Николай Гацунаев

Григорий Ропский

ДЕЛО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

Невыдуманные рассказы

Предисловие

Борис Ильич Булатов, дальнозорко щурясь, пробежался взглядом по корешкам папок, аккуратно выстроившихся на полке стеллажа, отыскал нужную. Достал и протянул мне. Улыбнулся, видя мое недоумение.

— Здесь ответ на вопрос, почему вашу книжку следует назвать «Дело уголовного розыска». Это выписки из письма Центррозыска РСФСР местным Советам страны.

В папке было всего несколько машинописных страниц. «Дело уголовного розыска в России, — прочитал я, — бывшее при царском режиме в суровых тисках жандармерии и полиции, конечно, не могло быть поставлено на той желательной высоте, на которой должна находиться эта в высшей степени важная для каждого цивилизованного государства деятельность… Настало время поставить деятельность сыска на научную высоту, создать кадры действительно опытных сотрудников, научных специалистов… и обставить деятельность сыска так, чтобы ни тени подозрения не падало на доброе имя деятеля уголовного розыска, охраняющего нравственность и устои государственности».

— А теперь взгляните на дату, — вывел меня из задумчивости голос Булатова. — Письмо поступило в Ташкент в октябре 1918 года. Представляете себе, какое это было время?

Я попытался представить. Разруха, голод, гражданская война, интервенция. Молодая Республика Советов окружена кольцом фронтов. И отрезанная от нее и тоже задыхающаяся в огненном кольце фронтов — Туркестанская Республика.

Каким же мужеством, стойкостью, находчивостью, преданностью делу революции должен был обладать курьер, доставивший из Москвы в Ташкент это письмо!

— Догадываюсь, о чем вы думаете, — кивнул Булатов. — Феликс Эдмундович умел подбирать людей.

— Феликс Эдмундович? — переспросил я.

— Разумеется. Именно он стоял у самых истоков оперативной работы милиции. Вы что, не догадались по стилю, чье это письмо?

Я еще раз, теперь более внимательно перечитал машинописные страницы. Булатов был прав, — чувствовалась рука Дзержинского.

— Знаете что? — неожиданно сменил тему разговора Булатов. — Давайте встряхнемся! Прогуляемся. Воздухом подышим. Поглядим на весенний Ташкент. Погодка-то стоит что надо: май на дворе.

— Давайте, — охотно согласился я.

С Борисом Ильичом Булатовым нас связывала давняя дружба. Полковник в отставке, в прошлом начальник уголовного розыска республики, он сочетал в себе такие качества, которыми я не переставал восхищаться, еще когда мы работали вместе, и которые продолжает восхищать меня и теперь, когда он уже давно находился на заслуженном отдыхе и, казалось бы, мог позволить себе расслабиться. Подтянутый, собранный, целеустремленный, готовый в любую минуту молниеносно принять единственно верное в данной конкретной ситуации решение, он говоря газетным языком, «По-прежнему оставался в строю, на боевом посту». Отчасти так оно и было: к Борису Ильичу часто обращались за советом и консультацией работники уголовного розыска. Он преподавал в школе милиции, выступал с докладами на совещаниях, семинарах, курсах работников министерства внутренних дел.

Домашнему архиву Булатова по истории уголовного дела можно было искренне позавидовать, но куда более уникальным архивом была его поистине великолепная память. Хранящиеся в ней события, несмотря на определенную субъективность и эмоциональную окраску, были абсолютно достоверны и изобиловали множеством штрихов и деталей, как правило, остающихся за бортом даже самого тщательного и скрупулезного следствия. Не случайно, задумав написать книгу о работниках уголовного розыска Узбекистана, я уже первый вариант рукописи принес на суд Борису Ильичу.

Не дойдя до Сквера революции, мы спустились в метро и, проехав две станции, вышли на площади Дружбы народов.

Перед киноконцертным залом вокруг скульптурной группы, изображающей супругов Шамахмудовых в окружении целого взвода многонациональной ребятни, толпились туристы. Загорелый до черноты мальчуган в потрепанных шортах и безрукавке вскарабкался на постамент, деловито пощекотал бронзовую пятку одного из шамахмудовских воспитанников и ужом скользнул вниз под смех и улыбки туристов.

— Какое кощунство, — возмутилась стоявшая неподалеку от нас пожилая женщина в джинсовой юбке, шелковой кофточке и белой панаме.

— Простите? — Булатов галантно приподнял летнюю шляпу и слегка поклонился. — Чем вы расстроены?

— А вы можете спокойно смотреть на такое святотатство? — Женщина метнула в него негодующий взгляд. — Хотела бы взглянуть на родителей этого маленького хулигана!

— Так уж и хулиган, — усомнился Борис Ильич.

Я наблюдал разговор, сохраняя нейтралитет.

— А то кто же? — она говорила неплохо по-русски, только с ударениями было не все в порядке.

— Обыкновенный озорник.

— Вы находите?

— Конечно. — Булатов пожал плечами. — можно подумать, вы никогда не были ребенком.

— Была, — улыбнулась женщина. — Бог мой как же это было давно!

— И далеко отсюда.

— Что? — Она недоуменно взглянула на собеседника. — Откуда вам это… Хотя… — Женщина оглянулась на группу туристов, оживленно переговаривающихся между собой не то на чешском, не то на польском языке, понимающе улыбнулась. — Я все поняла, пан всезнайка.

Булатов тоже улыбнулся, внимательно всматриваясь в лицо незнакомки.

— Вы прекрасно владеете русским, пани Ядвига. Признаюсь, у меня глаза полезли на лоб от удивления.

Туристка же начисто лишилась дара речи и несколько мгновений, приоткрыв рот, молча таращилась на Булатова.

— Вы меня знаете? — выдохнула она наконец.

— Разумеется, пани Бельская. Вы ведь почти всю войну прожили здесь, в Ташкенте?

— Да. — Она продолжала смотреть на него с нескрываемым изумлением. — Но вам-то откуда это известно?

— Бывал на ваших концертах, — уклонился от прямого ответа Борис Ильич. — Вы все еще выступаете?

— Увы! — вздохнула она и развела руками. — Возраст.

— Ну, не скажите, — возразил Булатов. — Клавдия Шульженко в вашем возрасте продолжала петь.

— Правда? — искренне удивилась Бельская.

Между тем туристы, вдоволь налюбовавшись архитектурным ансамблем, потянулись вслед за гидом к стоявшему поодаль интуристскому автобусу.

— Мне пора, — с явным сожалением произнесла Бельская.

— Признаюсь, вы меня… — Она запнулась, подыскивая нужное слово. — …Огорошили. Я правильно выразилась? — Вполне, — усмехнулся Булатов. — Вам было неприятно?

— Совсем наоборот. — Бельская покачала головой. — Просто я не ожидала, что меня здесь хоть кто-то помнит. Столько лет спустя.

— А вы часто вспоминали Ташкент?

— Еще бы! — Она улыбнулась. — Здесь прошла моя юность. То было трудное, суровое время, хотя тогда я этого до конца не понимала. Поняла много позже… Поверьте, все, что связано с теми годами, для меня священно. Может быть, потому меня так и расстроил этот проказник… До свиданья. Я рада, что встретилась с вами.

— До свиданья, Ядвига Станиславовна.

Мы обменялись рукопожатиями, и Бельская торопливо зашагала к «Икарусу». Поравнявшись с ним, она оглянулась и помахала рукой.

— Вот так, дорогой мой, — констатировал Борис Ильич, провожая взглядом автобус. — Вот уж действительно не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Кто мог подумать, что именно сегодня я встречу Ядвигу Бельскую.

— Кто она такая? — спросил я. Булатов укоризненно взглянул на меня и покачал головой.

— Уж вам-то следовало о ней знать.

— Вот как?

— Напрасно иронизируете. Бельская так и просится в персонажи вашего рассказа «Мадам Гриша». И то, что там ее нет, на мой взгляд — серьезное упущение…

Он подождал, затем продолжил.

— Ядвига Бельская — известная в те годы варшавская певица. И здесь в Ташкенте ее выступления пользовались неизменным успехом. Польские офицеры так и вились вокруг нее. Было ей тогда лет двадцать с небольшим. Она жила в гостинице «Националь». Как говорится, горя не ведала, а вот гляди-ка «кощунство, святотатство» Кто бы мог подумать!

— Время всему учит, — сказал я и тотчас пожалел.

— То-то и оно, что всему! — вздохнул Булатов. Помолчал и добавил:- А в книгу пани Бельскую все же включите.

— Постараюсь, — пообещал я, мысленно прикидывая, как это сделать.

УГОЛ ПАДЕНИЯ

— Я думаю, мадам, рюши вам больше к лицу, чем оборки. От них вниз пойдет планка для застежки и у талии мягко скроется под плиссировкой… Это лучше, я сказал бы выгодней, очертит вашу фигуру…

— Да, кажется, вы правы. В прошлый раз я послушалась вашего совета и всем друзьям тогда понравилось мое новое платье…

Такие или примерно такие разговоры можно было услышать в доме на Стрелковой улице, третьего от угла, если свернуть с улицы Тараса Шевченко. Здесь жил известный в Ташкенте дамский портной Гурген Амаякович Абромян, личность примечательная уже хотя бы потому, что будучи мужчиной, шил женскую одежду, причем не только пальто, плащи и костюмы — тут он на приоритет рассчитывать не мог — но и платья, а это занятие, как известно, всегда было монополией женщин-портних.

Однако Абрамян был одним из тех мужчин, который не смущал заказчиц примерками, был всегда подчеркнуто вежлив и корректен. Измерив сантиметром ширину плеч и талию, он мог одним взглядом определить объем груди и бедер и никогда при этом не ошибался.

Всех клиенток он внимательно выслушивал, быстро улавливал их вкус и пожелания, подлаживался под их настроения, и никогда не навязывал своих предложений. Получалось, что заказчица уходила от Абрамяна в полной уверенности, что фасон платья — плод ее собственной фантазии.

Заказчицы фамильярно называли его не по имени, не по фамилии, а дружески-покровительственно «Мадам Гриша».

Шел декабрь 1941 года. Приток эвакуированных в Ташкент не прекращался. Трудно было с жильем, с питанием, с топливом. Только сердечная доброта, щедрость и гостеприимство местных жителей спасали тысячи и тысячи женщин, детей, стариков… Поступали десятки эвакуированных из западных областей страны предприятий, их надо было принять, построить цеха, смонтировать оборудование, пустить в ход, разместить и создать хотя бы минимально необходимые условия для рабочих, инженеров, пополнить кадры для быстрейшего выпуска промышленной продукции, необходимой фронту, стране.

Город, республика, вся страна жила одним напряженным трудовым порывом — все для фронта, все для победы!

В этих условиях «гешефт» Мадам Гриши, казалось бы, должен был захиреть: живущим впроголодь людям было не до красивой и дорогостоящей одежды. Однако портной процветал. Сказывались реклама, которую он успел себе сделать в предвоенные годы, вежливость, обходительность и умение быстро сходиться с людьми. Он не только до тонкостей знал свое дело, но и безошибочно выбирал нужных клиенток. Так, он практически даром шил и перешивал платья обретавшейся в то время в Ташкенте звезде варшавской эстрады польской певице Ядвиге Бельской, чей гардероб и манеры служили в определенном кругу образцом для подражания. Заказать платье портному, который обшивает Ядвигу Бельскую, считалось последним криком моды. Понятно, что приверженцев этой моды было в Ташкенте не так уж и много: в основном это были прибывшие в общей массе эвакуированных деляги, мелкие предприниматели, просто темные личности, а порою и уголовные элементы из недавно присоединенных к СССР западных областей Украины, Белоруссии и Прибалтийских республик. Привыкшие к легкой жизни за счет нетрудовых доходов, они старались и в необычных условиях вести привычный образ жизни, не отказывая себе ни в чем. Именно в этой людской прослойке и черпал своих клиенток Мадам Гриша.

В июле 1941 года в Лондоне было подписано соглашение между правительством СССР и польским эмигрантским правительством о взаимной помощи и поддержке в войне против гитлеровской Германии. Наше правительство выражало согласие на создание воинских подразделений из числа солдат и офицеров польской армии, оказавшихся на территории СССР после разгрома Польши фашистской Германией.

В декабре 1941 года в связи с посещением СССР генералом Сикорским, возглавлявшим эмигрантское правительство Польши в Лондоне, была подписана советско-польская декларация. Был определен контингент польской армии в СССР до 96 тысяч человек и удовлетворена просьба польской стороны о переброске армии на юг, «В теплые края», для облегчения подготовки частей и соединений к быстрейшему выступлению на фронт.

Войска под командованием генерала Андерса были расквартированы под Ташкентом. Рядовой состав содержался на казарменном положении. Зато командная верхушка, окружавшая Андерса, и офицеры «Польской двойки» были завсегдатаями Ташкента. Этими же привилегиями пользовалась шляхетская аристократия, бывшие пилсудчики, жандармы, чиновники, враждебно настроенные против Советского Союза, а также коммерсанты и спекулянты, старавшиеся использовать в интересах личного обогащения всякого рода дельцов и валютчиков из местного населения и эвакуированных, доставивших сюда золото и ценности, нажитые бесчестным путем… И не только для этого

…Квартиру Абрамяна стали посещать не только дамы-заказчицы, но и польские офицеры. Правда, в этих случаях, офицеры почему-то оказывались одетыми не в щегольские мундиры своей армии, а в обыкновенную одежду граждан среднего достатка… Причем, это были не строевые офицеры, а чины второго отдела штаба Андерса.

Зачем они приходили к «Мадам Грише»? Уж, конечно, не для пошива дамской одежды. Они появлялись обычно вслед за посещавшими Абрамяна ничем не выделяющимися штатскими лицами, когда в одном из трех окон домика, обращенных в сторону улицы, появлялся сигнал — на подоконник выставлялся цветок примулы в коричневом горшке. Это означало: «все в порядке, можно заходить…»

За крупное вознаграждение поручик Войцех Лещинский, отлично владевший русским языком, уговорил Абрамяна разрешить ему и капитану Яну Вержбицкому тайно встречаться в его домике с интересующими их людьми, разумеется, «во имя победы над врагом, во имя свободной Польши…»

Домик Абрамяна, состоявший из трех комнат, обширной передней, кухни с кушеткой для домработницы и террасы в сторону двора, устраивал офицеров «двойки». Входить можно было с улицы через парадную дверь, а уходить — через садик и проходной двор на соседнюю Чимкентскую улицу…

Нет, не во имя «победы над врагом, не во имя свободной Польши» устраивались эти встречи. Офицеры «двойки» собирали шпионские сведения в интересах врагов Польши и Советского Союза. Они интересовались заводами, фабриками, выпускающими оборонную продукцию, военными учреждениями, расположенными в Ташкенте, передвижением войск. Но об этом стало известно много позже…

Внешне Гурген Абрамян жил спокойной, размеренной жизнью. Когда-то у него была жена, тихая скромная женщина. Она мечтала о детях, но их не хотел глава семьи.

Она умерла за несколько лет до войны. А перед самой войной умерла ее мать, продолжавшая жить у зятя в качестве поварихи и уборщицы.

Соседке, которая ухаживала за ней при молчаливом безразличии зятя, она говорила: — Это изверг, страшный человек, ужасающий скряга. Это он свел в могилу мою единственную дочь… Мучил всю жизнь, попрекал куском хлеба, закатывал скандалы из-за каждой истраченной копейки.

Именно жадность, тяга к стяжательству и привели Абрамяна в руки офицеров «Польской двойки». На службе у них он проявил себя надежным конспиратором, верным исполнителем их воли…

Уже к весне 1942 года среди офицеров армии Андерса распространились слухи о том, что эмигрантское правительство в Лондоне приняло решение отказаться от борьбы с фашизмом на советско-германском фронте и вывести армию Андерса из Советского Союза на Ближний Восток в распоряжение британского командования.

А затем, один за другим стали уходить из СССР в Иран и дальше эшелоны с польскими войсками…

Перед уходом одного из последних эшелонов произошло событие, которое никто и не подумал связать с выводом армии Андерса за пределы СССР. Тогда для этого не было никаких оснований.

Джип с поднятым верхом выбрался из пригорода и, набирая скорость, помчался по дороге на Ташкент. Шофер был одет в форму польского военнослужащего. Двое сидящих позади него пассажиров — в гражданском, судя по выправке, тоже были военными.

— Войцех, — первым нарушил молчание старший из пассажиров.

— Слушаю, пан капитан!

— Вы чем-то недовольны?

— Чем я могу быть недоволен, пан капитан?

— Ну, хотя бы тем, что мы уходим в Иран.

— Ничуть, пан капитан. Это по крайней мере лучше, чем фронт.

— Вы тоже так считаете, Юзеф?

Вопрос застал шофера врасплох.

— Не могу знать, пан капитан.

— Вы разве не патриот Польши? — ехидно поинтересовался второй пассажир.

— Так точно, пан поручик. Патриот.

Шофер не отрывал глаз от дороги.

— Оставьте его в покое, Войцех. Солдат делает то, что ему прикажут. На то он и солдат. Вы хотите что-то сказать, Юзеф?

— Никак нет, пан капитан.

Впереди показалась колонна груженых автомашин. Под брезентом трудно было определить, что именно находится в кузовах, но офицеры многозначительно переглянулись и все время, пока колонна проходила мимо, внимательно всматривались в каждый грузовик.

В Ташкенте джип остановился на Жуковской, неподалеку от вокзала. Офицеры вполголоса посовещались между собой. Затем тот, которого называли капитаном, выбрался из машины и, не оборачиваясь, зашагал в сторону вокзала.

— Поезжайте прямо, Юзеф, — приказал поручик. Шофер молча тронул машину с места. Через пару кварталов поручик велел свернуть налево и, когда джип поравнялся со Стрелковой, приказал остановиться.

— Поезжайте за водкой, — сказал он, протянув шоферу пачку денег. — Заскочите на базар за зеленью. Через два часа жду вас вон в том доме. Ясно? Впрочем, погодите уезжать.

Шофер кивнул. Поручик вылез из машины и с саквояжем в руке подошел к дому, о котором только что говорил шоферу. От калитки оглянулся и кивком дал шоферу понять, что тот может ехать.

Когда два часа спустя шофер постучал в калитку из дома на стук вышел сначала пожилой сутуловатый мужчина невысокого роста с угрюмым, явно кавказского вида лицом. Увидев шофера, молча кивнул и опять скрылся за дверью.

Появившийся вслед за этим поручик был уже явно навеселе.

— Привез? Молодчина! — Забрав два полных бумажных пакета, мотнул головой в сторону перекрестка. — Отгоните туда машину и ждите. Есть хотите?

Шофер был голоден, но отрицательно покачал головой. — Тогда ждите, — повторил поручик и ногой отворил калитку. Ждать пришлось довольно долго. Уже смеркалось, когда на улицу наконец вышли капитан с поручиком и с ними девушка в элегантном шелковом платье и туфлях на высоких каблучках.

Оглянувшись на калитку, она помахала рукой и что-то крикнула. Что, шофер не расслышал, разобрал только «Мадам Гриша» и удивился так как маячившая за калиткой фигура принадлежала явно мужчине.

Подъехав шофер окончательно убедился, что был прав: возле калитки стоял давешний угрюмый кавказец. Одно из окон дома было открыто настежь и за тюлевой занавеской наигрывал патефон.

Гости в отличии от хозяина были изрядно навеселе, громко переговаривались между собой, шутили и смеялись. — Поедем ко мне, Янек. — обратилась девушка к капитану. — Я сегодня свободна, посидим у меня в номере, вспомним Варшаву…

Капитан взглянул на часы.

— Ну что ж, час в нашем распоряжении, пожалуй, есть. Как вы считаете, Лещинский?

— Все полтора! — выпалил поручик. Капитан поморщился и распахнул дверцу.

— Прошу пани Ядвига!

Теперь шофер узнал ее. Это была варшавская певица Ядвига Бельская.

— В гостиницу «Националь»! — скомандовал капитан, усаживаясь рядом с певицей. Поручик устроился на переднем сидении и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Саквояж!

— Идиот! — мгновенно протрезвев, процедил сквозь зубы капитан. — Вам что, его цепью к руке приковывать надо?!

— Прошу прощения, пан капитан. Запамятовал, — пробормотал поручик, вываливаясь из машины.

— Насколько я понимаю, Янек, — язвительно заметила Бельская, — речь идет о саквояже с консервами, которыми вы обещали меня одарить?

— Консервами? — недоуменно переспросил капитан и тотчас спохватился. — Да, конечно, пани Ядвига. Не такое теперь время, чтобы разбрасываться продуктами. И все же стоило ли так горячиться из-за нескольких банок американской тушенки?

— Вероятно, вы правы. — Вержбицкий выглянул из машины. — Я действительно перегнул палку. Но порядок есть порядок. На то мы и военные. Ну что? — Вопрос относился к поручику. Тот распахнул дверцу и поставил злополучный саквояж между сиденьями. В саквояже что-то приглушенно звякнуло.

— Все в порядке, пан капитан. Можете не тревожиться. — И в ответ на не по ученный взгляд Вержбицкого добавил: — Прихвати пару бутылок коньяка. — Поручик хохотнул. — Мадам Гриша не обеднеет. Едем?

— Едем! — буркнул капитан. Машина тронулась. — Я, кажется, наговорил лишнего, пан поручик. Прошу извинить.

— Ерунда! — отмахнулся Лещинский. — А знаете, чем был занят наш портняжка? Пересчитывал деньги у открытого сейфа! Вылитый скупой рыцарь.

— Сейфа? — изумился капитан. — У этого скряги есть сейф? Есть, — кивнул поручик. — Старинной работы. Вместительный, как шифоньер. Теперь такие уже давно не делают.

— И где же он его прячет?

— В стенном шкафу, за одеждой. Видели бы вы его лицо, когда он меня узрел! С перепугу даже денег за коньяк не взял.

— Вот вам и скупой рыцарь! — рассмеялась певица. На шофера никто из них не обратил внимание. Он для них не существовал.

Вечером следующего дня капитан Вержбицкий вызвал к себе шофера.

— Поедете в Ташкент. Юзеф. По пути захватите с собой хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Они ждут вас в казарме. Выполняйте все распоряжения Михальского. Вы меня поняли?

— Понял, пан капитан.

— Ступайте, Юзеф.

— Можно вопрос, пан капитан?

— Я слушаю.

— Мы уходим на фронт?

— Не терпится схватиться с немцами? — усмехнулся Вержбицкий. — Такая возможность вам представится. А пока что мы перебазируемся на Ближний Восток. Есть еще вопросы?

— Нет.

— По-моему вы что-то не договариваете.

— Нет, пан капитан. — Лицо шофера было бесстрастно. — мне все понятно. Разрешите идти!

— Идите, Якубович.

Капитан проводил его взглядом до двери, сел за стол и задумался. Потом досадливо поморщился, махнул рукой и, достав из ящика стола папку с документами, углубился в их изучение.

Заказчицы Абрамяна в течении трех дней не могли застать его дома. Небывалое событие! Он всегда отличался пунктуальностью и уж что-что, а заказы выполнял в срок.

— Что могло случится с Мадам Гришей? Ума не приложу! — сказала одна заказчица другой.

— Очень даже странно! — ответила та. — Может он заболел?

Спросили у соседей. Те не могли сказать ничего определенного.

Одна из заказчиц — Ида Яковлевна Брукис — обратилась в отделение милиции. На место был отправлен дежурный наряд. Дверь с улицы была заперта на ключ. Дверь на террасу закрыта на внутренний крючок. Однако соседнее с ней окно было только прикрыто…..

Оперуполномоченный уголовного розыска Сидоров влез в квартиру через окно открыл дверь, выходившую на террасу. Страшная картина предстала перед работниками милиции. Абрамян был мертв. Смерть наступила в результате удушения, однако предварительно его явно пытали. Лицо погибшего было изуродовано до неузнаваемости.

Кругом лежали разбросанные вещи. У кухонной плиты справа была поднята доска пола и сделан небольшой подкоп под плиту, откуда, вероятно, и были извлечены злоумышленниками спрятанные хозяином ценности. Это подтверждалось обнаруженной на полу, рядом с поднятой доской золотой пятирублевой монетой…

Преступники унесли все ценности, а также отрезы, оставленные заказчицами. Шкаф, в котором они хранились, был пуст.

Пуст был и сейф, замаскированный в платяном шкафу. Дверца раскрыта, в замочной скважине торчал ключ.

На столе возле тарелки с остатками салата стояла початая бутылка спирта и еще пустые бутылки из-под французского коньяка. Судя по количеству фужеров и вилок, грабителей было двое.

Экспертиза дала заключение, что смерть Абрамяна наступила за трое суток до обнаружения трупа…

Прошло четыре года. Много версий было отработано в интересах раскрытия этого преступления. Проверяли вероятных убийц. Арестованных по другим делам допрашивали с учетом возможной их причастности к убийству. Ориентировали места лишения свободы с просьбой выяснить, не причастен ли кто-то из осужденных за другие тяжкие преступления к настоящему делу…

Дело переходило из года в год в числе «нераскрытых убийств прошедших лет». К нему не привыкли, о нем думали, над ним работали. В уголовном розыске дела по раскрытию тяжких преступлений не предаются забвению.

Наступил 1946 год…

И вдруг звонок по телефону начальнику уголовного розыска республики полковнику Туманову.

Звонят из первой горбольницы. Врач кардиологического отделения Хамидов.

— Товарищ полковник, пришлите, пожалуйста, кого-нибудь из ваших работников… По-моему, это по вашей части… Да-да, подробности узнаете здесь.

«Что там у них могло случиться» — подумал Туманов, поднимая трубку внутреннего телефона.

— Срочно Разумного ко мне. Жду.

Туманов опустил трубку на рычажки, но еще некоторое время не выпускал ее из пальцев, сосредоточенно глядя прямо перед собой. В дверь постучали.

— Войдите. — Полковник встряхнул головой и только теперь снял руку с телефонного аппарата. — Такое дело, Александр Александрович, звонили из первой городской больницы. Знаете, где это?

— На Иски-Джува?

— Да. Так вот поезжайте туда. Разыщите врача Хамидова.

— Его встретил молодой человек, с интересным интеллигентным лицом и выразительными глазами.

— Вы из уголовного розыска?

— Да. — Разумный предъявил удостоверение.

— Я — Хамидов. Пойдемте.

В свежевыбеленном кабинете заведующего кардиологическим отделением навстречу им поднялась из-за стола немолодая, красивая женщина.

— Хайдарова, — представилась она, пожимая руку Разумного. — Дело вот в чем. Четыре дня назад в отделение поступил больной Юзеф Якубович. Инфаркт миокарда. Мы боремся, делаем все… А он волнуется, твердит одно и тоже: «вызовите уголовный розыск… Мне надо заявить».

Она помолчала, поправила белоснежную шапочку на голове и продолжила:

— Посоветовались с профессором Бахадыровым. Он сказал: «Медицина должна сделать все, что бы больной был спокоен, чтобы была создана обстановка, способствующая его выздоровлению». Вот мы и решили вас пригласить.

— Что известно о больном?

Юзеф Янович Якубович, 1897 года рождения, слесарь автобазы, уроженец Белоруссии, поляк… — прочла она выдержку из истории болезни.

— Понятно, — Разумный встал. — Не будем терять время. Думаю, что в беседе следует принять участие и начальник доктор Хамидов. Придется засвидетельствовать состояние больного…

На небритом, сухощавом лице больного засверкали глаза, когда врач представил ему работника уголовного розыска.

— Здравствуйте. Я готов выслушать вас, — сказал Разумный, садясь на стул. Приготовил бумагу и авторучку. Больной закрыл глаза. Через несколько секунд открыл их и произнес:

— Спасибо, что пришли. Слава божьей матери, что привела вас сюда. Хочу рассказать о себе, о моих прегрешениях. И о врагах, которые еще топчут вашу землю. Вашу и мою…

Он судорожно глотнул. Хамидов мягко взял его руки и стал щупать пульс.

— Нет, доктор, не волнуйтесь, я буду спокоен… Так вот, я родился в Западной Белоруссии. Окончил русскую школу. Отец был труженик. Честный человек. А потом… — Якубович помолчал, собираясь с мыслями.

Разумный вопросительно взглянул на врача, тот молча кивнул и отпустил руку больного. Якубович, казалось, даже не заметил этого.

— В общем, при диктатуре Пилсудского нам вколачивали в головы, что русские — враги поляков, что Советская Россия угрожает Польше, ну и так далее. За словами пошли дела. Началась травля, аресты, расправы над русскими. Отец не выдержал, вступился за соседа.

Забрали обоих, и больше мы отца не видели. А потом меня призвали в армию. Началась война с Советской Россией…

Больной опять судорожно глотнул и зажмурился. За окном прогромыхал грузовик. Якубович открыл глаза и глубоко вздохнул. Демобилизация. Возвращение домой. Бесконечные мытарства. Семья бедствовала, жили впроголодь. Казалось, хуже ничего быть не может… Но пришел тридцать девятый год. Германия напала на Польшу. Во время одной из бомбежек моя семья погибла…

— Говорите о главном, — мягко попросил Разумный. — Не отвлекайтесь на воспоминания.

— К началу нападения Германии на СССР мне сказали: ты поляк, можешь вступить в армию Андерса, будешь воевать против немцев. И я пошел. Служил шофером при штабе армии Андерса… Не раз возил капитана Вержбицкого и поручика Лещинского в Ташкент, в дом на Стрелковой улице. Чаще всего они были в штатском. Почему — я тогда не знал. Он помолчал.

— Знаете, что было в том домике? Там офицеры встречались со своими людьми. О чем они говорили, я понятно, не знал. Догадывался, но полной уверенности не было. Понял, когда узнал, что мы воевать рядом с русскими не будем, а уедем к англичанам на Ближний Восток.

Он опять замолчал, закрыл глаза и откинулся на подушку. Разумный вопросительно взглянул на врача, но больной заговорил опять:

— А мне не хотелось уезжать из Советского Союза. Я хотел воевать против фашистов. Перед самым отъездом мне пан капитан сказал, что я вечером повезу в Ташкент хорунжего Михальского и подхорунжего Плашкевича. Все должны быть в штатском… Буду ждать их, где укажут, хоть до утра, если будет нужно. А потом должен их привезти в целости и сохранности. И вот, я их повез обратно глубокой ночью. Михальский успел подвыпить, он это любил. И тогда начинал болтать обо всем, что приходило в голову.

С того самого момента, как больной Якубович произнес слова «домик на Стрелковой», Разумный насторожился и старался не пропустить ни единого слова.

— И вот я уловил слова Михальского: «…отмаялся наш друг! Вечная ему память! Вещички нам пригодятся, а золото придется отдать пану капитану…» И я понял, что совершено преступление, соучастником которого я невольно стал…

— Может быть, закончим беседу? — сказал врач. — Вы устали, больной.

— Нет, нет, я не рассказал самого главного! — быстро ответил тот. — Через два дня у меня резко повысилась температура. Пан доктор сказал: в больницу, в инфекционную больницу! У меня оказался сыпной тиф. Был между жизнью и смертью полтора месяца. А когда меня выписали, в Янгиюле штаба Андерса уже не было.

Эшелоны с войсками ушли…

Обрадовался. Хотел поступить в Красную Армию. Не взяли. Сказали — иностранный подданный. Потом хотел поступить в польскую дивизию имени Костюшко — сломал ногу, не взяли… Устроился на работу, получил жилье. Добился советского гражданства… Все хотел пойти заявить о словах Михальского. Но кого и где будут искать?.. А потом…

— Что потом? — спросил Разумный.

— Пять дней назад, вечером, возвращаясь с работы, я встретил… Михальского! Того самого Михальского! Он меня не узнал. Я сперва растерялся, ну а потом проводил его издали. Вошел он в дом номер 14 по Первому Кафановскому переулку…

Разумный быстро записывал.

— Я решил. Не теряя времени сообщить о Михальском в органы милиции. Побежал… И больше ничего не помню.

Очнулся уже здесь.

Разумный поверил словам Якубовича. Он знал, что после предательской акции польского эмигрантского правительства распорядившегося о выводе из СССР армии Андерса через Иран на Ближний Восток в распоряжение британского командования. Находившиеся в СССР польские коммунисты и другие демократически настроенные поляки объединились в «Союз польских патриотов» и с разрешения Советского правительства создали 1-ю польскую пехотную дивизию имени Тадеуша Костюшко и другие польские соединения. Это позволило к весне 1944 года создать из них 1-ю Польскую армию в СССР, которая бок о бок с Красной Армией громила гитлеровские войска и участвовала в освобождении Польши от фашистских захватчиков.

Выслушав обстоятельный доклад Разумного, полковник Туманов сразу же отправился к заместителю министра. Созвонившись от него по телефону с соответствующим отделом МГБ республики, Александр Александрович поехал туда, захватив с собой дело об убийстве с ограблением Абрамяна Гургена Амаяковича…

— Мы осведомлены о Михальском — сказали ему. — Ныне он живет под фамилией Белецкий. Оставлен польской «двойкой» в СССР с далеко идущими разведывательными целями. Живет тихо, неприметно, стараясь, не привлекать к себе ничьего внимания. Через него нами выявлялась агентурная сеть иностранных государств. Дни пребывания его сочтены.

— Вот так на пятом году дело об убийстве Абрамяна раскрыто. — сказал Туманов.

— Да это почерк «Польской двойки». Коварство, алчность, жестокость — это их стиль. Абрамян много знал, видел агентов «двойки», которые оставались на нашей земле… Его решили убрать и попутно ограбить…

На этом, собственно, можно было бы поставить точку, если бы не еще одно обстоятельство, проливающий дополнительный свет на личность Абрамяна и на его окружение.

Еще в 1942 году в ходе следствия был установлен круг постоянной клиентуры Абрамяна. В нем, в частности, значились Фокина и Матвеева, проходившие по делу в качестве свидетелей. Тогда же было установлено, что в одной из сберегательных касс Ташкента имеется вклад на имя Абрамяна на сумму девятнадцать тысяч рублей. Решение судьбы этого вклада было отложено до раскрытия убийства.

В связи с передачей материалов по делу Абрамяна в органы госбезопасности решили проверить состояние вклада, и тут обнаружилось, что все деньги получены вкладчиком… в 1945 году, то есть спустя три года после его убийства.

Экспертиза установила, что подпись получателя на расходном ордере подделана и существенно отличается от подписи вкладчика на лицевом счете.

Контролер и кассир сберегательной кассы признались, что вклад был получен ими и разделен поровну. Зная о том, что Абрамян убит, а наследников у него нет, они были уверены, что ничем не рискуют и… просчитались.

Заместитель министра внутренних дел республики, комиссар милиции Дементьев, как всегда, открыл дверь своего кабинета намного раньше официального начала рабочего дня. Здесь, на Лахути, 23, размещались управление милиции Узбекской ССР, уголовный розыск, отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, отдел наружной службы… Здесь же находилось и городское управление милиции Ташкента. Шел сентябрь 1944 года. Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов громили немецких фашистов на территории Румынии и Болгарии, войска 1-го и 2-го Белорусских фронтов гнали гитлеровцев с территории Польши, войска Прибалтийского и Ленинградского фронтов освобождали Эстонию, Латвию и всю Прибалтику. Свой вклад в святое дело Победы вносил Узбекистан.

Продовольствие, боеприпасы, одежда, другие виды продукции бесперебойно поступали на фронт и для нужд оборонной промышленности страны… Был налажен выпуск самолетов и авиамоторов. А хлопок? Страна получала это стратегическое сырье в объеме, удовлетворяющем потребности фронта…

Дементьев снял трубку зазвонившего телефона. — Товарищ комиссар, вы уже у себя?

— А вы что, сомневались?.. Ну, рассказывайте, как прошла операция?

— Все в порядке, — докладывал Александр Алексеевич Туманов, начальник уголовного розыска республики. — Взяли главаря банды Салима Алимова и его ближайших помощников — братьев Завалка. Все три убийства, в том числе председателя колхоза в Орджоникидзевском районе, можно считать раскрытыми. Ценности найдены и изъяты. Они хранились у сестры главаря — Алимовой Ханифы в поселке Луначарском.

— Молодцы. Спасибо. Обошлись без потерь?

— Все благополучно!

— Сколько же теперь проходит по делу?

— Вместе с Алимовым, его сестрой и двумя Завалко — тридцать два человека. Они совершили более восьмидесяти преступлений, в том числе ограбление швейного цеха в районе Узбумкомбината и убийство сторожа Атахановой.

— Надо быстрее заканчивать расследование… Отдохните и заходите ко мне.

Иван Иванович положил трубку.

Он посмотрел на часы. «Скоро начнутся звонки, пойдут текущие дела. В одиннадцать заседание бюро горкома партии. В числе других вопросов будут заслушаны доклады о мерах по укреплению общественного порядка в районе завода „Сельмаш“, где за последнее время участились квартирные кражи. Достанется…»

Мысли, мысли… В Ташкенте перед войной проживало 536 тысяч человек, а к лету 1942 года население города превысило миллион! Это за счет притока огромного числа эвакуированных с временно занятой врагом территории, в том числе, из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики… Вместе с ними сюда проникал и уголовный, деклассированный элемент из ряда стран Европы… Попадались даже «Птенцы Керенского» — преступники с дореволюционным стажем. Дементьев вздохнул.

Взять хотя бы пойманного в 1942 году рецидивиста Графа Адольфа Эрнестовича, 1881 года рождения, известного еще в царские времена под уголовной кличкой «Лимончик». К моменту освобождения из петроградской тюрьмы «Кресты» в начале октября 1917 года он отбыл там уже пятый судебный приговор за грабежи. До 1940 года орудовал в прибалтийских государствах, где неоднократно привлекался к ответственности. В Ташкенте совершил ограбление квартир известного советского писателя Алексея Толстого и академика Трайнина, эвакуированных сюда из центра страны. При задержании оказал яростное сопротивление, отстреливался из двух пистолетов… Как по-том выяснилось, после этих ограблений Граф убил и двух своих соучастников. Так он поступал и раньше. В Ташкенте обезвредили его сравнительно быстро.

Или арестованный в 1943 году крупный вор-гастролер по кличке «Беня Крик», в возрасте 58 лет. Его родной брат — Винницкий, известный в 1918–1920 годах одесский бандит, под кличкой «Мишка Япончик». Винницкого тогда расстреляли за бандитизм… В беседе с работниками уголовного розыска «Беня Крик» признался, что в воровском мире с 15-летнего возраста. Он назвал астрономическую цифру краж, совершенных им более чем в 100 городах страны… Ничем от них не отличался и злобный грабитель и убийца «Лорд», он же «Мерседес», прозванный так за дорогостоящий личный гардероб и стремительность вооруженных налетов… В буржуазной Латвии он чувствовал терпимое отношение полиции, а в панской Польше вообще вел себя, как дома, легко откупаясь от всех чинов… Там он имел вооруженную до зубов охрану. В Ташкенте совершил несколько налетов, но был пойман и обезврежен… Наплыв уголовщины — вот в чем одна из причин преступности. Но к чему оправдываться? Надо действовать. Надо сделать все, чтобы обеспечить возможность людям спокойно трудиться.

…После 12 часов комиссар вернулся из горкома. На столе лежала объемистая папка с почтой…

Раскрыв папку, Дементьев стал изучать документы. Просят сообщить, что нового имеется по делу об убийстве в Ташкенте портного «Мадам Гриши». Запрашивает Москва. Стоит подпись комиссара милиции Овчинникова. Преступление еще не раскрыто… В другом документе сообщают об аресте за грабежи некоего Свиридова, ранее проживавшего в Ташкенте. Просят сообщить, не значатся ли за ним противоправные действия. Подпись начальника уголовного розыска Свердловска полковника Ташлакова. Баку сообщает, что обнаружен выданный в Ташкенте паспорт, по которому проживает другое лицо. И все — в таком же духе. Среди множества документов оказался запрос и другого рода. Он поступил из Управления контрразведки «Смерш» («Смерть шпионам» — так называлась в годы войны наша военная контрразведка) Московского гарнизона, подписанный генерал-лейтенантом. Документ уже побывал у наркома внутренних дел республики, о чем свидетельствовала размашистая резолюция…

Дементьев внимательно прочел обе страницы, отложил их в сторону. Снял телефонную трубку. Вместо Туманова ответил дежурный по отделу лейтенант Рыскиев, доложивший, что начальник будет в два часа.

— Пусть сразу же зайдет ко мне.

Отдав почту секретарю, он вновь перечитал московский документ и сделал несколько пометок в блокноте, в который заносил самые важные дела, взятые под личный контроль…

— По вашему приказанию прибыл, — сказал вошедший в кабинет полковник Туманов, крепыш среднего роста, с моложавым лицом и густой сединой в волосах. — Вас, вероятно, интересуют детали ночной операции?

— Конечно, Александр Алексеевич! Но об этом потом. Поступил очень важный документ, требующий пристального внимания и срочного исполнения… Садитесь.

Фамилия Серков вам о чем-нибудь говорит?

— Серков, Серков… — стал припоминать Туманов.

— На такую фамилию у нас, по-моему, есть розыскное дело… Кажется, оно возникло еще в довоенные времена. Тогда я служил в Москве.

— А кто, конкретно, занимался этим делом?

— Занимались им, кажется, Разумный и Якубов.

— Впрочем, сейчас…

Оба сотрудника быстро прибыли в кабинет заместителя министра. Они сообщили, что в конце 1939 года в Ташкенте была ликвидирована крупная шайка воров-гастролеров, совершавшая кражи во многих городах страны. Большинство краденых вещей преступники доставляли в Ташкент, где за полцены сбывали заведующему небольшим комиссионным магазином на Алайском рынке Серкову. Арестовать его не успели. Буквально за полчаса до прибытия оперработников в магазин Серков скрылся, не заходя домой. Был кем-то предупрежден…

Как оказалось, жил он у одинокой старушки. Вел себя спокойно, жил тихо, никто его не посещал. При обыске в комнате ничего интересного не обнаружили. Был найден только паспорт на имя Серкова Николая Петровича. Однако, как выяснилось, этот паспорт принадлежал другому человеку. Нашли настоящего Серкова, который утерял паспорт в нетрезвом состоянии. Экспертиза установила, что печать и рельефный оттиск на фотографии преступника, приклеенной на паспорт взамен снимка его владельца, были искусно подделаны…

— А какова подлинная фамилия преступника? — спросил Дементьев.

— До сих пор не установлена, — потупился Разумный. — Началась война, и…

— Да… вы даже не представляете, кого упустили! Этот мнимый Серков — крупный государственный преступник.

Разумный и Якубов переглянулись, затем, будто сговорившись, опустили глаза.

— Да, именно так! Бежав из Ташкента, этот подонок устроился заведующим нефтескладом в Аягузском районе Семипалатинской области, где, похитив крупную сумму денег, также скрылся. Перед самой войной он объявился в Воронеже в роли следователя городской прокуратуры. В обоих случаях он, как и в Ташкенте, пользовался фальшивыми документами. Как теперь стало известно, начиная с 1933 года под фамилиями Шило, Таврина, Серкова, он гастролировал на Украине, в Башкирии, Казахстане. Заглянул и в Ташкент…

Далее Дементьев изложил суть московского документа.

— В первых числах сентября этого года ночью у высохшего лесного болота в Смоленской области приземлился немецкий транспортный самолет типа «Арадо», При посадке он повредил крыло и взлететь не мог. Там его на рассвете и нашли. Ни в самолете, ни поблизости никого не оказалось. Экипаж и пассажиры скрылись. Только специальный трап да следы резиновых шин указывали, что с самолета после посадки сошел мотоцикл с коляской… В Смоленской и всех смежных областях был организован активный розыск, особенно в московском направлении. В срочном порядке были созданы опергруппы во главе с опытными работниками органов госбезопасности, милиции, офицерами местных гарнизонов. В окрестностях Ржева розыскная опергруппа обратила внимание на мотоцикл с коляской марки М-72, которым управлял некий майор. В коляске сидела женщина в форме младшего лейтенанта медицинской службы. Оба предъявили удостоверения личности и отпускные билеты. Никаких сомнений документы не вызывали. В отпускном билете майора указывалось, что Герой Советского Союза Политов следует после излечения от тяжелого ранения в сопровождении своей жены — военного фельдшера Шиловой в отпуск в Подмосковье. Золотая Звезда и боевые ордена указывали на его заслуги перед Родиной…

Иван Иванович умолк, пододвинул к себе графин, налил в стакан воды, сделал глоток и продолжал:

— Возглавлявший опергруппу капитан Терентьев из отдела контрразведки «Смерш» соединения, находившегося в Ржеве на переформировании, не удовлетворился этими данными. Он знал из розыскной ориентировки, что с немецкого самолета сошел мотоцикл советской марки М-72 и что при опросе местных жителей в районе посадки самолета удалось найти подростков, видевших, что на рассвете из леса выехал мотоцикл с коляской, в котором находились двое военных — мужчина и женщина…

Дементьев опять помолчал, затем обратился к Разумному:

— Как бы вы поступили в данной ситуации?

— Я бы осмотрел коляску мотоцикла и независимо от того, нашел бы там что-либо подозрительное или нет, задержал обоих для дальнейшей проверки…

— А вы? — спросил комиссар у Якубова.

— Конечно, именно так поступил бы и я. Уж очень совпадение явное. Дементьев кивнул, посмотрел на них с улыбкой и продолжил:

— При попытке осмотреть коляску оба схватились за оружие, но их, конечно, скрутили. Женщина кусалась, как бешеная кошка… А что, вы думаете, нашли в коляске?.. Семь пистолетов — советских и английских образцов с большим количеством патронов, радиостанцию дальнего действия и специально изготовленный реактивный пистолет под названием «панцеркнакке», стреляющий двенадцатимиллиметровыми снарядиками кумулятивного действия. Кроме того, в коляске нашли большое количество подлинных и поддельных печатей и бланков, а также 428 тысяч рублей советских денег…

— А Золотая Звезда и ордена? — не удержался Якубов.

— Они принадлежали одному из советских генералов, который в мае 1942 года в боях под Харьковом был тяжело ранен, захвачен в плен и расстрелян. С другими орденами и медалями такая же картина: их владельцы погибли в фашистских лагерях.

— Извините, товарищ комиссар, — спросил Разумный, — а какое отношение все это имеет к Серкову?

— …Всему свое время, — улыбнулся Дементьев. — В начале войны, будучи призванным в армию, он добровольно перешел на сторону врага. Там его готовили в специальной разведшколе, которая находится в ведении восточного отдела 6-го управления главного имперского управления безопасности Германии. Ему подчинен разведорган под кодовым наименованием «Цеппелин», который забросил мнимого Серкова в советский тыл, предварительно соединив его с некой Шиловой. Отец ее до войны был репрессирован за антисоветскую деятельность. Сама она работала швеей в Риге. А по шпионской деятельности-радисткой. Поднимите дело Семенченко и других, которыми мы занимались в прошлом году? Оказавшись в плену, они были подобраны и заброшены в глубокий наш тыл этим же разведорганом.

— Еще раз извиняюсь, товарищ комиссар, — сказал Разумный, — а в связи с чем поступила эта информация?

— Правильный вопрос, — ответил Дементьев. — Все дело в чудовищном задании, полученном мнимым Серковым. На допросах он показал, что это вторая его «ходка» в тыл Советской Армии. В прошлом году он уже перебрасывался через линию фронта, добрался до Москвы, где встретил своего друга детства, которого не видел с 1932 года. Его друг оказался военным водителем в Ставке Верховного Главнокомандования. Награды и офицерские погоны произвели наилучшее впечатление на старого товарища. И тот разоткровенничался, рассказал, кого и куда он возит… Фашистские главари ухватились за эту связь и поручили «Серкову» совершить террористические акты против военачальников. Управление контрразведки из Москвы просит срочно сообщить, что нам известно о связях «Серкова» по Ташкенту и, в частности, о его соучастниках, арестованных в 1939 году. Ведь не исключено, что с кем-то из них установлены шпионские связи…

— Я думаю, Иван Иванович, — вступил в разговор полковник Туманов, — в первую очередь нужно поднять из архива уголовное дело 1939 года и срочно установить место пребывания всех соучастников грабежей. Затем подготовить план оперативно- розыскных мероприятий по изучению их деятельности и связей. Поручим это дело Разумному и Якубову.

— Согласен, подготовьте ответ в Москву.

Хотя разговор был закончен, никто не собирался уходить.

— Все, товарищи… — повторил Дементьев и улыбнулся. — А… Понял.

Он встал, прошелся по кабинету, посмотрел в раскрытое окно и вернулся к столу.

— Вот уже конец сентября… Что касается самого «Серкова» то… розыск не требуется. Преступник уже пойман. В погонах майора. На том самом мотоцикле…

— Значит…

— Так точно. «Серков» — он же — Шило, он же — Таврин, он же — фальшивый Герой Советского Союза Политов…

— Помните, что было на этом месте? — спросил Булатов, указывая рукой на сверкающее стеклом и металлом административное здание рядом со станцией метро.

— Дай бог памяти… Роддом?

— Памятью бог вас не обидел, — усмехнулся Борис Ильич. — Здесь стоял роддом № 1. А вокруг — лабиринты кривых улочек, переулков, тупиков. Одноэтажные каркасные домики. Старая махалля, одним словом.

— Почему вы о ней вспомнили? — недоуменно спросил я. — Ташкент меняется на глазах…

— Меняется, — кивнул Булатов. — А о махалле я вспомнил вот почему: жил здесь одно время старшина милиции Еримбетов. Помните?

Борис Ильич лукаво прищурился.

— Еще бы не помнить! Первые послевоенные годы… Молодые, прошедшие фронтовую закалку парни надевают милицейскую форму… И среди них — гвардии сержант Султанбек Еримбетов.

СТАРШИНА

Летний вечер короче воробьиного носа- только что было еще совсем светло, но стоило солнцу уйти за крыши домов, — и словно задернули гигантскую штору, город погрузился в сумерки, засверкали звезды и вот уже заливает улицы душная темнота азиатской ночи.

Именно в это время старшина милиции Еримбетов обходит свой участок: стадион «Динамо», его окрестности, площадь Пушкина, прилегающие к зданию городской пожарной команды улицы, тупики, переулки…

Демобилизовавшись после окончания войны, он всего несколько дней побыл с родителями, младшими братом и сестрами, а затем явился в отдел кадров городской милиции. Встретили его приветливо: парень, сразу видно, бывалый — орден Славы, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». Такие в милиции как раз и нужны. Кадровик скорее для проформы поинтересовался, что привело парня в милицию. Тот понимающе кивнул.

— Не сомневайтесь, не легкой жизни ищу. Командир взвода у нас был Саид Коканбаев. Под Будапештом погиб. Так вот он рассказывал, как до войны в службе порядка работал. Замечательный был товарищ — бесстрашный, отзывчивый, честный. Я еще тогда решил: останусь жив, — пойду служить в милицию.

С первых же дней служба в милиции пошла у Еримбетова гладко. Немногословный, выдержанный, дисциплинированный, исполнительный, он внушал к себе доверие и уважение. На своем участке он быстро завоевал авторитет. К его замечаниям и советам прислушивались. Даже завзятые любители побуянить по пьяной лавочке тотчас успокаивались, стоило появиться Еримбетову…

Было уже совсем темно, когда Еримбетов вышел к площади Пушкина со стороны стадиона «Динамо». Над пивным павильоном замигала лампочка. «Ашот свое заведение закрывает, — отметил старшина. — И то сказать, пора. Одиннадцатый час».

Из-за павильона вышла три темные фигуры и направились по тротуару навстречу Еримбетову. Расступились, не замедляя хода, и когда старшина оказался между ними внезапно набросились на него. Завязалась борьба. Еримбетов почуял неладное еще за секунду до нападения. Напрягся и вырвался из рук нападающих. Пригодились приемы борьбы, которым обучал своих солдат Саид Коканбаев на случай рукопашных схваток с противником…

— Мак, хватай пистолет! — крикнул кто-то сдавленным голосом, отбиваясь. Но Еримбетов левой отбился от уже двух, перехватил нападающих правой и стремясь рукой не дать третьему бандиту вырвать у него оружие.

Внезапно старшина увидел занесенную для удара руку со сверкнувшим в ней ножом и лицо, которое запомнил навсегда… Он мог перехватить нож правой рукой, но тогда преступники завладеют пистолетом!.. Нет, этого допустить нельзя! И, продолжая сжимать кобуру, он рванулся вперед. Нож, нацеленный в горло, вонзился чуть левее глаза, распорол щеку до угла рта, скользнул по подбородку и ударил в ключицу… Нечеловеческим усилием Еримбетов отбросил от себя бандитов и выхватил пистолет. Выстрелить не смог… Перед глазами поплыли оранжевые пятна. Кровь заливала глаза, лицо, одежду…

Но и преступников уже не было поблизости. Они скрылись.

Подполковник Павел Никифорович Брылько, начальник отделения по борьбе с бандитизмом уголовного розыска республики, которому была поручена работа по раскрытию разбойного нападения на старшину милиции Еримбетова, был уверен только в одном: нападение совершено с целью завладения огнестрельным оружием.

Осмотр места происшествия ничего не дал. Собака след не взяла. Все возможные следы были затоптаны рабочими расположенного неподалеку мыловаренного завода, возвращавшимися после окончания второй смены. Опрошенный Ашот Саркисян утверждал, что когда он закрыл павильон и направился в сторону Луначарского шоссе, навстречу попались трое парней, шедших по тротуару в сторону Пушкинской улицы. Он не обратил на них внимания: парни как парни.

…Еримбетов лежал в хирургическом отделении больницы. На щеку ему был наложен шов, угол рта прихвачен металлической скобкой.

— Недели через две сможет говорить, — сказал хирург. — Не раньше. Тогда и расспрашивайте. А пока — ни-ни. — Помолчал и добавил: — Молодчина, ваш Еримбетов. Настоящий боец. — И чуть смягчившись:

— Так и быть, зайдите на минутку. Поприветствуйте, успокойте. Но никаких вопросов. Договорились?

Возвратившись из больницы, Брылько столкнулся в коридоре с заместителем начальника уголовного розыска города майором Герасимовым.

— Здравствуйте, Павел Никифорович. О чем задумались, если не секрет?

— Какие секреты, Андрей Николаевич. Нападение на работника милиции, а ни одной зацепочки, — пожаловался Брылько, открывая ключом дверь своего кабинета. — Вы ко мне?

— К вам и как раз по этому вопросу, — сказал Герасимов, располагаясь поудобнее.

И он рассказал, что вчера вечером, в одиннадцатом часу, конный патруль кавдивизиона, следовавший по Пушкинской улице, обратил внимание на неизвестного, который, явно уклоняясь от встречи с патрулем, пытался спрятаться в скверике на углу улицы Каблукова. Неизвестного задержали. Он назвался Дорофеевым Олегом Николаевичем 1929 года рождения, без определенных занятий (собираюсь поступать в институт, — позже заявил он). Парень явно нервничал. Один из патрульных направил на него луч карманного фонаря и невольно присвистнул: светлая рубашка была забрызгана кровью…

Дорофеев заявил патрулю и подтвердил в милиции, что он проводил девушку из парка имени Горького на Новомосковскую улицу. Возвращаясь домой, шел по улице Урицкого и, сворачивая на Пушкинскую, увидел, как какой — то подросток, мчавшийся на велосипеде, угодил в арык. Помогая парнишке выбраться из арыка, Дорофеев, якобы, и испачкался в крови, сочившейся у того из разбитого носа…

— Любопытно! — заинтересовался Брылько.

— И мне так же показалось. Рубашку, конечно, я отправил на экспертизу для определения группы крови. А Дорофеев находится в КПЗ. Фамилию девушки и ее адрес не называет, говорит, что не знает. Только познакомился. Зовут Машей… Расстались, не доходя до ее дома. Только…

— Что только?

— Темнит парень. Живет-то он на Кашгарке. Пшеничный проезд, 8. Зачем же он, идя с Новомосковской домой, свернул по Урицкого не направо, в сторону улицы Энгельса, а налево, в сторону Пушкинской? Уж не шел ли он со стороны площади Пушкина, где совершено нападение на Еримбетова? Время-то совпадает…

— Логично.

— Вот я и послал Осипова и Матясова прочесать предполагаемый «маршрут» Дорофеева, чтобы найти нож, если он у него действительно был.

— Найдут ли? — усомнился Брылько. — Это все равно, что иголку в стоге сена искать.

— Посмотрим, — вздохнул Герасимов, — ребята настырные свое дело знают.

И ребята действительно не подвели. Они прочесали все арыки, все канавки вдоль правого тротуара, если идти со стороны площади Пушкина до улицы Каблукова.

Повторно осмотрели по левой стороне улицы. Ничего. Тщательно осмотрели сквер, где был задержан Дорофеев. Безрезультатно.

Снова начали осмотр правой стороны улицы. И в металлической трубе, проложенной под проездом к Дархан-арыку, обнаружили нож, прикрытый сверху старым кирпичом. На ноже явно просматривались бурые сгустки запекшейся крови.

Экспертиза установила, что кровь, обнаруженная на рубашке Дорофеева, относится к третьей группе. Взятая у Еримбетова в больнице кровь также оказалась третьей группы…

Что это, совпадение? Можно ли считать, что на рубашке Дорофеева оказалась кровь Еримбетова? А может быть, это кровь неудачливого мальчишки-велосипедиста, которая могла быть тоже третьей группы?! Ведь кровь всех людей, проживающих на земле, делится за редким исключением только на три группы! Значит, тут могут быть самые разные сочетания и совпадения.

И тут поступили результаты исследования крови с ножа. Она оказалась третьей группы. На пластмассовой рукоятке ножа были обнаружены два отчетливых отпечатка указательного и среднего пальцев.

Дактилоскопическая экспертиза дала категорическое заключение: отпечатки пальцев, обнаруженные на рукоятке ножа, принадлежат Дорофееву Олегу Николаевичу.

На основании этих данных была получена санкция прокурора на арест Дорофеева. Однако он продолжал настаивать на своих показаниях, упорно отрицая какую бы то ни было причастность к нападению на Еримбетова.

У дома № 8 по Пшеничному проезду на Кашгарке остановился молодой человек лет двадцати. На нем были легкие полотняные брюки, вышитая рубашка, сандалеты и тюбетейка.

Кашгарка! Лабиринты узеньких улочек, проездов и тупиков между глинобитными дувалами, каркасными домиками. Но есть и добротные дома, как, например, этот дом под номером восемь. Кирпичный фундамент, хорошо оштукатуренные стены, большие окна. Из калитки в свежеокрашенном заборе вышла стройная девушка в ярком шелковом платье. Крикнула, оглянувшись:

— До свидания, тетя Катя! Узнаю что-нибудь новое, — сразу сообщу…

Оказавшись лицом к лицу с парнем, девушка удивленно уставилась на него большими выразительны- ми глазами. Парень явно смутился, но стараясь не подавать вида, спросил:

— Скажите, Олег здесь живет?

— Какой Олег? — насторожилась девушка.

— Фамилию не знаю. На прошлой неделе в парке Победы познакомились. Он мне свой адрес дал. Велел Олега спросить. А я с дядей в Мирзачуль уезжал за дынями…

— Причем тут дыни?

— Притом, что мы с дядей дыни и арбузы продаем на базаре…

Девушка помолчала, внимательно рассматривая незнакомца.

— Нету Олега, — сказала она наконец. — Арестовали.

— Как арестовали, за что?

— А ни за что! Как теперь арестовывают?! Посадили ни за что ни про что хорошего парня!..

— И мы так думали, когда два года назад арестовали старшего брата. А на суде выяснилось, что он занимался спекуляцией.

— А вы не знали?

— Знали, что хорошо зарабатывал. Кто же будет проверять старшего мужчину в доме? Отец еще до войны умер.

— А вы чем занимаетесь?

— Да вот, на базаре помогаю дяде… Учился плохо, ушел из восьмого класса. Олег говорил, что поможет мне заняться выгодным делом.

— Выгодным? Ну что ж, давайте знакомиться: Фрида, — сказала она, протягивая руку.

— Мухтар.

Так, беседуя о том о сем, они вышли к Анхору, прошли по улице Навои до Шейхантаура. Там расстались. Прощаясь, Фрида сказала:

— Если будете свободны, приходите послезавтра в парк Горького. Я там буду с подругой…

Допросы арестованного Дорофеева не внесли сколько-нибудь существенной ясности в деле. Даже своих близких знакомых он не называл, утверждая, что живет замкнуто, ни с кем не общается.

Через десять дней после разбойного нападения на Еримбетова врачи разрешили доставить его из больницы в уголовный розыск для опознания. К этому времени швы были сняты, оставалась только металлическая скобка у левого угла рта. Рубец был заклеен широкой белой тканью.

В присутствии понятых Еримбетов сразу указал на Дорофеева, предъявленного ему в числе трех других граждан, примерно одного возраста. Едва раскрывая губы, тихим голосом Еримбетов сказал, что твердо и категорически опознал сидящего около окна, справа от двух других мужчину, нанесшего ему удар ножом.

— Выражение лица запомнил. Глаза… Брови сросшиеся… Оттопыренные крючки ушей. Я эту рожу, пока жив, не забуду. Ни с кем другим не спутаю, — Помолчав, Еримбетов добавил:

— Я бы мог перехватить руку с ножом. Но кто-то из них кинулся отнимать пистолет. Я понял, что для них главное завладеть оружием. И схватился за кобуру…

Начальник уголовного розыска республики, внимательно выслушав доклад Брылько по настоящему делу, сказал:

— По-видимому, Павел Никифорович, в данной ситуации рассчитывать на признание Дорофеева и на его помощь в деле установления соучастников, бессмысленно. Только время потеряем зря. Обычно преступник сразу после дактилоскопической идентификации отпечатков его пальцев на орудии преступления признается в содеянном. А этот то ли дурак, то ли боится чего-то.

Он побарабанил пальцами по столу и продолжил:

— Используйте все оперативные возможности для выявления и тщательного изучения связей Дорофеева. Подключите к этому делу уголовный розыск города… Кто из друзей Дорофеева носит кличку «Марк»? Подготовьте конкретный план дальнейших мероприятий, предусмотрите решение важнейших вопросов. Что дальше, потом посоветуемся…

Через две недели после знакомства с Мухтаром Фрида уже знала, что он по уши влюбился в нее.

Встречаясь с парнем чуть не ежедневно, то в парке ОДО, то в парке имени Горького, она исподволь присматривалась к нему. И пришла к выводу, что он пойдет за ней в огонь и в воду. И однажды, как бы шутя, рассказала Мухтару об «одной богатой женщине». Эта женщина, пояснила Фрида, была знакома с ее родителями еще с войны. Одинокая, она владела большим богатством: золотыми массивными цепочками, колье, брошами, кулонами, перстнями, осыпанными бриллиантами… Фрида была вхожа в ее квартиру на улице Двенадцати тополей, неподалеку от синагоги, и собственными глазами видела эти драгоценности.

Фрида в ту пору работала кассиршей в парикмахерской. У них сложилась компания: Фрида, Борис, Тамара, Олег…

— Какой Олег? — спросил Мухтар.

— Тот самый, возле дома которого мы с тобой познакомились. Ты его знаешь. Отличный парень!

И Фрида рассказала, как минувшей зимой они провели «операцию по освобождению гражданки Трахтман от излишних ценностей».

— Для этого мы целую инсценировку разыграли. Поздно вечером мы с Тамарой пошли к ней домой. Я постучала. Она спросила: «Кто?» Я ответила: «Тетя Маня, это я, Фрида, отворите, пожалуйста! Пришла проведать». «Ты одна?».

«Нет, с подругой» — ответила я. Тетя Маня открыла дверь.

Мы вошли, а вслед за нами в масках на лицах и ножами в руках ворвались Олег и Борис… Меня и Тамару связали, аккуратненько заткнули нам рты нашими же платочками, связали затем и тетю Маню… Забрали все, что нашли… Вот так-то! — закончила она.

Мухтар молчал.

— Как ты смотришь на эту операцию?

— Что я могу сказать?..

— А ты пошел бы на такое дело?

— Вас могли арестовать! — испуганно сказал Мухтар.

— Арестовать! — ухмыльнулась Фрида. — Мы тогда подняли такой гвалт-шум, что когда по вызову соседей приехала милиция, то долго не могли дознаться, кого ограбили — меня с Тамарой или тетю Маню! Ну, вызывали пару раз, допрашивали в качестве свидетелей. И все!

— А та женщина? — спросил Мухтар.

— Нынешней весной померла от инфекционной желтухи.

Фрида умышленно назначила очередную встречу только через три дня, хотела проверить, как подействовал на Мухтара ее рассказ об ограблении одинокой женщины. Но парень пришел на свидание таким же, как и всегда, и как всегда смотрел на Фриду влюбленными глазами. Они посидели в кафе, и затем пошли по аллее парка.

— Что ты молчишь? — спросила Фрида.

— Разве я молчу? — удивился он.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Теперь, когда ты знаешь обо мне все… Что ты решил?

— Я от тебя ни на шаг, — ответил Мухтар, пристально глядя на нее. — Куда ты, туда и я.

Фрида засмеялась и впервые за все время знакомства поцеловала его в губы. Парень вспыхнул и зажмурился.

— Я не сомневалась в тебе. Ты надежный друг, — проворковала девушка.

Мухтар промолчал.

«Странный какой-то, — подумала Фрида. — Другой уже давно бы волю рукам дал, а этот скромничает. И неразговорчивый, каждое слово из него вытягивать надо».

Все также молча они дошли до конца аллеи и уселись на уединенной скамейке.

— А теперь слушай меня внимательно, — Фрида взяла Мухтара за руку, стиснула ее ладонями. — На днях я сведу тебя с нашей компанией. А пока…

И она рассказала, что их «компанию» возглавляет студент третьего курса юрфака САГУ по имени Марк. Это отчаянный, умный, знающий парень. С ним интересно. Сейчас они задумали одно дельце… Решили потрясти одного «Подпольного миллионера». Всю войну он занимался темными валютными махинациями. Накопил кучу золота, иностранной валюты, драгоценностей. А прикидывается бедным больным пенсионером. Выгорит дело, — вся компания на всю жизнь обеспечена. Можно жить припеваючи, ни о чем не заботясь.

Она рассказала, что они уже дважды пытались совершить ограбление этого «миллионера». Вначале хотели воспользоваться тем, что он всегда смотрит на Фриду масляными глазами. Она должна была пригласить его к себе в гости. И пока он гостит у нее, ребята проникнут в его квартиру и возьмут все, что им нужно.

Но выманить миллионера-домоседа из его берлоги оказалось не так-то просто.

Тогда Мак (так они называли между собой Марка) снабдил Фриду порошками люминала, чтобы она усыпила хозяина и затем открыла друзьям двери его квартиры. Однако, когда, разливая на кухне чай, Фрида всыпала в стакан хозяина люминал, она с ужасом увидела, что чай обрел мутно-белесый цвет. «Операция» вновь сорвалась.

И тогда они решили убить хозяина и ограбить квартиру. Спрашивается, почему такое ничтожество может иметь огромные ценности, а мы должны прозябать на копейки, — закончила Фрида свой рассказ, испытующе глядя на собеседника.

Некоторое время оба сидели молча. Наконец Фрида не выдержала:

— Как ты смотришь на этот вариант?

— Так же, как и ты, — тихо ответил Мухтар. — Что скажешь, то и сделаю.

— Спасибо… — прошептала она и опять поцеловала его. И снова, как и в прошлый раз, поцелуй не возымел того действия, на которое рассчитывала Фрида.

«Ну и выдержка! — мысленно восхитилась она. — Такой действительно на любое дело пойдет».

— Как зовут вашего миллионера-подпольщика? — безразличным голосом поинтересовался Мухтар.

— Этого подонка? Мордухай Юханов. На улице Демьяна Бедного живет.

— Что новенького по делу Дорофеева, Павел Никифорович? — начальник уголовного розыска республики жестом пригласил подполковника Брылько сесть.

— Установили кое-какие его связи, — начал тот, раскрывая папку. — Серебров Борис Семенович, 1929 года рождения, Галкина Тамара Алексеевна, 1930 года рождения, Гуревич Фрида Яковлевна, 1928 года рождения. Все трое работают. Никого по имени Мак, установить не удалось. А вот какой-то парнишка — узбек с некоторых пор вертится около них. Встречается с Гуревич: гуляют, о чем-то разговаривают. Она называет его Мухтаром… Похоже, ухаживает за ней.

— И все?

— Пока да.

— Прямо скажем, не густо. Второй месяц пошел, а сдвигов практически нет. Как дальше думаете действовать?

Ответить Брылько не успел: зазвонил телефон, и начальник угрозыска взял трубку.

— Да. Кто? Пусть войдет. — И, обращаясь к Брылько. — Еримбетов это. Оставайтесь. Вместе поговорим.

Еримбетов был в тщательно отутюженной форме. На груди поблескивали орден Славы и боевые медали, на бледном лице резко выделялся пунцовый шрам.

— Как дела, старшина? — спросил начальник уголовного розыска после взаимных приветствий.

— Ничего, товарищ полковник. От путевки в санаторий отказался. Не с моей физиономией по курортам разъезжать. Отдыхаю дома.

— Дома все в порядке?

— Что вам ответить? Была у меня невеста, Фатима…

Осенью собирались сыграть свадьбу. А вот пришла ко мне в больницу, заплакала и… больше не показывается… — Еримбетов вздохнул. — Мать говорит: «Избавил тебя аллах от плохой жены, не горюй, хорошая найдется». Так-то оно так, а сердце болит.

Несколько минут в кабинете стояла тишина. Да и что скажешь в таких случаях? Еримбетов заговорил первым.

— Товарищ начальник, я ведь к вам по делу.

— Слушаю вас, Султанбек Еримбетович!

— Еще в больнице я думал, как помочь следствию.

Я знаю, что в первый же вечер задержали преступника, проживающего на Кашгарке, нашли нож, на нем отпечатки его пальцев, а тот не признается… Ну я и поговорил с братишкой Хакимджаном. Дал ему адрес задержанного, попросил пойти туда, сдружиться с его друзьями… И он выполни мою просьбу…

— Точнее можете?

— Точнее он сам расскажет, если разрешите. Ждет в проходной…

Через несколько минут в кабинете появился молодой человек, лет девятнадцати-двадцати — младший брат Султанбека Еримбетова Хаким.

Вначале смущаясь, а затем все более уверенно он рассказал о знакомстве с Фридой Гуревич, о ее участии в ограблении «тети Мани» Трахтман, о преступной деятельности «Мака», Олега, Тамары, о подготавливаемом ограблении с убийством Юханова…

В заключение он сказал:

— Я старался войти в доверие Фриды, делал вид, что влюблен в нее, что для нее готов пойти на все… Но вы не подумайте чего-нибудь. У меня есть девушка, которую я действительно люблю. Ее Айша зовут.

Присутствующие переглянулись, пряча улыбки.

— Все в порядке, Хакимджан! — Брылько похлопал парня по плечу. — А теперь, если не трудно, повтори все для стенографистки.

Через час на столе Булатова лежало личное дело студента третьего курса юрфака Марка Евгеньевича Ковалевича, 1928 года рождения.

Все, кого назвал Хаким, были арестованы. Характерно, что первым полностью признался «столп и опора» группы Ковалевич, который заявил, что будет просить суд, снизить ему меру наказания с учетом его раскаяния и чистосердечного признания.

На очных ставках он уличил Дорофеева, Сереброва, Гуревич и Галкину. Из их числа только Дорофеев в ходе следствия не признавал себя виновным, однако на суде он раскаялся и попросил о снисхождении…

На итоговом совещании по разбору этого дела Булатов сказал:

— Инициатива старшины Еримбетова и его брата Хакима оказали значительную помощь в раскрытии ограбления гражданки Трахтен, бандитского нападения на работника милиции и в предотвращении ограбления с убийством гражданина Юханова. Рад поставить вас, товарищи, в известность о том, что сегодня получен приказ о досрочном присвоении Султанбеку Еримбетову внеочередного звания «лейтенант милиции» и о награждении его почетным знаком «Отличник милиции».

Мы поднялись по ступеням станции метро Хамида Алимпжана, пересекли Пушкинскую и, не спеша, направились по тенистой улице вниз, к парку имени Тельмана. Это был один из немногих районов Ташкента, которые не изменились за последние годы: утопающие в зелени одноэтажные домики, кирпичный особняк старого здания политехнического института. Далеко впереди угадывался шпиль бывшей лютеранской церкви.

По Карла Маркса бесконечным потоком катили нарядные автобусы с детворой. Песни, музыка, смеющиеся лица…

— В пионерские лагеря, — улыбнулся Борис Ильич. — Счастливая пора. А помните историю с «Рудиным»?

Я кивнул. Еще бы не помнить! Вот как это было.

ГИБЕЛЬ «РУДИНА»

Ребятам не везло. Неудачи буквально преследовали их по пятам. Сунулись в секцию плавания на Комсомольском озере, — широколицый, дочерна загорелый тренер в плавках и шапочке окинул их скептическим взглядом прищуренных глаз и решительно подтолкнул к выходу с водной станции.

— Какие из вас пловцы? Утопленники, это точно. Во Дворец пионеров идите, а еще лучше — в детсад!

Эрудит Женька-очкарик начал было что-то ему доказывать про Рудина, про Тургенева, но тренер слушать не стал.

— Вот иди и тренируйся у своего Рудина!

— О чем ты толкуешь? — не выдержал Федя. — Думаешь, он Тургенева знает? Да он, может, за всю жизнь ни одной книжки не прочитал!

— Брысь отсюда, шпингалеты! — рявкнул тренер. — Тоже мне грамотеи сопливые!

Оскорбленный Женька возмущался всю дорогу в трамвае и расстроенный ушел домой, а Федя с Валькой пристроились в холодке у ограды и стали соображать, как быть дальше.

— Встречу этого мордатого, камнем огрею! — хмуро пообещал Федька. — У меня батя до войны классным пловцом был, не ему чета! Днепр форсировал, а этот — отъел морду и издевается: «утопленники», «детсад»..!

— Слушай, Федь! — перебил его Валька, провожая взглядом «виллис», свернувший с дороги к одноэтажному зданию барачного типа. — А может, в тир «Динамо» подадимся?

— Это еще зачем?

— Запишемся в секцию.

— Держи карман шире! Попрут как миленьких. Попытка не пытка. Попробуем?

— А Женька не обидится, что без него?

Может, даже и лучше, что его нет. Хиляк, доходяга. Ни за что не поверят, что он в восьмой перешел.

Женька и в самом деле был самым маленьким в классе, да еще очки носил, зато считался самым начитанным: и не без оснований: литературу знал превосходно, а тургеневским: Рудиным просто бредил. Его и Женькой-то почти не называли. — Рудин, да Рудин.

В этот день ребята в тир так и не пошли из тактических соображений. А утром, прихватив с собой рослых крепышей-одноклассников Касыма и Андрея, объявились у барака, расположенного возле завода Ташсельмаш. В тире шла тренировка. Пятеро парней и девушка стреляли по мишеням. Ребята понаблюдали за ними с улицы, потом робко вошли в барак и остановились табунком возле двери позади стрелявших.

— Маузер, — прошептал Валька, не сводя восхищенного взгляда с оружия в руке девушки. — И у других тоже.

— О чем вы там шепчетесь? — инструктор наконец обратил на них внимание. Ребята смущенно переглянулись.

— Я говорю, из маузеров стреляют, — объяснил Валька.

— Почти угадал, — усмехнулся инструктор. — Действительно похоже. Только это не маузер, а пистолет Марголина. А теперь выкладывайте, зачем пришли.

— В секцию хотим записаться, — осмелел Валька. — Из пистолетов стрелять.

Инструктор смерил их оценивающим взглядом и покачал головой.

— В седьмом учитесь!

— Перешли в восьмой, — с надеждой и мольбой в голосе поправил Валька.

— Все равно рано. Перейдите в десятый, тогда приходите.

А сейчас не могу. Оружие — вещь серьезная, это вам не из рогатки по воробьям.

…На ребят отказ инструктора особенного впечатления не произвел, потому что не был новостью. Нет и не надо. Мало ли, чем можно заняться во время летних каникул! Купанье, рыбалка, походы за город. Хорошо бы, конечно, научиться стрелять из пистолета Марголина, но что поделаешь, раз годами не вышли? Один Валентин никак не мог успокоиться. Спортивный пистолет системы Марголина — на вид точная копия маузера — неотступно маячил перед глазами. Даже полированная деревянная кобура, как у маузера. Такие на ремешках через плечо носили поверх кожанок комиссары, из таких маузеров ошалело палили басмачи, удирая от красноармейцев в кинофильмах о первых годах революции. Кажется, все на свете отдал бы Валька за то, чтобы подержать в руках этот пистолет, стрельнуть из него хоть разок…

Валька замкнулся в себе, перестал встречаться с друзьями, целыми днями сидел дома, перелистывая зачитанного до дыр «Санджара непобедимого» или околачивался возле тира, не решаясь войти. Он даже скамейку себе облюбовал на противоположной стороне улицы и подолгу сидел на ней в одиночестве, с завистью наблюдая за счастливчиками, которые посещали тир. Были это в основном взрослые парни, но попадались и подростки, почти его сверстники, и тогда у Вальки начинало ныть под ложечкой и пересыхало во рту.

По вечерам, когда уходили последние посетители, полновластным хозяином тира становился пожилой узбек-ветеран с добродушным лицом и протезом вместо левой ноги. Старик некоторое время оставался в бараке, затем в окнах боковой части здания, где, как Валька успел рассмотреть, стояли пирамиды с оружием, гас свет. Старик выходил на улицу с чайником и пиалой, устраивался на скамейке неподалеку от входной двери и допоздна сидел там, попивая чай и наслаждаясь ночной прохладой. Только ближе к полуночи, он уходил в барак и запирал за собой дверь изнутри.

— У меня ЧП, Петр Федорович! Докладывает начальник двенадцатого отделения милиции майор Агаронов. В тире «Динамо» убит ночной сторож.

— Когда это случилось? — начальник уголовного розыска города подполковник Юрков досадливо поморщился: можно было и не спрашивать, вряд ли успели вызвать судмедэксперта. — Хотя бы примерно?

По-видимому, ночью. Постовой Иващенко обнаружил убитого полчаса назад. Я направил на место происшествия оперработников Матясова и Хамидова. Вызвал по телефону медэксперта, работников НТО от дежурного по городу и следователя прокуратуры…

— Все правильно. Минут через двадцать у вас будет мой заместитель майор Герасимов. Держите меня в курсе.

Юрков опустил трубку на рычажки и взглянул на часы. Стрелки показывали без двадцати семи десять. День обещал быть горячим. Последний вторник июля.

Вечером в кабинете Агаронова состоялось оперативное совещание. Капитан Матясов и эксперт научно-технического отдела старший лейтенант Хамидов подробно доложили о результатах осмотра места происшествия и опроса граждан. Сторож был найден лежащим на полу возле топчана. Смерть наступила в результате разрушения затылочной части черепа и повреждения головного мозга примерно за 9-10 часов до обнаружения трупа.

Проверка оружия и боеприпасов, хранящихся в тире, показала, что похищено пять спортивных пистолетов системы Марголина и десять пачек малокалиберных патронов удлиненного типа. Остальное оружие осталось нетронутым, включая наганы и пистолеты ТТ, общим количеством 17 стволов.

Отпечатки пальцев не были обнаружены нигде, даже на полутораметровом обрезке водопроводной трубы, лежавшем возле трупа, которым, по-видимому, был нанесен удар по затылку сторожа. Труба была ржавая, и отпечатки пальцев не сохранились.

Следов на полу было обнаружено множество, но установить по ним преступников невозможно, так как в воскресенье и понедельник в помещении тира уборка не производилась.

Попытка использовать служебную собаку оказалась безрезультатной: собака след не взяла.

Как явствует из показаний продавщицы расположенного неподалеку киоска по продаже прохладительных напитков, сторож Ибрагимов после приема дежурства не сразу же заперся в помещении, как этого требует инструкция, а еще некоторое время пил чай, сидя на скамейке под деревьями в нескольких шагах от входа в тир.

— Странно, — задумчиво произнес Герасимов.

— Не первый случай, товарищ майор! — тотчас откликнулся Матясов. — Дисциплина в ведомственной охране на все четыре ноги хромает.

— Я не об этом, — Герасимов покачал головой. — А в общем вы правы. Надо наводить порядок немедля. Особенно в тирах. Получается, мы сами подсовываем преступным элементам склады с оружием и боеприпасами. Тюкни старика сторожа и бери любое на выбор. Но я не об этом. Вам не кажется странным, что преступник или преступники польстились на малокалиберные пистолеты и не тронули привычные для них наганы и ТТ?

— Торопились? — предположил Агаронов. — А может, спугнул кто?

— Не думаю. — Герасимов по привычке стиснул пятерней подбородок. — По-моему, тут что-то другое. Ваше мнение, капитан?

— Может быть, не профессионалы?

— Исключается! — резко возразил Хайдаров. — Во-первых, сторож убит одним ударом. Убийца знал, куда бить и как бить. А, во-вторых, зачем не преступнику оружие?

— Логично, — кивнул Герасимов. — Но версию все-таки следует отработать. Итак, что будем делать, Аркадий Яковлевич?

— Поднимем материалы на тех лиц, о преступных намерениях которых имеются сигналы. Такие же указания уже даны всем отделениям милиции Ташкента. Ориентированы все участковые уполномоченные и постовые милиционеры. Приступаем к отработке возникших версий.

— Не отмахивайтесь от новых версий, которые могут появиться по ходу дела.

— Ясно. У меня все.

— Хочу добавить, — Герасимов встал и обвел взглядом участников оперативного совещания, — что аналогичные мероприятия проводятся всеми областными управлениями и управлением милиции Каракалпакии. Факт хищения огнестрельного оружия серьезен уже сам по себе. А если еще учесть, что в субботу, то есть через три дня, в Ташкенте открывается форум писателей, то времени у нас с вами, товарищи, как говорится, в обрез. Нельзя допустить, чтобы на свободе разгуливали преступники, вооруженные пусть даже малокалиберными пистолетами. Вместе со мною для участия в раскрытии убийства Ибрагимова, обнаружения и изъятия похищенных пистолетов прикомандированы еще три оперативных работника из аппарата уголовного розыска города.

Женька увидел ребят издали. Они шли со стороны реки, оживленно переговариваясь: Валя, Андрей, Федя, Касым и Саша. Женька бегом бросился им навстречу.

— Привет! Куда вы пропали все? — У Женьки запотели очки, он снял их, близоруко щурясь, принялся протирать подолом рубашки. — Я вас всюду ищу!

— Меньше спать надо, Рудин, — засмеялся Андрей. — Читаешь допоздна, а потом глаз не продерешь. Мы уже и искупаться успели…

— Рыбу поудить! — торопливо перебил Валька, наступая ему на ногу.

— Ты что? — улыбался Андрей. — Какая рыба?

— Обыкновенная. — Валька незаметно для Рудина подмигнул Андрею. — Та, что в Чирчике водится.

— А что у нас творится! — не обращая ни на что внимания, продолжал Женька. — Милиции понаехало тьма-тьмущая! Тир опечатали, всех опрашивают…

— Да что случилось-то? — перебил Валька.

Сторожа в тире «Динамо» убили! — выпалил Женька. Как убили? — Касым изменился в лице. — Кто убил? Этого пока никто не знает. — Женька весь дрожал от возбуждения. — Но узнают обязательно. Из тира оружие украли. Говорят, на целую банду. И патроны. Участковый Иван Христофорович по всем домам ходит, расспрашивает, не заметил ли кто чего-нибудь подозрительного.

— Вот это да-а-а… — растерянно проговорил Касым. — Что же делать, а, ребята?..

— Спокойно! — Валька тоже побледнел, но старался держаться как ни в чем не бывало. — Спокойно, ребята. Ну, а что люди участковому говорят?

— Никто ничего не видел, — пожал плечами Женька. — Ахают, охают, руками разводят.

— Слышали? — обернулся Валька к ребятам. Те растерянно переминались с ноги на ногу. — Никто ничего не видел, понятно? А теперь по домам. Встречаемся завтра на том же месте. Пока!

Ребята понуро поплелись каждый в свою сторону.

— Что это они? — недоуменно пожал плечами Женя, глядя вслед удаляющимся ребятам. Валька смерил его испытующим взглядом.

— Сам же сказал — человека вот и испугались. А они тут при чем?

— Не причем. — Валька пожал плечами. — Испугались и все. А что еще участковый спрашивал?

— Вроде все… А, да, председатель домового комитета Михайловна говорила моей маме, будто он интересовался, нет ли на примете хулиганистых мальчишек.

— И что? — встрепенулся Валька.

— Нечего. Михайловна ответила, что таких мальчишек у нас нет.

— Молодчина, — облегченно вздохнул Валька. Женька удивленно уставился на него сквозь очки.

— Что-то ты от меня скрываешь, Валька. Нечестно. И вообще ты последнее время какой-то странный. Раньше, бывало, каждый день приходил к нам, а теперь носа не кажешь.

— Это ты к чему? — насторожился Валька. — Говори уж начистоту.

— И — вспылил Женя. — Тоже мне, друг! От друзей секретов не держат. Не хочешь дружить, так бы и сказал.

— Ладно тебе, — миролюбиво перебил его Валька. — Дружили и будем дружить. Не заводись, Рудин. Но Женьку уже трудно было остановить.

— «Не заводись»! А меня ты спросил, хочу я с тобой дружить или нет? Спроси, чего ждешь?

Женька весь трясся, как в лихорадке. Вальке стало не по себе. Он взял Женьку за руку.

— Перестань, ну чего ты? Успокойся. Я тебе все объясню.

Женька снял очки, протер носовым платком, водрузил на место. Очки были простенькие, с круглыми стеклами, в тонкой металлической оправе. Женька провел платком по лбу и спрятал его в карман.

Валька, молча наблюдавший за ним, наконец решился.

— Тайну хранить можешь?

— Смотря какую, — голос у Женьки был какой-то безразличный. — Может, и хранить не стоит.

— Стоит! — заверил Валька.

— Тогда говори.

— Я тебе сейчас такое скажу! — Валька воровато огляделся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, выпалил: — Сторожа в тире знаешь кто убил?

— И кто же? — недоверчиво взглянул на него Женька.

— Мы!

— Вы? — опешил Женька. — Разыгрываешь.

— Мы, — повторил Валька и, пригнувшись к самому уху товарища, принялся сбивчиво рассказывать. — Понимаешь, у нас и в мыслях не было никого трогать. Я ребятам говорю: «Давайте возьмем пистолеты без спроса, постреляем, а потом обратно подкинем».

— Как без спроса? Это же воровство!

— Воровство, но слов обратно не принесешь. А так, вроде, на временное пользование. Ну вот, пришли вечером к тиру, а старик как раз смену принял. Повозился там внутри и на скамеечку вышел почаевничать. А дверь открытой оставил. Касым туда потихоньку пробрался, а когда сторож заперся изнутри и спать лег, дверь нам открыл. Зашли. Сторож на топчане похрапывает. Я возле двери остался, а ребята по быстрому пистолеты с патронами прихватили и уже было к выходу направились, и тут Федька споткнулся обо что-то, да как грохнется! Сторож вскочил, спросонья ничего не поймет, на ребят глаза вытаращил, но меня сзади не видит. Я смотрю, он сейчас заорет, схватил палку и по голове его. Старик с копыт, а мы — ходу из тира… Кто же знал, что так получится!..

— Ничего себе палка! — покачал головой Женька. — Ты его обрезком железной трубы по затылку трахнул.

— Может, и трубы. Рассматривать некогда было.

— Думать надо, а не рассматривать.

— Тебе хорошо говорить, а мне ребят надо было из беды выручать.

— Вот и выручил. Сначала на воровство подбил, а потом соучастниками убийства сделал.

— Женька, ты страшные слова говоришь.

— Я правду говорю.

— И что теперь делать? Ты у нас самый башковитый. Подскажи.

— Пойти в милицию и рассказать все как есть. Думаешь по головке погладят?

— Нет не думаю. Но другого выхода нет.

— Так уж и нет? А ты на моем месте пошел?

— Я бы пошел, — твердо сказал Женька.

Некоторое время оба молчали. Потом Валька все так же молча протянул руку. Женька машинально пожал ее и почувствовал, как дрожат пальцы.

— Не бойся, Валь, — Женька и жалел товарища и испытывал к нему неприязнь. — Лучше сразу всю правду сказать…

Валька кивнул, медленно высвободил руку и, не оглядываясь, побрел прочь.

«Неужели не пойдет? — напряженно думал Женька, глядя вслед товарищу. — Неужели струсит? Нет, не должен. Ему же хуже будет. И ребятам. Пойдет. Взвесит все и пойдет».

В голове у Вальки царил хаос. А ведь как здорово начался день! С утра все впятером отправились на пойму Чирчика, за город. Здесь, вдали от жилья, на поросших кустарником галечных отмелях кроме них не было ни души, и ребята, установив на откосе берега пустую консервную банку, принялись стрелять по ней из похищенных накануне пистолетов. Потом мишенью стала другая консервная банка, потом — найденное в кустах ржавое ведро.

Стреляли, позабыв обо всем на свете, не ощущая ни усталости, ни зноя, ни голода. Стреляли до тех пор, пока не заныли руки и не заслезились глаза. Только тогда, надежно спрятав пистолеты и оставшиеся патроны в прибрежном кустарнике, всласть поплескались в реке и отправились в город. Тут-то и встретился им ничего не подозревавший Женька-очкарик.

Валька поежился, вспоминая выражение женькиных глаз во время их последнего разговора. Было в них что-то такое, отчего на душе становилось тревожно и тоскливо: сострадание, жалость, отвращение и суровая решимость одновременно.

«Может, он и прав, — с отчаяньем подумал Валька. — Да ведь советовать легко. Не тебя в милицию загребут. А загребут, как дважды два. Сторож-то помер…»

Валька прерывисто вздохнул и только теперь почувствовал усталость.

«Подожду автобус» — решил Валька, кое-как добрался до остановки, со вздохом облегчения сел на скамейку под досчатым козырьком и закрыл глаза. Мысли одна мрачнее другой теснились в голове. Он представил себе, что приходит в милицию и начинает рассказывать, как было дело, длиннолицему милиционеру со злыми глазами навыкате. Почему милиционер рисовался ему именно таким, он не задумывался, зато отчетливо представлял, как тот, не дослушав до конца, хватает его за шиворот и по темному сырому коридору тащит в камеру-одиночку, где содержат убийц. В камере тесно, холодно. В зарешеченном окошке виднеется клочок хмурого, затянутого тучами неба. Со скрежетом захлопывается железная дверь. Гремят засовы…

Валька почувствовал, как по лбу холодными ручейками заструился пот. «Не пойду, — решил он. — Ни за что не пойду». Открыл глаза и вздрогнул: прямо перед ним стоял милиционер.

— Задремал? — добродушно — поинтересовался милиционер.

У Вальки пересохло во рту, язык словно присох к небу.

— Ну-ну, — милиционер потрепал мальчика по плечу. — Проснись.

«Сейчас арестует!» — с ужасом подумал Валька.

— Не подскажешь, как на Тезикову дачу проехать? — спросил милиционер. — Два часа мыкаюсь.

— К-куда? — запинаясь, переспроси. Валька.

— На Тезикову дачу. Корешок у меня там живет. Служили вместе. Я-то сам из Свердловска, проездом тут. А он здешний.

У Вальки отлегло от сердца. Сбивчиво, торопясь и глотая окончания слов, он принялся объяснять милиционеру дорогу. Тот выслушал и с сомнением покачал головой.

— Ты случаем не приболел, а? Перегрелся, может? Бледный весь. И пот в три ручья.

— Нет, дяденька, — Валька мотнул головой. — Все в порядке. Вон ваш трамвай идет.

— Ну смотри. А то давай до врача провожу.

— Не надо, я тут живу рядом.

— Тогда бывай здоров. Спасибо.

Милиционер помахал рукой и заторопился к трамваю. «Пронесло. — Валька вытер ладонью лоб. — До врача он меня проводит! Знаем мы этих врачей!» К остановке подкатил автобус. Валька взобрался в салон, пристроился возле окна, перевел дух. Милиционер на другой стороне улицы сел в трамвай. Автобус тронулся.

«Нет, — окончательно решил про себя Валька. — Ни в какую милицию заявлять не пойду. Пусть ищут. Все равно никого не найдут! Никто ничего не видел, никто ничего не докажет».

Он почти совсем уже было успокоился, как вдруг новая мысль заставила его похолодеть от страха: «Женька! Он все знает! Подождет день-другой, а когда станет ясно, что идти в милицию не собираюсь, — пойдет и все расскажет. А может, не пойдет? Это Рудин-то? Этот от своего не отступится. Для него принцип дороже друга. Очкарик паршивый!»

Занятый невеселыми мыслями, Валька, не заметил, как проехал свою остановку и расстроился еще больше.

«Ну погоди, Рудин! — мысленно грозил он, шагая по раскаленному тротуару. — Ты еще пожалеешь!»

Вальку душили злоба и страх. Он уже не отдавал себе ни в чем отчета. Женька-очкарик представлялся теперь ему единственной по-настоящему реальной угрозой, и он с каждой минутой ненавидел его все больше и больше.

На следующее утро все пятеро собрались в пойме реки, там где они накануне так весело провели день. Теперь настроение у ребят было подавленное. Напрасно Валька пытался расшевелить их, отвлечь от тягостных мыслей. Даже пистолеты, извлеченные из тайника, их не радовали.

— Эх, лучше бы я из пионерского лагеря не возвращался! — горестно вздохнул Сашка. Ему, единственному из всей компании, действительно повезло: мать, как вдова фронтовика, сумела выхлопотать в завкоме путевку для сына в пионерский лагерь. Пионерских лагерей в те послевоенные годы было еще мало и путевки выдавали ребятам с очень слабым здоровьем. А Сашка всю эту зиму хворал: кашлял, температурил, часто пропускал занятия.

— Там чего хочешь, все было, — продолжил Сашка тоскливо. — Волейбол, баскетбол, пинг-понг. В походы ходили… А здесь…

— Да замолчи ты! — цыкнул на него Валька. — Расхвастался!

— Я разве хвастаю? — обиделся Сашка. — Что было, то и говорю.

— А пистолеты там были? — злорадно усмехнулся Валька. — Ну, что? Были?

— Не было пистолетов, — угрюмо признался Сашка. Остальные молчали. — Век бы их не видеть!

— Ну это ты зря, — Валька хорохорился, хотя и у него на душе кошки скребли. — Пистолет это вещь. Гляди!

Он прицелился в оставшееся с прошлого раза старое ведро на высокой галечной насыпи и выстрелил. Рядом с ведром брызнули каменные осколки.

— Мимо, — вяло констатировал Федя. Касым подобрал с земли второй пистолет, зарядил и тоже приготовился стрелять.

— Погоди, — остановил его Валька. Тщательно прицелился и нажал на спусковой крючок. Ведро покачнулось.

— Так-то лучше. — Валька опустил руку с оружием. — Пали, Касым, твоя очередь.

Касым несколько раз выстрелил, но, хотя до ведра было всего шагов двадцать, не попал ни разу. После Касыма стрелял Андрей, за ним Федя.

Дай и я стрельну, Валь, — не выдержал Сашка.

— Так уж и быть, — великодушно согласился Валька. — На, держи!

Ярко светило набирающее силу солнце. Неумолимо шумела река. Сашка прищурил левый глаз и тщательно прицелился. Рука дрожала то ли от волнения, то ли от тяжести пистолета.

— Локоть согни, — посоветовал Касым. Не помогло. Тогда Сашка взял пистолет двумя руками и выстрелил несколько раз подряд. Ведро подпрыгнуло и повалилось набок.

— Ну ты даешь! — удивился Валька. — Признавайся, раньше стрелял?

— Первый раз сегодня.

— Врешь!

— С места не сойти!

— Ну, значит, быть тебе чемпионом.

— Скажешь тоже, — сконфузился Сашка. — Какой из меня чемпион!

— Ладно, не скромничай. — Валька похлопал его по плечу и забрал пистолет. — Ступай, ведро на место поставь.

Сашка со всех ног кинулся к насыпи, установил ведро на прежнем месте, нагреб с боков гальки, чтобы прочнее держалось, и вернулся к ребятам.

Они стояли кружком, заряжали пистолеты, Сашка завистливо покосился и отвел глаза.

— Чего отворачиваешься? — Валька кончил заряжать свой пистолет, протянул Сашке. — Держи, пока я добрый. Залпом стрелять будете. По моей команде. Ясно? Приготовились.

На стук дверь открыла невысокая рыхлая женщина с болезненно-одутловатым лицом.

— Саша дома? — спросил Женька, поправляя очки.

— Нету. — Голос у нее был хрипловатый, усталый. — С утра куда-то убег.

— Извините, — Женька повернулся, чтобы уйти.

— Найдешь, скажи, мать велела домой идти, — уже вдогонку крикнула женщина.

— Скажу! — пообещал Женька, заворачивая за угол. «Где они могут быть? — размышлял он, шагая по тротуару. — И Вальки дома нет, и Феди». Где жили Андрей и Касым, Женька не знал, но был почти уверен, что их тоже нет дома. Валька вчера сказал завтра на старом месте. О времени ни слова, значит, раньше сговорились. Где же это их «старое место» может быть?

Женька шагал, машинально обходя встречных прохожих. Ничего не видел и не слышал, занятый своими мыслями.

«Старое место… Старое… Значит, они там уже были все вместе. Зачем собираться вместе? Теперь, когда у них есть пистолеты? Пострелять, ясное дело! А где можно стрелять так, чтобы тебя никто не слышал и не видел? Ну конечно, за городом. И скорее всего — в пойме Чирчика. От дороги далеко. Кругом кустарник — не продраться. Лучшего места не выберешь. И как это он сразу не догадался».

Женька повеселел и прибавил шагу, то и дело поправляя сползавшие с носа очки. Женька спешил. Так спешил, что не заметил идущего за ним в метрах в пятидесяти участкового уполномоченного, того самого Ивана Христофоровича, который ходил с расспросами по домам заводского поселка.

На шоссе — за городом Женьку обогнал груженный ящиками «студебеккер». Шофер увидел торопливо шагавшего по обочине мальчугана, притормозил и, высунувшись из кабины, поинтересовался:

— Далеко спешишь, хлопец?

— Не очень, — ответил Женька и спохватился:-Здравствуй те.

— Привет-привет! — усмехнулся водитель. — Садись в кабину, подвезу. — Спасибо! — обрадовался Женька и вскочил на подножку. Вышедший на шоссе Иван Христофорович вначале не сообразил, что к чему: грузовик загораживал от него мальчика. Только минутой позже, когда «студебеккер» тронулся и, набирая скорость, стал стремительно уменьшаться в размерах, с удивлением обнаружил, что мальчика на шоссе нет, и раздосадовано махнул рукой.

— А, ч-черт!

Лейтенант оглянулся в надежде увидеть какую-нибудь машину, идущую в ту же сторону, но шоссе было пустынно.

Проехав километра два, Женька беспокойно заерзал на сиденье.

— Чего тебе не сидится? — улыбнулся шофер. — Не понравилось?

— Понравилось. — Женька с сожалением обвел взглядом просторную кабину. — А машина правда американская?

— Правда, — кивнул водитель. — Хочешь за баранку посажу? Соблазн был велик, но Женька вздохнул и отрицательно мотнул головой.

— Нет. Мне слезать надо.

— Как знаешь. — Шофер притормозил и помог распахнуть дверцу. — Тебя как звать-то, шпингалет?

— Женя.

— А по отчеству?

— Алексеевич!

— Ну, бывай здоров, Евгений Алексеевич. До свидания. Спасибо вам!

— Было бы за что!

Шофер улыбнулся и захлопнул дверцу.

Здесь река круто почти под прямым углом сворачивала вправо от дороги. Женька пробрался сквозь прибрежный кустарник и пошел по еле заметной тропинке вверх против течения. Если ребята действительно отправились стрелять, то они должны быть где-то здесь, подумал он с неизвестно откуда взявшейся уверенностью.

Тропинка причудливо извивалась, то исчезая на галечных осыпях, то вновь появляясь на поросшем травой песке. Потом она юркнула в колючие облепиховые заросли, а когда Женька выбрался из них, — перед ним возвышалась насыпь примерно в два человеческих роста, и за нею слышались чьи-то негромкие голоса.

Стараясь не шуметь, Женька осторожно взобрался по склону и, не разгибаясь, прислушался. Слов было не разобрать, но голос явно принадлежал Вальке.

«Представляю, какие у них сейчас будут лица! — весело подумал Женька. — Выскочу, как чертик из табакерки! Какой дурак сюда ведро поставил? Раз… Два… Три!..»

Он резко выпрямился и в то же мгновенье навстречу ему сухо треснули выстрелы…

В кабинете начальника райотдела милиции резко и требовательно зазвонил телефон. Майор медленно поднял трубку.

— Агаронов слушает.

— Юрков говорит. Что нового? Нашли похитителей оружия?

— Да, товарищ подполковник.

— Что же вы молчите? — голос Юркова заметно повеселел. — Молодцы! В неполные три дня уложились. Молодцы! — И после паузы: — Вы чем-то расстроены, товарищ майор?

Агаронову меньше всего на свете хотелось отвечать на этот вопрос, но не отвечать было нельзя и он ответил.

— Да, товарищ подполковник.

— Есть осложнения?

— Убит мальчик.

— Мальчик? — переспросил Юрков. — Какой еще мальчик?

Агаронов скользнул взглядом по лежавшему перед ним на столе рапорту участкового уполномоченного.

— Филатов Женя, тринадцать лет, сын зубного врача. — Помолчал и уже тише: — Единственный…

Некоторое время оба молчали. Первым заговорил Агаронов.

— Никакие мы не молодцы, товарищ подполковник… Проглядели парнишку.

— Отставить! — Тон, которым было произнесено это слово, не соответствовал его назначению, прозвучала скорее просьба, а не приказ. — Через два часа жду вас у себя с подробным докладом. Ясно?

— Да, товарищ подполковник.

Агаронов опустил трубку на рычажки и медленно обвел взглядом кабинет. За окном шумел город. Надсадный гул автомобильных моторов, треньканье трамваев, звонкая перекличка детских голосов. Агаронов представил себе резвящуюся в скверике детвору и тяжело вздохнул. Как знать, если бы розыск сразу пошел по верному следу, среди этой ребятни мог сейчас быть и Женя Филатов. И не прогремели бы роковые выстрелы над Чирчиком…

Суд воздал виновным должное в строгом соответствии с советским законодательством. Были также вынесены частные определения о неправомерности действий работников спортобществ «Спартак» и «Динамо».

Но и на этом дело завершено не было, уголовный розыск тщательно проанализировал причины и условия, способствовавшие совершению преступления. В соответствующие компетентные органы были направлены представления, в которых предлагались конкретные меры по улучшению воспитательной работы среди подростков, вовлечению их в спортивные секции, расширению сети пионерских и оздоровительных лагерей и баз отдыха. Особое внимание было уделено работе с подростками в каникулярный период.

Колонна автобусов наконец прошла, но тотчас же за ней хлынули заждавшиеся своей очереди трамваи, автомашины.

— Знаете, что? — тронул меня за рукав Булатов. — Улицу нам все равно раньше, чем через полчаса не перейти. Давайте автобусом воспользуемся.

— И куда же мы поедете?

— На вокзал, — усмехнулся Борис Ильич. — Вспоминать, так вспоминать.

— Караван-сарай? — догадался я.

— Он самый. От него ведь одно воспоминание и осталось.

КАРАВАН-САРАЙ

— Александр Александрович? Добрый день. На прошлой неделе я просил вас подготовить доклад о ходе работы по оставшимся нераскрытыми убийствам. Вы готовы?

— Конечно, Борис Ильич.

— Тогда я вас жду.

— Буду через три минуты.

Булатов опустил трубку и невольно покосился на часы. Начальник отделения по предотвращению и раскрытию убийств майор Разумный славился пунктуальностью. Не изменил он своей привычке и на этот раз.

Они обменялись рукопожатием. Разумный сел к приставному столу, опустил на него папки.

— Слушаю вас.

— Общее число нераскрытых убийств прошлых лет по республике значительно сократилось благодаря активизации работы наших аппаратов в истекшем 1949 году. К сожалению, некоторые преступления не только не раскрыты, но и находятся за пределами внимания отделов уголовного розыска некоторых областей республики. В Ташкенте дела обстоят лучше. Надеюсь, что убийство неизвестного на Иски-Джува, по невыясненным мотивам, и убийство Терентьева на улице Урицкого, совершенное явно с целью ограбления, будут раскрыты в ближайшее время. Идет сбор доказательств, необходимых для получения санкции на арест подозреваемых. Вот наблюдательные дела, из которых видно…

— Наблюдательные дела оставьте мне, я познакомлюсь с ними. Как с другими делами по Ташкенту?

Плохо с раскрытием убийства у Караван-сарая, на улице Фигельского против спирто-водочного завода.

— Бывшего Первушинского.

— Да, товарищ полковник.

Знакомые места. Улицу Фигельского старожилы до сих пор называют Первушинской… Так что там?

— В конце 194 7 года, при аварийном ремонте теплофикационной магистрали, идущей над Саларом, рабочие обнаружили труп мужчины, зацепившийся за одну из средних свай моста, соединяющего улицу Куйбышева с Куйбышевским шоссе.

— Помню. Я был тогда в длительной командировке и не сумел детально ознакомиться с этим делом…

— Судебно-медицинская экспертиза установила, что в легких погибшего воды нет. Иначе говоря, человек был сброшен в реку уже мертвым. Однако каких-либо наружных прижизненных повреждений, следствием которых явилась смерть, обнаружено не было. Не обнаружено ничего в сердечно-сосудистой системе, в желудочно-кишечном тракте, печени, почках. Экспертиза установила, что тело пробыло в воде не менее трех недель, и определила возраст покойного — 55–60 лет.

— И что же дальше?

— Исследованием занялся главный судмедэксперт республики Леонид Владимирович Шифрис. В результате ряда химических реакций, биолого-бактериологических анализов он установил, что смерть наступила в результате отравления цианистым калием…

Разумный полистал дело и продолжил:

— Личность покойного установить не удалось, так как никаких документов при нем обнаружено не было. Возникла версия, что смерть неизвестного произошла на территории ТашМИ, в одной из его клиник, где он отравился, или был отравлен, после чего труп был брошен в Салар. Проплыв по реке мимо Караван-сарая, тело застряло под мостом. Эта версия в различных вариантах была тщательно отработана, но не продвинула дело ни на шаг.

— Были и другие версии?

— Мы подсказывали работникам уголовного розыска города, что нужно отработать версию о возможном умертвлении неизвестного на территории Караван-сарая.

— И что же?

Разумный пожал плечами.

— Отклонили. Дескать, откуда у тамошних бродяг цианистому калию взяться?..

— Ясно… — задумчиво проговорил Булатов. — А зря. По-моему, версия заслуживает внимания. Ну, а что насчет второго убийства?

— Оно тоже связано с Караван-сараем. Труп опять-таки неизвестного мужчины, по внешнему облику и одежде типичного бродяги, обнаружен в начале лета 1948 года на улице Фигельского у самых ворот Караван-сарая. Смерть наступила от удара твердым предметом по голове.

— Понятно. Оставьте мне и эти наблюдательные дела. Прочитаю их, подумаю. Завтра продолжим беседу.

Разумный встал, положил на стол перед Булатовым оставшиеся у него две папки и сказал:

— По-моему, Борис Ильич, главная беда в том, что у отдела уголовного розыска города нет в Караван-сарае надежного человека, на которого можно было бы опереться…

— Вы, пожалуй, правы, тут есть над чем подумать. А пока до свидания. До завтра.

Утром следующего дня, предупредив дежурного, что задержится на часок, Булатов поехал по улице Карла Маркса до ТашМИ, затем направо по улице Фигельского вдоль Салара, а затем через мост по улице Куйбышева. Проехав спирта-водочный завод, он попросил остановиться и подождать его возвращения.

Никто из встречных не обратил внимания на гражданина лет сорока, в сером костюме, который шел по тротуару, внимательно приглядываясь к заводским строениям, капитальному кирпичному забору, ограждавшему заводскую территорию со стороны Салара. Остановившись на мосту, он некоторое время рассеянно рассматривал противоположный берег, как попало застроенный множеством хибарок, и теплофикационные трубы диаметром примерно 20–25 сантиметров, протянутые над рекой.

Даже самый проницательный человек ни за что не угадал бы в этом благодушном, лениво облокотившемся на перила гражданине начальника уголовного розыска республики. А между тем кое-кто из обитателей этих трущоб не без оснований предпочел бы держаться от него подальше.

Постояв некоторое время на мосту, Булатов, не спеша, прошелся по улице Фигельского, заглянул в ворота, оставшиеся еще с тех времен, когда здесь действительно располагался Караван-сарай, и повернул обратно.

В своем кабинете, прочитав, как обычно, сводку об уголовных преступлениях по республике и отдельно по городу Ташкенту, Булатов задумался…

Места, где он только что побывал, были ему памятны.

В годы войны ему довелось участвовать в ликвидации банды, созданной в Ташкенте изменником Родины немецким агентом Семенченко, который организовывал разбойные нападения и грабежи в целях создания неуверенности и беспокойства среди населения. Банда действовала по всему городу, но логово ее было здесь, в Караван-сарае.

Караван-сарай… Когда-то очень давно здесь действительно останавливались караваны. Об этом напоминают древние, тысячу раз ремонтированные и переделанные ворота. В конце прошлого века заброшенный пустырь на дальних подступах к городу стал постепенно застраиваться. Тут находил пристанище в основном пришлый люд, который по разным причинам не мог селиться в городской черте. Это были разорившиеся дехкане, мардикеры, бездомные бродяги, личности с темным прошлым.

Пустырь застраивался бессистемно, каждый строил как мог и что мог, и Караван-сарай, как по старой памяти стали именовать поселок, представлял собой скопище хибар и лачуг, немыслимый лабиринт узеньких улочек, переулков и тупиков, в котором порою путались сами аборигены.

Разруха и голод, вызванные гражданской войной, увеличили приток переселенцев в «хлебный город», численность проживающих в Караван-сарае, который еще дальше раздвинул свои границы. Еще многолюднее стало здесь во время Великой Отечественной войны, — за счет эвакуации населения из западных районов страны.

К концу сороковых годов Караван-сарай насчитывал до трехсот созданных без всякого плана жилых построек, в которых проживало более полутора тысяч человек.

В соответствующих инстанциях уже не раз поднимался вопрос о необходимости ликвидировать этот рассадник антисанитарии и преступности. Но для этого нужно было обеспечить жильем около семисот семей, что по тем временам было непосильной задачей.

Булатов выдохнул и подвинул к себе папки с наблюдательными делами. Рано или поздно Караван-сарай, конечно, будет снесен, но это дело будущего, а пока… Пока с его существованием приходится мириться и строить свою работу, исходя из реального положения вещей.

Во второй половине дня Булатов закончил изучение наблюдательных дел по двум нераскрытым убийствам, связанным с Караван-сараем, и вызвал к себе Разумного.

— Вы правы, — сказал Борис Ильич. — Для раскрытия этих преступлений нужно внедрить туда своего человека. Причем именно в гущу населения Караван-сарая.

— Рад, что наши мнения совпадают, Борис Ильич, — улыбнулся Разумный. В Караван-сарай тянутся нити многих краж, ограблений. Пора принимать решительные меры.

Булатов снял трубку.

— Наби Ходжаевич, если вы не заняты срочным делом, зайдите ко мне.

Подполковник Ходжаев не заставил себя ждать.

— Хотим посоветоваться с вами, — с ходу подключил его к разговору Булатов. — Мы тут с Разумным обсуждаем меры по раскрытию убийств, так или иначе связанных с обитателями Караван-сарая…

— Вот и не верь после этого в телепатию! — усмехнулся Ходжаев. — И я, представьте себе, о том же самом размышляю. Несколько нераскрытых краж по городу — и все упираются в Караван-сарай!

— А что если мы примем к своему производству оба дела по нераскрытым убийствам? — предложил Булатов. — А заодно и кражи, связанные с Караван-сараем?

— Это будет правильно! — кивнул Ходжаев.

— Согласен с мнением товарища подполковника, — поддержал Разумный.

— Ну вот и прекрасно.

Борис Ильич помолчал, поднялся из кресла, подошел к висевшей на стене карте города, раздвинул занавески.

— И начать придется, как мы уже условились, с внедрения работника в сам Караван-сарай. Нужно подобрать опытного оперативника, которого в Ташкенте никто не знает. Разумеется, введем его в курс дела, снабдим соответствующей легендой. Взгляните сюда. Когда-то район Караван-сарая был самой отдаленной окраиной города. Теперь город надвинулся на него со всех сторон. Широкие проспекты, светлые благоустроенные жилые массивы. Это ведь не случайно, что следы нераскрытых преступлений ведут именно в Каравай-сарай.

Направляя нашего товарища в это змеиное гнездо, мы идем на риск. Но лично я другого пути не вижу. И дело даже не в нераскрытых убийствах и кражах, — существование бандитского гнезда в Караван-сарае это постоянная угроза жизни честных граждан. И мы с вами мириться с этим не можем.

Булатов помолчал, задумчиво глядя на карту, и когда заговорил снова, голос его звучал уже спокойно.

— Придет время, и от Караван-сарая не останется и следа. Не знаю, что будет на его месте — микрорайон, бульвар, зеленая зона. Да это и не важно. Это будет. А пока мы должны очистить Караван-сарай изнутри.

Булатов вернулся к столу, налил из графина воды, отпил полстакана.

— Я тоже считаю, что это единственно правильное решение. И удачное его проведение будет зависеть только от нас! — тихо сказал Разумный.

— Да, это так… — согласился Ходжаев.

— Ну, что ж. Подготовьте, Александр Александрович, указание ОУР города о передаче в наше производство рассматриваемых дел.

Булатов помолчал и закончил:

— Вопрос о внедрении оперативного работника в Караван-сарай согласован с заместителем министра.

Внешность у парня была располагающая: открытое продолговатое лицо с высоким лбом, серые глаза, аккуратно зачесанные на пробор волосы, И никаких особых примет: нос как нос, губы как губы, подбородок как подбородок. Разглядывая сидевшего перед ним оперативного работника, Булатов мысленно прошелся по его анкетным данным. Лисунов Федор Петрович. Родился в 1924 году в Вологде. В 1943 году окончил среднюю школу, затем кратко-срочное артучилище. Сержант, командир орудия. Участник войны.

Медаль «За отвагу». Ранение. Госпиталь. В 1946 году демобилизован. Вернулся в Вологду. В 1948 году окончил среднюю школу милиции. Присвоено звание лейтенанта. Женат. В настоящее время — оперуполномоченный Андижанского уголовного розыска.

— Ну что ж, — Булатов провел ладонью по гладко выбритому подбородку. — Давайте знакомиться ближе. Знаете, зачем мы вас вызвали?

— Догадываюсь, — кивнул Лисунов.

— Легализация Лисунова проходит успешно. Он поселился в доме, — Разумный заглянул в свои записи — № 97, чуть позади домов № 76 и 89. Эта нумерация характерна для стихийной застройки Караван-сарая. Хозяйка, старая женщина, проживает на скромную пенсию. Охотно поселила его у себя. Плату за постой запросила невысокую.

— Как он себя чувствует? — спросил Булатов.

— По-моему, отлично. Держится уверенно. С хозяйкой отношения складываются самым наилучшим образом. Она вдова, муж работает грузчиком на железнодорожной станции. Умер еще в 1923 году. С преступным миром не связана, зато всю караван-сарайскую публику знает. И кто чем дышит — тоже. К постояльцу присмотрелась, относится с явной симпатией. Рассказывает много интересного.

— Что, например?

— Например, о том, как с завода спирт крадут.

— Ну, это, положим, не новость.

— Согласен, Борис Ильич. Но есть новые детали. А одна история — просто изуверство какое-то! — Разумный зябко передернул плечами. — До чего все-таки люди дойти могут!

— Не отвлекайтесь, Александр Александрович, — мягко напомнил Булатов. — Вернемся к нашему подопечному. Когда у вас с ним следующая встреча?

— Послезавтра. О нем, собственно, докладывать пока больше нечего. Вживается парень. А историю все же послушайте. Она того стоит.

Булатов взглянул на циферблат ручных часов и кивнул. — Ну что ж, рассказывайте. Только, с учетом того, что мне через полчаса к министру.

— Значит так. Спирт с завода воруют следующим образом: проносят на завод резиновые емкости, преимущественно грелки. Незаметно наполняют их и, когда стемнеет, перебрасывают через забор к реке. По берегу не подойти, все огорожено. А ночью мальчишки из Караван-сарая пробираются по теплофикационным трубам через Салар, собирают грелки и относят «хозяевам». Подрабатывают, одним словом. Так вот одна из таких хозяек, содержательница подпольного притона Игнатьевна, наняла соседского пацана, и он ей регулярно таскал грелки со спиртом. Однажды он принес грелку, в которой спирту была самая малость.

Игнатьевна естественно подняла скандал: куда подевал спирт? Мальчонка лепечет, что грелка, наверное, прохудилась и спирт из нее протекался. Показывает мокрые рубаху, брюки. А Игнатьевна ни в какую: признавайся, кому спирт продал? Мальчик опять свое. Тогда эта сволочь хватает коробок, чиркает и подносит горящую спичку к его одежде…

Разумный хрипло закашлялся. Булатов стиснул зубы и зажмурил глаза.

— Короче, вспыхнул мальчонка, как факел, а через несколько часов умер, не приходя в сознание.

— Что показало расследование? — жестко спросил Булатов.

— В том-то и дело, что расследование, вроде, и не проводилось! Убийца подкупила мать мальчика, и та объяснила гибель сына следствием неожиданного взрыва примуса. Предъявила даже какие то обломки. Мальчика тихо похоронили. И уже потом пошли разговоры, которыми и поделилась Матрена Васильевна со своим постояльцем.

— Установите точно, проводилось ли расследование. Если нет — добивайтесь санкции на эксгумацию трупа. Результаты доложите. — Булатов поднялся из-за стола и протянул руку, — мне пора. До свидания.

Ночь выдалась душная. И несмотря на открытое окно в каморке было нечем дышать. Лисунов ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть. Несколько раз выходил в сенцы, пил воду из ведра, стараясь не шуметь, обливался по пояс под рукомойником. Наконец, не выдержав, набросил рубашку на голое тело, надел брюки и выше, во дворик.

Тут было немного прохладнее. Тускло мерцали звезды. Перекликались на товарной станции маневровые паровозы. Где-то далеко духовой оркестр исполнял вальс «дунайские волны». Лисунов прошел к врытой под акацией скамейке, сел и прислонился спиной к стволу.

Караван-сарай спал. Лишь кое-где лениво перебрехивались собаки, да со стороны дома Игнатьевны доносились неразборчивые пьяные голоса. Лисунов запрокинул голову и задумался, глядя сквозь листву на слегка подсвеченное городскими огнями небо.

Тянулась третья неделя его пребывания в Караван-сарае, а сколько-нибудь ощутимых результатов пока не было. Правда, «легализацию» как выразился майор Разумный, прошла без сучка, без задоринки. «Домком» Караван-сарая небрежно повертел справку об освобождении из Воркутлага, где владелец ее отбывал пятилетний срок заключения, и вернул Лисунову.

— Получишь паспорт, тогда насчет прописки приходи. Фатера подходящая?

— Сойдет, — буркнул Лисунов.

— После лагеря все сойдет, — философски заключил «домком». — Опять же у Васильевны не ты первый на постое. Бывай.

Он царапнул взглядом по лицу новичка, многозначительно хмыкнул и убрался восвояси. А неделю спустя у Игнатьевны, куда Лисунов забрел кинуть стопку-другую, к нему подсел здоровенный детина в трусиках и сетчатой майке, сквозь которую проглядывала густая татуировка, и как бы невзначай завел разговор о Воркуте.

В Воркутинском лагере Лисунову приходилось бывать по работе, из расспросов он понял, что тот всерьез знает те места, как свои пять пальцев, и насторожился, хотя внешне вида не подал.

Ответы его пришлись, видно, собеседнику по душе. Они распили вдвоем бутылку и расстались закадычными друзьями. Скорее всего это была проверка и он ее выдержал, потому что по ряду почти неуловимых принципов понял, что его оставили в покое.

В доме напротив негромко скрипнула створка окна. Не меняя положения, Лисунов скосил глаза. В темном проеме окна колыхнулась занавеска. «Еще кому-то не спится», — подумал Лисунов, отводя взгляд, и вдруг замер, прислушиваясь.

…— при деникинцах лучше было? — Голос звучал невнятно, но слова можно было разобрать.

— Надежда хоть была, что вас на первом столбе не повесят! — говоривший был явно пьян.

— Ты с ума сошел.

— Думаете, не знаю, как вы деникинской контрразведке…

— Заткнись, дурак!

— Как офицеры к вам в магазин на Херсонской хаживали…

— Заткнись, говорю!

— А если не заткнусь? — Пьяный откровенно издевался. — Из флакончика попотчуете, как Станислава? Или, может, камешком по головке? Как того, у ворот? Ну что вы на меня вытаращились, дядюшка? Не ожидали? А я…

Окно с треском захлопнулось. Лисунов посидел еще несколько минут и, только убедившись, что в доме напротив все успокоилось, бесшумно скользнул в сени.

Утром, как бы невзначай, спросил у хозяйки, что за люди живут напротив. Та насторожилась.

— Жогов, а тебе на что?

— Да так просто. — Лисунов безразлично пожал плечами. — Орали там всю ночь. Набухались. Видать, вот и шумели.

Матрена Васильевна облегченно вздохнула.

— Вдвоем с племянником живут. Жогова-то Константином кличут, а племянника — Николаем. Держался бы ты от них подальше, сынок. Дурные они люди. Особенно Жогов.

— Товарищ Разумный?

— Слушаю.

— Добрый вечер. Шифрис говорит.

— Слушаю вас, Леонид Владимирович. Вы откуда так поздно?

— Из лаборатории. Ну и работенку же вы мне подкинули!

— Мы такие. Знаем, кому что доверять.

— Думаете лестью откупиться? Не получится. И нечего ладонью трубку прикрывать. Все равно слышно, как хихикаете.

— И в мыслях не было.

— Честно?

— Конечно.

— Тогда слушайте. Вся эта история с примусом — сплошная липа. Может, он и взрывался, но к гибели мальчика это никакого отношения не имеет. Мальчик действительно скончался от ожогов, но ни керосин, ни бензин тут ни причем. Никаких следов сгоревших нефтепродуктов на теле покойного не обнаружено.

— Скажите, Леонид Владимирович, а спирт мог быть причиной ожогов?

— Вполне.

— А точнее нельзя?

— Точнее все будет изложено в официальном заключении. Вы его завтра получите.

— Спасибо, Леонид Владимирович.

— Хотел бы сказать «Не за что», да язык не поворачивается. Спокойной ночи.

— Покойной ночи.

Одноэтажный домик на улице Полтарацкого был выбран для встречи с Лисуновым не случайно: он стоял в глубине участка среди разросшихся деревьев, и в него можно было попасть также с улицы Павлова через калитку позади сарая, надежно скрытую от постороннего взгляда колючим кустом шиповника и облепихи. Этой калиткой и воспользовался Булатов, пройдя через соседний двор. Здесь его уже ждал Разумный. Они обменялись рукопожатием.

— Пришел? — поинтересовался Булатов.

Разумный глянул на циферблат ходиков и покачал головой — минут через пятнадцать.

На столе уютно попискивал самовар. Фарфоровая сахарница с колотым рафинадом, вазочка с вареньем, три чашки на блюдцах, нарезанные тонкими ломтиками колбаса, сыр. Каравай хлеба, накрытый вышитым полотенцем.

— Подкармливаете? — кивнул Булатов.

— Хозяева постарались.

— Они что — в курсе дела?

— Разумеется, нет. Просто по доброте душевной.

— А сами где?

— Уехали за город. Там у них огородишко.

Разговаривая, Разумный то и дело поглядывал в окно.

— Идет.

Лисунов был в вышитой полотняной рубахе, с закатанными рукавами, коломянковых брюках, сандалетах на босу ногу. Здороваясь за руку, озорно блеснул улыбчивыми глазами.

— Не опоздал?

Стрелки на циферблате ходиков показывали половину третьего.

— Минута в минуту, — усмехнулся Булатов. — Прошу к столу. Водки, правда, нет, зато закусить есть чем. Вы, кстати, как насчет спиртного?

— Никак. — Лисунов улыбнулся. — Разве что в интересах дела.

— То есть?

— Если потребуется, могу выпить сколько угодно и останусь трезвым. Алкоголь на меня не действует.

— Это вы серьезно? — удивился Разумный.

— Да, — сказал Лисунов. — У нас вся родня по отцу такая: не пьянеет. Оттого, может, и не пьют.

— Ценное качество, — вставил Разумный.

— Что именно? — хитровато прищурился Булатов. — Что не пьют или что не пьянеют?

— И то и другое, — мгновенно нашелся Разумный.

Все трое рассмеялись.

— Ваши соседи, судя по последнему рапорту Александра Александровича, такими качествами не обладают.

— Это вы о ком? — Лисунов испытующе взглянул на Булатова. — О Жогове?

— Скорее о его племяннике.

— Что верно, то верно, — согласился Лисунов. — Трезвый он вряд ли отважился бы на такой разговор.

— Ну что ж, — Булатов шагнул к столу, — прошу. Угощайтесь и рассказывайте, что новенького.

— А вы? — поколебался было Лисунов.

— И мы чайком побалуемся. Распоряжайтесь, товарищ майор.

Разумный разлил чай по чашкам.

— Значит, так, — Лисунов отхлебнул в чашке, поморщился и перелил чай в блюдце. В прошлое воскресенье в Караван-сарае была гулянка. Свадьба, так сказать. А если по существу — дикая пьянка. Некто Пантюхин дочь замуж выдавал. Пригласили и меня.

— Много выпили? — поинтересовался Булатов. — Вы, я имею в виду.

— Пришлось. Федька, это Пантюхина так — зовут, стал по пьяному делу приданым хвастать. Сундуки настежь гляди, знай накопил!

— Было на что поглядеть?

— Было. Сервизы, серебро, отрезы, вороха одежды, обуви, пуховые платки…

— Оренбургские небось? — уточнил Разумный.

— И оренбургские.

— Сто лет жене обещаю купить, — вздохнул майор. — Да разве подступишься.

— Не перебивайте, Александр Александрович, — мягко пожурил Булатов.

— Извиняюсь. Продолжайте, Федор Петрович.

— Я прикинул в уме, сколько это добро может стоить. Цифра прямо таки астрономическая получается. Но дело даже не в этом. — Лисунов отхлебнул из блюдечка и долил горячего чая. — Понимаете, я сказал «отрезы», но это неверно. Там были целые рулоны сукна, шелка, хан-атласа. На некоторых даже товарные бирки сохранились. Вот одна из них.

— Лихо, — Булатов выразительно взглянул на Разумного. — Как вам это удалось?

В общем довольно просто, — усмехнулся Лисунов. — Пьяный Пантюхин шнырял добро на всеобщее обозрение. Направо, так сказать, и налево. Одна из бирок оторвалась и отлетела под стол. Никто не обратил на это внимания. А подобрать бирку позднее, когда все перепились, не составило особого труда.

— Как сказать… Как сказать. — Булатов с силой потер подбородок. Риск был и риск не немалый. На будущее я вам категорически запрещаю поступать таким образом. Ясно?

— Ясно.

— Так-то. Федор Петрович, продолжайте наблюдения, но сами ни под каким видом ни во что не вмешивайтесь. Держите в поле зрения Жогова и Пантюхина. Почаще бывайте у Стеганцевой. Так кажется зовут содержательницу подпольного притона. Кстати ваша хозяйка права: к гибели мальчика примус отношения не имеет.

Несколько дней спустя Ходжаев и Разумный встретились возле кабинета Булатова.

— Прошу, — кивнул на дверь Ходжаев.

— По старшинству, — улыбнулся Разумный. — А я за вами, Наби Ходжаевич.

На стук в дверь ответа на последовало.

— Странно, — Ходжаев покосился на коллегу. — Вы на который час приглашены!

— На десять.

— И я на десять. Войдем?

Разумный едва заметно пожал плечами. Булатова в кабинете, как и следовало ожидать, не оказалось, и они уже хотели было покинуть комнату, когда на столе требовательно зазвонил телефон. Ходжаев переглянулся с Разумным и поднял трубку.

— Подполковник Ходжаев.

— Товарищ полковник просит вас подождать его в кабинете. Задержится минут на пять-десять, — прозвучал в трубке голос дежурного.

Расспрашивать в таких случаях не полагалось, и Ходжаев, коротко поблагодарив дежурного, опустил трубку на рычажки аппарата.

— Просит подождать в кабинете, — сообщил он Разумному. Тот кивнул и, отодвинув приставленный к столу стул, устроился, продолжая держать в руках объемистую папку. Подполковник прошелся по комнате и, остановившись у окна, приоткрыл форточку.

Ждать пришлось недолго. Булатов стремительно вошел в кабинет, поздоровался с коллегами и, извинившись за задержку, сел за письменный стол.

— Присаживайтесь, товарищи. — Он помолчал, неслышно постукивая кончиками пальцев по гладкой поверхности стола. — Не стану от вас скрывать, у меня только что был разговор с министром. Разговор, прямо скажем, не из приятных. Я понимаю министра и полностью разделяю его раздражение.

Он опять помолчал. Затем продолжил.

— Время уходит. Конец мая, а похвастаться нам, увы, все еще нечем. Если вы не возражаете, Наби Ходжаевич, давайте вначале послушаем товарища Разумного. А уже потом доложите вы. Договорились?

Ходжаев молча кивнул.

— Вот и прекрасно. Прошу, Александр Александрович. Разумный положил на стол папку, раскрыл ее и начал, не заглядывая в бумаги.

— В архивах среди документов жилищных органов Ташкента нами обнаружена запись, согласно которой в сентябре 1921 года выдано разрешение на строительство собственного дома Жогосу Костасу, 1886 года рождения, ювелиру по профессии, прибывшему в Ташкент из Одессы вместе с племянником Калогирисом Николасом, 1908 года рождения.

Разумный сделал паузу, по-видимому, ожидая вопросов, но вопросов не последовало, и он продолжил.

— Далее. В архивах органов милиции, ведавших паспортизацией в 1932–1934 годах, имеется запись о выдаче паспортов гражданам СССР Жогову Константину Николаевичу, 1886 года рождения, уроженцу города Пирея, а также Калогирову Николаю Сергеевичу, 1908 года рождения. Оба значатся русскими, хотя, на мой взгляд, идентичность Жогоса-Жогова и Калогириса-Калогирова очевидна.

— Пирей, Пирей… — задумчиво повторил Ходжаев.

— Греческий портовый город на Эгейском море, — пояснил Разумный.

— Это мне известно. А у нас в стране нет населенного пункта с таким названием?

— Нет, Наби Ходжаевич.

— Вы хорошо проверили?

— Да.

— Установили лиц, выдавших паспорта? — спросил Булатов.

— Пока нет.

— Постарайтесь установить. Что у вас дальше?

— В отделе розыска имеется запрос Иркутского областного управления милиции, датированный апрелем 1948 года. Разыскивается некто Зайончковский Станислав Ксаверьевич, 1892 года рождения, русский, заместитель председателя облпотребсоюза. По подозрению в нелегальной транспортировке и сбыте золотого песка, добываемого старателями района Ленских приисков. По имеющимся у иркутян данным Зайончковский в октябре-ноябре 1947 года отбыл из Иркутска в одну из республик Средней Азии.

Разумный снова сделал паузу, испытующе взглянул на Булатова, затем на Ходжаева и продолжал:

— Имеются основания считать, что Зайончковский и покойник, обнаруженный у Первушинского моста 11 декабря 1947 года — одно и то же лицо.

— Так-так… — Булатов потер подбородок. — Любопытно. И какие же это основания?

— К запросу из Иркутска была приложена фотография Зайончковского. Мы изготовили фотокопию размером 9X12 и передали Лисунову. Он инсценировал находку и показал домохозяйке несколько фотографий, якобы завалившихся в щель между половых досок под его кроватью. Матрена Васильевна просмотрела фотографии, на которых были изображены разные лица, и тотчас опознала в Зайончковском своего бывшего постояльца.

— Допустим, что она не обозналась, — соглашаясь кивнул Булатов. — Но ведь не исключается и ошибка?

— Ошибка исключена. — Разумный порылся среди бумаг, разыскал нужную. — Вот копия протокола судебно-медицинской экспертизы при вскрытии обнаруженного под мостом трупа. Цитирую: «…на левом предплечьи имеется отчетливо сохранившаяся татуировка: спасательный круг, якорь и слово „мама“, нанесенная вне всякого сомнения несколько лет назад». А это — розыскная ориентировка Иркутского уголовного розыска. В перечне примет Зайончковского фигурирует, в частности, и татуировка, о которой я только что говорил. Ну и, наконец, немаловажная, на мой взгляд, деталь: возраст неизвестного, убитого возле Первушинского моста, и Зайончковского — совпадают.

Разумный сложил листки обратно в папку и выжидающе помолчал. Вопросов не последовало. Булатов, задумчиво глядя прямо перед собой, катал по столу карандаш. Ходжаев молча переводил взгляд с Разумного на Булатова и обратно.

— Теперь, — Разумный прокашлялся, — приобретают конкретный смысл слова жоговского племянника о том, что тот «угостил Станислава из флакончика» и еще кого-то «камнем по голове»… у ворот Караван-сарая.

— Ну что ж… — Булатов оставил в покое карандаш. — Доводы, пожалуй, достаточно веские. Как вы считаете, Наби Ходжаевич?

Ходжаев молча кивнул.

— А что по делу о гибели того подростка? Малахов, кажется?

— Малахов. Будем возбуждать уголовное дело против Стеганцевой.

— Я бы на вашем месте повременил, — мягко возразил Булатов. — Официальных-то данных в отношении Стеганцевой у вас нет. Возбуждайте дело по факту гибели Малахова. А уж следствие выйдет на Стеганцеву и ее соучастников.

— Согласен, — кивнул Разумный. — Это будет вернее.

— Вот и отлично. А теперь, если не возражаете, я ознакомлю вас с полученным сегодня ответом управления Одесской милиции на наш запрос.

Булатов выдвинул ящик стола и достал сколотые вместе листки бумаги.

— «Среди сохранившихся в городском архиве документов, брошенных при поспешном отступлении белогвардейских войск из Одессы, имеются списки активных агентов деникинской контрразведки. В них значится, в частности, Жогос Костас, 1886 года рождения, грек, владелец ювелирного магазина на Херсонской улице. Вышеупомянутый Жогос Костас за особые заслуги по выявлению большевиков и советских активистов имеет персональные награды белогвардейского генерала Гришина-Алмазова. По имеющимся данным в 1918–1919 годах в больших количествах скупал награбленные ценности у бандитов Мишки Япончика…»

Булатов опустил листки на стол и обвел глазами слушателей.

— Так обстоят дела с Жогосом, товарищи. Сомнений на этот счет не остается. А теперь послушаем вас, Наби Ходжаевич.

— Как я уже говорил, следы нескольких нераскрытых дел о крупных кражах упираются в Караван-сарай. — Ходжаев вздохнул и машинально провел ладонью по щеке. — Теперь благодаря Лисунову картина проясняется.

— Так-так, — оживился Булатов. — И что именно?

— Например, кража из промтоварного магазина на Чорсу в ночь на 16 сентября 1948 года. Общая стоимость похищенного товара — 284 тысячи 600 рублей.

— Стоп, стоп, стоп! — Булатов откинулся на спинку стула и прищурился, вспоминая. — Если мне не изменяет память, это была не только крупная кража, но и убийство.

— Так точно, — подтвердил Ходжаев. — Преступники задушили сторожа. Отца девятерых детей.

— Так почему вы считаете, что нити тянутся к Караван-сараю? — спросил Булатов.

— Из магазина было похищено в числе прочего десять рулонов хан-атласа. Так вот, бирка, переданная нам Лисуновым, относится как раз к той партии хан-атласа, что похищена из магазина на Чорсу. Остается выяснить, как попал хан-атлас к Пантюхину.

— Пантюхин… — Булатов с силой стиснул ладонью подбородок. — Что вам о нем известно?

— Зовут Федором Евстигнеевичем. Родился в 1902 году. В 1941 году, незадолго до начала войны, осужден на 8 лет лишения свободы за разбой. Отсидел пять лет. Освобожден по амнистии. В настоящее время работает грузчиком на станции Ташкент-товарная…

Начало операции было назначено на семь часов утра 6 июня. Тщательно продуманный во всех деталях план операции был утвержден заместителем министра. План предусматривал одновременные действия двенадцати оперативных групп по 3–5 человек в каждой и двух резервных опергрупп из 5 человек каждая. Десять оперативных работников в качестве резерва оставались в отделе уголовного розыска республики. Заблаговременно были подготовлены все необходимые документы для производства обысков и ареста преступников.

Оперативные группы незаметно просочились к заранее намеченным объектам и ровно в семь часов приступили к активным действиям.

…Негромкий стук в дверь разбудил Жогова. В соседней комнате заворочался, заскрипел кроватью племянник.

— Кого там нелегкая принесла ни свет ни заря? — Жогов выругался. — Пойди, Николай, глянь, кто там.

Калогиров, чертыхаясь, прошлепал босыми ногами к входной двери, щелкнул замком и в ту же секунду был оттеснен к стене.

— Тихо! — шепотом предупредил милиционер. — Живо пулю схлопочешь.

Трое стремительно вошли в комнату Жогова и, не дав ему опомниться, подняли с постели. Вспыхнула лампочка под потолком. Один из вошедших кивнул в сторону стоявшего у стены стула.

— Садитесь. И без глупостей.

— Одеться хоть дайте, — пробасил Жогов. — В одном исподнем…

— Успеется. — Лейтенант пробежался взглядом по комнате и скомандовал. — Введите понятых.

Калогирова усадили на стул рядом с Жоговым. Вошли понятые. Установив личность хозяев дома, лейтенант протянул Жогову ордер:

— Ознакомьтесь. Это ордер на производство обыска.

Результат обыска превзошел все ожидания. В тайнике под полом было обнаружено 637 золотых монет разного достоинства: царские десяти — и пятирублевки, британские гинеи, турецкие лиры. Здесь же хранилось четыре килограмма сто тридцать семь граммов золотого песка. В двух объемистых чемоданах были обнаружены наличные деньги на общую сумму один миллион двести семнадцать тысяч рублей.

В комоде рядом с кроватью Жогова нашли коричневый флакон с притертой пробкой. Лейтенант передал флакон вошедшему в комнату Разумному. Тот вытащил пробку, поднес к носу. Ноздри защекотал легкий запах горького миндаля.

— Откуда у вас цианистый калий? — спросил Разумный.

Жогов молча пожал плечами.

…В доме Пантюхина было обнаружено и изъято несколько рулонов хан-атласа, шелка и других тканей, а также готовая одежда и ряд других товаров, похищенных, как было неопровержимо доказано позже, из магазина на Чорсу. Наличными было изъято несколько десятков тысяч рублей.

…Немалая сумма денег и большое количество спирта в различной таре было найдено в притоне Стеганцевой. Спирт и краденые вещи были обнаружены при обыске в домах ряда других обитателей Караван-сарая.

Четырнадцать человек, задержанных во время проведения операции, были доставлены в управление милиции и размещены в камерах ДПЗ.

На следствии Жогов держался уверенно, даже вызывающе и категорически отрицал свою причастность к каким-либо правонарушениям.

— Деньги? Золото? Да, они принадлежат мне! Нажиты честным трудом. Всю жизнь… Что? Требуются доказательства? Извольте. Но сначала докажите обратное. Флакон? Какой флакон? Ах тот что нашли при обыске! Ей-богу, не знаю. Стоит в шкафу уже сто лет, не мудрено и забыть, откуда он взялся. Какой калий? И не думал в него заглядывать, до самого обыска не имел представление что там внутри. И сейчас не уверен. Какой еще запах, и что за запах!..

Совсем по другому повел себя на допросах Калогиров.

— Я давно хотел прийти с повинной. Но не решился. Однажды, правда, не выдержал, наговорил Жогову всякой всячины, грозился даже пойти и во всем признаться. Потом спохватился, сказал, что передумал и никуда заявлять не пойду. Почему! Вы Жогова не знаете! Для него человека убить — все равно, что муху. Что? А, теперь мне уже все равно. Семь бед — один ответ. Калогирис моя фамилия. Николас. Грек. Родился в Одессе в 1908 году. Отец ювелиром был. Собственный магазин на Херсонской, возле кирхи. Ювелира Калогириса весь город знал, уважаемый человек, знаток своего дела и честный до скрупулезности. Фирма — одним словом. Жогов, он тогда носил фамилию Жогос, Костас Жогос, приходится мне дядей по матери. Работал в магазине моего отца, а когда в 1914 году отца не стало, — прибрал магазин к рукам. Вначале по доверенности, которую ему моя мать выдала, а после ее смерти в 1916 году — полновластным хозяином стал. В 1918–1919 годах скупал у бандитов награбленное, разными валютными махинациями занимался с офицерами британских и французских войск. Потом к нему деникинские офицеры зачастили. Я тогда мальчишкой был, многого не понимал. Помню только, что несколько раз приезжал к Жогосу деникинский генерал с чудной какой-то фамилией. О чем они между собой беседовали — не знаю. Однажды слышал, как Жогос хвастался перед кем-то, что генерал его за особые заслуги перед царем и отечеством наградил. Я еще удивился: царя-то уже не было.

А чаще всех бывал в магазине на Херсонской поручик Станислав Зайончковский, про которого говорили, будто он в деникинской контрразведке служит.

В феврале 1920 года, когда деникинцы из Одессы драпанули, Жогос вместе с ними ушел в Ростов и меня с собой прихватил. Отсюда, уже после того, как город заняли красные, ринулись куда глаза глядят. Так и очутились в Ташкенте. В годы НЭПа Жогос коммерцией промышлял, потом, кажется, в Торгсине работал, а позже на какую-то торговую базу устроился мелким служащим. Вскоре после войны, не знаю уже случайно или намеренно, Жогос встретился со своим старым другом Станиславом Зайончковским. Тот, оказывается, осел в Иркутске, работал в областной потребительской кооперации. С тех пор Зайончковский стал довольно регулярно наведываться в Ташкент и всякий раз встречался с Жогосом. Вначале Костас скрывал от меня цель его визитов к нам, но потом решил, видимо, что пора кончать секретничать. Вот тогда то я и узнал, что Зайончковский привозит Жогосу золотой песок, приобретенный у старателей с Ленских приисков, а Костас сбывает его через маклера в Самарканде. Нет, фамилии маклера я не знаю, только имя — Матвей. Как и через кого Жогос с ним сошелся, — мне не известно. Одно могу сказать: за «товаром» Матвей всегда приезжал сам. Одевался он как последний забулдыга, все латаное-перелатаное, мятое, грязное. Вероятно, для конспирации. В ноябре 1947 года Зайончковский в очередной раз привез Жогосу большую партию золота. Обговорив, как обычно, все детали, «компаньоны» спрыснули сделку. Зайончковского замутило, он вышел во двор, и Жогос, воспользовавшись его отсутствием, влил в его чашку несколько капель цианистого калия. Ничего не подозревая, Зайончковский вернулся в комнату, хлебнул из чашки и тут же свалился замертво. Поздно ночью мы с Костасом отнесли труп к Салару и сбросили в воду.

Так я стал соучастником преступления. Что? Да, конечно. Сознавал и сознаю. Ну, а что оставалось делать? Я вам уже говорил, что за человек Жогос. Выбора у меня не было: либо с Костасом, либо — вслед за Зайончковским. Я это понял окончательно после случая с Матвеем…

Он приехал к нам в июне 1948 года. Не знаю, о чем они говорили, из-за чего повздорили… Возможно, не сошлись в цене на песок. Я пришел домой поздно ночью, когда Матвей уже уходил. Чувствовалось, что оба обозлены, хотя и стараются сдерживаться. Жогос пошел провожать гостя. Вернулся скоро и потом долго мыл руки в сенцах. Я тогда не придал этому значения. А утром прошел слух, что возле ворот Караван-сарая валяется чей-то труп. Я пошел взглянуть и тотчас узнал в нем ночного гостя.

— Ну, что еще… Жогос последнее время заметно нервничал, на неурядицы жаловался, сетовал на свое положение. У меня такое впечатление сложилось, что он куда-то лыжи навострил, хотя прямо об этом и не говорил. Может, скрыться хотел?..

…Следствие установило, что в Самарканде долгие годы проживал некто Климовицкий Матвей Архипович — известный всему городу махинатор и деляга. Был он одинок, ни семьи, ни родственников не имел. Примерно год назад уехал в неизвестном направлении.

Знакомым Климовицкого были предъявлены фотографии трупа, подвергшегося перед захоронением установленной в опознавательных целях косметической подготовке, и они уверенно опознали в нем самаркандского дельца.

— Разрешите, Борис Ильич?

— Да, конечно. — Булатов поднялся из-за стола и пошел навстречу входящим в кабинет Разумному и Лисунову.

Оба они были в штатском. Лисунов держал в руке небольшой потрепанный баул. Они обменялись рукопожатиями.

— Рад видеть вас в добром здравии, Федор Петрович. — Булатов похлопал Лисунова по плечу. — Присаживайтесь, товарищи. Как настроение?

Лисунов с Разумным обменялись многозначительными взглядами и улыбнулись.

— Ишь, заговорщики! — рассмеялся Булатов. — Выкладывайте, что у вас. Нечего секреты разводить.

— Выложим? — взглянул Разумный на Лисунова. Тот кивнул и, раскрыв баульчик, достал небольшой сверток.

— Это еще что? — поинтересовался Булатов.

— Подарок от Матрены Васильевны, — пояснил Лисунов. — Моей бывшей домохозяйки.

— И что в нем?

— Четыреста двадцать семь рублей.

— Та-ак… — Булатов продолжал выжидающе смотреть на лейтенанта. — Что еще в вашем бауле?

— Смена нижнего белья.

— И?

— И паспорт настоящего владельца баула Зайончковского Станислава Ксаверьевича. — Лисунов раскрыл паспорт и продолжил. — 1892 года рождения, проживает, вернее проживал в городе Иркутске по улице Советской, 18.

— Вот это находочка! — не выдержал Булатов. — Как вам удалось?..

— Да очень просто. — Лисунов опустил баул на пол и, улыбаясь, взглянул на начальника уголовного розыска. — Пришел сегодня распрощаться со своей квартирной хозяйкой, за простой расплатиться, вещички свои забрать, а она…

— …Взяла и подарила вам на память этот баул.

— Не совсем так, — улыбнулся Лисунов, — но в общем, примерно, соответствует. Зайончковский-то, оказывается, в свой последний приезд у нее останавливался.

— На ловца и зверь бежит, — вставил Разумный.

— Не понял? — вопросительно взглянул на него Булатов.

— Знал Лисунов у кого квартироваться.

— Думаете, просто повезло? Удача привалила?

— А разве нет?

— Только отчасти. Разумеется. Матрена Васильевна могла просто-напросто прикарманить эти четыреста двадцать семь рублей, а документы выбросить. Но она — честный человек и именно этим мы прежде всего руководствовались при выборе места жительства Лисунова. И потом — Булатов встал из-за стола и прошелся по комнате. — Караван-сарай это, конечно, трущобы, дно. И все-таки неверно считать всех его обитателей законченными подонками. В этом мы уже убедились и убедимся еще не раз. А коли так, то на след Зайончковского мы бы все равно вышли рано или поздно. Верно я говорю, товарищ старший лейтенант?

— Это вы мне? — удивленно вскинул брови Лисунов.

— Вам. — Булатов подошел вплотную к Лисунову и крепко пожал ему руку. — Поздравляю вас, Федор Петрович, с досрочным присвоением очередного звания.

…Жогов упорствовал довольно долго, категорически отрицая все обвинения и только после очной ставки с Калогировым как-то сразу сник, перестал отвечать на вопросы, а еще несколько дней спустя сам заявил, что хочет сделать чистосердечное признание. Насколько оно было «чистосердечным» можно судить хотя бы по тому, что отравление Зайончковского он объяснил своей ненавистью к деникинскому офицеру, а Климовицкого по его словам он убил «как паразитирующего тунеядца».

…Стеганцева Мария Игнатьевна в ходе допросов призналась во всем. Разумеется, она не желала зла бедному Вите Малахову. Просто хотела проверить, врет он или нет, вот и поднесла спичку к его одежде. Торгует краденым спиртом? Да, торгует. А что делать? Жить-то надо. К тому же… Что? Кто перебрасывает грелки со спиртом с территории завода? Назвать фамилии? Пожалуйста…

— Малахова Анастасия Федоровна. Сын, да. Что? Следователь повторил вопрос.

— Да, конечно. Подтверждаю. Сгорел сыночек мой. Качал примус и… Что? Что вы такое говорите, товарищ следователь!.. Как же это можно… Зачем напраслину на человека возводить? Мария Игнатьевна… она…

— Прочтите, пожалуйста, показания Стеганцевой. — Следователь подвинул к Малаховой папку. — И хорошенько подумайте, прежде чем отвечать на вопросы. Речь идет о вашем сыне. О вашем покойном сыне, Анастасия Федоровна. А я вас пока оставлю одну. Решите помочь следствию, — вот бумага и ручка. Напишите все как было.

— Да чего уж там, гражданин следователь. Ваша взяла. Теперь скрывай, не скрывай — все одно. Было дело. Втроем магазин брали. Пишите: Никифоров Степан. Отчества не помню. Павлович, кажись. Вместе срок отбывали, оттуда и знакомы. А третий — шофер с мелькомбината. Наилем зовут. Фамилия Бекматов. Он возле машины ждал.

— Что? Нет, сторожа убивать и в мыслях не держал. Да и зачем? Он ведь магазин так сторожил? С вечера покрутится, а часиков в одиннадцать домой топает дрыхнуть. С утра пораньше заявится, запоры проверит и до открытия в сторожке чаи гоняет. А тут на свою беду ночью нагрянул. Степка едва успел замок сбить, а этот хмырь возьми и объявись. Ну, я его за глотку, да кляп в рот, чтоб шухер не поднял. А он, возьми и загнись. Хлипкий оказался, вот и не пожил. Ну, а дальше проще простого: подогнали машину, загрузились и ходу.

— Было еще пару раз. Втроем, ага. В том же составе. Комиссионный на Алайской и «Химчистку» на Педагогической. А больше не ходили. Они, может, сами, а я извини. Завязал. Где живут? Скажу, чего же не сказать. Они оба в законе. Подписать? Тут, что ли? Понятно. Можно и разборчиво: Пантюхин Федор Евстигнеевич.

Задержанные во время операции в Караван-сарае бандиты, воры, скупщики краденого, содержатели притонов, спекулянты после окончания следствия предстали перед судом, из них — пять работников завода, систематически похищавших спирт.

Материалы, связанные с хищением, доставкой и реализацией золотого песка с Ленских приисков, были переданы для доработки в ОБХСС республики.

Мы еще некоторое время постояли на мосту через Салар. занятые каждый своими мыслями.

«Все меняется, думая, глядя на крупные многоэтажные дома на месте прежнего скопища лачуг. Многое уходит безвозвратно. Из жизни, из человеческой памяти.

Мало кто из современных ташкентцев помнит о Караван-сарае. А ведь он был. И если не о нем, то о событиях, с ним связанных, о людях, которые приближали конец этого гадюшника, следует помнить всегда…»

— Едем! — прервал мои рассуждения Борис Ильич. Я и не заметил, когда он успел остановить такси.

— Непременно на такси?

— Да, — кивнул Булатов. — На такси.

— И куда же, если не секрет?

— На Рисовую.

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Пожалуй, никто из завсегдатаев чайханы не мог похвастать, что видел участкового уполномоченного Икрамджана Пулатова без фуражки. Подтянутый, щеголеватый, в неизменно начищенных до зеркального блеска сапогах, младший лейтенант не расставался с нею даже в самую лютую июльскую жару. Лестные острословы утверждали, что он и спит в ней, опустив для надежности ремешок под подбородок. Утверждали, впрочем, беззлобно, так как за полтора месяца работы энергичный и добросовестный участковый сумел завоевать авторитет и уважение у аксакалов и остальных жителей кишлака, что же до детворы, — то она его просто боготворила.

Единственной каплей дегтя была злополучная фуражка. Стоило Пулатову появиться в чай хане и, поздоровавшись со всеми, подсесть к старикам, коротавшим время за чаем и неспешной беседой, кто-нибудь из них, убедившись, что настроение у участкового хорошее (а так оно чаще всего и было) издалека заводил разговор о фуражке.

Так было и на этот раз. Убеленный сединой пенсионер Саид-бобо, лукаво покосившись на Пулатова, обронил как бы невзначай.

— В такую духоту не мешало бы и голове дать подышать, а Икрамджан?

— Да ты что, Саид-бобо! — тотчас откликнулся другой старик. — Устав не знаете? Икрамджан на службе находится. Как же ему без фуражки?

— Йе? — притворно удивился Саид-бобо. — В чайхане — и на службе? А отдыхать когда? Милиционер днем и ночью на страже. — И все время я в фуражке?

— А как же? Участковый без фуражки — что дехканин без бельбога. Рахимджан-бобо вчера позабыл дома бельбог, так потом пришлось с поля возвращаться. Пять километров пешочком отоптал. Туда и обратно.

Все, кто присутствовал в чай хане, с возрастающим вниманием следили за развитием разговора. Один младший лейтенант невозмутимо потягивал чай из пиалы.

— Бельбог нужен, — согласился седобородый насмешник. — Бельбог — вещь необходимая. И кубышку с насваем в него завернешь, и оби-нон, и заварку, и парварду, и спички. Повязал на живот и шагай, куда хочешь…

— Вместо рюкзака! — подсказал кто-то из молодых, но старики игнорировали реплику.

— Ну, а фуражка?

— А вы знаете, уважаемый Саид-бобо, что у Икрамджана в фуражке? — ехидно поинтересовался собеседник.

— Голова, что же еще? — развел руками Саид-бобо.

— Вот тут-то вы и сплоховали! Государственные секреты, вот что у него в фуражке. Снимет, секреты — фыр-р-р! — и разлетелись. Понятно вам теперь? Или я не прав, а Икрамджан?

— Правы-правы! — усмехаясь, кивнул младший лейтенант.

— Скажи, сынок, — не унимался Саид-бобо, а засекреченного оружия у тебя там случайно нет? Такого, чтобы как снимешь фуражку, так все и окаменели?

— Может, и есть. — Участковый спокойно налил чаю в пиалу и поднес к губам. — Я его, пожалуй, на вашем внуке испытаю. Если сами меры не примете.

— А что мой внук? — насторожился Саид-бобо.

— Моду завел из-за дувала зелеными яблоками проходящие машины обстреливать. Председательскому шоферу глаз подсветил.

— Это вы серьезно, Икрамджан?

— Не верите, у пострадавшего поинтересуйтесь.

— Сегодня же задам трепку негоднику!

— Правильно сделаете. — Пулатов отхлебнул из пиалы и опустил ее на дастархан. — Есть еще ко мне вопросы?

— У толстяка Маннова есть, — откликнулся собеседник Саид-бобо. — Только он сам спросить стесняется.

Маннов, кишлачный парикмахер, беспокойно заерзал на месте.

— Ладно уж, сиди Маннов, — кивнул старик. — Я за тебя спрошу. Он, Икрамджан, ночами не спит, гадает, почему все односельчане к нему стричься-бриться идут, а ты — нет.

— Только и всего?

— Да шутят они! — не выдержал Маннов. — Не верьте, Икрамджан-ака!

По чайхане прокатился дружный смех.

— Товба! — возмущенно развел руками старец. — А еще бритвой орудуешь! С твоей заячьей душонкой в повара надо было идти, а не в парикмахеры! Сам же тут распинался: «Я бы участкового бесплатно стриг, лучшим одеколоном брызгал!» Все слышали.

— Когда? — вытаращил глаза брадобрей. — Кто слышал?

Чайхана покатывалась с хохоту.

— Да хотя бы Рахимджан-бобо. Вот он, кстати, легок на помине, — указал старик на входящего в чайхану пожилого дехканина. — Спроси-спроси. Я не я буду, если не подтвердит. Уж кто-кто, а бригадир соврать не даст.

Довести розыгрыш до конца не удалось. Рахимджан-бобо был явно чем-то встревожен. Отыскав глазами участкового, он подошел к нему вплотную и что-то шепнул на ухо. Икрамджан тотчас поднялся, положил на дастархан мелочь за чай, и они вдвоем направились к выходу.

Она стояла метрах в двадцати от дороги, среди смятых и искалеченных кустов хлопчатника — пепельно-серая «Победа» с шахматным пояском вдоль кабины.

— Недобрый человек это сделал! — возмущался Рахимджан-ака. — Мы за каждым кустиком, как за ребенком ухаживаем, а он… Взял и пропахал по живому. Или пьяный был, или еще что… Я сначала сам его дождаться хотел, головомойку устроить. А потом подумал: пусть лучше милиция этим займется. По закону чтобы.

— Правильно подумали, — похвалил младший лейтенант. — Самосуд до добра не доводит.

Он осмотрел машину, стараясь не наступать на и без того примятые кусты хлопчатника. Распахнул дверцу, обследовал кабину.

— Странно.

— Что? — не понял старик.

— Куда шофер мог деться, думаю. Судя по всему, машина тут уже несколько часов стоит. Бензина больше полбака, рулевое управление в порядке. Может, аккумулятор сел?

Икрамджан поднял капот и проверил аккумулятор.

— Тоже в порядке. Вот что, Рахимджан-ака, вы тут побудьте на всякий случай, а я съезжу, автоинспектора вызову. Посторонних к машине не подпускайте, ясно? И сами ничего не трогайте.

— Что, я мальчишка, что ли? — обиделся старик.

— Вот и прекрасно.

Участковый выбрался на дорогу и торопливо зашагал в сторону поселка.

Возвратился он на мотоцикле с коляской часа полтора спустя, вдвоем с лейтенантом Николаевым из ГАИ.

Оставив мотоцикл на дороге, они поспешно направились к машине.

— Здравствуйте, уртак лейтенант, — поздоровался с автоинспектором Рахимджан-ака, выходя из-за «Победы». Тот тоже кивнул и пожал ему руку. Потом достал из нагрудного кармана записную книжку, раскрыл и еще раз взглянул на номер машины.

— Ну, товарищи, спасибо вам большущее. Мы эту машину вторые сутки по всему Ташкенту ищем.

— Угон? — спросил участковый.

— По-видимому, да.

— А что с шофером? Неизвестно.

Лейтенант вздохнул.

— Вот уже больше месяца в городе какая-то банда орудует. Угоняют машины, обычно такси, совершают ограбления и бросают где попало. Шоферов как правило убивают. Одного покойника в Саларе нашли, другого на Тезиковке, третьего в Анхоре.

— Вот негодяи! — возмутился старик. — А уголовный розыск что делает?

— Ищем, — коротко бросил лейтенант, забираясь в кабину. Достал связку ключей, подобрал нужный и завел мотор. — Значит так. Я отгоню машину. А ты, Икрамджан, заканчивай дела здесь и на мотоцикле приезжай туда же. Договорились? Держи ключ.

Совещание в кабинете начальника уголовного розыска республики подходило к концу.

— Подведем итог, — Булатов встал из за стола и прошелся по кабинету. — Из всего, что здесь было сказано ясно одно: мы имеем дело с матерыми, опытными преступниками. Они действуют обдуманно, быстро, решительно, и почти не оставляя следов.

— Профессионалы… — вздохнул начальник городского уголовного розыска Юрков. — Сорок девять дней орудуют — ни одной зацепки.

— Профессионалы, говорите? — прищурился Булатов. — А мы с вами кто в таком случаи? Дилетанты? Любители? Послушать вас, — нам только и остается, что сидеть, сложа ручки, да ахать. А бандиты тем временем совершают убийства, грабят магазины!..

— Вы меня не так поняли, Борис Ильич.

— Я вас правильно понял, Петр Федорович. От вас требуются не ахи-охи, а оперативные меры по выявлению и обезвреживанию банды. Я не оговорился, сказав, что они почти не оставляют следов. Это вы, надеюсь, поняли?

— Да. — Юрков кивнул.

— Слушаю вас.

— Во-первых, почерк. Все налеты совершены с помощью угнанных машин. Как правило, это такси.

— Так… — Булатов продолжал выжидающе смотреть на Юркова.

— Все водители убиты.

— Так-так… — оживился Булатов, явно направляя мысль Юркова в нужном направлении. — Продолжайте.

— Убиты одним и тем же орудием: удавкой.

— Вот! — Булатов вернулся на свое место и опустился в кресло. — Вот вам и след.

Присутствующие недоуменно переглядывались. Юрков несколько мгновений сосредоточенно молчал, прикусив нижнюю губу, затем встряхнул головой.

— Не понимаю! — замешкался он. — Вы говорите след… Ну, разумеется, в каком-то смысле…

— В самом прямом, — прервал его Булатов. — Вспомните, удавками в свое время орудовали ОУНовцы в Западной Украине, расправляясь с советскими активистами. В практике преступников Ташкента такого орудия, насколько мне помнится, до сих пор не было.

— Вы считаете, что эта банда пожаловала к нам оттуда? — спросил заместитель начальника уголовного розыска города Герасимов.

— По крайней мере один из них, — кивнул Булатов. — И что то мне подсказывает: он у них главарь. Давайте-ка, «прокатайте» эту версию.

Участники совещания заговорили сразу же между собой. Булатов прислушивался к разгоревшимся дебатам, а затем снял трубку телефонного аппарата.

— Клавдия Петровна, Разумный у себя?

— Майор Разумный, должен быть, в Нукусе, — отрапортовал Юрков.

— Ах да, черт возьми, запамятовал. — Булатов вернул трубку на место и вдруг в упор взглянул на Юркова. — Стоп-стоп, а вам это откуда известно?

— Разве это секрет? — в свою очередь удивился Юрков.

— Секрет не секрет, а знали о предстоящей поездке всего двое: я и Разумный. Договорились вчера вечером. Кто вам мог сказать о поездке?

— Жена, — улыбнулся Юрков. — А ей сказала ваша жена. Они, как вам известно, дружат с женой Разумного.

— М-да, — Булатов потер подбородок тыльной стороной кисти. — Конспирация, ничего не скажешь.

Зазвонил телефон.

— Булатов слушает. Что? Не улетел? Вот и прекрасно. Пусть идет сюда.

Он опустил трубку на рычажки и, взглянув на Юркова, пояснил:

— В Нукусе нелетная погода. Ну что ж, — теперь он обращался ко всем присутствующим. — Юркову и Герасимову остаться. Остальные товарищи свободны. Утром жду вас с предложениями по последней версии. До свидания, товарищи.

Разумный был в штатском костюме, и Булатов поймал себя на мысли, что тому, кто не знает майора, невозможно определить его принадлежность к милицейской службе. Завидное качество для оперативного работника.

— Не улетели? — спросил Булатов, обмениваясь с майором рукопожатием. Разумный молча пожал плечами. — Это даже к лучшему, так что не огорчайтесь. Прошу.

Булатов жестом пригласил всех к приставному столу и сам сел рядом с Разумным.

— Значит, так. Сегодня, а точнее два часа тому назад поступило сообщение о том, что опять обнаружено угнанное накануне такси. Судя по всему, с помощью этой машины совершена очередная магазинная кража. Улавливаете, к чему я клоню, Александр Александрович?

Разумный кивнул.

— Почерк тот же, что и в предыдущих случаях. Труп таксиста, правда, не обнаружен. Тем не менее есть основания полагать, что действует все та же банда «гастролеров».

— «Гастролеров»? — переспросил Разумный.

— Да. Мы тут с товарищами почти единодушно сошлись во мнении, что это дело рук приезжих преступников.

— Есть веские основания?

— Есть. Но об этом позже. Сейчас я вот о чем хотел с вами посоветоваться. А что, если…

Булатов помолчал, обдумывая, как четче сформулировать мысль.

— В общем я исхожу из того, что бандиты, которых мы разыскиваем, вряд ли тесно связаны с местными преступниками.

— Я подчеркиваю: тесно. Потому что какие-то контакты, наверняка, есть. Так?

— Логично, — согласился Юрков.

— Далее, — Булатов побарабанил пальцами по столу, — между местным ворьем и «гастролерами» неизбежно должен возникнуть конфликт.

— Почему неизбежно? — усомнился Герасимов. — Может и не возникнуть.

— Конфликт неминуем, — убежденно продолжил Булатов. — Во-первых, конкуренция. Во-вторых, — зависть: уж больно удачливы «гастролеры». В-третьих, ну, скажем, женщина…

— Допустим, — кивнул Разумный. — И что из этого следует?

— Либо перегрызутся между собой, — усмехнулся Юрков, — либо «Гастролеры» заблаговременно смоются из Ташкента.

— Верно, — согласился Булатов. — Но не исключен и третий вариант. И к нему надо быть готовым. А пока отправляйтесь, Александр Александрович, вместе с товарищем Герасимовым в автоинспекцию и тщательно осмотрите угнанное такси. Прихватите с собой эксперта НТО.

В глубине двора возле светло-серой «Победы» с шахматным пояском прохаживался, нервно попыхивая папиросой, автоинспектор Николаев. Увидев приближающихся оперработников, облегченно вздохнул и затоптал окурок.

— Привет! А я уж вас заждался совсем. Обещали в два, а уже почти полтретьего.

— Эта машина? — деловито осведомился Разумный, делая вид, что не слышал упрека лейтенанта.

— Эта, товарищ майор, — уже совсем другим тоном ответил Николаев.

— Приступай, Сережа, — кивнул Разумный эксперту. — С салона начни.

Тот распахнул дверцу водителя и, слегка пригнувшись, заглянул внутрь. Затем резко выпрямился и взглянул на автоинспектора.

— Вы пригнали машину?

— Я. А что?

— Покажите подошвы.

— Что? — Не сразу понял лейтенант.

— Подошвы ваших сапог покажите.

— А-а… Пожалуйста.

Николаев повернулся спиной к эксперту, согнул в колене одну ногу, потом вторую. На кожаной подошве сапог блеснули головки медных гвоздиков.

— Так я и думал, — констатировал эксперт. — Придется за гипсом идти.

— Не понял? — недоуменно переспросил лейтенант.

— Взгляните сюда, — эксперт ткнул пальцем в открытую дверцу кабины.

Все трое подошли ближе и заглянули в кабину.

На резиновой прокладке между тормозной педалью и акселератором отпечатался четкий рисунок рубчатой подошвы.

— Вот и первая улика, — сказал Герасимов.

— Не будем спешить с выводами, — охладил его Разумный. — След еще неизвестно кем оставлен. А руль ты осмотрел, Сережа?

— Да, — кивнул эксперт. — Отпечатков много, но они скорее всего принадлежат товарищу лейтенанту.

— Ладно, ступай за гипсом. А мы пока что багажник обследуем. — Разумный взглянул на автоинспектора. — Вы открывали багажник?

— А что там может быть? — пожал плечами Николаев. — Домкрат, запаска, канистра…

Договорить он не успел. Разумный поднял крышку багажника и, мгновенно побледнев, жестом подозвал коллег.

В багажнике, скрючившись, в неестественной позе лежал человек. Руки были связаны за спиной. Ноги согнуты в коленях, подтянуты к самому подбородку и тоже скручены веревкой.

Оперработники осторожно вызволили его из багажника, развязали веревки, но он так и остался лежать на земле, сжатый в комок, словно младенец в материнской утробе, неподвижный, застывший. Казалось, он был мертв. Но когда Герасимов вытащил кляп изо рта пострадавшего, тот еле слышно, глухо застонал.

— Врача! — скомандовал Разумный. — Вызывайте «скорую»!

Через несколько минут пострадавший был доставлен в ТашМИ. Он по-прежнему не приходил в сознание. По найденным при нем документам удалось установить личность. Это был водитель такси Гурген Амбарцумян.

Лучше всего Булатову работалось по ночам. Он знал это и намеренно оставлял самые сложные дела на вечер, когда схлынет суета трудового дня, в опустевших коридорах воцарится тишина и после короткого отдыха мысль начнет работать четко, без сбоев.

Но сегодня что-то мешало ему, не давало сосредоточиться. Булатов досадливо поморщился. Скрупулезно требовательный к себе, он не терпел небрежности у других. А здесь она была налицо: халатная небрежность, едва не приведшая к гибели человека. И это — в случае, если врачам удастся его спасти. А если нет?

Булатов резким движением руки отодвинул в сторону бумаги. Ну как же можно было осмотреть машину и не догадаться заглянуть в багажник? Потерять столько драгоценного времени?! Чем быстрее пришел бы в сознание Амбарцумян, тем раньше удалось бы получить сведения о преступниках. Сведения, без которых практически розыск топчется на месте.

Булатов взглянул на часы и покачал головой: четвертый час, скоро начнет светать. Так поздно он давненько не засиживался. Пожалуй, надо отправляться домой.

Он протянул руку, чтобы убрать в сейф бумаги, но раздумал и крепко стиснул пальцами подбородок. Что-то удерживало его на месте. Что — он и сам не смог бы объяснить. Какая-то подспудная, не оформившаяся мысль, предчувствие, интуитивное ожидание чего-то… Булатов зажмурился и саркастически усмехнулся. Чуть ли не мистика…

На столе резко и требовательно зазвонил телефон. Булатов встрепенулся и рывком снял трубку.

— Слушаю!

— Поздно сидишь, начальник. — голос звучал глухо, невнятно. — Дел много, а?

— Слушаю, — уже спокойнее повторил Булатов.

— Ну, слушай, слушай, — на том конце провода помолчали. — Считай, пофартило тебе, начальник.

— Вы о чем?

— О том же, о чем и ты.

— Говорите яснее.

— Погоди спешить, начальник. Ты меня не знаешь, зато я о тебе наслышан. Хочешь, скажу, об чем сейчас маракуешь? Об налетчиках, которые таксистов гробают. Угадал?

— К делу, — отрывисто бросил в трубку Булатов. С неизвестно откуда пришедшей уверенностью он понял, что сейчас будет сказано главное. И это главное будет правдой.

— Спешишь? — в трубке хрипло прокашлялись. — Правильно делаешь, начальник. Поспешишь, всю шайку-лейку возьмешь.

Торопись до свету. Сегодня они когти рвать будут. Не поспеешь, — слиняют. Слышал?

— Да. — Булатов плотно прижал к уху трубку, ловил каждое слово.

— Ну, запоминай, коли так. Рисовая улица, в сторону Болгарских огородов первый проулок направо. Третий дом от угла. Усек? Не ошибешься. Два окна в проулок. Там все трое и Нюська с ними. Поостерегись, шпалеры у них. А за главного бандеровец у них. Зверь лютый. Нюську у меня отбил, сука. А она, стерва, и рада… Все, начальник. Действуй, не ошибешься.

В трубке щелкнуло, и пошли короткие гудки отбоя. Булатов опустил трубку на стол рядом с аппаратом и позвонил по внутреннему телефону.

— Дежурный Войтенко слушает!

— Выясните, с кем соединен мой телефон, товарищ Войтенко.

— Слушаюсь.

Не отнимая от уха трубки внутреннего телефона, Булатов облокотился о стол и закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он задремал. На самом же деле Булатов лихорадочно прикидывал в уме все «за» и «против». Провокация? Зачем? Отвлекающий маневр? Допустим. От чего отвлекают? От очередного грабежа? Какой смысл? Непонятно.

— Борис Ильич? — отвлек его от мыслей голос дежурного.

— Да.

— Ваш аппарат соединен с телефоном базы райпромторга.

— Где расположена база?

— На Куйлюке, Борис Ильич. Улица Рисовая, 72.

— Ясно. Номер телефона записали?

— Записал.

— Диктуйте.

Телефон базы откликнулся тотчас же.

— Охранник Гаипов слушает.

— Начальник уголовного розыска полковник Булатов. Как у вас дела?

— Нормально, товарищ полковник. Все спокойно.

— Кто только что звонил с вашего телефона?

— Кто звонил? — охранник явно тянул время, соображая, что ответить. Решился. — Тип какой-то заходил. Сказал, срочно позвонить надо. Ну я…

— Один? — перебил Булатов.

— Что один? — переспросил охранник.

— Заходил один, спрашиваю!

— Один-один, — заторопился Гаипов. — Вы не подумайте, товарищ полковник. Он только позвонил, и я сразу дверь запер. Что-нибудь не так?

— Потом разберемся. Продолжайте дежурство.

— Хорошо, товарищ полковник.

Булатов опустил трубку на аппарат и с силой прижал ладони к глазам. Глаза нестерпимо жгло. Пульсирующая боль отдавалась в висках. И так же, пульсирующими толчками, работало сознание. Так. Звонили с Рисовой. И дом, в котором, если верить звонившему, находятся преступники — тоже на Рисовой. Какая-то связь между этим есть. Какая? Решили устроить засаду? Вряд ли. Зачем это им? Где гарантия, что я отреагирую на звонок? А даже если и отреагирую, откуда им знать, какие силы будут брошены на задержание преступников?

Нет, тут что-то другое. Скорее всего человек потому и звонил с Рисовой, что спешил. Убедился, что «гастролеры» на месте, что утром собираются удрать и кинулся звонить с ближайшего телефона. И плевать, какими он при этом руководствовался побуждениями. В разговоре мелькнула какая-то Нюська. Вполне возможно, — ревность. Но это сейчас не важно. Надо решаться. Надо решаться…

— Дежурный! — Булатов вздрогнул от того, как резко и повелительно прозвучал его собственный голос. С удивлением скосил глаза на прижатую к щеке трубку телефона. Подсознательно, еще не решив окончательно, что делать, он уже начал действовать.

— Войтенко слушает, товарищ полковник!

— Сколько у нас людей в наряде?

— Сейчас только я, да судмедэксперт, товарищ полковник. — Обе опергруппы на выезде.

— И все?

— Проводник со своей Альфой. Булгаков из тринадцатого отделения в соседней комнате отдыхает. Домой идти далеко, а в семь утра ему уже заступать. Да, вот товарищ Разумный зашел, уходить собирается.

— Разумный? Отлично! Разумного, Булгакова и проводника — ко мне!

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Машину к подъезду.

— Слушаюсь.

— Кто водитель?

— Ковалев, товарищ полковник.

— Прекрасно. Пусть захватит оружие. Выезжаем на операцию. Как только возвратится опергруппа — пошлите на Куйлюк. Трамвайная остановка на углу Рисовой. Запомнили?

— Так точно, товарищ полковник. Выслать опергруппу к трамвайной остановке на Рисовой.

— Действуйте, Войтенко.

— Слушаюсь.

«Разумный, Булгаков, проводник, Ковалев, — рассуждал Булатов, доставая из сейфа наган и засовывая его за пояс. — Ну что ж, группа что надо. Разумный с Булгаковым — опытные работники. Ковалев — классный стрелок, призы на соревнованиях берет… А там, глядишь, дежурная опергруппа подоспеет». Он перекинул через плечо шлейку мощного электрического фонаря и захлопнул сейф.

В дверь постучали.

— Да! — Булатов шагнул навстречу входящим. — Выезжаем на операцию, товарищи. Времени — в обрез. Так что инструктаж — по дороге, в машине.

Альфа скользнула в открытую дверцу и привычно улеглась над спинкой заднего сидения. Майор Разумный, капитан Булгаков и младший лейтенант Махкамов уселись сзади, Булатов — рядом с водителем — впереди. Машина тронулась, выехала на улицу и, набирая скорость, понеслась по ночному городу.

Несколько минут Булатов ехал молча, мысленно продолжая прикидывать план предстоящей операции. «Ну, а если сообщение окажется ложным? — подумал он и зябко поежился. — Сраму не оберешься. Может, не рисковать? Еще не поздно».

Не поворачивая головы, он покосился на водителя. Выражение подсвеченного снизу сигнальными лампочками приборного щитка лица Ковалева казалось особенно решительным и суровым. Булатов поднял глаза на зеркальце заднего обзора. В полутьме смутно белело лицо капитана Булгакова. Выражение его было трудно разглядеть, но когда «Победа» поравнялась с уличным фонарем, Булатов прочел на лице капитана все ту же сосредоточенную решимость.

«Нет, — сказал он себе, — обратного хода не будет. В крайнем случае понесу наказание. Извинюсь перед хозяевами дома. И срам как-нибудь переживу. Кто не рискует, тот не выигрывает». Получилось банально и пошловато. Он поморщился и, обернувшись к спутникам, принялся объяснять суть предстоящей операции.

…Когда они подъехали к Рисовой, было еще темно, но чувствовалось, что вот-вот начнет рассветать.

— Значит, договорились, — резюмировал Булатов. — Стрелять только в случае вооруженного сопротивления и только в ноги. Ты все понял, Коля? Ты, Саша?

Спутники молча кивнули. В министерстве всем было известно, что если Булатов обращается к подчиненным на ты, значит, он сильно взволнован.

«Победа» остановилась, не доезжая до поворота. Булатов и сопровождающие его члены опергруппы вышли из машины. Вслед скользнула овчарка. Водитель тщательно запер дверцы и последовал за ними.

Поворот. Первый, второй, третий дом. Его и домом-то не назовешь: обветшалая развалюха. Два окна в переулок, одно во двор. Даже в темноте видно, какие они старые: рамы перекошены, ставни держатся на честном слове…

Последние наставления шепотом. Все заняли свои места. Гулко отдается в виске пульс, отсчитывая последние секунды. Пора!

С грохотом падает вышибленная Махкамовым дверь. Они врываются в нее почти одновременно: Альфа, Махкамов и Булатов с наганом в правой и фонарем в левой руке.

Крохотная прихожка и — комната. В ноздри ударяет затхлой сыростью и спиртным перегаром. Рычит, беснуясь, рвется с поводка Альфа. Яркий луч фонаря выхватывает из кромешной тьмы ошалелые спросонья лица трех мужчин, расположившихся на полу. У стены на раскладушке испуганно вскрикнула женщина. Не до нее!

— Ни с места! — Булатов держит фонарь так, чтобы он освещал троих на полу. — Руки!

Один из мужчин метнулся к столу. В то же мгновенье со стороны окна ударил выстрел. Взвизгнула, срикошетив, пуля. Что-то с глухим металлическим звуком упало на пол.

С треском и звоном рухнули оконные рамы. Разумный, Ковалев и Булгаков ворвались в комнату, скрутили преступников. Махкамов включил свет, нагнулся, поднял упавший за стол кольт.

В соседней комнате истошно заголосила хозяйка.

— Не моя вина!.. Силком вломились!.. Угрожали дом подпалить!..

— Спокойно, мамаша! — гаркнул Булгаков. — Разберемся!

Женщина затихла, слышались лишь ее судорожные всхлипывания. На шум из ближайших строений начали собираться соседи.

— Без паники, товарищи! — Разумный достал удостоверение, раскрыл, протянул вошедшему первым усатому мужчине, с виду рабочему. — Уголовный розыск. Прошу всех оставаться на своих местах.

Усатый скользнул взглядом по удостоверению, молча кивнул. Трое в нижнем белье стояли посреди комнаты со связанными за спиной руками. Овчарка продолжала грозно рычать, не сводя с преступников злых желтых глаз. Женщина сидела на раскладушке, прижавшись спиной к стене и придерживая у шеи лоскутное одеяло.

— Бандюги проклятые! — процедил усатый сквозь зубы и обернулся к двери, возле которой толпились соседи. — Не напирайте, ребята. Порядок. Угрозыск бандитов зацапал.

Снаружи коротко просигналила машина. Подоспела оперативная группа, высланная на место происшествия дежурным Войтенко.

Казалось бы, Булатов имел все основания быть довольным: операция прошла без сучка, без задоринки. Потерь нет.

Бандиты взяты. Как он и предполагал, возглавлял банду матерый преступник Степа Охрименко, в прошлом — один из главарей фашистско-националистических формирований бандеровцев, орудовавших на территории Западной Украины в 1943–1947 годах. Тогда Охрименко сумел ускользнуть от ареста и в течение нескольких лет безнаказанно совершал злодеяния на территории Казахстана и среднеазиатских республик. Но сколько веревочке ни виться, а конец один, — возмездие настигло бандита и убийцу.

В ходе следствия была приобщена к делу копия показаний некоего Петренко. В прошлом бандеровец, Петренко был арестован в 1948 году, осужден и, находясь в местах заключения, осознал свою вину, встал на путь раскаянья. В своих показаниях Петренко рассказал, в частности, о том, как Степан Охрименко обучал своих головорезов убивать советских активистов с помощью удавки, а если стрелять, то только сзади, в почки, чтобы жертвы перед смертью испытывали долгие и страшные муки.

Вторым арестованным на Рисовой бандитом оказался Яковлев, он же Сидоркин, он же Михайлов, имевший ранее пять судимостей. Третьим — Мещеркин, уголовник с двумя судимостями, бежавший из мест лишения свободы. Оба показали, что Охрименко обучал их, как пользоваться удавкой и на глазах у них душил таксистов.

Преступники получили по заслугам. Не ушла от возмездия и соучастница преступления «Нюська» — Анастасия Ефремова, 24 лет от роду, ведущая паразитический образ жизни и тесно связанная с преступным миром. В ходе следствия были выявлены и предстали перед судом скупщики награбленного. Изъятые при арестах деньги и материальные ценности пошли в доход государства.

Руководством МВД республики были отмечены четкие и слаженные действия оперативной группы.

Элемент случайности — вот, пожалуй, что не устраивало Булатова во всей этой истории. Не будь ночного звонка, неизвестно как бы все повернулось. А значит… Что «значит» — не понимал толком и сам Булатов. И именно это раздражало его и злило.

Обнаружить человека, который позвонил ему в ту памятную ночь и «навел» на бандитов, так и не удалось. Анастасия Ефремова, она же «Нюська», на допросах разводила руками и терялась в догадках. «Кавалеров» ей было не занимать, но никто из названных ею мужчин в уголовный розыск не звонил. Это можно было считать доказанным, так как сторож базы ни в одном из них не смог опознать звонившего.

Прямого отношения к следствию это, почти наверняка, не имело, и очные ставки проводились по настоянию самого Булатова. Подсознательно, не отдавая себе отчета, он стремился во что бы то ни стало выяснить и до конца понять причину, побудившую человека позвонить в угрозыск. Это стало мучительной загадкой, своего рода навязчивой идеей, и, наверное, еще долго терзало бы его, не явись месяца два спустя после захвата банды Охрименко в уголовный розыск мужчина лет тридцати «по личному вопросу» и «непременно к товарищу Булатову».

Первые же слова посетителя заставили Булатова насторожиться. Не слова даже, интонации. Булатов тотчас вспомнил все и пристально вгляделся в лицо посетителя.

Лицо как лицо. Скуластое, невыразительное. Утопленная переносица, близко посаженные беспокойные глаза то ли серые, то ли светло-голубые. Массивный подбородок, не гармонирующий с тонкими злыми губами.

Губы шевелились, произносили какие-то слова, но смысл их не сразу дошел до Булатова.

— …Я тогда звонил насчет гастролеров.

— Знаю, — произнес Булатов нарочито спокойно. Гость равнодушно кивнул.

— Вычислили, стало быть. Ну вот я и пришел. — Глаза на мгновенье остановились на лице Булатова и вновь забегали. — Мокрых дел за мной нет. А остальное — ерунда. Лет на пять потянет, не больше.

— С повинной, значит.

— Ну, считайте, с повинной. — Человек вздохнул. — Надоело в страхе жить. Вот и решился.

— Потому и позвонили?

— Что? — не понял гость.

— Звонили, говорю, потому что решили — зачтется, как смягчающее вину обстоятельство?

— A-а, вон вы о чем… Нет, тогда я об этом не думал.

— А потом позже?

— Была мыслишка. Только не это главное.

— Что же главное?

Мужчина опустил голову, провел рукой по коротко остриженным волосам.

— Долго рассказывать, начальник. А если коротко — понял я, что долго так не протянешь.

— А Нюська? — не удержался Булатов.

— Не забыли, — горько усмехнулся гость. — Нюська — дрянь. Конченый человек. Пробовал я ее уговорить. Брось, дескать. Давай поженимся. Поступай на работу. Отсижу, что положено, вернусь, честно жить станем. Уговорил, вроде. А тут эти… — Он помолчал и тяжело вздохнул. — Ну и она… В общем, туда ей и дорога. Бери меня, начальник. Сдавай с рук на руки. Что заслужил, то и отсижу. А вернусь, опять работать стану.

— Слышали? — толстяк Маннов так и трясся от нетерпения. — Икрамджан-ака у меня брился сегодня!

— Да что ты говоришь?! — притворно всплеснул руками Саид-бобо. — И как это он отважился? Я бы, например, ни за что.

— Это почему же? — воинственно вскинулся толстяк.

— А потому, дорогой, что ты с собственным языком совладать не можешь. А уж с бритвой и подавно!

По чайхане прокатился смешок. После яркого солнечного света парикмахер отчаянно моргал и жмурился, стараясь приучить глаза к царящей в чайхане полутьме.

Сколько здесь людей, он не видел, но, судя по смеху, народу было достаточно.

— Что ты головой вертишь, как сова? Все равно ведь ничего не видишь. Сядь посиди, пока глаза привыкнут. — Саид-бобо, не поднимаясь с места, протянул руку и помог Маннову примоститься на край дощатого настила. — На, держи пиалу.

Толстяк почти наощупь принял пиалу с чаем и повел глазами. Там и сям смутно белели расплывчатые пятна лиц. «Проклятый старик! — с досадой подумал он. — Вечно суется всюду со своим паршивым языком. Все ему, видите ли, раньше всех известно! Ну, погоди, седобородый козел, посмотрим, как ты сейчас захихикаешь!»

— Вы еще самого главного не знаете, Саид-бобо! — в голосе брадобрея звучало торжество.

— Так уж и главного? — ехидно поинтересовался старик. — И что же это?

Чайхана выжидающе примолкла.

— В моей парикмахерской Икрамджан-ака снял фуражку! — выпалил брадобрей, предвкушая триумф. Чайхана безмолвствовала.

— Вот это да!.. — откликнулся наконец Саид-бобо. — Вы слышали, Рахимджан-бобо? Младший лейтенант Икрамджан Пулатов снял головной убор перед толстяком Манновом!

— Передо мной? — опешил парикмахер. Триумфа как не бывало. — Почему п-передо мной?

— Он еще спрашивает! — Саид-бобо возмущенно хлопнул себя по коленям. — Перед кем люди снимают шапку? Перед тем, кого очень уважают.

— Или перед женщиной! — подкинул кто-то из глубины чайханы.

— Или перед женщинами, — невозмутимо подтвердил Саид-бобо. — Но к женскому полу, надо полагать, ты себя не относишь, а, мавлоно Маннов?

Дружный хохот прокатился по чайхане.

— Молчание — знак согласия, — продолжал старик. — Значит, остается одно: фуражка была снята исключительно из уважения к тебе.

Глаза парикмахера постепенно привыкли к полумраку чайханы, и он свирепо уставился в ехидно улыбающееся лицо старого насмешника, позабыв, что хотел сказать, и проклиная себя, что вообще затеял этот разговор.

— Поздравляю, Маннов-джан! — не унимался Саид-бобо. — Такой молодой, а такой уважаемый! Нас, простых смертных, участковый такой чести не удостоил. Не заслужили. А ты заслужил. Чем же это, а?

— Значит, есть чем! — огрызнулся брадобрей, повернул голову и обмер: за соседним дастарханом, добродушно улыбаясь, сидел участковый уполномоченный Пулатов. Сидел без фуражки, поглаживая рукой поросшую короткими волосами круглую голову.

Чайхана задрожала от гомерического хохота.

— Вот так инфаркт и зарабатывают, — подытожил Саид-бобо, когда хохот наконец утих, кивая на оторопевшего от изумления парикмахера. — Плесните сартарашу чайку, Рахимджан-бобо. Пусть в себя придет. А мы пока дальше почитаем.

Он водрузил на нос очки в металлической оправе и взял с коленей газету.

— На чем мы остановились? А, вот нашел: «Большую помощь в деле розыска банды оказали младший лейтенант милиции Икрамджан Пулатов и колхозник Рахимджан-ака Саттаров, благодаря которым была обнаружена последняя из угнанных бандитами автомашин».

— Вот так, — Саид-бобо снял очки и обвел чайхану взглядом. — Слышали, что про наших односельчан в республиканской газете пишут?

Он обернулся к Маннову и укоризненно покачал головой:

— А ты «фуражка, фуражка»! При чем тут твоя фуражка?

— Моя?! — вытаращил глаза парикмахер. — Да у меня сроду никакой фуражки не было!

— И не будет, — заключил старик. — Фуражку настоящие мужчины носят, не то что ты.

Саид-бобо помолчал, потом, лукаво прищурившись, взглянул на участкового.

— Ну, а все-таки, Икрамджан, почему вы до сих пор с фуражкой не расставались?

— А я и теперь не расстаюсь, — улыбнулся младший лейтенант. — Вот, она рядышком лежит.

— Нет, серьезно?

— Да так, глупости одни, — отмахнулся Пулатов. — Волосы выпадать стали. Вот я и побрил голову. А тут новое назначение, незнакомые люди. Мало ли что могут подумать.

Участковый и вдруг — плешивый. Ну и не снимал фуражку, пока волосы не отрастут.

— Только и всего? — притворно удивился Саид-бобо. — А мы-то головы ломаем! Маннов тут целую теорию развел. Кстати, где он? Маннов, ты где?

Но парикмахера и след простыл.

Маршрутный автобус довез нас с Рисовой улицы до центра города за полчаса. Мы сошли недалеко от ЦУМа и направились по засаженному молодыми деревцами бульвару. Здесь решительно ничто не напоминало о прошлом. Я хорошо помнил этот район. «Пьяный базар», «Воскресенка», «Туркменский рынок». Теперь эти названия стали достоянием истории. Булатов шагал молча, поглядывая по сторонам, но я уже давно догадался, почему он выбрал именно этот маршрут, и когда он наконец взглянул в мою сторону, спросил:

— «Вампир»?

— Он самый, — усмехнулся Борис Ильич.

ОТСУТСТВУЮЩИЕ УЛИКИ

В лагере его называли «Вампиром». Он снисходительно усмехался, обнажая два ряда острых зубов. Вид крови действительно возбуждал его, приводил в неистовство. Он знал за собой эту особенность и гордился ею. «Вампира» побаивались, с ним предпочитали не связываться. А потом он исчез.

Из ворот Туркменского рынка вышел молодой человек, помедлил, выбирая в какую сторону идти, и свернул влево. На нем была рубашка с короткими рукавами, серые летние брюки и коричневые кожаные сандалеты. Пиджак перекинут через левую руку.

Встречная женщина невольно оглянулась: симпатичный блондин, волевое лицо, стройная фигура, легкая уверенная походка…

Блондин дошел до перекрестка, остановился возле хлебного магазина. На противоположной стороне улицы возле дома с темно-бордовой вывеской стоял «виллис» с откинутым ветровым стеклом. Из дома вышел человек в милицейской форме, скользнул взглядом по стоявшему напротив, сел за баранку «Виллиса» и укатил в сторону Шелковичной улицы. Блондин прищурился, стараясь разглядеть, что написано на вывеске, прочел: «14-е отделение милиции города Ташкента», усмехнулся и повернул обратно.

Поезд пришел на станцию в третьем часу ночи. Запомнился подсвеченный циферблат станционных часов: 2 часа 35 минут. Пустынный перрон, промозглая слякоть, огни отражаются в лужах на асфальте…

В здание вокзала заходить нельзя, прямо в город надо. Город? Да. Вот она надпись: «Канск-Енисейский». Захолустье, небось. Ладно. Выбирать не приходится. Где-то должен быть выход прямо с перрона. Вот он. Теперь подальше от вокзала, от чужих глаз… Там будет видно, что делать дальше. Сейчас главное — смыться…

Ему повезло. В сквере под навесом детской площадки смачно похрапывал пьяный. Судя по одежде — не забулдыга. Для верности он слегка потормошил его: не проснется ли. Пьяный не шелохнулся.

Так… Бумажник. Паспорт, деньги. Какие-то квитанции. Кажется, повезло. Деньги и паспорт пригодятся. Бумажник обратно в карман.

Спи, лапоть. До утра не просыпайся, родимый! А может!.. Нет, мокрить нельзя. Пока нельзя. Так что повезло тебе, фраер. Спи.

Дом он узнал издали — пятый от хлебного магазина по улице Кафанова. Все совпадало с описанием, крыльцо с навесом на резных деревянных опорах, три окошка на улицу, железные ставни с прорезями в виде сережек. Потускневшая медная табличка возле двери «Венеролог Кравчук-Калияновская А.М.» Здесь. Все правильно. Он поднялся по ступеням и протянул руку к звонку. Звонок был старомодный, без кнопки, с рычажком, которым надо вращать. В ответ на еле слышное звяканье за дверью зашлепали чьи-то шаги и старческий голос спросил:

— Кто там?

— Тысячу извинений, доктор. Я по срочному делу. Дверь отворилась. «Божий одуванчик, — подумал он. — Тебе давно внуков нянчить пора, а ты…»

На старушке было простенькое домашнее платье. Седые волосы аккуратно причесаны и закреплены на затылке гребнем. Серые глаза смотрели доброжелательно, доверчиво, без страха.

— Входите, пожалуйста. Чем могу быть полезна?

В неверном свете уличного фонаря «Вампир» разглядел паспорт: Лукиных Егор Петрович. Двадцать восемь лет. Годится. И фотография подходящая. Районная продукция. Поди, разберись — шатен или блондин. Молодцы, промкомбинатовцы!

Стало быть, Лукиных… Ну что ж, привет вам, Егор Петрович. С днем рождения!

Деньжат не густо, но на шмотки хватит. Дождусь, когда магазины откроются и…

Надо спешить. Тот фраер проспится — и с ходу в милицию дунет. Нельзя судьбу искушать. Пофартило разок — и баста. Линяю.

— Проходите, что же вы?

— Если позволите, я сниму сандалеты.

— Ради бога!.. Проходите так.

— Неудобно, я все же сниму.

— Ну, тогда нате вам шлепанцы.

Через темный коридорчик старушка провела гостя в просторную, светлую комнату. На двух выходящих во дворик окнах висели тюлевые занавески. Золотисто отсвечивала полировка шифоньера, книжного шкафа, письменного стола. Убранство комнаты дополняли торшер с оранжевым шелковым абажуром, два полумягких кресла, ковер над тахтой и репродукция с картины Айвазовского в золоченой раме. В приоткрытую дверь соседней комнаты виднелся буфет, заставленный хрусталем.

Блондин окинул комнату оценивающим взглядом и прислушался. В доме стояла тишина.

— Итак на что жалуетесь молодой человек? — взгляд серых глаз хозяйки оставался по-прежнему спокойным и доброжелательным. — Я угадала не правда ли?

— Угадали, — Блондин вздохнул. Понимаете, доктор… Три недели назад случайно познакомился с женщиной… Дело было в дороге. Ну и — вагон — ресторан, отдельное купе…

Он мысленно усмехнулся: так оно, в общем, и было — ночь, купе, красивая молодая женщина…

Обзавестись костюмом, сорочкой, парой кожаных штиблет не составило большого труда. В столовой, куда он зашел перекусить, угрюмо коротал время за бутылкой вина явно чему то расстроенный красномордый субъект.

Чутье не подвело «Вампира»: уже после второй бутылки они были на ты, и красномордый снабженец по фамилии Крамер, перегнувшись через стол и обдавая винным перегаром, изливал ему свои горести:

— А ты не осуждай, что спозаранку пью. Тут кто угодно запьет! Завтра вагоны отправлять, а сопровождающий — тю-тю! Понимаешь? В больницу загудел. Гнойный аппендицит. Другого, говоришь? Да где его тут найти, в Канске? Разве что ханыгу какого-нибудь. А мне человек нужен. Во как нужен! А может, ты согласишься, а? Два пульмана в Ташкент. Бабки хорошие. Обратно — самолетом. Подумай, а? Аванс с ходу выплачу, окончательный расчет, когда вернешься.

— Ох уж мне эти случайные связи! — старушка вздохнула. — Нет, я не осуждаю. Вы человек молодой, представительный. Женщины от вас без ума. Но ведь и о здоровье нельзя забывать. Уж кто-кто, а я знаю, сколько на этой почве трагедий разыгрывается. Кстати, почему бы вам не обратиться в кожвендиспансер? Здесь недалеко, на этой же улице, возле Госпитального рынка.

— Давайте не будем, доктор, — блондин умоляюще вскинул перед собой руки. — Вы же все понимаете. Там начнутся всяческие формальности, потребуют документы.

— А я кто, по-вашему? Подпольный лекарь? У меня патент. Я тоже обязана делать записи в книге. — Старушка хитровато прищурилась. — Правда, паспорта я при этом не требую. Верю пациенту на слово. Ну что ж, раздевайтесь, я пойду руки помою. Старушка удалилась на кухню. Блондин небрежно бросил пиджак на спинку кресла и снова прислушался. В доме ни звука. С улицы доносились приглушенные городские шумы.

Аванс пришелся как нельзя более кстати. Два часа ушло на оформление документов. Повеселевший Крамер отправился в гостиницу, где они договорились встретиться вечером. «Вампир» услужливо захлопнул за ним дверцу такси. Проводил взглядом, пока оно не скрылось из виду, и только тогда остановил проезжавшую мимо «Победу»…

Под вечер ему удалось остаться в хоздворе, а затем добраться до вокзала станции Тайшет.

Старушка вошла, натягивая на ходу резиновые перчатки.

— Ну, что у вас тут, показывайте. Так-так. К свету повернитесь. Здесь не больно?

— Нет, доктор. — «В доме, похоже, никого нет. Как бы это поточнее узнать?»

— А здесь?

— Нет.

— Прекрасно. Можете одеваться.

Она отвернулась, чтобы не видеть, как он натягивает брюки.

— Ну что я вам могу сказать? Внешне как будто все в порядке. На глаз, конечно, определить трудно. Нужно сделать анализ на РВ. Реакция Вассермана. Слышали?

— Помилуйте, доктор! Вас послушать, — только и знаю, что по венерологам бегать.

— Вы правы, — улыбнулась старушка. — Извините за бестактность. Но без анализа все же не обойтись. Я бы могла его сделать, но надо брать кровь из вены. А кто мне поможет?

— Я помогу.

— Нет уж, увольте. Научена горьким опытом. Был тут до вас один пациент. С виду прямо Самсон, а как увидел кровь в шприце, — в обморок хлопнулся.

«Я не хлопнусь, — мысленно усмехнулся блондин. — Чем-чем, а кровью меня не испугаешь».

— Хорошо еще иглу вовремя успела выдернуть, — продолжала старушка. — А если бы игла сломалась? Или, не дай бог, вену порвала? Нет, родимый, приходите завтра. В это же время. Супруг дома будет, поможет. А сегодня он по делам ушел, не скоро вернется.

«Значит, она одна дома», — отметил про себя гость.

— Может, кого-нибудь из соседей позовете?

— Да что вы! — махнула рукой старушка. — Их сейчас никого нет, на работе все.

В Тайшете поезд «Владивосток-Москва» стоит считанные минуты. «Вампир» заранее рассчитал, где остановится головной вагон, и как только состав затормозил, направился вдоль вагонов прогуливающейся походкой пассажира, который вышел на перрон размять ноги и подышать свежим воздухом.

В тамбурах и у подножек вагонов маячили проводники. Станционные огни отражались в темных окнах вагонов. Не мудрено: второй час ночи. Пассажиры уже спят.

Ага, вот, наконец, то, что ему нужно: открытая дверь, в тамбуре и у вагона — ни души. Спокойно, не спешить. Он прошел еще несколько шагов и незаметно огляделся. Перрон пуст. Проводники соседних вагонов заняты своими делами. Пора!

И тут состав тронулся. «Вампир», не спеша, поравнялся с открытой дверью и на ходу вскочил на подножку.

— Жаль. — Блондин вздохнул и взял с кресла пиджак. Вынул из кармана десятку, положил на стол. Боковым зрением отметил алчный огонек в глазах хозяйки дома. — Спасибо за консультацию, доктор. Я, пожалуй, пойду. До свидания.

Он прошел коридорчик, остановился у выходной двери, прислушался: все тихо. Достал из кармана пиджака пару нитяных перчаток. Натянул на руки. Задвинул засов и вернулся в комнату.

Старушка стояла возле стола, держа в руках десятирублевку. При виде гостя удивленно вскинула брови.

— Вы что-то забыли?

— Нет, доктор.

Он достал из кармана нож, надавил на кнопку. С легким щелчком выскочил и зафиксировался стальной клинок.

— Господи, да что же это?!

— Спокойно, мадам. К делу. Деньги, золото, драгоценности — на стол. Живо! И не вздумайте валять дурака — пришью как миленькую. Пикнуть не успеете.

Несколько секунд старушка глядела на него, вытаращив глаза и беззвучно шевеля губами. «Окочурится: еще чего доброго!» — Блондин шагнул к ней и потряс за плечи.

— Спокойнее, мадам. Спокойнее. Не принимайте близко к сердцу. Велика беда — деньги. Живы будете, еще наживете. Да и на что вам они, если разобраться? Так что пошевеливайтесь. Времени у меня в обрез. Ну же, где тут у вас кубышка спрятана?

Острие ножа коснулось старушечьего подбородка, заставило запрокинуть голову. В глазах метался ужас.

— Там… — Она подняла руку и тут же бессильно уронила ее. — Там, в ящике стола… Сберкнижки… Моя и мужа.

— Да вы что, сдурели, мадам?! На черта мне ваши сберкнижки? Мне наличность нужна! Понятно? Наличность!

— Там же… — сдавленный голос хозяйки дома упал до шепота, — в ящике… Рублей пятьдесят…

У нее подогнулись колени. Блондин подхватил безвольно обвисшее тело, оттащил в кресло.

— Черт бы тебя побрал, карга старая!

Старуха лежала в кресле, не двигаясь и закатив глаза.

Вагон был международный. «Вампир» понял это, как только вошел в коридор. Мысленно выругался и торопливо зашагал по мягкой ковровой дорожке. Дверь третьего от тамбура купе была приоткрыта. Заглянуть? Он поколебался секунду и легонько толкнул дверь. Дохнуло теплом, ароматом дорогих духов. И — как гром с ясного неба — ироничное:

— Добрый вечер!

«Вампир» вздрогнул, застыл на пороге.

— Входите, что же вы!

Голос был женский, с едва заметной хрипотцой, приветливый. Щелкнул выключатель. На столике у окна засветилась лампа под зеленым абажуром. Женщина полулежала на мягком диване. Обращенное к нему лицо обрамляли волнистые тонкие локоны.

Под цветастым покрывалом угадывались очертания стройных полноватых ног. Второй диван пустовал. «Вампир» вошел и прикрыл за собой дверь.

— Ошиблись купе?

Он отрицательно качнул головой.

— Вагоном!

— Откровенно! — Уголки ярко накрашенных губ изогнулись в усмешке. — Но это вам чести не делает. Могли бы и соврать, будто искали именно меня. Хотите коньяку?

Только теперь он понял, что женщина пьяна, и пригляделся к ней более внимательно. Не первой молодости, но сохранилась неплохо. Пожалуй, даже совсем неплохо. И явно жаждет приключений.

— Так хотите или нет, рыцарь печального образа?

— Это я-то? — Он решил играть простачка.

— Вы-то, мы-то. — Женщина села, опустив ноги с дивана, и потянулась. — Хоть какое-то развлечение. Представляете? От самого Владивостока одна еду.

— Понятное дело, — поддакнул он. — Женщине одной никак нельзя.

— Сократ! — хохотнула женщина и, нагнувшись, достала из дорожной сумки початую бутылку коньяка и плитку шоколада. Кивком указала на стаканы из-под чая. Пойдут, рыцарь? Можете сполоснуть коньяком.

Старуха не лгала: он обшарил всю квартиру, но денег не обнаружил. Пробежал глазами сберкнижки. На одной значилось тридцать тысяч рублей, на другой — восемнадцать тысяч. Он скрежетнул зубами и швырнул их обратно в ящик стола. Выволок из-под кровати в спальне два чемодана, вывалил содержимое прямо на пол и принялся набивать в них наиболее ценные на его взгляд вещи: каракулевую шубу, меховую мужскую шапку, шкурку чернобурой лисицы, горжетку из песца, полдюжины серебряных подстаканников, перстень с алмазом, изящную диадему, украшенную бриллиантами, пару отрезов, дамские золотые часики-медальон. С трудом запер чемоданы, выпрямился, поднял руку, чтобы вытереть выступивший на лбу пот, и замер, почувствовав на себе чей-то взгляд. Медленно опустил правую руку в карман, нащупал нож и стремительно обернулся, готовый отразить нападение…

То была всего лишь старуха-хозяйка. По-прежнему неподвижно сидя в кресле она смотрела на него, и глаза ее были полны ужаса, мольбы и недоумения.

— Маманя, — слово сорвалось с языка непроизвольно, и он вдруг с удивлением ощутил, как шевельнулись в душе давно позабытые чувства: жалость вперемешку с презрительным состраданием. — Я ухожу, маманя. А чтобы вы тут без меня глупостей не натворили, придется вас связать. Где бельевая веревка?

— За дверью, в передней, — прошептала хозяйка.

Он отрезал от веревки два куска нужной длины, связал ей руки и ноги. Пошел в спальню, взял из разворошенной груды белья салфетку, вытер лицо. Со второй салфеткой: в руке вернулся к хозяйке.

— Откройте рот.

— Зачем? — еле слышно прошелестела старуха.

— Придется вам некоторое время посидеть с заткнутым ртом, маманя. — Проклятое слово словно приклеилось к языку. — Вдруг звать на помощь надумаете?

— Не надо, прошу вас. — Старуха умоляюще смотрела на него снизу вверх. — Я буду молчать. Обещаю вам. У меня гайморит, понимаете? И больное сердце. Пожалуйста, не надо…

Он вдруг понял, что не станет запихивать ей кляп в рот. Не сможет себя пересилить. Такое с ним происходило впервые. И, кляня себя последними словами, он, издеваясь то ли над ней, то ли над самим собой, предложил:

— Может, сердечного накапать прикажете?

— Если не трудно, — выдохнула хозяйка. — Кордиамин на кухне в аптечке. Двадцать капель.

Блондин чуть не взвыл от досады и ярости, но послушно сходил на кухню за лекарством. Поднес к побелевшим от страха трясущимся губам стакан, придержал голову, снова испытывая, казалось бы, ушедшие навсегда ощущения жалости и сочувствия.

«Какого дьявола я с ней чикаюсь? — колотилось в сознании. — Уходить надо, а я…»

С непривычки коньяк быстро ударил в голову. «Вампир» почувствовал, что хмелеет: настороженность отступала куда-то на задворки сознания, уступая место раскованности и благодушию. Кромешная тьма за окном, мерный перестук колес. Убаюкивающий приглушенный абажуром свет настольной лампы, ощущение идущего изнутри тепла от выпитого коньяка, красивая женщина рядом, влекущая и доступная… Есть от чего потерять голову!

— Знаешь. Лида, — он как бы со стороны слышал свой голос, — завяжу я к чертям собачьим. Слово тебе даю. Заживем, как люди. Ты — доцент, а я к тебе студентом пойду. Примешь?

— Приму! — как-то театрально рассмеялась попутчица. — Конечно, приму. Такого мужика разве что круглая дура не примет!

Она обняла его за шею, прижалась губами к его губам, откинулась, увлекая за собой на диван…

Он надел пиджак, взялся за ручки чемоданов. Стараясь не смотреть в сторону хозяйки, дошел до двери. Не выдержал, оглянулся. Старуха глядела ему вслед, и выражение ее глаз было все то же: недоумение, испуг, укор.

— Я пошел. — Он потоптался, не зная, что сказать еще, и сознавая весь идиотизм своего поведения. Круто повернулся и шагнул в коридор. «Хоть бы заголосила, что ли! — подумал он со злобной надеждой. — Тогда все просто: вернусь, пришью и — ноги в руки!» Остановился у входной двери, прислушался. Старуха молчала. Блондин поставил чемоданы на пол, обул сандалеты, снял и запихнул в карман пиджака перчатки. Потом отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. Убедившись, что поблизости никого нет, взял чемоданы и вышел из дому.

Что это было? Самозабвенное забытье? Экстаз вперемешку с яростью? Нежность и ненависть рядом, бок о бок? Падение и взлет?

Он очнулся от ощущения холода на щеках. Слезы? Чьи? Его или ее? Не может быть, чтобы он плакал. Не может быть. Он даже не помнит, когда в последний раз плакал. Значит, она — Лида. Неужели он ее обидел чем-то? Хотя… Женщины плачут не только от обиды и боли. Плачут от счастья. Значит… В купе темно. Кто и когда погасил свет? Наверное, Лида. Вот она, рядом. Теплая, своя, родная…

Что он ей говорил? Не вспомнишь. А ведь говорил.

Женщина рядом заворочалась, просыпаясь. Сонно забормотала что-то. Он прислушался.

— Выдумщик… Наговорил бог знает что… Вор… Убийца… Бежал из лагеря… Ради меня бросит все, начнет новую жизнь…

— Ты о чем? — не выдержал он, чувствуя, как зарождается в груди знакомый леденящий холодок.

— Не спишь? А я сама не пойму, сплю или наяву грежу. Мысли вслух.

— Продолжай, вместе посмеемся.

— Глупый! — В темноте она мягко провела ладонью по его щеке. — Думаешь, я хоть одному твоему мужскому слову поверила? Лгунишка… Хотел меня разжалобить, да? Зачем? Или напугать решил? Тоже глупо. Разойдемся, как встретились. Дорожный адюльтер и все. Сладкое воспоминание. Так ведь?

— Да, так. — Он свесил руку и пошарил в проходе между диванами. Одежда валялась на полу. На ощупь отыскал пиджак, достал нож. — Говори, говори.

— Я потому только и отдалась тебе без оглядки, что сразу поняла: как пришел, так и уйдет. Вид у тебя такой… Ненадежный, что ли?..

Холодная ярость заполнила все его существо.

— …Не ты, так кто-то другой вошел бы. Какая разница? Лишь бы потом слюни не распускал. Взял свое и иди. Согласен?

— Согласен. — Он повернулся к ней лицом. Просунул ладонь под шелковистый затылок. — Ты права. Каждый должен брать свое и уходить.

— Правда?

— Правда.

Он отыскал в темноте ее губы. Не выталкивая лезвия, стиснул в рукаве нож, прижал чуть ниже левой груди. Подумал: «только бы не в ребро!», надавил на кнопку и по тому, как легко скользнуло в плоть разящее жало, понял — не промахнулся.

Только пройдя несколько десятков шагов, он сообразил, что идет в сторону отделения милиции, и поспешно свернул в первый попавшийся переулок. На Жуковской перехватил такси, уложил чемоданы в багажник и, усаживаясь рядом с шофером, коротко бросил:

— В Келес.

— Думаешь, гастролер?

— Почти уверен, Борис Ильич. Последний раз аналогичный случай имел место пять лет назад. Тоже среди бела дня, в центре Ташкента. — Начальник уголовного розыска города Юрков снял фуражку, промокнул лоб клетчатым носовым платком. Вентилятор не охлаждал, лишь перемешивал душный воздух кабинета. — И тоже никаких следов. Тогда кража так и осталась нераскрытой.

— Чем располагаете? — Булатов ослабил узелок галстука, расстегнул верхнюю пуговицу.

— Словесный портрет. Вот в основном и все.

— В основном? А что еще?

— Так, некоторые детали.

— Например?

— Например то, как вел себя преступник по отношению к пострадавшей. Кравчук-Калиновская чуть ли не молиться на него готова. Корректен, видите ли, обходителен. Гуманен даже.

— Понять старушку можно: с кляпом во рту она бы наверняка не дождалась прихода супруга.

— А вы что по этому поводу думаете?

— Не вижу ничего особенного. Квартирные воры, как правило, на убийство не идут. Рыцарей из себя, правда, тоже не корчат.

— Вот-вот, — кивнул Булатов. — Здесь-то, по-видимому, и зарыта собака. Либо это не профессионал, либо… Это самое «либо» нам и предстоит выяснить.

— Первое отпадает, Борис Ильич. Вор действовал профессионально.

— Значит, остается второе. Что сделано?

— Ориентированы все восемнадцать городских отделений милиции, все райотделы Ташкентской области, областные управления, органы железнодорожной милиции. Проинструктированы участковые инспекторы. Сообщены приметы преступника.

— Хорошо. Обратите особое внимание на железную дорогу. Если ваша версия верна, то следы преступника надо искать именно здесь. Постоянно держите меня в курсе дела. Выделить вам в помощь работников республиканского аппарата?

— Надеюсь обойтись своими силами, Борис Ильич.

— Ну-ну. С богом, как говорится.

На следующее утро Булатов, как обычно, начал день с просмотра срочных материалов. Первой в стопке документов лежала сводка о происшествиях по республике. Убийств и грабежей нет. Это уже хорошо, отметил про себя Булатов. Несколько квартирных краж. Две драки с применением холодного оружия. Задержание подозрительных личностей… Стоп!..

Булатов оторвался от сводки и несколько секунд сосредоточенно смотрел в окно. Потом еще раз внимательно перечитал сообщение. Лукиных Егор Петрович… Задержан на железнодорожной станции Келес… Два чемодана с ценными вещами. Драгоценности, столовое серебро, шуба, отрезы… Убедительного объяснения по поводу находившихся при нем чемоданов дать не может…

Булатов снял трубку телефона.

— Соедините меня с Юрковым. Что? На вокзал уехал? Ясно. Тогда давайте Келесский райотдел. Повреждена линия? Жаль.

Он опустил трубку и машинально попал ею по ладони. Решился. Поднес трубку к губам:

— Машину к подъезду!

Проходя через приемную, бросил секретарю:

— Я — в Келес, к Ходжаеву.

Миновав широкие центральные улицы, машина запетляла по переулкам старого города. «Задержали позавчера, — размышлял Булатов. — Обвинений, естественно, предъявить не смогли. Ориентировка и приметы преступника в лучшем случае поступили вчера. И то вряд ли: телефонной связи-то с Келесом нет. Значит, могли отпустить на все четыре стороны. Да еще извинились. А ч-черт, нескладно все получается!»

Никаких аргументов в пользу того, что задержанный в Келесе Лукиных и преступник, совершивший кражу на квартире Кравчук-Калиновской — одно и то же лицо, у Булатова не было. Действовал он скорее интуитивно, да еще, помнится, в докладе Юркова фигурировали два чемодана.

— Побыстрее можно, Набиев?

Водитель покосился, не поворачивая головы, едва заметно кивнул.

— Сейчас за город выберемся, товарищ полковник. Тогда и нажмем.

«Победа» ворвалась в поселок на такой скорости, что идущий по тротуару мужчина в милицейской форме оглянулся и предостерегающе поднял руку.

— Тормозни, — приказал Булатов.

Набиев сбросил газ, и, поравнявшись с милиционером, остановил машину. Булатов распахнул дверцу.

— Приветствую вас, товарищ Ходжаев! Садитесь, подвезем.

— А, Борис Ильич! Здравствуйте. А я-то думаю, что за автолихачи у нас объявились. К нам?

— К вам, товарищ майор.

— Хорошо.

— Как у вас дела?

— Работаем. Я, правда, неделю дома провалялся. Ногу вывихнул. Сегодня наконец выбрался. В райисполкоме был, вот иду на работу.

— Происшествий нет?

— Особых нет.

— А не особых?

Майор пожал плечами.

— Задержали тут без меня одного.

«Сейчас скажет, что выпустили», — с досадой подумал Булатов.

— По станции с чемоданами слонялся. По виду нездешний. Если уезжать собрался, почему не из Ташкента? Ну и забрали.

— Так-так?..

— И вот уже третьи сутки держат в КПЗ.

У Булатова отлегло от сердца.

— Вы уверены?

— Уверен. — Майор сокрушенно вздохнул. — Только что с дежурным по телефону разговаривал. Приедем, разгон устрою.

— Здравия желаю, товарищ полковник! В райотделе происшествий нет. Дежурный старшина Худайкулов! — четко отрапортовал дежурный.

— Слышали? — недобро усмехнулся Ходжаев. — Третьи сутки незаконно держат человека под арестом, а происшествий нет. Худайкулов!

— Слушаю, товарищ майор!

— Приведите задержанного в мой кабинет.

— Слушаюсь!

— Отставить, — остановил его Булатов. — Пусть еще посидит немного.

— Правильно, товарищ полковник! — обрадовался старшина. — Не нравится мне этот тип. Морда у него какая-то недоверчивая.

— «Недове-э-эрчивая!» А тебя кто спрашивает? — рассердился Ходжаев. — Умник нашелся. Идемте, товарищ полковник.

Ознакомившись с обстоятельствами задержания, Булатов попытался связаться по телефону с городским уголовным розыском. Линия все еще не была исправлена, и он послал Набиева за Юрковым.

— Ничего не понимаю! — признался начальник райотдела. — проштрафились мои ребята. Накажу кого следует за нарушение. Юрков-то тут при чем?

— Нарушение, говорите? — переспросил Булатов, едва сдерживая улыбку.

— Ну! Не преступление же? Извинимся.

— Не придется вам извиняться, майор Ходжаев.

— Не понял?

— Сейчас поймете.

Булатов подвинул к начальнику отдела служебный пакет со штампом Министерства внутренних дел, лежавший поверх свежей почты. Пакет, по-видимому, доставили только сегодня утром, и он еще не был распечатан.

— Вскрывайте.

Ходжаев неохотно подчинился.

— И что там?

Ходжаев пробежал глазами машинописный текст.

— Ориентировка.

— А еще?

— Приметы преступника.

— Прочли?

— Прочел.

— Тогда прикажите привести задержанного.

Сомнения не давали Булатову покоя до той самой минуты, пока задержанный не переступил порог ходжаевского кабинета. Булатов пристально вгляделся в вошедшего и — сомнений как не бывало.

Задержанный держался уверенно, даже нагловато. «Морда у него какая-то недоверчивая», — вспомнил Булатов слова дежурного милиционера и мысленно усмехнулся.

— Я решительно протестую, гражданин полковник, — задержанный говорил спокойно. Пожалуй, даже слишком спокойно.

«Переигрывает, — подумал про себя Булатов. — Любой на его месте учинил бы скандал, да такой, что только держись!»

— Меня незаконно арестовали, незаконно содержат под стражей…

— Разберемся, — прервал Булатов. — Ваша фамилия?

— Я уже объяснял вашим товарищам: Лукиных Егор Петрович. Еду, вернее, должен был ехать с сестрой в Оренбург. Она там живет. Разминулись на перроне. Она отправилась с ребенком в медпункт. А тут поезд подошел. Толчея, суматоха. Билеты у нее. Я не знаю, какой у нас вагон. Побежал вдоль состава, думал, встречу ее. И вот, — задержанный развел руками, — поезд ушел, а я с чемоданами остался на перроне. Хорошо еще, что при ней есть деньги. Но все равно, представляете, каково ей?

«Сплошное вранье, — подумал Булатов. — Но складно. Было время продумать все как следует».

— Я бы очень просил вас, извините, не знаю вашего имени-отчества?..

— Булатов Борис Ильич. Начальник уголовного розыска республики.

Ни один мускул не дрогнул на лице задержанного.

— Адрес вашей сестры, пожалуйста.

— Зачем?

— Дадим ей телеграмму, чтобы не беспокоилась.

— Стоит ли? Надеюсь, вы меня наконец выпустите сегодня?

— Напрасно надеетесь, Егор Петрович.

— Да?

— Да. И давайте не будем терять время. Кто вас навел на квартиру Кравчук-Калиновской?

Лукиных все отрицал. Отказался давать показания. Даже когда пострадавшая Кравчук-Калиновская опознала его и принялась журить с чуть ли не материнской заботливостью, Лукиных, не моргнув глазом, заявил, что видит ее впервые.

— Как же так? — сокрушалась старушка. — Такой заботливый, предупредительный. Кордиамина даже накапал…

— Да отстаньте вы со своим протоколом! Не стану я ничего подписывать!..

Между тем следствие шло своим чередом, «досье» Лукиных пополнялось все новыми и новыми материалами. С помощью дактилоскопической карты была установлена личность «Лукиных». Как выяснилось, он четырежды отбывал наказание за грабежи, имеет за спиной три побега, последний из которых совершен в конце мая 1952 года. Семь раз менял фамилии.

Вызывая псевдо-Лукиных на очередной допрос, следователь, капитан милиции Махмудов, не только знал, с кем имеет дело, но и располагал неопровержимыми доказательствами виновности подследственного в целом ряде преступлений.

— У вас есть, что сказать следствию?

— Нет.

— Ну что ж, — следователь достал из пачки «Примы» сигарету, закурил. — В таком случае говорить буду я. Вы надеетесь на отсутствие улик, так ведь? В квартире Кравчук-Калиновской вы и в самом деле действовали очень осмотрительно. Но улики все же есть. Вот снимок отпечатков большого и указательного пальцев правой руки, оставленных вами на внутренней задвижке двери в доме Кравчук-Калиновской. А это — заключение дактилоскопической экспертизы о том, что отпечатки пальцев принадлежат именно вам. Говорить дальше?

Преступник молчал.

— Продолжаю. Вот документ из лагеря, где вы отбывали срок наказания и откуда вам удалось бежать 29 мая нынешнего года. Хотите взглянуть?

Лже-Лукиных отрицательно качнул головой.

— Ну что ж, идем дальше. Вот копия заявления гражданина Лукиных Егора Петровича о похищении у него паспорта и энной суммы денег. А здесь копии с объяснения некоего Крамера Якова Михайловича и с трудового соглашения, где красуется ваша собственноручная подпись. Растяпа-снабженец не удосужился даже сличить подписи в паспорте и на трудовом соглашении. Довольно или еще?

Махмудов сделал выжидающую паузу.

— Тогда продолжаем. В начале этого месяца в международном вагоне поезда «Владивосток-Москва» было совершено убийство с целью ограбления. Убита женщина. Проводник мельком видел мужчину, который сошел из соседнего вагона на одной из станций. Происходило это ночью, и разглядеть мужчину как следует проводник не смог, хотя тот и показался ему подозрительным.

На рассвете близ станции Филимонова машинист применил экстренное торможение, заметив впереди на рельсах упавший телеграфный столб. Тогда-то, проверяя, не пострадал ли кто из пассажиров, проводник международного вагона и обнаружил убитую вами женщину…

Впервые за все время преступник поднял голову и взглянул следователю в лицо.

— Да, убитую вами, — повторил Махмудов. — Вот фотографии отпечатков ваших пальцев на стакане и бутылке из-под коньяка, которые были обнаружены в купе убитой. А это отпечатки ваших пальцев на дверной ручке купе. Как видите, они сохранились лучше. Знаете, почему? Потому что руки у вас были выпачканы в крови. В крови убитой вами женщины. Махмудов затянулся в последний раз и загасил окурок о пепельницу. Так обстоят ваши дела, «Вампир». Да, и еще один штрих, имеющий отношение к ограблению Кравчук-Калиновской. Вас в этот день видели на улице Кафанова. И знаете, кто видел? Я. Я вышел из четырнадцатого отделения милиции и сел в машину. А вы стояли на противоположной стороне улицы. Будете отрицать?

— Нет, — хрипло выдавил из себя преступник.

— Ну, вот и отлично. А теперь выкладывайте, к кому вы поехали в Келес.

КОЛЬЕ С БРИЛЛИАНТАМИ

Конец июня 1952 года выдался необычайно знойным. По улице «Правды Востока» вдоль длинного ряда расположенных под навесом магазинов шел гражданин, одетый не по сезону в серый шерстяной костюм и такого же цвета шляпу, через руку перекинут габардиновый макинтош. Элегантно одетая женщина средних лет окинула его удивленным взглядом, отметив про себя, что человек этот явно приезжий, по-видимому, откуда-то с севера, и невольно улыбнулась, глядя на его залитое потом лицо. Мужчина встретился с ней взглядом и смущенно улыбнулся в ответ.

— Извините, — обратился он к женщине, — не подскажете, где здесь «Золотоскупка»?

— На улице Карла Маркса, рядом с ювелирным магазином.

— А это далеко!

— Три минуты ходьбы. Сверните на улицу Кирова.

— Впрочем, я тоже иду в ту сторону, могу показать.

— Буду вам очень признателен, — облегченно вздохнул мужчина.

Они вышли из-под навеса и направились к улице Кирова.

— Издалека приехали? — поинтересовалась попутчица.

— Из Сибири, — Мужчина достал из кармана платок и промокнул им лоб. — Проездом.

— И куда, если не секрет.

— В Тахиаташ. Я инженер-строитель, получил новое назначение.

— В Тахиаташ? — разочарованно переспросила женщина.

— Да, — кивнул попутчик. — А что?

— Нет-нет ничего, — спохватилась она.

— Вам не доводилось бывать в тех краях?

— Не доводилось. Но, как бы вам объяснить…

— Глухомань, — понимающе усмехнулся инженер. — Нам с женой не привыкать. Такая уж у меня профессия.

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Жарко там, понимаете?

— Даже жарче, чем здесь?

— Намного жарче.

— Д-да… — Мужчина помолчал. — Вы меня насторожили. — Впрочем, может быть, и к лучшему, что все так сложилось.

И, перехватив недоуменный взгляд попутчицы, пояснил: — У жены вчера был приступ острого аппендицита. Ночью. Увезли на «скорой помощи» прямо из гостиницы. И сразу же оперировали. Представляете, если бы это случилось в поезде?

— Ужас какой! — всплеснула руками женщина. — Вам решительно повезло.

— Вот и я так думаю. — Мужчина отогнул рукав пиджака, взглянул на часы. — Повезло, конечно. Но теперь волей-неволей придется дней на десять задержаться в Ташкенте. А это — непредвиденные расходы. Вот и приходится идти в скупку.

— Я вас понимаю, — посочувствовала собеседница.

— Решил продать единственную нашу драгоценность. Семейная реликвия. Еще от прабабушки… Колье с бриллиантами.

Они пересекли Ленинградскую улицу. Незнакомец приостановился, опустил руку в боковой карман, извлек из него продолговатый футляр, обтянутый ярко-красным тисненым сафьяном, и открыл его…

Мириады лучей брызнули из футляра Женщина даже зажмурилась. Колье было великолепно.

— Какая прелесть! — воскликнул остановившийся рядом с ними полный мужчина, лет сорока пяти, одетый, как и полагается солидному местному жителю, в белый чесучовый костюм, легкие белые туфли и соломенную шляпу. В руке он держал коричневый со сверкавшими на солнце застежками портфель. Действительно великолепно… — не отрывая глаз от колье, вполголоса проговорила женщина.

— Надеюсь, в «Золотоскупке» возьмут… Деньги мне позарез нужны!.. — вздохнул инженер.

— Зачем же в «Золотоскупку»? — воскликнул подошедший. — Я его у вас куплю, если не возражаете. Просто грех упускать такую вещицу. Правда?

Последнее относилось к женщине. Та, продолжая любоваться драгоценностью, машинально кивнула.

— Господи, да что же это я? — спохватился вдруг он. — Простите мою бестактность, христа ради! Может быть, вы сами хотите его купить, а я… Вы уж меня не осуждайте, пожалуйста. Сам не пойму, что на меня нашло. Уж больно хорошее колье.

— Что? — женщина с трудом оторвала взгляд от раскрытого футляра. — Ну, разумеется, я куплю эту вещь. Только… Оно ведь, наверное, больших денег стоит, а у меня с собой…

Инженер страдальчески наморщил лоб.

— Вы думаете, я бы расстался с ним, не будь крайней нужды?

— Ради бога! — от избытка чувств женщина даже покраснела. — У меня и в мыслях не было торговаться. Уж если кто и понимает ваше положение, так это я, уверяю вас!

— Сколько вы хотите за колье? — деловито спросил мужчина в чесучовом костюме.

— Я даже не знаю, — смутился инженер.

— Как это не знаете? — оторопел тот. — Несете продавать вещь и не знаете, сколько она стоит?

— Представьте себе, — со вздохом кивнул инженер, закрывая футляр. — Во сколько оценят в магазине, за то и отдам.

— Ну это уже вообще ни в какие ворота! — возмутился чесучовый. — Вас же там надуют в два счета. Как миленького надуют! Нет, этого допускать нельзя! Вы берете колье?

Женщина беспомощно пожала плечами.

— Я ведь даже не знаю, сколько оно стоит.

— Значит, так, — прохожий взял инициативу в свои руки и перешел от слов к делу. — Тут неподалеку живет мой знакомый ювелир. Человек он опытный, объективный и абсолютно надежный, мы идем к нему, узнаем подлинную цену этого сокровища, и тогда уже будем разговаривать предметно. Согласны?

— Мне все равно, лишь бы побыстрее. — Инженер снова посмотрел на часы. — В больницу к жене ехать надо.

— Ну, вот и прекрасно! А теперь давайте знакомиться! Виктор Федорович Копытов, доцент политехнического института, — представился человек в чесучовом костюме протягивая руку даме, а затем владельцу драгоценности.

— Алла Сергеевна, — промямлила женщина.

— Аркадий Петрович, — назвал себя приезжий, пожал руку попутчице, доценту и опустил футляр в боковой карман.

Всю дорогу доцент, не умолкая, рассказывал приезжему о Ташкенте, его достопримечательностях, достоинствах его населения, перспективах развития. Приезжий удрученно молчал. Спутница поддакивала доценту, вначале робко, но постепенно все более оживляясь. Мысль о возможности завладеть чудесным колье, по-видимому, все больше и больше овладевала ею.

На улице Энгельса они вошли в ворота, на арке которых красовалась цифра 17. В большом дворе стояли одноэтажные дома, окруженные палисадниками. Через несколько десятков шагов навстречу им из глубины двора вышел пожилой человек в серых брюках, светлой рубашке с воротником «апаш», в пенснэ и легкой фуражке-капитанке.

— А мы к вам, Эммануил Яковлевич, — воскликнул доцент.

— Рад видеть вас, Виктор Федорович! Чем могу служить?

— У нас дело. Пожалуйста, зайдемте к вам.

— Не могу, дорогуша. Тороплюсь. — Он извлек из брючного часового кармана массивные золотые часы на толстой цепочке, щелкнул крышкой. — Но пару минут, пожалуй, могу уделить. Итак…

— Аркадий Петрович, дайте, пожалуйста, вещичку! — Доцент взял из рук инженера футляр, открыл его и протянул колье ювелиру.

Тот взглянул на украшение, извлек из кармана брюк лупу и стал внимательно его рассматривать. Все трое не сводили глаз с ювелира.

— Да это предмет, — негромко произнес ювелир.

— Цена, — хрипло выдавил доцент. — Сколько оно может стоить?

— Ну, все зависит от конъюнктуры. Во всяком случае двадцать тысяч я бы за него дал. — Ювелир полюбовался драгоценностью и протянул ее владельцу.

— Двадцать тысяч! — ошеломленно повторил доцент. — Вы не шутите?

— Молодой человек! — Ювелир поднялся и возмущенно щелкнул футляром лупы. — По-моему я вам ясно сказал — я тороплюсь. Шутить с вами не имею ни времени, ни желания.

Он взгляну на инженера и немного смягчился.

— Насколько я понимаю, эта вещь ваша?

— Да, — кивнул инженер.

— И вы хотите ее продать?

— Понимаете…

— Понимаю, понимаю. Стесненные материальные обстоятельства и все такое…

Инженер молча пожал плечами.

— Я вот, что я вам скажу. Приходите завтра часиков в пять, и я вам отсчитаю ровно столько, сколько назвал. Я живу в седьмой квартире. Видите вон тот особнячок? Так это уже там. А сегодня — увольте. Во-первых, спешу. Во-вторых, не имею привычки держать дома такие суммы.

— Нет, вы, конечно, можете обратиться в скупку. Но я сильно сомневаюсь, что они предложат вам столько же. У них там, знаете ли, свои критерии, другой подход к делу. Хотя, вам, конечно, виднее. Будьте здоровы. Адью, мадам. Мне пора.

Ювелир прикоснулся пальцами к козырьку фуражки и, подчеркнуто игнорируя доцента, пошел к воротам.

— Послушайте, — взволнованно заговорил доцент, когда ювелир скрылся из виду. — Эммануил Яковлевич — человек, разумеется, компетентный и порядочный. Но, согласитесь, ювелир есть ювелир. Кто знает, что у него на уме? Я бы на вашем месте рисковать не стал, Аркадий Петрович. Понимаете, что я имею в виду?

— Честно говоря, нет, — признался приезжий. — Что вы хотите сказать?

— Ради бога, поймите меня правильно. Вам срочно нужны деньги, так?

— Так, — нехотя кивнул инженер.

— И чем скорее вы их получите, тем лучше, верно?

— Ну да же, да! — инженер явно начинал терять терпение.

— Еще раз прошу, поймите меня правильно. Эммануил Яковлевич оценил колье в двадцать тысяч и намекнул, что в скупке вам столько не дадут.

— Чего вы от меня хотите? — не выдержал инженер. — Мне в больницу надо, я спешу…

— Продайте колье нам! — выпалил доцент.

— Вам?! — вытаращился инженер, но тут же устало махнул рукой. — А впрочем, какая уже разница! Берите вы, раз вам этого хочется.

— Но, разумеется, не за двадцать тысяч, — поспешно вставил доцент. — Столько я вам дать не могу.

— А сколько можете? — Увлеченные разговором, оба, казалось, забыли о даме. Та же внимательно следила за развивающимися событиями, нервно прикусив верхнюю губу.

— Ну, скажем, десять тысяч? — осторожно предложил доцент.

— Вы что же, за круглого идиота меня принимаете? — оскорбился инженер. — Или на моем бедственном положении сыграть решили?

— Боже упаси! — всплеснул руками доцент. — Ни то, ни другое! Просто я подумал…

— Меня не интересует, что вы подумали. — Инженер тяжело, с надрывом выдохнул и вытер лицо носовым платком. — Я вас раскусил, дорогой товарищ. Насквозь вижу. Нет уж, увольте. Пойду в скупку. Сколько дадут, за то и отдам. Все лучше, чем с аферистом связываться!

Инженер повернулся к доценту спиной и зашагал к воротам.

— Вот так, — апеллировал доцент к даме. — Хочешь человеку добра, а он… Да вам и половины этой суммы не дадут, глупец!

Инженер продолжал удаляться, словно не слыша.

— Аферист, видите ли! — продолжал возмущаться доцент. — Да настоящие аферисты, если хотите знать, в скупке сидят! Идите-идите! Они вам покажут кузькину мать! Вспомните обо мне, да поздно будет!

— Видели фрукта? — обращался он к женщине, но та решительно отмела его в сторону и засеменила вслед за инженером.

Доцент несколько секунд смотрел ей в спину, потом смачно сплюнул и выругался.

— Подумаешь, порядочная нашлась! Чтоб вам подавиться этим колье обоим!

— Хам! — не оборачиваясь крикнула женщина. — Прощелыга!

Инженера она догнала уже на перекрестке. Он стоял, растерянно оглядываясь по сторонам. Увидев женщину, нахмурился и машинально прижал руку к карману.

— Аркадий Петрович! — Она с трудом переводила дыхание.

— Я вас слушаю, — холодно отозвался инженер.

— Кошмар какой-то. — Она провела рукой по лицу, словно отгоняя наваждение. — Низость, подлость… А еще доцент!

— Доцент! — У инженера презрительно скривились губы. — Обыкновенный проходимец.

— Вы правы. — Женщина кое-как отдышалась. — Мне так неудобно перед вами.

— Вы-то тут причем?

— Спасибо. — Она с благодарностью взглянула ему в глаза.

— Не за что, — буркнул инженер, отводя взгляд. — Скажите лучше, в какую мне сторону идти. Я что-то совсем запутался. Где здесь скупка?

— Не мудрено! — улыбнулась женщина. — И не надо на меня так смотреть.

Она щелкнула замком сумочки.

— Вот мой паспорт.

— Это еще зачем? — У инженера брови полезли кверху.

— Взгляните. Фотография, год рождения. Я это или не я?

— Ну, допустим, вы, — инженер перевел взгляд с женщины на фотографию. — И что из этого следует?

— Вот отметка о регистрации брака, прописка…

— Зачем вы мне все это показываете?

— Я живу тут неподалеку.

— Да мне-то что до всего этого?!

— Пойдемте ко мне, Аркадий Петрович. — Женщина кокетливо улыбнулась. — Не беспокойтесь: муж в командировке. Я дома одна.

— Вы с ума сошли! Зачем?

Она взяла его за руку, потянула за собой.

— Я вам все объясню по дороге. Пойдемте. Некоторое время он испытующе смотрел на женщину, стараясь понять, чего она хочет. Потом покачал головой.

— Поймите вы наконец. Я тороплюсь к жене в больницу. Неужели это так трудно понять? Ни на что другое у меня просто нет времени. Говорите, что вам надо, и я пойду.

— Хорошо. — Женщина вздохнула и спрятала паспорт в сумочку. — Я решила купить у вас колье. За двадцать тысяч. Не стану скрывать, всей этой суммы у меня сейчас нет. Тысячи три наличными и еще десять тысяч облигациями трехпроцентного займа. Если вы мне верите, идемте ко мне, и я вам заплачу то, что у меня есть. А оставшиеся семь тысяч рублей я до завтра постараюсь занять у знакомых. Ну, до послезавтра, в крайнем случае… Я очень прошу вас, Аркадий Петрович! Ну какая вам разница получить все деньги сразу или по частям в два дня? А у меня будет колье… Память о нашем знакомстве, о вас…

Казалось, инженер колеблется.

— Умоляю вас, Аркадий Петрович! Соглашайтесь…

— Ладно, — глухо проговорил инженер и глубоко вздохнул. — Будь они прокляты, эти деньги. Кто их только выдумал!

— Ну вот и прекрасно! — обрадовалась женщина. — Пойдемте.

Дома Алла Сергеевна отсчитала продолжавшему угрюмо хмуриться инженеру обещанную сумму деньгами и облигациями. Тот, не пересчитывая, рассовал деньги и облигации по карманам пиджака, со вздохом раскрыл футляр, достал из него колье и, полюбовавшись им несколько секунд, опустил в подставленную хозяйкой ладонь. У женщины алчно сверкали глаза, но она старалась казаться спокойной.

— Понимаю ваше состояние, Аркадий Петрович. — Поверьте, колье попало в хорошие руки.

Инженер сокрушенно кивнул, поднялся и взял макинтош со спинки стула.

— Пойду.

— Постойте! — Женщину вдруг осенило. — Одну минуточку!

Она выбежала в соседнюю комнату и вскоре возвратилась, неся что-то в сомкнутых ладонях.

— Угадайте, что здесь?

Инженер недоуменно пожал плечами.

— Сюрприз! — улыбнулась женщина и раскрыла ладони. — Это вам на память, Аркадий Петрович.

У инженера изумленно раскрылись глаза. На ладони хозяйки лежали золотые карманные часы.

— Берите-берите, — кивнула хозяйка. — Тоже старинная вещь. И красивая, правда?

— Удобно ли? — смутился инженер.

— Конечно, удобно. Муж ими все равно не пользуется. Носите на здоровье. А за остальными деньгами приходите завтра часам к шести.

— Спасибо.

Инженер взял часы, открыл крышку над циферблатом.

Часы мелодично пробили четверть пятого.

— Такой подарок! — растроганно произнес инженер. — Знаете что, Алла Сергеевна, я, пожалуй, не приду завтра.

— Приходите послезавтра.

— Я вообще не приду. Не надо мне больше никаких денег. Вы меня и так выручили. Да еще такой подарок преподнесли. Нет уж, увольте. Если захотите увидеться, — милости прошу: гостиница Пушкинская, тридцать четвертый номер.

А теперь, извините, пойду. Рад был с вами познакомиться.

Он широко улыбнулся, поцеловал даме ручку и поспешно зашагал к выходу. Уже от самой двери обернулся и послал хозяйке воздушный поцелуй.

«Странный народ эти мужчины, — озадаченно размышляла Алла Сергеевна, оставшись одна. — Только что горевал, хмурился и вдруг — воздушный поцелуй! Непостижимо».

Она покачала головой и, подойдя к трюмо, стала примерять колье, испытывая то ли смутное беспокойство, то ли угрызения совести. Впрочем, тогда она этому значения не придала.

Оставшаяся часть дня была потрачена на визиты к знакомым. Поразмыслив над поведением инженера, Алла Сергеевна пришла к выводу, что с ним случилось что-то вроде припадка на почве нервного переутомления, и что успокоившись, он наверняка горько пожалеет о своем отказе от оставшейся части денег и явится, чтобы получить долг.

Будучи по натуре женщиной деловой и решительной, она, не откладывая в долгий ящик, поехала к знакомым и уже в девятом часу вечера возвратилась домой, имея при себе всю недостающую сумму.

Ночь Алла Сергеевна провела беспокойно. Ей снился ювелир, настойчиво разглядывающий ее сквозь чудовищно гипертрофированную лупу; супруга Аркадия Петровича, облаченная в черную амазонку, и наконец- сам доцент в напяленном задом наперед макинтоше, скалящий желтые, крупные, как у лошади, зубы и препротивно ими скрежещущий.

Алла Сергеевна пробудилась в холодном поту и еще некоторое время продолжала оставаться в постели, тщетно пытаясь унять отчаянно колотившееся сердце. Потом накапала себе валерьянки и распахнула окно. Снаружи, в тишине рождающегося дня скрежетали, заливались звонками на кольце городские трамваи…

Женщина неробкого десятка, Алла Сергеевна не питала пристрастия к суевериям. Вещие сны ее тоже не волновали. Что же до дурных примет, то она их просто-напросто игнорировала. Но кошмары, которые она испытала этой ночью… При одной мысли о них она зябко передернула плечами.

Что-то тут было не так, но вот что именно, — она не могла понять. И опять, как накануне, накатило откуда-то тревожное ощущение не то вины, не то непоправимой ошибки.

Наскоро умывшись, Алла Сергеевна достала из футляра колье и невольно залюбовалась им. Бриллианты сверкали и переливались в лучах солнца. С колье все было в порядке, но тревожное чувство не проходило.

Женщина спрятала покупку в сумочку, достала из шифоньера принесенные вечером деньги и тщательно их пересчитала. Как и следовало ожидать, деньги были в целости и сохранности. Мучительно теряясь в догадках, Алла Сергеевна надела нарядное выходное платье, привела в порядок лицо и подсела к телефону.

Узнать номер гостиницы не составило труда, но, уже набирая его, она вдруг спохватилась, что не знает фамилии инженера. Открытие не столько насторожило ее, сколько раздосадовало.

— Неважно, — решила она про себя, — номер, в котором остановились Аркадий Петрович с супругой, — известен, а фамилию она в конце концов могла и забыть. Однако последовавший затем разговор с дежурным администратором гостиницы поверг ее в недоумение.

— В тридцать четвертом? — переспросил женский голос. — Ошибаетесь, гражданка. Не проживают и проживать не могут.

Как не могут? — не поняла Алла Сергеевна.

— А никак. Это одиночный номер.

— Но ведь кто-то же в нем живет? — спросила Алла Сергеевна, не веря собственным ушам.

— Никто не живет, — злорадно отпарировала дежурная. — Номер ремонтируется.

— Простите, я, наверное, что-то перепутала, — холодея от предчувствия надвигающейся беды, пролепетала Алла Сергеевна. — Может быть, в другом номере?.. Муж с женой… Аркадий Петрович… Инженер… Проездом в Тахиаташ… Из Сибири… Жену позавчера на скорой в больницу увезли…

— В больницу, говорите? — Голос дежурной немного подобрел. — Подождите, сейчас проверю. Не вешайте трубку…

«Что я, собственно, о нем знаю? — с ужасом спросила она себя, продолжая машинально прижимать к уху повлажневшую от пота телефонную трубку. — Инженер из Сибири… Сибирь велика… Ни город неизвестен, ни организация, в которой он работает… Фамилию и ту не спросила!..»

— Нет, гражданка, — снова послышался голос дежурной. — Никого от нас в больницу не увозили. И супружеских пар среди проживающих нет. Половина гостиницы на ремонте. А в другой половине спортсмены живут. Школьники. На спартакиаду приехали.

Это было как гром с ясного неба.

Двадцать минут спустя Алла Сергеевна была в гостинице и, собственноручно перелистав книгу регистрации, воочию убедилась, что ни инженер, ни его супруга в гостинице не останавливались.

Все еще не теряя надежды, она уговорила дежурную обзвонить городские гостиницы. Это заняло полчаса, но ничего утешительного не принесло.

Еще два часа она потеряла на станции скорой помощи. За последние четыре дня было несколько десятков вызовов по поводу аппендицита, но в гостиницы ни одна из машин скорой помощи не выезжала.

…Во дворе дома № 17 по улице Энгельса седьмой квартиры не существовало, и изнывающие от жары мужчины и женщины морщили лбы, разводили руками и в один голос утверждали, что не знают никакого Эммануила Яковлевича, а ювелиры в их дворе не живут и никогда не жили.

В состоянии, близком к обморочному, Алла Сергеевна отправилась на улицу Карла Маркса и, на ходу доставая из сумочки футляр, вошла в «Золотоскупку».

Пожилой приемщик в белой рубашке с закатанными рукавами удивленно взглянул на нее сквозь стекла массивных роговых очков.

— Прекрасная вещица. Чехословацкое изделие. Третий день как поступило в продажу. Хотите приобрести еще одно? Пройдите в отдел. По-моему, пока еще есть.

…На зеленом бархате витрины они выглядели еще эффектнее — близнецы приобретенного ею накануне колье. И рядом на ценнике значилась их подлинная стоимость: двадцать шесть рублей сорок копеек.

— Знакомьтесь, — не поднимаясь, Булатов указал на сидевшую у приставного стола заплаканную женщину. — Филиппова Алла Сергеевна, начальник планового отдела Узбекболяшу.

Женщина сидела, низко опустив голову, то и дело прикладывая к покрасневшим глазам носовой платочек.

— Как вы уже, наверное, догадались, гражданка Филиппова — пострадавшая. Я вас пригласил, чтобы вы ее послушали, а уж потом посоветуемся, как и что делать. Прошу вас, Алла Сергеевна.

Приглашенных было шестеро: майор Рыбников, капитан Литвинов, оперативные работники Рощин, Аверин, Хайдаров и Юсупов. Все шестеро внимательно разглядывали пострадавшую. Женщина всхлипнула.

— Успокойтесь, пожалуйста. И повторите товарищам то, что вы мне рассказали.

Филиппова горестно выдохнула и начала свое грустное повествование, но Булатов ее уже почти не слушал. Делая вид, что изучает лежащие перед ним бумаги, он незаметно наблюдал за своими сослуживцами. Ребята были один к одному: отличные сыщики, светлые головы, честные, мужественные, преданные своему делу. Такими работниками можно было гордиться. И в том, что именно они прижились в уголовном розыске, самоотверженно несли свою нелегкую службу, — была и его, Булатова, заслуга.

Он отлично знал каждого, внимательно следил за их работой, был в курсе личных и семейных дел. Деликатно, неназойливо, без нажима поправлял, если они ошибались, всячески поощрял инициативу.

Подбирая людей в аппарат Уголовного розыска республики, Булатов предъявлял к ним высочайшие требования. Лишь немногие очень опытные оперработники проходили булатовское «чистилище». Но и это было еще не все. Каждый работник республиканского аппарата угро по твердому убеждению Булатова должен был обладать хотя бы одной способностью. Только лично убедившись в этом, феноменальной Булатов соглашался зачислить его в штат.

И теперь, незаметно наблюдая за своими питомцами, Булатов мысленно отмечал про себя: этот непревзойденный стрелок из пистолета, у этого молниеносная реакция, этот силен, как слон, и виртуозно владеет приемами самбо, этот феноменально запоминает лица, у этого нюх, которому любая ищейка позавидует, этот видит в темноте, как днем, а у этого интуиция развита так, что чуть ли не мысли читает.

Взять хотя бы Рощина. Достаточно ему раз услышать словесный портрет преступника, и он безошибочно опознает его среди тысяч людей. Однажды, собираясь в подмосковный санаторий «Кратово», куда его направили подлечиться после крупозного воспаления легких, Рощин познакомился с поступившим словесным портретом объявленного в розыске особо опасного преступника. Фотография была выслана по почте, и Рощин ее не дождался: скорым поездом уехал вместе с женой в Москву.

В Оренбурге в соседнее купе села какая-то пара. Мужчина до самой Москвы из купе не показывался, разве что глубокой ночью, когда все уже спали. Рощину это показалось странным, и уже в Москве, на Казанском вокзале, он-таки разглядел попутчика. Разглядел и тотчас узнал по словесному портрету. Ну, а дальше действовал, сообразуясь с обстановкой: жену отправил в «Кратово», а сам, прихватив «авоську», направился вслед за преступником, Приобрел в магазинчике на перроне пару пачек печенья, колбасу, батон, бутылку кефира и с видом заправского дачника сел в тот же вагон электрички, что и преступник со спутницей. В Малаховке вышел вместе с ними и без особого труда проследил их до Второй Лесной улицы, где они вошли в дом № 36…

Сорок минут спустя вызванная по телефону оперативная группа задержала преступника. У него были изъяты два пистолета, драгоценности и крупная сумма денег.

Или Хайдаров…

Телефонный звонок прервал размышления Булатова. Вызывал заместитель министра. «Как раз кстати, — с удовлетворением подумал Булатов. — Решу вопрос о командировании ребят на розыск».

Он извинился перед присутствующими и покинул свой кабинет. Возвратился Булатов минут через сорок, когда беседа уже закончилась. В ответ на умоляющий взгляд Филипповой улыбнулся и пожал плечами.

— Будем стараться. А вам впредь урок, Алла Сергеевна. Вы меня поняли?

— Да, — кивнула Филиппова. — Вы правы. На всю жизнь урок.

— Не отчаивайтесь. — Булатов проводил ее до дверей и пожал руку. — Сделаем все, что в наших силах.

Он подождал пока закроется дверь за Филипповой, и прошел на свое место.

— Итак, продолжим. Сначала новости: поступило еще два заявления об аналогичном мошенничестве. Судя по деталям, орудует все та же троица. Вчера некоей Симоновой за шесть тысяч рублей всучили латунное колечко с «алмазом» из чистопробного стекла. Сегодня утром некто Яковлева приобрела «по случаю» на вокзале «бриллиантовые» сережки за пять с половиной тысяч. На вокзале, подчеркиваю.

Пострадавшая утверждает, что перед тем, как предложить ей серьги, аферист приобрел в кассе железнодорожный билет. Разумеется, это еще ничего не значит, но… — он сделал, паузу и обвел взглядом оперативников, — что-то мне подсказывает, что преступники покинули город. Одним словом, командировочные вам уже выписаны, товарищи. Аверин едет в Самарканд, Хайдаров и Юсупов — в Бухару и Каган, Рощин — в Коканд. Коллеги на местах о вашем приезде оповещены. Зайдите к майору Герасимову — он записал приметы преступников со слов заявительниц, — и в путь. Есть вопросы?

В Коканд поезд пришел на рассвете. Поеживаясь от утренней свежести, Рощин ступил на перрон и тотчас увидел начальника уголовного розыска города. С Пименовым ему доводилось встречаться раньше, и теперь, обмениваясь рукопожатием, тот дружески подмигнул:

— Выспался? Голодный, небось. Едем завтракать.

— С этим успеется. Поехали в горотдел.

— С корабля на бал?

— С корабля на бал, — улыбнулся Рощин.

Выслушав обстоятельную информацию Рощина, Пименов одобрительно кивнул.

— Все верно, пожалуй. В столице этим молодчикам задерживаться не резон. Да и здесь тоже. Денек-другой — и дальше махнут.

— Так что давай прикинем, где они развернуться могут.

Разложив перед собой карту города, они детально обсудили план действий и точки наиболее вероятного появления разыскиваемых преступников. Это были привокзальная площадь и прилегающие к ней улицы, район гостиницы, рестораны у близлежащего сквера, парк и торговые точки у старой крепости, универмаг, городской рынок.

Затем вместе с дежурным по городу лейтенантом Тилляевым наметили оперативные группы, срочно вызвали оперработников и инспекторов службы и провели подробный инструктаж. Предупрежденные заранее члены оперативных групп пришли в штатской одежде.

Последним перед собравшимися выступил Пименов.

— Договоримся так, товарищи. Каждая группа действует по собственной инициативе, исходя из сложившейся ситуации. Но одно условие остается непременным: не выдавать себя до самой последней минуты. Задержание преступников производить только в тот момент, когда они будут все вместе обрабатывать «жертву». Ясно? Вопросы есть? Нет вопросов. Тогда расходимся по местам.

…Почему он выбрал именно привокзальную площадь, Рощин ни тогда, ни потом объяснить не мог. «Интуиция, — смущенно улыбался он. — Шестое чувство, что ли…»

Но так или иначе, первыми, кого он увидел, войдя в сквер неподалеку от вокзала вдвоем с оперуполномоченным Алимовым, была троица «гастролеров». Сидя на скамейке, полускрытой кустами шиповника, они, по-видимому, тоже обговаривали план предстоящей аферы. Оставаясь на почтительном расстоянии, Рощин незаметно пригляделся к троице. Приметы совпадали, хотя одежду любители легкой наживы успели переменить. «Продавец», правда, держал в руках все тот же макинтош, но вместо шляпы на нем была черная кепка. Костюм тоже был другой: спортивного покроя, из темного шевиота. На голове «доцента» красовалась черно-белая ферганская тюбетейка. На тюбетейку же, но только ковровую, сменил свою капитанку и «ювелир».

Вполголоса, не привлекая к себе ничьего внимания, Рощин объяснил Алимову «кто есть кто» в троице, шепчущейся на скамейке. Сам он при этом рассеянно посматривал по сторонам и даже улыбался проходившим мимо девушкам в цветастых национальных платьях.

— Ты остаешься здесь, — приказал Рощин своему напарнику и помахал вслед недоуменно переглянувшимся девушкам. — Не упускай «ювелира» из вида. Скорее всего он никуда отсюда не уйдет, пока «коллеги» не приведут очередного ротозея. Ну, а если все-таки покинет сквер, незаметно следуй за ним. Так или иначе они должны где-то встретиться. Тут-то мы их и накроем. До встречи.

И он неторопливо зашагал к выходу из газетного скверика. Остановился у только открывшегося киоска на площади. Не выпуская из поля зрения ворота, купил несколько свежих газет. Присел на скамью возле автобусной остановки и стал их просматривать.

Первым сквер покинул «продавец». Прошелся фланирующей походкой по улице, остановился, рассеянно оглядываясь, возле старинного особняка.

«Доцент» не заставил себя ждать: то и дело заслоняемая прохожими черно-белая тюбетейка выплыла из ворот сквера, двинулась вдоль ограды и уже совсем было исчезла из виду, так что Рощин поспешно поднялся со скамейки, чтобы пойти следом, но тут тюбетейка опять замаячила в толпе спешивших на работу людей, и вскоре «доцент» собственной персоной остановился возле киоска, искоса наблюдая за противоположной стороной улицы, где «продавец» выискивал очередную жертву.

Следя за «доцентом», Рощин не заметил, как вышел из сквера «ювелир».

— У вас случайно не найдется спичек? — прозвучал за спиной голос Алимова. Рощин оглянулся:

— Не курю.

— Извините.

Алимов кивнул и, как ни в чем ни бывало, зашагал по тротуару. Только теперь Рощин разглядел в спину удаляющегося «ювелира».

Пока все шло по задуманному плану. Рощин перевел взгляд на «доцента». Тот продолжал следить за действиями своего «компаньона», и по тому, как напряглось вдруг его лицо, Рощин понял: «дичь» клюнула.

«Доцент» как-то по-собачьи дернулся всем телом и торопливо пересек улицу. Следуя за ним взглядом, Рощин увидел «продавца». Стоя возле все того же особняка, «продавец» разговаривал с молоденькой миловидной женщиной. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака какой-то предмет и протянул собеседнице. Тут к ним присоединился «доцент», а еще через несколько минут все трое зашагали по улице в том направлении, где скрылись «ювелир» и Алимов.

Рощин, не спеша, пересек улицу и зашагал следом.

Квартала через три объявился Алимов, безмятежно любующийся выставленными на витрине галантерейного магазина товарами. «Продавец», «доцент» и их будущая жертва проследовали мимо и свернули во двор.

Алимов с Рощиным вошли туда же и застали всю троицу врасплох: ювелир-самозванец разглядывал в лупу перстень, а его «коллеги» и покупательница уставились на него, не обращая внимания ни на что другое.

— Платина! — изрек наконец «ювелир». — И бриллиант. Могу предложить семь с половиной тысяч, но только завтра. Дома наличность не держу, а сберкасса сегодня закрыта. Договорились?

— Договорились-договорились! — заверил Рощин, цепко беря «ювелира» за локоть. — И без глупостей. Двор окружен.

Теперь, когда Булатов помог мне воскресить в памяти события «давно минувших дней», многое в моей будущей книге виделось в ином свете. Я понял, что над рукописью еще предстоит поработать, но книга в общем сложилась.

— Правда же, иногда бывает полезно пройтись даже с таким старым ворчуном, как я? — Булатов лукаво улыбнулся.

— Правда, — согласился я. — Все становится на свои места. Но, Борис Ильич, осталась еще одна новелла.

— Это какая же? — спросил Булатов.

УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ФУРКАТА

Золотистым октябрьским утром женщина, развешивавшая белье в уютном дворике коммунального дома по улице Фурката, окликнула проходившую мимо с эмалированным бидоном соседку.

— Зухра-апа!

Соседка была глуховата и откликнулась только с третьего раза.

— Вы меня, Маша?

— Вас, Зухра-апа, кого же еще!

— Что?

Старуха поставила зачем-то бидон на землю и направилась к женщине.

— Доброе утро, Зухра-апа.

— За молоком иду, да.

Женщина досадливо поморщилась, явно жалея, что затеяла разговор, но Зухра-апа была уже рядом и волей-неволей пришлось продолжать.

— Соседку вашу что-то не видать.

На этот раз старуха услышала, да и не мудрено: женщина почти кричала. В верхнем этаже угловой квартиры распахнулось окно и мелькнула заспанная женская физиономия. Дом был двухэтажный, каркасный. Вдоль всего этажа тянулась галерея, на которую выходили двери и окна квартир. На галерею вела скрипучая дощатая лестница. Жилица крайней квартиры вышла на галерею, запахивая полы ситцевого халатика.

— Логинову-то не видать, говорите? — переспросила Зухра-апа. — Вторые сутки не показывается. Может, уехала куда.

— Вряд ли, — усомнилась Маша. — Она бы у меня ключ оставила. Дочка к ней собиралась приехать из Таджикистана.

— Приехала! — оживилась Зухра-апа. — Позавчера еще приехала. С мужем. Вы разве не знали?

— Странно, — с сомнением покачала головой собеседница. — Такая общительная, разговорчивая, а тут дочь приехала, — и никому ни гу-гу.

— Может, они вместе уехали? — предположила Зухра-апа.

— Да никуда они не уезжали! — вмешалась в разговор женщина с галереи. — Замка-то на дверях нет. И щеколда не задвинута.

— Ну тогда, значит, дома они, — успокоилась Зухра-апа, направляясь к бидону. — Пойду, а то как бы молоко не прозевать.

Маша кончила развешивать белье, взяла таз и пошла к дому.

— Маш! — окликнула ее женщина сверху. — А ведь ты верно давеча сказала. — Странно это все.

— Ну! — оживилась Маша. — Второй день человек носу из дому не кажет, а мы тут догадки строим.

— А чего делать-то?

— Ты бы хоть в дверь торкнулась. Может, заболела Логинова, помочь чем нужно. Соседка называется.

— Так ведь у нее дочь там, зять. Все трое заболели?

— Тем более подозрительно.

— А что, может, правда постучать? — заколебалась соседка.

— Конечно, постучи.

— Идем, Маша, вместе постучим. Неудобно одной.

Дверь оказалась запертой изнутри. На стук никто не ответил. Не на шутку встревоженные женщины позвонили в милицию. А еще час спустя представители опергруппы в присутствии понятых взломали дверь.

Старший оперуполномоченный Матясов в который раз перечитал документы по делу, отложил в сторону папку и задумался.

Картина вырисовывалась следующая: в запертой изнутри квартире были обнаружены трупы Логиновой С. И., ее дочери Щукиной Р. В. и зятя Щукина В. Г. — старшего лейтенанта пограничных войск. Все трое были убиты выстрелами в голову. Как показала экспертиза, убийца пользовался пистолетом «ТТ», что подтверждалось тремя обнаруженными в комнате гильзами и пулей, которую удалось извлечь из стены.

О присутствии в комнате четвертого человека, который, по-видимому, и был убийцей, говорил тот факт, что трое убитых лежали на постельных принадлежностях, расстеленных на полу, а на диване были также постелены простыни и лежала подушка. И уже никаких сомнений в правильности этой версии не оставляла неприбранная со стола посуда: четыре тарелки, четыре вилки, недопитая бутылка водки и два стакана.

В комнате царил беспорядок, валялись выброшенные из шкафа и двух чемоданов вещи. Преступник явно что-то искал…

Матясов достал из пачки сигарету и машинально стал разминать ее, катая пальцами по столу.

…Опрос соседей на предмет установления личности убийцы ничего не дал. Никто из них не видел, как он вошел в квартиру Логиновой. По всей вероятности, человек этот был знаком с убитыми: иначе с какой стати оставлять ночевать? Зацепка, казалось бы…

Матясов усмехнулся и покачал головой. Именно «казалось бы». Попробуй-ка установи круг знакомств людей, которых нет в живых!

Но сейчас его интересовала даже не сама личность убийцы, а то, как он выбрался из квартиры: дверь комнаты была заперта изнутри, единственное окно — тоже.

В том, что преступник не был профессионалом, Матясов почти не сомневался. Об этом свидетельствовали оставленные на месте преступления гильзы, множество отпечатков пальцев на дверцах шкафа, чемоданах и других предметах. И тем загадочнее было его необъяснимое исчезновение из комнаты.

Так и не придя ни к какому выводу, Матясов отправился на улицу Фурката, чтобы еще раз осмотреть место происшествия. Здесь ему повезло: осматривая обратную сторону дома, в котором было совершено преступление, Матясов обратил внимание на валявшуюся в арыке совершенно целую на вид гладильную доску. Матясов достал ее из арыка и, прислонив к стене соседнего дома, принялся разглядывать, ища дефект, из-за которого доска была выброшена.

За этим занятием застала его словоохотливая Зухра-апа.

— Трудишься, сынок? — на память старуха не жаловалась, и Матясов запомнился ей по беседе, которая состоялась у них двумя днями раньше.

— Тружусь, — буркнул оперуполномоченный, продолжая изучать доску.

— Как? — переспросила старуха. — Громче говори, сынок. Я слышу плохо.

— Это, случайно, не вы бросили? — рявкнул Матясов.

— Аллах с тобой! — всплеснула руками Зухра-апа. — Такое добро я бы ни за что не выкинула.

— А вот кто-то бросил.

— Надо же! Постой-постой, а где ты ее нашел?

— Вот тут, в арыке.

— В арыке, говоришь? — Зухра-апа внимательно присмотрелась к доске.

— В арыке. — Матясов уже не знал, как избавиться от старухи. — Мало ли что по арыкам валяется.

— Ну, не скажи, сынок. — Старуха повертела доску, подобрала с земли щепку и соскребла грязь с верхней части доски. — А ведь я знаю, чья это доска.

— Чья? — без особого интереса, недоверчиво спросил оперуполномоченный.

— Логиновская, вот чья.

— Что? — не поверил собственным ушам Матясов.

— Логиновская доска. Я ее брала как-то у Софьи Ивановны попользоваться, да утюгом и прожгла немножечко. Вот тут, видишь?

— Вы не ошибаетесь? — тихим от волнения голосом спросил Матясов.

— Что?

— Точно логиновская?!

— Точно, — кивнула старуха.

Следующие два часа Матясов трудился, не покладая рук. Опросил для верности соседей, убедился, что гладильная доска действительно принадлежала покойной. Побывал в квартире. Открыв окно, долго изучал находившийся в метре от подоконника дувал соседнего двора. Потом примерил доску между подоконником и дувалом. Доска ложилась как раз. Прошел в соседний двор и тщательно обследовал грунт вдоль дувана. Вернулся в дом. По доске перебрался из комнаты на дувал. Внимательно осмотрел открывающуюся наружу створку окна. Удовлетворенно хмыкнул, обнаружив на внешней поверхности стекла припорошенные пылью и потому особенно отчетливые отпечатки пальцев.

Приподнял легко двигающуюся задвижку и с силой захлопнул створку окна. К общему изумлению наблюдавших за его действиями соседок снова появился с улицы, вошел в квартиру. Окно, как он и ожидал, оказалось запертым.

Заметно повеселевший Матясов, насвистывая, сбежал по ступеням, вышел на улицу и по телефону-автомату попросил прислать эксперта.

На оперативном совещании у начальника уголовного розыска города подполковника Юркова сообщение Матясова было заслушано с большим вниманием. К этому времени он успел побывать в пограничной части, где еще недавно служил лейтенант Щукин. Был он здесь на отличном счету, — образцовый офицер, пользовавшийся уважением у начальства и подчиненных. Кроме того, что лейтенант Щукин с женой отбыл в очередной отпуск в Ташкент, и затем в Москву, на заставе ничего не знали. Зато удалось выяснить, что незадолго до отпуска Щукин ездил в командировку в Ташкент, а, возвратившись, подарил жене золотые часики марки «Заря».

— Это имеет прямое отношение к делу? — спросил Юрков.

— Думаю, да, товарищ подполковник, — ответил Матясов. — В сумочке покойной Щукиной был обнаружен паспорт к золотым часам марки «Заря», приобретенным в ювелирном магазине на улице Карла Маркса в Ташкенте. Дата приобретения часов и командировки лейтенанта Щукина в Ташкент совпадают.

— Так, — одобрительно кивнул Юрков. — Продолжайте, пожалуйста.

— Мне удалось выяснить, что к Щукину на заставу дважды приезжал его бывший товарищ по училищу. Со слов жены Щукина их бывшая соседка сообщила, что зовут приезжавшего Виктор Петрович и что работает он в школе служебного собаководства.

— Вы попытались установить его личность? — спросил Юрков.

— Да, — кивнул Матясов. — В школе служебного собаководства в Нижне-Чирчикском районе работает инструктором некто Авакумов Виктор Петрович. За последнее время он дважды выезжал в командировку в Таджикистан. Далее: Авакумов действительно учился в погранучилище одновременно со Щукиным, но был отчислен.

— За что?

— За воровство.

— Так-так.

— В день убийства, — продолжал Матясов, — Авакумов находился в Ташкенте.

— Это точно установлено?

— Да, товарищ подполковник. Авакумов приезжал по служебным делам в секцию собаководства спортобщества «Динамо».

— И что же?

— Дела в секции Авакумов закончил рано, но в Солдатское вернулся лишь на следующий день.

— В школе служебного собаководства имеется оружие?

— Да. И в том числе пистолеты «ТТ». Авакумов имеет к нему практически бесконтрольный доступ.

— У вас все?

— Еще одна деталь, товарищ подполковник. После возвращения из Ташкента Авакумов подарил своей жене золотые часы марки «Заря».

— Откуда вам это известно?

— Я побывал в Солдатском. Беседовал с руководителями школы, с соседями Авакумовых.

— Ваши предложения?

— Считаю, товарищ подполковник, что Авакумова следует взять под арест.

— Ну что ж, — Юрков помолчал, взвешивая в уме «за» и «против». — Пожалуй, я с вами согласен.

В тот же день руководство спортивного общества «Динамо» вызвало Авакумова в Ташкент. Здесь он был задержан и доставлен в уголовный розыск.

Приглашенная на беседу супруга Авакумова подтвердила, что золотые часы «Заря» подарены ей мужем несколько дней назад, после его возвращения из Ташкента.

Номер на механизме часов полностью совпадал с тем, который был обозначен в паспорте, найденном в сумочке убитой Щукиной.

Поначалу Авакумов категорически отрицал свою причастность к убийству на улице Фурката, но под тяжестью неопровержимых улик вынужден был сознаться во всем. Выяснилось следующее. В день приезда супругов в Ташкент Авакумов случайно встретился с ними на вокзале. Однокашники решили, не откладывая, отметить встречу в привокзальном ресторане. И, когда подошло время рассчитываться с официанткой, заспорили, кому платить по счету. Щукин, решительно отметая возражения Авакумова, заявил, что платить будет он, потому как недавно выиграл по облигации, и теперь у него денег куры не клюют. В качестве подтверждения ткнул пальцем в золотые часы на руке жены:

— Подарок с выигрыша. А теперь в отпуск покатим, в Москву.

При этом ни лейтенант, ни его жена не заметили, как алчно и недобро сверкнули глаза их собеседника.

Застолье решили продолжить у матери Щукиной. Не дойдя нескольких десятков метров до дома, Авакумов спохватился:

— Неудобно с пустыми руками. Вы идите, а я на Бешагач в гастроном смотаюсь. Тут рядом.

Пришел Авакумов, когда уже совсем стемнело, с коробкой дорогих конфет и бутылкой водки.

— Цветов не нашел, не обессудьте, хозяюшка.

Засиделись допоздна. А потом выяснилось, что Авакумову некуда идти, и ему постелили на диване. Хозяева улеглись спать на полу.

Когда все уснули, Авакумов поднялся и, стараясь не шуметь, стал рыться в чемоданах супругов Щукиных: искал деньги, выигранные Щукиным по облигации. За этим занятием и застала его проснувшаяся Щукина. Вскрикнула, не разобравшись спросонья:

— Ой, кто это?

Авакумов выхватил из кармана «ТТ», выстрелил ей в голову и, понимая, что пути назад уже нет, выстрелами в голову убил Щукина и Логинову.

По случайному совпадению в этот самый момент в примыкающий к дому соседний двор въехал мотоцикл со снятым глушителем и грохот его мотора заглушил выстрелы…

Перерыв всю квартиру и так и не найдя денег, о которых говорил лейтенант, Авакумов прихватил сравнительно небольшую сумму отпускных из бумажника Щукина, золотые часы его жены и, воспользовавшись гладильной доской как мостиком, выбрался через окно на дувал соседнего двора.

Затем захлопнул окно и, пройдя несколько шагов по забору, спрыгнул на тротуар.

Ночная улица была тиха и пустынна. Авакумов огляделся по сторонам и торопливо зашагал прочь.

Трибунал приговорил Авакумова к высшей мере наказания.

ДЕЛО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА

В очередной раз перелистывая рукопись будущей книги перед тем, как отнести ее в издательство, я вдруг поймал себя на мысли о том, что сознательно оттягиваю срок ее представления. Не давало покоя ощущение какой-то недосказанности, незавершенности; не хватало какого-то последнего, заключительного штриха, после которого можно было со спокойной совестью ставить точку.

И опять, сам о том не догадываясь, на помощь мне пришел Булатов. Однажды вечером, когда окончательно отупев от безуспешных поисков концовки своего многострадального детища, я махнул рукой и уже собирался лечь спать, утешая себя обычным в таких случаях «утро вечера мудренее», в квартире раздался телефонный звонок, и Борис Ильич, извинившись за позднее беспокойство, пригласил меня на встречу с молодыми работниками уголовного розыска, которая была у него назначена на следующее утро.

Я согласился без особого, правда, энтузиазма, скорее даже ради приличия. И… утро действительно оказалось мудренее вечера.

Стараясь не привлекать ничьего внимания к своей персоне, я вошел в зал задолго до начала встречи и, облюбовав себе местечко в последнем ряду, устроился возле окна. Зал постепенно заполнялся. На меня и в самом деле никто не обращал внимания. Я достал записную книжку, положил ее на подоконник, проверил, на месте ли авторучка, и стал ждать, незаметно приглядываясь к аудитории. Это были в основном молодые люди разных национальностей и, насколько можно судить по первому взгляду- разных темпераментов и склада характера. Возможно, чисто субъективно, я отметил при всей их несхожести и нечто общее, что объединяло их, на мой взгляд, и делало похожими. Это «нечто» я для себя определил словом «увлеченность». Увлеченность делом, которому они служат.

Между тем Борис Ильич как-то спокойно и буднично поднялся на трибуну, и встреча началась. Поначалу я не особенно прислушивался к тому, что он говорит, тем более, что, судя по первым фразам, речь шла о вещах, мне уже знакомых по прежним беседам с Булатовым. Куда больше занимала реакция аудитории. Мне и прежде неоднократно доводилось присутствовать на встречах с ветеранами и, чего греха таить, случалось порою наблюдать, как аудитория, вполне благожелательно настроенная по отношению к ветерану, слушает его с вежливым безразличием.

Булатова слушали внимательно и с интересом. Об этом можно было судить и по выражению лиц, и по тому, как в зале то и дело вспыхивало оживление.

То была не лекция и не выступление, — то была беседа, живое общение, прямой контакт с собравшимися. Контакт, дирижером и вдохновителем которого был Борис Ильич. Я успокоился и стал слушать.

— К началу нашего века в России имелась огромная армия уголовных рецидивистов со своими неписаными обычаями и жаргоном. Она продолжала расти и по-своему совершенствоваться. Вся эта преступная масса строго разделялась по категориям, которые в свою очередь входили в особые объединения.

— По какому принципу? — донеслось из зала.

— По характеру деятельности… Например, одни только воры разделяли себя более чем на двадцать пять видов, начиная от «торбовщика», то есть самого простого воришки из мешков на рынке, до «марвихера», считавшегося профессионалом высокого класса, международного вора.

Булатов отпил глоток воды из стоявшего на трибуне стакана и продолжал:

— Показатели преступности очень неприглядны. Взять хотя бы убийства. Года два тому назад я сделал выписку из официальных данных царского министерства юстиции за 1913 год. Оказывается, число умышленно убитых за этот предвоенный год соответствовало численности личного состава двух пехотных дивизий, укомплектованных по штатам военного времени! Немало убийств совершалось и в Туркестане…

— А как обстояло дело с раскрываемостью преступлений? — спросили из зала. — Что делалось по профилактике?

— О профилактике, предотвращении преступлений в те годы и не задумывались. Полиция и народ размещались на разных полюсах общества. Полиция сама толкала людей в пропасть и не думала о какой-либо помощи человеку, стоявшему на грани преступления. Что же касается защиты трудящихся от преступных посягательств на их жизнь и имущество, то этот вопрос был вообще вне сферы понимания полицейских чинов… Что же до раскрываемости, то практически каждое второе преступление оставалось нераскрытым.

— Чем это объяснялось? — вновь раздалось из зала.

— Прежде всего низкой квалификацией работников. Никаких школ полицейских кадров не существовало. Уголовно-сыскные отделения комплектовались младшими чиновниками или проштрафившимися армейскими офицерами. Они, как правило, отличались низкой общей и профессиональной подготовкой. Во-вторых, эти кадры зачастую имели за спиной темное, или даже заведомо уголовное прошлое. Неудивительно, что на сыщиков смотрели как на людей, лишенных порядочности. Приведу несколько примеров.

Булатов вынул из папки какую-то тетрадь и раскрыл ее.

— Перед самой войной, в 1914 году, в Петрограде, в самом его центре — в районе Невского проспекта и Садовой улицы участились дерзкие вооруженные налеты на рестораны. Грабители забирали денежные выручки, отбирали бумажники и драгоценности у облюбованных ими посетителей и безнаказанно уходили. В связи с этим Петроградский градоначальник генерал Балк вызвал своего помощника по уголовно-розыскной части князя Оболенского и заявил ему: «Александр Николаевич, твои антихристы обнаглели окончательно. Всякую меру потеряли. Развернулись, мерзавцы, в самом центре столицы. Больше всех кричит и плачет владелец ресторана „ОНОН“ Палкин, а его ведь посещают офицеры генштаба, вся знать! Надо навести порядок. Разгоните этот гоп к чертовой матери! Организуйте хоть „Карусель“, что ли… Пусть грабят где хотят, только не тут».

— Поясните, что такое «Карусель», — попросил один из слушателей.

— Чуть позже, если не возражаете, — кивнул Булатов. — Оболенский, как обычно отрапортовал: «Будет выполнено! Внедрим своего человека!..» Дальше за ним задержки не было. Звонит полицмейстеру Петрограда генералу Григорьеву. Встретились. Похихикали. «С кого начнем крутить, Александр Николаевич, с толстяка или с лысого?» — спросил Григорьев. Почесав затылок, Оболенский пришел к выводу: «С толстяка Палкина, пожалуй, удобнее»… «Хорошо. А роль „карусельщика“ кому поручить? Танцору или Красавчику?» «Кому хотите, только чтобы получилось как полагается»…

Вскоре Палкин на собственной шкуре испытал, что такое «карусель». Утром к нему в ресторан явился неизвестный, по виду типичный обитатель «Крестов» — питерской тюрьмы. Таинственным шепотом обращается к Палкину: «Ваше степенство! Выручите. Всего пятьсот рублей… Проигрался в доску… Хоть не показывайся в „Астории“… Пожалейте…» Обрюзгший Палкин пренебрежительно взглянул на него и рявкнул: «Вон отсюда, мерзавец!». Неизвестный мгновенно исчез.

После полуночи, когда Палкин садился в свой экипаж, запряженный парой гнедых, в карету внезапно вскочили трое верзил в масках и под угрозой наганов заставили кучера ехать не на Забалканский проспект, где жил Палкин, а в район Марьиной рощи, за Московской заставой. Там они обобрали Палкина, раздели до нательного белья и стали избивать. В этот момент появился некий избавитель с двумя наганами в руках и зарычал на грабителей: «Что происходит на моей усадьбе?» Те вмиг исчезли. Палкин изумился, узнав в своем избавителе того самого выходца из «Крестов», который утром просил одолжить ему пятьсот рублей!.. А тот говорит: «Ваше степенство, какая неприятность, очень прискорбно! Заставлю все вернуть, на коленях приползут, подлецы!..»

Палкин понял, что его «избавитель» а им оказался известный в Петрограде бандит Панаретов, под кличкой «Красавчик» является видной фигурой в преступном мире и за определенную, мзду вместе со своими дружками обеспечит его неприкосновенность и спокойную жизнь.

Таким именно путем полиция внедрила «Своего» бандита в ресторан Палкина, что обязывало всех остальных грабителей ретироваться с территории всего района. Грабежи на Невском и Садовой прекратились, но… усилились на соседних улицах. Тем не менее, полиция доложила кому следует, что ей удалось навести порядок в центре столицы.

— Борис Ильич, не располагаете ли вы данными о состоянии преступности в Туркестане в предреволюционные годы? — спросил молодой человек из средних рядов.

— В бывшем Туркестанском крае убивали, грабили, воровали ничуть не меньше, чем повсюду в России. Тут тоже были свои Панаретовы, разные другие. Подчас совершались очень крупные преступления, о которых давалась информация на страницах столичных газет. У меня и сейчас сохранились в памяти такие, например, как аналогичные вооруженные разбои.

Другая газета сообщает, что по сведениям, полученным в уголовно-сыскном отделении, в июле 1915 года в новой части Ташкента зарегистрировано более ста убийств, вооруженных ограблений и крупных краж со взломом… А ведь население Ташкента тогда составляло немногим более двухсот тысяч человек. Вот еще одно сообщение этой же газеты. «…Гастролирующий в Ташкенте самозваный князь Тимирязев Владимир Владимирович выманил под видом пожертвований в пользу раненых офицеров у доверчивых коммерсантов более пятидесяти тысяч рублей»…

Ну как тут не вспомнить высказывание Владимира Ильича Ленина о том, что «…преступником является та самая полиция, которой вверено в России раскрытие преступлений».

Я смотрел на оживленные лица молодых работников уголовного розыска и, попытавшись на миг представить себя на их месте, кажется, понял причину их неослабевающего (а встреча продолжалась уже больше часа) внимания к тому, о чем говорил Борис Ильич. Разумеется, аналогичные материалы из истории уголовного розыска каждый из них мог, покопавшись в книгах и архивах, узнать и сам. Но здесь материалы эти были, во-первых, тщательно подобраны и выстроены в систему, а во-вторых, сама манера изложения их Булатовым импонировала слушателям уже потому, что была не сухая констатация фактов, а эмоционально окрашенное повествование. Людям всегда импонирует, когда об их профессии говорят неравнодушно, взволнованно, с глубоким знанием дела.

— В октябре-ноябре 1917 года в Петрограде сложилась острая ситуация, — продолжал между тем Булатов. — Всякого рода контрреволюционные элементы, белогвардейское офицерье, сомкнувшиеся с ними уголовники и, в первую очередь, «Птенцы Керенского» — матерые преступники, выпущенные в огромном количестве Керенским из тюрем, создали обстановку неустойчивости и беспокойства. По предложению соратника Владимира Ильича, члена Петроградского Военно-Революционного Комитета товарища Дзержинского Совет Народных Комиссаров назначил на должность начальника Управления охраны Петрограда всем вам хорошо известного Климента Ефремовича Ворошилова. Эта должность тогда называлась «Комиссар Петрограда». Дзержинский считал, что никто лучше него не справится с задачей по поддержанию спокойствия и порядка в городе.

И действительно, Ворошилов в короткий срок привлек к активному участию в работе Управления охраны города многих революционно настроенных рабочих, готовых отдать жизнь за революцию и ее завоевания.

— Это было до создания ВЧК или после? — спросил один из слушателей.

— Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем — ВЧК была создана Советом Народных Комиссаров 7 (20) декабря 1917 года. Председателем ВЧК, как вы знаете, был назначен Феликс Эдмундович Дзержинский. К слову сказать, штат ее тогда не превышал двадцати человек. Членам коллегии, в том числе лично Дзержинскому, приходилось самим ходить на обыски и аресты, а также допрашивать арестованных. Сама жизнь подсказала целесообразность использования сил и возможностей Управления охраны города в интересах обеспечения Государственной безопасности. Договорившись с Ворошиловым по существу, а также о совместном размещении в доме, где прежде размещался петроградский градоначальник, Дзержинский сказал, что в целях организационного закрепления вопроса о контакте в работе ВЧК и органов охраны порядка, он поставит перед ЦК вопрос о вводе Ворошилова в состав коллегии ВЧК. На следующий же день в кармане Ворошилова лежало подписанное Дзержинским удостоверение ВЧК.

— Разве Дзержинский не был Народным комиссаром внутренних дел? — уточнили из зала.

Булатов кивнул.

— Да, Феликс Эдмундович в течение нескольких лет, продолжая руководить органами Госбезопасности страны, одновременно являлся наркомом внутренних дел.

— А кто возглавлял в это время ЧК в Туркестане?

— В 1918 году председателем ТуркЧК был Игнат Порфирьевич Фоменко, а начальником Управления охраны города Ташкента Фриц Янович Цируль.

Булатов внимательно оглядел лица слушателей.

— Взаимодействие ТуркЧК и Управления охраны Ташкента помогло пресечь подрывные акции американского и английского «дипломатов» Тредуэлла и Маккартнея, майора британской «Сикрет Интеллидженс Сервис» Бейли и других новоявленных послов и консулов иностранных государств, занимавшихся в Ташкенте далеко не дипломатической деятельностью. Уголовный розыск участвовал в разгроме контрреволюционной Туркестанской военной организации, ликвидировал в контакте с ТуркЧК целый ряд опасных антисоветских банд. Работники уголовного розыска не жалели ни сил, ни жизней в ходе разгрома кровавого осиповского мятежа в январе 1919 года. Здание уголовного розыска на Шахрисабзской, и Военная крепость и Главные железнодорожные мастерские, стали бастионами, которые не смогли захватить мятежники.

Булатов сошел с трибуны и распахнул окно. В зал дохнуло прохладой. Только теперь я обратил внимание, что на улице идет дождь.

— Советские республики Средней Азии рождались в ожесточенной классовой борьбе. Они вынуждены были отстаивать свое существование не только путем подавления открытого вооруженного сопротивления внутренней и внешней контрреволюции, но и путем борьбы с уголовными преступниками всех мастей, которые объединились с контрреволюционным подпольем… В то время Владимир Ильич Ленин писал: «…Все элементы разложения старого общества… не могут „Не показать себя“ при таком глубоком перевороте… иначе, как увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляции, безобразий всякого рода. Чтобы сладить с этим, нужно время и нужна железная рука».

Булатов помолчал, словно прислушиваясь к приглушенным уличным шумам, и медленно вернулся на трибуну.

— За годы Советской власти милиция прошла большой путь. Неизмеримо возросло профессиональное мастерство ее сотрудников, ее техническое оснащение. Меняется и совершенствуется структура подразделений милиции, уточняются их функции и конкретные задачи, повышаются предъявляемые к ним требования. Однако неизменными были и остаются революционный дух милицейской службы, глубокая преданность ее работников делу партии, делу народа.

Разумеется, и в уголовном розыске работают разные люди. Супермены, раскрывающие преступления, не выходя из кабинета, встречаются только в плохих детективных романах, рассчитанных на наивных читателей. Отличительная черта работников нашего уголовного розыска — это прежде всего неутомимость, самоотверженность, беспредельная преданность служебному долгу, способность подчинить ему все свои силы.

Владимир Ильич Ленин подчеркивал, что важно не то, чтобы за преступление было назначено тяжкое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления не проходил нераскрытым.

При этом жизнь подсказывает, что, наряду с непримиримой борьбой с преступниками, надо уделять все большее внимание профилактике правонарушений, предотвращению преступлений.

Нашу встречу мне хочется закончить следующими словами Карла Маркса: «…Профессии кажутся нам самыми возвышенными, если они пустили в нашем сердце глубокие корни, если идеям, господствующим в них, мы готовы принести в жертву нашу жизнь и все наши стремления». И я убежден, что у подавляющего большинства присутствующих здесь именно такое возвышенное отношение к своей профессии, к делу уголовного розыска.

Content

Николай Гацунаев
Григорий Ропский
ДЕЛО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА
Невыдуманные рассказы

Предисловие

УГОЛ ПАДЕНИЯ

СТАРШИНА

ГИБЕЛЬ «РУДИНА»

КАРАВАН-САРАЙ

НОЧНОЙ ЗВОНОК

ОТСУТСТВУЮЩИЕ УЛИКИ

КОЛЬЕ С БРИЛЛИАНТАМИ

УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ФУРКАТА

ДЕЛО УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА