер. – Меня интересует, что было до того, как ты там оказалась, и что было после того.

– Что было до того? Вы меня спрашиваете, что было до того, как чистильщики вырезали все поселение МегаБанк? Убили мою мать, отца – администратора МегаБанка, братьев, друзей?

Вера не выдержала и быстро поднялась с табурета. Офицер положил руку на плечо Вере, не грубо, но сильно надавил, усаживая ее на место, после чего нагнулся и почти в самое лицо Вере ледяным тоном произнес:

– А я не уверен, что ты – дочь Пруднича Владимира, убитого администратора МегаБанка, я не уверен, что ты рождена в Республике, я ни в чем не уверен. Потрудись меня в этом убедить.

Вера смотрела на офицера, не веря своим ушам. Сначала обида, а потом и злоба переполнили ее.

– У меня есть свидетель – следователь. Позовите его, он вам подтвердит, что я – дочь Владимира Пруднича.

Офицер с пренебрежением ответил:

– Следователь может подтвердить только то, что он нашел тебя там после нападения чистильщиков и что ты представилась дочерью администратора Владимира Пруднича.

– Но он видел меня в МегаБанке до нападения, когда приходил по поводу убийства моей матери.

– Представь себе, следователь не рассматривал всех детей. Во всяком случае, в его рапорте значится, что он не помнит, была ли ты в МегаБанке до нападения.

– Но тогда… Я вспомнила, – Вера не заметила, как заняла позицию оправдывающейся, и с радостью выпалила: – Следователь должен помнить один момент. Когда они нашли стоянку чистильщиков и уничтожали их, там с чистильщиками была тетя Нина из МегаБанка. Тетя Нина узнала меня и умоляла, чтобы я за нее заступилась…

– Вот этот момент из рапорта следователя как раз меня больше всего и настораживает. Он сообщил, что одна чистильщица стала просить тебя о помощи. Я еще раз повторяю: чистильщица просила о помощи девочку, которая представилась дочерью администратора поселения МегаБанк, все жители которого сутки до этого были жестоко убиты. Не улавливаешь мою мысль?

– Но тетя Нина просила меня о помощи, потому что она сама из МегаБанка. Ее обратили… ее заставили… она согласилась с ними быть…

– Откуда ты это можешь знать? Ведь с твоих слов, ты торчала в какой-то трубе! У тебя нет никаких доказательств того, что ты та, за кого себя выдаешь! И то, что чистильщица просила о помощи тебя, – явный признак того, что и ты – чистильщица, по крайней мере в прошлом. И у меня есть гора других оснований подозревать в тебе врага Республики.

Вера теряла над собой контроль, ее мышцы сами собой напряглись. В беспорядочном течении мысли формировался неясный план, как вырубить этого вояку, двух штатских и бежать из этого кабинета, из Центра. Бежать к своим, в Урочище, хотя туда нельзя. Бежать к диггерам – вот куда ей надо. Она уже ждала удобный момент для осуществления своего сумбурного плана, но в этот момент вмешалась в разговор инспектор-психолог, до этого молчавшая и внимательно наблюдавшая за Верой. Она мягко сказала:

– Майор, а я все-таки начинаю ей верить. До этого не верила, а теперь думаю, что она та, за кого себя выдает. Доверьтесь моему профессиональному опыту, я умею читать людей. Вера, ты успокойся, пока не надо ничего говорить и объяснять. Просто подробно все напиши с самого начала, с самых своих первых воспоминаний: все, что знаешь про отца, мать, жителей МегаБанка – тех, кого ты помнишь. Потом про диггеров: всех, кого знаешь, кого помнишь. Если то, что ты сообщишь, – правда, а я почти уверена, что это правда, офицер это проверит и все подозрения отпадут.

Вера писала очень долго, с непривычки у нее онемели пальцы, с напряжением сжимавшие карандаш. Офицер на это время куда-то ушел. Женщина внимательно следила за тем, что пишет Вера, и иногда просила что-то уточнить. Второй психолог топтался у Веры за спиной, действуя на нервы. Иногда он нагибался, заглядывал из-за Вериной спины в бумагу и неожиданно, выкрикивая почти в самое ухо, задавал совершенно неожиданные вопросы:

– Сколько было жителей в МегаБанке до нападения чистильщиков?

– Двадцать семь, кажется.

– Врешь – двадцать девять.

– Может быть, я не помню, я была слишком мала.

– Это – хорошая отговорка. Ладно. А сколько всего диггерских бригад и сколько всего диггеров в Муосе?

– В бригаде обычно десять-пятнадцать диггеров. А сколько бригад – я не знаю, не задавалась целью их считать…

– Отлично! – с ехидством заявил психолог. – Пробыв столько лет с диггерами, она не знает, сколько их! Зато соблаговолила сообщить, сколько диггеров в одной бригаде – информацию, о которой знает каждый ребенок в Республике. Это должно добавить доверия к тебе? А где диггерские стоянки, ты тоже не знаешь?

– Почему же, знаю. Но не все, конечно. Ментопитомник – я там жила, это центральная стоянка диггеров. Еще две-три… Но почему вы и это проверяете? Сомневаетесь, что я была у диггеров, или что? Ну это еще проще проверить: в рапорте следователь, надеюсь, сообщил, куда меня отвел и откуда забрал; да и с Антончиком можете пообщаться – он подтвердит. Или в этом есть какая-то проблема?

– Есть проблема! Еще какая! – из-за спины раздался спокойный голос офицера.

Вера и не заметила, как он снова вошел в кабинет. Она обернулась на голос. Офицер и оба психолога молчали. Лицо офицера изменилось, на нем не было прежней суровости и неприязни к Вере. Теперь он выглядел намного старше, каким-то усталым и чем-то озабоченным. После минутной тишины инспекторша положила свою руку на ладонь Вере и спокойно, почти ласково глядя ей в глаза, сообщила:

– Мы на грани войны с диггерами.

Вера не верила услышанному, она быстро переводила взгляд то на инспекторшу, то на инспектора, то на офицера. Не было похоже, что они шутят или врут. У нее вырвалось само собой:

– Как же так, они же союзники Республики!

– Они были нашими союзниками, а может быть, ими никогда и не были. Их религиозные байки, тяга к Поэме Знаний – это прикрытие. В их планы входит насаждение своих сумасбродных аскетических идей и доминирование в Муосе. Их практически не интересуют материальные блага, не интересуют ресурсы поселений Республики. Их интересуют сами люди, главным образом дети. Такие же, какой была ты, когда впервые у них появилась.

– И что, вы хотите сказать, что они нападают на поселения и отбирают детей силой?

– Они детей воруют или заманивают, что, впрочем, одно и то же. У нас и раньше были подозрения на это. По крайней мере пятеро детей пропало за последние три года, но доказательств того, что это сделали диггеры, у нас не было. Однако в последнем случае, когда с Красной Слепянки пропала девочка, жители организовали погоню и застали диггеров с ребенком на одной из их стоянок. Почти всех, кто участвовал в погоне, диггеры убили.

– Я в это не верю! Они не могут никого убивать – они никому никогда не причиняют зла, никогда ни с кем не воюют.

Инспектор-психолог хмыкнул. Инспекторша с горькой улыбкой спросила:

– Так ли ни с кем?

– Ну, только с ленточниками.

Снова вмешался офицер:

– Вот видишь – они умеют перестраивать свои идеи. Сначала ленточники – потом мы. Впрочем, какой-то открытой войны пока нет. Они просто ходят по поселениям и уговаривают людей уходить в переходы, не подчиняться властям Республики. Я думаю, что это только начало. Цель – восстание против Республики. Если Республика падет, начнется новый кровавый хаос, в котором диггеры построят свое новое общество полуголых аскетов, если это можно назвать обществом. И я много не поставлю на тех, кто откажется в этом обществе жить. Но сейчас мы речь ведем не о будущем Муоса, а о твоем прошлом. Ты не даже не представляешь, насколько мне хочется увериться, что ты гражданка Республики, а не чистильщица или диггерша-диверсант! Поэтому пиши все до мельчайших подробностей и помни, что каждое написанное тобою слово будет проверено и перепроверено. И не дай Бог тебе в чем-нибудь ошибиться.

Это прозвучало не как угроза, а как искреннее пожелание. Вере показалось, что офицер симпатизирует ей и говорит это так, как будто сам боится, что Вера допустит малейшую ошибку в своем изложении. И Вера писала, писала мелким почерком. Она потеряла счет исписанным листкам. Она не боялась ошибки и последующих разбирательств. Ей просто хотелось доказать, что она – это она. Постепенно напряжение в кабинете спало. Уже не только инспекторша, но и ее напарник разговаривал с Верой вполне дружелюбно. Старый майор молча прохаживался по кабинету, иногда куда-то уходил и возвращался, он уже не встревал в разговор и не смотрел Верину писанину. Когда допрос был закончен и инспектор собирался завязать Вере глаза, майор остановил его на секунду и неожиданно сказал Вере:

– Ты, дочка, не серчай на нас. Работа у нас такая. Если все, что ты нам сказала и написала, – правда, тебе не о чем беспокоиться. Иди, учись и ни о чем не думай.

На секунду Вере показалось, что с нею разговаривает Зозон или даже отец – столько усталости и скрытой боли было в его глазах. Казалось, что офицеру было неудобно за те слова, которые говорил Вере несколькими часами раньше, хотя не сказать их он тоже не имел права.

Теперь, лежа на шконке, она вспоминала взгляд офицера и сказанные им слова. Тревога за себя полностью прошла – офицер не врал, говоря, что ей не о чем беспокоиться. Да и врать ему было незачем. Ее немного тревожило то, что офицер сказал насчет диггеров. Теперь Вера совсем не разделяла диггерские идеи и считала неправильным и даже трусливым их образ жизни. Но она не могла поверить, что диггеры действительно представляют какую-то угрозу Республике. Впрочем, диггеры как таковые ее волновали не более, чем какие-нибудь крестьяне-республиканцы с забитого поселения. Ей просто не хотелось, чтобы что-то произошло с теми, кого она знала: Антончиком, Жаком. Скорее всего, между Республикой и бригадами произошла какая-то цепочка недоразумений, которые одна или обе стороны истолковывают не совсем верно. Но так или иначе, до войны не дойдет – это было бы совсем глупо. И в любом случае она на происходящее повлиять никак не сможет, по крайней мере в ближайшие шесть месяцев. Так Вера себя совсем успокоила и отключилась.

6

Когда-то давно Вере нравились книги, нравились уроки ее отца, нравилось узнавать новое. Но сначала трагедия в МегаБанке, потом годы диггерской аскезы и военной жизни в Урочище, череда смертей и убийств, казалось, напрочь выжгли в Вериной душе эти сентиментальные ненужности. То, чем ей предстояло заниматься в Университете, Вере изначально не понравилось, но это не вызвало у нее столь нестерпимой тоски, как у других курсантов. Начались университетские будни: лекции, задания, диспуты. И как-то незаметно давно уснувшая в Вере способная и любознательная девчонка «почемучка» (так называл ее когда-то отец) пробудилась и потеснила, загнав в угол, Стрелку-воина. Раньше ее познания о мире ограничивались лишь рассказами полуграмотного отца и нудной Поэмой Знаний диггеров. Но с первых же лекций горизонты Вселенной для Веры стали с головокружительной быстротой расширяться.

Преподавали в Университете живо и интересно, занятия шли с раннего утра до вечера. Вера даже забыла про тренировки – все свободное время она занималась проглатыванием старых учебников из университетской библиотеки. Обилие поглощаемой Верой информации приводило ее в какое-то восторженное оцепенение. Но чем больше она узнавала, тем явнее понимала, как мало знают ученые, не говоря уже о других жителях Муоса. Поначалу ей казалось, что университетские преподаватели по дологии и вневедению знают все – так уверенно и живо они вели занятия. Но когда она решила выйти за рамки врученных ей серых брошюр по этим предметам, то узнала, что раньше таких наук не было. Наука дология (от предлога «ДО») – это нещадно краткое изложение знаний о том, что было до Последней Мировой войны – по истории, философии, литературе. Вневедение (от предлога «ВНЕ») – ничтожная выжимка информации по астрономии, географии, биологии той части Вселенной, которая лежит за пределами Муоса и которая неожиданно для Веры оказалась такой огромной.

Когда-то создатели подземного Университета ставили перед собой вопрос: нужно ли преподавать студентам неприкладные науки. Во времена, когда тысячи людей умирали от голода, войн и болезней, кощунственной казалось сама мысль рассуждать о далеких галактиках или древних цивилизациях, а тем более держать для этого штат преподавателей. Поэтому все не очень нужные знания было решено временно сбить в два спецкурса: дологию и вневедение. Но прошло время, и эти два поверхностных пересказа стали самостоятельными науками, и теперь даже преподаватели этих малополезных наук, обладали знаниями, ненамного превосходящими содержание написанных ими же брошюр.

Поначалу Веру увлекло вневедение. Когда-то давно из туманных объяснений отца Вера знала, что Муос лежит где-то внутри Земли, а над Муосом покоится разрушенный Минск. Она знала, что кроме Минска есть где-то Москва, из которой пришел когда-то Присланный. Даже знала, что Земля круглая, и вроде бы Москва как раз на противоположной стороне Земли, и до нее дальше, чем дважды пройтись из конца в конец по Муосу (это ей сказал, кажется, отец, а может быть, и сама додумалась). Позже сухая Поэма Знаний расширила и конкретизировала эти примитивные представления, добавив в них несколько скучных цифр. А теперь она задумчиво вращала потрескавшийся от старости глобус в кабинете вневедения, всматриваясь в огромные сине-голубые пятна морей и океанов, читая названия островов, стран и городов, из которых ей знакомы только два: Минск и Москва. Снова и снова переводя километры в рельсы (самую большую единицу измерения расстояний в Муосе, равную длине одного рельса). Она терпеливо умножала вымеренные отрезки на глобусе на километры масштаба, а потом эти километры – на рельсы, и, пытаясь представить себе эти невероятные расстояния, задумчиво качала головой. Представления о мире в ее голове срочно перестраивались: информация из книг, картинок, рассказов отца, собственных вылазок на Поверхность, увиденного глобуса, представления о расстояниях толклись в ее голове, пытаясь выстроиться в новую картину с множеством огромных пробелов. От этого мысленного сумбура болела голова. Но Вера настойчиво пыталась заполнить эти пробелы, чтобы картина Мира стала для нее снова ясной и понятной.

– Вера, вы мне глобус не сломайте – он у меня единственный.

Обернувшись, Вера встретила взгляд добродушно улыбающегося препода по вневедению. Вячеславу Максимовичу было еще далеко до сорока, хотя он старался сделать себя старше, отпустив небольшую бородку и усы.

Он привык, что к его предмету студенты относились в основном с легким пренебрежением. Особенно преуспевали в своем негативном отношении именно курсанты Академии. Нет, они не нарушали дисциплины, не шумели и не паясничали, как прочие студенты. Зато их безмерное отвращение к его «болтовне» было написано на высокомерно-равнодушных каменных лицах и передавалось в кратких скучных ответах на вопросы преподавателя, которые он им изредка задавал, не желая, но будучи должным это делать. И он отнюдь не был зол на этих брутальных юношей, потому что знал о том, что новые курсанты появляются несопоставимо часто по сравнению с количеством должностей в СБ, которые требовали высшее образование. Это могло означать только одно – эти ребята слишком часто гибнут. И не без удивления в списке очередного набора курсантов он увидел девушку, причем не какую-нибудь армейку, а именно бойца спецназа. В начале первой ознакомительной лекции он, как и ожидал, особой живости и любознательности на лице курсанта Пруднич не заметил, как, впрочем, и на лицах других слушателей Академии.

Вячеслав начал лекцию, начал ее просто, как всегда. Достал из кармана удивительно круглую, как шар, картофелину и начал объяснять этим молодым людям на примитивном уровне, как огромен мир. Про то, что такое планета, и что наша планета называется Землей, и что внутри она горяча, а сверху покрыта коркой, которая так же тонка, как кожура у картофелины. И что Муос – это махонькая незаметная полость в самой верхней части картофельной кожуры. А по верху этой кожуры раскинуты гигантские равнины, горы и моря. И когда-то там жили люди, которые строили города и дороги. Он старался назвать им расстояния и количества жителей, переводя их в «тысячи тысяч», потому что в Муосе нечего было считать миллионами и миллиардами, и эти числа давно ушли из речи обывателей. Он им рассказывал про полярные льды и жаркие тропики; про нарывы на «картофельной кожуре», которые когда-то назывались вулканами. Потом он осторожно начал рассказывать про атмосферу и космос, про луну, солнце и звезды; про другие планеты. Он старался не смотреть на скучные лица своих студентов – он и так знал, что сознание большинства из них просто неспособно вместить то, что он говорит. Причем из года в год восприятие новыми наборами студентов внешнего мира пугающе деградировало. Это значило одно – люди становились кротами, они не только не искали возможности вырваться из Муоса, они необратимо теряли способность и желание жить на Поверхности.

– А на Луне люди были?

Вячеслав не сразу понял, что у него спросили.

– Что, простите?

– Вы говорите, что земное расстояние жившие «до» запросто преодолевали с помощью своих машин. И вы же говорите, что до Луны расстояние, равное десяти земным окружностям. Вот я подумала: может они могли добраться и до Луны с помощью этих же или более сильных машин?

Этот вопрос Вячеслава на несколько секунд поверг в ступор. Студенты, конечно, и раньше ему задавали вопросы. Но все вопросы были или глупыми, или примитивными, или просто уточняли то, что он до этого сообщал. Этот вопрос был совершенно другого уровня. Причем другого уровня во всех смыслах, потому что никогда на его памяти студенты не спрашивали его о том, что находится выше облаков. Но больше всего удивило то, что спрашивала его об этом солдатка Пруднич. И она явно не издевалась и не паясничала – она просто хотела узнать ответ на возникший у нее вопрос. Впрочем, студенты были удивлены не менее преподавателя. Они смотрели то на Веру, то на Вячеслава.

– Да, вы правы. Люди строили мощные машины, которые назывались «ракетами» или «космическими кораблями», и они побывали на Луне. Они построили постоянно действующую космическую станцию на земной орбите. Они посылали корабли к другим планетам и собирались самолично явиться на Марс, но помешала Последняя Мировая.

– И что на Луне?

– Что вы имеете в виду?

– Там жить можно?

– О нет, жить там нельзя. Нет. Там нет воздуха, воды, перепады температуры…

– А на других планетах?

– Нет, не думаю. Вернее, точно нельзя… нигде нельзя… А что вас, собственно, интересует?

Вера хотела спросить что-то еще, но тут студенты начали ерничать: «О, наша Пруднич куда-то собралась…», и она осеклась. Она произнесла очень тихо, почти про себя, но Вячеслав был уверен, что расслышал или даже прочитал по губам ее ответ: «Я хочу понять, чего мы лишились…».

На нескольких следующих лекциях Вера молчала. Вячеслав украдкой посматривал на Веру – она внимательно слушала, записывала, но вопросов не задавала.

Теперь она жадно изучала глобус, который он показал им на прошлой лекции. Это было не просто любопытство – это было изучение мира. Не было сомнений – эта девушка умна, необыкновенно умна и хочет много знать. И тем более непонятно, почему она в спецназе. Почему это пытливое дитя работает убийцей.

– Вера, вы мне глобус не сломайте – он у меня единственный.

Она отвлеклась от глобуса и посмотрела на него. Нет, она не смутилась и даже не поставила глобус на место. Она продолжала что-то обдумывать, может быть даже вести какие-то подсчеты в голове и, казалось, нуждалась в помощи. Но при этом ничего не говорила, а просто смотрела на преподавателя, ожидая, что дальше скажет он. Вячеславу захотелось поговорить с этой девушкой:

– Вера, что вы имели в виду, когда сказали: «Я хочу понять, чего мы лишились…»?

Девушка секунду подумала, потом посмотрела на глобус, аккуратненько его провернула по оси и вместо ответа задала вопрос, ткнув пальцем в аббревиатуру «США»:

– Это правда, что Америка первая начала войну?

«А ведь она читает что-то еще, кроме моей жалкой брошюрки. Откуда бы ей, впервые увидевшей глобус, догадаться, что США – это и есть то, что иногда называли Америкой».

– Этого точно не знает никто. Было много государств, которые могли это сделать, и не думаю, что у Америки было для этого больше поводов, чем у других. Просто американские солдаты уже после Последней Мировой напали на Муос, и из-за всеобщей ненависти к ним стало принято считать, что именно американцы начали Последнюю Мировую. Да и какой смысл сейчас искать виноватых, тем более что виноваты, я так думаю, в какой-то мере все?

– Так вы хотите сказать, что американцы, пришедшие в Муос, не виноваты? – с плохо скрываемым возмущением спросила девушка.

– Нет, что вы, я не могу так говорить. Они пришли с войной, пришли убивать, насадили рабство – они преступники. Но дело в том… Я просто не уверен, что окажись наши военные или военные какой-нибудь другой страны возле мирных американских поселений, они не сделали бы то же самое. Просто в мире накопилось столько ненависти и зла, что они распирали мир изнутри, и рано или поздно мир должен был лопнуть. Но самое ужасное – это то, что после катастрофы ничего не изменилось – Муос снова тонет в ненависти.

Вере, видимо, не нравилось то, о чем он собирался договорить, и она переменила тему:

– Вы говорили, что радиация становится меньше. Значит, рано или поздно мы сможем выйти на Поверхность. Как скоро?

– Да, уровень радиации действительно становится меньше, но сущность распада радиации такова, что чем дальше во времени, тем медленнее он происходит. К сожалению, социальный распад в самом Муосе происходит быстрее, и темпы этого распада, наоборот, возрастают; люди все больше дичают – поверьте, я это знаю: мне все труднее преподавать свое вневедение, я встречаю все меньше студентов, которые способны, а главное, желают его понять.

Вера недоверчиво, даже с каким-то сожалением, посмотрела на Вячеслава Максимовича. Конечно же, она не разделяет его пессимизм.

Преподавали в Университете и более полезные с прикладной точки зрения науки, чем вневедение и дологию. Например, топографию Муоса. До сих пор география Муоса познавалась Верой только эмпирически – путем хождения по туннелям и бесчисленным переходам и запоминания последовательностей расположения поселений и коммуникаций. Она знала, что командиры пятерок спецназа пользуются картами, но это случалось довольно редко, перед какими-то операциями в отдаленных малознакомых поселениях. Но даже в этом случае командиры предпочитали основываться на описаниях и от руки нарисованных местными схемах. Было ли этому причиной не очень хорошее владение топографией или же плохое качество карт – Вера не знала, да и не задумывалась.

На вводном уроке топографии она впервые увидела карту Муоса. Долго вглядывалась в асимметричный крест из двух жирных скрещенных линий метро с нанизанными на них бусинами станций и путаницы переходов с точками поселений. Вера медленно переводила взгляд со станции на станцию, с поселения на поселение, мысленно распутывая этот клубок. Постепенно Муос перестал ей представляться как один большой длинный петлистый переход. Теперь она начинала его воспринимать целиком, объемно и гораздо более полно. Карта Муоса надежно откладывалась в ее памяти, причем знакомые ей поселения и переходы, в которых ей приходилось бывать, отпечатывались ярко, образно, сливаясь с воспоминаниями об увиденном. Те места, которые были ей не знакомы, застывали в ее памяти в сером цвете, но тоже запоминались надежно. Со временем Вера стала замечать и некоторые явные для нее ошибки, допущенные составителями карты. Видела она и обширные «белые пятна» – неисследованные уголки Муоса.

Иногда к ним приходили офицеры штаба, которые собирали только курсантов и заставляли их буквально зубрить некоторые законы Республики и военные уставы. На лекциях психологов их учили управлять подчиненными, понимать намерения врага, уметь обманывать его или склонять его к капитуляции. На уроках биологии Муоса им рассказывали обо всех известных хищных животных и растениях подземелий, их повадках и уязвимых местах.

Но все же больше Веру увлекали вневедение и дология, вернее тот пласт наук, которые стояли за этими сокращенными спецкурсами. Первый месяц Вера буквально утопала в книгах, потеряв чувство реальности. Утром, вскакивая с постели, она бежала в одну из аудиторий, где до начала занятий наспех растягивалась, отжималась, проделывала ката и вела бой с тенью. Но это было только в первые дни. Со временем «спортзал» был забыт, все время занимали книги. Вера читала в столовой, в перерывах между лекциями, и много читала в самом кубрике. Она не общалась со своими сослуживцами, решившими между собой, что Стрелка окончательно свихнулась, она не замечала соседок по кубрику и почти не замечала их девчачьей жизни.

Посещение университетской библиотеки для нее было тяжелым испытанием: глаза разбегались от пестревших здесь книг, в основном изданных давно – на Поверхности. И осознание того, что, как ни старайся, за выделенные ей на учебу полгода ей не прочитать и двадцатой части, разжигало в ней какую-то нелепую жадность, делая мучительным выбор, какой очередной книге отдать предпочтение.

Как ни любила Вера когда-то заучивать Поэму Знаний, все же выбранные диггерами для заучивания сухие истины стали готовым информационным скелетом в Вериной голове, который теперь очень быстро обрастал тучными пластами дополнительных знаний. Она усиленно штурмовала старые школьные учебники физики, химии, алгебры и геометрии, чтобы понять суть вещей, законы, управляющие миром. Она хотела впитать в себя всю мировую историю, от каменных топоров до Последней Мировой войны. Она вычитывала и зачем-то заучивала наизусть физические характеристики планет Солнечной системы; пыталась понять, что такое туманности, квазары и черные дыры. Сначала она и сама не могла себе объяснить, зачем ей все это. Иногда, как бы очнувшись на мгновение, она возвращалась в реальность, существующую за входом в Университет. Она, как и прежде сознавала, что ее профессия – это крупная игра со смертью, что ее могут на следующий день после окончания учебы убить. Так зачем же эти совершенно ненужные, нелепые знания? Но сначала интуитивно, а потом все более осознанно Вера сделала вывод, что все ее существо ищет Главную Истину. То, Что лежит в основе всего. То, что делает осмысленным произошедшее с миром и происходящее в Муосе. Если ее найти, она бы поняла смысл жизни, а значит, когда придет время, могла бы спокойно принять смерть. Вот только где скрыта эта Истина? В элементарных частицах? В Большом Взрыве? В теории относительности? В истории человечества? Древние непременно должны были знать эту тайну, может быть, не все, лишь только самые умные из них – те, кто писал эти книги. И Вера искала Истину. Казалось, что она откроется вот-вот, в следующей главе книги. Но Истина ускользала…

Со временем Вера накинулась на труды философов. И ей казалось, что она уже обрела Истину в красивой философской системе кого-то из античных мыслителей, объяснявшей все и вся. Но в другой книге она увидела совершенно другую, не менее аккуратно и детально выстроенную философию мира. После прочтения еще и еще одной книги ее охватило разочарование, граничащее с отчаянием: каждый философ видел мир по-разному, так, как ему хотелось. А значит, вся их писанина – это только их субъективное мнение, и это не Истина.

7

Между тем Вера впервые после МегаБанка оказалась в по-настоящему женской компании. В диггерских бригадах были женщины, но странные диггерские внутрибригадные порядки, где «не по делу» практически не разговаривали, делали мужчин и женщин какими-то безлико-бесполыми существами. В Урочище были женщины, но они играли роль хозобслуги спецназа, и Вера за все время, кажется, ни с одной из них не перебросилась и словом. Оказавшись в кругу девушек-ровесниц, она поначалу чувствовала себя не в своей тарелке. Не будучи особо разговорчивой, она бы и здесь предпочитала жить сама по себе.

Кроме имен о своих соседках она лишь знала, что Джессика учится последний, третий год на врача и после окончания уйдет в Резервацию. Второкурсница Танюша – с какого-то далекого поселения и вернется туда администратором. Ее одногодка Лидия – из Центра, ее родители работают в закрытом бункере геотермальной станции, и Лидия училась на физика-электрика, чтобы продолжить их дело.

Но вот однажды, когда она, лежа на своем втором ярусе и вчитываясь в «Популярные знания об элементарных частицах», пыталась понять, как это электрон может не иметь массы покоя и при этом в конкретный момент времени не находиться ни в какой точке, прямо у ее уха раздался бойкий голосок:

– Вер, а Вер, а давай выйдем! Дело есть.

От неожиданности Вера вздрогнула и тут же с досадой подумала, что она совсем здесь теряет бдительность. Это Танюша, незаметно забравшись на свою шконку и привстав на цыпочки, заглянула к Вере. Вере хотелось огрызнуться, но этот ангелочек с обезоруживающей улыбкой умолял:

– Верочка, ну очень надо, правда. Пошли, выйдем.

Со своей шконки спустилась Джессика и вышла в коридор, прихватив с собой какую-то медицинскую книжку. Еще не понимая, в чем дело, ловко спрыгнула на пол Вера и поплелась за Танюшей. На выходе они столкнулись с Лидией, которая держала за руку какого-то дылду, подстриженного под ежик. Лида с дылдой быстро юркнули в кубрик, хлопнув за собой дверью. Джессика подошла ближе к коридорной лампочке, опустилась прямо на пол и раскрыла книгу, тщательно что-то в ней вычитывая и записывая своим мелким почерком в желтые листки. Вера недовольно спросила у Танюши:

– И что дальше?

Та беззаботно застрекотала, смешно морща свой кнопочный носик:

– Ну, Вера, ты совсем как маленькая. Мы и так, как ты пришла к нам, тебя не трогали. У Лиды есть друг. У них – л-ю-б-о-вь. Понимаешь?

То, каким важным заговорщицким тоном Танюша протянула слово «любовь», заставило Веру улыбнуться. Она уже не злилась и решила дальше поиграть в непонимающую тупую солдатку.

– Ч-т-о у них? – спросила она, спрятав улыбку и умышленно насупив брови.

Танюша оглянулась по сторонам, реально боясь, чтобы их не подслушали:

– Л-ю-б-о-вь. Ты что, и вправду не понимаешь?

Вера отрицательно помахала головой, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеха. Танюша озадаченно стукнула себя ладошкой по лбу.

– Вот так мы и знали. Ты, Верка, не обижайся, но Лидка была права: тебе на войне троху мозги отбили. Они неправильные у тебя там, мозги-то.

Танюша тыкнула пальцем в Верин лоб, на всякий случай показывая, где именно находятся Верины мозги.

– Не, ну ты, конечно, по-своему умная, мы не спорим. Там книжки всякие непонятные читаешь. Но все равно ты какая-то завернутая. Вот не обижайся. Вот тебе крест (Танюша перекрестилась), обидеть я тебя не хочу. Но так, как ты, нельзя!

– А как нужно?

– А вот так, как все нормальные студенты живут. Ты что ж, не понимаешь, что так здорово, как здесь, уже не будет (Танюша нравоучительно помахивала указательным пальчиком перед Вериным носом, заглядывая при этом на нее снизу-вверх). Учеба учебой, но юность-то проходит. Где ж, как не здесь, веселиться? В поселениях, куда мы уйдем, веселья уже не будет.

– Ты что-то там про любовь мне хотела рассказать.

– Ах, да. Значит, про «л-ю-б-о-вь» (Танюша по-прежнему тянула это священное для себя слово. Она не замечала иронии в Верином голосе). Вот Лидка, например. Когда пришла в том году, такая уже неприступная была – что ты, что ты. А видала, какая красавица она у нас? То-то. Пацаны все хвосты распушили перед нею. А она, как королева, ходит: «фи-фи» на них. Но жила с нами Ритка-агрономша с Площади Победы (она уже выпустилась в том году – ты как раз на ее шконке лежишь), так та типа тебя – на рожу не очень…

Танюша поняв, что сказала лишнего, поперхнулась и поправилась:

– Я хотела сказать – типа меня. Ну, так эта Ритка, что ни день – все по углам с пацанами тискается. И это она нас научила по очереди из кубрика на вечер уходить. Правда, тогда мы ей особой конкуренции не составляли, в основном мы каждый вечер уходили, а она с парнями вечера коротала. Ритка и нам говорила: «То, что жизнь может дать тебе завтра, надо брать от нее уже сегодня. Потому что завтра у тебя может и не быть». И ведь как права девка была! Ушла в свое поселение Дымники агрономом. А через пару недель нам сообщают, что на Дымники змеи напали. Ничьих тел даже не нашли, одну кроваво-желтую жижу.

– Дымники? – переспросила Вера, вспомнив, что именно после нападения змеев на это поселение началась операция по их уничтожению.

– Ага! Ты знала бы, как мы плакали тогда втроем и локти себе кусали за то, что Ритку обговаривали по-бабски между собой. Это тогда-то мы ее поучения вспоминать стали. Первая сдалась Лидка. Этот длинный (Танюша кивнула в сторону двери их кубрика) на нее уже давно пялился, да и ей, оказывается, тоже приглянулся. Ну и что с того, что им не по пути: ему – в какую-то дыру аж под Борисовский тракт, а ей – здесь в Центре оставаться. Ну и что, что Лидка с кем-то со своей станции помолвлена? Не убудет от жениха ее.

Вера, вспомнив поучения замдеканши, на всякий случай поинтересовалась у Танюши:

– Ну а если это… беременность там и все такое.

– Хм-м… Смешная ты, Верка. Ну и что, беременность? Беременеть рано или поздно все равно ведь надо. Так лучше это дело делать по любви и с удовольствием, чем по определению. Вот я – не свали в Университет, давно б детей нянчила. И выбор-то у меня невелик: поселение мое небольшое, нормальные мужики все заняты. Есть два сопляка младше меня: у одного морда кривая (мутант, считай), второй – чахоточный: выйди за такого, а он через пару лет окочурится – вот радость. Хоть и дерутся эти два дурня из-за меня чуть ли не с пеленок, а мне даже смотреть на них тошно, и морды их мне приелись, и эти их ухаживания дебильные. Можно было бы в других поселениях поискать кого, так где там – наши не дадут, женихов же этих бедолажных к кому-то пристроить надо. Вот и сейчас ждут меня и грызутся, небось, между собой. А я, между прочим (Танюша заговорщицки подмигнула Вере и перешла на шепот, как будто кто-то здесь мог ее подслушать), и не собираюсь ни к одному из них идти. Я, когда вернусь в поселение и стану администратором, все-таки поищу кого-нибудь получше в других поселениях и перетяну его к нам. Ну, конечно, не специалиста – нас же, специалистов, туда-сюда не переводят. Простого работягу найду, но покрепче и посимпатичнее. Ну и этих двоих, ты не думай, я обижать не буду: или девок им поищу, или их в поселение со свободными девками отправлю. Например, в Верхнее Уручье – там пять лет назад все оспой переболели: мальчики большинство поумирали, а девки так все рябые стали, как будто их шилом брили. Ничего страшного: мои ухажеры – тоже ведь не красавцы, особо перебирать им нечего!

Последние слова Танюша произнесла таким строго-назидательным тоном, что Вера снова не удержала улыбки. Вере не было жалко этих двух обиженных здоровьем влюбленных в Танюшу подростков, которые напрасно ждут, когда она вернется и сделает выбор между ними двумя. Вере было просто интересно слушать эту неугомонную девчонку, которая продолжала учить Веру жизни:

– Ты говоришь – беременность? Ну и что? Забеременела, родила, доучилась, вернулась в поселение. И ты думаешь, у специалиста с ребенком проблемы жениха найти? Да у тебя отбоя в женихах не будет. Тут, правда, попробуй разберись: на тебе они женятся или на твоих муонях? С другой стороны (Танюша опять подмигнула Вере), есть способы, как без беременности обойтись, если ты уж так ее боишься. Вот слушай: когда…

Вера спешно прервала Танюшу:

– Нет-нет, об этом давай в другой раз.

Танюша недовольно сморщила лоб. Ей очень хотелось поделиться своими знаниями с Верой. Но в это время из их кубрика вышел дылда. На пару секунд он, согнувшись, завис в дверном проеме, целуясь с Лидой, после чего резко развернулся и гигантскими шагами прошел мимо Веры и Танюши, даже на них не взглянув.

Как-то незаметно Вера и Танюша подружились. Они были совсем не похожи: неугомонная, болтливая, жизнерадостная Танюша, которая достоверно знала, что все в ее жизни будет хорошо. И молчаливая, аскетичная Вера, ищущая Истину и видавшая в своей жизни смертей больше, чем ее новая подруга встречала людей. Может быть, Вере и нужен был рядом такой человек, который живет в совершенно другой плоскости, решает совершенно другие проблемы и имеет совершенно другие цели. Танюша строила грандиозные планы перестройки своей родной Верхней Степянки – она должна была сменить теперешнего администратора (брата ее отца), которого планировалось перевести на повышение в Инспекторат.

Но все же больше ее занимали обыденные вещи. Например, Витян с Пролетарской и Колян с Октябрьской. Причем она совершенно серьезно совмещала в себе трепетное влечение к ним обоим. Видимо, пребывание всю сознательную жизнь в состоянии тесного любовного треугольника в ее родном поселении заложило в Танюше потребность иметь одновременно не менее двух воздыхателей. В Университете это не было особой проблемой, потому что парней здесь было как раз вдвое больше, чем девушек.

По иронии судьбы второкурсники Витян и Колян стали в Университете друзьями и каким-то непонятным образом умудрялись между собой не перессориться. Если Танюша по результатам самоанализа приходила к выводу, что Витяна она любит больше и объявляла об этом им обоим, Колян фаталистично уходил в сторону и терпеливо ждал, когда же барометр Танюшиной влюбленности качнется в его сторону. Впрочем, долго этого ждать не приходилось – неделя-две, и Танюша, обнимая Витяна за шею, с искренним сокрушением, чуть не плача, шепча ему на ухо, предлагала им расстаться друзьями, потому что она никак не может забыть Коляна. Тот понимающе кивал и передавал эстафету своему другу.

Несмотря на свои продвинутые взгляды и глубокие познания в вопросе предотвращении беременности, повода воспользоваться ими Танюша себе не давала. Уединялась в кубрике с Витяном или Коляном она редко, и дальше поцелуев у них дело не доходило.

– Понимаешь ли, Верка, – объясняла она своей отсталой подруге. – Вот не могу я эту черту перейти. Вернее, не могу решить, кто же у меня из них будет первым. Ведь это же дело ну никак не восстановишь – второй то уже в любом случае будет вторым. Лидке с ее долговязым проще – он-то у нее один! А мне – попробуй разберись со всем этим.

Вера и не пыталась разобраться в запутанных отношениях Танюши, тем более что та иногда умудрялась мечтать еще и о Вячеславе Максимовиче – преподавателе вневедения:

– Вот мужчина! – мечтательно вздыхала Танюша. – Это ж такой умный – как говорит красиво. Я б его часами слушала. И красавчик-то какой. У нас таких в Степянке с древних времен не водилось. Да и в поселениях соседних – тоже не видала. Там у нас все мужики рябые и плешивые, это даже те, которые не мутанты. А этот, погляди: кожа чистая, бородка аккуратная. И не хамло, как наши. Вот от такого бы я забеременела – только б предложил. Это ж какие б потом дети умные у меня понарождались!

Но шансы забеременеть от Вячеслава Максимовича у Танюши были ничтожны. Личные отношения между студентами и преподавателями в Университете не поощрялись. Да и Вячеслава Максимовича, казалось, больше интересовало, остались ли в Африке слоны, о которых он так увлеченно рассказывал своим студентам, и похожи ли они сейчас на тех слонов, которые описаны в старых учебниках по зоологии. Еще его очень интересовало, изменил ли течение Гольфстрим, насколько увеличился или уменьшился объем шельфовых льдов в Антарктиде, намного ли меньше уровень радиации в Южном полушарии, чем в Северном, и много других вопросов, которые ничего не имели общего с восхищенно слушавшей его Танюшей. Танюша пыталась обратить на себя внимание, задавая вопросы, которые ей казались такими умными:

– Вот, Вячеслав Максимович, вы говорите, что ветер на Поверхности то же самое, что у нас в Муосе сквозняк в туннелях. Но всем известно, что сквозняк бывает, когда в двух местах открыты двери, люки или есть какие-то дыры. Откуда же берется сквозняк, то есть ветер, на Поверхности, если там двери и люки были только в домах, да и те уже все развалены?

Такие вопросы Вячеслава Максимовича обескураживали, он начинал беспомощно теребить бородку, подыскивая слова, которыми рожденным в Муосе можно объяснить то, что знал каждый школьник, живший на Поверхности; объяснить то, что он, если признаться, не всегда понимал сам. Он, конечно, начинал объяснять что-то про нагревание и остывание морей и суши, про перепады температуры воздуха и движение воздушных масс, с горечью понимая, что ни Танюша, ни другие студенты его все равно не поймут. А Танюша и не собиралась понимать, ей совершенно было не интересно, что там говорит Вячеслав Максимович. Ей было интересно лишь то, как он это говорит и что обращается он в данный момент именно к ней. И слушала она его с поддельной внимательностью, очень умно морща лоб и как бы невзначай, будто бы от умственного напряжения, приоткрыв ротик, рассчитывая, что выглядит она в этот момент очень соблазнительно. Ну и, конечно, она при этом все время в такт речи преподавателя кивала головой, да так усердно, что казалось, сейчас свихнет себе шейные позвонки.

В отличие от Танюши, Вере интересно было именно то, что говорит преподаватель вневедения. Танюша с ее глупыми вопросами, студенты, преподаватель, аудитория незаметно растворялись перед ней, и Вера неслась вдоль бесконечной береговой линии океана, там, где рождалась гигантская силища, толкающая по небу облака с дождями, гонявшая когда-то по морю корабли, и дающая теперь поселениям Муоса энергию с десятков выведенных на Поверхность ветряков. И с небес звучал спокойный голос Вячеслава Максимовича, объяснявшего причины движения воздушных масс. И порою даже казалось, что именно этот голос этим всем движет.

8

Как-то в очередной раз зайдя в библиотеку, Вера пытала завхоза Университета, который в определенные часы исполнял функции библиотекаря. Она требовала от нее что-нибудь из Ницше. Завхоз-библиотекарь, откровенно уставшая от самой назойливой на ее памяти студентки, раздраженно водила пальцем по каталогу библиотечных книг, но ничего от этого автора не находила.

– Пруднич, вы меня не перестаете удивлять, – сзади стоял Вячеслав Максимович, с улыбкой на лице и толстой кипой книг под рукой. – Таких книг в общей библиотеке вы не найдете. Но у меня есть отдельная библиотечка, там есть книги, которые когда-то хотели уничтожить за ненадобностью. Может быть, там я что-то найду для вас.

Через несколько минут Вера вошла в тесную коморку, служившую кабинетом, лаборантской и спецбиблиотекой преподавателя вневедения. Три стены от пола до потолка занимали полки, забитые книгами. В небольшом промежутке между полками стоял крохотный столик, на котором также лежало несколько раскрытых книг и стопка исписанных мелким почерком листков. Под столик была задвинута до смешного маленькая скамеечка. На полу Вера увидела полускрученный тюфячок, накрытый не очень чистой простыней. Вячеслав Максимович, проследив Верин взгляд, поспешно скрутил тюфячок и стал запихивать его в единственный свободный от книг промежуток одной из нижних полок, виновато объясняясь:

– Вообще-то я живу не здесь. Заработаюсь, бывает, допоздна, идти к себе уже смысла нет, вот здесь и перекимарю перед началом занятий.

Снова взглянув на исписанные листки на столике, Вера спросила:

– А над чем вы работаете?

Вячеслав Максимович провел рукой по бородке и с обычной для него грустью сообщил:

– Я занимаюсь, собственно, тем, чем занимаются диггеры. Вы же знакомы с ними, насколько я знаю?

Вера кивнула. Вячеслав Максимович занялся поиском книг. При этом он не просто читал названия на их корешках, а проводил по ним рукой, как будто это могло помочь поиску.

– А значит, слышали про диггерскую Поэму Знаний?

– Я ее знала наизусть. Правда давно не повторяла.

– Вот этим же занимаюсь и я. Диггеры пытаются противостоять деградации, заучивая, повторяя и передавая новым диггерам сжатый комок знаний. Диггеры выбрали минимум тех интеллектуальных сокровищ, которые скопила цивилизация до Последней Мировой, и они бережно хранят их в самих себе. Но нет гарантии, что их традиция передавать устные знания сохранится, нет гарантии, что они вообще выживут. Но если все-таки Поэма Знаний и доживет до тех дней, когда людям она понадобится, я сомневаюсь, что от нее будет много пользы. Слишком она сжатая, слишком схематичная, слишком абстрактная. Я не уверен, что люди смогут быстро взрастить из этих сухих строчек тот пышный сад науки, каким он был когда-то. К тому времени (это, конечно, мое мнение) все или почти все население Муоса станет дикарями.

– Но почему вы так уверены, что люди станут дикарями? Ведь есть Республика, есть Инспекторат, есть школы, есть Университет.

– Университет? Когда-то давно библиотека Университета занимала здесь самое большое помещение. Потом это помещение отдали под полигон для зоотехников и ветеринаров, по большому счету – под ферму. Там сейчас учатся разводить, выращивать и лечить коз, свиней и прочую живность. Я не спорю – это очень нужно. Ну, а библиотеку пришлось переместить в помещение поменьше. Была создана комиссия по отбору самых ненужных книг. Часть из них продали в книжных лавках или раздали тем, кто хотел, часть сожгли или порвали для бытовых нужд. Не прошло и трех лет, как и это помещение признали слишком большим для библиотеки. Снова переезд, снова работа комиссии и сокращение числа книг. То, что вы видите в теперешней библиотеке – это лишь остатки после третьего или четвертого переезда, может быть пятая, а то и десятая часть. Ну, и еще то, что можете найти здесь, и еще немного – у меня дома, и что другие преподаватели растащили по своим жилым помещениям и лаборантским. Остальное все уничтожено. Я думаю, что со временем библиотеку сократят, а самые-самые практичные книги разнесут по шкафам учебных кабинетов. Остальное – за ненадобностью – в топку.

Вере стало жутко от того, что она услышала. Жутко до физической боли, как будто это ее, а не книги, бросают в топку.

– Если такое происходит в Университете, – с горечью продолжал преподаватель, – то что же ожидать от школ в поселениях? Инспекторат постоянно сокращает штатных учителей в школах Муоса. Сейчас редко где общее образование длится более одного года (такое когда-то было только у рабов в поселениях Америки). Без штатных учителей обучение отдано на откуп местным администраторам. Пока еще кое-как детей учат на общественных началах бывшие учителя, которые неожиданно стали обычными крестьянами, но во многих поселениях нет и этого. Скоро умение читать и писать будет считаться за большую ученость. А потом, может быть, и это станет ненужным.

– И что же делать? Как вы собираетесь это остановить? – с надеждой спросила Вера, снова взглянув на загадочные листки, лежавшие на столе.

– Сейчас ничего не остановишь – это бесполезно. По моему убеждению, Муос если и выживет в ближайшие десятилетия, то непременно скатится до уровня дикарей, таких как дикие диггеры или лесники. Тот, кто падает в яму, сможет из нее выбраться только после того, как достигнет дна, если, конечно, не разобьется. А мы еще даже не падаем, а только соскальзываем к краю ямы. У меня был знакомый социолог, и мы, соединив наши знания, попытались рассчитать варианты будущего Муоса. Он вел наблюдения, тестировал людей, я изучал историю Муоса, анализировал последние решения Инспектората, уровень знаний и направленность мышления студентов. Ему удалось вывести формулы в несколько страниц длиной. И мы несколько раз загружали в них исходные данные: то, что происходило в Муосе совсем недавно и что происходит сейчас, средний уровень интеллекта разных социальных слоев, направленность мышления граждан Республики… ну и много разных других параметров. Но как мы ни старались в нашей формуле коэффициенты и параметры делать самыми оптимистичными, в любом случае Муос ждет катастрофа, которую мы назвали Крахом. По нашим расчетам, мы сейчас только скользим к краю пропасти, а через пару лет начнется падение. Республика рухнет, начнется глобальная гражданская война, население уменьшится многократно, а когда все закончится, все то немногое, что мы имеем сейчас, будет уничтожено, потеряно или забыто. Это будет каменный век Муоса. Только тогда, может быть, понадобится то, чем занимаюсь сейчас я, и в чем помогают мне некоторые мои коллеги.

Вячеслав Максимович достал из-под стола коробку, из нее извлек целую стопку исписанных своим мелким почерком листков, достал самые верхние и показал Вере. Она аккуратно, как будто древние ценные манускрипты, взяла их в своих руки. Она ожидала, что в них содержатся сокровенные знания или секретные формулы. Но вместо этого она увидела фигурки человечков, схематичные, но понятные изображения туннелей, переходов, станций, частей тела, предметов одежды, оружия. Потом шли кружочки, квадратики, какие-то значки. Она растерянно подняла глаза и с удивлением, чуть ли не с обидой, посмотрела на преподавателя. Тот внимательно следил за ее реакцией и, встретившись с ее непонимающим взглядом, по-доброму улыбнулся.

– Не смущайтесь, Вера, это – моя книга, которую я назвал «Начала», и она рассчитана на дикарей. На первых страницах вы ничего не поймете, вы же – не дикарка. А вот ваш любознательный потомок, взяв в руки такой листок, возможно, различит в нем знакомые предметы и начнет разгадывать представшие перед ним ребусы. И постепенно перейдет от иллюстраций к символам, от символов – к знакам, от знаков – к буквам и словам. И со временем перед ним будет разворачиваться картина мира, очень последовательно и систематизировано. Дойдя до определенного места моей будущей книги, его огрубевший мозг уже не сможет переварить прочитанное. Но у него будут дети, которые с его помощью пройдут гораздо быстрее, то что прошел он, и двинутся дальше: вплоть до таблицы Менделеева, физических формул, объяснения процессов фотосинтеза и строения Вселенной. В «Началах» будет информации намного меньше, чем знаю я, но она будет прочным и надежным фундаментом для восстановления утраченных знаний. Любая сохранившаяся до тех времен книга по естествознанию, попавшая в руки дикаря, прочитавшего мою книгу, уже не будет ему совсем непонятной. Это – дело моей жизни, это то, чем я живу.

Вячеслав Максимович замолчал. Улыбаясь, он смотрел куда-то в стену, вернее, в далекое будущее, рассматривая тех чумазых дикарей, которые листают его книгу. Вера поделилась своими сомнениями:

– Ну, а где гарантия, что ваша книга просуществует до тех пор; где гарантия, что дикарь, которому она попадется в руки, не бросит ее в костер; где гарантия, что начав рассматривать картинки, он научится читать?

На секунду преподаватель нахмурился. Несомненно, эти мысли посещали и его. И он уже не с таким энтузиазмом, но с прежней уверенностью сообщил:

– Я попытаюсь убедить Инспекторат издать книгу достаточным тиражом. Если не получится, – у меня и моих единомышленников есть кое-какие сбережения – попробуем напечатать хотя бы пару десятков экземпляров за свой счет. А нет – будем переписывать книгу до конца своей жизни. Под видом универсального букваря-учебника для малышей будем бесплатно распространять эту книгу в поселениях. Чем больше книг, тем больше шанс, что часть из них сохранится достаточно долго. Несколько экземпляров сделаем из водостойкой бумаги и поместим в библиотеке Университета, в тайниках. В наиболее суеверных поселениях убедим жильцов, что это – священная реликвия. Хотя бы несколько экземпляров должны сохраниться и пройти через времена грядущего хаоса. А если даже Муос погибнет, сюда могут прийти другие люди, из других поселений – из той же Москвы – и найти эту книгу. Есть маленький шанс, что способность чтения к тому времени не утратится, – тогда все будет проще. Но даже если не так… В нашей группе есть хорошие психологи, первые разделы книги созданы так, что хотя бы один из десяти неграмотных дикарей, обязательно должен заинтересоваться и со временем понять систему знаков. И кстати, первая часть книги прошла хорошее испытание.

Вячеслав Максимович заговорщицки улыбнулся, ожидая от Веры вопроса, который она ему тут же задала:

– Какое испытание? Что вы имеете в виду?

– Ну, об этом как-нибудь в другой раз, – сказал Вячеслав Максимович и как-то по-мальчишески ей подмигнул.

– Кстати, вот «История философских учений XIX–XX веков», там есть раздел, который тебя интересует. Но чем, позволь, мог так заинтересовать Ницше? – незаметно перешел на «ты» Вячеслав Максимович.

– Я нашла ссылки на него в некоторых книгах. Он писал о Человеке, надеюсь, что у него может быть что-то важное?

– А что для тебя важно?

– То, что лежит в основе всего, что управляет миром, какова главная цель. Я должна это понять.

Вячеслав Максимович с нескрываемым удивлением смотрел на Веру. Что у этой немногословной студентки творится в голове? Откуда она вообще взялась такая? А Вера его спросила в лоб:

– Вы знаете ответы на эти вопросы?

– Над этими вопросами люди бились тысячелетиями, а ты хочешь, чтобы я вот так запросто тебе дал ответы на них прямо сейчас. Моя личная главная цель – это «Начала». Над глобальными вопросами у меня времени думать не остается. Но, если хочешь знать мое мнение, Ницше не даст тебе ответов на твои вопросы. Его отнюдь не интересовал человек, он восхищался сверхчеловеком, которого сам же и придумал. Закончил свою жизнь он в психбольнице, зато идеи его были приняты фашистами. Теми самыми, которые начали Предпоследнюю Мировую войну, уничтожившую миллионы и ставшую прелюдией к войне Последней, добившей человечество до конца.

Вера еще раз посмотрела на книгу почти с отвращением и протянула ее обратно преподавателю:

– Нет, такая книга мне не нужна.

Уже собираясь уходить, она спросила:

– А что стало с тем ученым-социологом, который дал такие мрачные прогнозы? Вы сказали о нем, что он «был».

Вячеслав Максимович мялся с ответом, обдумывая, что именно и как ему сказать.

– Он добился аудиенции в Ученом Совете, а потом – в Инспекторате, представил им начатки своей работы. Его работой заинтересовались, тем более он предлагал кое-какие меры по смягчению Краха. Но через месяц, когда он направлялся тестировать какое-то отдаленное Поселение, – он исчез. Думают, что его захватили или убили чистильщики. После этого должность социолога в Университете сократили, потому что ему все равно замены не было.

Не успела Вера переступить порог кубрика, как Танюша ее засыпала вопросами:

– Куда ты пропала? Я все обегала – тебя искала, думала – случилось что с тобой.

– В библиотеке я была, книги выбирала.

– В библиотеке? Библиотека уже давно закрыта!

Вера и не заметила, как быстро прошло время.

– Мне сегодня разрешили посмотреть книги подольше, – почти не соврала она.

Вера ловко вскарабкалась на свою шконку, давая понять разрывавшейся от любопытства подруге, что разговор закончен. Танюша от обиды хмыкнула, но больше вопросов задавать не стала. Вера не хотела говорить с Танюшей о Вячеславе Максимовиче, зная о ее приземленном интересе к нему. Сейчас мечты подруги казались Вере кощунственными. Этот человек – не от мира сего. Он до конца не убедил ее в целесообразности того, что делал. Но он, несомненно, был уверен в правильности того, чем занимался, занимается и собирается заниматься до конца жизни. И он со своими друзьями – может быть, последние люди в Муосе, которые думают о будущем. Он все свободное время трудится, заведомо не рассчитывая получить награды за свои труды, сознавая, что не доживет до тех пор, когда его труд начнет приносить плоды.

А преподаватель вневедения, растянувшись в своей лаборантской на неудобном тюфяке, не мог заснуть. Впрочем, и работать он сегодня тоже не мог. Почему-то из головы не вылезала эта необычная студентка со своими странными вопросами. Он пытался убедить себя, что его как ученого в курсантке Пруднич интересует исключительно уникальный человеческий индивидуум, но почему-то это у него не получалось.

9

На следующий день, сразу после занятий, Вера заглянула в кабинет преподавателя вневедения – накануне они договорились, что он ей покажет результаты каких-то своих экспериментов. Не совсем понимая, о чем идет речь, Вера не питала особого любопытства, но отказываться было неудобно. Когда она зашла в кабинет, то застала там мальчика лет пяти, сидевшего на табуреточке за столиком, деловито рассматривающего все те же листки будущей книги «Начала». Вячеслав Максимович стоял у мальчика за спиной и внимательно за ним наблюдал. На стук двери он повернулся и протянул Вере руку:

– Заходите, Вера, мы тебя уже ждем. Хынг, это Вера, про которую я тебе говорил, поздоровайся. Вера, это Хынг – так он себя называет.

Мальчик встал из-за стола, протиснулся мимо преподавателя, деловито протянув руку Вере, и представился:

– Я – Хынг. Ты – Вера. Вяч говорить тебе много. Ты хороший человек. Ты умный девочка. Ты солдат, защищать всех.

Как только мальчик повернулся и Вера увидела его лицо, воспоминания ударили ее изнутри. Вытянутое лицо, заостренные черты – нет сомнений, это лесник. Но как? Почему? Вячеслав Максимович, не заметив реакции Веры или неправильно ее истолковав, торжествующе поведал:

– Вера, ты не поверишь: этот ребенок – лесник! Да-да, лесник! Из числа тех, кого мы считали ни к чему не пригодными выродками, недочеловеками. Пару лет назад на Партизанской нашли группу таких малышей и привели в Центр. Их сразу распределили по лабораториям. Несколько бедняг умерли в ходе опытов – это, конечно, большой позор для науки Республики. Хорошо, что мой знакомый биолог доказал, что они с биологической точки зрения полноценные люди. Просто взаимодействие с лесом и питание лесом немного изменило их морфологические признаки, но не более того. Пребывание в постоянной ментальной связи с лесом угнетало их речевую функцию. Но лес погиб, ментальная связь прервалась, они питаются обычной пищей. Это обычные люди, просто немного не похожие на нас. Взрослым лесникам, конечно, тяжело реабилитироваться в наше общество, но дети – совсем другое дело. Когда было доказано, что они – человеки, опыты над ними прекратились, но Инспекторат отказался признать за ними право стать гражданами Республики. Их распределили между поселениями, и там им живется отнюдь не сладко. А Хынга забрал себе я. Просто так, взял наугад одного из мальчишек для того, чтобы провести над ним испытание «Начал». Ведь это – идеальный образец дикарей будущего. Инспекторат мои исследования финансировать отказался, поэтому все – за мой счет. Хынг живет в моей квартире, а я переселился сюда, в кабинет. Я его учил только речи, общался он только со мной и с книгой – я дал ему черновой вариант. Что б ты думала: первые дни он на нее не обращал внимание, потом начал рассматривать картинки, потом… Теперь он сносно читает, и я бы осмелился сказать, что Хынг опережает в развитии своих сверстников. Это лучшее доказательство того, что «Начала» работают, что мы идем в правильном направлении, и у будущих поколений есть шанс.

Вера закусила губу. Конечно, Вячеслав Максимович не знает, как именно «нашли» Хынга и его соплеменников. Он не знает, что лесники терроризировали Партизанскую, что не без Вериного участия уничтожили целое племя лесников и что эти дети – лишь жалкие остатки того племени. И он не знает, что Хынг и другие выжили благодаря Вериному командиру Зозону, он не знает, что Вера считала, что лесников лучше убить. Конечно же, мальчик, так радушно пожавший ей руку, не узнал и не мог узнать ее. И он никогда не узнает, что Вера – соучастница убийства его родителей, не признававшая право на жизнь и за ним самим.

– А что будет с ним после окончания ваших испытаний? – спросила Вера.

Вячеслав Максимович снова нахмурился, выдав свои переживания.

– Мы с Хынгом очень подружились. Я сделаю все, чтобы его признали гражданином Республики, может быть, он даже останется в Университете. Но одному Хынгу исключение Инспекторат вряд ли сделает. Мы ставим вопрос о возможности признания гражданами всех лесников, которые сейчас живут среди республиканцев или перейдут на нашу сторону в будущем. Пока Инспекторат агрессивно реагирует на наши предложения. Такое ощущение, что властям лучше просто уничтожить лесников, чем принять их на правах граждан, союзников или автономии.

Между тем Хынг, мало понимая, о чем говорят взрослые, с явным интересом принялся за более интересное для него занятие – он снова уселся на стульчик и стал усердно вчитываться в «Начала». Вячеслав Максимович с одобрением кивнул в его сторону:

– Он развивается гораздо быстрее, чем я мог рассчитывать. Не могу понять, или это Хынг сам по себе такой смышленый, или все лесники такие… А знаешь ли, Вера, давай-ка чайку? У меня есть отличная заварка из смеси трав с Поверхности. Дезактивированная, конечно.

Вера не заметила, как пролетело время в кабинете вневедения. Она бы отсюда вообще не уходила. Они сидели с Вячеславом Максимовичем прямо на полу, подстелив тюфяк, пили чай из каких-то неведомых трав. Правда, кружка у Вячеслава Максимовича была одна, зато большая. Он сбегал в котельную, заварил кипяток, и теперь они по очереди потягивали ароматный напиток из подкопченной металлической кружки и разговаривали. Хынг тихонько шелестел листами «Начал», иногда вздыхал, наталкиваясь на какое-то сложное для его восприятия место. Когда он уставал, садился рядом с ними на топчан, прислонялся к плечу Вячеслава Максимовича и внимательно слушал, о чем говорят взрослые. Вера старалась не встречаться с ним глазами, боясь, что в ней он узнает убийцу. Потом мальчик заснул, и его уложили на топчан. Свободного места осталось мало, и получилось, что Вера с Вячеславом Максимовичем оказались у самого стола, прижавшись друг к другу. Эта каморка с книгами, сопящим малышом, теплым плечом преподавателя и тихим разговором на самые разные темы для Веры казалась маленьким раем. Этот человек совершенно не походил на тех мужчин, которых до этого ценила Вера. Он не только не был бойцом, но и вряд ли хоть раз дрался в жизни. Но явное физическое превосходство Веры для нее теперь не имело никакого значения, она даже не смела думать о своем собеседнике как о более слабом. У Вячеслава Максимовича была сильнейшая воля, только направил он ее в другое русло. И у него была цель: гораздо более определенная, чем у Веры. И с этим человеком ей было очень хорошо и спокойно.

В свой кубрик она пришла поздно ночью, когда все спали. Ну, а утром любопытная Танюша устроила настоящий допрос. Было ясно, что эта кнопка от своего не отступится.

– Хорошо, Танюша. Я была у Вячеслава Максимовича…

Пауза, сопровождавшаяся отвисанием Танюшиной челюсти. Переварив услышанное, та выдохнула:

– При-и-и-ко-о-о-льно…

Насладившись реакцией своей подруги, Вера улыбнулась, легонько хлопнула ту по плечу и пояснила:

– Ничего прико-о-ольного не было. И ты ж меня так и не научила, как не забеременеть, а без этого «прикольное» мне противопоказано – как я с пузом воевать-то буду?

Вера усмехнулась, но Танюша ее юмор не восприняла, поэтому пришлось ее успокоить:

– Серьезно, Танюша, мы просто разговаривали. Поэтому я тебе дорогу не перехожу.

– Ага, конечно, разговаривали они… Ну и Верка, ишь ты… Всех нас сделала…

За Верины «приколы» почему-то в этот вечер пришлось платить Витяну. На этой неделе Танюша была влюблена в него, и вечером кубрик в порядке очереди был в Танюшином распоряжении. Витян робко приоткрыл дверь кубрика и своим «здрасьте» проинформировал о своем прибытии. Девушки уже засобирались освободить помещение для Танюши, но та, вскочив со своей шконки, их остановила:

– Оставайтесь уж!

Подойдя к двери и открыв ее настежь, она резко сказала:

– Все, Витян, давай к себе! У меня голова болит! И Коляну скажи, чтобы ко мне тоже не ломился!

Она захлопнула дверь перед носом опешившего Витяна, завалилась на свою шконку и делала вид, что спит. Она даже не помолилась, хотя делала это каждый вечер.

Танюша удивительным образом совмещала в себе свои вольные взгляды с искренней набожностью. По вечерам она била поклоны, крестилась и долго читала какие-то молитвы, вглядываясь в иконку-картинку, висящую на гвоздике. Веру это поначалу смешило, но потом она заметила, что со своими атеистическими взглядами она здесь находится в меньшинстве. Лидия на время Танюшиной молитвы откладывала книги, выпрямлялась, слаживала руки и закрывала глаза, едва двигая губами. Джессика, не слезая со своей шконки, вытягивалась в струну и шептала что-то на мавританском.

10

Когда Вера читала что-то из истории, что-то про открытие и колонизацию Америки, про рабство и работорговлю, она неожиданно пришла к выводу о том, что молчунья Джессика – далекий потомок тех несчастных, которых работорговцы вырвали из родных джунглей и заставили тяжко трудиться на плантациях далекой чужбины. Думая об этом, она с любопытством задержала взгляд на Джессике, как будто видела теперь ее совсем по-другому. Джессика, как всегда, на своей шконке корпела над учебниками и беспрерывно переписывала что-то латинскими буквами на бумагу, куски которой отрывала от большого рулона, бережно хранившегося у нее в рюкзаке. С мулаткой она не общалась вообще, если не считать того безответного «Я эм Джессика». Джессика почувствовала Верин взгляд, подняла глаза и задорно улыбнулась, показав два ряда ослепительно белых крепких зубов. Отводить взгляд было несерьезно, и Вера спросила первое, что пришло в голову:

– Что ты пишешь?

Джессика в этом наборе студентов была единственным представителем Резервации. Она училась на врача, училась старательно. После того как умер, заразившись туберкулезом от своих пациентов, единственный врач Резервации, медиков там не было. В Госпиталь Центра или амбулатории ближайших поселений вход жителям Резервации был закрыт. Инспекторат установил врачами ближайших поселений график обязательного посещения Резервации раз в месяц. График выполнялся, но белые врачи шли в Резервацию неохотно. В случае срочной необходимости управляющий Резервацией – единственный ее представитель, имевший право свободного выхода, – лично шел в Инспекторат и добивался разрешения на вывод резерванта для лечения. Он ожидал «свободный конвой», возвращался с конвоирами в Резервацию. Если больной аппендицитом или тяжелая роженица доживали до этого, их тащили на тележках, реквизированных когда-то у ленточников, в ту лечебницу, разрешение на которую выдал Инспекторат. Почти сразу после операции, чтобы не задерживать конвой, больного возвращали в Резервацию. Помимо содержания конвоя за счет Резервации, кормления больного и сопровождавших, приходилось давать мзду и врачам, не проявлявших большого рвения в лечении резервантов. Поэтому мавры грустно шутили: «В Резервации лучше умереть, чем болеть».

В порядке исключения Инспекторат по долгим просьбам управляющего Резервации дал разрешение на прием в Университет одного студента. Полтора десятка юношей и девушек претендовали на это место. После долгой молитвы на баптистский манер, сопровождавшейся вудуистскими танцами, начался отбор студентов. Отбирал кандидатов лично Кинг-Эрик, который в номенклатуре Республики значился администратором Резервации, а самими резервантами звался по старинке кингом, как и его погибший в войне с ленточниками отец Кинг-Том. Для этого он даже надел свою цветастую тогу и во время разговора с кандидатами держал руку на черепе предка – Кинг-Тома. Несмотря на эти первобытные атрибуты, Кинг-Том был умен и начитан. Он же преподавал точные науки в местной двухлетней школе и, в общем-то, знал возможности всех кандидатов и без собеседований. Джессика не была самой успешной из учеников Резервации, но, как и все, она усиленно готовилась к отбору. Войдя в Зал, коим именовалось самое большое помещение Резервации, одновременно считавшееся приемной кинга, залом собраний и школой, Джессика подошла к поставленному на возвышении креслу, на котором сидел Кинг-Эрик в своих цветастых лохмотьях. Она опустила голову – это было единственным установленным в Резервации атрибутом почтения кингу.

– Ты хочешь стать врачом? – после недолгого молчания спросил Кинг-Эрик.

– Да.

– Почему?

Джессика была немного удивлена. Она ожидала, что кинг начнет задавать ей вопросы по математике или основам физики. И она первые секунды недоуменно смотрела на кинга. А кинг рассеянно смотрел на череп, по которому грациозно постукивал пальцами. Джессика была не первой, кому он задавал этот вопрос. Те, кто был до нее, отвечали однообразно правильно: «Хочу лечить людей», «Буду спасать жизни». От Джессики он ожидал услышать то же самое. Она была неглупой девочкой, но из-за своего тихого молчаливого нрава постоянно оставалась в тени. Где-то там, в очереди у входа в Зал, стоит высокий, крепкий и умный Бил. И Кинг-Том уже давно решил направить в Университет его. Но то, что сказала ему Джессика, и то, как она ему это сказала, поменяло его решение.

– Кинг. Три года назад умерла моя сестренка от астмы. Ты помнишь, тогда еще был жив врач, но у него закончились выделенные Инспекторатом лекарства. Я и сейчас помню, как Дженифер, задыхаясь, билась в маминых руках. Потом умер врач, потому что ему вовремя не поставили диагноз, и когда он слег, лечить его было некому. Потом умерла моя мама от заражения крови, всего лишь поранив руку на картофельном поле. Потом… Да что тут перечислять, кинг, ты все это помнишь сам. Если, не дай Бог, в Резервации начнется эпидемия, Республика просто запрет наши поселения на входах и не даст подняться на Поверхность, пока мы все здесь не сдохнем – я думаю, ты и сам это понимаешь. А может быть, из самых гуманных соображений к нам ворвутся убры в скафандрах и перебьют нас всех, чтоб не мучились. Так вот, кинг, я отвечу тебе, почему мне нужно в Университет. Я узнаю там все, что мне разрешат узнать, и постараюсь узнать то, чего разрешать не будут. Я научусь делать операции, научусь делать лекарства. Когда я приду, ты мне дашь ученика в медбратья и ученицу в медсестры. И я буду их учить всему, что узнаю сама. И если меня не станет, они будет делать то, что делала я, и будут учить других делать то же самое. А еще из Центра унесу книги – куплю их, украду или перепишу. И они тоже останутся после меня. Вот мой ответ тебе, кинг.

Кинг-Эрик перестал постукивать пальцами по черепу предка и удивленно уставился на худющую потрепанную Джессику. Ей он сказал:

– Иди, я подумаю, – но для себя уже перерешил, кого отправит в Университет.

Когда перед ним предстал самоуверенный громила Бил и заявил, что он хочет стать врачом, потому что уверен, что лучше его с этим никто не справится, кинг ему ответил:

– Ты станешь врачом. Попозже. Джессика тебя научит.

Джессику провожали в Университет всем поселением. Кто с надеждой, кто с завистью, кто с сожалением смотрел на эту кучерявую мулатку, уходившую в самый центр ставшегося им враждебным белокожего мира. Провожатые расступились перед Кинг-Эриком, любопытно поглядывая на увесистый рюкзак с проступавшими через ткань контурами вложенного в него цилиндра. Для них так и осталось загадкой, что кинг передал Джессике. Взяв девушку за плечи, он нагнулся к ее уху и прошептал:

– Там бумага, целый рулон. Книг красть не надо – все равно вынести не дадут, лучше переписывай. Ну и муоней немного, тоже на книги, а лучше, на бумагу – так книг больше выйдет. Это все, что я могу сделать, а ты сделай то, что можешь ты.

И Джессика делала все, чтобы не подвести кинга. Она зубрила медицину, остервенело кромсала трупы, совала нос в лаборатории по производству лекарств и постоянно писала-писала-писала. Она почти не обращала внимания на тот вакуум общения, в котором оказалась в Университете и даже в своем кубрике. Ее не преследовали, особо не обижали, но не давали забыть, что она – резервантка, что она – «прощеный враг». Правда иногда случались похабные приставания студентов-юнцов, желавших поцапать экзотическую красотку, но Джессика на это реагировала очень резко и громко, враз отбивая у пижонов желание лезть к ней.

Конечно, Джессика со своим англо-белорусским акцентом рассказала Вере не все. Еще она не рассказала ей о том покорном ощущении несправедливости, в котором жили мавры со времен Великого Боя. Им обещали полную свободу, а вместо этого переселили из бункеров Мавритании в необжитые поселения, выставили кордоны, объявив мавританские поселения Резервацией. Они платили больший налог, но при этом от Республики не получали почти ничего. По нескольку раз в год в Резервацию входили войска и их поселения обыскивали, чтобы найти сверхлимитное оружие, укрытый от налога урожай или какой-нибудь другой предлог для наложения дополнительных штрафов. Казалось, что Инспекторат ищет только повод, чтобы мавров уничтожить вообще.

Вера слушала Джессику внимательно, не перебивая и не отвлекаясь. И Джессике казалось, что Вера – другая, что это тот человек, которому плевать на предрассудки. И пока говорила, она все больше признавала себе, насколько она изголодалась по нормальному человеческому общению. Но дружбы у них не случилось. Вера просто выслушала Джессику, пополнив багаж знаний об еще одной части Муоса, в которой никогда не была, и отвернулась, взяв в руки свою книгу. Джессика по-английски прошептала ругательство, досадуя на свою болтливость, и с озлоблением схватила карандаш, чтобы дальше переписывать «Гнойную хирургию».

11

Вера перестала замечать время. Казалось, не было у нее кровавого прошлого и нет неопределенного будущего. Время для нее остановилось и сфокусировалось в замечательном настоящем. Прошлое и будущее, спецназ, враги, война, смерть – нереальны. Реален Университет, реальна огромная Вселенная, которую она изучает на лекциях и при чтении книг. Вселенная, для которой все войны, смерти, страдания в Муосе – лишь почти незаметное перемещение и трансформация ничтожной части материи. Реален необыкновенный человек Вячеслав Максимович, в кабинет которого они приходят каждый вечер, реальна кружка чая, которую в каждую встречу выпивали на двоих, сделав это торжественным ритуалом. Реальна уютная лаборантская вневедения с ее книгами и неспешной беседой о далеких мирах и незапамятном прошлом. Реален смешной добродушный лесничок Хынг, с которым Вера подружилась и пообещала научить хорошо драться. Реальны неловкие удары кулачком Хынга по ее ладоням во время их «тренировок» в лаборантской вневедения и добродушно-осуждающая улыбка бородача-преподавателя, не одобрявшего эти их занятия. Реальна веселая и любопытная Танюша, не перестававшая цокать по поводу Вериных встреч с преподавателем, не верившая в их интеллектуальные беседы и достававшая Веру вопросом: «Ну что, у вас ЭТО было?». А в ответ Вера лишь громко смеялась (до Университета она редко улыбалась) и обещала, что Танюша об этом узнает первой. Сама же себе она не допускала мыслей о том, о чем Танюша ей говорила вслух. Она не могла позволить себе думать о Вячеславе Максимовиче иначе, как о гениальном человеке. Она изучила его книгу и убедилась, что такое мог создать только необыкновенный человек. Кое с чем она не соглашалась и обсуждала с Вячеславом Максимовичем, и тот без тени надменности вступал с нею в жаркий спор или же совершенно серьезно, без капли угодливости, соглашался и тут же что-то менял или дополнял.

И даже когда до окончания учебы оставалось две недели, Вере казалось, что это очень-очень долго. Потому что даже день, наполненный мирной жизнью, счастьем познания и пребыванием с замечательными людьми – это безмерно много.

Но возвращение в суровую реальность произошло неожиданно и резко. Прямо на лекции в аудиторию зашел военный. Не поздоровавшись ни с опешившим преподавателем, ни с замершими студентами, он громко произнес:

– Татьяна Сиднюк!

Танюша медленно поднялась. Офицер, сглотнув слюну, попросил:

– Выйдите, вас ждет психолог.

Танюша на ватных ногах поплелась к выходу.

– Курсанты Академии!

Все курсанты, а с ними и Вера, вскочили, вытянувшись в струну. Вера сделала это автоматически, даже не успев сообразить, что команда относится непосредственно к ней. Офицер пробежал глазами по курсантам, остановился на Вере:

– Пруднич?

– Так точно.

– Пруднич, оставайтесь. Остальные – за мной: для вас учеба закончилась.

Даже когда дверь аудитории закрылась за вышедшими офицером и курсантами, Вера еще некоторое время стояла, потом медленно села. Она не понимала, что происходит; не понимала, какая связь между Танюшей и военными; не понимала, почему оставили в Университете ее. Какая-то едкая тревога обожгла ей все нутро. Как только закончилось занятие, она побежала к декану. Тот лишь разводил руками, заверяя, что знает не больше Вериного. Единственное, чем декан поделился с нею, это то, что по распоряжению Штаба всем курсантам, кроме Пруднич, досрочно присвоены офицерские звания, и они отозваны к месту службы. С чем это связано и куда увели Сиднюк Татьяну – он не знает. На просьбу отпустить ее в Штаб, чтобы самой во всем разобраться, декан категорически отказал:

– Нет! Нет и еще раз нет! Во-первых, выход за пределы Университета до окончания учебы запрещен, за исключением письменного распоряжения Инспектората или Штаба. Во-вторых, час назад офицером Штаба мне было строго указано ни при каких обстоятельствах не отпускать вас до окончания учебы. Но если вы так хотите, можете оставить рапорт, и его передадут в Штаб.

Делать было нечего – Вера написала рапорт с просьбой вызвать ее в Штаб и объяснить происходящее, после чего вернулась на занятия. Когда она пришла вечером в кубрик, встревоженная Лидия сама начала у нее расспрашивать, что случилось с Танюшей. С ее слов, Танюшу она встретила в коридоре зареванную в сопровождении какого-то военного. Вера рассказала, что знала. Книги читать не хотелось, и она сразу, намного раньше обычного, поплелась в лаборантскую. Вячеслав Максимович корпел над своей книгой, Хынга в лаборантской не было – в это время он обычно находился в квартире преподавателя. Она поделилась с ним своими тревогами. О последних событиях вне Университета Вячеслав Максимович ничего не знал и как-то объяснить происходящее не мог, но он сделал большее: он обнял Веру и прижал ее к себе. Почему-то в один миг все тревоги для Веры стали незначительными. Бесстрашная Вера, побеждавшая в боях опасных врагов и в спаррингах опытных бойцов, владевшая навыками диггерской медитации и не раз игравшая со смертью, нашла успокоение в объятиях ученого, который вряд ли смог бы в опасности защитить даже самого себя. Так и сидели обнявшись в тесной лаборантской и, как будто сговорившись, не переступали эту черту. Не нужно было говорить, не нужно было что-то делать, было и так хорошо в объятиях человека, который уже давно стал близким. Вера чувствовала, что завтра все будет по-другому, завтра вернется кошмарная реальность, но это будет только завтра. Может, через час, а может быть, и позже.

Вячеслав сказал:

– Мне к Хынгу надо – он будет переживать.

Может быть, стоило сказать, что она подождет, пока Вячеслав уложит Хынга спать и вернется, но Вера решила, что это будет неправильно:

– А мне нужно выспаться.

Еще раз крепко обняв Вячеслава, она ушла из лаборантской.

Утром, еще до начала занятий, в Университет пришел офицер Штаба. Он зашел прямо в кубрик, потребовал у Джессики и Лидии выйти и, как обычно, не поздоровавшись, перешел сразу к делу:

– Вы требовали встречи. Знаю, что именно вы хотите спросить, поэтому сразу даю ответы на ваши вопросы. Армия и спецназ Республики со вчерашнего дня переведены в режим боевой готовности. Мы находимся в состоянии войны. Поэтому всем курсантам Академии, кроме вас, досрочно, без сдачи выпускных экзаменов, присвоены звания лейтенант, и они отозваны в свои подразделения. Кроме вас, потому что начавшаяся война – это война с диггерами…

– С диггерами? С темными?

– Нет, с так называемыми светлыми. Три дня назад они напали на поселение Республики и вырезали всех жителей.

– Этого не может быть!

– Ваша реакция предсказуема, вы ведь в прошлом сами были диггером. Именно поэтому общий приказ о боевой готовности на вас не распространяется.

– Вы меня неправильно поняли. Мне просто тяжело в это поверить. Но я – солдат Республики, я давала присягу, и вы не можете меня оставить здесь, когда мои товарищи погибают. Я должна быть там, должна воевать. И если диггеры представляют опасность, значит, я готова воевать с ними.

– Та информация, которую собрали о вас инспектора-психологи, позволяет думать, что вы можете быть искренни в своих высказываниях. Скажу более: ваши знания о диггерах могут быть нам полезны во время войны. Но вы должны определиться раз и навсегда, готовы ли вы воевать с теми, с кем провели несколько лет жизни. Отрицательный ответ будет нами принят без каких-либо последствий для вас: вы закончите учебу, станете офицером спецназа, возглавите пятерку, но не будете участвовать в операциях против диггеров. Но если ваше решение об участии в этой войне окажется положительным, малейшая мягкость или полурешительность с вашей стороны будет нами восприниматься как предательство. Я не тороплю вас с ответом. Завтра утром, в это же время, вы мне скажете: «да» или «нет». Все, разговор закончен.

Офицер резко развернулся и вышел из кабинета, оставив Веру со своими мыслями.

Вера не мучилась сомнениями в том, вступать ли ей в войну с диггерами. Да, она провела некоторое время в бригадах, они ее многому научили. Но никто, даже Антончик и Жак, не стали для нее такими уж близкими людьми. Да, ей было по-своему хорошо с диггерами, но не настолько, чтобы ей хотелось туда вернутся. И главное, она не могла забыть и простить диггерам врезавшийся в память эпизод убийства бедной партизанки, совершенный с молчаливого попустительства членов ее бригады. Их учение ей было непонятно, их взгляды – чужды. А теперь диггеры нападают на поселения Республики, они стали врагами Республики. А Вера в свое время давала присягу уничтожать врагов Республики. Здесь для нее все было просто.

Но сказать завтра офицеру «да» значило лишить себя еще двух недель, вернее, тринадцати дней пребывания в Университете. Значит, на тринадцать раз меньше заходить в лаборантскую вневедения и видеть Вячеслава. Вот это имело сейчас для Веры реальную ценность. И почему эта гребаная война не началась двумя неделями позже! Только бы дождаться вечера: она так и спросит у Вячеслава: уходить ей или не уходить. И пусть решает он – ведь мужик же! Вера улыбнулась своим мыслям. На душе стало так легко и весело от того, что она сейчас его припрет к стенке этим вопросом и заставит решить за них двоих. А что он думал?

К вечеру вернулась Танюша. Она постарела и осунулась. Ничего забавного в ее внешности, речи и повадках уже не было. Стадия рыданий у нее уже прошла, теперь она погрузилась в ступор, из которого вытащить ее было очень сложно. Вера, Лидия и Джессика не отходили от нее весь вечер.

– Всех убили, всех взрослых… А детей увели… Папа… дядя… брат умер… Папе разрубили голову… Дяде откусили шею…

– Нопсы?

Танюша кивнула. Из нескладного рассказа Танюши стало ясно, что именно ее поселение подверглось нападению диггеров. С древних времен бывший подземный склад на востоке Минска был облюбован диггерами как место стоянки. После победы над ленточниками Республика основала там поселение Верхняя Степянка, однако диггеры по-прежнему заявляли права на свою стоянку, которая находилась как раз на пересечении важных ходов, соединявших разные части восточного Муоса. Возникали конфликты, но дело до схватки не доходило. По последнему распоряжению Инспектората, из-за нарастания напряженности с бригадами было запрещено пропускать диггеров через кордоны Республики. Когда усиленный дозор Верхней Степянки отказал в пропуске одной из бригад, возникший между диггерами и дозорными конфликт перерос в схватку. Все дозорные погибли. Диггеры ворвались в поселение и начали резню. Поселенцам удалось забаррикадироваться в одном из помещений, но диггеры спустили нопсов, которые позагрызали большинство осажденных, и лишь троим удалось бежать через единственный оставшийся выход – на Поверхность. До следующего поселения, имеющего шлюз на Поверхности, добрался только один – брат Танюши. Он был ранен, шел без скафандра и получил смертельную дозу радиации. Его принесли в Госпиталь, где он и умер на глазах у Танюши, едва успев сообщить о трагедии в Верхней Степянке. Танюша вернулась в Университет просто потому, что идти ей больше было некуда. Она будет продолжать учиться на администратора, но вот только чего? Поселения, которым она со временем должна была управлять, уже нет; руководить ей некем. Нет ее близких, нет дравшихся когда-то из-за нее бедолаг-парней. Возможно, в живых остались лишь дети, которых не нашли среди убитых.

В Вере нарастала ненависть к диггерам. Конечно, поговори она сейчас с Антончиком или Жаком, те бы стали ей проводить свои взвешенные аргументы, почему они вырезали мирное поселение, и может быть, что-то из сообщенного ими оказалось бы правдой. Но теперь их оправданиям грош цена. Она поняла их «миролюбие»: зачем вступать в бой за несчастную партизанку, убиваемую дикарями, если до нее диггерам нет никакого дела? А здесь ситуация другая: Верхняя Степянка создавала неудобство, и поэтому ее удобно было отнести в число своих врагов. И детей они, скорее всего, забрали к себе – так легче оправдаться перед самими собой: вот, мол, какие мы гуманные, детей пощадили и теперь будем их воспитывать в правильном русле. Ненавижу!

Вера залезла в свой рюкзак и достала завернутые в сукно секачи. Она их не трогала пять с половиной месяцев. Аккуратно развернула сукно, блеснувшая сталь добавила ей спокойствия. «Вы мне дали это оружие, – мысленно обращалась Вера к своим новым врагам, – вы же от него и умрете!». Она продела руки в отверстия для захвата и сжала рукояти – тяжесть оружия в руках добавила ей уверенности. Хотелось делать ката с секачами, но у нее еще были дела.

Вера собрала все книги, которые рассчитывала прочитать за оставшиеся две недели, и отнесла их в библиотеку. Теперь эти зашитые в корки стопки бумаг потеряли для нее ценность. В пылу хотела отдать в библиотеку и «Дзікае паляванне караля Стаха», но стало жалко своего труда – здесь, в Университете, она наконец перевела и два раза перечитала эту книгу. Книгу она засунула в рюкзак, но теперь ей уже становилось стыдно за то, чем она занималась в Университете. Какая глупость! Какая слабость! Безусловно, она за это время сдала физически, и это придется спешно восстанавливать. А ведь ей придется руководить пятеркой, а быть слабее своих бойцов недопустимо. Подумав об этом, Вера от досады скрипнула зубами. В потоке своих гневных решительных мыслей Вера забыла об одном человеке. Вячеслав Максимович! Вячеслав! Она резко остановилась на полпути из библиотеки в кубрик и быстро побежала в лаборантскую.

Хынг, как обычно, сидел за столом, а Вячеслав – на тюфяке, обложившись книгами, делал из них какие-то выписки. Увидев ее, оба вскочили со своих мест. Вячеслав обнял Веру (теперь уже в этом не было ничего необычного), Хынг, подражая своему неназванному отцу, прижался к ней с боку. В этой волшебной каморке, в объятиях этого человека мысли опять поплыли вспять. То, что еще минуту назад казалось таким правильным, теперь стало видеться под другим углом. «С этим надо что-то делать!» – приказала себе Вера, усилием воли отстранилась от Вячеслава и резко вымолвила:

– Я завтра ухожу на войну!

Вера надеялась, что она для Вячеслава больше, чем просто приятная собеседница, но не рассчитывала, что ее слова настолько резанут преподавателя. Как будто этому доброму бородачу, еще недавно улыбавшемуся, вогнали в спину нож, – гримаса боли мигом стерла улыбку с его лица. Он как-то беспомощно опустил глаза, несколько секунд приводил в порядок свои мысли: «Это должно было случиться, пусть даже двумя неделями позже». Набрав в грудь больше воздуха, он выдохнул то, что собирался сказать как раз сегодня, но в другой обстановке, другим тоном и другими словами:

– Если я предложу тебе стать моей женой – это может что-то поменять?

«Как глупо это звучит!» – подумал Вячеслав. А Вера стояла, не веря своим ушам. Маленький Хынг поднял голову и с надеждой смотрел на нее. Неужели малыш понимает, что здесь происходит? Слабая надежда появилась у Вячеслава, он боялся, что услышит резкое «нет!». Более уверенно он продолжил:

– Вера, я все продумал! Завтра же я соберу в Университете большое жюри. Каждый преподаватель имеет право это делать. Я заставлю их тебя протестировать: они так же, как и я когда-то, удивятся твоему интеллекту и назначат кандидатом в ученые, оставив в Университете. Таков закон Республики, он для Академии и Штаба – тоже закон. У нас с тобой будет год, и ты обязательно станешь ученым – я не сомневаюсь в этом. Будешь заниматься, чем хочешь: физика, агрономия, медицина или тем, чем занимаюсь я. Я уверен, у тебя все получится. И ты будешь помогать мне писать «Начала». Нет, мы их перепишем с самого начала, чтобы книга стала еще лучше…

Вера, зажмурившись, отрицательно мотала головой, до побеления сжав губы.

– Нет! – резко сказала она. – Прости, Вячеслав, нет! Не сейчас!

Она, чувствуя подступающий комок к горлу, выбежала из лаборантской, громко хлопнув за собой дверью. Вячеслав беспомощно опустился на тюфяк и обхватил руками свою голову. Хынг сел рядом и прислонился к Вячеславу.

Она неслась по коридору, чтобы никто не увидел ее слез, предательски хлынувших из глаз. Она злилась на себя, злилась на Вячеслава, заставившего ее рыдать, как дуру-крестьянку, ненавидела диггеров, из-за которых все случилось не так, как должно было быть.

Закрывшись в туалете, она пыталась побороть в себе плач, используя диггерские трюки. Но учение диггеров здесь было бессильно. Тогда она пообещала себе: «Я вернусь к нему! Что бы мне ни стоило – вернусь!» – и сильно ударила кулаком по исписанной двери. И ей стало легче.

VII

Война

1

– Итак, лейтенант, мы удовлетворены твоим решением принять участие в войне с диггерами. Но скажу сразу: заигрывать с тобой я не собираюсь, – массивная челюсть генерала Дайнеко едва двигалась, даже было непонятно, как она умудряется рожать слова. – Подозрения в лояльности к диггерам с тебя будут сняты только после начала операции. До тех пор ты будешь под нашим пристальным надзором. У тебя есть возражения?

– Никак нет, генерал, возражений не имею… Но у меня есть вопросы.

Офицеры, собравшиеся в генеральском бункере, переглянулись, не одобряя наглость свежеиспеченной лейтенантши. Генерал не повел и глазом, только его челюсть слегка шевельнулась, издав ледяной скрежет:

– Валяй.

– Меня интересуют последствия этой войны для самих диггеров. Что с ними будет?

Казалось, генерал ожидал именно этого вопроса:

– Инспекторат уже готовится к приему военнопленных. Нам поставлена задача: всех, кто не оказывает сопротивления, брать в плен и доставлять во временный лагерь. Психологи проведут тестирование детей: те, кто не заражен идеей диггерства, – в приюты, остальных – пока тоже в лагерь. Потом для диггеров будет создана резервация наподобие той, в которой живут сейчас мавры. Со временем возможна постепенная ассимиляция диггеров с предоставлением им гражданства Республики, но это – уже не наши заботы. Тебя это устраивает?

– Так точно, генерал.

– Тогда приступим. После уничтожения поселения Верхняя Степянка нами выставлено усиленное охранение на пересечении ходов, возле которого данное поселение находилось. Мы полагали, что диггеры должны там появиться, раз им эти ходы были так важны. Но они так и не пришли…

– Вы ошибаетесь, генерал.

Вера бесцеремонно перебила Дайнеко. Она наслаждалась возможностью позволить себе это, так как знала, насколько она сейчас нужна Штабу и Республике.

– Я уверена, что они там были, просто наши дозорные их не обнаружили. Босые диггеры передвигаются почти бесшумно, а слышат и видят в темноте гораздо лучше вас.

Вера умышленно сказала «вас», а не «нас», дав понять, что она является исключением среди присутствующих. У нее до сих пор в ушах стояло генеральское «Это шо?», которым он встретил ее, приведенную следователем в генеральский бункер. Но теперь все было по-другому.

Генерал задумался, потом продолжил:

– Это еще раз подтверждает, насколько мы плохо знаем своего противника. А я не люблю вести войну вслепую. Мы даже не знаем толком, где они живут, знаем лишь примерно ареал их передвижения, а это – почти весь восточный Муос. И ничто не препятствует им сегодня или завтра появиться на Октябрьской или Фрунзенской и перерезать там всех, как это уже было с Верхней Степянкой. А пока мы туда направим войска, они будут уже далеко, где-то у себя на Востоке.

Зависла молчаливая пауза. Вера поняла, что это молчание является обращением к ней. Она начала не спеша:

– Сломить диггеров очень сложно. В каком-то плане они неуязвимы, потому что могут обходиться малым и могут долгое время не оставаться на одном месте. Они отличные бойцы темных узких переходов, причем бойцами являются все, включая женщин и подростков. Средний диггер равен в бою среднему убру. Но спецназ Республики – это пятьдесят человек, а диггеров сотни. И они постоянно передвигаются, а значит, их очень тяжело найти.

– Ты нам решила порасхваливать диггеров? Это очень нам поможет в войне с ними, – с неприязнью прервал ее Командир спецназа.

Но Вера и не обращала внимания на его замечания.

– Но есть у них и уязвимые места. Во-первых, как вы, генерал, правильно сказали, главным образом они передвигаются в одном ареале вот здесь.

Вера обвела пальцем овал на огромной, на весь стол, карте Муоса. Она, не отрывая глаз, рассматривала эту карту, куда более подробную и правильную, чем та, которую она видела в Университете.

– В этих пределах постоянно находится подавляющее большинство диггеров. Здесь же – постоянные поселения оседлых диггеров. Всех я, конечно, не знаю, но основные – да: Ментопитомник, Ангарка и Дражня.

Некоторые офицеры аж привстали, чтобы лучше рассмотреть те места, куда ткнула пальцем Вера, чтобы получить информацию о том, над чем они бились долгое время и чего не мог узнать ни один из множества посланных разведотрядов.

– Нет-нет, – едва не улыбнулась Вера, – я показываю вам их приблизительное положение, потому что на вашей карте пока не обозначены ходы, ведущие в эти поселения. В поселениях у них мастерские, небольшие склады с припасами, но главное, там у них дети, престарелые и инвалиды, которые по своему состоянию не могут кочевать.

Вера сделала паузу. Ей не хотелось говорить то, что пришло ей на ум. На выручку пришел офицер Штаба:

– А если мы возьмем детей, бригады придут за ними?

– Да, я думаю, что они будут искать своих детей, а значит, и нас. Тогда не мы их, а они нас найдут, вы понимаете это?

Челюсть генерала снова зашевелилась:

– Принимается. Какие еще у них уязвимые места?

– У них практически нет технологий, они не используют электричество, арбалетов у них мало, и они намного хуже, чем наши. Конечно, когда в коридоре темно, от арбалетов мало толку, но если светло – совсем другое дело. Они не выходят на Поверхность ни за что и никогда, это для них – табу. Для нас это, по большому счету, не проблема. Главный их козырь – это подвижность, знание переходов. Переходов в Муосе много, но их количество исчислимо обычными числами. И если закупорить на время даже часть из них, мы лишим противника этого преимущества.

Генерал в лице не менялся, зато в глазах штабных офицеров читался азарт, они жаждали начать эту самую масштабную со времен Великого Боя военную операцию. Для того чтобы смирить их пыл, Вера добавила:

– И все-таки у диггеров есть что-то, чего мы не сможем сломить никогда: они уверены в правильности своего образа жизни и отданы своим сомнительным идеям до конца. Диггер десятилетнего возраста – это человек совсем другой воли. Его бесполезно уговаривать и пытать. Я не знаю, как будут себя вести диггеры в резервации, но свою свободу они даром не отдадут, это точно. Поэтому даже при самом успешном раскладе мы в этой войне лишь переломим хребет сообществу диггеров, лишим их Ареала. Но и после этого выжившие бригады и даже просто диггеры-одиночки будут еще долго слоняться по Муосу.

2

Вера вернулась в Урочище поздно, уже после отбоя. О ее скором приходе уже знали, и Фойер, как будто специально, не спал. Не обращая внимания на спящих товарищей, он громко крикнул:

– Паук, вставай! Командир вернулся!

Он подорвался к Вере и потянулся к ней, будто хотел подхватить на руки и подбросить под потолок, но потом осекся и просто по-дружески похлопал ее по плечам. Паук тоже привстал со своей шконки и просто улыбался. Они были искренне рады приходу Веры. Чего здесь было больше: привязанности к сослуживцу или понимание того, что они теперь станут снова членами полноценной пятерки? Пока нет офицера, неполная пятерка формально продолжает существовать, но только не как самостоятельная единица, а как резерв для пополнения других пятерок. Фойер и Паук все это время ходили в задания с другими пятерками, с другими командирами. При этом пребывали в роли незадействованного резерва или даже лишнего звена, и приятного в этом было мало. Фойер под молчаливое присутствие Паука засыпал Верой кучей вопросов, на большую часть которых она просто не успевала отвечать, потому что Фойер тут же задавал другие вопросы или рассказывал о последних новостях Урочища. И Вера тоже была рада возвращению в Урочище и встрече со своими боевыми товарищами. Как-то разом морок университетской книжной жизни с нее спал. Она пришла заниматься тем, чем должна, она пришла делать настоящее дело!

На следующее утро при построении Командир УБРа объявил о подготовке к войне с диггерами. Впрочем, спецназ уже знал, что эта война не за горами. Им уже сообщали об уничтожении Верхней Степянки и о прочих стычках с диггерами. Под конец Командир вызвал из строя Веру и сообщил:

– С диггерами никто из нас никогда не воевал. Своего противника мы почти не знаем. Стрелка – единственная, кто хорошо знаком с диггерами, владеет их оружием и знает их повадки. С сегодняшнего дня она становится старшей при подготовке вас к этой войне. Времени у нас в обрез, поэтому ее задача – выжать из вас в короткий срок все, что можно. Обычные тренировки отменяются, и вы будете делать то, что прикажет она. Стрелка, приступай.

Вера достала из чехлов два секача, ловко провернула ими несколько раз в воздухе и пояснила:

– Многие из вас видели это оружие и знают, как оно называется. Некоторые наблюдали меня с секачами в бою. Со многими из вас я вступала в учебный бой с макетами секачей, и кое-кто меня побеждал. Но будьте уверены, такое случалось только потому, что дрались мы с вами здесь, в просторном Урочище, а не в тесных коридорах; дрались при свете потолочной лампы, а не в сумраке подземных ходов; и дралась с вами я, а не старшие диггеры, которые это делают в разы лучше. И вот что вы должны сейчас понять: у вас нет никаких шансов против бригад…

Вера сделала паузу. Еле слышный ропот пробежал по строю. Недовольный ропот, несогласный… Даже по тяжелому дыханию рядом стоящего Командира Вера чувствовала, что тот не разделяет ее критичных взглядов и едва сдерживается, чтобы ее не осадить. А стоящий впереди своей пятерки Тхорь вообще в открытую улыбался, почти презрительно осматривая новоиспеченную офицершу-выскочку.

– Ну, а для того, чтобы самим убедиться в моей правоте… Фойер, выключи свет! Паук, раздай группе Тхоря учебные мечи!

– Есть, командир! – радостно ответил Фойер, еще не понимая, что задумала Стрелка, но уже предчувствуя что-то интересное.

– Есть! – кратко ответил Паук, тут же бросившись к стойке с учебными мечами.

Погас свет. Несколько секунд глаза убров привыкали к темноте.

– Тхорь, бери своих бойцов и иди сюда!

Бойцы удивленно обернулись. Стрелка, только что стоявшая перед строем, оказалась где-то сзади. В косом свете, падавшем из открытой двери блока, они едва различали силуэт Веры, занявшей позицию между двумя рядами гимнастических снарядов. Как она туда переместилась, не заметил никто. Еще пять силуэтов не спеша направились к снарядам, помахивая деревянными мечами. Затем посыпался частый стук от ударов мечей и секачей, как будто пьяный барабанщик выбивал неровную, но частую дробь. Вера заняла такую позицию, что впереди нее мог находиться только один или, потеснившись, двое противников. Их движения были стеснены стойками и перекладинами снарядов, им тяжело было размахнуться длинными мечами. При этом в сумраке им было трудно уловить движение рук постоянно двигавшейся Веры и парировать ее молниеносные удары, которые она попеременно наносила своими секачами. Не прошло и минуты, как Вера скомандовала:

– Фойер, включай!

Еще морщась от внезапного света, убры с нетерпением рассматривали результаты поединка. Вера как ни в чем не бывало перешмыгнула через снаряд, подняла с пола два деревянных меча, и бросила их недавно обезоруженным противникам. Тхорь закрывал рукой кровоточащее повреждение на шее. Двое других воинов так и стояли, не вступив в бой.

– Вы увидели, что может один слабенький диггер. Если диггер не слабенький или если их несколько, а особенно, если и то и другое, шансы у вас, друзья, будут еще меньше.

– Ну и что ты предлагаешь? – злобно, но уже без тени насмешки спросил Тхорь.

– Первое правило: где темно, сделать светло. Этому нас будет учить Фойер.

– Есть, командир! – без надобности выкрикнул ликующий от увиденного Фойер.

– Второе правило: пока диггеры в пределах видимости, лучше их расстреливать из арбалетов или забросать финками. В бегущего диггера попасть не просто, но намного легче, чем победить его в мечном бою. Правило третье: если уж вступать в бой, то лучше в просторном туннеле, чем в тесном коридоре. Ну это, конечно, если есть выбор. Ну, а четвертое… а четвертым мы с вами будем заниматься в ближайшее время.

И Вера начала тренировки. В медленном темпе демонстрируя боевой танец с секачами, она объясняла систему движений диггеров, вводящую в заблуждение, а порой и усыпляющую противника; подсказывала, как можно предугадать замах диггера, как лучше парировать их удары, и какие места у диггеров наиболее уязвимы. Она на ходу выдумывала приемы, главным образом удары ногами – единственный козырь убров перед диггерами.

Все тренажеры были составлены в два ряда, имитируя тесный коридор. В Урочище выключался свет, и убры часами молотили друг друга деревянными мечами, учась драться в полном мраке и в тесноте, а также отрабатывая друг на друге придуманные Стрелкой удары ногами. И постоянно она выдергивала то одного, то второго воина, заставляя его драться с нею. Она нещадно лупила их своими деревянными секачами, сломав за время тренировок несколько макетов.

Кроме того, она с Командиром регулярно ходила в Армию и обучала навыкам будущей войны армейцев. С этими было еще хуже. Даже после тренировок в Спецназе ей казалось, что Республика поставила непосильную задачу, что ее отряд с нею не справится и все они идут на верную смерть. Оставляя лагерь неумелых армейцев, она вообще приходила в отчаяние.

А еще ее часто вызывали в Штаб, где разрабатывался план предстоящей войны, в который ее в полной мере не посвящали, но все же что-то постоянно узнавали и уточняли насчет диггеров, спрашивали, считает ли она эффективной ту или другую меру. И Вере не раз казалось, что и здесь все надежды возлагаются только на ее советы, а сам Штаб толком не представляет, в какую войну они собираются ввязаться.

От таких нагрузок Вера уставала, как никогда раньше. Для того чтобы восстановиться, ей приходилось постоянно заниматься диггерским аутотренингом. Но и это давалось ей с трудом после долгого перерыва. И она проклинала себя за то, что забросила тренировки в Университете, за то, что читала там глупые книжонки и тешила свою гордыню, гоняясь за ненужными знаниями. Университетские полгода она теперь уверенно считала бестолково проведенным фрагментом жизни.

А Вячеслав? Она старалась о нем не думать. Вернее, нет: она прикрыла в своей душе дверь в ту чудесную лаборантскую, в которой обитало счастье. Неоновый свет пробивается сквозь щелки этой двери, напоминая о чем-то замечательном, о чем-то таком, что граничит с Истиной, но совсем другой, совсем далекой от Вериной жизни, наполненной войной, страданиями и смертью. И поэтому открывать эту дверь она не будет, не сейчас, не время! Но и вышвырнуть эту тесную комнатку из своей памяти Вера не смогла бы: тут уж никакие диггерские установки не помогут. Да и не хотела она этого делать. Это стало для нее сокровищем, которое спрятано далеко и глубоко. Сокровищем настолько ценным и хрупким, что его нельзя лишний раз доставать, чтобы не повредить.

3

Казалось, еще совсем недавно Вера сама стояла в толпе претендентов на самом входе в Урочище, перед полосой препятствий. А теперь она была старшим офицером на вступительном испытании. Все было, как всегда: толпа неумелых и неуклюжих претендентов неслась к финишу, расталкивая друг друга и калечась при проходе препятствий. Но на финише что-то пошло не так, как обычно. Крепенький белобрысый пацан, финишировавший седьмым или восьмым, перед самой чертой остановился, развернулся и стал лупить тех, кто приближался к заветной черте за ним. Вера догадалась, в чем дело, только тогда, когда образовавшийся затор обежал еще один такой же белобрысый крепыш, схватил за руку своего разбуянившегося товарища и буквально затащил его за финишную черту. Теперь Вера рассмотрела двух близнецов, которые, тяжело дыша, похлопывали друг друга по спине и улыбались. Они попали в заветную десятку, но оставшиеся сзади претенденты начали возмущаться, доказывая, что действия братьев были неправильными. Фойер, стоявший на финише, вопросительно посмотрел на Веру, та ему кивнула, после чего он погнал пинками недовольных на выход из Урочища.

Когда пришло время проходить строй убров, братья бросились к стоявшему первым Пауку сразу вдвоем, пока кто-то из бойцов не оттянул одного из братьев и не объяснил порядок спаррингов, для большего понимания стукнув предварительно его по лбу. Но и по отдельности близнецы дрались отчаянно: даже когда у одного заплыл глаз, а у второго брызнула из носа красная струя, они, шатаясь, не переставали бросаться на кулаки своих экзаменаторов. Вера уверенно дважды дала зашифрованную команду: «Этот наш». Она же принимала присягу у обоих. Услышав говор новобранцев, на котором говорили только в одном поселении Муоса, Вера вспомнила операцию годовалой давности.

Веска[2] Гусаки, или просто Веска, или просто Гусаки – своеобразное поселение в бункере недалеко от Центра. По древней легенде, за несколько часов до Катастрофы большая часть предков теперешних гусаковцев ехали в одном заказном автобусе. Они направлялись на свадьбу к своей односельчанке. Девчонке удалось вырваться из родной деревни с названием Гусаки, устроиться на работу простым продавцом и удачно приглянуться богатенькому минчанину. А до тех пор она жила в такой глуши, в которую толком не дошла советская власть, не нашли эту деревню среди болот и лесов фашисты, да и перестройка ее едва задела. В Гусаках, конечно, были электричество и телевизоры, дети ходили в школу и на дискотеки, но правили здесь не закон, а обычаи, мало поменявшиеся с языческих времен. И говорили здесь все только по-белорусски, вернее, на очень похожей на него «трасянке»[3].

Когда электромагнитный импульс остановил автобус и завыли сирены, гусаковцы, не сильно разбираясь в тонкостях гражданской обороны, но имея природное чутье на всякие неприятности и сохранив племенной коллективизм, дружно бросились бежать за всеми бегущими. Так они оказались все вместе в одном убежище, составив большую часть его населения. Со временем в этом убежище остались только коренные гусаковцы. Куда делись их соседи-минчане, неизвестно. Хотелось бы верить, что они просто ушли, не выдержав неуживчивого нрава гусаковцев, враждебно настроенных ко всему, рожденному вне их деревни. Или умерли естественной смертью, не сумев в адских условиях Муоса конкурировать в борьбе за выживание с теми, кто и до Последней Мировой плевал на блага цивилизации и девять месяцев в году ходил по улице босиком. Так или иначе, но в этом убежище говорили только по-белорусски, и на входе к нему красовалась неровная, но гордая надпись: «Веска Гусакі».

С соседями гусаковцы враждовали все время, одними из первых они отделились от единого Муоса. Долго они оставались независимым анклавом внутри зоны влияния Республики. И их независимость могла продлиться немного дольше, если бы не еще одна достопримечательность этого поселения.

Испокон веков гуси считались гордостью еще наземных Гусаков, став поводом для выбора названия деревни, и стали абсолютной монополией Гусаков подземных. По традиции на свадьбах гусаковцы вручали жениху и невесте гусака и гусыню как талисман богатства и плодовитости, причем оберегать этих птиц молодые должны были до первого выводка. Не была исключением и несостоявшаяся свадьба, на которую в последний раз гусаковцы ехали в автобусе. Неизвестно, был ли готов к такому трепетному птицеводству жених, выросший в каменных джунглях столицы, но в убежище так и не подаренную пару гусей не прирезали даже во времена наступившего вскоре голода. Наоборот, эти птицы дали начало гусаковской птицеферме, составившей основу экспорта знаменитой на весь Муос гусятины, гусиных яиц и перьев, а также целебного гусиного жира. Ни за какие деньги гусаковцы не отдавали живых гусей, дабы не допустить появления гусиных ферм вне своего поселения.

Конечно, Республика такой наглости долго терпеть не могла. «Случайно» парламентом Республики был принят антимонопольный закон, распространявшийся на внереспубликанские поселения. И вот Вера, опять играя роль инспекторши-переговорщицы, втолковывала толпе вооруженных копьями и кольями гусаковцев необходимость присоединиться к Республике. Но все ее переговоры наталкивались на непреступную стену ответов на полузнакомом языке:

– А навошта нам тая Рэспубліка?[4]

– Мы ўладзе ежу сваю аддаваць будзем, а яна нам што?[5]

– Абараняць нас не трэба – мы і самі ад каго хочаш адаб’емся. Не! Мы лепей самі як-небудзь![6]

Но инспектора-психологи давно занимались этим поселением и уже знали их слабые места, коренившиеся, главным образом, в их обычаях. Здесь, как и тысячу лет назад, уважали силу. Очень уважали! И имели почти болезненное самолюбие. Поэтому Вера ударила заранее заготовленным аргументом:

– Сами можете? Да что вы можете? Вы – дохлые трусы! Вас убры по стенам вашей же вески и размажут.

До этого Вера говорила только вежливые официальности, и резкое изменение тона и лексики усыпило бдительность гусаковцев. Они стали опасно приближаться и орать в ее адрес угрозы и оскорбления, впрочем, не намереваясь их приводить в исполнение. Не двинувшись с места, Вера продолжала:

– Кто из вас готов справиться со мной, пока убры еще не пришли?

В толпе заржали. Предводитель сопротивленцев протянул руку, чтобы схватить Веру за шиворот и вытащить вон. Спустя секунду он корчился на полу, а Вера, зная, что у нее есть всего пара секунд, пока они не придут в себя, продолжала:

– С любым из вас, без оружия. Побеждаете – я ухожу, и Республика к вам больше не возвращается. Проигрываете – сдаете оружие и становитесь частью Республики.

У них не было времени, чтобы привести мысли в порядок и разобраться: конечно же, Республика в любом случае от них не отступится; и перед ними никакая не инспекторша, а подготовленный воин; и все это – заранее продуманный спектакль. Но у них не было времени об этом подумать: они были слишком взволнованны и пристыжены позорным падением на пол их предводителя, они негодовали и хотели быстрее исправить положение.

– Згодны! Грабайла, біся! Задай гэтай казе![7]

Гусаковцы все, как один, были коренасты. Но Гробайло превосходил самого крепкого из них в ширине раза в полтора. Кулачный бой он не признавал и рассчитывал Веру просто заломать. Он подошел к ней и попытался схватить. Раньше из этой железной хватки не удавалось вырваться ни одному мужику, как бы здоров он ни был. Но до того как руки сомкнулись, последовала серия хлестких ударов по ногам и в шею, и Гробайло уже стоит на карачках, не понимая, почему пол ушел из-под его ног и почему теперь ему так тяжело дышать. Вера еще раз двинула его ногой, отчего Гробайло окончательно рухнул на пол, и сжала руками его голову, немного ее провернув.

– Ну так что? Вы бросаете оружие? Или я ломаю ему шею, и пробуем со следующим?

Вряд ли бы Вера смогла сломать шейные позвонки этому громиле. Но гусаковцы были слишком ошеломлены происходящим. Да тут еще тетка, скорее всего жена поверженного, кинулась через толпу, упала на колени и стала умолять:

– Не чапай яго, дзетачка! Дурны ен у мяне, але не злы. І хлопчыкаў у нас двое! Пашкадуй! Ратуй![8]

Потом визгливым голосом с истеричным наездом она выпалила в адрес мявшихся соплеменников:

– Чаго вылупіліся? Хопіць ужо! Дзеўку адолець не змаглі, куды ж вам з войскам ваяваць? Кідайце зброю![9]

На пол полетели копья, колы и железные арматурины. В помещение входили убры и армейцы со взведенными арбалетами. Где-то на заднем плане тревожно гагакали гуси. А в этой толпе стояли два брата-близнеца, мечтавших все детство побороть Гробайло – самого сильного мужика в их Гусаках, а теперь видевших, как запросто их мечту осуществила тощая девчонка.

Потеряв половину гусей (в качестве «компенсации за незаконную монополию и затраты на антимонопольную операцию»), потеряв саму монополию и будучи вынужденным платить ежегодный налог, не самое богатое поселение Гусаки стало нищать. Но не это стало главной причиной ухода близнецов из Гусаков. Они хотели научиться драться так, «як тая, якая пабіла Грабайлу».

4

Новых членов Вериной пятерки звали Павел и Александр. Но друг друга они называли Паха и Саха – они так кликали друг друга с тех пор, как только научились говорить. И эти странные имена-клички закрепились за ними в отряде. Они были не просто похожи, они были абсолютными копиями друг друга. Вернее, зеркальными отражениями. У обоих были свернуты носы, правда у Пахи – в правую сторону, а у Сахи – в левую, и это было единственной приметой, по которой их уже скоро стали отличать друг от друга.

Странно, но Паха и Саха отнюдь не жили душа в душу, как могло показаться сначала. С детства они валтузили друг друга, ползая по темной родительской каморке в своей веске. Только научившись биться кулаками, первые зуботычины братья посвятили друг другу. И любой спор по мало-мальскому поводу Паха и Саха обязательно заканчивали кулачным боем до первой крови. С возрастом, конечно, драки у них случались реже, трансформировавшись в беспрерывные ссоры с криками и взаимными оскорблениями. Но в Урочище даже поругаться у них не было времени. Лишь на какие-то полтора-два часа до отбоя. И братья вовсю использовали эти крупицы свободного времени:

– Ты, Паха, чаго? Прайсці не можаш, плечы занадта шырокія адгадаваў?[10] – задирается Саха, лежащий на верхней шконке и специально выставивший колено, чтобы Паха его задел.

– Я цябе не чапаў[11], – буркнул Паха, оскалившись в предвкушении своего любимого занятия.

– Як не чапаў?! Ледзь нагу не вывернуў![12]

– А ты свае бацылы да сябе падграбі, а не раскідвай на ўсю казарму!

– Гэта ў мяне бацылы? – спрыгнул со шконки Саха и схватил брата за грудки.

Со стороны ссоры белорусскоязычных братьев были уморительны и стали любимым представлением убров. Как только братья начинали задираться друг с другом, обитатели казармы поворачивались на своих шконках и, подставив руку под голову, устраивались поудобней, а то и подходили поближе, чтобы ничего не пропустить. Со временем такое внимание стало смущать Паху и Саху, и выяснять отношения они предпочитали потише или в каком-нибудь темном углу.

Вера иногда общалась с Пахой и Сахой в столовке. Она убеждала себя, что ей просто нужно получше узнать новых членов своего отряда. Но все же порой ее стыдила честная и в то же время предательская мысль об истинных причинах ее интереса к братьям. В Ментопитомнике она начала, а в Университете закончила переводить «Дзікае паляванне караля Стаха», а потом, уже не обращая внимания на карандашные надписи, несколько раз перечитала эту книгу. И поэтому она вправе была считать, что в какой-то мере владеет почти забытым языком своих далеких предков. А теперь ей представилась возможность часто слышать этот живой и неожиданно красивый язык. Только теперь она узнала, что «ч» ей надо было читать твердо, а «у» с черточкой – это почти «в». И Вера была единственной в отряде, кто практически без труда понимал обоих братьев.

Паха и Саха были не ахти какими рассказчиками, но из услышанного она составила определенное представление об их поселении. Там уважали силу, и мужчина, который мог всех побить (в последнее время – кузнец Гробайло), был самым уважаемым мужиком, кумиром подростков, которые им восхищались и в то же время спали и видели, как они его побьют. Мордобойные поединки в веске происходили по какому-то сложному графику несколько раз в год, но длились «до первой крови», поэтому никого там особо не калечили. Братья уже трижды безрезультатно сходились с Гробайлой, и именно он им нарушил вертикальное положение носов. Впрочем, это не мешало им в свободное от тренировок и драк время обучаться у Гробайлы кузнечному делу, помогая ему в кузнице. Они уже готовились, ежедневно дубася друг друга, к четвертому поединку, но тут Вера в две секунды развенчала их кумира, мгновенно заняв его место. Веру уважали и Фойер, и Паук, но преклонение перед нею Пахи и Сахи переходило все границы. Каким-то образом они узнали ее настоящее имя и в первое время обращались к ней «Цетка Вера», причем в слово «цетка», которым они называли почти свою ровесницу, они вкладывали безоговорочное признание ее абсолютного старшинства над ними. Вера сначала просила, потом требовала не называть ее теткой, но до братьев дошло это только тогда, когда после каждой «тетки» они получали чувствительный удар под дых или по почке.

И все же культ силы в Гусаках необъяснимо гармонировал с семейным матриархатом. Слово «мацi» и Паха, и Саха всегда произносили, понизив голос, как что-то сокровенно священное. И единственное, по чем, вернее, по ком они скучали в Урочище, – это была их престарелая больная мать. Довольствуясь нескудным, но и не очень хлебосольным пайком убров, все свои заработанные муони они первые месяцы передавали в веску Гусаки.

– Ну, а как мать ваша смотрела на то, что вы постоянно друг с другом воюете? – спросила как-то Вера.

– А яна кажа, што доля ў нас такая. Калі маці яшчэ цяжарная намі была, то мы нават тады ў яе жываце тузаліся з гэтым (Саха при этом ощутимо саданул локтем в бок Паху, как будто Вера без этого не поняла бы, кого он имеет в виду). Ды так лупцавалі адно аднаго, што нават, кажуць, з гузамі на свет з’явіліся[13].

Но видно, материнское сердце, привыкшее к постоянному присутствию рядом двух своих буйных отпрысков, не выдержало долгой разлуки. Незадолго до начала войны Саха и Паха получили из Гусаков известие о том, что их мать умерла. Видя состояние близнецов после этого известия, Вера лично выпросила у Командира разрешение на их трехсуточный отпуск, что не входило в правила Урочища. Но она оказалась права – сходив в родные Гусаки, Саха и Паха распрощались уже навсегда со своим прошлым и именно сейчас вступили в стадию настоящей взрослой жизни.

Природная сила Пахи и Сахи, их бойцовский опыт, который, как оказывается, превышал их возраст, помноженные на обучение в Урочище, почти сразу дали неплохой результат. Опасения Веры насчет того, что к началу войны ее пятерка, пополненная двумя новобранцами, будет слаба, к счастью, не оправдались. Оба брата быстро и крепко впаялись в их группу.

5

Вера шла знакомыми переходами. Давно она уже здесь не бывала. И невольно она замечала, что со временем переходы меняются. Там, где когда-то было сухо, теперь под ногами хлюпает; где было мокро, теперь стояла вода по щиколотку, где было воды по щиколотку – теперь стало едва не по колено. Скорее всего, это связано со временем года, какими-то сезонными колебаниями грунтовых вод. От сырости большую часть стен покрывала слизкая серая плесень. И запах в переходах стал затхлым, это был какой-то мертвый запах. Может быть, это ей так только кажется? Ведь следователь привел ее в Ментопитомник маленькой девочкой, и тогда ей было не до принюхивания. А потом она привыкла к этому запаху и его не замечала. Но как бы там ни было, от этого запаха, от этих мрачных переходов, от ее воспоминаний о диггерском детстве на нее навалилась тоска. Да и одета она сейчас была, как диггер, – в одной юбке с подвешенными к ней секачами. Только она уже не была диггером, она шла убивать диггеров, ставших преступниками. Она была полна решимости сделать свою работу, но хотелось закончить ее как можно быстрее. И ей не хотелось идти в Ментопитомник. Нужно было, но не хотелось.

Чтобы разогнать мрачные мысли, она вспомнила, как несколько часов назад появилась перед своей пятеркой в диггерском обличье. Как хлопали глазами Паха и Саха, как не сдержал гримасы и потупил взор Паук, как прокряхтел что-то про себя Фойер. Они не могли поверить, что перед ними их командир, и первые несколько секунд выглядели очень смешно. Вера и сейчас улыбнулась, вспомнив их лица. Теперь они шли в метрах ста сзади и искали на каждом извороте туннеля условные знаки, которые она проставляла куском известки на стенах.

Вера держала в руках светляка, который рассеивал мглу перед нею на несколько метров вперед. Вот очередное понижение туннеля и лужа на всю его ширину с затхлой мутной водой. Вера хотела уже идти вперед, но едва заметная рябь на воде заставила ее насторожиться. Отломав маленький кусочек известки, она швырнула его в лужу. Известка не успела попасть в воду. Мощный бурун на воде, и мелок угодил в пасть и тут же был измолот мощными челюстями. Над поверхностью воды на тоненьких длинных членистых лапах завис клоп размером с тарелку. Этих мутировавших тварей называли крокодилами, хотя на пресмыкающихся они были мало похожи, разве что только своей кровожадной прожорливостью. У крокодила над головной частью вздымался трубчатый гребень, что делало его похожим на дракона. «Добыча» ему не понравилась, и теперь грязно-белая грязь вытекала у него из пасти. Крокодил пригнулся, несколько раз взболтнул головой в воде, вымывая несъедобное содержимое ротовой полости, еще на секунду завис над лужей и потом, медленно сгибая лапки, опустился под воду. Лишь небольшая часть его гребня едва проступала над поверхностью воды, обеспечивая ему дыхание и наблюдение за окружающей обстановкой.

Крокодилы обитали на Поверхности, на заболотившихся берегах Свислочи. Почему эта тварь спустилась под землю и сколько их сейчас здесь, Вере обдумывать было некогда. Если она замешкается, крокодил не даст ей уйти – этот хищник молниеносно бросается на врага любых размеров и поражает в самые уязвимые места. Быстро пробегая по жертве, мощными челюстями он прокусывает даже скафандр как раз там, где артерии проходят близко к коже. За одну-две минуты человек истекает кровью – так погиб не один сталкер. А Вера была даже без скафандра. Можно подождать группу, но они не умеют так бесшумно передвигаться, и крокодил, услышав с этой стороны звуки, непременно заметит и Веру. Можно попробовать вернуться к своим, но где гарантия, что ей удастся так же бесшумно уйти, как она приблизилась? Крокодил запросто прикончит ее и может напасть на остальных. А если здесь не один крокодил?

Вера бросила светляка к краю лужи. Клоп тут же метнулся к нему и стал остервенело рвать гриб. Светляк стал тускнеть, давая все меньше света. Но Вера убедилась, что крокодил в этой луже один, иначе терзать добычу выбежали бы и остальные. Вера метнула один секач и уже готовилась швырнуть второй. Это не понадобилось: челюсти по инерции еще грызли тело светляка, но туловище клопа, отделенное от головы секачом, бестолково дрыгалось на краю лужи. Подойдя и сделав еще несколько взмахов секачом, Вера окончательно изрубила крокодила на части, лишив его малейших шансов регенерироваться.

Вера уже слышала сзади шаги – приближалась ее группа. Это плохо – так враг может их обнаружить раньше, чем Вера обнаружит врага. Поэтому ей надо быстро увеличить дистанцию. Пока Вера переходила холодную лужу с плавающими по ней клопиными ошметками, она в который раз укорила себя в излишней сентиментальности, порождающей мысли и отвлекающей от опасностей действительности. Ступи она в лужу – валяться ей в ней, а может быть, и не только ей. Ведь никто из ее группы не знаком с крокодилами, да и она до сих пор знала их лишь по университетскому спецкурсу. С каждым шагом по вонючей луже Вера изгоняла из себя все мысли, превращаясь в зрение и слух, становясь частью этого перехода.

6

Едва слышный звук в трех изгибах перехода. Нет сомнения – это люди, причем осторожно идущие необутые люди. Это – диггеры. Как и условились, Вера оставила своего полумертвого, едва светящегося светляка на полу, обведя вокруг него круг и нарисовав несколько условных знаков. Когда ее группа дойдет до светляка, диггеры их услышат, поэтому ей надо спешить. Не меняя темпа, но полностью собравшись, Вера шла вперед. В какой-то момент шаги прекратились – ее заметили. Она изменила походку: теперь ее шаги стали разноразмерными, сопровождаясь едва различимыми для обычного человека пошаркиваниями и пристуками. Это условный знак диггеров, означающий, что идет свой. Для того чтобы воспроизвести эту походку, нужен не один день тренировок. Вера боялась, что за давностью что-нибудь забыла или у диггеров изменилась система сигналов. Но нет, группа (теперь Вера знала, что их восемь человек), сдвинулась с места и в обычном темпе приближалась к ней. Своего светляка они все-таки спрятали в мешок, и теперь Вера и бригада диггеров шли друг к другу в кромешной тьме. В метрах десяти друг от друга они остановились. Наконец выброшенный из мешка светляк упал к ногам Веры и осветил ее. Диггеры еще раз убедились, что перед ними их соплеменник.

– Я приветствую тебя, диггер! – послышался из темноты тихий голос, почти шепот.

– Я приветствую тебя, Копыл! – Вера сразу узнала голос одного из бригадиров.

– Я не узнаю тебя, диггер! Ответь, кто ты и из какой бригады пришла?

– Я – Стрела. Так меня когда-то звали в бригаде Антончика.

– Я слышал, что там когда-то была диггер с таким именем, но она ушла в Республику и теперь уже не диггер.

– Бывших диггеров не бывает, Копыл, ты это знаешь. Республика начала войну с диггерами. А война с диггерами – не моя война. И я иду в Ментопитомник.

– Ты права, Стрела, бывших диггеров не бывает. И для нас наступили тяжелые времена, поэтому ты делаешь правильный шаг. Тот путь, откуда ты пришла, свободен? Нам непременно надо выйти из блокады.

– Пока путь свободен, но думаю, ненадолго. Поэтому поспешите.

Вера пошла вперед, напрягшись до предела. Диггеры могли ей и не поверить. Может быть, они и не пырнут ее секачом в спину, но схватить и лишить ее подвижности для них не составит труда. Диггеры не сдвинулись с места. В свете лежащего на полу светляка Вера видела их отливающие неоном лица, не выражающие ничего. Но они что-то чувствовали – это было заметно. Наконец Вера прошла мимо этой неподвижной процессии из трех мужчин и пяти женщин. Детей с ними не было – значит, они оставлены в Ментопитомнике или в одном из оседлых поселений. Диггеры уже знают о блокаде, наверняка они натыкались на заслоны. Наконец бригада стала удаляться. Вере нужно пройти метров пятьдесят и затаиться.

Вера вздрогнула от неожиданности, увидев впереди себя человека. Он стоял, держа в руке светляка. Она могла поклясться, что до сих пор его не видела – его еще не было здесь секунду назад, и вот он вырос прямо перед нею. Может быть, он вышел из какого-то бокового прохода? Но нет здесь никаких проходов и ответвлений, совершенно прямой участок – это она знала точно. Да и услышала бы она движение, если бы чужак двигался, даже диггера на таком расстоянии услышала бы. А этот явно на диггера непохож – в каком-то длинном плаще с капюшоном, натянутым на голову. Он мог, конечно, просто тихо стоять, спрятав светляка под своей рясой, и резко его достать, но и такое движение она должна была услышать. Вера стояла в двух шагах от незнакомца, до боли сжимая в руках секачи. Почему-то мысли о том, что это может быть враг, у нее не возникало. Хотя никого, кроме врагов, здесь быть не может, и правильнее было бы сделать резкий выпад, покончить с этим и делать дальше свою работу. Но что-то не давало ей поступить так, и она пристально всматривалась в чужака, пытаясь рассмотреть его. Однако чужак ссутулился так, что край капюшона полностью скрывал его лицо. Казалось, он даже не замечает Веру, а с интересом рассматривает переливы неонового гриба.

– Ты кто? – не выдержала Вера.

Мужчина не шелохнулся, и Вере подумалось, не призрак ли перед нею. Лишь спокойный голос почти безразлично ответил:

– Я – Идущий. Идущий-По-Муосу. Но кто я – теперь уже не важно. А вот кто ты, Вера?

«Это не призрак, – подумала Вера. – Это хорошо, потому что призрак тяжелее убить, если вообще можно. А этот – просто какой-то псих». Хотя она уже не верила в то, в чем себя убеждала. Этот человек, несмотря на свои странные слова, не был похож на психа. И убить его, наверное, тяжелее, чем привидение. Но больше всего Вере не нравилось то, что он ее назвал по имени.

– Откуда ты знаешь мое имя? И если знаешь, то почему спрашиваешь, кто я?

– Я знаю твое имя. И знаю, что значит твое имя – оно имеет священный смысл. Но ты живешь отдельно от своего имени…

– Хватит нести чушь – у меня нет на это времени. Иди своей дорогой.

– Конечно, я пойду. Я ведь знаю свою дорогу. А ты свою дорогу знаешь?

– Я тоже знаю свою дорогу – она всегда ведет туда, где враги.

– Врагов люди себе выбирают сами и врагами для кого-то становятся по чьему-то выбору. И зло от этого только множится…

– Прочь с дороги, – со злобой прикрикнула Вера.

Незнакомец едва кивнул головой и ступил в сторону. Вера прошла мимо. Пройдя несколько шагов, она пришла в ужас. Какая дура! Она подняла шум! Она повернулась спиной к чужаку. Резко обернувшись, она никого не увидела. Только едва слышное приближение группы диггеров, которые возвращались обратно. Куда делся незнакомец? Неужели неслышно догнал диггеров и сообщил им, кто она такая? Впрочем, то, что он знает ее имя – еще ничего не значит. Но что-то подсказывало, что он о Вере знает не только имя, а значит, может сообщить, что она – враг диггеров.

Вера остановилась и присела на корточки. Диггеры приближались – их так и было восьмеро, а значит, незнакомца с ними не было. Как она и ожидала, услышав впереди шаги убров, диггеры решили не обнаруживать себя, а вместо этого незаметно для чужаков отступить. Вера затаила дыхание и вжалась в стену. Теперь уже и она слышала топот своей группы. По шагам поравнявшихся с нею диггеров она примерно представила, как и где они идут, и крутанула секачами на уровне колен. От неожиданности молодая диггерша, шедшая второй, вскрикнула и упала на пол. Копыл не издал и звука, хотя Вера перерубила ему голень. Он уже понял, что произошло, и слышал, как нападавший отбежал вперед, отрезая им путь к отступлению. Быстро сориентировавшись, раненых подхватили на руки их собратья и продолжили движение вперед. Но они не могли уже уйти от убров, которые включили наголовные фонари и высветили спины убегавших. Щелкнули арбалеты, с глухим свистом пролетели метательные ножи, закончив свой полет глухими звуками рассекаемой плоти и пробиваемых костей.

Когда Вера снова приблизилась к диггерам, на ногах стояли только трое из них. Одна из троих – девушка – была ранена, оперенье стрелы торчало у нее со стороны плеча, и она не могла поднять правую руку с еле удерживаемым в ней секачом. Она просто шла в сторону убров на наставленные на нее арбалеты. Оставшиеся двое бросились в сторону Веры, пытаясь прорваться. Вера отходила, почти отбегала, успевая только парировать удары сразу четырех секачей. Но Паук и Фойер быстро свалили раненую диггершу и теперь уже бежали к ней на выручку. Один из атаковавших Веру диггеров был вынужден развернуться и встретить догонявших. Девчонка-диггер была не очень опытным бойцом и уже через минуту получила удар секачом в шею. Зажатый с двух сторон диггер стал в боевую стойку, готовый принять смерть.

– Копыл! – крикнула Вера лежащему в темноте бригадиру, не сводя глаз со стоящего напротив диггера.

– Что тебе, иуда? – донеслось оттуда, где стояли Паха и Саха, держа под прицелами арбалетов лежавших на полу раненых диггеров. Еще дальше слышался топот приближавшихся армейцев и ополченцев.

– Копыл, о том, кто иуды, мы побеседуем с тобой потом. И здесь никто не хочет твоей смерти. Я знаю, что ты не сдашься – и у тебя есть такое право. Но прежде чем погибнуть, дай команду этим молодым диггерам отдать секачи. Так будет правильно: когда они выполнят твой приказ, а ты умрешь, никто не окажется трусом или предателем.

– Здесь есть один предатель, и он не в моей бригаде…

– Это глупый разговор. И у нас мало времени. Если ты, Копыл, не согласишься, я тебе обещаю, что ты погибнешь последним. Ты умрешь только тогда, когда убедишься в смерти своих людей из-за своего бессмысленного упрямства. Не губи их – не бери грех на душу.

– Не тебе мне о грехах рассказывать. Но раз уж так сложилось, отдайте им секачи – это приказ!

Диггеры могли отдать секачи только по требованию своего бригадира. И требования бригадира не имел права ослушаться ни один диггер.

Диггер, который стоял перед Верой, умолял:

– Копыл, не позорь. Дай умереть вместе с тобой.

– Плен и унижение – это твой крест, Валик, и тебе придется его нести. А поражение и позор – мой крест, и я уношу его с собой в могилу. Отдай ей секачи.

Два секача звякнули у Вериных ног. Близнецы забрали оружие у раненых диггеров. Фойер, покручивая мечом в руке, подошел к истекавшему кровью Копылу, который сидел на полу и одной рукой пытался зажать рассеченную вену на ноге, а во второй удерживал секач, направив его в сторону Фойера. Диггер с полуприкрытыми глазами читал заупокойную молитву, отпевая погибших товарищей и себя. Фойер мог воспользоваться арбалетом или метательным ножом, но в данной ситуации посчитал это недостойным. Он подождал, пока Копыл закончил шептать, и нанес несколько сильных ударов.

7

– А можа, яны не прыдуць? Тыдзень ужо чакаем – і аніякага толку![14]

– Не турбуйся, прыдуць! Камандзір сказала, што прыдуць, – так яно і будзе.[15]

Вера слышала тихие перешептывания Сахи и Пахи, на время операции почти переставших ссориться. Она уже и сама стала сомневаться в успехе операции, вернее, ее основной части. До сих пор все шло по плану. Это была грандиозная война с задействованием всех доступных ресурсов. Помимо пятидесяти воинов спецназа и трехсот армейцев, были мобилизованы отряды самообороны всех крупных поселений, а это почти тысяча человек. Около двух тысяч рабочих было задействовано на закупоривании ходов и устройстве укреплений на границе Ареала. Теперь была зима, на полях на Поверхности люди не работали, и поэтому отрыв от основных занятий людских ресурсов был хоть и ощутим, но терпим.

Сначала диггеры, как и ожидалось, избегали столкновений. Натыкаясь на заграждения и заслоны, они искали другие пути для своей миграции. И шли туда, где их ожидали усиленные засады убров, армейцев и ополченцев. Зачастую им удавалось обнаружить затаившихся армейцев и отступить в поисках других путей прохода. Но раз за разом бригады попадали в западню. Следуя Вериным инструкциям, военные почти научились не издавать звуков, часами неподвижно пребывая в своих засадах в полной темноте. Как только диггеры обнаруживали себя, в их сторону летели бутылки со спиртовой горючкой, вспыхнувшими кострами освещая туннель. Некоторые дозоры имели прожекторы, которые включали при обнаружении бригады, слепя привыкших к темноте диггеров. А спрятавшиеся за решетчатыми заграждениями армейцы и убры посылали плотные арбалетные залпы в хорошо освещенные и ничем не прикрытые мишени.

Не менее эффективными были созданные в механических мастерских «мины» и «растяжки». Сотни капканов были прикопаны и замаскированы в узких ходах Ареала. Десятки ходов были перекрыты натянутыми у самого пола лесками, при разрыве которых выстреливали закрепленные чуть подальше арбалеты. Пока диггеры поняли, какие новые рукотворные опасности появились в их родных переходах, многие из них были убиты стрелами, выпущенными из автоматических арбалетов, многие лишились ступней, обрубленных мощными капканами.

Часто диггерам удавалось обойти заслоны по известным только им ходам и лазам, но тогда они натыкались на вторую линию обороны, состоящую главным образом из ополченцев, и тем самым попадали в клещи: впереди – принявшие бой ополченцы, сзади – пришедшие им на помощь армейцы и спецназ. В таких рукопашных схватках погибли сотни республиканцев, главным образом ополченцы и армейцы. Зато в бою с обученными Верой убрами у диггеров уже не было того явного преимущества, за счет которого они были непобедимыми до сих пор. И все же дважды диггеры полностью вырезали напавшие на них отряды республиканцев, еще несколько раз изрядно уменьшили число нападавших и отступили.

Намного тяжелее было тем сводным отрядам, которые сами шли вглубь Ареала. У них не было возможности избежать рукопашных схваток. Одна группа пропала без вести, две или три из-за больших потерь отступили за пределы Ареала. Только Верин отряд без потерь уничтожил бригаду диггеров, соединился с отрядом, ведомым самим Командиром спецназа, и беспрепятственно подошел к Ментопитомнику. Минутного замешательства сидевших на входе диггеров, увидевших старую знакомую в диггерском обличье, хватило, чтобы они уже не смогли забаррикадировать дверь. Республиканцы ворвались в столичное поселение диггеров, которое было теперь больше похоже на детсад, дом престарелых и травмогоспиталь по совместительству. Все взрослые и здоровые диггеры были задействованы на поиске выходов из блокады, а дети, больные и раненые остались в Ментопитомнике, и они сопротивлялись отчаянно.

Республиканцы старались не подпустить к себе диггеров, ловя их в прицелы арбалетов. И все же не очень старые старики, не очень малолетние дети и не слишком изувеченные раненые, избежав арбалетных стрел, волной накатились на выстроившихся у входной стены Ментопитомника республиканцев. Если бы не Командир, упрямо рубившийся с диггерами, левый фланг стал бы отступать. На правом фланге, костяком которого была Верина пятерка, дела обстояли лучше. Справа от Стрелки стоял Саха, а с ним Фойер, только что устроивший в помещении несколько спиртовых костров, дав тем самым хорошее освещение нападавшим. Паук и Паха стояли слева. Вера, находясь в центре этого клина, приняла на себя основной удар. В боевом трансе она с ходу завалила молодую диггершу, которая с неожиданной ловкостью подпрыгнула к ней на одной ноге, подгибая назад вторую культю, обвязанную кровавыми тряпками. Потом рубанула парнишку, только учившегося владеть секачами. Вообще-то сначала она его ударила ногой в солнечное сплетение, надеясь, что тот вырубится. Но парень, упав, тут же вскочил на ноги и бесстрашно бросился на Веру. И как-то так получилось, что Верин секач вспорол этому отроку живот. Вера приняла это как должное – она еще на подступах к Ментопитомнику настраивала себя к тому, с чем ей придется столкнуться и с кем ей придется драться. И перед нею были враги; враги, которые не хотят сдаваться, а значит, подлежат уничтожению.

Вскоре все было кончено: два десятка диггеров погибло. Полегло несколько армейцев и ополченцев. Но это не стало поводом к мести. Никого «лишнего» из числа диггеров не убили – только тех, кто оказал сопротивление и отказывался сдать оружие. Потом подошли несколько рабочих с инструментами. Всех взрослых диггеров, которые могли идти или даже прыгать на одной ноге, заковали по рукам и ногам и взяли на одну большую цепь. Их сопровождали во временный лагерь только несколько ополченцев. Для большого конвоя не хватало людей, да и необходимости особой не было, благодаря еще одному творению республиканских изобретателей. На ноге каждого конвоируемого был закреплен не очень сложный механизм, состоящий из обруча и взведенного упругой пружиной острого лезвия. От фиксатора пружины к общей цепи шел тросик. Если диггер попробует отойти от цепи, тросик натянется и сдернет фиксатор, а мощи пружины хватит, чтобы перерубить кость на ноге, у некоторых – уже единственной. В случае нападения извне одному из конвоиров нужно было только дернуть цепь. Или даже просто упасть, потянув эту цепь за собой, безвозвратно калеча пленников.

Теперь в Ментопитомнике оставались две спецназовские пятерки, три десятка армейцев и ополченцев и столько же детей и инвалидов, которые не могли передвигаться. Их тоже сковали общей цепью, правда, без хитроумных механизмов на ногах.

И вот так они сидели безвылазно уже неделю. Они не знали, как идет война и что происходит вокруг. Скорее всего, успешное начало сменилось затяжной осадой двух других крупных диггерских поселений – Ангарки и Дражни. Иначе бы высвободившиеся отряды направились к Ментопитомнику. А может быть, и осады уже никакой нет – может быть, всех перерезали диггеры, и гарнизон Ментопитомника – это последний остаток Сил Безопасности Республики.

Вера не была суеверна, но ей не давала покоя встреча с незнакомцем в тесном коридоре на подступах к Ментопитомнику. Вера спрашивала про него у Паука, Фойера и братьев, и никто из ее пятерки его не видел. Хотелось бы верить, что это был мираж или галлюцинация. Но то, что сказал ей человек, постоянно крутилось в мозгу, как назойливая муха. Эти непонятные фразы – «кто ты, Вера», «живешь отдельно от своего имени», «свою дорогу знаешь» – сами по себе ничего не значили, но вызывали необъяснимую тревогу. И еще ее не могли не тревожить армейцы и ополченцы, особенно ополченцы. Они почти в открытую начинали ныть и проситься домой.

Диггеры, большинство из которых были дети, наоборот, вели себя с завидным мужеством. Они отказывались от предложенной им еды, изредка питаясь из небольшого запаса сушеной картошки и вяленого мяса. Казалось, им было все равно, что происходит вокруг. Они, как и обычно, вполголоса повторяли свою Поэму Знаний, раскачиваясь на одном месте и закрыв глаза, читали Библию, делали упражнения на концентрацию или отрешенно сидели в позе лотоса. В какой-то момент Вере нестерпимо захотелось делать то, что делают они. После схватки в Ментопитомнике Вера оделась в спецназовскую форму, и ее юбка лежала в заплечном рюкзаке. Но все же она не совсем соврала Копылу, что диггеры остаются диггерами навсегда. И Вере стало тоскливо от того, что диггеры развязали эту войну и обрекли себя на истребление и ассимиляцию. А пока что эти дети уверены, что они в начале диггерского пути, который им кажется таким прямым и правильным.

На четвертый или пятый день диггеры запели песнь. Не было ясно, почему они решили петь эту песню именно сейчас и почему начали петь ее вообще. Просто сразу несколько голосов стали издавать гортанный тянущийся разноголосый звук, не громкий и не навязчивый, ставший аккомпанементом будущему пению. Потом девочка лет шести запела удивительно чистым и глубоким голосом:

Изгнал из рая древних за грехи Господь

И на Поверхность свел их научить добру.

Послал к ним Сына Своего указывать им путь,

Искали правду чтоб они, живя в своем миру.

Несколько диггеров повторили последнюю строку:

Искали правду чтоб они, живя в своем миру.

То, что эту фразу повторили диггеры, было понятно лишь потому, что никто другой здесь петь не мог. Диггеры даже не шелохнулись, и этот короткий припев, казалось, выдохнули стены Ментопитомника. Все республиканцы, которым никогда впредь ничего подобного слышать не приходилось, отвлеклись от своих дел и разговоров и завороженно вслушивались в пение этого колдовского хора. А маленькая солистка продолжала петь:

Но возгордились люди: «Нам не нужен Бог!

И без Него великие мы чудеса творим!

Богами сами скоро станем, и у наших ног

Мы нами покоренную Вселенную узрим».

Ее звонкий нежный голос на фоне мычащего аккомпанемента остальных диггеров звучал как пение Ангела с кротостью и болью упрекающего людей в их грехах. И бэк-вокал единым голосом, как будто сама выстрадавшая Земля, выдохнул припев:

Мы нами покоренную Вселенную узрим.

Вера присмотревшись к певунье и узнала ее. Это Инга, родившаяся слепой, с бирюзовыми глазами, в которых не было зрачков. У диггеров, игнорирующих Поверхность, мутации случались реже, но случались. Когда Вера покидала Ментопитомник, Инга была совсем малюткой. Теперь же в отблеске светляков ее лицо с этими неземными глазами, казалось не принадлежащим этому миру.

И обрели те древние невиданную мощь,

Но нет любви в них, только ненависть и зло.

Безумие гордыни в их души заползло,

И вместо рая низвели на землю смерти ночь.

В угоду сатане предали мир огню,

Сгорели мириады живших в нем.

Взрыдал остаток, осознав вину свою,

В Муос они сошли тем страшным днем.

Магический голос подхватил Веру и вынес наверх и на много десятилетий назад. Обезумевшие правители и генералы, сидя в своих бункерах, отдавали чудовищные приказы. Тысячи зловещих цилиндров взмыли в небо, неся в себе смерть. Миллионы перепуганных людей метаются по городам в поисках укрытий или просто стенают от ужаса в ожидании неминуемой смерти. Гигантские вспышки озарили небосвод, превращая города и их обитателей в пыль и дым. А те, кто пережил тот смертный день, завидовали сгоревшим в ядерной вспышке. Радиация, ядерная зима и самое страшное – тысячи смертельных вирусов и мутагенных агентов – превратили отсрочившуюся кончину выживших в сплошное мучение. Лишь жалкому остатку многомиллиардного человечества, битком набившемуся в убогие подземные убежища, удалось временно укрыться от ужасов истерзанной Поверхности. Но через несколько лет большая часть этих укрытий, атакованных голодом, вирусами и безумством их обитателей, стали братскими могилами. Одним из чудом выживших поселений стал Муос. Но на этом полная трагизма баллада не закончилась.

Но и сойдя в тот день, с собою взяли зло

И затопили кровью весь свой дом Муос.

И время страшное людей-червей пришло,

Молитвы вознесли – и дал ответ Христос.

Из ниоткуда к людям Присланный сошел,

Собрал людей Муоса он в единый строй

И, чтоб Муос неверный новый шанс обрел,

Повел их смело на Последний Бой.

Певунья увлекла Веру обратно, в родной Муос. Дикие войны друг с другом и с пришедшими американцами. Потом страшное нашествие ленточников, грозившее превратить всех людей Муоса в подчинившихся червям зомби. Победа в Великом Бою, надежда первых мирных лет. А песня неслась дальше.

Но, обретя победу, Муос возвысил глас:

«Я поразил червей, ну и причем тут Бог?»

И вновь огонь любви в сердцах людей угас,

И голос совести в их душах вновь умолк.

Теперь в голосе девочки слышалась скорбь, почти рыдание. Вторивший ей хор, по-прежнему повторяя каждую четвертую строфу песни, казался шепотом тысяч умерших исстрадавшихся душ. Мурашки пробежали по Вериной спине, комок подступил к горлу, защипало в глазах. Кто-то из ополченцев или армейцев всхлипывал.

Нарывом гнойным зло их хрупкий мир прорвет,

Кровавый Хаос вдруг зальет подземный дом.

И в подземелья тьма смертельная сойдет,

Надежде места нет – лишь боль и смерть кругом.

Вера не сразу поняла, о чем поет девочка. В голосе маленькой пророчицы было столько боли, что отчаяние навалилось на Веру многотонным грузом. Это страшное предсказание – не просто слова. Сверхъестественное пение не оставляло сомнений в достоверности слов. Это – ТО, ЧТО БУДЕТ! Вера с ужасом смотрела на ребенка. Инга сложила ладошки одна к другой и подняла невидящие глаза к потолку. В этом слепом взгляде было что-то, дающее слабую надежду. У двух или трех солдат началась истерика – они содрогались от плача.

Командир злобно крикнул девочке:

– Заткнись! Заткнись, а то…

Он шел к девочке, недвузначно выхватив из заплечных ножен меч. В тот же миг около него оказалась Вера, она, еще не совсем отдавая отчет своим действиям, схватила его за руку:

– Командир, остановись!

Он с недоумением посмотрел на нее. За Стрелкой стояли все четверо ее воинов. Не надо было присматриваться к выражению их лиц, чтобы понять, на чьей они стороне. Командир злобно рванул руку. Как он теперь ненавидел и этих голых полудурков, и недалеко от них ушедшую, каким-то непонятным образом оказавшуюся в его отряде, нравную бабу. «С нею надо кончать! Не сейчас, конечно! Когда эта война закончится и она станет никому не нужна! И остальные – это стадо трусов, распустивших сопли от воплей этого голого мутанта… Ладно, пусть дослушивают!»

А Вера даже не смотрела на Командира, ей было на него плевать. Она с надеждой вслушивалась в последние слова песни, которые произнесла девочка:

Идущий-По-Муосу прострет однажды длань,

Средь дочерей Муоса выберет одну,

И выйдет Дева-Воин на большую брань,

Лишь те, кто с ней, победою закончат ту войну.

Песня закончилась, как всегда у диггеров, неожиданно и резко. Последний призыв еще звучал в ушах слушателей, которые еще долго будут приходить в себя.

Веру резанули слова «Идущий-По-Муосу». Так себя назвал тот призрак-незнакомец, которого она встретила по пути в Ментопитомник. Неужели это совпадение? Конечно, это песня, всего лишь песня. Но то страшное пророчество, которое звучало в ее словах. Неужели диггеры просто забавляют себя страхами? Когда-то в песне диггеров звучало пророчество о Присланном, и оно сбылось!

Вера подошла к девочке:

– Кто тебя научил этой песне?

Девочка «посмотрела» на Веру своими глазами с бирюзовыми роговицами без зрачков, и от этого взгляда Вере стало не по себе.

– Я ее услышала во сне.

– Во сне? И что, сразу так запомнила?

Инга кивнула.

– Это что, новая Поэма Поэм? Главная песня диггеров, наподобие той, которая предсказывала приход Присланного?

– Не знаю… Зоя слышала эту песню и сказала, что эта песня – истинное пророчество, только в ней не хватает последнего куплета. Когда придет время и песня будет дописана, мы понесем ее народам Муоса…

– Зоя одобрила песню? И теперь все диггеры поют ее?

– Ты сама это слышала, Стрела. И ты чувствуешь, что все это – правда. И тебе страшно – я это вижу.

Было тяжело смотреть в эти глаза без зрачков, которые, казалось, действительно видели Веру насквозь. Сглотнув слюну, Вера спросила дрожащим голосом:

– А что еще ты «видишь»?

Она попыталась вложить в слово «видишь» насмешку, но вопрос получился каким-то надорванным.

– Я вижу на тебе много крови. Очень много крови. Которую ты уже пролила и еще прольешь. Но у тебя есть шанс остановиться. У всех есть шанс остановиться. Нет, исправить то, что ты натворила и еще натворишь, нельзя. Можно просто делать хоть что-то…

– Я знаю, что мне делать. Ты мне лучше скажи, кто такой «Идущий-По-Муосу», о котором ты пела?

– Я не знаю, кто это. Так пелось в моем сне.

Вере стало легче. Конечно, это просто прекрасное исполнение ночного кошмара несчастной, обиженной природой девочки, который возвела в предсказание самозваная пророчица Зоя. «Идущий-По-Муосу» – всего лишь игра слов, простое совпадение с тем, с чем пришлось столкнуться Вере, или даже с тем, что «выдумал» ее уставший мозг. А страшные «пророчества» – еще одна уловка диггеров, чтобы сломить волю живущих в Муосе и достигнуть господства. И ведь у них это получается – некоторые слабонервные ополченцы до сих пор рыдают.

8

Инга больше не пела. Но и без того ее пение надорвало решительность засевших в Ментопитомнике республиканцев. Только и было разговоров, что про конец света, который пророчили диггеры. Командир запретил эти разговоры. Но только когда несколько самых недоходчивых ополченцев выплюнули на пол по паре зубов после командирских зуботычин, некое подобие дисциплины восстановилось. Только подобие дисциплины, потому что ополченцы по-прежнему между собой о чем-то перешептывались, с неприязнью поглядывая на армейцев и убров. А Командир как-то раз процедил Вере:

– Что, послушали песенку? Довольна?

Вера чувствовала дикую неприязнь к ней Командира и такие же чувства испытывала к нему. Но они оба понимали, что сейчас нужны друг другу, как никогда. Их шансы победить диггеров не так уж велики, а если не станет одного из них, победы их разношерстному отряду не видать вообще.

Возникшее напряжение в Ментопитомнике немного разрядилось благодаря Вере, случайно вмешавшейся в тихий разговор Сахи и Пахи. Они, думая, что их никто не слышит, беседовали на запретную тему конца света:

– Памятаеш, што маці пра пекла казала? Унізе яно, пад намі. Гэта возера вогненнае, у якім чэрці плескаюцца. Калі канец прыйдзе, Муос абваліцца ў пекла і ўсе тут[16], – втолковывал брату свою мировоззренческую концепцию Паха.

Саха тихо, но настойчиво спорил:

– А я цябе кажу, што пекла знаходзіцца вакол Муоса. Навакол гарыць агонь такі, што за сто крокаў не падойдзеш. А Мінск з Муосам плаваюць па гэтым агні, як скварка на патэльне. І вось, гэтае кола вогненнае кожны дзень змыкаецца, скварка растае, і аднойчы яе не стане зусім.[17]

– Да нет вокруг никакого огня, – не выдержав, вмешалась в разговор Вера.

– Я цябе казаў? – торжествующе заулыбался Паха. – Камандзір, скажы, я ж правы: пекла пад намі з возерам вогненым і з чэрцямі.

– Насчет чертей – не ручаюсь. Вернее, точно – их там нет. А вот озеро огненное… И да, и нет.

Оба брата насупили лбы, что, видимо, означало готовность к напряженному мыслительному процессу, они уставились на Веру, молчаливо требуя дальнейших объяснений. Не было сомнений, что они примут за абсолютную истину все, что бы им сейчас ни поведала Вера, и от этого она пришла в некоторое замешательство. Как им объяснить хотя бы толику того, что она знала сама? Кое-что вспомнив, она подхватила печеную картофелину из своего запаса. Не такая круглая, как хотелось бы, но все-таки. И так же, как когда-то давно Вячеслав Максимович на первом занятии по вневедению, она принялась объяснять:

– Представьте оба, что эта картофелина начала быстро расти: она выросла больше этого помещения, больше Муоса, больше… Короче, она выросла такой большой, что толщина ее кожуры стала тысячи тысяч рельсов… Вы же оба в кузне работали, а значит, видели раскаленное железо. Так вот, представьте, что под кожурой этой огромной картофелины не то, что мы едим, а раскаленная масса, такая, как у кузнеца на наковальне, только жидкая и еще более горячая. А маленькая точечка в самой верхней части кожуры этой картофелины – это Муос. А вся картофелина – эта планета Земля, на которой может быть много таких Муосов. Но как ни тонка кажется эта кожура, она никогда не проломится под тяжестью Муоса – всего лишь незаметной червоточинки в ее толще…

Сморщенные лбы Сахи и Пахи свидетельствовали о тех неимоверных усилиях, которые они прилагали, чтобы понять то, во что они сходу верили. Они смешно попеременно кивали, изображая понимание, отчего их головы циклично двигались, как два клапана в насосе.

Вера никогда ни с кем не делилась своими знаниями, и это оказалось не менее интересно, чем их получать. Она заново переживала уже со своими случайными слушателями радость познания мира. Она по своей воле говорила без перестану час или больше, чего раньше с нею не случалось. Потому что, рассказав по земную кору и магму, нельзя было не рассказать про горы, землетрясения и вулканы. Сообщив про размеры Земли, нельзя было не упомянуть про материки, океаны, полярные льды и жаркие пустыни. И было много других вещей, без которых краткая лекция по естествознанию не была бы полной. Вера чувствовала, что ей неожиданно легко удается подобрать верные слова и нужные сравнения, чтобы вложить в привыкшие примитивно мыслить мозги своих случайных слушателей понятия о вещах далеких и необъятных. А головы-клапаны Сахи и Пахи все это время беспрерывно дергались, и они, кажется, за все время ни разу не моргнули.

Братья оказались не единственными слушателями Веры. Начало их разговора с Верой услышали сидевшие рядом республиканцы, одуревавшие от своих мрачных разговоров и мыслей. И им, конечно, хотелось узнать версию возможности скорого конца света от второго по значимости офицера в их засаде. Но постепенно они увлеклись тем, что рассказывала офицер спецназа, оказавшаяся неожиданно хорошим рассказчиком. Ее объяснения, не совсем понятные, но звучащие убедительно, действовали успокаивающе. И вот крестьянин-ополченец, который еще совсем недавно безмолвно раскачивался, терзаясь смутными предчувствиями, вдруг встрял в разговор, решив «блеснуть» толикой знаний:

– Точно! Мой дед летчиком был, так он рассказывал…

– Да замолчи ты… – раздраженно прервал его кто-то из армейцев, тоже внимательно слушавший Веру.

9

Вера боялась, что в Ментопитомник ведет еще один замаскированный ход, известный только диггерам. И что в какой-то момент как из-под земли появятся враги. И их всех до того, как они успеют стать в строй, прирежут, как свиней на ферме. В действительности все оказалось проще.

В дверь громко постучали. Дозорный-армеец, стоявший у двери, чуть не уронил оружие и испуганно спросил:

– Кто?

Приглушенный толщиной бронированной двери голос ответил:

– Антончик.

Дозорный еще раз переспросил:

– Кто?

А Вера уже кричала:

– К бою!

Армейцы и убры быстро выстроились в боевой порядок, попутно взводя арбалеты. Перепуганные ополченцы, бестолково толкая друг друга, стали занимать свои позиции. Вера так и думала: сколько ни тренируй крестьян, в момент угрозы они будут вести себя именно так. За дверью больше не было слышно ни звука. Вера и Командир обошли строй, они старались не обращать внимания на трясущиеся колени ополченцев и пот, проступивший на их лбах. Чтобы как-то их успокоить, Вера почти по-матерински, как малым несмышленым детям, объясняла, проводя последний инструктаж:

– Там – люди! Всего лишь голые люди. А людей можно убить. Просто прицелиться – и убить. Все очень просто: стрела из арбалета летит во врага, и он падает. А если враг упал, значит, он не причинит тебе зла. Потом мы соберем трупы мертвых врагов и пойдем домой. Все очень просто: только прицелиться, нажать спуск – и все будет хорошо.

С удивлением Командир заметил, что эти незатейливые слова действуют успокаивающе на ополченцев. Некоторые из них кивали в ответ словам Стрелки, показывая, что они понимают, о чем она говорит, и соглашаются с ее словами. Теперь они более осмысленно прижимали арбалеты к плечам, ловя в прицел дверь. Фойер готовил свои приспособления, кто-то из армейцев разжигал дополнительные факела, отчего в помещении стало светло, как никогда. Вера продолжала объяснять в том же ласковом тоне, обращаясь главным образом к ополченцам:

– Теперь я пойду и открою дверь. А вы, как услышите команду, – сразу стреляйте. Только без команды не надо – хорошо? А когда услышите команду «огонь» – сразу стреляйте. Хорошо?

Несколько голосов ответило: «да», «хорошо». Вера удовлетворенно кивнула и с нарочитым спокойствием пошла к двери. Ни одной из сторон не было выгодно открыть огонь сейчас, пока диггеры не войдут в помещение: раз диггеры стучат в дверь, значит, у них нет другой возможности попасть в Ментопитомник, а значит, и забрать детей. И все же ни в чем нельзя было быть уверенным: возможно, через секунду арбалетная стрела пробьет ей череп или диггерский секач вскроет живот. Но этого не произошло: с усилием отворив тяжелую дверь, Вера увидела стоящего у входа Антончика. За ним в предподвальном тамбуре стояли диггеры. Лицо Антончика ничего не выражало. Он как-то вяло констатировал:

– Стрела. Мы так и знали. Без тебя бы они это не начали.

– Они бы это не начали, если бы не начали вы.

– Ну конечно, все дело в том, кто начал, – с едва заметной усмешкой произнес Антончик. Его прищурившиеся от яркого света глаза казались неподвижными, но они внимательно рассматривали то, что происходит за Вериной спиной.

– Ты не была настоящим диггером, я это чувствовал. Если бы не Жак, я бы давно тебя отправил к следователю.

– Жак здесь?

– Нет, глупо было бы его вести сюда, где могла оказаться ты.

– Это почему же?

– Потому что он до сих пор тебя считает диггером. И как не странно, своим другом. Он наивно надеется, что тебя можно в чем-то убедить. Глупо, правда?

– Но ты ведь так не считаешь?

– Нет. Теперь уж точно нет.

– Ну и прекрасно. Что будем делать дальше?

– Дальше? Большую часть переговоров можно опустить: я уже понимаю, что никого из наших вы просто так не отпустите. Они – приманка, которую мы сознательно заглотили. Вам нужно перебить нас всех, нам нужно забрать детей. Без общего боя ни один из нас своей цели не достигнет. А бой не начнется, если мы все не войдем внутрь. Согласна?

– Я думаю, что в этом наши цели сходятся.

– Тогда командуй, чтобы твои люди отошли к середине и не открывали огонь без твоей команды. Кстати, ты здесь старшая?

Конечно же, Антончик уже рассмотрел Командира и понял, что главный здесь он, но все-таки задал этот вопрос. Вера, не ответив на вопрос, дала команду:

– Медленно отходим назад, огонь не открывать.

Она сама осторожно сделала несколько шагов назад, впуская Антончика. Тот непринужденно, расслабленно вошел. За ним следовали диггеры, которые выстраивались у него за спиной, не снимая секачей с крюков на своих юбках. Казалось, что они становились у стены на расстрел, настолько выглядели отрешенными и усталыми, но Вера знала, что им нужны доли секунды для того, чтобы превратиться из расслабленных манекенов в вооруженные секачами быстрые машины смерти. Восемнадцать диггеров, в основном женщины и подростки, многие ранены. Диггеры после остановки кровотечения не пользовались перевязочными материалами, и уродливые гноящиеся рубцы на их грязных телах делали их похожими на прокаженных. В полуприкрытых глазах некоторых из них Вера видела балансирование на грани болевого шока.

– Теперь я медленно подойду к двери и закрою ее, чтобы ни у кого не было соблазна убежать до исхода боя. Ключ я выброшу. Можно будет, конечно, его найти, но сначала надо будет убить всех нас. Так ведь будет правильно, Антончик?

– Делай, как знаешь.

Вера, плавно ступая, направилась к двери. Диггеры расступились, пропуская ее. Антончик, даже не повернув голову, задал ей вопрос:

– Как же так получилось, Стрела? Как ты стала убийцей?

Он спросил это без злобы, как спрашивают причину шалости у маленького ребенка. Вера, уже замыкая дверь на специально для этого подготовленный замок, копируя тон Антончика, парировала:

– Убийцей? Я стала убийцей? Может быть, Верхняя Степянка тоже на моей совести?

– Верхняя Степянка была недоразумением…

– Недоразумением? Конечно, вырезать целое поселение – это всего лишь диггерское недоразумение…

Вера швырнула ключ в сторону противоположной от двери стены. Ключ, летящий по дуге и неожиданно громким звяком падающий на пол где-то в дальнем углу – это последнее, что Вера четко запомнила. Произошедшее после падения ключа отложилось в ее памяти, как смутное кошмарное ведение, сплошь состоящее из крови, огня и боли. И в этой багровой мешанине не как цепь последовательных событий, а как разрозненные вырванные из контекста кадры отпечатались немногие эпизоды этого страшного боя.

Почему-то Командир, не дождавшись, пока Вера отойдет от двери, скомандовал «Огонь!». Предвидя, что произойдет дальше, она упала, вжавшись всем телом в пол. Хлопнули арбалеты республиканцев, и две или три стрелы отскочили от двери как раз в том месте, где она только что стояла… Вспыхнувшая, словно факел, диггерша, которая попала в распыленную спиртовую струю, пущенную из огнемета Фойера, ее длинный прыжок, закончившийся объятием Фойера и ударом секачами по почти полной канистре со спиртом у него за спиной… Горящий Фойер, напрасно пытающийся освободиться от коченеющего захвата уже мертвой женщины, мечется, разливая вокруг горящий спирт из пробитой канистры… Армеец, сидящий на коленях и собирающий внутренности, вывалившиеся из вспоротого живота… Командир, бесполезно орущий «Держать строй!», и развалившийся строй, откатывающийся назад от смертельных накатов волны диггеров… Орущие ополченцы, бросающие арбалеты и мечи и становящиеся на колени… Антончик, с криком «Она – моя!» внезапно оказавшийся рядом с Верой, и его секачи, вертящиеся по причудливым траекториям с невероятной частотой… Паук, рванувший ей на выручку, и диггер, удачно резанувший секачами по его дополнительным рукам, превратив их в кровоточащие обрубки… Антончик, загнавший Веру в угол, омерзительный хруст и взрыв боли под левой грудью… Истошный крик Паука, ловкое движение Антончика, снесшего секачом полголовы мутанту, но на мгновение повернувшегося к Вере боком… Верин меч, по самую рукоять вошедший в спину Антончика… Последний взгляд бригадира, не выражающий ничего конкретного: ни боли, ни сожаления, ни ненависти… Маленькая диггерша Инга, запевшая своим неземным голосом древнюю песню:

Зноў залунае наш штандар,

Палыхне ўначы пажар,

І паходнаю трубой

Зноў пакліча нас з табой на мужны бой

Мая Радзіма – край адзіны…[18]

Брошенная финка Командира, вошедшая девочке в ее худенькую шею, и кровь, хлынувшая из ее рта, уже беззвучно произносящего последние слова недопетой песни… Командир, беспощадно изрубленный секачами диггеров, увидевших сотворенное им… Вера, медленно идущая на ватных ногах, едва переступая через трупы своих и чужих, не понимая, почему каждый шаг и каждый вздох даются все труднее, и почему мечущиеся диггеры не вступают с нею в бой… Неожиданно вздыбившийся пол, больно ударивший Веру в лицо и в то место, где и без того при каждом вздохе крюки невидимого палача разрывали плоть… Крик кого-то из братьев «Цетка Вера!» и сильные руки, перевернувшие ее на спину и разорвавшие куртку униформы и майку… Тревожные лица Сахи и Пахи с ужасом рассматривающие что-то на ее груди и зачем-то тыкая туда руками, отчего боль только усиливалась… Последний взгляд на поле битвы: спины уходящих из МегаБанка диггеров, уводящих и уносящих детей и раненых. И трусливо сбившиеся в одну кучу ополченцы и армейцы, которые могли и должны были воспрепятствовать этому исходу… «В бой! Уничтожить!» – приказ, который она хотела прокричать, и жалкий хрип, рожденный вместо команды ее парализованными легкими и глоткой… А потом все погрузилось во тьму, холод и боль…

10

– Вставай!

Теплая ладошка потрогала Верин лоб, как будто мерила температуру. Вера открыла глаза – это была Инга. Она смотрела на нее своими бездонными бирюзовыми глазами с черненькими кружками зрачков. Девочка улыбалась, но улыбалась только глазами. Ее детское и одновременно не детское лицо оставалось неподвижным и умиротворенным. Вера поднялась и осмотрелась. В Ментопитомнике было очень светло, хотя здесь не было ни фонарей, ни факелов, ни даже светляков. Потолка, кажется, тоже не было, только лился откуда-то сверху ровный белый свет, яркий, но совсем не слепящий. Стены были настолько белы, что почти растворялись в ярком свете, отчего Ментопитомник казался намного больше. Инга взяла Веру за руку и повела на выход.

Когда они переступили порог, Вере показалось, что они вошли в Университетский коридор – тут было также людно и весело. Но этот коридор был намного шире. Вера подняла голову вверх, но как ни старалась, не смогла рассмотреть ни потолка, ни неба – только яркий свет сверху. Скорее всего, это был не коридор и даже не туннель, а улица между очень высокими красивыми домами. Здесь было много людей, которые шли по пути с Верой и Ингой, радостно разговаривая друг с другом и показывая куда-то вперед. Вера видела далеко впереди, в конце этого коридора-улицы, что-то яркое и большое, и именно это рождало этот чудный свет. Но почему-то ей не получалось посмотреть туда, как будто какие-то ограничители в шее и глазных мышцах не давали повернуть голову или хотя бы бросить взгляд в ту сторону. Она хотела спросить об этом у Инги, но говорить не получалось, как будто рот был залит тягучей липкой смолой. А девочка, не видя смятения Веры, уже по-настоящему улыбаясь, шла навстречу свету. И блики от этого невидного для Веры сияния играли на ее счастливом лице. Вера, чтобы привлечь внимание Инги, хотела тронуть ее за плечо, но, только начав подымать руку, она сразу же ее опустила. В руке был окровавленный секач. И вся ладонь Веры была в багровой крови, и вся рука была в крови. И так этот секач с этой кровью был некстати в этом чистом белом коридоре среди счастливых, красивых людей в отблеске этого неведомого светила, что Вера решила немедленно его спрятать, а руку вытереть. Но, осмотрев себя, она пришла в ужас – она была в одной диггерской юбке. Все тело ее было залито кровью. Кое-где сгустки крови, а то и прилипшие ошметки чьей-то плоти и внутренностей, делали ее похожей на порождение ада. Она чувствовала, как противно слиплись волосы от крови, как засыхающая кровь стягивает кожу на ее лице. Обернувшись назад, она увидела кровавые следы своих босых ног на идеально белом полу. Идущие рядом люди и даже Инга не обращали на Веру никакого внимания. Но сама она понимала, что в таком виде к Свету идти нельзя, нужно где-то обмыться и спрятать этот секач.

Она увидела в стене коридора дверь и быстро заскочила туда. Она оказалась в квартире своих родителей в далеком МегаБанке. Только квартира сильно преобразилась. Нарисованное небо превратилось в небо настоящее. Материнские украшения стали еще красивее, и вся квартира была залита все тем же ярким белым светом. За столом сидели люди – двое мужчин и две женщины. Она сразу их узнала: отец и мать – только молодые, красивые и совершенно здоровые. В прекрасных юноше и девушке она тоже сразу узнала сильно повзрослевших Костика и Наденьку. Мама держала за руку отца, отчего они оба были похожи на влюбленных подростков. Вера хотела броситься к ним, но ноги ее не слушались, и все та же тягучая масса, не дающая сказать и слова, заполняла рот.

– Папа, я очень хочу, чтобы Верка была с нами. Я по ней скучаю, – продолжал Костик разговор, во время которого застала их Вера.

– Ты же знаешь, она не нашла дорогу к нам. Она заблудилась.

– Она обязательно найдет дорогу, – сказала мать, но ее утверждение прозвучало скорее как вопрос.

– Она слишком сильно заблудилась. Она зашла так далеко, откуда возврата нет, – отец смотрел в сторону Веры и одновременно мимо нее. На его помолодевшем лице было запечатлено такое же страдание, как тогда, когда погибла мама.

Слезы потекли из Вериных глаз. Со всех сил он попыталась выдавить из себя «Па-па!». Но вместо слова родился какой-то гортанный клекот, как будто последний вздох подыхающего чудовища. Подойти и сесть за стол к своей семье, просто сидеть и слушать, о чем они разговаривают, даже быть при этом ими не замеченной – лишь быть рядом с ними! Но невидимая преграда отделяла Веру от любимых. Да и стула пятого здесь не было, а если бы и был, она бы вымазала кровью и стул, и стол. Слезы текли по щекам. Опустив голову, Вера видела, как стекающая по ее окровавленной груди слеза прочищает себе дорожку.

Кто-то смотрел на нее сзади. Вера обернулась. В дверном проеме стоял тот незнакомец в балахоне с капюшоном на голове. Вера видела только силуэт – лицо по-прежнему скрывалось в тени капюшона. Слова из ингиной песни тут же всплыли в голове Веры – «Идущий-По-Муосу только знает путь». Незнакомец отвернулся и пошел. Он ничего не сказал, но Вера поняла, что ей нужно идти за ним. Чудный недосягаемый свет по-прежнему светил в конце коридора-улицы, но незнакомец повел ее в другую сторону – туда, откуда она пришла с Ингой. И обстановка вокруг начала меняться. Стены коридора становились зловеще-серыми, выщербленными и исписанными похабными надписями. Под ногами хлюпала зловонная жижа. Над головой навис черный потолок. По обе стороны коридора были грязные, едва висящие на петлях двери, из-за которых слышались звуки боя, крики умирающих, дьявольский хохот палачей и вопли каких-то чудовищ. Вере не хотелось туда, ей хотелось вернуться к все еще светившему из-за спины свету, вернуться туда, где ее родные. Но она понимала, что ей надо идти за Идущим.

Вера шла уже по колено в жиже. Теперь она видела, что в этой кроваво-красной муле кое-где поверху плавали человеческие кости и черепа, поломанные детские игрушки и порванная одежда, босыми ногами она наступала на что-то противно хрустящее и лопающееся под тяжестью ее тела. Идущий шел, не касаясь всего этого, как будто парил над этой жижей. Впереди был конец туннеля с дверью. Идущий, не оборачиваясь, открыл дверь и вошел внутрь, даже не обернувшись. Пока Вера подходила к двери, проем все уменьшался, и теперь это был небольшой лаз. Из последних сил Вера протиснулась в этот лаз и оказалась в какой-то норе. Она ползла вперед, задыхаясь от тесноты и давящей темноты. Нора становилась все уже, и Вера чувствовала, что дальше ей не проползти…

11

Несколько раз Веру приподымало над норой, она оказывалась в каком-то маленьком помещении с незнакомым запахом, где на нее обрушивалась страшная боль, отчего ее снова бросало внутрь норы. И было одинаково плохо – и в этой тесной норе, и в этой комнатке, наполненной болью. Хорошо было только там, где Свет, откуда ее зачем-то увел Идущий-По-Муосу.

Когда ее в очередной раз вынесло из норы, и нестерпимая боль обрушилась на нее с новой силой, она услышала чей-то стон и хрип. В этот раз возврата во тьму не случилось, невидимый палач болевыми крюками удерживал ее в этой комнате. Вера возвращалась в реальность, начинала пытаться мыслить. Она уже понимала, что стоны и хрип – это звуки, издаваемые ею самой. А боль идет из ее груди. Сильная боль, может быть, самая сильная в ее жизни, но она только в груди, и она ее чувствует, а значит, она жива. Она попыталась пошевелиться, отчего безжалостные крюки сильнее рванули ей грудь, вырвав еще более сильный стон, а ноги и руки едва шевельнулись. И она почувствовала, что накрыта одеялом. В мерцающей полумгле появилось до боли знакомое смуглое улыбающееся лицо:

– Хэллоу! Привет! Пока не двигайся и ничего не говори! Если меня слышишь – просто моргни глазами.

Вера моргнула. Очень знакомый акцент. Хоть мысли в голове ворочались медленно, расплывчатые образы наконец еле-еле сфокусировались, и она даже вспомнила имя смуглянки – Джессика.

– Хорошо! Ты меня слышь – а значит, все быть о’кей. Может быть, ты чего-то не помнишь или энимо не понимаешь – это не есть важно. Ты была ранена, но твои солдаты вынесли тебя. Двое сольджэ – близнецы. Теперь ты есть в госпиталь Центра. Был долгий оперейшен, сложный оперейшен, но ты крепкий вумен. Дохтэ Вась-Вась сэй, что ты «ви-ка-ряб-ка-лась» – очень смешное слово.

Джессика радовалась и волновалась одновременно, отчего говорила быстро, с сильным акцентом и с большой примесью английских слов. Вера почти не понимала, что та говорит, и не хотела понимать, и слушать ее тоже не хотела. Она закрыла глаза. Джессика правильно истолковала реакцию Веры и уже почти без акцента сказала:

– Отдыхай. Если болит очень, моргни два раза, и я вколю тебе опий. Но если можешь терпеть, то моргни один раз и терпи.

Вера была бы не против, чтобы Джессика вколола ей наркотик по своей инициативе. Но раз та спросила с явным неодобрением положительного ответа, Вера моргнула один раз.

Вера поправлялась быстро. Через полторы недели она уже могла сидеть на кровати. Она находилась в офицерской палате – маленькой сырой обшарпанной комнатушке с единственной кроватью. Палату регулярно мыла санитарка, но едкий запах лекарств, смешанный с запахом мочи и гниения человеческих тел, навечно въелся в шершавый бетон пола и стен.

За все время Вера видела в палате только троих людей. Молчаливая санитарка Аля, осужденная за какое-то преступление к работам на Поверхности, наказание которой было в порядке помилования заменено на исправработы в Госпитале. Сколько Але удавалось поспать в сутки, можно было только предполагать, потому что и ночью, и днем с периодичностью чуть ли не раз в полчаса Вера слышала крики медсестер и врачей: «Аля! Тут убери!», «Аля, в седьмой мужик обоср…ся!», «Аля, ты до сих пор не постирала?!». Возраст Али определить было трудно – она постоянно ходила ссутулившись, шаркая ногами и пошатываясь, скорее всего от недосыпа и нервного истощения. Глаза у нее были красными, а лицо – болезненно желтым. Руки постоянно тряслись. Раз Вера слышала, как на коридоре Аля уронила ведро с грязной водой, за что на нее набросилась медсестра или врач. В унисон глухим ударам слышалось: «Ах ты, сука нерасторопная! Ах ты дрянь! На Поверхность, на Поверхность тебя, стерву, надо!».

Реже Али, но гораздо на большее время, к ней заходила Джессика. Джессика была на последнем курсе и теперь большую часть времени проводила в Госпитале. И здесь мулатка была совсем другой – в ней не было той загнанности и темной тоски, из-за которой Вера в Университете ее почти не замечала. Наоборот, девушка производила впечатление совершенно уверенного в своих силах человека.

Третьим, самым редким посетителем Веры был Вась-Вась. Вообще-то Вась-Вась был главным врачом хирургического блока, и в незапамятные времена формально звался Василием и имел отчество Васильевич. Но еще во времена его студенческой молодости однокашники заметно урезали эти звучные имя-отчество до тандемного слогосочетания, которое настолько прилипло к доктору, что даже он сам себя называл не иначе, как Вась-Вась.

Джессика Вась-Вася чуть ли не боготворила. Это было видно и по тому, как она с ним общается, и по тому, с каким восхищением рассказывает о нем Вере. Но Вере доктор не нравился, что-то в нем было неприязненное. Он никогда не смотрел ей в глаза и старался побыстрее закончить осмотр или перевязку и уйти. На пятый или шестой день, когда Вера могла уже более-менее говорить, она сказала доктору:

– Это вы меня спасли? Я должна вас поблагодарить.

Вась-Вась почему-то смутился, засуетился и пробормотал про себя:

– Меня – нет. Это ее – Джессику.

Веру очень озадачили слова доктора, и еще через несколько дней она прямо спросила Джессику, что значат его слова.

Джессика, нимало не смутившись, сообщила Вере:

– Понимаешь, подруга. Когда-то давно на врачей учились пять-шесть лет, а потом еще год практиковались. Конечно, у нас на это времени нет. Курс обучения врача вместе с интернатурой длится всего два с половиной года. И то – это самый длинный курс обучения, длиннее даже, чем у администраторов. Первый год мы просто учимся, на второй – разбираем трупы, на третий – практикуемся по-настоящему, на… э-э-э… на полутрупах. На тех, кого нельзя или почти нельзя спасти. Ты была моим выпускным экзаменом, и делала я почти все сама – под надзором Вась-Вася, конечно. Если бы ты умерла, мы бы тебя вскрыли и определили, что именно было сделано не так, изучили бы мои ошибки, и это – тоже хорошая практика. Но ты не умерла, вернее, только чуть-чуть умерла! Вась-Вась преувеличивает мою заслугу. Причин здесь, я думаю, много. Во-первых, твой организм очень сильный. Во-вторых, тебе повезло с товарищами. Твои солдаты-близнецы знали, что надо делать, чтобы сохранить жизнь раненому. И еще у них был порошок, который дала им их мама, которая в их поселении одновременно кто-то вроде доктора-шамана. Они поделились со мной этим порошком – я с химиками его пока изучаю, но уже понятно, что это какая-та смесь сушеных грибов, трав с Поверхности и чего-то еще, действующая как антибиотик, обезболивающее и стимулятор, задействующий все резервы организма. Эту смесь они сыпанули тебе в рану – можно говорить, что и она тебя спасла. Но все же, подруга, при таком ранении ты просто должна была умереть. И ты умерла на операции на минуту или больше. Мы уже отходили от стола, а потом твое сердце забилось. Я думаю, Бог не хотел тебя забирать, надо было, чтобы ты побыла еще здесь.

Посещения в Госпитале не практиковались вообще: это могло принести в Госпиталь болезни, зазря травмировало пациентов, да и вообще это было, по мнению врачей, ни к чему. Лишь изредка делались исключения с личного разрешения главврача Госпиталя. И Саха с Пахой смогли вырвать это разрешение – в обмен на рецепт того порошка, которым они спасали Веру. Приближение своих солдат Вера услышала еще до их появления в палате. Идя по коридору, они, как всегда, ругались друг с другом. Потом в дверном проеме появились две белобрысые головы со свернутыми в разные стороны носами, растянувшимися до ушей ртами и ликующим возгласом в один голос:

– Цетка Вера!

Вера для виду поморщилась, но на самом деле она была очень рада видеть близнецов. После гибели Зозона, Паука и Фойера они стали для нее самыми близкими людьми в Урочище и почти самыми близкими во всем мире. Она знакома была с ними всего несколько месяцев, а казалось, что знает их с рождения, как младших братьев. Они же к ней относились чуть ли не как ко второй маме. Так и нависли над ее кроватью, заняв собою почти всю палату. Стоят, молчат и улыбаются. Вера, превозмогая боль, села на кровать, взяла обоих братьев за руки и потянула их к себе:

– Да садитесь уж.

Они оба бухнулись на кровать по обе стороны от Веры, подперев ее своими могучими плечами, повернули на девяносто градусов головы и продолжали ее рассматривать все с тем же глупым умилением. Потом Саха наконец-то сообщил:

– Уходзім мы, цетка Вера. Ідзем гэтых дзігераў дабіваць. Амаль усіх іх перабілі, засталіся толькі тыя, што ў селішчах хаваюцца[19].

– Эге! Ты там ведаеш, стратэг вялікі, куды мы ідзем, дзе тыя дзігеры і колькі іх засталося[20].

Не обращая внимания на постоянную перебранку братьев и на их неуемное «цетка Вера», Вера задавала им вопросы, чтобы выяснить подробности о войне с диггерами. Братья знали мало. Вроде было известно, что из трех указанных Верой диггерских поселений был успешно взят только Ментопитомник. В Ангарке и Дражне диггеры забаррикадировались, и выбить их оттуда пока не получалось. В переходах диггеры уже не встречались – может быть, все погибли, а может быть, куда-то ушли или спрятались. Скорее всего, последнее – ведь делись куда-то те, которые ушли из Ментопитомника. Упомянув про исход из Ментопитомника, Саха и Паха замялись и уставились друг на друга, ожидая, кто будет объясняться с командиром.

– Гэта я, цетка Вера, калі цябе паранілі, сказаў: «Няхай ідуць. Лепш камандзіра ратаваць будзем»[21], – признался Паха.

– Да іх і засталося толькі пяцера, да і тыя параненыя, – поддержал брата Саха. – А каб біліся далей, дык пабілі б яны нас альбо паранілі, і пармерлі б усе, хто ў тым селішчы застаўся паранены. А так мы цябе, цетка Вера, вынеслі і астатнім дапамогу вызвалі.[22]

– І неяк не так усе пайшло. Ну навошта Камандзір тую дзяўчынку сляпенькую?..[23]

Саха замялся, а Вера и сама поняла, что он хотел сказать. Инга своим пением расположила к себе всех, кто был в Ментопитомнике. Командир убил ту, которую никто и не думал считать врагом, которая казалась частью чего-то возвышенного. Совершив это несправедливое убийство, Командир тем самым стал на сторону тьмы. И его люди не хотели быть на этой стороне. И продолжение боя значило, что они остаются на стороне Командира, одобряя тем самым то, что он сотворил. Потом, в других схватках, они будут биться с диггерами отчаянно и бесстрашно. А в тот раз – нет.

Вера неопределенно покачала головой – это могло значить и осуждение погибшего Командира, и неодобрение близнецов, которые не выполнили свой долг из-за никчемных сентиментальных порывов. Но она не сказала ничего.

Братья ушли. Они рвались в бой. Может быть, просто из чувства романтики, а может быть, чтобы реабилитироваться после не очень правильного окончания битвы в Ментопитомнике.

А еще через несколько минут в палату заглянула Джессика. Вере нравилось, когда она приходила. Нравился ее акцент, привычка пересыпать свою речь английскими словами и корректная манера никогда не засиживаться слишком долго. Все, что ни делала Джессика, казалось всегда правильным, четким и выверенным. При перевязках она действовала уверенно, а если надо было что-то спросить у Вась-Вася, она спрашивала, как спрашивают у старшего среди равных. Казалось, ни одно слово и ни одно движение Джессика никогда не делает впустую. Даже на посещение Веры она выделяла определенное количество времени и никогда не пересиживала ни минуты.

Но в этот раз в черных глазах Джессики светилось что-то выходящее за рамки этой холодной расчетливости. Она строго и одновременно весело заявила, заглядывая через едва открытую дверь с коридора в палату:

– К тебе гости, и у вас десять минут! Десять!.. Тэн! – повторила для надежности Джессика на английском и к тому же показала все растопыренные пальцы на своих руках. Не понимая, о чем речь, Вера пожала плечами.

Потом кудрявая голова Джессики исчезла, и в палату вошел Вячеслав. Она хотела встать ему навстречу, что вряд ли бы ей удалось, но он с неожиданной быстротой оказался рядом с ней и сев прямо на влажный от недавнего мытья пол, уткнулся головой в ее ноги. На ней не было ничего, кроме не очень длинной, едва прикрывавшей верхнюю часть бедер, стираной-перестираной серой больничной рубахи с завязками спереди вместо пуговиц. Между завязками он увидел повязку с проступившей сквозь бинты краснотой.

– Тебе больно? – приподняв голову, спросил он.

– Уже нет, – соврала она.

– Я не знаю, что в таких случаях нужно говорить.

– Я тоже.

А что она могла ему рассказать? Про войну, про смерть, про боль? И что он мог рассказать ей? Про Университет и свою книгу? И стоило ли на это тратить десять, вернее, уже девять минут?

– Помни: даже если мы никогда больше не встретимся, мне очень важно знать, что ты жива. Даже если ты будешь далеко, даже если будешь на войне, даже если ты будешь с кем-то другим – мне важно знать, что ты есть! Потрудись давать о себе знать. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Вера, чувствуя, как мокреют ее глаза.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– А если ты когда-то устанешь от войны, или не сможешь больше воевать, или тебя ничто больше не будет держать там, где ты сейчас, ты передушишь свою гордость и придешь ко мне? Ведь так?

– Да.

Больше они не проронили ни слова, чтобы случайно не встряхнуть своими словами время, которое так кстати стало течь медленнее. А может, Джессика просто дала им больше обещанных десяти минут. Теперь уже эта больничная палата с затхлым запахом, к которому Вера привыкла, а Вячеслав не замечал, превратилась в место, куда заглянуло такое капризное счастье. Так же, как когда-то давно, всего несколько месяцев назад, оно обитало в лаборантской вневедения в Университете.

Вошла Джессика. Вячеслав испуганно обернулся, но тут же понимающе кивнул, встал с пола и, не оборачиваясь, пошел на выход.

Паха и Саха попали в Госпиталь в обмен на рецепт порошка. В других случаях постороннему (каким для всех других был преподаватель Университета Вячеслав Максимович) выпросить пропуск сюда было просто невозможно, а провести кого-то нелегально – нереально. Но интерн Джессика, серьезно рискуя, это как-то сделала. И уж совсем непонятно – зачем она это сделала.

После его прихода все снова стало не так, как надо. До сих пор Вера боролась с болью, из-за отсутствия подвижной деятельности проделывала диггерские ментальные упражнения, обдумывала и вспоминала то, что произошло в Ментопитомнике. У нее была простая и ясная цель – быстрее стать на ноги и вернуться в строй. Она не хотела воевать, но понимала, что на этой затянувшейся войне она нужна, как никто другой. И она не забывала о гибели своих товарищей и своих солдат Паука и Фойера. Да, они были солдатами, да, они пали в честном бою, но это были ее люди, и убив их, диггеры для нее стали не просто врагами Республики, они стали ее личными врагами. И так, день за днем, даже лежа в кровати, она готовила себя к войне. А о Вячеславе уже почти не вспоминала.

А теперь все в ее голове опять пошло кувырком. Она должна была злиться на Джессику, всунувшуюся не в свое дело. Но когда мулатка в следующий раз заглянула к ней, вместо того, чтобы вызвериться, Вера почему-то ограничилась банальным «спасибо». Джессика просто дернула уголками губ, изобразив таким образом подобие улыбки, и пошла по своим делам.

И в очередной раз внешне мощное здание миропонимания в голове Веры качнулось, оголив серьезные дыры и даже провалы в фундаменте. Полярная система «удар-блок, война-перемирие, свои-враги, жизнь-смерть» снова не казалась безупречной. Она должна признать себе, что хочет быть с этим человеком: пусть не женой, пусть не все время рядом, но она хочет быть с ним! Значит, именно в нем есть то, что ей больше всего нужно. Но он не воин! Он занимается совсем не тем, что считает правильным Вера! И будучи умным и правильным человеком, он не только не тяготится мирной жизнью, но и считает не совсем правильным то, что делает Вера (он об этом не говорил вслух, но Вера это чувствовала). У него совсем другая система понятий, совсем другие ценности.

Она убивала врагов и делала правильно! Но хотела бы она, чтобы Вячеслав хоть раз увидел, как она это делает? Или хотя бы узнал в подробностях это? Конечно, нет. А раз она не хочет, чтобы в этом ее видел хороший, вернее, самый лучший человек в Муосе, значит, она не считает, что это хорошо? На секунду Вера представила себя со стороны с окровавленными секачами. От этого воспоминания тоненькая бумажная стенка в ее памяти, прятавшая от ее сознания что-то важное, прорвалась. Она вспомнила туннель-улицу, по которой ей вела умершая и вместе тем прозревшая Инга; вспомнила Свет, на который хотела взглянуть и не могла; вспомнила счастливых людей и себя, всю в крови и с секачами; вспомнила свою семью, говорившую о ней в их посветлевшей квартирке; вспомнила Идущего-По-Муосу, вернувшего ее в вонючий кровавый мир. Что это было? Сон, галлюцинация, видение? Джессика говорила, что у нее на минуту или две останавливалось сердце во время операции, что она почти умерла, или даже не «почти». Так может быть, она была в другом мире, в мире после смерти? Но ей там явно было не место, она там была чужая…

Нет! Вера сильно встряхнула головой, и от резкого движения боль резанула по ране в груди. «Мне бы в моем мире разобраться, а другие миры пусть сами по себе как-нибудь. Тем более что Вячеслав живет в этом мире!»

– И я буду с ним! Только я должна закончить войну, которая без меня бы не началась! Только закончу эту войну – и вернусь к нему…

– Объязательно вернешься, – услышала Вера акцент, ставший таким родным. – Объязательно, только надо еще подлечиться.

Вера нахмурилась. Джессика, входя для перевязки, услышала ее последние слова, а значит, она их произнесла вслух. «Вот тебе на: уже и разговаривать сама с собой начала», – с горькой иронией подумала Вера без особого смущения. Хотя чего ей стыдиться Джессику? Ишь ты: мало было ей подержать на ладони Верино сердце во время операции, так она еще и после операции разные опыты над ним ставит.

– Джессика, зачем ты его привела?

– Я посчитала это правильным, – ответила она, как отрезала, дернув при этом пропитавшуюся засохшей кровью и сукровицей повязку нарочно резче обычного, дав понять, что не собирается продолжать этот разговор.

Примечания

1

«Дикая охота короля Стаха» (бел.) – роман В. Короткевича.

2

Деревня (бел.)

3

«Трасянка» – общее слово для всех белорусских диалектов.

4

А зачем нам та Республика? (бел.)

5

Мы властям еду свою отдавать будем, а она нам что? (бел.)

6

Защищать нас не нужно, мы и сами от кого хочешь отобьемся. Нет! Мы лучше сами как-нибудь! (бел.)

7

Согласны! Гробайло, дерись! Задай этой козе! (бел.)

8

Не трогай его, детка! Дурной он у меня, но не злой. И мальчиков у нас двое! Пожалей! Спаси! (бел.)

9

Чего таращитесь? Хватит уже! Девку одолеть не смогли, куда вам с армией воевать. Бросайте оружие! (бел.)

10

Ты, Паха, чего, пройти не можешь, плечи слишком широкие отрастил? (бел.)

11

Я тебя не трогал. (бел.)

12

Как не трогал? Чуть ногу не вывернул! (бел.)

13

Она говорит, что судьба у нас такая. Когда мать еще беременна нами была, то мы даже тогда в ее животе тузались с этим. Да так лупили друг друга, что даже с синяками на свет появились. (бел.)

14

А может, они не придут? Неделю уже ждем – и никакого толка! (бел.)

15

Не беспокойся, придут! Командир сказала, что придут, – так оно и будет. (бел.)

16

Помнишь, что мать про ад рассказывала? Внизу он, под нами. Это озеро огненное, в котором черти плещутся. Когда придет конец, Муос обвалится в ад, и все тут. (бел.)

17

А я тебе говорю, что ад находится вокруг Муоса. Вокруг горит огонь такой, что за сто шагов не подойдешь. А Минск с Муосом плавают по этому огню, как шкварка на сковородке. И вот это кольцо огненное каждый день смыкается, шкварка тает, и однажды ее не станет совсем. (бел.)

18

Отрывок из полонеза «Развітанне з Радзімай» (рус. «Прощание с Родиной») в исполнении ансамбля «Песняры», автор текста – Вячеслав Шарапов.

19

Уходим мы, тетка Вера. Идем этих диггеров добивать. Почти всех их перебили, остались только те, что в поселениях прячутся. (бел.)

20

Ага! Ты там знаешь, стратег великий, куда мы идем, где те диггеры и сколько их осталось. (бел.)

21

Это я, тетка Вера, когда тебя ранили, сказал: «Пусть идут. Лучше командира спасать будем». (бел.)

22

Да и осталось их только пятеро, и те раненые. А если бы дрались дальше, побили бы они нас или ранили, и умерли бы все, кто в том поселении остался раненым. А так мы тебя, тетка Вера, вынесли и остальным помощь вызвали. (бел.)

23

И как-то не так все пошло. Ну зачем Командир ту девочку слепую… (бел.)

Content

Захар Петров
Метро 2035
Муос
Чистилище

Пролог

I Вера

1

2

3

4

5

6

7

8

II Диггеры

1

2

3

4

5

6

7

III Урочище

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

IV Убры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

V Озеро

1

2

3

4

VI Университет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

VII Война

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания