Павел Амнуэль

САЛАТ ИЗ КРЕВЕТОК С УБИЙСТВОМ

Часть первая

КУЛИНАРНЫЙ ДЕТЕКТИВ

МЯСО ПО-РУБИНШТЕЙНОВСКИ

— Ты слышал, что произошло на свадьбе у Топаллеров? — спросила мужа Наташа, когда старший инспектор Борис Беркович допивал свой утренний кофе и выглядывал в окно: прибыла ли уже высланная за ним машина.

— Нет, — рассеянно отозвался Беркович. — А кто такие Топаллеры?

— Ну, знаешь, — возмутилась Наташа. — На прошлой неделе мы были у них в гостях, они пригласили нас на свадьбу их дочери Леры и молодого человека по имени Сеня… фамилия его, кажется, Трейлер, но это не имеет значения.

— Почему не имеет? — удивился Беркович. — Я бы не очень радовался, будь у меня такая фамилия.

— При чем здесь фамилия? — продолжала сердиться Наташа. — Ты будешь меня слушать или тебя не интересует, что у них там случилось? Ведь это могло случиться и с нами, если бы мы приняли приглашение! А у тебя вчера было дежурство, мы не пошли и…

— А, вспомнил! — воскликнул Беркович. — Рыжая такая девочка, она в университете учится, верно? Так что же произошло на свадьбе — не смогли разбить стакан?

Из-за угла показалась полицейская машина с мигалкой, и Беркович торопливо добавил:

— Все, побежал. Расскажешь вечером.

— Они там все отравились, слышишь? — крикнула ему вслед Наташа, и старший инспектор вспомнил ее слова лишь несколько часов спустя, когда в кабинет вошел бывший шеф Берковича, а теперь друг и коллега Моше Хутиэли и сказал:

— Послушай, Борис, дело это попало ко мне, но там все русские, а я хотя и работал с тобой столько лет, по-русски знаю только «спасибо» и "ничего себе", так, может, ты займешься вместо меня?

— Какое дело? — недовольно спросил Беркович, бывшего шефа он уважал, но и своих дел у него было достаточно.

— Да пустяк, но допросов придется провести много, и все по-русски… Вчера свадьба была, и все гости отравились, многие до сих пор в больнице. Те, кто выписался, собрались и подали в полицию заявление. Надо разобраться.

— Свадьба? — насторожился Беркович. — Невесту зовут Лера, а жениха Семен?

— Ты уже знаешь? — удивился Хутиэли. — Откуда?

— Слышал, — неопределенно отозвался Беркович, подумав, что и он с Наташей мог оказаться сейчас в больнице с признаками пищевого отравления. — Где список гостей? В какой больнице пострадавшие? Сколько их?

— Вот список — шестьдесят человек. Семнадцать пострадавших в больнице, их выпишут завтра. Признаки отравления были у всех, но у большинства — в легкой форме.

— Ну и слава Богу, — сказал Беркович.

Жених и невеста — точнее, теперь уже муж и жена — лежали в соседних палатах на втором этаже больницы, родственники и гости расположились на третьем, а в вестибюле собралось человек двадцать молодых людей, которые при виде полицейского потребовали немедленно снять с них допрос и подписать протокол, поскольку нет у них времени околачиваться тут до ночи.

— Спокойно! — призвал к порядку Беркович, устроился в одном из стоявших в вестибюле кресел и потребовал:

— Мне нужен точный рассказ о произошедшем. Кто из вас способен это сделать, не растекаясь мыслью по древу?

Вряд ли хотя бы треть из молодых людей, привыкших уже и думать на иврите, поняла, какую мысль и что за древо имел в виду полицейский.

— Я расскажу, — подошла высокая девушка с волосами цвета меди.

— Имя, возраст, профессия?

— Яна Лившиц, двадцать два года, студентка.

— Прошу вас, Яна.

Полчаса спустя, выслушав Яну и дополнив ее рассказ с помощью наводящих вопросов, Беркович узнал, наконец, что произошло на вчерашней свадьбе.

Справляли в ресторане “Закат”, небольшом заведении на набережной Бат-Яма. Хозяева — Лена и Игорь Рубинштейны — сами же и готовили очень вкусную еду; обычно здесь работали два официанта, но по случаю свадьбы позвали еще двух. Все шло замечательно — раввин, хупа, разбитый стакан, музыка, танцы, тосты, — до тех пор, пока не подали фирменное блюдо: мясо по-рубинштейновски. Рецепт придумал сам Игорь, изучив кухню многих народов и придя к выводу, что все готовят мясо совершенно неправильно. Что делают обычно? Обжаривают куски на сковороде при максимальной температуре — тогда, как утверждают поваренные книги, внутри мясо остается сочным и вкусным. Игорь, окончивший в Москве Физико-технический институт и лишь в Израиле занявшийся ресторанным бизнесом, решил, что, с точки зрения физического процесса, все это — просто чепуха. На самом деле проникающая в сковороду немыслимая жара очень быстро испаряет воду внутри куска мяса, и следовательно, начинает разрушаться белок. О какой сочности можно говорить? Готовить надо иначе, что Игорь и начал делать в своем ресторане: он вкладывал каждый кусок в пластиковый пакет и опускал в воду, нагретую до шестидесяти градусов. Полчаса — никаких сковородок! — и мясо можно было подавать на стол. Действительно — вкусное и нежное.

Как говорила тетя Сара, съев какую-нибудь вкуснятину: "Отравиться нельзя!"

Никто и не отравился — вплоть до вчерашнего вечера. Сначала нехорошо почувствовали себя дети — их было трое на свадьбе, в возрасте от семи до двенадцати. Потом и остальные гости — один за другим — ощутили признаки недомогания: легкий озноб, резь в желудке, тошноту. К полуночи стало ясно, что происходит нечто, очень неприятное не только для гостей, но и для хозяев заведения: признаки отравления налицо, причем практически у всех, а ели все разное, и только одно блюдо попробовал каждый, потому что Игорь уж очень его рекламировал и лично предлагал положить кусок мяса на язык и ощутить неповторимый вкус.

В полночь пришлось вызвать скорую, а затем еще и еще… К счастью, отравление оказалось не сильным, многие даже в больницу не поехали, разошлись по домам и принялись лечиться самостоятельно.

Но простить Рубинштейнам подобное отношение к здоровью клиентов многие не пожелали.

* * *

Выслушав молодежь, Беркович поднялся на третий этаж и поговорил с дежурным врачом, милейшей женщиной Леей Лейбзон.

— Да, — сказала она, — все так и было. Ничего серьезного, но, если полиция решила завести дело против хозяев ресторана, я подготовлю медицинское заключение.

Похоже, ей не очень этого хотелось — возможно, Лея и сама как-то побывала в «Закате» и пробовала мясо по-рубинштейновски. Не только не отравилась, но получила удовольствие.

Из больницы Беркович вернулся в управление и спустился на цокольный этаж, в лабораторию криминалистической экспертизы.

— А я думал, этим делом занимается Хутиэли, — встретил Берковича старый знакомый, эксперт Рон Хан.

— Он скинул дело мне под тем предлогом, что отравленные — из русских, — мрачно сказал Беркович. — На самом деле почти все они прекрасно говорят на иврите, просто Хутиэли не хочет этим заниматься — нудно и не интересно.

— Нудно, говоришь? — прищурился Хан. — Не интересно?

— А что? — встрепенулся Беркович. — Ты получил результат?

— Получил, — кивнул эксперт. — Мне принесли кусок того самого мяса, упакованного в полиэтиленовый пакет. Прямо с тарелки сняли. И вот что я тебе скажу, Борис. Нежнейшее и свежайшее мясо.

— Отравиться нельзя, — пробормотал Беркович.

— Невозможно! Отравились не мясом.

— А чем? — нахмурился Беркович. — Только мясо ели все. Если бы испорчен оказался, скажем, салат…

— Ты меня дослушаешь или нет? Каждый кусок был упакован в целлофан, верно? Внутрь пакета с мясом попало немного соуса.

— Естественно, мясо лежало в…

— Имей терпение! В соус кто-то добавил не очень сильный пищевой токсин. Название сложное — все написано в заключении. Будь токсин сильнее — были бы и смертные случаи. А так… Яд настолько слабый…

— Ты хочешь сказать, — поразился Беркович, — что кто-то специально отравил…

— Именно. Кто-то добавил токсина в кастрюлю с соусом, наверняка еще до того, как туда опустили куски мяса.

— Тогда это совсем другое дело! Спасибо, Рон!

* * *

Ресторан “Закат” был закрыт, и Берковичу сначала показалось, что внутри никого нет. Лишь минут через пять на звонок вышел сам хозяин заведения, старший инспектор предъявил удостоверение, Рубинштейн тяжело вздохнул и пригласил полицейского в свой кабинет.

— Ума не приложу, — удрученно сказал он, — как такое могло случиться. Совершенно не понимаю. Все продукты у меня самые свежие…

— Скажите, Игорь, — спросил Беркович, — может ли кто-нибудь из посетителей ресторана пройти на кухню?

— Конечно, — пожал плечами Рубинштейн. — Я этого не люблю, но многие заходят — в основном, поблагодарить за вкусную еду. Иногда — попросить чего-то.

— Вчера заходили? И если да, то кто? Постарайтесь вспомнить, это очень важно.

Игорь нахмурился, до него, наконец, дошел смысл вопросов.

— Вы хотите сказать, — сказал он изменившимся от волнения голосом, — что кто-то буквально на моих глазах сумел отравить мясо? Извините, старший инспектор, такого быть просто не могло! Я своими руками…

— Не мясо. Соус. Он был в отдельной кастрюле?

— Да, небольшая кастрюля. Соус готовила Лена, кастрюля стояла на малом огне, пока я не…

— Открытая или под крышкой?

— Открытая, естественно.

— Все время на ваших глазах?

— Нет.

— А ваша жена, приготовив соус, тоже не обращала на кастрюлю внимания?

— Не могу сказать. Она сейчас дома, я ей позвоню, если разрешите…

— Да, звоните, а я послушаю.

Разговор получился коротким — Лена Рубинштейн закончила приготовление соуса за час до появления первых гостей и занялась рыбой. На кастрюлю больше не обращала никакого внимания.

— Кто же заходил на кухню, кроме вас и жены? — вернулся к своему вопросу Беркович.

— Официанты, естественно. Олег, Серж, Мила и Ирина.

— Могу я с ними поговорить?

— Сейчас никого нет, мы ведь сегодня не открывались.

— Можете дать мне их телефоны? Адреса?

— Конечно.

— А кто заходил, кроме официантов? Подумайте, это очень важно.

Игорь надолго задумался, раскачиваясь на стуле и прикрыв глаза.

— Нет, — сказал он, наконец. — Вчера не заходил никто. Точно. Я всегда очень нервно реагирую на посторонних в кухне. Все равно заходят, я говорил вам… Вчера — нет. Но… послушайте, старший инспектор! Никто из официантов не мог отравить соус или что бы то ни было! Это нонсенс! Чушь!

— Почему?

— Абсурд! Зачем им это надо? Во-первых, легко вычислить — либо мы с Леной, либо кто-то из них. Во-вторых, они что — террористы? Зачем травить целую свадьбу? Не вижу смысла. Если кто-то хотел отравить кого-то конкретно, то для этого была — тем более у официантов — масса возможностей. Но всех сразу — зачем? Да ведь и не отравили толком ни одного человека! Разве есть тяжелые случаи?

— Ни одного, — подтвердил Беркович.

— Вот видите!

— Может, хотели попугать? — предположил Беркович, прекрасно и сам понимая нелепость своей идеи.

Игорь только плечами пожал и закатил глаза.

— Дайте мне список ваших официантов, — попросил старший инспектор, — с адресами и телефонами.

— Как вам будет угодно, — сухо сказал Рубинштейн, всем своим видом давая понять, что нет никакого смысла зря беспокоить честных людей.

Беркович их все-таки побеспокоил, хотя и не мог самому себе внятно объяснить, что он, собственно, хотел выяснить. Если кто-то из молодых людей и отравил гостей на чужой свадьбе, то, скорее всего, сделал это, будучи в состоянии помешательства. Однако, никаких признаков душевного расстройства Беркович не обнаружил ни у Олега Гардина, ни у Сергея Финкеля, ни у девушек — Милы Брановер и Ирины (она же Орна) Киперман.

“Разумеется, — думал Беркович, покинув гостеприимную квартиру Киперманов, где отец и мать Иры безуспешно пытали накормить голодного (конечно, голодного, весь день на ногах!) русского полицейского домашними драниками со сметаной, — разумеется, я не психиатр и мог не обратить внимания на какие-то признаки, очевидные для специалиста. Но в психологии, черт побери, я все-таки разбираюсь. Никто из этой четверки не выглядел хоть сколько-нибудь напуганным. Никто не пытался отвести взгляд, отвечая на самые каверзные вопросы. Каждый из них четно пытался вспомнить по минутам все свои вчерашние действия. Если даже кто-то из них бросил, походя, отраву в кастрюлю с соусом, то счел, видимо, свои действия настолько естественными, обычными, нормальными, что, вспоминая о них, не переменился в лице, не показал, что взволнован”.

И все-таки…

Беркович был уверен, что кому-то он не задал главного вопроса. Он бы задал его, конечно, если бы знал, о чем спросить. Что-то где-то показалось ему… Неправильным в поведении? Нет, не то. Взгляд? Нет. Случайно брошенное слово? Нет, не слово. И все-таки…

— Давай-ка еще раз заедем к Финкелю, — сказал старший инспектор водителю. — Это недалеко, на Даяна.

Почему к Финкелю? Поведение Сергея во время разговора ничем не отличалось от поведения остальных официантов. Совершенно нормальный парень. Уж точно не террорист. И не псих — во всяком случае, чтобы доказать обратное, нужно было бы назначить психиатрическую экспертизу, а какие для этого у Берковича были основания? Никаких улик. Совершенно. Кроме…

— О! — сказал Сергей, увидев на пороге старшего инспектора. — Вы что-то забыли?

— Забыл, — кивнул Беркович. — Я хотел вас спросить, что за царапина у вас на подбородке.

Показалось, или Сергей действительно переменился в лице?

— Царапина? — переспросил он и потрогал подбородок пальцем. — Ах, это… Брился, ну и…

— Нет, — сказал Беркович, — придумайте что-нибудь другое. Во время бритья такую царапину себе не сделаешь. К тому же, бреетесь вы электрической бритвой, я это вижу, не надо спорить.

— Я не спорю…

— Вы с кем-то подрались?

— Я?… Ну… Поспорил с приятелем. Какое это имеет отношение к…

— Приятель был вчера на свадьбе?

— Нет, — уверенно сказал Сергей, глядя Берковичу. — Не был, он совсем из другой тусовки.

— Почему вы подрались? Вы можете дать мне имя и адрес вашего приятеля?

— Но, старший инспектор… Это совсем не… Не было его на свадьбе, я же сказал! Мы поспорили из-за девушки.

— А девушка была на свадьбе?

— Нет!

— Как зовут девушку?

Почему он задавал эти вопросы? Берковичу казалось, что где-то в подсознании он знал причину, но назвать ее не мог бы.

— Как зовут вашего знакомого? Того, кто не был на свадьбе?

Сергей был дома один, и Беркович с непонятной для него самого настойчивостью продолжал давить, давить… Господи, какое отношение царапина на подбородке могла иметь к массовому отравлению в ресторане?

— Девушки, из-за которой вы поссорились, на свадьбе не было. А кто тогда? Кто был?

Стоп. Глаза Сергея забегали, губы сжались. Почему? Нужно задать еще один вопрос, но совершенно непонятно — какой.

— Кто был на свадьбе? Кто? Из-за кого…

— Не надо… — пробормотал Сергей. — Я не знаю! Уверяю вас, старший инспектор, я понятия не имею, кто был на свадьбе! Да кто бы и не был, он никакого отношения не имеет…

— К чему?

— К тому, что случилось…

— А что, собственно, случилось? — резко спросил Беркович.

Сергей Финкель никогда прежде не имел дела с полицией. Похоже, что он в детстве и не дрался ни разу. Чистый парень — по глазам видно. И не псих — видно по поведению. Не мог Сергей ни за что, ни про что отравить шестьдесят человек только для того, чтобы…

— Почему вы подрались?

— Потому что я узнал…

— Что? Говорите! Вы понимаете, что, если будете молчать, мне придется…

— У этого парня отец богатый… Не миллионер, но все-таки… — сказал Сергей, опустив голову. — А Саша давно нуждался в деньгах… Он играл в карты…

— Саша — это ваш знакомый? Тот, с которым вы подрались?

— Да… Друг детства. Мы с первого класса… Еще там, на Украине…

— Дальше. Саша играл в карты и проигрался, это понятно. Что дальше?

— У них были дела — у Саши с этим парнем, я не знаю точно какие.

— Как зовут парня?

— В том-то и дело! Я не знаю! Саша никогда не говорил! Мне только было известно, что парень из нашей тусовки, он вчера должен был быть и на свадьбе, Саша сказал… Он потребовал у него денег…

— Кто у кого?

— Саша у…

— Понятно. Саша потребовал денег, и парень украл их у отца, верно?

— Да… Отдал Саше, и тот расплатился. А потом отец обнаружил… И он пришел к Саше, и потребовал деньги обратно. Мол, или отдавай, или все отцу скажу. Заложу, в общем… И тогда Саша…

— Говорите, я слушаю!

— Саша решил, что с ним надо кончать. Он на химическом заводе работает, а о составе вычитал в Интернете, там сейчас можно найти что угодно, там и самоубийцы тусуются, и рецепты всяких ядов найти не проблема…

— Саша решил приятеля отравить, — уточнил Беркович.

— Решил… Он его на самом деле отравил, вот, — пробормотал Сергей. — Вчера утром. Он приходил к Саше требовать деньги, а Саша предложил ему выпить.

— Утром? — удивился Беркович. — Не понимаю. При чем здесь свадьба?

Конечно, он все уже понимал, но Берковичу нужно было признание.

— Саша не хотел, чтобы он отдал концы у него в доме! Чтобы никаких зацепок…

— Господи, — буркнул Беркович, — какие же вы все-таки дураки…

— Яд должен был подействовать часов через десять-двенадцать.

— Ну конечно, — с иронией произнес Беркович. — Цезарь Борджа с Интернетом! И вам Саша обо всем рассказал?

— Это кажется странным, да? Мы же друзья, и он точно знал, что я его не выдам. Он просто не мог держать это в себе…

— И таким образом сделал вас соучастником!

— Ну, не знаю…

— Чего тут знать? Соучастником убийства вы становиться не захотели, верно? Закладывать друга посчитали для себя невозможным. И нашли единственный способ спасти и Сашу, и себя. Заставили Сашу найти в Интернете тот самый сайт и прочитали, каким должно быть противоядие.

— А? Нет, я сам.

— Неважно. Сами нашли и сами сделали. А поскольку имени своей жертвы Саша вам не назвал, и знали вы лишь то, что этот человек будет на свадьбе, то решение проблемы было единственным: дать противоядие всем. У всех, кроме жертвы, это вызовет несварение желудка, а жертва окажется спасена. Так?

— Так, — кивнул Сергей.

— Видел я разных идиотов, — с досадой сказал Беркович. — Но таких, как вы и ваш друг Саша…

— При чем здесь… — вскинулся Сергей.

— Да, Господи, какой яд можно приготовить по интернетовским рецептам? О чем вы говорите, Сережа? Какой яд и какое противоядие?

Старший инспектор решительно взял парня под руку.

— Сейчас мы поедем в полицию, я все запишу с ваших слов, и вы подпишете.

У Саши задрожали губы.

— Ну-ну, — сказал Беркович подбадривающе. — В зубы вы от собственного друга уже получили. Под монастырь вас подвести для него проблемы не составило. Я вас не спрашиваю, хотите вы ехать или нет. Марш в машину!

…- Знаешь, Наташа, — сказал Беркович жене, вернувшись вечером домой и снимая в прихожей ботинки, — напрасно мы с тобой вчера не пошли на свадьбу. Получили бы массу впечатлений.

— Они же там все отравились! — воскликнула Наташа. — Ты тоже хочешь?

— Что такое легкое отравление перед настоящей мужской дружбой, — философски заметил Беркович.

Наташа пожала плечами. Логики рассуждения мужа она не поняла, но у мужчин такая своеобразная логика, особенно у полицейских…

СМЕРТЕЛЬНЫЙ КОКТЕЙЛЬ

— Он выпил коктейль и больше ничего, — мрачно сказал Моше Лещинский, председатель землячества, и поднял на Берковича недоуменный взгляд. Лещинский до сих пор не мог поверить, что его друга Исака Бокштейна нет в живых.

— А что он ел? — спросил старший инспектор, не надеясь на вразумительный ответ.

— Ничего, — буркнул Лещинский. — Ничего он не ел, это я вам точно могу сказать.

— Откуда вы это знаете? — осторожно спросил Беркович.

— Исак никогда не ел после шести часов вечера. Только пил что-нибудь — чай, коктейли, минеральную воду…

— Есть ли у вас, господин Лещинский, какие-либо предположения о том, кто мог это сделать? Я имею в виду — кому из присутствовавших была нужна смерть Бокштейна?

— Никому! — воскликнул председатель. — Его все любили! Все!

Конечно. Все его любили, и кто-то — сильнее прочих. Так сильно, что любовь обратилась в ненависть, до которой, как известно, один шаг.

— Понятно, — кивнул старший инспектор. — Хорошо, господин Лещинский, можете идти. Если будет нужно, я вас еще вызову.

Прием, во время которого скончался Исак Бокштейн, проходил в лобби отеля “Шератон” и был посвящен десятой годовщине создания землячества. Присутствовало не так уж много народа — человек пятьдесят: люди, стоявшие у истоков, и те, кто сегодня играл в землячестве не последние роли. Бокштейн произнес речь, а потом разговаривал с гостями, и все видели, как он взял с подноса высокий бокал с коктейлем. Официант Игаль Орен, разносивший напитки, утверждал, что никто — после того, как он покинул кухню, — до подноса не дотрагивался, кроме, естественно, тех, кто брал себе коктейль, но они никак не могли что-то незаметно подбросить в чужой бокал.

Беркович тоже полагал, что это невозможно. Тем не менее, кто-то все-таки подсыпал в бокал Бокштейна сильного яду, поскольку, разговаривая с одним из гостей, Исак неожиданно закашлялся, схватился рукой за горло, глаза его вылезли из орбит, через минуту он потерял сознание, а когда четверть часа спустя приехала “скорая”, Бокштейн умирал, и ничто уже не могло ему помочь. Скончался он на руках у медиков. Бокал, из которого он пил, стоял на стойке бара — по счастливой (для кого? для Бокштейна или для судмедэксперта?) случайности, когда у бедняги началось удушье, он не уронил бокал на пол, а успел поставить его на стойку. Сосуд, естественно, взяли на экспертизу, и, отпустив председателя землячества, Беркович позвонил своему приятелю Рону Хану.

— Ну что? — нетерпеливо спросил старший инспектор, когда эксперт поднял трубку.

— Бокштейн умер от удушья, вызванного сильнейшим синтетическим ядом. Следы этого яда остались в бокале, из которого он пил.

— Ага! — воскликнул Беркович.

– “Ага” — слишком сильно сказано, Борис! Видишь ли, в бокале действительно только следы яда. Его недостаточно даже для того, чтобы отравить ребенка, не говоря о таком тяжелом мужчине, как Бокштейн. В покойном около восьмидесяти килограммов веса, и, чтобы его убить, концентрация яда должна была быть раз в десять больше.

— Ты уверен?

Хан не удостоил старшего инспектора ответом.

— И что же теперь? — спросил Беркович, сбитый с толка.

— Не знаю, — вздохнул эксперт. — Тебе виднее, ты сыщик.

— Может, кто-то в суматохе перелил в бокал Бокштейна коктейль из другого, не отравленного, бокала? — подумал вслух Беркович. — Вот концентрация и уменьшилась.

— В десять раз? Исключено, — заявил эксперт, — потому что…

— Да я и сам понимаю, — перебил Беркович. — Нужно было влить литра два жидкости, верно? К тому же, непонятно, зачем убийце было рисковать и разбавлять отравленный коктейль? Все равно обнаружили бы, что в напитке яд.

— Да, логики мало, — согласился Хан.

— Бокштейн пил что-нибудь, кроме коктейля?

— Нет, — отрезал эксперт. — И ничего не ел — это я отвечаю на вопрос, который ты мне сейчас задашь.

— И не подумаю, — хмыкнул Беркович. — Я и так знаю, что Бокштейн ничего не ел после шести вечера.

Закончив разговор, Беркович долго сидел задумавшись. Он уже допросил не только председателя землячества, но и всех, с кем Бокштейн общался на вечеринке, а также обоих официантов, хотя напитки разносил только один из них, а второй занимался закусками. В кухне отравить коктейль не могли: никто не знал, какой именно бокал достанется Бокштейну. С подноса Бокштейн взял бокал сам, не выбирая, поскольку был увлечен разговором с Меиром Бруком, журналистом из русской газеты. На допросе Брук сказал уверенно:

— Мы говорили о Путине, Исак уверял меня, что президент, будучи человеком гениальным, все заранее просчитал, в том числе и свою жизнь после отставки. Мол, понять его логику мы не в состоянии, как не можем понять, скажем, общую теорию относительности. Представляете?

— Да-да, — нетерпеливо сказал Беркович. — Так вы утверждаете, что бокал с подноса…

— Официант проходил мимо нас. Исак проводил его взглядом, потом щелкнул пальцами, и когда официант остановился, не глядя, взял с подноса бокал.

— Не глядя?

— Он смотрел на меня, старший инспектор! Просто протянул руку и взял первый попавшийся бокал — вовсе, кстати, не из тех, что стояли ближе к нему.

И все-таки именно в том бокале оказался яд. И Бокштейн умер. Но яд был в слишком малой концентрации. И умереть Бокштейн не мог.

— Он сразу начал пить из своего бокала? — спросил Беркович.

— Он сразу отпил, — сообщил Брук, — но сделал только один или два глотка. Во всяком случае, больше он не пил, пока мы разговаривали. Что-то ему в коктейле не понравилось.

— Почему вы так решили?

— Он поморщился, сделав глоток.

— Ясно, — сказал Беркович, не очень, впрочем, понимая, чем это обстоятельство может дать следствию.

— Коктейль был тепловатым, — сказал журналист. — Может, Исак хотел холоднее?

Температура коктейля не могла повлиять на состояние бедняги Бокштейна, и потому Беркович задал журналисту вопрос, на который тот, будучи человеком осведомленным, мог дать ответ:

— Вы несколько раз писали о делах землячества. Были знакомы с Лещинским и с Бокштейном, и с…

— Новаком, Зильберманом, Познером, — перечислил журналист.

— Я слышал, что Бокштейна все любили. Это так?

— Конечно! — воскликнул Брук саркастически. — Обожали!

— Я вас серьезно спрашиваю…

— Я тоже совершенно серьезен. На людях они все обожали друг друга и рассыпались в комплиментах. А на деле готовы были вцепиться друг другу в глотку. Смотрите: Бокштейн был у них казначеем, а деньги в землячестве крутятся немалые — вы знаете, что они владеют тремя небольшими ювелирными фабриками, дают работу своим землякам — новым репатриантам, человек сорок кормятся с этого бизнеса?…

— Да-да, это мне известно, — прервал журналиста Беркович. — Ювелирные украшения экспортируют в шесть европейских стран — в том числе Бельгию и Францию. Ежегодный доход достигает миллиона шекелей — это я, кстати, из вашего материала почерпнул, а коллеги из отдела по экономическим преступлениям подтвердили.

— Значит, вы знаете не меньше меня!

— Об этом — да. Но вы можете рассказать об отношениях между…

— Понимаю, — задумчиво сказал журналист. — Вы ищете человека, у которого был мотив…

— Именно. И у кого же он был?

— У председателя Лещинского. Это во-первых. Бокштейн держал в руках финансы, а у Лещинского недавно возникли проблемы — он брал в банке ссуды, не смог выплачивать, срочно нужны были деньги, я знаю, что он обращался за помощью к… Нет, не скажу, этот человек к землячеству отношения не имеет, не стану я его подставлять.

— Вы хотите сказать, что первым делом Лещинский стал бы искать деньги не у постороннего человека, а внутри землячества…

— Конечно, он наверняка обращался к Бокштейну. А может, даже просто взял деньги со счета, ведь председатель имеет право подписи наряду с казначеем. Вот вам мотив, а?

— Возможно, — уклончиво сказал Беркович. — У Бокштейна были другие враги?

— Саша Зильберман, — подумав, назвал имя журналист. — Но это другая история. Романтическая. Не знаю, имею ли я право…

— Господин Брук, — усмехнулся Беркович, — о том, что Бокштейн пытался увести у Зильбермана любимую жену, я читал в вашей статье от… — инспектор заглянул в лежавшее перед ним досье, — от двенадцатого марта. Это было в рубрике “Сплетни от Амоса Берна”. Амос Берн — ваш псевдоним, вы не станете отрицать?

— Мой. Значит, вы и это знаете.

— От вас. С госпожой Зильберман я еще не беседовал. А ее муж утверждает, что в тот вечер и близко не приближался к Бокштейну.

— Не приближался, — подтвердил Брук. — А причина понятна: боялся, что, если Бокштейн с ним заговорит, то драка окажется неизбежной.

— Драка — не убийство, — заметил старший инспектор.

— Я не утверждаю, что Зильберман хотел Бокштейна убить, — пожал плечами журналист. — Да и не мог он этого сделать при всем желании. Ходил весь вечер по залу с сумочкой через плечо… А вот Познер…

— Что Познер? — переспросил Беркович минуту спустя, потому что журналист неожиданно замолчал.

— Нет, это, пожалуй, слишком, — сказал Брук, покачав головой. — Еще привлечет меня к суду за клевету. Познер такой, с него станется…

— Я не стану использовать полученные от вас сведения, — объяснил инспектор, — если они не имеют отношения к убийству.

— Ну, если так… Понимаете, я слышал — не стану называть источник, — что Познер купил в Москве квартиру в центре, а денег у него нет, он ведь не работает, живет на пособие от Института национального страхования. Так на какие шиши? И почему в Москве, а не в Тель-Авиве?

— Думаете, тоже позарился на кассу землячества? Но ведь у него, в отличие от председателя, не было права подписи? Как он мог заполучить нужную сумму?

— Элементарно! Попросил Бокштейна дать взаймы — насколько я знаю, в землячестве это практикуется. Краткосрочные ссуды. Бокштейн деньги выдал, а вернуть их Познер не мог. А может, и не собирался.

— И решил убить Бокштейна, чтобы списать долг? — с сомнением сказал Беркович. — Не убедительно.

— Я и не утверждаю, — насупился журналист. — Просто вы спросили…

— Да, я понимаю. Давайте вернемся в тот вечер. Вспомните, что делал Бокштейн после того, как вы закончили разговор.

По словам журналиста, Бокштейн перешел к группе своих бывших земляков, стоявшей у столика с закусками. В отличие от Брука, эти люди оказались куда менее наблюдательными. Их было четверо, и Беркович вызвал к себе всех. Мог и не вызывать — толка от их показаний оказалось немного. Один утверждал, что Исак пил из бокала, другой — что Исак из бокала не пил, третий — что Исак взял со стола бутерброд и съел, четвертый — что Исак стоял к столу спиной и ничего на столе не трогал.

Мог кто-то из четверых бросить в бокал яд? Нет, не мог — уж это было бы замечено. И к тому же, не было в бокале яда в нужной концентрации! Заколдованный круг.

После трагедии пошли вторые сутки, допросы свидетелей Беркович закончил, но ему хотелось еще раз поговорить с официантами, и он отправился в “Шератон”. Оба — Гилад и Орен — работали, обслуживали встречу болельщиков “Маккаби”, проходившую в банкетном зале, огромном, как футбольное поле, на котором игроки тель-авивской команды показывали свое мастерство. Людей здесь было раз в десять больше, чем на вчерашней вечеринке. Работали восемь официантов, и Берковичу удалось отловить Гилада с Ореном, когда они начали разносить салаты.

— Извините, старший инспектор, — сказал Гилад, — вы видите, у нас совершенно нет времени разговаривать.

— Я вас надолго не задержу, — торопливо сказал Беркович. — Я прекрасно знаю, что официанты — люди наблюдательные, любое происшествие будет замечено.

— Спасибо за комплимент, — сказал Орен. — Но обо всем, что видел, я рассказал еще вчера.

— Да, конечно. Но все-таки… Важна любая мелочь. Представьте, как это происходило, вспомните… Гилад, вы разносили закуски и могли видеть, как Бокштейн брал бокал с подноса вашего коллеги.

— Нет, не видел, — огорченно сказал Гилад. — И вчера я об этом уже говорил.

— А потом? Может, потом Бокштейн попадал в поле вашего зрения?

— Может быть, — нетерпеливо сказал Гилад, — но я же не знал, что он скоро умрет, и за ним нужно следить. Я просто не обращал внимания.

— И вы, Игаль?

— Знаете, инспектор, — задумчиво сказал Орен, — со вчерашнего вечера мне не дает покоя… Я действительно обратил внимание на одну мелочь. Немного странную…

— Какую?

— Не помню, в том-то и дело! Мелькнуло что-то, я тогда подумал: “Вот странно”. И тут же забыл, работы было много. Потом, уже после разговора с вами, пытался вспомнить — и без толку. Знаете, как это бывает…

— Знаю, — вздохнул Беркович. — Давайте попробуем вместе. Что-то связанное с Бокштейном?

— Нет, на Бокштейна я тогда не обращал внимания — как и Гилад. Всех ведь не упомнишь. Нет, что-то другое…

— Что-то с коктейлями?

— Нет, пожалуй, не с коктейлями. Я держал поднос и прекрасно видел бокалы и руки, которые к ним тянулись. Нет, другое. Может, все это на самом деле ерунда и не имеет никакого отношения…

— Какой-то человек делал что-то странное?

— Человек? Нет… Не помню.

— Вот номер моего телефона, — сказал Беркович. — Если что-нибудь вспомните, сразу звоните, хорошо?

— Да, — кивнули оба официанта.

— В лобби сейчас кто-нибудь собирается? — спросил старший инспектор. — Я бы хотел посмотреть…

— Там какие-то политики, — сказал Орен. — У них и официанты свои.

Беркович спустился на первый этаж — в лобби оказалось не так уж много народа, он узнал двух-трех членов Кнессета, но популярные политики отсутствовали, должно быть, встреча была не из важных. Два официанта разносили напитки и закуски. На столах, как вчера, стояли тарелочки с маленькими бутербродами, салаты лежали в больших блюдах, а еще здесь были сосуды с соками и кока-колой, хрустальная чаша с кубиками льда, одноразовые стаканчики, вилочки…

Постояв несколько минут и посмотрев, как общаются народные избранники, Беркович отправился в управление полиции, но, не проехав и половины пути, остановил машину у тротуара и достал из кармана телефон. Председатель Лещинский ответил после первого же звонка.

— Вы, видимо, лучше других знали Бокштейна, — сказал Беркович.

— Считайте, что да, — согласился председатель, — а в чем дело?

— Он пил коктейли теплыми или со льдом?

— Со льдом, — не задумываясь, ответил Лещинский. — Всегда со льдом. Когда он бывал у меня, я готовил для него кубики по его рецепту.

— Обычные кубики?

— Странно, что вы это спросили, старший инспектор! Исак обычно добавлял в воду разные пряности и потом сосал эти кубики, а не клал их в бокал. Сосал и запивал коктейлем. А в чем дело?

— Спасибо, — сказал Беркович и отключил связь.

В отель он вернулся, когда веселье в банкетном зале было в самом разгаре. Орена нашел с трудом и с еще большим трудом заставил официанта остановиться.

— Ваза со льдом, — сказал Беркович. — Она все время была в вашем поле зрения?

Орен посмотрел на старшего инспектора невидящим взглядом.

— Черт! — воскликнул он. — Вспомнил! Именно! Ледяные кубики! В какой-то момент, когда я проходил мимо, мне показалось, что один из кубиков необычного зеленого цвета. Но я сразу об этом забыл, а вы напомнили…

— Ясно, — сказал Беркович.

Пожалуй, теперь действительно все было ясно. Оставалось “малое” — вычислить преступника.

— На самом деле землячество — настоящий клубок змей, — рассказывал Беркович полчаса спустя эксперту Хану, придя к нему в лабораторию. — Там ведь немалые деньги крутятся, а Бокштейн распоряжался финансами. Лещинский утверждает, что его все любили, но это ему или мерещится, или он просто водит меня за нос. Брук дал больше информации, но можно ли доверять журналисту бульварной газеты? Как бы то ни было, один человек точно хотел избавиться от Бокштейна. А привычки Бокштейна знал каждый — в частности, то, что он любил сосать ледяные кубики.

— А! — воскликнул Хан. — Я понял! Отравлен был кубик со льдом, а вовсе не коктейль в бокале!

— Именно. Бокштейн взял из вазы ледяной кубик, опустил в бокал, подождал, чтобы коктейль немного охладился, потом достал кубик и начал сосать. Вот почему концентрация яда в бокале оказалась такой маленькой.

— Ловко! Но это все равно не объясняет фактов — ведь отравленный кубик мог взять из вазы кто-нибудь другой.

— Не мог, в том-то и дело. Бокштейн любил особый лед — с добавками, кубики получались цветными: розовыми, зелеными, сиреневыми… Лично ты взял бы такой кубик? Нет, ты подумал бы: “Странный цвет, лучше не надо”, и взял бы из вазы обычный — белый. Убийца дождался, когда Бокштейн, разговаривая с журналистом, взял себе бокал с коктейлем (кстати, поморщился, потому что коктейль был тепловатым). После этого убийца положил в вазу с ледяными кубиками еще один — зеленоватого оттенка, единственный среди белых. Никто бы не взял такой кубик, а Бокштейн предпочел именно его.

— Ловко, — повторил Хан. — И что, убийца принес на вечеринку отравленный лед в кармане?

— В термосе, естественно!

— Значит… — начал эксперт.

— Нужно найти гостя, который имел при себе небольшой термос.

— Такая работа тебе нравится, — заметил Хан. — Ищи.

— Прошло уже столько времени! — пожаловался Беркович. — Если бы гостей обыскали сразу, то еще можно было бы надеяться… А сейчас? Погоди-ка! — вспомнил старший инспектор. — Я, кажется, знаю, кто убил Бокштейна.

— Кто же? — поинтересовался эксперт.

Но Беркович уже шел к выходу и не слышал вопроса.

Был одиннадцатый час вечера, когда старший инспектор позвонил в дверь квартиры Зильберманов.

— Я ненадолго, — извинился он, войдя в салон. Аркадий Зильберман, похоже, уже собрался спать — на нем были пижама и тапочки на босу ногу. Илона, его жена, которую, по словам Брука, пытался увести покойный Бокштейн, смотрела телевизор и, кивнув Берковичу, отвернулась к экрану, где кто-то кому-то заламывал за спину руку, а кто-то третий вопил нечеловеческим голосом, направляя пистолет в спину кому-то четвертому. Самое подходящее кино.

— У вас есть китайский термос? — громко спросил Беркович, обращаясь к Илоне и игнорируя Аркадия.

— Был когда-то, — вместо жены ответил Аркадий.

— Как — был? — удивилась Илона. — И сейчас есть. А зачем вам? Да еще на ночь глядя?

— Я его потерял, — Аркадий не смотрел на жену, но в голосе его чувствовалось напряжение, на которое трудно было не обратить внимание. Илона была, однако, слишком увлечена сериалом и сказала, не отрывая взгляда от экрана:

— Аркаша, у тебя совсем нет памяти. Ты поставил футляр с термосом в нижний ящик кухонного шкафа, когда вернулся со вчерашней вечеринки. Я его сама там видела час назад.

— Покажете? — теперь Беркович обращался уже к хозяину квартиры, который переминался с ноги на ногу, глядя в окно, будто ученик, вызванный к доске.

— Зачем вам? — повторил Бокштейн вопрос, заданный Илоной.

— Вам непременно нужно, чтобы я ответил? — пожал плечами Беркович и пошел в кухню.

Футляр с китайским термосом — небольшим, меньше, чем на поллитра — действительно лежал в нижнем ящике шкафчика.

— Я возьму эту вещь с собой, — сказал Беркович, — а вас попрошу утром, в девять часов, приехать ко мне для допроса. Управление полиции, второй этаж.

— Зачем вам этот старый термос, старший инспектор? — спросила Илона, не отрывая взгляда от экрана, когда Беркович шел к двери.

— Спросите у мужа, — ответил Беркович. — И объясните ему, что не нужно делать глупостей.

Завтра утром, — подумал он, — нужно будет прежде всего зайти к прокурору Богашу и получить предписание на арест. В том, что эксперт обнаружит на стенках термоса следы яда, Беркович не сомневался.

САЛАТ ИЗ КРЕВЕТОК С УБИЙСТВОМ

С утра у старшего инспектора Берковича настроение было хуже некуда. Вроде бы и без причины — день выходной, не нужно рано вставать, выспался он хорошо, потому что лег не поздно, хотя вечер они с Наташей провели в гостях, но компания оказалась приятной, разговоры — легкими, никто не приставал к нему с вопросами о том, сколько убийц полиция Тель-Авива поймала на прошлой неделе. Погода тоже к меланхолии не располагала — прохладно, ясно, легкий ветерок. Осень…

А настроение было паршивым.

— Наташа, — сказал жене Беркович. — Отвези Арончика в детский сад сама, хорошо? Я еще поваляюсь.

— Конечно, — согласилась Наташа, и Беркович отвернулся к стене, чтобы никто не видел постного выражения его лица.

Мобильный телефон начал звонить, когда Беркович мрачно раздумывал о роли химии в жизнедеятельности организма. Не хватает какого-нибудь микроэлемента, ерунды в полмиллиграмма, и вот тебе — настроение падает, а некоторые даже разума лишаются…

— Слушаю, — сказал он, поднеся аппарат к уху.

— Убийство в Рамат-Авиве, — без предисловий сообщил дежурный офицер (судя по голосу, это был Ави Розенблат). — Послать за тобой машину или поедешь на своей?

— Бензин нынче дорог, — буркнул Беркович, — посылай машину.

За десять минут он, конечно, не успел побриться — еще одна причина для плохого настроения: щетина на лице почему-то мешала думать, на работу Беркович всегда приезжал гладко выбритым, знал — иначе нормального расследования не получится.

Высотка, к которой подъехала патрульная машина, стояла в дорогом и спокойном районе, тут редко случалось что-нибудь криминальное. Поднялись на второй этаж — здесь в небольшом коридорчике дежурил сержант Берман, дверь в торцовую квартиру была распахнута, там сверкали вспышки блицев — эксперты уже прибыли и делали свою работу.

Посреди огромного салона лежало лицом вниз тело мужчины лет шестидесяти. Руки были раскинуты, у головы растекалась лужица крови, кровь запеклась и на волосах — беднягу, похоже, ударили по затылку тупым предметам, тривиальное убийство, знать бы мотив. Когда известен мотив, вычислить преступника можно довольно просто…

— Когда это произошло? — спросил Беркович у подошедшего к нему эксперта Хана.

— Умер он вечером, — сказал эксперт. — Позже девяти, но раньше полуночи. Тело обнаружила утром приходящая домработница, филиппинка, она и полицию вызвала.

— Чем ударили?

— Бронзовой статуэткой, — сообщил Хан. — Довольно массивная, высотой тридцать два сантиметра, изображает повара в колпаке.

— Отпечатки пальцев?

— Вряд ли, — покачал головой эксперт. — Похоже, что убийца протер повара салфеткой или полотенцем. Я забрал статуэтку, хочешь посмотреть?

— Потом, — отмахнулся Беркович. — Скажи, где эта домработница-филиппинка?

Узнав, что женщину в кухне отпаивают чаем, Беркович пошел брать первые показания.

Полчаса спустя он понял, почему у него с утра было плохое настроение — расследование обещало быть долгим и мало перспективным.

Убитого звали Меир Плоткер, жил он один, жена умерла пять лет назад, единственный сын давным-давно уехал поработать в Австралию, да так и не вернулся, обзавелся там семьей и отца с тех пор не навестил ни разу. Вряд ли, как утверждали соседи, даже на похороны приедет — не те отношения. Сам Плоткер лет десять не работал — получал армейскую пенсию и пособие по инвалидности, но главный его доход заключался совсем в другом: погибший торговал кулинарными рецептами и неплохо на этом зарабатывал.

— Чем торговал? — удивился Беркович, когда один из соседей, молодой программист по имени Шауль, сообщил эту информацию.

— Кулинарными рецептами, — повторил Шауль. — Странно, да? Видите ли, старший инспектор, Меир коллекционирует… коллекционировал рецепты. Самые разные, в том числе очень экзотические и редкие. Это ведь, как марки или старинные монеты. Есть рецепты, которые в семьях передают из поколения в поколение, ни в каких книгах их не найдете, а Меир покупал, записывал и продавал по случаю.

— Ну и смысл какой? — с недоумением спросил Беркович. — Если рецепт стал кому-то известен, он перестает быть тайной, это же не марка, которая существует только в одном экземпляре!

— Не скажите! Я сам знаю семью Шифман, они купили у Меира рецепт очень сложного супа и никому его не раскрывают — это действительно нечто… я пробовал… Знакомые пытались определить ингредиенты по вкусу, но… Что-то похожее получается, но — не то. Вкус — специфический!

Беркович улыбнулся, услышав знакомую фразу, Шауль, однако, не понял, отчего полицейский вдруг развеселился, и обиженно заметил:

— Напрасно вы думаете, что коллекционирование рецептов — пустое дело! Очень даже прибыльное!

— Такое прибыльное, что из-за рецепта могли и убить?

Действительно, почему убили Плоткера? Денег он, по словам соседей, дома не держал, и после обыска Беркович вынужден был с этим согласиться: не было в квартире ни сейфа, ни потайных ящиков в столе или шкафу — обследовав со своими сотрудниками каждую комнату, Хан заявил об этом совершенно определенно. В кабинете на полках за стеклом стояли кулинарные книги. Других не было — кроме, разве что, справочника по “Виндоуз” для так называемых “чайников”. В ящиках стола Хан нашел две чековые книжки, причем на одном из чеков — без указания суммы! — стояла подпись Плоткера, и убийца, кем бы он ни был, чек этот, наверняка увидев, оставил на месте. Не деньги его интересовали, а, скорее всего, именно рецепты.

Ящики, в которых лежали большие блокноты, куда Плоткер собственноручно записывал рецепты, то ли услышанные от кого-то, то ли найденные в книгах, были открыты, содержимое перевернуто, несколько блокнотов вывалились и лежали на полу раскрытыми, будто подстреленные на лету птицы. Убийца что-то искал в этих блокнотах, а поскольку ничего в них не было, кроме рецептов, то не нужно было обладать дедуктивными способностями Холмса, чтобы сделать соответствующие выводы. Естественно, Беркович эти выводы сделал, что привело старшего инспектора в состояние крайнего недоумения.

— Убить из-за рецепта? — сказал он эксперту Хану, когда соседей опросили и выдворили из квартиры, а тело убитого отправили в Абу-Кабир. — Ну прятал, допустим, этот Плоткер какой-то необычный рецепт. Убийца рецепт нашел и сделал удивительное по вкусу блюдо, привел в восторг гостей. Из-за этого убить человека?

— Не из-за этого, конечно, — возразил Хан. — Ты прекрасно все понимаешь, Борис, но сегодня с тобой что-то происходит…

— Настроение с утра отвратительное, — пожаловался Беркович. — Ты прав, Рон, убивают не из-за рецептов, а из-за денег. Видимо, этот рецепт можно было продать за хорошую сумму. Вопрос в том, нашел убийца то, что искал, или нет.

— Боюсь, что это мы узнаем, только если поймаем убийцу, — меланхолически заметил Хан.

— Если? — поднял брови Беркович. — Ты думаешь, что…

— А ты как думаешь? Смотри: отпечатков пальцев — кроме самого хозяина — мы не нашли. На орудии убийства тоже ничего…

— Да-да, — нетерпеливо отозвался Беркович. — Но в квартиру убийцу впустил хозяин, верно? Дверь не взломана. Значит, Плоткер этого человека знал и, возможно, ждал. Нужно поработать по всем знакомым…

— А если убийца был Плоткеру не знаком? Плоткер продавал рецепты — преступник позвонил, сказал, что хочет купить рецепт, договорился о встрече…

— Возможно, — кивнул старший инспектор, — хотя, думаю, незнакомому человеку Плоткер назначил бы встречу в кафе или другом людном месте.

— Может, так и было, а потом они, договорившись о сумме, пришли сюда…

— Если они договорились, то зачем было убивать?

— Ну… — протянул Хан. — Может, они здесь повздорили, гость не захотел платить…

— Скорее всего, — возразил Беркович, — посетителя Плоткер все-таки знал и пригласил к себе. Тот пришел, начал разговор, а когда хозяин отвернулся…

— Ты думаешь, что гость был уверен, что хозяин ни за что не захочет передать ему вещь… или рецепт… или что-то другое, за чем он явился?

— Думаю, да.

— Допустим, — согласился Хан. — И опять мы возвращаемся к вопросу: нашел убийца то, что искал, или нет.

— Иными словами, искал он именно эту бумажку или какую-то другую? — заключил Беркович и аккуратно расправил на столе листок с текстом, написанным, без сомнения, почерком Плоткера.

— Если эту, то почему убийца ее оставил? — пожал плечами эксперт.

Бумагу эксперт обнаружил рядом с трупом — вчетверо сложенный лист лежал так, будто выпал из руки Плоткера, когда тот упал. Строчек двадцать: перечисление названий продуктов, пропорции, вес, указания о том, сколько минут что варить и на каком огне — один из многочисленных рецептов, каких тысячи были записаны в блокнотах и книгах.

— Почему оставил? — переспросил Беркович. — Смотри: бумага была у Плоткера в руке, верно? Почему? Видимо, он показал этот текст гостю. Значит, разговор между ними шел именно об этом рецепте?

— Ну… Допустим.

— Что делает гость? Читает текст, после чего хватает со стола статуэтку и бьет хозяина по голове. Вывод?

— Хозяин показал ему не то, что тот предполагал увидеть.

— Совершенно верно. Гость понимает, что хозяин его дурачит, хватает статуэтку…

— Будучи в состоянии аффекта?

— Посмотри, как методично он потом осматривал содержимое ящиков! Это говорит о состоянии аффекта? Мне кажется, Рон, что причиной убийства была все-таки именно эта бумага, этот рецепт…

— Тогда почему гость его не забрал?

— Не знаю, — мрачно сказал Беркович.

* * *

Знакомых у Плоткера оказалось великое множество — судя по записям в записной книжке и по списку абонентов в памяти телефонов, обычного и мобильного. Повара из известных ресторанов, кулинары, но не только они, а еще генералы, дизайнеры, программисты, брокеры, фалафельщики… Сотни фамилий, и каждую предстояло «проработать», от одной мысли об этом у Берковича разболелась голова. Полный список он, однако, составил и занес в компьютер, но прежде чем отправиться по первому адресу (Барух Авиезер, метрдотель в ресторане гостиницы в Нетании), принял таблетку акамола, положил перед собой на столе листок с рецептом, найденным возле трупа, и погрузился в чтение.

“Креветки, 340 грамм, нарезать на 16 кубиков… Сыр овечий: 215 грамм, плоскими пластинами толщиной 2 миллиметра… Чаддар: 2000… Чеснок: 3 головки, нарезать на 12 частей… Паприка: 11 граммов, на две части”…

Если это кулинарный рецепт, то очень странного свойства. Беркович не был не только специалистом в кулинарии, он даже приличный шашлык — блюдо, которое традиционно ни один мужчина не позволит готовить женщине, — не смог бы соорудить без посторонней помощи. Но при всей своей невинности в области приготовления пищи, перечитав бумагу, найденную возле трупа, Беркович вынужден был сделать вывод, что ничего, услаждающего вкусовые рецепторы, по этому рецепту приготовить невозможно. Что это такое: 215 граммов сыра, нарезанного ломтиками по два миллиметра? Кто так взвешивает и кто так нарезает? Это же салат должен быть, а не химическое вещество для лабораторных экспериментов! И можно себе представить, что получится, если тремя головками чеснока приправить 340 граммов креветок. Возможно, какая-нибудь восточная (ну очень уж восточная, судя по всему!) кухня? Или кухня индейцев племени чероки, а может, специальный рецепт, использованный какой-нибудь местной Лукрецией Борджиа…

Беркович набрал номер телефона эксперта.

— Ты тоже над этим думаешь? — сказал Хан, выслушав жалобы старшего инспектора. — Мне этот рецепт не дает покоя, странный он, конечно. Как и ты, я подумал, что с его помощью собирались кого-нибудь отравить, но, уверяю тебя, это невозможно — разве только вызвать временное несварение желудка, поскольку съесть эту дьявольскую смесь способен только сумасшедший.

— Восточная кухня… — начал было Беркович, но Хан прервал его возмущенным возгласом:

— Борис, восточная кухня — самая изысканная в мире! Пища острая, да, но каждый ингредиент выверен и точно соответствует всем прочим, чтобы вызвать нужное вкусовое ощущение. Подать на стол салат Плоткера — значит, навсегда лишиться гостей. Если продукты свежие, никто, понятно, не отравится — разве что сплюнет, взяв в рот первый же кусок…

— И если, — резюмировал Беркович, — этот так называемый рецепт Плоткер пытался подсунуть своему гипотетическому гостю…

— Ты полагаешь, тот так возмутился, что схватил статуэтку и…

— Нет, конечно, — вздохнул Беркович. — Но ведь почему-то именно эту бумагу Плоткер держал в руке, когда его убили.

— Это не рецепт, Борис. Только сумасшедший кулинар может…

— Так нашел убийца то, что искал, или не нашел? — перебил Беркович приятеля.

— Нашел, скорее всего. В запасе у него была вся ночь — тело ведь обнаружили только утром.

— Будем исходить из этого, — вздохнул Беркович.

Последующие дни — до конца недели — слились для старшего инспектора в одну непрерывную линию: разговоры, разговоры, разговоры… С друзьями покойного, с его дальними родственниками (близких просто не оказалось, и соседи были правы: сын даже не прилетел из Австралии на похороны: билеты, мол, нынче, дорогие, ничего себе семейка…), с бывшими сослуживцами, с клиентами, кулинарами…

Убийца за это время мог покинуть страну, спрятаться, затаиться, но, скорее всего, жил обычной жизнью, будучи уверен в том, что следов не оставил, свидетелей не было, и ничего против него полиция найти не сумеет.

Беркович тоже все больше в этом убеждался и понимал, что предчувствие в то утро его не обмануло: не зря у него было плохое настроение, нет, не зря…

Странная бумага, то ли рецепт, то ли пародия на кулинарный справочник, тоже не давала Берковичу покоя. Он давно выучил наизусть два десятка строчек: названия продуктов, числа, вес, температура. Бессмыслица текста приводила его в бешенство, и он уже мог прекрасно себе представить, как пришедший к Плоткеру клиент, получив вместо обещанного рецепта эту нелепую писанину, хватает со стола статуэтку и с возгласом “Сам ешь эту гадость!” обрушивает бронзового повара на голову хозяина.

Что-то здесь было не так. Не зря Плоткер держал эту бумагу отдельно от остальных рецептов.

После работы, закончив очередной допрос и не получив полезной для дела информации (и ведь вполне могло быть, что убийца уже проходил в числе допрашиваемых!), Беркович сидел в своем кабинете и в который раз перечитывал не имевший никакого кулинарного смысла рецепт. Что означали, к примеру, слова: “Чаддар, 2000”? Он консультировался у Вики Топаллер, шеф-повара ресторана в гостинице “Дан Панорама”. “Чеддер, наверно, а не чаддар, — сказала она. — Огласовок нет, читать можно и так, и этак. Чеддер — сыр такой. Но согласитесь, два кило — многовато на триста граммов мяса”.

Действительно, два килограмма пикантного сыра… Беркович перечитывал текст, снова и снова пытался обнаружить в нем какой-то, еще не понятый им смысл. Позвонила Наташа, спросила: “Ты сегодня домой собираешься? У нас будут гости, Варшаловичи”…

— Сейчас, — сказал Беркович. — Послушай, для чего можно использовать два кило чаддара… то есть, я хотел сказать — чеддера, сыр такой.

— Так чаддара или чеддера? — раздраженно переспросила Наташа.

— Чеддера, конечно, чаддар — нет такого сыра…

— Сыра нет, верно. Чаддар — фамилия. Автор справочника по компьютерам. Мы им на курсах пользовались. Есть несколько изданий, последнее вышло в двухтысячном году.

— При чем здесь компьютеры? — недовольно сказал Беркович. — Я тебя о сыре спра… Погоди, в каком году, ты говоришь, вышел справочник?

— В двухтысячном, а что?

— Извини, Наташа, я перезвоню, — пробормотал Беркович и положил трубку.

Черт. Чаддар, 2000. Конечно. Не два кило сыра, а спавочник Чаддара двухтысячного года!

И что? Сварить из этого справочника бульон?

Но ведь единственной книгой, не относившейся к кулинарии, на полках в салоне Плоткера была толстая книга о компьютерах. А он даже не посмотрел, кто автор.

Через полчаса Беркович стоял перед книжным шкафом и держал в руках толстый фолиант, на обложке которого было написано: “WINDOWS для всех. Рудольф Чаддар, 2000 год”.

И что? Допустим, в “рецепте” Плоткера упоминалась эта книга. Почему? Какое отношение WINDOWS могут иметь к 340 граммам креветок и трем головкам чеснока?

А если?

Беркович положил на стол бумагу, от одного вида которой у него начиналась депрессия, рядом — справочник Чаддара, и принялся перелистывать страницы, переводя взгляд с бумаги на книгу.

Он сказал вполголоса “Эврика”, позвонил Наташе, предупредил, что скоро будет, и покинул квартиру, захватив с собой том Чаддара.

— Арончик уже спит? — спросил он жену, приехав домой в половине двенадцатого ночи.

— Боря, — возмутилась Наташа, — ты совсем потерял представление о времени?

— Извини, — пробормотал Беркович. — Ты можешь мне помочь?

— Поймать убийцу?

— Для начала — понять мотив. Вот тебе том Чаддара…

— Зачем ты его притащил, у меня есть эта книга.

— Черт! Извини еще раз, я не подумал… Возьми Чаддара, хочешь своего, я буду называть тебе числа, а ты открывай соответствующие страницы и читай, что написано на соответствующих строчках.

Сели за стол на кухне, и старший инспектор положил перед собой листок с рецептом — мог бы и не класть, он знал его наизусть.

— Страница 340, сказал он, — строчка шестнадцать.

– “Текст и графика, — прочитала Наташа, — распечатываются с разрешением 600 ди-пи-ай”.

— При чем здесь графика? — сказал Беркович. — Погоди-ка… Шестьсот, говоришь? Вполне приемлемо. Давай дальше. Страница 11, строка первая.

– “Если вы хотите ускорить запись файлов на диск, приобретите за 250 долларов утилиту PSExpress, для чего можете позвонить в фирму XChange по телефону 800/1200-500”.

— О! — воскликнул Беркович. — Именно то, что надо! Восемьсот! Конечно! Продолжаем!

— Чему ты радуешься, Боря? — удивилась Наташа.

— Потом объясню. Давай сто двадцатую страницу, строчка тринадцатая.

— Здесь строка таблицы. Просто числа какие-то.

— Какие? Читай.

— Триста, пятьсот, двадцать, один и одна четверть.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Беркович. — Теперь другое дело. Я не кулинар, конечно, но если эти числа подставить… Погляди, как этот чертов рецепт выглядит теперь.

Он протянул жене листок бумаги, и Наташа прочитала:

– “Креветки, 600 грамм… Сыр овечий: 250 грамм, плоскими пластинами… Чеснок: 3 головки, нарезать на 12 частей… Паприка: 11 граммов”…

— Как думаешь, — задумчиво спросил Беркович, — такой салат можно есть?

— По-моему, должно быть вкусно. Приготовить? У меня, правда, нет кое-каких ингредиентов. Мясо креветок, например…

— Пожалуй, не надо, — отказался Беркович. — Попрошу Рона. Пусть это проходит по документам, как гастрономическая экспертиза.

— А что, есть и такая? — с сомнением спросила Наташа.

— Будет! — воскликнул Беркович.

На следующий день старший инспектор вернулся с работы в хорошем настроении и заявил, что ужинать не будет, потому что поел в буфете управления.

— Ты же всегда уверял, что там отвратительная кухня, и ничего, кроме швармы, они готовить толком не умеют, — удивилась Наташа.

— Не умеют, — подтвердил Беркович. — Готовил лично Рон, он у них сегодня временно выполнял обязанности шеф-повара.

— А! — догадалась Наташа. — Эта твоя гастрономическая экспертиза! И что, можно есть?

— Потрясающе, — с чувством произнес Беркович. — Никогда не получал от еды такого удовольствия. Не знаю, можно ли из-за такого рецепта убить человека, но среди коллекционеров встречаются всякие…

— Ну, если так, — улыбнулась Наташа, — я тебе в выходные приготовлю эту вкуснятину. Заодно сама попробую.

— Ты хочешь сказать… А, ты успела переписать рецепт, когда мы занимались расшифровкой?

— Конечно, — пожала плечами Наташа, — покажи мне женщину, которая поступила бы иначе.

— Не могу, — сказал Беркович. — Есть женщина, поступившая иначе, но она сейчас в камере.

— За что? За то, что переписала рецепт?

— За убийство Плоткера.

— Его убила женщина? — поразилась Наташа. — Как же вы ее нашли? Ведь ты расшифровал только рецепт…

— Вот по рецепту и нашли, — сказал Беркович. — Точнее, по специализации. Видишь ли, одни коллекционеры специализируются по редким рецептам супов, другие — по фалафелю (кстати, ты знаешь, что фалафель можно приготовить чуть ли не сотней разных способов?), а Хана Левингер собирала редкие рецепты салатов. Рецепт Плоткера уж точно относился к редким…

— Ну и что? — недоумевала Наташа. — Мало ли кто собирает рецепты салатов? Это еще не основание подозревать человека в убийстве.

— Нет, конечно, — согласился Беркович. — Ты знаешь, почему мы так долго не могли выйти на убийцу? В записной книжке Плоткера триста восемьдесят пять фамилий — друзья, клиенты, коллекционеры… Мы прошлись по всем — у девяносто трех человек не оказалось алиби на вечер убийства. И пока я не знал, из-за какого именно рецепта убит Плоткер, уменьшить список было невозможно. А когда мы с тобой эту тайну разгадали, я стал искать тех, кто коллекционирует салаты.

— Разгадали? — удивилась Наташа. — Я до сих пор не понимаю, как…

— Очень просто! В рецепте креветочного салата Плоткер зашифровал страницы и строчки из справочника Чаддара. Скажем, 340 граммов креветок, порезанных на 16 кубиков — это триста сороковая страница и шестнадцатая строчка. И вот на этой-то строчке написано число, которое и нужно использовать. 600 ди-пий-ай — это, на самом деле, означает 600 грамм креветок, вот и все. И с остальными числами то же самое.

— Хитро… — протянула Наташа.

— Ну так вот, — продолжал Беркович, мы стали искать тех, кто коллекционирует рецепты салатов. Их оказалось двенадцать. Уже не так много, верно? Среди них я отобрал тех, кто предпочитает салаты с рыбным наполнением — вспомни креветки.

— Извини меня, Боря, — возмутилась Наташа, — если ты считаешь, что креветки — это рыба, то, боюсь, ты арестовал невинного человека!

— Не горячись, — поднял руки Беркович. — Конечно, креветки не рыба. Я хотел сказать — дары моря. В общем, таких оказалось пятеро. И только у Ханы Левингер среди них не было алиби.

— Она призналась?

— У нее не было выбора, — пожал плечами Беркович. — Видишь ли, она экспериментировала с салатами. Год назад Плоткер устроил вечеринку, на которой угощал знакомых коллекционеров разными редкими блюдами, в их числе был и салат, из-за которого его впоследствии убили. На вечеринке присутствовала Хана Левингер. Салат произвел на нее впечатление… ну, как на филателиста голубой Маврикий с надпечаткой. Она попросила продать рецепт. Плоткер сказал: “Никогда”. Хана пыталась определить ингредиенты на вкус, начала экспериментировать — получалось похоже, но совсем не то. Женщина еще несколько раз приставала к Плоткеру с предложением продать рецепт — предлагала огромные суммы, по ее словам. Результат — нуль. Тогда она решилась на ограбление. Убивать она, по ее словам, не собиралась. Договорилась с Плоткером о встрече, он ее впустил, они поговорили, она опять сделала ему предложение и опять получила отказ, а потом он, по ее, опять же, словам начал над ней просто издеваться: показал бумагу якобы с нужным рецептом и обещал даже дать ей переписать, если она… гм…

Беркович замялся.

— Если она с ним переспит, — спокойно сказала Наташа.

— Э-э… Ну да. “Хорошо, — сказала она, — покажи рецепт, я согласна”. Он показал, не давая ей в руки. Это была та самая бумага — с шифром. Естественно, Хана решила, что Плоткер — подлый обманщик, потеряла над собой контроль, схватила со стола статуэтку…

— А отпечатки пальцев? — спросила Наташа. — Она же не знала заранее…

— Заранее — нет, но когда это произошло, Хана пришла в себя и все тщательно вытерла.

— И не взяла то, ради чего убила человека?

— А зачем ей была бумага, которая к нужному рецепту не имела никакого отношения? Хана аккуратно пересмотрела все блокноты, она считала, что времени у нее достаточно, все равно до утра никто Плоткера не хватится… Рецепта не нашла, можешь представить ее разочарование…

— Могу, — кивнула Наташа. — Но как ты все-таки доказал, что убила она? Ну, нет у нее алиби. Ну, есть мотив. Этого мало, чтобы арестовать человека!

— Я же тебе сказал: она экспериментировала. В ее кухне мы нашли десятки записей все того же салата с разными наборами ингредиентов и разными пропорциями. Она просто помешалась на этом салате! Когда мы показали ей записи, Хана сломалась сразу. Все подписала, а в конце допроса сказала: “Какие там, черт возьми, на самом деле пропорции? Скажите, я умру, если не узнаю!”

— Сказал?

— Обещал сказать после суда. Пусть готовит салат “Плоткер” в тюремной столовой.

— Жестокий ты человек, Борис, — вздохнула Наташа. — Мог бы и пожалеть женщину.

ПАКЕТ СО СЛИВАМИ

— У Мири опять собрались родственники, — сказала Наташа, когда из квартиры, расположенной этажом выше, послышались громкие звуки восточной музыки.

— Только родственники? — равнодушно спросил Беркович, переворачивая страницу газеты. — Может, там и друзья собрались?

— Проверяешь мои дедуктивные способности? — улыбнулась Наташа. — Отвечаю: сегодня четверг, а в этот день дважды в месяц к ним приезжают два сына, их жены и два внука. Для друзей в квартире не остается места.

— Отлично, Ватсон, — пробормотал Беркович, читавший в это время статью о том, как некий подрядчик пытался дать взятку правительственному чиновнику.

— Кстати, — продолжала Наташа, — ты не считаешь, Боря, что нам с тобой тоже нужно выбраться на люди? Или в гости пойти, или к себе кого-нибудь позвать.

— Да, — кивнул Беркович, не прерывая чтения. — Как насчет того, чтобы съездить к Лотманам?

— Неплохая идея, — согласилась Наташа, но не успела сказать больше ни слова: откуда-то сверху донесся такой пронзительный женский визг, что у нее заложило в ушах, а Беркович вскочил на ноги, уронив газету.

— Что… Кто? — пролепетала Наташа и бросилась к распахнутому окну. Беркович встал рядом с женой и прислушался. Сверху, из квартиры супругов Нахмани, кроме музыки, доносился теперь еще и странный шум: кто-то кричал, кто-то, похоже, передвигал мебель, а потом музыка смолкла, и остались слышны только чьи-то сдавленные рыдания.

— Там что-то случилось, Боря, — сказала Наташа, крепко вцепившись в локоть мужа.

— Похоже на то, — согласился старший инспектор. — Я, пожалуй, поднимусь, посмотрю, не нужна ли помощь.

— Я с тобой, — сказала Наташа.

В квартире, расположенной этажом выше, на звонок дверь открыли почти сразу, на пороге стоял старший из сыновей Мири — Яаков. Он был бледен, как смерть, и увидев Берковича, без слов впустил его с Наташей в квартиру.

На диване в салоне лежала хозяйка квартиры Мири Нахмани, грузная женщина лет пятидесяти пяти, рядом на коленях стоял ее муж Рони, невестки с детьми столпились у накрытого круглого обеденного стола, а Гиль, младший сын Мири и Рони, кричал в трубку телефона, что мама умирает, и если скорая не приедет в эту же секунду, все будет кончено.

Наташа подошла к женщинам, а Беркович — к дивану.

— Маму укусил скорпион, — сообщил Яаков, и Беркович только теперь обратил внимание на то, что Рони, склонившись над женой, пытается высосать кровь из ранки на распухшей и красной, будто обваренный рак, ладони женщины. Мири тяжело дышала, глаза ее закатились, она пыталась что-то сказать, но губы не слушались.

— Откуда в квартире скорпион? — удивленно спросил Беркович, но ответа получить не успел — в салон ввалились медики из службы “Маген Давид адом”. Мгновенно оценив ситуацию, они поставили капельницу, вкололи Мири какое-то лекарство, измерили давление, после чего переложили женщину на носилки и понесли к двери. Один из медиков в это время расспрашивал Яакова о том, что произошло, и Беркович внимательно вслушивался в разговор.

— Мы сели обедать, — рассказывал Яаков, — мама подала курицу… Нахум захотел фруктов, это сын Гиля… Мама пошла на кухню, открыла холодильник, там были в пакетах сливы и персики… Она хотела достать несколько слив и вдруг ужасно закричала… — от воспоминания Яаков содрогнулся. — Я подбежал и увидел, как по маминой руке ползет скорпион. Я смахнул его и раздавил каблуком…

— Покажите, — попросил медик, и Беркович следом за ним и Яаковом направился в кухню.

Раздавленный скорпион лежал в полуметре от холодильника, парамедик, обернув ладонь салфеткой, поднял насекомое и рассмотрел.

— Плохо, — сказал он мрачно. — Это желтый скорпион.

— Ну и что?! — воскликнул Яаков. — Какая разница?

— Если повезет… — пробормотал медик и направился к двери — следом за коллегами, уже вынесшими из квартиры носилки.

В больницу вместе с Мири поехали Рони и Гиль, Наташа как могла утешала невесток хозяйки и их детей, Беркович разговаривал с Яаковом, не находившим себе места.

— Мама купила фрукты на рынке, — возбужденно говорил Яаков. — Нужно этих торговцев убивать! Почему они не проверяют товар, прежде чем выкладывать на прилавок? В прошлом году в горе арбузов нашли змею!

Звонок телефона ударил по нервам, Яаков схватил трубку и едва не выронил ее, услышав голос брата.

— Мама умерла, — сказал Гиль. — Мы только до приемного покоя доехали…

Закричали женщины, заплакали дети, Наташа с ужасом смотрела на мужа, не зная, что нужно предпринимать в таких случаях, а Беркович стоял посреди салона и хмурился. Не нравилось ему что-то, но он не мог понять — что именно.

Он прошел на кухню, где на столе валялся брошенный медиком дохлый скорпион. Назвать насекомое желтым было трудно — скорее коричневым. Впрочем, какая разница? Все равно — гадость. Беркович не хотел брать скорпиона рукой, поискал глазами и наконец вспомнил: под столом он видел скомканную резиновую перчатку. Он наклонился — перчатка была на месте, Беркович поднял ее, расправил и… вместо того, чтобы надеть на руку, положил в карман. Скорпиона он взял салфеткой, как это до него сделал медик, и положил в пустую баночку из-под меда.

Выйдя в салон, Беркович сказал Наташе:

— Побудь тут, а я спущусь, хочу позвонить.

— Куда? — забеспокоилась Наташа. — О чем ты думаешь, Боря?

— Потом объясню, — сказал Беркович и вышел из квартиры. На лестничной клетке толпились соседи — все уже знали о трагедии в семье Нахмани и хотели помочь.

Спустившись к себе, Беркович позвонил эксперту Хану, который, к счастью, оказался в своей лаборатории, он только что закончил вскрытие тела несчастного бродяги, убитого вчера вечером в пьяной драке.

— Рон, — сказал Беркович, — у меня есть резиновая перчатка, с которой я хотел бы снять пальцевые отпечатки.

— Приезжай, — ответил Хан без особого восторга.

Полчаса спустя эксперт взял у Берковича перчатку, положил на лабораторный стол и посыпал фиксирующим порошком.

— Надеюсь, — сказал он, — ты ничего не испортил. Что это за перчатка, и чьи следы ты хочешь найти?

— Женщина сунула руку в пакет со сливами, и ее укусил находившийся там желтый скорпион, — начал объяснять Беркович. Хан перестал работать и поднял на старшего инспектора напряженный взгляд.

— Она умерла? — спросил эксперт.

— Да… Откуда ты знаешь?

— От укуса черного скорпиона существуют противоядия, — объяснил Хан. — А укус желтого скорпиона смертелен почти в ста процентов случаев.

— Да, она умерла, — вздохнул Беркович. — Под кухонным столом я увидел эту перчатку. Мне показалось странным… Во-первых, такие перчатки хранят обычно в туалете, ими пользуются для мытья унитазов. Во-вторых, перчатка, как ты видишь, вывернута почти наизнанку — впечатление такое, будто кто-то быстро снял ее с руки и бросил.

— Ты хочешь сказать…

— Я пока ничего не хочу сказать. На перчатке должны быть следы пальцев хозяйки квартиры, это очевидно. Но чьи еще?

— Не имея контрольных отпечатков, я тебе ничего сказать не смогу, — предупредил эксперт.

— Зафиксируй то, что есть, а потом посмотрим, что можно будет сделать, — попросил Беркович.

— Ты был прав, — сказал Хан четверть часа спустя. — Здесь три типа отпечатков. Много следов одного человека, который, скорее всего, пользовался перчаткой в повседневной работе. Поверх этих отпечатков другие следы, их немного, такие же есть на внутренней поверхности — этот человек, видимо, и стаскивал перчатку с руки, вывернув ее наизнанку. И еще два отпечатка третьего человека — такое впечатление, будто кто-то брал перчатку двумя пальцами уже после того, как второй стянул ее с руки.

— Третий? — озадаченно переспросил Беркович и добавил: — Ну хорошо, теперь остается только взять контрольные отпечатки у всех, кто находился в квартире… Кстати, там были муж погибшей женщины, два их сына с женами, и трое детей. Дети отпадают, верно?

— Да, это отпечатки пальцев взрослых людей. Ты думаешь, что муж или сын могли убить, подбросив в пакет скорпиона?

— Я не знаю — кто. Но ведь это очевидно: кто-то принес желтого скорпиона, взял в туалете резиновую перчатку, надел ее, положил насекомое в пакет, когда никого не было на кухне, а перчатку спешно стянул с руки и бросил под стол, потому что в квартире было много народа, и его каждую секунду могли застать… А потом пришла хозяйка, открыла холодильник…

— Серьезное обвинение, — сказал Хан. — Учти: был еще некто третий, который брал перчатку двумя пальцами.

— Да… Я думаю, что убийцу видел кто-то, кто его хорошо знал и любил. Или хотел выгородить по иным соображениям. Возможно, убийца снял перчатку и просто уронил под ноги — он ведь наверняка находился в страшном возбуждении. А этот третий перчатку поднял и бросил под стол — подальше от внимательных глаз.

— И если бы не ты, — подхватил эксперт, — то потом убийца или тот, третий, кто был на его стороне, взял бы перчатку и выбросил или положил на ее постоянное место в туалете.

— Скорее всего, — согласился Беркович.

— И теперь, не найдя перчатку под столом…

— Черт! — воскликнул старший инспектор. — Ну и тупица же я! Извини, Рон, мне придется вернуться.

— Не спугни его! — крикнул вслед Хан. — И постарайся раздобыть контрольные отпечатки!

В квартире Нахмани была толчея, стол уже убрали из салона, женщины-соседки рыдали, мужчины о чем-то мрачно говорили, ни мужа, ни сыновей Мири видно не было, а невестки с детьми сидели в одной из спален на кровати и тихо переговаривались друг с другом.

— Они в больнице, оформляют документы, — ответила одна из невесток на вопрос Берковича.

— Наверно, Мири была богатой женщиной, — неопределенно сказал старший инспектор.

— Богатой? — переспросила вторая невестка, Беркович с трудом их различал: обе были черноволосые, худощавые, с черными миндалевидными глазами. Может, сестры? — Да, говорят, у Мири много денег. От отца остались, она их не трогала…

— Она вообще жадная была, — сообщила первая невестка, и вторая бросила на нее испепеляющий взгляд, не укрывшийся от внимания Берковича.

— Понятно, — сказал старший инспектор и, не дожидаясь начала ссоры, вышел из спальни. Постояв в салоне и не услышав ничего интересного, он подозвал Наташу и увел жену домой.

— Я поеду по делам, — сказал он, — а ты отдохни, наверху ты больше не нужна.

Он не представлял себе, о чем и как говорить с мужчинами семейства Нахмани — нужно было получить отпечатки их пальцев, но сделать это официально не представлялось возможным, никто ведь не возбуждал уголовного дела, смерть Мири выглядела естественной, врачи из больницы даже не обращались в полицию. Кто-то из мужчин был убийцей. Кто? Муж? Один из сыновей? А может, это сделала одна из невесток?

Приехав в управление, Беркович сел за компьютер и узнал то, что и без того подозревал: никаких материалов о ком бы то ни было из семьи Нахмани в полиции не было. Пришлось засесть за телефон, и через час, многократно называя себя и извиняясь за звонок, старший инспектор все-таки выяснил, что старший Нахмани, Рони, много лет работал администратором в одном из Тель-Авивских отелей, неплохо зарабатывал, и потому семья не трогала основной капитал Мири, доставшийся ей когда-то в наследство от родственника, умершего в Америке. Это были большие деньги — больше миллиона шекелей, причем согласно завещанию Мири могла свободно пользоваться процентами с этого капитала, но в день, когда она захочет что-то сделать с основной суммой, половина денег немедленно должна была перейти в благотворительные фонды. Странное завещание, ничего не скажешь, но и родственник был странным — при жизни он держал собственную семью в строгости, много жертвовал на синагоги и детские сады. Умирая, вспомнил о Мири, которую и видел-то всего раз или два в жизни, а вспомнив, переписал на ее имя свои банковские сбережения и сделал странную приписку, о которой Рони не мог вспоминать без возмущения.

Правда, было еще одно обстоятельство: сама Мири могла завещать деньги кому угодно, и при этом завещательное условие умершего американского родственника теряло силу. Ясно, что и у мужа Мири, и у ее сыновей был мотив для убийства. Чудовищно, конечно, но Беркович был полицейским и понимал, что когда речь заходит о миллионе, родственные связи тают, как сахар в стакане с горячим чаем. Во всяком случае, если скорпион попал в пакет со сливами не случайно, то подозревать можно было только кого-то из присутствовавших на обеде.

Старший сын Мири, Яаков, работал служащим в компании, занимавшейся довольно сомнительным бизнесом: продажей в Израиле какого-то очередного новомодного продукта для похудания. Сам Яаков ничего клиентам не предлагал, сидел в офисе и оформлял сделки. Заработок небольшой, а жена Яакова, Сара, одна из двух черноглазых невесток, слыла женщиной с большими претензиями и держала мужа в черном теле. Он выполнял все ее прихоти, а прихотей со временем становилось все больше. Невестка, кстати, вовсе не обязана была любить свою свекровь — вот и еще один мотив. Или точнее, модификация все того же мотива: деньги и еще раз деньги.

Гиль, младший сын Мири, судя по информации, которую Берковичу удалось выяснить во время вынужденно кратких телефонных разговоров, представлял собой противоположность Яакову: энергичный молодой человек, владелец собственной посреднической фирмы, претензий и амбиций более чем достаточно, жена полностью подчинена его воле, но бизнес на самом деле идет не очень хорошо, а если точнее — так совсем плохо, и долги Гиля банкам перевалили уже за вторую сотню тысяч. Вот-вот речь могла зайти об аресте счетов, судебном иске и прочих прелестях, связанных с рисковой жизнью бизнесмена.

Неплохой мотив для убийства собственной матери: после ее смерти Гиль мог рассчитывать на треть денег, а это, как ни крути, около четырехсот тысяч шекелей, а может и больше…

Положив, наконец, телефонную трубку, Беркович понял, что сегодня будет просто не способен вести допросы — нужно было еще придумать повод, поскольку информация, полученная им, формальным поводом для задержания быть не могла.

Проблема осталась прежней — как получить отпечатки пальцев отца и сыновей и при этом не сообщать им пока цели этой не очень приятной процедуры. Ведь они, собственно, и не знали даже, что некий старший инспектор полиции заинтересовался внезапной смертью Мири Нахмани от укуса желтого скорпиона.

Способ был, конечно, и Беркович, вздохнув, позвонил Наташе.

— Ты еще долго? — спросила она с тоской. — Я тут сижу одна…

— Ты не видела, мужчины уже вернулись из больницы? — спросил Беркович. Он знал, что мог не уточнять вопрос — Наташа понимала, о чем шла речь.

— Да, недавно, — сказала она. — Я видела в окне.

— Я буду дома минут через пятнадцать, — сообщил Беркович. — А ты пока приготовь три стопки, наполни их водкой и поставь на небольшой поднос.

— Зачем? — удивилась Наташа.

— Потом объясню, — сказал Беркович и положил трубку.

Когда он вернулся, у подъезда дома стояли несколько мужчин в кипах — весть о смерти Мири наверняка уже разнеслась по всей стране, и начали съезжаться родственники и знакомые. Тем лучше, — подумал Беркович, — мой визит не удивит ни Рони, ни сыновей.

Поднос с тремя стопками стоял на столе в салоне, и Беркович поднялся к соседям. Дверь оказалась раскрыта, в квартире Нахмани было много народа, посреди салона с бессмыссленным выражением на лице стоял глава семейства, а оба его сына сидели у стола и слушали, как родственники произносили слова утешения. Невесток и детей видно не было — то ли уехали домой, то ли заперлись в спальне.

Беркович подошел к Рони, произнес подходившие к случаю слова и предложил по обычаю русских евреев выпить за упокой души усопшей Мири. Наверняка никто из семьи Нахмани понятия не имел о том, как евреи в России проводят обряд похорон, но за последние годы они слышали о новых репатриантах столько всякой ерунды, что не могли не поверить и этой. К тому же, разве Рони мог сейчас думать о чужих обычаях? Он взял с подноса стопку и пригубил. То же самое сделали Яаков с Гилем, и Беркович удалился из квартиры с сознанием исполненного долга.

Сказав Наташе, что вернется в течение часа, Беркович аккуратно спрятал стопки в полиэтиленовый пакет и поехал к Хану в лабораторию. Был уже вечер, но эксперт еще не ушел и взял из рук Берковича пакет со словами:

— Имей в виду, если отпечатки совпадают, тебе еще придется официально возбудить дело…

Несколько минут спустя эксперт положил перед старшим инспектором листы с четкими отпечатками и сказал:

— Перчатку надевал Рони, а двумя пальцами брал Гиль.

— Ясно, — мрачно отозвался Беркович. — Ты хочешь сказать, что они действовали сообща?

— Не знаю, — пожал плечами Хан. — Может, Рони провернул операцию, а Гиль увидел, как отец снимает перчатку, а потом, когда с матерью это случилось, он нашел перчатку на полу и двумя пальцами отбросил в сторону… Вариантов много.

— Но главный подозреваемый — Рони Нахмани.

— Э… Да. Правда… — Хан запнулся.

— Что-нибудь не так?

— Видишь ли… Все правильно, но есть один момент, который меня смущает. Я, естественно, не могу сказать, когда Нахмани надевал перчатку, но, скорее всего, было это задолго до обеда. Может, даже вчера.

— Не понял, — нахмурился Беркович.

— Пыль поверх отпечатков, — пояснил Хан. — Немного, но есть. Впечатление такое, будто перчатка лежала под столом не один час. Или даже не один день. На ней следы жидкости для мытья унитазов, поверх этих следов пальцы Рони Нахмани, потом пылинки, а на них уже следы двух пальцев Гиля.

— Если эту перчатку использовали для мытья унитаза, то ей нечего было делать на кухне, верно? — спросил Беркович. — Значит, ее принесли специально, чтобы взять скорпиона и положить в пакет. Но тогда… Неужели насекомое лежало в пакете еще со вчерашнего дня? А может быть…

Беркович закусил губу, подумав, что очевидные улики заставили его забыть о множестве других возможных версий. Черт возьми, а что если перчатка действительно валялась под столом уже больше суток? Значит, к делу она не имела отношения, и тогда…

Версия, такая ясная и убедительная, трещала по швам из-за каких то пылинок.

— А если под столом было столько пыли, что она осела на перчатке за час? — сказал Беркович, понимая, что цепляется за соломинку.

— Ты ведь там был, — пожал плечами эксперт. — Под столом действительно много пыли?

— Нет, — вынужден был признать Беркович. — Пол довольно чистый.

— Вот видишь…

— Спасибо, — сказал старший инспектор и поехал домой, пребывая в дурном расположении духа. Мужчины, стоявшие у подъезда, разошлись, на лестничной площадке было тихо, но дверь в квартиру Нахмани еще оставалась распахнутой. Беркович прошел мимо своей квартиры, поднялся этажом выше и вошел в салон, где застал собственную жену, игравшую с детьми. Никого из взрослых видно не было.

— Ты здесь? — удивленно спросил Беркович. — А где остальные?

— Яэль с Сарой поехали за продуктами, — пояснила Наташа. — А мужчины занимаются организацией похорон. Сегодня уже хоронить нельзя, значит, завтра в первой половине дня. Я предложила Саре посидеть с детьми…

Мальчик лет шести и трехлетняя девочка возились со сборной моделью старинного замка. Беркович присел на колени, минуту наблюдал за детской возней, а потом все-таки решился.

— Тебя как зовут? — спросил он мальчика. Тот поднял на старшего инспектора серьезный взгляд и сказал:

— Нахум. А тебя?

— Борис. Ты любишь делать сюрпризы?

— Конечно! — улыбнулся Нахум. — Вчера я маме сказал, что в шкафу сидит ящерица. Она так кричала!

— И наказала тебя?

— Нет, она же знает, что я люблю делать эти… сюрпризы, да?

— А сегодня? Это ведь ты положил скорпиона в пакет со сливами?

— Скорпиона? — не понял Нахум. — А, это такой кузнечик? Я его вчера поймал у нас за забором.

— Он ведь мог тебя укусить!

— Глупости, — уверенно сказал мальчик. — Я его в кармане держал.

Беркович погладил Нахума по голове и, как мама, не стал ругать, потому что и он теперь знал, что мальчик обожает сюрпризы.

Вечером, оставшись с Наташей вдвоем, Беркович рассказал ей о разговоре с Нахумом и своих не оправдавшихся подозрениях.

— Какой ужас! — тихо сказала Наташа. — Он же сам мог умереть.

— Да, мальчику повезло… И ведь когда-нибудь дед или отец скажут ему, что бабушка умерла от укуса скорпиона, а он вспомнит свою шутку и… что тогда?

— Дети все переживают не так, как взрослые…

— Ты думаешь? — неуверенно сказал Беркович.

— А перчатка? — спросила Наташа. — Почему-то она ведь оказалась на кухне?

— Ерунда все это, — буркнул Беркович. — Когда Рони вернулся домой, я его спросил… Он вчера мыл унитаз, а потом, забыв снять перчатку, пришел на кухню выпить колы. Здесь он перчатку стянул с руки и бросил на пол, чтобы потом поднять и положить на место. Но забыл. А Гиль увидел перчатку и двумя пальцами отбросил ее под стол.

— Подумать только, — заключил Беркович, — из-за собственной подозрительности я чуть не обвинил в убийстве невинного человека…

ЯМАЙСКИЙ РОМ

— Ты знаешь, какие слухи бродят по управлению? — спросил старший инспектор Хутиэли своего коллегу Берковича, столкнувшись с ним в холле под большой пальмой.

— Конечно, — уверенно заявил Беркович. — Все говорят о том, что Офра наставляет рога Илану.

Офра работала секретаршей у начальника отдела по расследованию тяжких преступлений, майора Зихрони, а несчастный Илан был ее третьим, но, видимо, не последним мужем.

— Твои сведения устарели, — усмехнулся Хутиэли. — Нет, сегодня все говорят о том, что майор Зихрони переходит в отдел по борьбе с наркотиками и получает следующий чин.

— Очень рад за него, — сдержанно произнес Беркович.

— А ты знаешь, кого прочат на его место?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Кого бы ни назначили, это значит — придется искать общий язык, и пока сработаешься…

— Конечно, — согласился Хутиэли. — Правда, с той кандидатурой, которую прочат на место Зихрони, тебе срабатываться не придется.

— О! — воскликнул Беркович. — Неужели назначат вас? Это было бы прекрасно!

— Нет, — грустно сказал Хутиэли. — Стар я уже для такой должности.

— Кто же тогда? — удивленно спросил Беркович.

— Ты, конечно, — пожал плечами Хутиэли. — Сегодня или завтра тебя вызовет для беседы генерал, так что будь морально готов.

— Ну и ну, — Беркович не мог прийти в себя от изумления. — Это, конечно, хорошо, от недостатка честолюбия я не страдаю, но…

— Но что?

— На мне висит дело Хаузера, и я бы хотел с ним сам разобраться.

— Да кто тебе мешает? Раньше ты жаловался на майора Зихрони, теперь сможешь пенять только на себя.

— Спасибо за информацию, — сказал Беркович и направился в свой кабинет, чтобы свести, наконец, воедино все факты, известные ему о странном отравлении Ори Хаузера, владельца сети мастерских по ремонту электронной техники. Умер Хаузер неделю назад, и во время вскрытия выяснилось, что причиной смерти было не тривиальное пищевое отравление, как утверждал врач в больнице “Ихилов”, а лошадиная доза довольно сложного мышьякового соединения.

Запершись в кабинете и стараясь не думать о словах Хутиэли (это ведь все-таки слухи, мало ли что могло происходить на самом деле?), Беркович раскрыл на экране компьютера файл с данными по делу Хаузера и углубился в его изучение.

Итак, Ори Хаузер, сорока трех лет, холостой, собрал в прошлую пятницу на своей вилле в Раанане несколько человек, среди которых были: его племянник Ашер, двоюродная сестра Элит с мужем Ариэлем и еще Шай Цингер, адвокат, который вел дела Хаузера за пределами Израиля. У Хаузера были большие планы — он хотел открыть филиалы своей фирмы в Европе.

Кроме хозяина и его гостей на вилле в тот вечер были повар Ран Боаз и официант из ресторана “Сюрприз” Арик Гидон. Оба были Хаузеру прекрасно знакомы — Ори приглашал их всякий раз, когда собирал гостей, а гостей он собирал едва ли не каждую неделю, а то и чаще.

На ужин были рыба, салаты, прохладительные напитки, пирожные и кофе. Хозяин и гости попробовали все блюда без исключения, а потом — так сказать, на посошок, — хозяин допил со своим адвокатом бутылку любимого им ямайского рома. После вечеринки прислуга всю посуду вымыла, а остатки пищи — и бутылка из-под рома — были выброшены в мусоросборник.

Когда в восемь утра Хаузеру стало настолько плохо, что он сам вызвал “скорую”, не было уже никакой возможности проверить, в каком именно блюде из вчерашнего меню содержалась смертельная доза мышьякового соединения, которая привела беднягу Ори на кладбище. Согласно показаниям свидетелей, все они ели и пили вместе с Хаузером, не было такого блюда или напитка, который хозяин отведал бы один и не дал попробовать гостям.

Если в еде Хаузера оказался яд (а он там, безусловно, оказался!), то гости тоже должны были иметь неприятности — ну хоть какие-то признаки отравления. Ничего подобного! Никто из присутствовавших на здоровье не пожаловался, и все они были на похоронах — удрученные и не понимавшие, как могла произойти такая трагедия.

Беркович не понимал тоже. Если каждый отведал все блюда, значит, нигде мышьяка не было! Каким же образом Хаузер наелся этой гадости?

Разумеется, Беркович, не будучи новичком в розыскных делах, первым долгом попытался ответить на вопрос: кому выгодна скоропостижная смерть Хаузера? Да всем, кто был на той вечеринке! Ашер, племянник, непутевый молодой человек, запутался в долгах, и дядины деньги нужны были ему позарез. Элит, кузина, давно мечтала открыть собственный салон красоты, но у нее не было на это средств, а банк отказывался дать ей большую ссуду. Что касается адвоката Цингера, то он, похоже, извлекал немалые прибыли из тех дел, которые проворачивал для Хаузера за границей. Сотрудники отдела экономических преступлений нашли кое-какие документы, уличавшие Цингера, и похоже, адвокат очень боялся, что о его проделках станет известно Хаузеру.

Мотив для преступления был у каждого. Ну и что? Мотив — далеко не все, что нужно для расследования. Способ убийства — вот проблема! Все присутствовавшие на вечеринке хотели бы смерти Хаузера, чтобы заполучить его деньги или избежать ответственности. Но никто не мог отравить пищу, не опасаясь, что вместе с Хаузером не отравит и его гостей, в том числе и самого себя.

Не придя ни к какой идее, Беркович выключил компьютер и спустился в лабораторию к эксперту Хану.

— А, — встретил Рон приятеля, — тебя все еще Хаузер мучает?

— Ты знаешь, что такое “антиномия”? — осведомился Беркович.

— Конечно, — улыбнулся Хан. — Философы так называют противоречие, которое невозможно разрешить.

— Вот именно. Отравление Хаузера — антиномия. Все хотели его смерти, но убить его не мог никто.

— Глупости, — твердо сказал Хан. — Кто-то из той четверки его все-таки убил. А может, это повар или официант?

— Нет, — покачал головой Беркович. — У них не было мотива. Оба ровно ничего не выигрывали от смерти Хаузера. Напротив, они лишились богатого клиента.

— Ты точно уверен в том, что не было такого блюда, которое Хаузер отведал бы один?

— Нет. Салаты и рыбу ели все. Пирожные не ела Элит, сохраняла фигуру, но мужчины отведали хотя бы по куску. Ром “на посошок” Хаузер пил с адвокатом, и все свидетели уверяют, что Цингер выпил не меньше хозяина, он-то и опустошил бутылку до дна. В общем, куда ни кинь…

— Не знаю, — медленно проговорил Хан. — Может, например, этот адвокат… как его… Цингер лишь делал вид, что пьет, а на самом деле вылил напиток? Кстати, ты заметил, что это единственный случай, когда, кроме Хаузера, только один человек попробовал то, что употребил хозяин?

— Конечно, — пожал плечами Беркович, — я обратил на это внимание. Ну и что это нам дает? Не мог адвокат вылить ром — пили они на глазах у всех гостей.

— А подсыпать яд в бокал Хаузера?

— Исключено. Было три свидетеля.

— А в бутылку?

— Наверно, — пожал плечами Беркович. — Но ведь из нее и сам Цингер пил тоже…

— Почему, кстати, не пили остальные?

— А многие в Израиле любит крепкие напитки? Хаузер почему-то предпочитал ром, Цингер же пил за компанию, хотя, по словам свидетелей, не проявлял особой радости.

— Ты проверял этого Цингера? — спросил Хан. — Я имею в виду: вне связи с Хаузером он какие напитки предпочитает?

— Крепкие, — сказал Беркович. — Обычно он пьет водку, у него много “русских” клиентов, но от рома, виски и даже чачи тоже не отказывается.

— Значит, и отсюда ничего не вытянуть, — вздохнул Хан.

— А что тут можно вытянуть? — удивился Беркович. — Любил Цингер ром или нет, но факт: он пил в тот вечер из одной бутылки с Хаузером. Хаузер умер, а Цингер жив-здоров.

— Насчет жив — согласен, а вот здоров ли? Ты не можешь под каким-нибудь предлогом пригласить адвоката ко мне, чтобы я взял у него анализ крови?

— А повод?

— Придумай что-нибудь. И проверь, кстати, какими болезнями страдает Цингер, у кого лечится и какие препараты принимает.

— Погоди-ка, — забеспокоился Беркович. — Что у тебя на уме? При чем здесь болезни Цингера? Разве есть какая-то болезнь, которая вызывает нечувствительность к мышьяковым соединениям?

— Болезни такой нет, — заявил Хан, — а вот лечение… Короче, ты сделаешь это?

Беркович только кивнул в ответ. Процедура его не вдохновляла, врачи больничных касс, а частные — тем более, не очень охотно делились с полицией сведениями о своих пациентах. Нужно было оформить кучу бумаг, а в результате чаще всего оказывалось, что некто Икс болел ангиной — и что это давало полиции?

Просидев в своем кабинете за телефоном больше часа, Беркович выяснил только, что Цингер страдал аллергией на металлы, в частности, на никель, и по этому поводу лечился у известного гомеопата Ашкенази. Гомеопат на вопросы Берковича отвечать не захотел, мотивируя свой отказ необходимостью сохранения врачебной тайны.

— Какая тайна, доктор, — убеждал собеседника старший инспектор, — когда речь идет об изобличении преступника?

— У вас есть против моего клиента какие-то конкретные улики?

— А вот это уже тайна следствия!

— Значит, мы квиты, — заметил Ашкенази. — У вас своя тайна, у меня своя.

— Если вам есть что скрывать, — заметил Беркович, — значит, у меня есть повод отправиться к прокурору за санкцией. Не думаю, что для вашего бизнеса, доктор, будет хорошо, если я заявлюсь к вам в офис в компании с тремя полицейскими, и мы начнем рыться в вашей картотеке…

— Только не это! — возмутился гомеопат. — Вы мне всю клиентуру распугаете! Ну, хорошо, — сказал он после минутного молчания. — Я вам так скажу: один из методов лечения аллергий делает человека невосприимчивым к отдельным ядам, поскольку они в микродозах входят в состав назначаемых препаратов.

— В том числе и соединения мышьяка?

— В том числе и соединения мышьяка, — повторил Ашкенази.

— Вы сами назначили Цингеру это лечение?

— А кто же еще? — удивился врач. — Впрочем… У меня вот записано, что год назад Цингер жаловался еще и на… Неважно, на что именно, это к делу не относится. И я назначил ему лечение… Да, там есть микродозы мышьяка, и если принимать препарат в течение длительного времени, то может выработаться невосприимчивость к довольно большим дозам. Но я выписал Цингеру только один рецепт, этого мало для того, о чем вы говорите.

— Спасибо, доктор, — от души поблагодарил Беркович и принялся обзванивать гомеопатические аптеки, которых в районе Гуш-Дана оказалось так много, что освободился старший инспектор лишь к концу рабочего дня. С листком бумаги он спустился в лабораторию, надеясь застать Хана на рабочем месте.

— У тебя уставший вид, — констатировал эксперт.

— Зато я все теперь знаю! — воскликнул Беркович. — В течение последнего года Цингер принимал гомеопатический препарат, выработавший у него нечувствительность к соединениям мышьяка. Дозу, которая убила бы любого, он мог спокойно проглотить и почувствовать в худшем случае рези в желудке. И, похоже, рецепты он подделывал, потому что гомеопат выписал ему всего лишь один курс на три месяца!

— Я же говорил! — воскликнул Хан в возбуждении. — Значит, свое преступление он замыслил год назад?

— А может, еще раньше, — кивнул Беркович. — Зарубежные дела Хаузера Цингер вел шесть лет и, должно быть, хорошо преуспел.

— Как ты собираешься его уличить? — деловито осведомился Хан. — Угостишь мышьяком и посмотришь, чем дело кончится?

— Надо бы поступить именно так… — пробормотал Беркович. — Но если я это сделаю, то должности мне не видать, как своих ушей.

— Какой должности? — спросил Хан.

— Да вот ходят слухи, что меня прочат на место майора Зихрони…

— Замечательно! — воскликнул Хан. — Да, ты прав, угощать Цингера мышьяком было бы неосмотрительно. Ничего, я и по составу крови определю, насколько этот тип восприимчив к ядам. Приводи его ко мне, буду рад познакомиться!

— Мотив и способ, — бормотал под нос Беркович, возвращаясь в тот вечер домой. — Как бы теперь заставить этого типа признаться?

Признание, конечно, не королева доказательств, но если улики косвенные, без признания подозреваемого не обойтись.

На следующий день старший инспектор отправился в поликлинику той больничной кассы, членом которой был Цингер, и, дождавшись полудня, когда последний больной вышел из кабинета врача Перельмана, открыл дверь кабинета.

— Полиция? — удивился Перельман. — Что случилось?

— Пара вопросов, доктор, — сказал Беркович, усевшись на стул.

— Если речь пойдет о вопросах, требующих сохранения врачебной тайны… — начал Перельман.

— Какие нынче щепетильные врачи пошли! — воскликнул Беркович. — Говорил я недавно с одним… Впрочем, вы правы, конечно, и о деликатных вещах мы разговаривать не станем. Но ведь анализ крови одного из ваших пациентов не является конфиденциальной информацией?

— Ну… Думаю, нет, хотя, смотря…

— Давно ли Шай Цингер делал последний раз анализ крови, и каким оказался результат?

— Ну, это, конечно… Хотя непонятно, какое дело полиции до анализа крови пациента? Он что, вел машину в нетрезвом виде?

— Нетрезвый вид в некотором смысле имел место, — подтвердил Беркович.

— Но все равно непонятно, при чем… Вот. Последний раз Цингер сдавал кровь полтора года назад. У него нашли аллергию, и больше он у меня не появлялся.

— Да, он лечился у частного гомеопата.

— И помогло? — с интересом спросил Перельман. — Извините, офицер, но в гомеопатию я не верю, хотя многие воображают, что им помогает, а на самом деле…

— Обсудим это потом, — перебил Перельмана старший инспектор. — Не могли бы вы оказать услугу — позвоните Цингеру и скажите, что он должен срочно сдать анализ крови, буквально завтра, потому что…

— Действительно, почему так срочно? — с интересом спросил врач.

— А вы сами можете придумать причину? У меня, как вы понимаете, нет медицинского образования.

— Это связано с полицейским расследованием? — интерес Перельмана к делу увеличивался с каждой секундой, и Беркович не замедлил ответить утвердительно.

— Ну, хорошо, — Перельман поднял взгляд к потолку и сказал: — Вам нужно знать, как Цингер отреагирует на приглашение?

— И это тоже. Но еще важнее знать результат анализа, если Цингер не станет спорить.

— Договорились, — сказал врач. — Я вам позвоню, как только…

Позвонил он в тот же день ближе к вечеру и сказал с ясно слышимым сожалением:

— Цингер сказал, что не собирается приходить на анализ, потому что чувствует себя прекрасно, не видит причины и не имеет времени.

— Замечательно! — воскликнул Беркович. — Вы очень помогли следствию, доктор.

Он позвонил Цингеру сам:

— Это старший инспектор Беркович, я веду дело об убийстве Хаузера.

— Убийство? — изумился адвокат. — Даже так? Я слышал, это был несчастный случай.

— Убийство, — повторил Беркович. — И версия следствия такова: кто-то из присутствовавших на злосчастной вечеринке пил вместе с Хаузером напиток, в котором был мышьяк.

Беркович сделал паузу, ожидая реакции собеседника.

— Странная версия, старший инспектор, — уверенным тоном сказал Цингер. — Очень странная.

— Вы хотите сказать, что тот, кто пил отраву с Хаузером, тоже должен был умереть?

— Ну… Во всяком случае, оказаться в больнице. Вы что, ищете еще убийцу или самоубийцу?

— Убийцу, конечно, — сказал Беркович. — Видите ли, вариант, собственно, один: убийца заранее выработал у себя иммунитет к большим дозам мышьяка. Вот мы и решили взять у всех, кто был на том вечере, анализ крови, чтобы проверить… Вы ведь не откажетесь приехать завтра утром в нашу лабораторию, это не займет много времени, чистая формальность, мы пригласили всех… Просто, — добавил Беркович угрожающим тоном, — кто-то один останется в полиции, а всем другим, и вам, естественно, в том числе, беспокоиться не о чем.

— Утром? — переспросил Цингер.

— Да, к восьми.

— Я вообще-то занят… но если надо… конечно, буду, старший инспектор.

— А теперь, — сказал Беркович своему другу эксперту Хану, спустившись в который уж раз за этот день в лабораторию, — надо ждать вестей из аэропорта.

— Думаешь, он такой дурак, что попробует сбежать? — покачал головой Хан.

— Он далеко не дурак, но я загнал его в угол. Выбор у Цингера простой: или уехать, или явиться в полицию. Что бы ты предпочел на его месте?

— Некорректный вопрос, — пробормотал эксперт. — Я предпочел бы не убивать.

— Как по-твоему, куда он решит улететь? — продолжал размышлять Беркович. — Вечером и ночью вылетают рейсы в Рим, Мюнхен, Бухарест и Нью-Йорк. Виза в Штаты, кстати, у него есть.

— А на какой рейс остались билеты, это ведь тоже…

— На все, я выяснил. Итак, куда бы отправился ты?

— В Бухарест. С Румынией нет договора о выдаче преступников.

— Вот и я так думаю. Значит, с минуты на минуту…

Мобильный телефон зазвонил через полчаса.

— Вот и все, — сказал старший инспектор. — Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать анализ?

— Меньше, чем тебе, чтобы заставить этого типа сознаться, — усмехнулся Хан.

КОРОБКА ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

Впервые за последние недели семейство Берковичей собиралось в гости — на день рождения к Ире, давней Наташиной подруге, вышедшей замуж за коренного израильтянина, страстно влюбившегося в голубоглазую и белокурую “русскую”.

Назначено было к семи, Берковичи приехали в половине восьмого, но гости еще и не начали собираться.

— Ой, — сказала Ира, рассаживая гостей за большим овальным столом, — здесь это в порядке вещей. Недавно Шломик ездил на деловую встречу, партнер опоздал на полтора часа и даже не извинился.

— Вот именно, — встрял в разговор Шломо Авидан, муж Иры, работавший менеджером в крупной фирме. По-русски он уже практически все понимал, но говорил с трудом и общаться предпочитал на иврите. — Правда, потом выяснилось, что у него произошло несчастье, и он потерял много времени, давая показания в полиции. Так что опоздал не по своей вине. Может, вы слышали, Борис, про отравление в Нетании?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Это не наш округ. Правда, если бы это было убийство, происшествие все равно оказалось бы в сводке. Видимо, бытовое отравление?

— В полиции, в конце концов, так и сказали, — кивнул Шломо. — Но, по-моему, это чепуха, и Левингер — бизнесмен, с которым у меня была встреча, — тоже так думает. Это убийство, причем очевидное!

Было ясно, что Шломо очень хочет поделиться впечатлениями с профессиональным полицейским, и Беркович мысленно вздохнул.

— Расскажите подробнее, — сказал он. — Здесь какая-то тайна?

— Конечно! — воскликнул Шломо. — А лучше знаете что? Давайте я соединю вас с Левингером, услышите историю из первых уст. Я ведь могу и напутать, а тут главное — детали, верно?

Разговаривать с не известным ему Левингером Берковичу не хотелось, но и отступать было уже поздно. Шломо набрал номер и подозвал старшего инспектора к телефону. Голос в трубке оказался приятным рокочущим баском, говорил Левингер интеллигентно, объяснял толково.

— Речь идет о моем лучшем друге Марке, — сказал он. — У него был сердечный приступ, и он оказался в больнице. Врачи приняли меры, сутки спустя Марк уже свободно передвигался, и дело шло к выписке. Жена с дочерью посетили его утром, а под вечер посыльный привез в больницу для Марка коробку с шоколадными конфетами. Дело в том, старший инспектор, что Марк с юности пристрастился к маленьким шоколадкам, жует их по десять в день, они ему заменяют сигареты. Шоколадки он ест не всякие, а определенный сорт для диабетиков; не потому, что сам болен — просто они не такие сладкие. Это датские шоколадные конфеты — известная фирма. Продают этот сорт всегда в круглых металлических коробках. Такую коробку и привез посыльный, надписи на ней не было, но Марк, видимо, решил, что это жена послала коробку, чтобы лишний раз самой не ездить.

— Вы сказали “видимо”? — прервал Беркович Левингера, уловив заминку в рассказе.

— Да, потому что точно узнать уже не у кого, — вздохнул собеседник. — Марку передали коробку, а часа через два медсестра вошла в палату и увидела, что он мертв. Медицинское обследование показало, что Марк умер от отравления.

— Что с конфетами, оставшимися в коробке? — резко спросил Беркович.

— Ничего, старший инспектор. Там яда не оказалось. Видимо, Марку сильно не повезло — он съел именно ту конфету, что была отравлена.

— Жена вашего друга действительно посылала эту коробку?

— О чем вы говорите! Естественно — нет.

— Вы сказали, что коробку передал посыльный. От какой фирмы? В больнице должны были расписаться на бланке.

— Должны были, наверно. Но никакого бланка посыльный не предъявил. Просто передал коробку для Марка Эскина, никто и не подумал, что здесь мог заключаться какой-то подвох. Сказал, что это от жены. И уехал.

— Понятно, — сказал Беркович, помолчав. У него не было ни малейших оснований вмешиваться в действия местной полиции — наверняка расследование идет по всем правилам. Что он мог сказать Левингеру?

— Я попробую навести справки, — пообещал Беркович. — Но если мои коллеги пришли к выводу, что это бытовое отравление, а не убийство, то наверняка у них есть соображения, о которых вы не знаете.

— Какие соображения? — возмутился Левингер. — Впрочем, я доверяю вам, старший инспектор, мне о вас много рассказывали. Если вы поинтересуетесь, вам они скажут больше.

— Это действительно убийство? — спросила Наташа мужа, когда они возвращались домой.

— Полиция почему-то утверждает, что нет, — сказал Беркович. — Завтра узнаю точнее.

С утра в управлении было тихо, рутинной работы оказалось мало, и старший инспектор отправился в Нетанию, чтобы поговорить с коллегой Бени Нахалем, занимавшимся делом о смерти Эскина.

— Я не собираюсь вмешиваться, — заранее предупредил Беркович. — Просто знакомый очень просил поинтересоваться, он почему-то думает, что полиция скрывает истинные обстоятельства.

— Мы действительно объявили, что это бытовое отравление, — нехотя признался Нахаль. — Не хотим спугнуть убийцу, ведь им может оказаться кто угодно, даже тот, кто просил тебя навести справки.

— Да, мне это тоже в голову приходило, — кивнул Беркович. — Посыльного не нашли?

— Нет. Как его найдешь? Никто даже не видел, на чем он приехал — скорее всего, на мотоцикле, поскольку на нем был черный мотоциклетный шлем с очками, полностью скрывавшими лицо. Но мотоцикла не видели, узнать посыльного невозможно, черные шлемы есть у тысяч мотоциклистов. А сказал он только одну фразу: “Пожалуйста, передайте коробку конфет Марку Эскину в восьмую палату, это ему от жены”. Все.

— Яд был в конфете?

— Больше негде. Очень сильный синтетический яд, действует в считанные минуты. Эскин успел съесть три конфеты — в третьей, похоже, и находился яд.

— У кого-то был мотив для убийства?

— Нет, явных мотивов нет ни у кого. Враги у Эскина, конечно, были, и все знали, что он в больнице.

— Знали, в какой палате?

— В регистратуре утверждают, что звонили по меньшей мере четыре человека, справлялись о состоянии Эскина и спрашивали, где он лежит. Представились друзьями, фамилий не называли. Так что…

— Мужчины?

— Да, все четверо звонивших — мужчины. Мы сейчас проверяем деловые связи Эскина. Скорее всего, это кто-то из тех, кому он сильно насолил. Но как доказать, даже если обнаружится мотив? Нет, Борис, мне это дело представляется мало перспективным.

— Если я попрошу показать злосчастную коробку, это не будет нарушением субординации?

— Да ради Бога, Борис, если это тебе интересно!

Нахаль открыл сейф, где хранились вещественные доказательства.

— Отпечатки пальцев, конечно, отсутствуют? — поинтересовался Беркович прежде, чем брать коробку в руки.

— Полностью, — кивнул Нахаль. — Мотоциклист был в перчатках, а тот, кто держал коробку до него, все стер.

— Или стер сам посыльный, — заметил Беркович.

— Или он, — согласился Нахаль.

Коробка ничем не отличалась от других, Беркович и сам любил такие конфеты, только, конечно, не в диетическом исполнении. На круглой металлической крышке голландские дети играли в снежки на фоне бюргерских домиков с красными остроконечными крышами.

— Тебе ничего не кажется странным в коробке? — спросил Беркович.

— Обычная коробка, — пожал плечами Нахаль. — Эксперты исследовали ее. Точно такие есть почти в каждом супермаркете.

— Такие, да не такие, — пробормотал Беркович.

— Что ты хочешь сказать?

— Нет, ничего. Пожалуй, ты прав, обычная коробка. Извини, Бени, что помешал тебе.

— О чем речь, Борис! Приезжай, тебе всегда рады.

Выйдя из полицейского участка, Беркович позвонил Левингеру и сказал, что хочет с ним встретиться. Договорились вместе выпить кофе в торговом центре “Азриэли” и неплохо посидели в тихом углу, где им никто не мешал. Беркович много узнал о том, как жил и чем занимался покойный Эскин, сам же практически не удовлетворил интереса Левингера, по сути не ответив ни на один из его многочисленных вопросов.

— Скажите, — спросил Беркович, когда они уже спускались в лифте на подземную стоянку, — среди знакомых вашего друга были люди, страдающие дальтонизмом?

— Мири, жена Марка, — не задумываясь, ответил Левингер. — А почему вы спрашиваете?

— Мири, — задумчиво повторил Беркович. — Нет, ничего, я просто так интересуюсь.

Разумеется, Левингер ему не поверил.

Попрощавшись, Беркович поехал не в управление, где его ждали дела, а в больницу, где скончался несчастный Эскин. Полчаса спустя он разговаривал с миловидной девушкой лет двадцати по имени Марта — именно она в день, когда умер Эскин, приняла коробку конфет у посыльного в черном шлеме.

— Скажите, у мотоциклиста был низкий голос или высокий? — спросил Беркович.

— Низкий, — сказала девушка. — Немного хриплый.

— А фигура… Я хочу сказать: могла ли это быть женщина?

— Женщина? — удивилась Марта. — Почему женщина? Хотя… Вот вы спросили, и я вспоминаю… Пожалуй, в фигуре действительно было что-то женское, хотя трудно судить, когда на человеке огромные штаны, балахон… И шлем этот… Голос? Это мог быть мужчина, но и женщина при желании могла говорить таким голосом.

— Спасибо, — сказал Беркович. — Вы мне очень помогли.

Из больницы он направился домой к Эскиным. Жена и дочь сидели шиву по покойному, в салоне находилось еще несколько человек, и Беркович посидел со всеми, а потом тихо отозвал Мири в другую комнату.

— Я из полиции, — сказал он. — Версия случайного отравления подтверждается. В конфетах не оказалось ничего необычного, наверняка ваш муж и дома держал такие коробки.

— Да, — равнодушно отозвалась Мири. Ее не интересовали какие-то коробки, она вся была в мыслях об ушедшем муже.

— Например, та, что стоит в шкафу? Вот, я вижу, за стеклом.

— Да, — повторила Мири, бросив взгляд в сторону шкафа, где за стеклом стояли сервизы и коробки с печеньями, вафлями и конфетами.

— Если я возьму коробку с собой, вы не станете возражать?

— Почему я должна возражать? — пожала плечами Мири. — Мужа вы мне все равно не вернете…

Приехав в управление, Беркович спустился в лабораторию к Хану и поставил перед ним на стол круглую металлическую коробку.

— Ты знаком с делом Эскина? — спросил он. — Отравление шоколадными конфетами. Не кажется ли тебе что-то странным в этой коробке?

— Датские конфеты, — сказал Хан, взяв коробку в руки. — Разве что крышка от другой коробки. Ты это хотел спросить?

— Ага, ты тоже заметил! Нижняя часть синяя, а крышка оранжевая. А у той коробки, что принесли Эскину в больницу, была оранжевая крышка, а нижняя часть — синяя.

— Вот как? — с интересом воскликнул Хан. — Ты хочешь сказать, что кто-то поменял крышки?

— Вот именно.

— Зачем? — с недоумением сказал эксперт. — Это же глупо. Сразу наводит на след. Не такой же преступник идиот, чтобы…

— Он не идиот, — прервал Беркович. — Он дальтоник. Точнее — она. Это Мири, вдова покойного. Коробку я взял из ее дома. Видишь ли, скорее всего, обе коробки были уже початыми, Эскин любил эти конфеты. А для дела ей нужна была полная коробка. Она переложила часть конфет из одной коробки в другую, добавила отравленную, закрыла крышками, заклеила скотчем. Одинаковые крышки, только цвета разные. А Мири — дальтоник. И перепутала. А потом поехала в больницу, изобразив посыльного-мотоциклиста.

— Но зачем? — поразился эксперт. — Какой мотив?

— Господи, — сказал Беркович. — В половине семей, если покопаться, можно найти мотивы для убийства. Сколько мужей убили своих жен в этом году? А сколько женщин убили мужей?

— Но не таким изощренным способом, — пробормотал Хан.

— А Мири — очень умная женщина, — заключил Беркович. — Единственный ее недостаток — не различает цветов. Наверняка у нее и водительских прав нет. Она, кстати, рисковала, когда ехала в больницу на мотоцикле — вдруг ее остановила бы дорожная полиция? Она ведь могла и не доехать до цели!

— Как ты будешь с ней разговаривать? — вздохнул Хан. — Единственная улика — коробки.

— Этого достаточно, чтобы задержать Мири и провести допрос в полиции, — сказал Беркович. — И я уверен: если хорошо поискать, то найдем и мотоцикл, и шлем этот, и черный балахон…

— Не проще ли развестись? — мрачно сказал эксперт. — Сейчас все разводятся, разве это проблема?

— И лишиться денег? Будучи безутешной вдовой, она получает все. А при разводе еще неизвестно, сколько бы денег ей удалось отсудить. Скорее всего, она советовалась с адвокатами и узнала, что ей выгодно делать, а что — нет.

— Убийство, — сказал Хан, — невыгодно ни при каких обстоятельствах.

— Это ты объясни потенциальному убийце, — заключил старший инспектор.

ПРЫЖОК ИЗ ОКНА

Старший инспектор Беркович работал в тот день во вторую смену и потому пропустил самое интересное. Или, если говорить точнее, — самое необходимое в любом расследовании: он не был на месте происшествия, не видел своими глазами выпавшее из окна тело, не говорил с потрясенными и еще не успевшими прийти в себя свидетелями. В четыре часа, когда Беркович приехал в Управление, большая часть следственных мероприятий уже была проведена, и о качестве проведенного расследования старший инспектор мог судить лишь по косвенным признакам, которые часто скрывают суть дела.

— Борис! — встретил коллегу старший инспектор Хутиэли. — Зайди, ко мне. Мы с Роном обсуждаем утренний случай, добавь свои мозги.

— С удовольствием, — сказал Беркович. — А что за случай?

В кабинете Хутиэли он застал своего старого приятеля эксперта Рона Хана, с мрачным видом рассматривавшего в окне голубей, дравшихся на соседней крыше.

— Патрульный Ройтман, — начал рассказ Хутиэли, — получил вызов в шесть тридцать одну. Подъехал к дому, это на дерех Намир, новый двадцатиэтажный дом, и увидел толпу. У стены лежало тело мужчины лет сорока. Судя по всему, он выпал из окна сверху и сломал шею. Ройтман вызвал бригаду…

— Почему мне не сообщили сразу? — недовольно спросил Беркович. — Это же мой район!

— Потому что Ройтман позвонил дежурному, а тот не стал тебя беспокоить, решил, что случай тривиальный, а ты отдыхаешь, — объяснил Хутиэли. — Короче: Сэм Каспи, сорока двух лет, выбросился ночью из окна своей квартиры на девятом этаже. Выбросился сам, он был в квартире один, все заперто изнутри. Смерть наступила… — старший инспектор посмотрел на эксперта.

— Около двух часов ночи, — подсказал Хан.

— Около двух, — повторил Хутиэли. — До половины седьмого труп лежал под окнами, потом его увидели жильцы, уходившие на работу, и вызвали полицию.

— Понятно, — сказал Беркович. — Свидетелей допросили? Кто этим занимался? Ройтман? Тогда это не…

— Нет, — покачал головой Хутиэли. — Свидетелей допросил я. Вот протокол, почитай.

Он протянул Берковичу несколько листов компьютерной распечатки.

— Спасибо, — сказал Беркович и направился в угол кабинета, где стояло большое кресло. Хутиэли задал эксперту какой-то вопрос, и они принялись обсуждать проблемы, которые сейчас Берковича не интересовали.

Он опустился в кресло, сразу потеряв контакт с реальным миром, и начал читать, время от времени закрывая глаза и представляя себе ход событий.

Итак, вчерашний вечер. Сэм Каспи, биржевый брокер, жил один в трехкомнатной квартире, от жены ушел несколько месяцев назад и сейчас находился в процессе развода. Процесс мог тянуться и пять лет, а мужчина Каспи был очень даже ничего, и потому, ясное дело, водил к себе женщин. По словам охранника, сидевшего в холле дома на первом этаже, вчера одна из подруг находилась в квартире Каспи до десяти вечера, а потом он проводил ее к машине. После десяти — около двадцати минут одиннадцатого — к Каспи пришел посетитель. Мужчина. Охранник утверждал, что в руке у посетителя был довольно внушительный чемодан. Ответив на вопрос, к кому из жильцов он направляется, посетитель вошел в лифт и поднялся на девятый этаж. По словам охранника, выйти на другом этаже посетитель не мог, цифры на световом табло сменялись быстро и остановились на “девятке”. Спустился мужчина через четверть часа все с тем же чемоданом, попрощался с охранником и ушел. После этого до самого утра в дом никто из посторонних не входил — ни к Каспи, ни к кому другому.

“А из жильцов дома? — спросил Хутиэли. — Мог ли кто-то войти ночью к Каспи и выбросить его в окно?”

“Может быть, — сказал охранник. — Я не слышал никакого шума”.

По мнению Хутиэли, шума в доме он и не мог слышать, поскольку не услышал даже удара тела Каспи об асфальт. Наверняка охранник спал без задних ног, но не захотел в этом признаваться. Утешало лишь то, что даже мимо спавшего охранника посторонний в дом не проник бы.

Перечитав текст допроса, Беркович положил перед собой описание квартиры Каспи. Три комнаты — две спальни и салон. Дверь из квартиры на лестничную площадку оказалась заперта изнутри, когда полицейские утром хотели попасть к Каспи. Пришлось дверь взломать, что оказалось непросто. Все окна в квартире тоже были заперты изнутри на — кроме того окна, разумеется, из которого выбросился хозяин. Это было окно в спальне, где, судя по беспорядку на кровати, спал Каспи. Здесь окно было открыто, шторы подняты до упора. Ничего не стоило здоровому мужчине, желавшему свести счеты с жизнью, приподняться на руках и вывалиться наружу. Однако, выбросить Каспи из окна было бы затруднительно — особенно если он оказал сопротивление.

Могли быть у брокера какие-то фобии, подсознательные страхи, которые подтолкнули его к самоубийству? Может, личные проблемы? Или на работе? Люди часто ведут себя странно для окружающих, но вполне естественно, по их собственному мнению. Беседуя с одним из коллег Каспи, Хутиэли задал вопрос о том, не был ли брокер человеком нервным, легко возбудимым, подозрительным.

“Еще каким! — был ответ. — У него было мало друзей, он и от жены ушел потому, что начал ее в чем-то подозревать. Не в измене, о ее изменах он знал и раньше, он заподозрил ее в том, что она играет против него на бирже, представляете?”

Были ли у Каспи неприятности в последнее время? Нет, никаких, — отвечал каждый, кому Хутиэли задавал этот вопрос, — все, как обычно. Были ли у Каспи враги? Сколько угодно, врагов — точнее, недоброжелателей — у него было больше, чем друзей.

Естественно, Хутиэли выяснил, кто была женщина, приходившая к Каспи вечером, и что за мужчина посетил брокера после десяти. Обоих нашли довольно быстро, пользуясь описанием охранника. Женщина оказалась Лиорой Циммерман, одной из подружек Каспи, она часто бывала у него дома, не отрицала, что была и вчера вечером. Ссора? Никаких ссор, все было очень мило. Посидели, поужинали вместе, немного выпили. Ушла в десять, поехала к себе, больше ничего не знает.

Мужчина оказался банковским служащим, Каспи давно имел с ним дело, Марк Вингейт немного играл на бирже, Каспи оказывал ему деловые услуги и что-то с этого имел.

“Я пришел к Сэму по делу, — сообщил Вингейт, — мы поговорили минут пять, и я ушел. Он был в нормальном расположении духа. Нет, никаких признаков депрессии. Хотя… Сэм был человеком скрытным, и если у него были неприятности, я мог этого и не понять”…

Беркович отложил в сторону бланки допросов и придвинул отчет об осмотре квартиры. Ничего подозрительного обнаружить не удалось. Все говорило о том, что Каспи, проводив Вингейта, принял душ (в ванной висело все еще влажное полотенце) и лег спать. Час или два спустя неожиданно встал, раскрыл окно и выбросился наружу.

В спальне никаких подозрительных предметов также не было обнаружено. Стол, секретер с бумагами, кровать с тумбочкой, под кроватью — покрытая темной материей плоская пустая клетка. Хутиэли спросил у Циммерман и Вингейта, не знают ли они, держал ли Каспи дома хомяка или кролика, и получил ответ: “Нет, не видели ничего подобного”.

При чем здесь клетка? — подумал Беркович. Может, там сидела змея, как в рассказе Конан Дойла “Пестрая лента”? Среди ночи змея выбралась наружу, заползла на постель, Каспи проснулся, увидел перед собой страшное существо и с перепугу бросился в окно. А змея? А змея — следом. Свалилась и уползла, гады ведь очень живучи.

Бред.

— Рон, — спросил Беркович, — ты уже провел вскрытие? Я не вижу заключения судебно-медицинской экспертизы.

— Я пока только осмотрел тело, — ответил Хан. — Могу пока определенно утверждать, что никто Каспи не выбрасывал — сам бросился.

— Я не об этом, — покачал головой Беркович. — Выбросился он сам, но, видимо, находился в невменяемом состоянии.

— Это очевидно, — сухо сказал эксперт.

— Ужин, — напомнил Беркович. — К нему приходила Циммерман, они ужинали, пили. Сколько прошло времени до того, как Каспи покончил с собой?

— Мы уже обсуждали этот вопрос, — подал голос Хутиэли. — Я тоже думаю, что причина — в ужине.

— Да-да, — нетерпеливо сказал Хан. — Это вполне могло быть. Между ужином и смертью Каспи прошло часа три. Может, чуть больше. Вполне достаточное время, чтобы яд попал в кровь и начал действовать. Разумеется, речь идет о ядах, действующих на нервную систему.

— Что-то вроде нервно-паралитических газов?

— Нет-нет, Борис, здесь совсем иной механизм воздействия. Результат, впрочем, один.

— Так что там с ужином? Ты занимался этим?

— Конечно, — кивнул эксперт. — Ужином — в первую очередь. Судя по остаткам, обнаруженным в мусорном ведре, ели они салаты — два вида: капустный и баклажанный, а также куриные стейки и чипсы. Пили сладкий “Хеврон“.

— Остались грязные бокалы?

— Нет, бокалы после ухода гостьи Каспи вымыл и поставил в кухонный шкаф. Но на столе осталась початая бутылка.

— И в ней…

— Вино, естественно. Конечно, Борис, я не могу сказать со всей определенностью, понадобятся долгие исследования, не на один день… Но пока — подчеркиваю: пока — яда в остатках пищи я не обнаружил. В вине тоже.

— Может, яд окажется в крови Каспи?

— Может быть, — пожал плечами эксперт.

— Обязательно окажется, — подал голос Хутиэли. — Других вариантов просто не существует. Что-то он съел или выпил за ужином, через два-три часа яд подействовал, когда Каспи уже спал. Он проснулся, почувствовал себя плохо…

— Вообще-то, — вздохнул Хан, — я знаю несколько случаев подобных отравлений, описанных в специальной литературе. Самый известный случай — дело Барстона в Соединенных Штатах три года назад. Этот Барстон бросил очередную свою девицу, она расстаться не пожелала, начала его преследовать и довела до такого состояния, что он ее отравил именно таким способом: подсыпал во время ужина яд. Это очень сложное химическое соединение, в аптеке или магазине его не купишь, производится оно для военно-промышленных целей — не как яд, кстати говоря, а, наоборот, в качестве антидота, но, как это обычно бывает, если принять слишком большую дозу, эффект возникает прямо противоположный.

— Откуда же Барстон взял это вещество? — спросил Хутиэли.

— Он работал на химическом предприятии, где этот антидот производили, — объяснил Хан. — Собственно, благодаря этому его и вычислили. Сначала все казалось необъяснимым — как и в нашем случае. Женщина живой вышла из дома Барстона, вернулась домой — все с ней было в порядке. А ночью начался сильнейший приступ — галлюцинации, страхи. Жила она с родителями, те перепугались, вызвали службу спасения, и когда приехали парамедики, как раз началась агония: судороги, блокировка дыхания. И все. Никому бы в голову не пришло искать в ее организме следы именно этого антидота. Но следователь вспомнил о том, где работал Барстон…

— Понятно, — протянул Беркович. — У Каспи тоже были судороги?

— Нет, — решительно сказал Хан. — Судорог у него не было. На лице… Ну, я бы сказал, выражение крайнего удивления, будто он совершенно не понимал, что с ним происходит.

— Возможна такая реакция?

— Это зависит от того, какой яд был использован, — осторожно сказал Хан.

— Так чего мы время теряем? — воскликнул Хутиэли. — Рон, идите работать! Может, удастся обнаружить яд в ближайшее время? Поскольку это отравление, подозреваемая у нас одна — Лиора Циммерман.

— Женщина, ужинавшая с погибшим? — спросил Беркович, когда эксперт ушел.

— Да, бывшая подруга Каспи, — кивнул Хутиэли. — Я ее уже допросил. По ее словам, они с Каспи расстались месяц назад — по ее инициативе, как она утверждает. Но женщина оказалась в затруднительном положении, срочно понадобились деньги, она позвонила бывшему любовнику, Каспи пригласил ее к себе, они поужинали, денег он ей, тем не менее, не дал, и она ушла, обиженная…

— Обиженная настолько, что перед уходом отравила бывшего друга? — недоверчиво спросил Беркович. — Что-то сомнительно.

— Женщины в состоянии аффекта могут…

— Но откуда у нее яд? Рон сказал — это очень редкое соединение. И она должна была принести яд с собой, не в квартире же Каспи она яд синтезировала!

— Рад, что у тебя сохранилось чувство юмора, — буркнул Хутиэли. — Да, этот тип ядов — из труднодоступных. А ты знаешь, где работает госпожа Циммерман?

— Откуда мне знать? В протоколе этого нет.

— На химическом заводе. Это филиал крупной американской фирмы, они выпускают вещества и препараты для фармацевтической промышленности и косметики, среди их продукции есть и очень токсичные соединения. Я, ты понимаешь, не специалист, но Рон сказал…

— Надо выяснить, есть ли среди этих соединений…

— Я уже дал указание Берману, он поехал на завод.

— Все-таки, мотив не кажется мне убедительным, — сказал Беркович. — Стала бы она приносить с собой яд, если шла просить у Каспи взаймы? Или вы думаете, что женщина носила яд с собой на всякий случай? Как какая-нибудь Борджа? В наше-то время?

— Да я не спорю, Борис! — воскликнул Хутиэли. — У тебя есть другая версия? Отравить еду могла только Циммерман, так? Второй гость, Вингейт, пробыл у Каспи очень недолго…

— Но достаточно, чтобы выпить с хозяином и подсыпать яд ему в бокал.

— Мужчины обычно не пьют сладкие вина, верно? У Каспи были бутылки — еще не распечатанные — французского коньяка и сухого “Кармеля“. Но дело даже не в этом. У Вингейта вообще не было возможностей заполучить этот яд, если, конечно, Рон докажет, что Каспи отравили ядом нервно-паралитического действия. Вингейт — простой банковский служащий…

Беркович кивнул.

— Странная история, — сказал он задумчиво. — Слишком сложно, знаете ли. Редкий яд… Отравление за ужином… Причем, госпожа Циммерман должна была понимать, что у полиции именно она прежде всего вызовет подозрения!

— Этот американец, о котором рассказывал Рон, тоже, вроде, должен был понимать, что его быстро вычислят. Тем не менее…

— Согласен, преступники часто совершают глупости. Но…

— У тебя есть другая версия?

— Нет, — сказал Беркович. — Нет у меня вообще никакой версии. Подождем, что скажет Рон после вскрытия. Можно я еще почитаю протоколы?

— Конечно, Борис. Читай, а я пока займусь другим делом.

Беркович придвинул бумаги и начал читать с самого начала. Версия с отравлением казалась ему притянутой за оба уха. Но других идей, пожалуй, действительно не было. После Циммерман явился Вингейт с чемоданом. Для чего идти на вечернюю встречу с чемоданом? А почему нет? Пушки там не было, а капсулу с ядом можно спрятать и в карман. И все-таки Беркович продолжал думать о чемодане и представлять, как Вингейт входит в квартиру Каспи, хозяин предлагает гостю сесть, выходит на минуту из комнаты… И что? Что мог сделать Вингейт в отсутствие хозяина? Подменить один чемодан другим? Украсть что-то у Каспи и спрятать в чемодан, специально для этого принесенный? А тут хозяин возвращается, обвиняет гостя в краже… Ну да, а гость заставляет хозяина принять яд! Даже в самом глупом голливудском триллере до такого бы не додумались.

А если наоборот: Вингейт не украл что-то, а принес и куда-то положил, когда хозяин был на кухне?

Тоже чепуха. Что он мог положить и зачем?

Беркович перечитал протокол, посидел, задумавшись, а потом сказал:

— Извините, старший инспектор. Здесь не сказано, было ли душно в спальне, когда туда вошли полицейские.

— О чем ты, Борис? — удивился Хутиэли. — Какое это имеет отношение к делу?

— А все-таки?

— Нет, не думаю, — раздраженно сказал Хутиэли. — Там же было раскрыто окно!

— Вот именно, — кивнул Беркович. — Похоже, есть основания для ареста Вингейта по подозрению в убийстве.

Хутиэли изумленно воззрился на Берковича.

— Да, — продолжал тот. — Наверняка эти двое обделывали на бирже какие-то дела, а потом Вингейту понадобилось устранить брокера. Он принес в чемодане клетку и, когда Каспи вышел в кухню, спрятал ее в спальне под кроватью. Именно поэтому он явился с чемоданом…

— И что? — удивился Хутиэли. — В клетке был скорпион? Ты же понимаешь, Борис, что это…

— В клетке никого не было, — быстро сказал Беркович. — Там лежал большой брусок сухого льда, вот и все. Углекислый газ испаряется, конечно, но сначала это совершенно не ощущается, а вскоре после ухода Вингейта Каспи лег спать в спальне с закрытым окном… Углекислота испарилась полностью часа за два, Каспи начали сниться кошмары, а потом наступило удушье, он вскочил, и естественным движением было — броситься к окну, раскрыть его…

— И вывалиться? — сказал Хутиэли. — Черт, это могло быть… Ужас после кошмара, можно вообразить все, что угодно… Это могло быть! Спасибо, Борис. Позвони Рону, пусть во время вскрытия исследует газовый состав того, что осталось в легких.

Беркович начал набирать номер.

* * *

— Почему тебе пришла в голову эта идея? — спросил Хутиэли у Берковича месяц спустя, когда городской суд приговорил Вингейта к двадцати годам тюрьмы за предумышленное убийство.

— Не знаю, — протянул старший инспектор. — Кажется, я вспомнил рассказ Конан Дойла и подумал: “Куда, черт возьми, испарилась змея из клетки?”

ГАРНИР С МЫШЬЯКОМ

Телефонный звонок раздался, естественно, в самое неурочное время — на часах было десять минут восьмого. Вроде бы не так уж рано, все равно пора вставать, но, с другой стороны, Берковичу снился последний утренний сон, самый сладкий, тот, что нельзя прерывать без вреда для душевного состояния.

Звонил — опять-таки, естественно, чего еще можно было ждать? — дежурный по управлению Марк Даргин:

— Борис, — сказал он. — Тут дело довольно щепетильное. Вообще-то на дежурстве следователь Бар-Шмуэль, но Хутиэли попросил, чтобы послали тебя. И Дорит Винкель, конечно.

— Ты можешь объяснить понятнее? — недовольно проговорил Беркович, прикрывая трубку ладонью, чтобы не разбудить спавшую рядом Наташу. — Почему дело щепетильное? И почему Дорит?

Следователь Дорит Винкель обычно на происшествия не выезжала, занималась в управлении рутинными делами, не требовавшими большого опыта.

— Они уже за тобой выехали, — продолжал Даргин, будто не слыша реплики. — Так что если ты минут через десять выйдешь…

Нормально. Десять минут на сборы — будто речь шла о боевой тревоге в армии.

Беркович был готов через семь минут и, когда подъехала машина, демонстративно посмотрел на часы.

— Что? — нахмурился сидевший за рулем Давид Борц. — Я гнал с сиреной. За девять минут домчались.

Беркович устроился рядом с водителем и, обернувшись, поздоровался с сидевшими сзади Дорит Винкель и экспертом Ханом.

— И ты с нами? — спросил старший инспектор. — Что случилось?

— Убийство в пансионате Ханы Зусман, — начала рассказывать Дорит. — Это очень небольшой пансионат, восемь номеров, находится между Рамат-Авивом и Герцлией на берегу моря. Убита Рената Каштовиц, журналистка. Она прибыла в пансионат вчера вечером.

— Рената… — протянул Беркович. Он читал ее судебные очерки в одной из тель-авивских газет. Хорошие материалы, профессиональные.

— В полицию позвонила сама хозяйка. Она утром вошла в комнату Ренаты и обнаружила женщину мертвой на кровати.

— Почему она позвонила в полицию, а не в “Маген Давид адом”?

— Конечно, Зусман позвонила сначала в “скорую”. Медики приехали и констатировали смерть, показавшуюся им подозрительной. В таких случаях сообщают в полицию, вы знаете, старший инспектор.

— Конечно, — сказал Беркович. — Но вы сказали, что в полицию позвонила сама хозяйка…

— Она это сделала раньше, чем медики. Видно, сильно перепугалась.

— Кроме Ренаты, в пансионате еще есть постояльцы? — поинтересовался Беркович.

— Да, — сказала Дорит. — Но подробностей я не знаю.

Пансионат Ханы Зусман оказался двухэтажным коттеджем, окруженным каменным забором. У резных ворот стояла патрульная машина, вновь прибывших встретил полицейский, представившийся Йосефом Кармазом. На первом этаже слева располагался небольшой холл, где ждала хозяйка заведения, а справа находилась столовая американского типа, отделенная от холла невысоким ажурным барьерчиком. Здесь стоял прямоугольный стол с четырьмя кофейными приборами и блюдом с салатами. У Ханы было заплаканное лицо, и она не знала, куда деть руки.

— Это на втором этаже, — сказала хозяйка. — Там комнаты постояльцев.

— Есть в доме другие жильцы, кроме… м-м… погибшей? — спросил Беркович.

— Да, — ответила Хана. — Шуля Мазин, Лея Вейземан и Алона Бакер. Они сейчас в своих комнатах. Ваш сотрудник, — хозяйка кивнула в сторону патрульного, — велел им не выходить.

— Все женщины, — констатировал Беркович, поняв, наконец, почему начальство послало на происшествие Дорит Винкель. — Я слышал, что госпожа Каштовиц приехала вчера. А остальные?

— Тоже приехали вчера вечером, — сообщила Хана. — И самое важное… Вы это все равно обнаружите, так что я скажу сразу… За всех заплатила госпожа Каштовиц. Она позвонила неделю назад и заказала четыре комнаты, назвав свою фамилию и фамилии этих женщин.

— Они приехали вместе?

— Нет. Они познакомились здесь вчера вечером.

— Вот как… — нахмурился Беркович. По выражению лица хозяйки он видел, что ей есть что сказать о своих гостях, но новые вопросы старший инспектор оставил на потом.

— Позавтракать ваши гости не успели, — заметил он, проходя мимо столовой к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Все как раз собирались к завтраку, когда я вошла в комнату госпожи Каштовиц и увидела… Я и сама бы выпила кофе, всегда завтракаю с гостями, а тут…

Комната, где на кровати лежало тело молодой женщины, была второй со стороны лестницы. Смятое одеяло упало на пол, на женщине была длинная ночная рубашка, почему-то разорванная у ворота. На лице Ренаты Каштовиц застыло выражение страдания, ладони были сжаты в кулаки. У постели сидела на стуле девушка лет двадцати в белом халате, она встала, когда вошли полицейские и обратилась к Берковичу:

— Нурит Гендель, Маген Давид адом. Вы главный?

— Да, — кивнул старший инспектор. — Вы констатировали смерть? В чем проблема?

— Отравление, — коротко сказала девушка. — Вот предварительное заключение для вашего эксперта.

— Посмотри, Рон, — сказал Беркович, но эксперт предпочел, прежде чем читать заключение, самостоятельно осмотреть тело.

Через две-три минуты он сказал:

— Отравление, да. Где ваша бумага? Собственно, вы можете ехать, теперь мы этим займемся. Давайте я подпишу вызов.

Когда девушка из “скорой” покинула комнату, Беркович спросил:

— Ты полагаешь, что это не обычное пищевое отравление?

— Безусловно, — кивнул Хан. — Ты и сам можешь убедиться. Мышьяк. Ей стало плохо часа через два после приема пищи, приступ оказался таким сильным, что она даже встать не смогла и позвать на помощь. Телефона в номере нет, а мобильный… Где он, кстати?

— В сумочке, — вступил в разговор патрульный. — А сумочка на столике около двери.

— Вот видишь, — заключил эксперт. — Она не могла дотянуться.

— Сильно мучилась? — мрачно спросил Беркович.

Хан промолчал.

— Она мертва уже часов восемь, — продолжал Рон Хан. — И значит, яд в ее организм попал часов десять-одиннадцать назад, то есть примерно в девять часов вечера.

— Занимайся своим делом, — вздохнул Беркович, — а я поговорю с женщинами. Похоже, ее отравили во время ужина?

Хан не ответил, и Беркович вышел, прикрыв за собой дверь.

— Соберите ваших гостей в столовой, — сказал он Хане. — И для начала ответьте на вопрос: вы сами готовили ужин?

— Да, — кивнула Хана. — Летом, когда много гостей, я нанимаю повара и официантку, а зимой все делаю сама.

— Остатки еды сохранились?

— Вы думаете, что… — с испугом сказала Хана. — Но это невозможно! Мы все ели, я тоже, и никто не…

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Да, — сказала Хана. — То есть, нет, мне очень жаль…

— Так да или нет?

— Нет. Вечером после ужина я собрала остатки и выбросила в мусорный бак, а сегодня рано утром приезжала машина и… Это было часов в пять, я только встала, чтобы приготовить завтрак.

— Что у вас было на ужин?

— Салаты, как обычно, и еще я подала куриные стейки, на гарнир были чипсы, потом вафли к чаю, кекс…

— Шведский стол?

— Салаты каждая гостья брала себе сама, а стейки подала я, и, уверяю вас, это были очень свежие… я сама тоже съела порцию!

— То есть, вы утверждаете, что никто не мог отравить еду во время приготовления, — сказал Беркович.

Хана покачала головой и прижала руки к груди.

— Нет, — сказала она. — А потом… Я же не следила.

— Иными словами, — заключил Беркович, — вы допускаете, что убить Ренату могла одна из женщин, находившихся в доме.

— Получается так… Мне очень неприятно… Я просто в шоке. Боже, что же теперь будет. Как ужасно…

Несколько минут спустя за большим столом собрались все, кто ночевал в пансионате, Беркович и Дорит Винкель принесли себе стулья из салона.

Шуля Мазин оказалась высокой блондинкой лет тридцати, она работала секретарем в адвокатской конторе. Лее Вейземан было на вид лет сорок, но могло быть и больше, она представилась, как менеджер компьютерной фирмы. Алона Бакер была самой молодой — вряд ли ей исполнилось двадцать.

— Давайте разберемся, — начал Беркович, вглядываясь в расстроенные лица женщин. — Я никого не собираюсь обвинять без оснований, но, похоже, что кто-то из присутствующих имел серьезный мотив для убийства. Ренату Каштовиц отравили, и произошло это, по всей вероятности, во время ужина, поскольку затем журналистка удалилась в свою комнату, а там нет никаких признаков того, что она что-то ела или пила. Кто-то положил… подсыпал… я пока не знаю, в каком виде попал в тарелку яд, это определит экспертиза… но кто-то сделал это. Самоубийство я исключаю — вряд ли, желая покончить счеты с жизнью, госпожа Каштовиц применила бы такой ужасный и болезненный способ.

— Я вам вот что скажу, старший инспектор, — заговорила Лея Вейземан, у нее был низкий прокуренный голос, говорила она четко, будто читала по писаному. — Мотив для убийства был у каждой из нас. Причем один и тот же. У каждой — включая хозяйку этого заведения.

— Вот как? — поднял брови Беркович.

— Каждой из нас позвонила несколько дней назад эта журналистка, Рената Каштовиц, и сказала, что заказала комнату в пансионате Ханы Зусман. Каждая из нас, естественно, удивилась и сказала, что никуда ехать не собирается. Тогда журналистка заявила, что речь идет о смерти мальчика, сбитого машиной, номер которой начинается на 886. После этого никто из нас не смог отказаться от приглашения.

— Видите ли, старший инспектор, — продолжала Лея Вейземан, налив себе в чашечку остывший уже кофе и отпив глоток, — около года назад в Герцлии белая “мазда” сбила мальчика десяти лет. Водитель с места происшествия скрылся. Единственный свидетель успел увидеть, что за рулем сидела женщина, и заметил первые три цифры номера.

— По этим данным преступника легко было найти, — заметил Беркович.

— Конечно, старший инспектор! Дорожная полиция обнаружила четыре белых “мазды” с номерами, начинавшимися с цифр 886, записанных на имя женщины. Это наши имена, как вы наверняка догадались.

— Вас трое, — сказал Беркович, — а машин…

— Четыре, — вступила в разговор Хана. — Четвертая машина — моя.

— Так, — кивнул Беркович. — Теперь я, по крайней мере, понял, почему журналистка собрала всех именно в вашем пансионате. Продолжайте, пожалуйста.

— Расследование зашло в тупик, — сказала Лея Вейземан. — Мы не были знакомы друг с другом, но вчера вечером выяснили, что каждую из нас вызывали в свое время в полицию, наши машины были обследованы, но улик не нашлось, подтвержденного алиби не оказалось ни у кого. В конце концов, дело прекратили.

— Ясно, — сказал Беркович. — Рената была судебным журналистом, этот случай ее заинтересовал…

— Сбитый мальчик был ее братом, — тихо сказала Алона Бакер и заплакала.

— Вот оно что… Сообщая, что ждет вас в пансионате, она сказала, что обнаружила доказательства, верно? И может их предъявить? Но ведь те из вас, кто не убивал мальчика, могли отказаться от приглашения! И только одна…

— Не могли, — покачала головой Шуля Мазин. — Не знаю, кто сбил мальчика, знаю только, что не я. Но все равно… Она сказала, что если я не приеду, то в материале, который будет опубликован на первых страницах, окажется и мое имя. Мне это надо?

— Мне она сказала то же самое, — прошептала Алона Бакер.

— И мне, — подтвердила Лея Вейземан.

— Ну, вам-то, — повернулся Беркович к хозяйке пансионата, — Рената не могла сказать того же.

— Нет, она заказала у меня комнаты, вот и все.

— А если бы здесь были и другие постояльцы…

— Сейчас зима, да и интифада эта, комнаты пустуют второй месяц.

— Ясно, — вздохнул Беркович. Он чувствовал себя очень неуютно — одна из этих приятных женщин была убийцей, причем убила она дважды: сначала мальчика, брата Ренаты, и это, скорее всего, было трагической случайностью, но потом она расправилась с журналисткой, поскольку смертельно боялась разоблачения и тюрьмы.

— Посидите здесь, — сказал Беркович. — Сержант побудет с вами. Мне нужно позвонить.

Выйдя в коридор, старший инспектор связался с дежурным в управлении дорожной полиции. Не понадобилось много времени, чтобы найти в компьютерной базе данных сведения о прошлогоднем наезде. Все оказалось именно так, как рассказала Лея Вейземан: белая «мазда», женщина за рулем, первые цифры номера 866, четыре машины…

— И что же, — спросил Беркович, — неужели экспертиза не смогла обнаружить ни на одной из машин никаких следов наезда? Это практически невозможно!

— Обнаружили, старший инспектор.

— На которой?

— В том-то и дело, что на всех четырех. Следов крови не оказалось, понятно, что их смыли, но на всех машинах были следы ударов… Это мог быть столбик на стоянке, и…

— Понятно, — протянул Беркович.

— Ваши комнаты сейчас осмотрят, — сказал старший инспектор, вернувшись в салон, — а потом придется провести личный обыск, прошу прощения. От всех этих процедур вы можете себя избавить… То есть, не все вместе, конечно… Но та из вас, кто виновата… Вы понимаете, добровольное признание…

Беркович окончательно смутился и замолчал. Молчали и женщины, напряженно глядя друг на друга.

— О, Господи, — сказала наконец Хана, — не тяните, старший инспектор. Все равно никто не признается. Нужно искать — ищите. Если хотите, начните с меня, все-таки я хозяйка этого заведения. Вы хотите знать, откуда мышьяк? Я вам скажу — из моей кухни, скорее всего. Посмотрите сами: баночка с мышьяком стоит на полке, той, что крайняя слева. На банке написано, что это мышьяк, яд, обращаться осторожно, в общем, нужно быть слепым или… Нет, случайно никто не мог… перепутать…

— Зачем вам мышьяк? — удивился Беркович.

— От крыс. Здесь недавно появились… Я вызывала специалистов, они что-то посыпали, но крысы так и не исчезли. Есть, конечно, разные препараты, но мне знакомые посоветовали мышьяк, говорят, он действует лучше всего…

— С вашей стороны беспечно хранить яд на видном месте.

— Но… Почему? Храним же мы разные химикаты! Стиральный порошок, например. От него так же можно отравиться, как мышьяком… Даже хуже.

Беркович прошел на кухню и вернулся, принеся маленькую бутылочку. Женщины отвернулись: понятно, что она вызвала неприятные ассоциации. “И особенно — у одной из них”, - мрачно подумал Беркович.

У кого же именно?

— Пожалуйста, — сказал он, — подождите здесь, пока будет идти обыск.

— Вы оставляете нас вместе? — удивилась Лея Вейземан. — Мы ведь сможем говорить друг с другом…

— Да сколько угодно, — пожал плечами старший инспектор. — Или вы собираетесь коллективно покрывать убийцу?

— Я бы хотел сначала поговорить с вами, — обратился Беркович к хозяйке. — Давайте пройдем на кухню.

— Вы действительно всегда едите с гостями? — продолжал он, сев рядом с Ханой за кухонный столик.

— Да, — кивнула она. — Это принцип моего заведения. Знаете… создает такую интимную атмосферу.

— Вчера вечером вы тоже ужинали вместе? И утром собирались вместе позавтракать?

— Конечно, — нахмурилась Хана. Она не понимала смысла задаваемых вопросов. — А что…

Лицо ее неожиданно застыло, а в глазах появился испуг.

— Вот именно, — сказал Беркович. — Вы поняли, верно? Ведь это вы убили Ренату.

— Я не…

Хана опустила голову на руки и зарыдала.

* * *

— Ну хорошо, — сказал Рон Хан по дороге в управление, — а если бы у нее не сдали нервы?

— Я предъявил ей улику, которую она не могла оспорить.

— Какую улику? — удивился эксперт. — В тот момент ты даже не начинал обыск!

— Стол в салоне был накрыт на четверых, — объяснил Беркович, — а Хана всегда ест с постояльцами. Она знала, что пятой — Ренаты Каштовиц — утром за столом не будет.

— Но это же глупо! — удивленно проговорил Хан. — Она понимала, что это улика, почему же…

— Привычка, Рон. Хана думала совсем о других своих проблемах, а не о том, как сервировать стол к завтраку. Руки действовали как бы сами по себе… Руки-то знали, что за завтраком будут четыре человека, а не пять.

Машина свернула на стоянку управления полиции, и Беркович увидел, как патрульный Кармаз вел к зданию Хану Зусман.

ПРОЛИТОЕ ВИНО

— Сегодня ты опоздал, Борис! — такими словами встретил Хутиэли старшего инспектора Берковича, когда тот заглянул в кабинет к коллеге, чтобы пожелать ему доброй ночи. Смена только началась, и Беркович надеялся, что ночь пройдет спокойно.

Уверенный в том, что приехал на работу вовремя, Беркович поднял взгляд на часы, висевшие на стене, и сказал недоуменно:

— О чем вы, старший инспектор? Ровно девять. Слышите — начался «Мабат», у кого-то в кабинете работает телевизор.

— Да, — подтвердил Хутиэли. — И тем не менее, ты опоздал, потому что дело об убийстве Хелен Гринберг завершено инспектором Гореликом полчаса назад.

Беркович, который не знал не только о том, что дело завершено, но и о том, что оно начато, удивленно поднял брови.

— Убийство? — переспросил он. — Кто такая Хелен Гринберг?

— В половине восьмого, — пустился в объяснения Хутиэли, — позвонили в полицию из северного Тель-Авива и сообщили о криках, которые слышны из квартиры некоей Хелен Гринберг, секретарши генерального директора Бромберга.

— М-м… — промычал Беркович, ни разу не слышавший ни о каком Бромберге, который занимал бы должность выше дворника.

— Патруль прибыл на место, а сразу следом — инспектор Горелик, дежуривший сегодня вечером. Крики к тому времени уже прекратились. Горелик думал, что придется взламывать дверь, но она оказалась открыта, и в квартире инспектор обнаружили труп хозяйки — женщина лежала на диване в салоне, видно было, что она боролась за свою жизнь, одежда на ней оказалась в полном беспорядке. Убийца, его имя Натан Битнер, забился в угол между окном и телевизором и не делал никаких попыток сбежать. Горелик провел допрос на месте, и Битнер во всем сознался. Дело было так. Битнер пришел под вечер к Хелен — она долгое время была его любовницей, но месяца три назад изменила ему с ближайшей подругой. Битнер утверждает, что пришел к Хелен мириться, потому что она ему позвонила и сказала, что решила с этой подругой порвать… В общем, как ты понимаешь, жутко романтическая и, главное, современная история. После парада геев в Иерусалиме я уже ничему не удивляюсь.

— Ну… — начал было Беркович, но Хутиэли только рукой махнул.

— Да я вовсе не такой ретроград, как тебе кажется. Факт, однако, в том, что Битнер явился, чтобы убить подругу. Страсть, понимаешь ли! Сначала они вроде бы помирились… То есть, это Битнер сделал вид, что простил женщине ее лесбийское увлечение. Ну, сели за стол — Хелен приготовила индюшачьи стейки и несколько салатов…

— Сама делала? — осведомился Беркович.

— Что? — не понял Хутиэли. — Стейки?

— Салаты, — пояснил Беркович. — Сделала сама, или у нее были готовые?

— Понятия не имею, — пожал плечами Хутиэли. — Да какая разница?

— Видите ли, старший инспектор, — сказал Беркович, — это ведь говорит об ее отношении к Битнеру. Если сама готовила… купила хумус, баклажаны, капусту, специи… нарезала, смешала… Это одно, верно? А если салат готовый, то…

— При чем здесь твои психологические штучки? — поморщился Хутиэли. — Не знаю, может, она салаты сама делала, может, в магазине купила. Главное не в этом. Ты будешь слушать или заниматься психологией?

— Слушать, — кивнул Беркович.

— Так вот, сели они за стол, Битнер предложил женщине выпить и, когда она отвернулась, вылил в ее бокал смертельную дозу яда. Я еще не знаю, какой группы был яд, Рон скажет, когда проведет анализ… Как бы то ни было, не прошло и пяти минут, как женщина начала корчиться в судорогах, метаться по комнате, разбрасывая вещи и посуду…

— А это откуда известно? — не удержался от вопроса Беркович. — То есть, я имею в виду, что не прошло и пяти минут…

— Битнер сказал. Это Горелик из него выжал…

— Выбил?

— Да ты что, Борис? Я знаю, ты не любишь Горелика, но он никогда…

— Когда я был стажером, то выезжал с ним на происшествия, и он на моих глазах…

— Ну, это, наверно, при задержании. Если человек сопротивляется, то приходится и силу применить, или ты сторонник этого вашего русского писателя?

— Которого? — удивился Беркович.

— Ну, который выступал против насилия.

— Лев Толстой? — догадался старший инспектор. — Нет, я не поклонник Толстого и вовсе не против того, чтобы применять силу. Но…

— Мы будем обсуждать методы Горелика, или ты, наконец, дослушаешь до конца?

— Не будем, — согласился Беркович, — инспектора все равно не переделаешь. Значит, Битнер сказал, что не прошло и пяти минут после того, как Хелен выпила вино, в котором был яд…

— Да, и ей стало плохо. Битнер, судя по всему, человек хотя и мстительный, но слабохарактерный. Он думал, что яд — это нечто тихое. Выпил, упал и умер — как в кино. А когда началось такое… И еще истошные крики… В общем, Битнер впал в оцепенение, он видел, как Хелен умерла, и не нашел в себе сил сбежать. Дальше все ясно. На крик прибежали соседи, вызвали полицию… Жаль, конечно, что ты вечером не дежурил, — завершил старший инспектор свой рассказ, — имел бы возможность понаблюдать Горелика в его звездный час.

Похоже, что звездный час Горелика и самому Хутиэли удовольствия не принес. Беркович понимал коллегу — характер у инспектора Горелика был склочным, работал он не то чтобы спустя рукава, напротив — очень аккуратно и дотошно, но почему-то в трех случаях из четырех попадал пальцем в небо, и дела, которыми он занимался, приходилось направлять на доследование. Берковичу тоже пару раз приходилось этим заниматься — удовольствие ниже среднего…

— Где сейчас задержанный? — спросил он.

— Наверно, все еще на месте, в квартире убитой, — сказал Хутиэли. — Бокал, из которого пила женщина, разбился, остатки вина вылились на журнальный столик, но Рону удалось собрать немного для анализа. А Горелик недавно звонил и сказал, что с убийцей все ясно, получено полное признание.

— Если я быстро, то могу успеть? — вскочил с места Беркович.

— Успеть? — удивился Хутиэли. — Куда? Послушай, зачем тебе это надо, ты что, Горелика не знаешь?

Но Беркович уже скатывался по лестнице. Во дворе дремал за рулем патрульной машины Ицик Финкель, только что доставивший Берковича из дома.

— Полный вперед! — скомандовал старший инспектор и только после того, как ничего не соображавший Финкель вписал машину в левый ряд на дерех Намир, подумал о том, что не спросил адреса. Впрочем, это оказалось самой легкой проблемой из всех, какие предстояло решить. К дому, где жила Хелен Гринберг, подъехали пять минут спустя. У подъезда толпились зеваки и стояли две полицейские машины.

Поднимаясь на третий этаж, Беркович подумал, что вряд ли сумеет объяснить Горелику вразумительно свое появление.

— Это ты! — воскликнул Горелик, излучавший неумеренную радость по поводу того, что дело оказалось таким легким. — Что тебе здесь делать, Борис? Я уже закончил.

— Да я просто посмотреть… — пробормотал старший инспектор, оглядывая салон. Все здесь было так, как и описывал Хутиэли. На журнальном столике стояла бутылка полусухого “Кармеля”, оба бокала, из которых пили убитая и убийца, были перевернуты, а у одного из них отломана ножка. Ваза и фрукты валялись на полу, коврик, который должен был, видимо, лежать у дивана, оказался перекинутым через ручку кресла…

Женщина, лежавшая на диване, была очень красива — крупные, рельефные черты лица, пышная прическа, которая была теперь в полном беспорядке. На лице застыло страдание.

Не обращая внимания на инспектора (впрочем, Горелик тоже делал вид, что не замечает присутствия коллеги), Беркович обошел салон по периметру, поднял с пола и положил на крышку телевизора женскую сумочку, предварительно заглянув внутрь и не найдя, видимо, ничего интересного, потом опустился на колени и заглянул под диван. Неизвестно, что он там увидел, но, поднявшись на ноги, Беркович выглядел так, будто таинственные силы только что сообщили ему на ухо очень приятное известие.

— А все-таки, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — может, я могу переброситься с задержанным парой слов?

— Черт возьми! — неожиданно вспылил Горелик. — Ты же прекрасно знаешь, что я не могу тебе этого запретить, так зачем спрашивать?

Задержанный по подозрению в убийстве Натан Битнер сидел на кухне под присмотром двух полицейских. Вид у бедняги был жалкий: круги под глазами, бегающие по столу пальцы, затравленный взгляд… Беркович сел перед ним и минуту молчал, вглядываясь в лицо человека, только что убившего свою подругу.

— Скажите, — обратился он наконец к Битнеру, который вздрогнул, услышав вопрос, — скажите, кто надоумил вас убить Хелен?

— Что? — недоуменно спросил Битнер.

— Я думаю, — спокойным голосом, стараясь не вызвать у Битнера резкой реакции, продолжал Беркович, — что вы, человек, вообще говоря, тонкой душевной организации, не могли сами додуматься до того, чтобы… Согласитесь, если бы вы хотели расправиться с Хелен из-за того, что она вам изменила, то сделали бы это сразу, верно? Обычно в таких случаях никто не ждет три месяца, это ведь состояние аффекта, когда… Да что я вам рассказываю, вы сами все это испытали!

Битнер поднял на Берковича пустой взгляд, подумал и сказал:

— Я еще мог бы простить, если бы с мужчиной. Но с женщиной!

— Ага! — удовлетворенно воскликнул Беркович. — Значит, вы думали сначала, что Хелен изменила вам с мужчиной, как и положено красивой женщине. А она, оказывается… И давно вы это поняли?

— Вчера…

— Так, — кивнул Беркович. — Уже теплее. Кто вам об этом сказал?

— Клара… Клара Шимон. Ее подруга.

— И вы решили отомстить? Сами решили?

— Сам, — резко сказал Битнер.

— Откуда вы взяли яд?

— Послушай, Борис, — раздался голос Горелика, — все это я уже спрашивал. Яд он взял в шкафчике на кухне. Здесь, в этой квартире. Флакон был у Хелен, для чего-то она его держала, теперь уж не узнаешь, мертвые, как ты понимаешь, молчат. А этот сначала делал вид, что ничего не знает, но когда я показал ему бутылочку, сразу признался.

— Ага, — пробормотал Беркович, — я так и думал.

— О Боже! — неожиданно разрыдался Битнер и начал биться лбом о кухонный стол. — Я убил ее! Как я мог ее убить?!

— Уведите его, — приказал Горелик полицейским. Битнера подняли и повели к двери, он не сопротивлялся, только всхлипывал на ходу.

— Бедняга, — прокомментировал Беркович.

— О чем ты? — с подозрением осведомился Горелик, складывая листы протокола и собираясь покидать помещение.

— Ну как же, — пожал плечами старший инспектор. — Он хотел ее убить, верно… Но убил ли — вот вопрос.

— Какой вопрос? — рассердился Горелик. — Ты все время мудришь, Борис! Битнер обнаружен на месте преступления, он во всем признался, опознал яд, с помощью которого совершено убийство, известен мотив — в общем, все ясно, о чем еще говорить?

Горелик ушел, не попрощавшись и не предложив Берковичу подвезти его до управления.

Подумав, Беркович достал телефон и набрал номер эксперта Хана.

— Ты работаешь по делу Битнера или кто-то другой? — спросил он.

— Я, — ответил Хан. — А ты-то как там оказался, Борис? Вроде бы Горелик должен…

— Этот яд, — перебил Беркович. — Ты можешь сказать, быстро ли он действует? Или ты еще не проводил анализ?

— Когда я мог успеть? — возмутился Хан. — Впрочем, тип яда я определил сразу, характерный запах изо рта, посиневшие ногти…

— А если короче?

— Часа два обычно. Зависит от того, сколько она съела, сколько выпила… От полутора до трех часов.

— Спасибо, Рон, — сказал Беркович и, быстро попрощавшись, набрал номер Хутиэли.

— Старший инспектор, — сказал он. — Не могли бы вы, пока я приеду, получить ордер на задержание Клары Шимон? Не хочется терять времени…

— Она здесь, — отозвался Хутиэли. — Ее допрашивают в качестве свидетеля. Она ведь хорошо знала обоих: жертву и убийцу.

— Отлично! — обрадовался Беркович. — Тогда придется изменить формулировку. Это она отравила подругу.

Несколько секунд в трубке молчали.

— С чего ты это взял, Борис? — спросил Хутиэли, но Беркович не услышал в его словах ожидаемого недовольства. Похоже, мысль эта уже приходила старшему инспектору в голову.

— Спросите ее, — посоветовал Беркович. — Не она ли была той подругой, с которой Хелен… м-м… занималась любовью в последнее время.

— Спрашивал, — коротко сказал Хутиэли. — Это она.

— Тогда она и убила, — облегченно вздохнул Беркович. — Дело в том, что Хелен, похоже, не нашла в лесбийской любви того, что ждала… Ну, не знаю… Как бы то ни было, она решила вернуться к Битнеру. Клара не могла этого простить и решила отомстить изменнице. Женская месть, старший инспектор, куда более изощренна, нежели мужская…

— Уж это мне известно, — пробормотал Хутиэли.

— Клара решила отравить подругу и заодно отомстить ее любовнику, — продолжал Беркович. — Она приехала к Хелен в конце дня, это ведь легко проверить. Они… мм… провели вместе время, потом выпили, и яд был именно в том бокале… Клара незаметно для хозяйки поставила бутылочку с ядом в кухонный шкафчик, так, чтобы полиция при обыске легко эту бутылочку обнаружила. Потом ушла и позвонила Битнеру. А может, она знала, что он должен прийти к Хелен вечером — об этом надо спросить их обоих. Может, Битнер действительно хотел Хелен, но… Начал действовать яд, который уже был в организме Хелен.

— Почему ты так решил? — спросил Хутиэли.

— Яд, который использовала Клара, тот, что был во флаконе на кухне, начинает действовать через два-три часа, так сказал Рон. Хелен просто не успела бы ощутить его действие, если бы ее действительно отравил Битнер. Клара как раз и рассчитала, что все начнется, когда Битнер явится и…

— Зачем ей это было нужно? — недоуменно спросил Хутиэли. — Если она втравила Битнера в это дело, и он пришел убивать, зачем же она сделала это раньше его?

— Она не была уверена, что Битнер все-таки решится. Вы его не видели… Какой-то он… тюфяк. Вполне мог изменить свое решение, даже если собирался. А так пришел, Хелен умирает у него на глазах, даже если он не дает ей яду… Шок, признание… В общем, вы задержите Клару до моего возвращения?

— Только до твоего приезда, Борис, — заявил Хутиэли. — Допроси ее сам. Получишь признание, придется тебе заканчивать дело вместо Горелика.

— Разве в первый раз? — вздохнул Беркович.

ТРИ ТОВАРИЩА

Вечеринка началась, естественно, с опозданием. Вообще говоря, вовремя — потому что всякий знает: если назначено на семь, то нет смысла приходить в половине восьмого и сидеть в пустом зале, а если прийти в восемь, то как раз успеешь до начала познакомиться с теми, кого не знал, а с остальными — переговорить о погоде, начальстве и интифаде. Беркович пришел с Наташей, старший инспектор Хутиэли — с женой Жаклин и тремя взрослыми дочерьми, а эксперт Хан привел никому не известную девушку лет восемнадцати, которую представил, как кузину.

— Не кузина она ему, поверь женской интуиции, — шепнула мужу Наташа. — Может, твой приятель, наконец, женится, как ты думаешь?

— Женится, — кивнул Беркович. — Непременно. И именно на кузине. Вопрос — на какой. Он мне сам говорил, что у него восемь братьев и сестер, все старше него, и у всех дети…

— Значит, есть выбор, — согласилась Наташа, занимая место за столом.

Загремели динамики, и веселье, посвященное юбилею криминального отдела (никто, впрочем, точно не знал, какому именно — со дня основания или после разоблачения первого преступника), началось. Пока Наташа пыталась, перекрикивая шум, поговорить с Жаклин о рецептах восточной кухни, а Хутиэли рассказывал Хану старый анекдот, пришедшая с экспертом девушка (ее звали почти русским именем Рена) обратилась к Берковичу с простым, казалось бы, вопросом:

— Вы тот самый?

— Конечно, — машинально ответил Беркович и только после этого, спохватившись, спросил: — Тот самый — кто?

— Борис? Мне Рон столько о вас рассказывал! Будто вам нужно десять минут, чтобы разоблачить любого преступника…

— Ну, — усмехнулся старший инспектор. — Сначала проходит неделя или месяц, чтобы собрать улики, да еще Рону нужно время на многочисленные экспертизы, и еще месяц на сбор свидетельских показаний, и еще месяц надо искать подозреваемого по всей стране, а то и за границей… А потом… Потом да: достаточно и десяти минут, чтобы припереть подозреваемого к стене и заставить сознаться.

— Конечно, конечно, — улыбнулась Рена. — Послушайте, Борис, пока они там что-то обсуждают, расскажите что-нибудь о…

Беркович молча застонал. Чего он действительно не любил — это рассказывать о своих так называемых подвигах, которые почему-то постоянно вызывали интерес на таких вот вечеринках, где, кроме коллег, собиралось много любопытствующих.

— Борис, — повернулся к Берковичу Хан, который, как оказалось, не настолько был поглощен разговором с Хутиэли, чтобы не слышать, что говорила его спутница, — расскажи Рене о деле Арончика. История это достаточно старая, чтобы о ней забыли в управлении, и достаточно новая, чтобы о ней не слышала Рена.

— Это было до того, как мы с Наташей поженились!

— И что? — удивился Хан. — Ты хочешь сказать, что все, что было раньше, вообще не имеет никакого значения?

— Нет… Хорошо, — решил Беркович. — Я, между прочим, был тогда всего лишь сержантом и постоянно цапался с Гореликом…

— Сержант Горелик, — объяснил Хан своей кузине, — был в те годы самым известным в управлении человеком. Он заваливал все дела, какие ему поручали. Кончилось тем, что он ушел из полиции и сейчас держит фалафельную в Шхунат А-тиква. Но это так, к слову. Рассказывай, Борис…

* * *

— Я бы на твоем месте обязательно женился! — воскликнул инспектор Хутиэли, когда сержант Беркович положил телефонную трубку. — Достаточно посмотреть на тебя, когда ты разговариваешь с Наташей по телефону, и можно смело сказать: человек созрел для брака.

— Какого человека вы имеете в виду, инспектор? — мрачно спросил Беркович. — Если того, кто ждет в приемной, то назвать его человеком можно только при большой игре воображения. Кстати, что это за личность и что ей здесь нужно?

— А, — махнул рукой Хутиэли, — это Арончик. Выглядит он непрезентабельно, потому что провел ночь на площади Дизенгоф.

— Участвовал в демонстрации гомосексуалистов?

— Нет, с сексуальной ориентацией у него все нормально. Настолько нормально, что лет десять назад он сел за изнасилование своей квартирной хозяйки. Выйдя из тюрьмы, явился к ней опять и заявил, что снимать квартиру намерен либо у нее, либо — нигде. Ты ж понимаешь, женщина предпочла не искушать судьбу вторично и отказала. С тех пор Арончик живет на улице.

— А здесь он что делает? — удивился Беркович. — Или его привлекли за бродяжничество?

— Нет, — вздохнул Хутиэли. — У полиции нет собственных хостелей, а для тюрьмы Арончик еще не созрел. Не знаю, чего он хочет сейчас, давно я его не видел, в последний раз он к нам заглядывал года полтора назад, ты еще здесь не работал. А действительно, — инспектор удивленно посмотрел на Берковича, — что ему нужно? Ну-ка, позови, послушаем… Кстати, кто его впустил-то?

Этот вопрос Хутиэли и задал оборванцу лет сорока, когда тот вошел в кабинет и тяжело плюхнулся на единственный свободный стул.

— Кто впустил, кто впустил… — пробормотал Арончик. — Есть еще в полиции добрые люди. Правда, мало.

— А если конкретно? — поморщился инспектор. — Ты ведь пришел, как в старые времена, продать информацию, я правильно понял?

— Правильно, — кивнул Арончик. — Триста шекелей.

— Бюджет в этом году сократили, — покачал головой Хутиэли. — Так что если хочешь поделиться безвозмездно — давай. А если нет, так я тебя привлеку за сокрытие информации о преступлении. Пойдешь в тюрьму.

— Напугал! — хмыкнул Арончик. — Я бы с удовольствием, но ведь судья больше чем на двое суток арест не продлит, какие у вас причины меня сажать? О каком преступлении вы толкуете, инспектор?

— О смерти Моти Визеля, о чем еще! — буркнул Хутиэли, приведя Арончика в состояние крайнего возбуждения.

— Послушайте, инспектор! — воскликнул бродяга. — Вы откуда… Кто вам сказал, что… И вообще!

— Всем известно, — назидательно произнес инспектор, — что ты околачиваешься возле дома Нурит. Мало тебе одного срока? Не хочет женщина, так оставь ее в покое.

— Не вмешивайтесь в мою личную жизнь, инспектор! — гордо заявил Арончик. — Я, как вы выразились, околачиваюсь там, где мне хочется, у нас свободная страна!

— Безусловно, — согласился Хутиэли. — В той самой квартире, которую Нурит сдавала тебе десять лет назад и где ты ее… м-м…

— Ах, не напоминайте! — вскричал Арончик, воздевая руки.

— Скажите, какой стыдливый… Так вот, в той самой квартире двое суток назад умер жилец, страховой агент по имени Моти Визель. Умер на глазах трех его друзей — стоял и вдруг упал мертвый. Полагаю, что ты можешь что-то сказать о том, почему это произошло. Я прав?

— Вы верно выразились, — задумчиво произнес Арончик. — Такое у меня предчувствие, что Моти хлопнули. Были причины.

— Причины, может, и были, — пожал плечами Хутиэли, — но, да будет тебе известно, эксперт однозначно утверждает, что Визель умер от обширного инфаркта. Никто его не убивал и убить не мог. Так что твоей информации, в чем бы она ни состояла, грош цена…

— Погодите, инспектор, — вмешался Беркович, внимательно слушавший разговор Хутиэли с бродягой, — я слышал об этой истории краем уха на утренней летучке. Дело ведет Горелик?

— Именно. Это дело скинули на сержанта, потому что там и искать-то нечего, — хмыкнул инспектор. — Никакого криминала.

— Смерть Визеля действительно была естественной?

— Однозначно. Инфаркт. Случается даже с молодыми людьми, ничего не поделаешь.

— Я все же хотел бы послушать, что имеет сказать… э-э… Арончик.

— С вашего позволения, мое имя Арон Шикльгрубер, — заявил бродяга, приподнимаясь на стуле.

— Теперь ты понимаешь, Борис, почему этого типа все предпочитают звать только по имени? — ехидно спросил инспектор.

— М-м… да. Так что вы хотели сказать, господин… э-э… Арон?

— Сто шекелей, — потребовал однофамилец главного негодяя планеты.

— И ключ от квартиры? — произнес Беркович фразу, которую присутствующие не поняли. — Хватит с тебя пятьдесят.

Он достал бумажник и протянул Арончику купюру.

— Эй, — воскликнул инспектор, — что ты делаешь? Теперь он тебя достанет своей информацией!

Бродяга схватил купюру, рассмотрел на свет, сложил и спрятал в карман, больше похожий на дыру в одежде.

— Так вот, — сказал Арончик, глядя Берковичу в глаза и не обращая на Хутиэли никакого внимания, — в тот вечер в гостях у Моти были три его друга: Цахи, Реувен и Барак. Цахи работает в компьютерной фирме, Барак — в каком-то министерстве, а Реувен — химик, причем, я слышал, гениальный. Впрочем, это и полиции известно. А неизвестно полиции, что Барак с Реувеном ненавидят Моти сильнее, чем моя бабушка ненавидела свою свекровь, вечная ей память.

— Почему? — быстро спросил Беркович.

— Старая история. Они вместе служили в Гивати. Была какая-то очередная военная операция в Ливане, Реувен был ранен, Барак бросился его спасать и был ранен тоже. А Моти струсил. Или хуже того. Я слышал о какой-то истории с девушкой… Моти за ней ухаживал, она предпочла Реувена… В общем, Реувен как-то сам говорил, что Моти намеренно не стал их спасать — воспользовался случаем и оставил умирать на поле боя. Негодяй, верно? Я бы на месте Реувена тоже захотел его убить.

— Если бы все было так, как ты говоришь, — вмешался инспектор, — в армии провели бы расследование, и Визель пошел бы под суд.

— О чем вы говорите? — Арончик даже не повернулся в сторону Хутиэли. — Конечно, расследование провели, но ничего не доказали. Реувен с Бараком не стали ворошить прошлое, а остальные солдаты просто не видели того, что происходило. Конечно, ни Реувен, ни Барак с Моти долгое время не поддерживали отношений. Но потом помирились — Моти сделал им очень выгодные страховки, видно, замаливал свой грех. Они опять начали бывать друг у друга. Говорили, что, мол, все проходит, все забывается. Ничто не забывается, господа! Это я вам говорю! Просто Реувен с Бараком ждали подходящего момента, вот и все. А когда момент настал, они этого негодяя отравили.

— Кошмарная история, — пробормотал инспектор. — Я бы тебе поверил, если бы не одно обстоятельство: Визель умер от инфаркта, и тому было трое свидетелей, не считая врачей, поставивших диагноз, и нашего лучшего эксперта, производившего вскрытие. Никто Визеля не отравил и отравить не мог. Кстати, для сведения — вся посуда, которой пользовались в тот вечер, была подвергнута анализу. На всякий случай. Никаких следов яда. Во всяком случае, если говорить об известных. Может, какой-нибудь редкий… такой, что Рону и в голову не пришло проводить такой анализ. Но это, согласись, слишком сложно — есть более простые способы убийства. Так что, Борис, ты зря потратил пятьдесят шекелей.

— Вы сказали, что Реувен работает в химической фирме, — сказал Беркович. — Может, знаете — в какой?

— Я все знаю, — заявил Арончик. — Еще полсотни…

— Ну ладно, — вздохнул сержант, — я это и сам могу узнать.

— Э-э… Я не такой хапуга, как вам кажется, — сказал Арончик укоризненно. — Могу и бесплатно… Он работает в компании “Авиталь”. Они там что-то делают для фармацевтической промышленности. Точно не скажу.

— И не нужно точно, — кивнул Беркович. — Я думаю, что и так все понятно.

— Что тебе понятно, Борис? — с подозрением спросил Хутиэли. — Если фирма производит лекарства, это еще не причина подозревать человека в том, что он кого-то отравил. К тому же, сколько раз повторять: умер Визель от инфаркта, а не от отравления.

— Еще вопрос, если уж вы все знаете, — продолжал сержант. — В тот вечер Визель с… э-э… приятелями пил кофе, чай или что-то покрепче?

— Ну… — растерялся Арончик. Похоже, что он не знал ответа и срочно придумывал правдоподобную версию.

— Это я тебе и сам скажу, — вмешался Хутиэли. — По словам Цахи Бен-Дора, четвертого в этой компании, они обычно пили чай, но в тот вечер Реувен принес бутылку “Голды”, сказал, что у него сегодня событие, за которое стоит выпить. Выпили по стопке.

— Какое именно событие?

— Понятия не имею. Сержант, все это не имеет значения. Водку, естественно, проверили на наличие яда, как и стаканчики, из которых пили хозяин и гости. Я сказал уже: никаких следов.

— А в чае, который они обычно пили? Может, яд был там?

— В тот вечер они не пили чай, Борис.

— Почему?

— Почему, почему… — раздраженно сказал инспектор. — Откуда мне знать? Какая, собственно, разница?

— А какой сорт чая они пили обычно? — продолжал допытываться Беркович. — И кто предложил пить именно этот сорт?

— Понятия не имею! — воскликнул Хутиэли. — При чем здесь чай, ты мне можешь сказать?

— А Горелик этого тоже не знает?

— Горелик, может, и знает, он всех троих гостей допрашивал. Ты хочешь, чтобы я его спросил? И чтобы он решил, что я идиот?

— Я могу и сам позвонить, — задумчиво произнес Беркович, — только ведь мне он не скажет…

— Господи, — вздохнул инспектор, — ну, хорошо. Если ты мне потом объяснишь, зачем тебе это понадобилось…

Он поднял трубку телефона и несколько минут спустя, закончив разговор, сказал:

— Визель не любил чай и дома его не держал. Коробку рассыпного чая принес когда-то Реувен, там оставалось на дне, экспертиза показала, что чай обычный, цейлонский, с ароматическими добавками.

— С какими? — встрепенулся Беркович.

— Да какая разница? Совершенно невинные добавки!

— Конечно, — согласился Беркович. — Несколько месяцев назад, инспектор, газеты писали о том, что в Израиле, возможно, производят компоненты бинарного оружия. Вы читали об этом? По глазам вижу, что, даже если читали, то не помните… Бинарный газ…

— А! — вспомнил Хутиэли. — Это когда два компонента совершенно безобидны, но, если их соединить, то такой газ смертелен. Да, читал. Израиль тогда заявил, что не производил и не производит бинарных газов, это запрещено международной конвенцией.

— Запрещено, — согласился Беркович. — Отравляющих газов у нас и не производят. Но в фирме “Авиталь” работают над лекарствами, которые действуют по такому же принципу. Вы знаете, что даже яд может быть лекарством, если его использовать в малых дозах. Так вот, в “Авиталь” синтезировали сердечный стимулятор, состоящий из двух компонентов. Один нужно принимать постоянно, речь идет о хронических больных. Этот компонент всего лишь укрепляет сердечную мышцу. Но если возникает сильная боль, нужно принять второй компонент лекарства, и тогда оба компонента соединяются, производя нужное обезболивающее действие. Вы не читали об этом?

— Нет, — покачал головой Хутиэли. — Но, если все так, как ты говоришь, Рон обнаружил бы следы…

— Следы чего? В чае были “обычные” добавки, и в “Голде” тоже. Почему Рон должен был ставить перед собой вопрос: могло ли это быть бинарным оружием? Бинарным ядом локального действия. А не задав себе такого вопроса, он, естественно, и ответа на него не получил.

— Колоссально! — воскликнул Арончик, вскочив на ноги. — Я же говорил, что Моти убили! Мне должны заплатить триста шекелей! Лучше — пятьсот!

— А еще лучше — коленом под зад! — отрезал инспектор.

Полчаса спустя, получив от Горелика сообщение, что Реувен Базак задержан для допроса, Хутиэли сказал Берковичу:

— Хорошая у тебя память, сержант, я ведь тоже читал эти статьи, но совершенно из головы вылетело.

— Память? — задумчиво переспросил Беркович. — Не думаю, что ваша память хуже моей. Просто я придумал себе такое упражнение: сопоставлять все со всем, а вдруг возникнет нужная ассоциация? Так делают поэты, когда пишут стихи…

— А, — понимающе сказал инспектор. — Ты, я вижу, действительно собираешься жениться! Ведь верно? Иначе с чего бы тебя потянуло на поэзию?

* * *

— Замечательная история! — воскликнула Рена и повернулась к своему спутнику. — Послушай, Рон, как это ты отравление не отличил от инфаркта?

— Так ведь умер Визель действительно от инфаркта, — пожал плечами Рон. — А вот чем был вызван инфаркт…

— Ты бы и сам догадался об этом, — заметил Беркович, — если бы знал, в какой фирме работал Реувен.

— Да кто знает… — задумчиво произнес Хан. — Сейчас столько всякой отравы… Все не предусмотришь. Вот возьми этого русского… Литвиненко. Кому бы в голову пришло проводить анализы на полоний? Если бы следователи не раскопали… Так что ты свою роль не преуменьшай, Борис.

— А еще что-нибудь такое… Расскажите! — потребовала Рена.

— В следующий раз, — отрезал Хан, — пойдем лучше танцевать. Мы зачем сюда пришли: веселиться или криминальные истории слушать?

ЧИСТАЯ РЮМКА

Старший инспектор Беркович положил телефон на стол и с беспокойством сказал сидевшему напротив эксперту Хану, зашедшему к другу на минуту — поболтать о начавшемся Мондиале:

— Не понимаю, почему у нее закрыт телефон. С работы Наташа ушла еще час назад, у родителей не появлялась, сын сейчас у них, она должна за ним заехать…

— Зашла в магазин, — предположил Хан. — В некоторых высотках проблемы со связью, ты же знаешь…

Беркович уже опять набирал номер. Секунду спустя раздался его бодрый голос:

— Наташа! Все в порядке? Почему у тебя телефон был выключен?

Выслушав ответ, старший инспектор сказал:

— Понятно. Да, я буду дома как обычно.

— Как обычно — это в пять вечера или в два ночи? — ехидно спросил Хан, когда Беркович отключил связь.

Звонок телефона на столе не позволил старшему инспектору ответить. Молча выслушав собеседника, он сказал:

— Хорошо, не упусти его. Мы выезжаем.

— Мы? — поднял брови Хан.

— Муж убил жену и сам вызвал полицию, — объяснил Беркович. — На месте сержант Берман. Так что без тебя, Рон, не обойтись. Сообщи своим, пусть выезжают, адрес у дежурного.

— А ты говорил, что вернешься домой как обычно, — сказал Хан, набирая номер лаборатории.

— К сожалению, — говорил старший инспектор по дороге, мрачно глядя в окно, — убийство жен мужьями стало самым распространенным видом преступлений в Израиле. Поспорят — и за нож.

— Или за пистолет, — кивнул Хан, сидевший на заднем сидении рядом с Берковичем.

— Пистолет — реже, — покачал головой старший инспектор. — Я видел статистику за последний год. Восемьдесят процентов — нож или тупой предмет.

— Тупой предмет — это кулак?

— Ну… В некоторых случаях, кулак тоже. Да что ты спрашиваешь? — рассердился Беркович. — Большинство трупов к тебе же на стол и попадают, так что сам видел…

— Да, — вздохнул эксперт. — Видеть видел, конечно. Но… не понимаю. Чаще всего убивают вполне нормальные люди. В прошлом месяце, помнишь? Он, кажется, в пекарне работал, а она в больнице. Обычная семья, дети взрослые. А в марте? Старик восьмидесяти лет! А жене семьдесят шесть, кажется.

— Семьдесят шесть, — подтвердил Беркович, — помню тот случай. Поспорили, кому телевизор смотреть.

— Не понимаю, — повторил Хан. — Читал статью в “Маариве”. Какой-то социолог пишет, мол, уровень напряжения в обществе сейчас такой…

— Только не говори, ради Бога, что в бытовых убийствах виноваты ХАМАС и иранская атомная программа! — воскликнул Беркович.

— В этом виноват темп жизни, — сказал Хан. — Во всех странах народ стал нервным, почитай статистику.

Наконец подъехали к старому шестиэтажному дому и поднялись на третий этаж. У двери в квартиру курил полицейский, он кивнул Берковичу и сказал:

— Арье уже изнемогает. Этот тип совсем его довел. Хочет вешаться.

Голоса доносились из кухни, и старший инспектор направился туда. На табурете перед сержантом Берманом сидел и раскачивался взад-вперед, будто на молитве, мужчина лет тридцати пяти со страдальческим выражением лица. Волосы его были спутаны, руки безвольно повисли. На сиреневого цвета рубашке алели пятна крови.

— Я убил ее… — повторял мужчина.

Берман протянул Берковичу удостоверение личности убийцы.

— Михаэль Ребиндер, — прочитал старший инспектор. — Вы в состоянии связно изложить все, что произошло между вами и вашей женой… м-м…

— Дорит, — подсказал сержант Берман.

— …И вашей женой Дорит?

Ребиндер продолжал раскачиваться, Беркович терпеливо ждал. Наконец убийца поднял на инспектора воспаленные глаза и пробормотал:

— Мы пили…

— На столе в салоне полупустая бутылка водки “Кеглевич”, - сказал сержант Берман.

— На двоих? — удивился Беркович. — Как он мог напиться до такого состояния?

— Если не умеешь пить… — пожал плечами сержант.

— Итак, вы пили. Часто ли вы это делали прежде?

— Иногда… Пили, чтобы помириться.

— Любопытный способ. Часто ссорились?

— Что? Ссорились… Да. То есть, нет, не часто.

— И до рукоприкладства доходило?

— Ну… Никогда! Нет. Чтобы я ее пальцем…

— Понятно, — кивнул Беркович. — Значит, жена ваша на вас в полицию жалоб не подавала?

— Это еще почему? — удивился убийца. — Нет, конечно.

— Что же произошло вчера?

— Не помню…

В кухню заглянул эксперт Хан и взглядом попросил Берковича выйти.

— Я закончил, — сказал он, когда старший инспектор вышел в салон. — В принципе картина ясная и, к сожалению, стандартная. Они подрались, он схватил нож, которым резали хлеб, и нанес женщине четыре удара. Бил куда придется, явно не соображал. Один удар пришелся в плечо, два в грудь, смертельным оказался удар в шею. А что говорит этот тип?

— Признается, что убил, но ничего не помнит.

— Стандартная ситуация, — повторил Хан.

— Ты думаешь? — спросил Беркович. — Ребиндер — это фамилия хозяина — не похож на алкоголика. Совсем не тот тип, с которым приходится иметь дело в упомянутых тобой стандартных случаях. Посмотри-ка вокруг.

Хан огляделся.

— Да, я обратил внимание, — сказал он. — Книжные стеллажи, картины. Я и сам не отказался бы от такой библиотеки. Кафка, Агнон, Иегошуа, Башевис-Зингер… Не один год собирал. А картины… Дали, Пикассо… Это не в моем вкусе, не люблю… Но ты прав, это совсем не тот тип. Из чего следует, что и среди интеллектуалов есть люди со слабым характером. Кто он по специальности, кстати?

— Электронщик, — вмешался сержант Берман, стоявший в дверях кухни и слушавший разговор. — Работает в хай-теке, какая старт-ап компания. Соседи говорят — прилично зарабатывал. Кстати, в прошлом году в Штаты ездил какие-то договора подписывать.

— Тоже соседи сказали? — спросил Беркович.

— Ну да, я тут поговорил кое с кем, пока вас дожидался.

— А жена кем была? — поинтересовался Хан.

— Воспитательница в детском саду.

— И ты называешь это стандартным случаем? — покачал головой Беркович. — Преступление типично для одного общественного слоя, а произошло в совершенно другом.

— Что ты хочешь сказать? — удивился Хан. — Преступления не было? Или женщина покончила с собой?

— Ты нашел нож?

— Конечно, он лежал в метре от трупа. Отпечатки пальцев на рукоятке четкие. Такие же — это я могу сказать, конечно, пока предварительно — на одной из рюмок, из которых они пили. На второй рюмке — пальцы убитой. Так что все сходится.

Беркович подошел к лежавшему на полу телу. Женщина была красива — даже смерть не исказила удивительных черт ее лица, это была настоящая восточная красавица лет тридцати. Если бы не кровь…

Старший инспектор прошел вдоль стеллажей. “Гиперион” Симмонса, американское издание, четыре тома, Беркович читал — русский перевод, конечно, — и подумал о том, что человек, читающий такие книги, вряд ли способен… Впрочем, — одернул он сам себя, — человек, даже самый интеллигентный, способен и не на такое в состоянии аффекта.

Он заглянул в сервант, внимание его привлекли четыре красивые рюмки — это был набор, две такие же рюмки стояли на столе, из пили Дорит и Михаэль, прежде чем между ними вспыхнула роковая ссора. А может, и во время ссоры пили тоже…

Беркович открыл стеклянную дверцу серванта и принялся внимательно разглядывать стоявшие на полке рюмки. Удовлетворенно хмыкнув, он закрыл дверцу и направился в кухню, где сержант выпытывал у Ребиндера подробности случившегося. Тот повторял “я ее убил”, но на конкретные вопросы отвечал очень неопределенно и явно не помнил не только того, как произошла трагическая стычка, но и того, что ей предшествовало — долго ли пили, когда начали, по какому поводу.

— Вы сказали, — вмешался Беркович, — что пили обычно в заключение ссоры, чтобы помириться. Верно?

— Да…

— На этот раз было иначе?

— Нет… Мы поссорились днем, а потом… — Ребиндер наморщил лоб и закончил: — Потом — не помню.

— Почему поссорились?

— Ну… Не помню.

— Это единственная бутылка, которую вы выпили? Может, вы пили еще?

— Не помню.

— Других бутылок нет, — подсказал сержант.

— Сейчас вас осмотрит врач, — сказал старший инспектор, — а потом мы продолжим разговор. Скорее всего, уже не здесь.

Ребиндер равнодушно кивнул и позволил полицейскому врачу, приехавшему с бригадой, приступить к работе, а Беркович с Ханом вышли в салон, где парамедики упаковывали в пластик тело погибшей женщины.

— Что скажешь? — спросил эксперт.

— Ты говоришь, что случай стандартный, а по-моему, все не так. Не тот человеческий тип. Не та социальная среда. И выпили слишком мало, чтобы он мог потерять память. Уверен, врач скажет, что Ребиндер наркоман. Во всяком случае, сейчас он явно под кайфом. Ты обратил внимание на его зрачки? И пальцы тоже — мелко дрожат, ты видел?

— Да, — кивнул Хан. — Трудно сказать: от водки тоже может быть такой тремор. Зависит от состояния организма.

— И еще, — продолжал Беркович. — Посмотри на рюмки в серванте. Обрати внимание на крайнюю справа.

— А что? — отозвался Хан. — Три выстроены в линию, одна чуть выступает вперед. Ты считаешь, это важно?

— Это, скорее всего, не важно. Важнее другое. Пылинки. На трех рюмках они есть, а на четвертой — нет.

— Ты прав, — сказал эксперт, вглядевшись. — Рюмку мыли недавно. Она еще не полностью высохла — вон на дне капелька.

— Следовательно, — заключил старший инспектор, — пили они не вдвоем. Был в их компании третий, который потом вымыл рюмку и поставил в сервант. А между тем, Ребиндер утверждает, что посторонних в квартире не было.

Из кухни вышел полицейский врач и подошел к коллегам.

— Он принял наркотическую дозу, — сказал врач, — не позднее пяти часов назад и не раньше десяти.

— Укол? — поинтересовался Беркович.

— На руках следов я не нашел. Скорее всего, таблетка “экстази”. Для него оказалось вполне достаточно — отключился практически сразу.

— Он сам принял таблетку?

— Безусловно. Если вы имеете в виду насилие… Коллеге, видимо, лучше судить об этом? — врач посмотрел на эксперта.

— Нет, — сказал Хан. — Явных следов насилия нет. Он ударил жену, верно, и она, похоже, порвала на нем рубашку, но… ничего больше не произошло.

— Но все, что было до того, как он проглотил таблетку, Ребиндер должен помнить! — воскликнул Беркович.

— Совсем не обязательно, — покачал головой Хан. — Если он сделал это впервые в жизни, то мог забыть даже, как его зовут.

— Получается, — сказал Беркович, — что в квартире их было трое. Вместе пили, а потом третий предложил Ребиндеру таблетку. Не думаю, что тот знал, что глотает. Возможно, у него болела голова, и гость взялся вылечить…

— Сомнительная идея, — возразил эксперт. — Бездоказательная.

— Почему? В серванте недавно вымытая рюмка. Хозяин под действием наркотика, хотя наркоманом не был. И если я посмотрю семейный альбом, то, мне кажется, отвечу и на последний вопрос…

— У кого есть сейчас семейные альбомы? — удивился Хан. — Все фотографии, если они вообще есть, — в компьютере. Этот Ребиндер электронщик, так что… Спроси у него, пусть покажет.

— Потом, — сказал Беркович. — Если не найдем бумажных снимков. Ты не прав, Рон, старые фотографии не всегда переносят в память компьютера, это, знаешь, такие ностальгические воспоминания. Давай поищем, а если не найдем…

Обыск продолжался недолго — фотографии супруги Ребиндер держали не в альбомах, а в полиэтиленовом пакете, где были в кучу свалены и детские изображения, и снимки, сделанные во время свадьбы…

— Вот, — сказал Беркович Хану. — Гляди.

На цветном снимке, сделанном, судя по штампику фотоателье на обороте, несколько лет назад, улыбавшаяся Дорит стояла рядом с молодым мужчиной, положившим руку на плечо девушки.

— Кто это? — спросил Ребиндера старший инспектор, войдя в кухню.

— Это… Рони. Рони Вакнин. Они с Дорит… Ну, она была его вроде невестой… А потом, когда мы с ней познакомились, Рони получил отставку…

— Вы с ним знакомы?

— Да, — кивнул Ребиндер. — Он у нас на свадьбе был. Хороший программист.

— Вчера он к вам приходил?

— Вчера? Нет… Не помню. Неделю назад — да.

— Вы дружите? После того, как он получил отставку, а вы женились на его девушке?

— Дружим… Нет, но… Бывает, встречаемся. Редко. Или какие-то проблемы.

— Он женат?

— Рони? Нет.

— Он принимает наркотики?

— Что вы! Нет, конечно.

— Придется поговорить с Вакнином, — сказал старший инспектор. — Пойдемте, — обратился он к Ребиндеру. — Ночь вам придется провести в камере.

— Я… Нужно пройти мимо нее…

— Тело уже увезли, — сказал Беркович. — Держите себя в руках.

Домой к Вакнину он поехал лишь после того, как опросил соседей, сослуживцев и родственников Рони. Алиби у него не оказалось — видимо, был уверен, что потерявший память Ребиндер, придя в себя и обнаружив труп жены, решит, что сам ее и убил, а его признание позволит полиции поставить в расследовании точку. О чем еще говорить, если убийца признался?

— Он действительно любит… любил Дорит, — сказал Беркович Хану, когда возмущавшийся Вакнин был помещен в камеру. — И он не мог примириться с тем, что она ему в конце концов отказала. Человек он мстительный. Я говорил с соседями. В прошлом году соседка поспорила с ним о чем-то, по ее словам, не очень существенном. Так знаешь что он сделал? Начал каждый вечер включать на полную мощность телевизор у себя в салоне, а стены в новых домах знаешь какие… И ничего не скажешь: ровно в одиннадцать выключал. И еще случаи было. Так что если девушка его бросила… Могу себе представить, что он чувствовал. Что-то вроде “Так не доставайся никому!” А заодно и приятеля — бывшего — захотел в тюрьму упечь за убийство.

— Так ведь сколько времени прошло! — воскликнул Хан. — Ты хочешь сказать…

— Конечно. Это не преступление в состоянии аффекта. Хорошо все продумано. Может, он не один год готовился. Специально делал вид, что все прежнее забыто. Мы, мол, друзья. В гости приходил…

— Если он такой умный, то неужели думал, что мы не обнаружим следов наркотика в крови Ребиндера? — сказал Хан.

— Ну, обнаружили бы, — возразил Беркович, — и что? Ребиндер ничего не помнит, жена мертва, соседи не видели, когда Вакнин пришел или ушел. Вот если бы он не трогал той рюмки, тогда, конечно…

— Следы всегда остаются, как бы преступник ни пытался их уничтожить, — назидательно произнес эксперт.

— Иногда, — добавил Беркович, — преступника выдает именно отсутствие следов, ты не находишь?

СУП ИЗ ЦВЕТНОЙ КАПУСТЫ

Небольшая вилла стояла последней в ряду новых построек, довольно далеко от ближайшего заселенного дома, и потому, хотя время было далеко не позднее, всего лишь начало десятого, не очень сильный взрыв услышали несколько человек, да и те решили сначала, что у какого-то автомобиля на стоянке лопнула шина. Старая Мирьям, смотревшая в это время в окно своей комнаты (окно, правда, выходило в противоположную от виллы Ваксмана сторону), утверждала потом, что видела яркую вспышку, но самого взрыва не слышала по причине прогрессирующей глухоты, что было естественно в ее более чем преклонном возрасте. Дети и внуки, с которыми Мирьям жила в их новом коттедже, не видели и не слышали вообще ничего, потому что находились в это время в салоне и смотрели телевизор, включенный, как обычно, на полную мощность.

В пожарную службу позвонил водитель случайно проезжавшего по улице автомобиля. “Горит дом, — сказал он дежурному, — очень яркое пламя, адрес я не знаю, просто еду мимо, это на улице Каплан, увидите сами”.

Пожарные прибыли на место через семь минут, и им удалось быстро взять огонь под контроль, а еще минут через пятнадцать они загасили пламя и вошли в дом, где и обнаружили хозяина, тридцатилетнего Игаля Ваксмана. Мертвого, разумеется. Никто не остался бы в живых, оказавшись в центре взрыва бытового газа. На Ваксмане, похоже, загорелась одежда, он пытался сбить пламя, но был так обожжен… Бедняга умер очень быстро, и прибывший на место через час после случившегося старший инспектор Беркович мог себе представить, какими мучительными были последние минуты жизни этого человека.

Беркович мрачно ходил по комнатам, слушал, как криминалисты и представители пожарной службы обсуждали, каким образом мог произойти этот взрыв, рассматривал обгоревшую мебель на кухне (дальше кухни огонь, к счастью, распространиться не успел, из чего эксперты уже успели сделать определенные выводы), а в салоне изучил остатки ужина на столе. Картина происшествия, в общем, была понятна, Берковичу о ней доложил его приятель, эксперт Рон Хан, прибывший на место четвертью часами раньше и успевший в первом приближении составить собственное мнение.

— Дурацкая история, — сказал Хан, подойдя к Берковичу, сидевшему в салоне за обеденным столом и рассматривавшему тарелки с салатами. — Люди почему-то совсем не думают о собственной безопасности. Сколько раз уже…

— О чем ты, Рон? — рассеянно спросил Беркович. — Кто тут о чем не думал?

— А сам ты о чем сейчас думаешь, Борис? — хмыкнул Хан. — Я говорю, что нужно проверять, горит ли газ, если открыты вентили. И уж точно не закуривать сигару на кухне, если там закрыты все окна…

— Ты хочешь сказать…

— Это очевидно. Этот… Ваксман, да?… он вошел в кухню, закрыл за собой дверь, окна были закрыты, а газ поступал из баллона, все конфорки были включены…

— Газ не горел?

— Нет, но Ваксман, видимо, не обратил на это внимания. Он достал зажигалку… она лежит на полу рядом с телом… хотел закурить… ну, тут все и взорвалось. Кухня, похоже, в этот момент была уже наполнена газом, как газовая камера… извини за сравнение.

— Ничего, — буркнул Беркович. — Несчастный случай, ты полагаешь?

— А ты думаешь иначе? То есть, я, конечно, понимаю ход твоих мыслей. Почему Ваксман не открыл окна и не прикрутил вентили, ведь запах газа был очень сильным, он не мог не почувствовать…

— Вот именно.

— Но он сделал то, что сделал! Он был на кухне один. В доме, кроме него, никого не было. Ты хочешь сказать, что он решил покончить с собой?…

— Таким кошмарным образом? Если уж речь идет о газе, он сел бы у плиты и через час, а то и раньше, потерял бы сознание… Умер бы во сне, без мучений.

— Знаешь, он мог бояться, что не выдержит и все-таки откроет окна… а так — сразу.

— Сразу? — хмыкнул Беркович, представив страшно обгоревшее лицо покойного.

— Самоубийцы ведут себя порой странно, — сказал Хан. — Впрочем, выводы делать — твоя работа. Я тебе пока только могу сказать, что погиб Ваксман от многочисленных ожогов, полученных в результате взрыва бытового газа. И взрыв он вызвал сам, поскольку пытался прикурить от зажигалки в комнате, где концентрация газа достигала критического уровня. Тут все ясно.

— Я и не спорю, — кивнул Беркович. Спорить действительно было не о чем. Однако на некоторые вопросы старший инспектор хотел бы прямо сейчас получить ответы.

Вопрос первый. С кем ужинал Ваксман? Он ведь точно ужинал не один, потому что стол в салоне был накрыт на двоих: две большие тарелки с остатками салатов, две глубокие тарелки с супом (одна почти пустая, другая — почти полная), две чашки — из них пили кофе, на дне осталось немного гущи. Электрическая кофеварка стояла на журнальном столике. С кем ужинал хозяин виллы? Когда ушел гость, и мог ли этот гость видеть то, что произошло после его ухода? А если… Да, что если гость все еще находился в доме, когда произошел взрыв?

Маловероятно. Войдя в кухню, Ваксман закрыл за собой дверь. Стал бы он так делать, если бы у него был дома гость? А может, это была гостья? Беркович внимательно осмотрел кофейные чашки, не нашел никаких следов губной помады, но зато ощутил едва уловимый табачный запах. Нет, похоже, в гостях у Ваксмана был мужчина.

— Вы пока работайте, — сказал Беркович криминалистам, — а я пойду по соседям.

Через час он вернулся на виллу, составив приблизительно не только картину произошедшего, но и получив некоторое представление о хозяине, его окружении и образе жизни. Самую полную информацию сообщила, как ни странно, престарелая Мирьям, которой в прошлом месяце исполнилось восемьдесят три года. Она жила с детьми, время от времени просила отправить ее в дом престарелых, но дети возражали, а Мирьям не настаивала: ее раздражали внуки, утомлял шум, но среди таких же стариков, как она, ей было бы гораздо хуже. На память Мирьям не жаловалась, а ее наблюдательности могли бы позавидовать все остальные обитатели улицы Каплан.

— Ну да, — сказала она Берковичу, не дожидаясь вопросов, — мое окно выходит совсем не в ту сторону. Но вспышку я видела. Сказала Арону, что где-то взрыв, но он не обратил на мои слова внимания. Они вообще ничего не слышат, когда смотрят свой сериал, как его, неважно. А Игаля я хорошо знала, то есть, не лично, мы ни разу не разговаривали, но я его видела каждый день, он вот тут проезжал на машине, вон там ставил у забора, а потом шел к себе, но я не видела, как он входил и что делал. Но я знаю… откуда?… Да слушаю, что говорят, я хоть и плохо слышу, но то, что хочу… Да. Ваксман сюда переехал в январе, значит, почти полгода назад. Одинокий. Работает в какой-то крупной фирме, денег много, вы видели, какую себе виллу построил… Да, стандартная, но все-таки… Я в нынешних ценах не разбираюсь, но видно — дорогая. Гости? Конечно. То есть, приезжал к нему знакомый, да. Почти каждый день. Друг, должно быть. На темно-зеленой машине. Марка? Не знаю, я не разбираюсь. Японская, наверно. Арон, на какой машине приезжал к Ваксману гость?… Арон тоже видел, это мой сын. Что? “Мазда”? Ну вот, я же говорю. Молодой, да, примерно такого возраста, как Игаль. Лет тридцать. Сегодня? Конечно, и сегодня был. Уехал примерно в девять. Откуда я знаю? Ну как же, в это время сериал начался, и дети как включили телевизор на полную громкость… А он как раз отъехал, я видела.

В общем, картина складывалась. Вечером к Ваксману приезжал приятель, они поужинали вдвоем, потом приятель уехал, а Ваксман, посидев еще полчасика перед телевизором, пошел на кухню, чтобы… Он что, не мог закурить в салоне? Там, кстати, тоже должно было уже пахнуть газом, но, конечно, не так сильно…

Почему Ваксман не открыл окна?

Искать хозяина темно-зеленой «мазды» долго не пришлось. В памяти мобильного телефона Ваксмана (аппарат нашли в кейсе, стоявшем в кабинете у компьютерного столика) был записан десяток номеров, которые набирались одним нажатием клавиши, и Беркович позвонил по всем. Под номером “3” значился Шмуэль Ваксман, оказавшийся двоюродным братом покойного. После долгого молчания, вызванного сообщением Берковича о смерти кузена, Шмуэль взволнованно сказал:

— Но я же его сегодня видел! Он был… Ну да, я понимаю.

— Вы вместе ужинали?

— Да. Поговорили, и я ушел.

— Вы можете сейчас приехать на виллу?

— Конечно.

Шмуэль приехал через полчаса. Похоже, он страшно боялся увидеть обгоревшее тело кузена, но труп был уже упакован в пластик.

— Господи, — пробормотал Шмуэль, — кошмар какой…

— Я вот думаю, — сказал Беркович, — почему Игаль не открыл окна, когда вошел в кухню. Там же пахло газом, как в… ну, я не знаю где.

— Игаль не чувствовал запаха, — объяснил Шмуэль. — Это врожденное. Не то чтобы совсем не чувствовал, некоторые специфические запахи он воспринимал очень даже хорошо, а некоторые — не чувствовал совсем. Это такая болезнь… Вы спросите у его врача, он скажет…

— Спрошу непременно, — сказал Беркович. Что ж, одна загадка легко разрешилась. Если Ваксман не ощущал запаха газа, то мог, конечно, ничего не понять и зажечь огонь…

— Расскажите о том, что было вечером, — попросил Беркович. — Вы приехали к Игалю…

— В шесть, как обычно. Мы часто по вечерам собирались, то он ко мне приезжал, то я к нему. Обсуждали кое-какие дела.

— А сегодня…

— Да, сегодня… Оба проголодались, и Игаль сказал, что приготовит ужин. Наверно, он тогда и включил газ… а потом газ перестал поступать…

— Нет, такого быть не могло, — покачал головой Беркович, успевший уже выслушать мнение Хана и его коллег. — Эксперты говорят, что газ из баллонов поступал исправно и без перебоев.

— Ну… не знаю. Но почему-то же газ не шел…

— Вы поужинали, поговорили… Когда вы уехали?

— В половине девятого. Примерно. Может, чуть позже.

— Простите, вы какие сигареты курите?

— Я? “Мальборо”, синие, а что?

— Нет, ничего. Ваксман тоже курил такие?

— Да, у нас в этом смысле одинаковые вкусы. Вот его сигареты лежат на журнальном столике…

— Вижу, — кивнул Беркович. — Но в кухне он пытался закурить сигару. Там на полу осталась коробка… точнее, от нее мало что осталось, конечно… Ваксман и сигары курил?

Шмуэль поднял на Берковича измученный взгляд.

— Вот оно как, — произнес он медленно. — Значит, это я…

— Что — “я”? — переспросил старший инспектор, потому что Шмуэль, произнеся два слова, замолчал и только смотрел перед собой, медленно качая головой.

— Это из-за меня он… Понимаете, эти сигары… Это я принес. Купил сегодня в Тель-Авиве, по дороге… Думал, что попробуем… мы как-то хотели… Но сегодня тоже… заговорились, я про сигары забыл, а когда собрался уходить, вспомнил и… В общем, я оставил коробку и сказал: в следующий раз… хочешь, мол, сам пока попробуй. Он…

— Понятно, — кивнул Беркович. — Напрасно вы себя обвиняете. С таким же успехом Ваксман мог закурить и сигарету.

— Да, — мрачно согласился Шмуэль.

Минут через десять Беркович отпустил Шмуэля домой — тот больше ничего не мог вспомнить, а от его страдальческого вида старшему инспектору становилось тяжко на душе. Шмуэль теперь долго еще будет обвинять себя в том, что не забрал коробку с сигарами с собой…

На следующий день, придя на работу, старший инспектор спустился первым делом в лабораторию к своему приятелю Рону. Хан еще не пришел, а его сотрудники занимались своими делами и не обращали на Берковича внимания. Он присел за стол Хана и принялся еще раз перебирать в памяти события вчерашнего вечера. Собственно, непонятным в деле оставалось только одно: почему Ваксман включил все конфорки и не зажег газ? А может, кто-то другой вошел на кухню и задул газ… зачем?

Может, потому и задул, что хотел, чтобы…

Кто? На вилле, кроме хозяина, был только один человек — Шмуэль Ваксман, кузен погибшего. Конечно, нужно выяснить — какими между ними были отношения, но… Допустим, Шмуэль действительно задумал убить кузена и представить это, как несчастный случай. Мог он войти на кухню и задуть газ? Мог, конечно. Он знал, что кузен не почувствовал бы запаха. Да, но как Шмуэль мог предвидеть, что Игаль станет раскуривать сигару именно на кухне, а не в салоне?

Беркович достал телефон и набрал номер сержанта Хинштейна, который вчера первым прибыл на место происшествия и руководил сбором информации. Хинштейн готовил протокол, который еще не попал в компьютерную сеть, ознакомиться с ним Беркович не мог и…

— Марк? — сказал он. — Ты уже заканчиваешь протокол осмотра?

— Да. Тебе не терпится, Борис? Подожди полчаса, я…

— Ничего, мне нужно знать ответ только на один вопрос.

— Слушаю.

— В салоне нашли зажигалку или спички? Может, и то, и другое?

— Могу сказать: нет. В списке нет ничего такого.

— Понятно, — сказал Беркович. — Спасибо.

Ну и что? Ничего, просто странно. Игаль был курильщиком, Шмуэль тоже курил, а в салоне нет ни спичек, ни зажигалок.

— Привет, Борис, — сказал, входя, эксперт Хан. — Меня ждешь?

— Привет, Рон. Ты уже определил причину смерти?

— Ну, это и вчера было очевидно! Такие ожоги…

— Он долго находился на кухне перед тем, как зажег спичку?

— Зажигалку.

— Зажигалку, — согласился Беркович.

— Нет, недолго, в его легких практически нет следов бытового газа. Значит, не больше двух-трех минут.

— Отпечатки пальцев были какие-нибудь? Я имею в виду: на ручках газовой плиты.

— Борис, о чем ты говоришь? Взрыв произошел в метре от плиты, ручки оплавились при пожаре…

— Понятно.

— Ты подозреваешь, что кузен мог иметь к взрыву какое-то отношение? — спросил Хан.

— А больше никого там не было, верно?

— Ну, во-первых, он не мог знать, что Игаль будет закуривать именно на кухне.

— В салоне не нашли ни спичек, ни зажигалки. Шмуэль мог их унести, и тогда Игалю точно пришлось бы идти на кухню…

— Ты допросил кузена?

— Вчера. Я хочу собрать о нем информацию, выяснить, какими были их отношения.

— Может, ты прав, — пожал плечами Хан, — но, боюсь, доказательств у тебя никаких, одни намеки и предположения.

— Да, — вздохнул Беркович. — Но все же попробую.

Он попробовал. Два дня понадобилось, чтобы собрать сведения о Шмуэле и Игале Ваксманах. Беркович разговаривал с родственниками (пришлось съездить в Беэр-Шеву), сослуживцами (Игаль был менеджером в компании, производившей медицинское оборудование, а Шмуэль — референтом президента строительной компании, оба прекрасно зарабатывали и ладили друг с другом, так говорили все, и у Берковича не было оснований не верить). Только одно облачко… Года три назад умер дядя Шмуэля и Игаля — третий из братьев Ваксманов, жил он в Штатах, в Израиль приезжал только раз, племянников почти и не знал, но, тем не менее, оставил Игалю в наследство полмиллиона долларов. А Шмуэлю — ничего. Да, обидно. Могло это стать причиной?… Но ведь и Игаль вовсе не бедствовал… И отношения между кузенами… Да, они дружили, но что скрывалось в душе обделенного дядей Шмуэля?

На третий день Беркович отправился к Шмуэлю домой. Тот недавно вернулся с работы, принял душ и разговаривал со старшим инспектором хотя и без удовольствия, но вполне благожелательно, на вопросы отвечал обстоятельно и без запинки.

— Да, полмиллиона мне бы не помешали, — сказал Шмуэль. — Но так уж… Вы знаете, что половину наследства Игаль потратил на эту дурацкую виллу?

— Кстати, кто теперь станет ее хозяином?

— Я, наверно, — пожал плечами Шмуэль. — Родственники в Беэр-Шеве вряд ли могут претендовать, родители — вы знаете — умерли рано…

— Скажите, — неожиданно переменил тему старший инспектор, — кто готовил ужин в тот день?

— Шмуэль, конечно. Я смотрел телевизор, а он готовил на кухне.

— Нет, все было не так, — вздохнул Беркович, — Послушайте, что я скажу. Первое. На ужин у вас были три вида салатов и суп из цветной капусты. Салаты — холодная закуска. Чтобы их приготовить, газ включать не нужно. Значит, только для супа. Если нужно сварить суп, зачем включать все четыре конфорки? Если ужин готовил Игаль, он бы так не сделал. Второе. Я говорил с людьми… Вы обожаете суп из цветной капусты, Игаль его терпеть не мог…

— Да, но когда я приходил…

— …и не умел его готовить, — продолжал Беркович. — Значит, суп варили вы.

— Он хотел сделать мне приятное и сам…

— Игаль не умел готовить суп, — повторил Беркович. — Он вообще не любил супы. Любые.

— Все, что вы говорите, совершенно бессмысленно! — воскликнул Шмуэль и добавил: — И доказать вы ничего не можете.

— Вы так думаете? Отпечатки пальцев — это доказательство, верно?

Он сделал паузу, внимательно разглядывая собеседника. Во взгляде Шмуэля мелькнуло беспокойство.

— Так вот, только ваши отпечатки оказались на большой коробке спичек и на зажигалке, эти вещи мы обнаружили в мусорном бачке, что стоял на улице, там, где вы оставили в тот вечер свою машину.

Шмуэль закусил губу.

— Это вы готовили суп и салаты, а Игаль смотрел телевизор. Я, кстати, и это проверил: с семи до девяти по первому каналу показывали баскетбол, ваш кузен обожал смотреть матчи, а вы вообще не любитель этого вида спорта. Так вот, он смотрел телевизор, а вы, сварив суп, погасили газ, но включили все конфорки, закрыли дверь из кухни — не столько, чтобы кузен не почуял запаха, сколько чтобы самому его не ощущать… В девять вы уехали, а перед уходом передали кузену коробку с сигарами — вы прекрасно знали, что он не утерпит, захочет закурить, не найдет в салоне ни спичек, ни зажигалки, отправится на кухню…

— Какая чепуха! — с ненавистью воскликнул Шмуэль.

— Вы убили его так же верно, как если бы сами втолкнули в кухню и зажгли зажигалку, — вздохнул Беркович. — Видите ли, это я тоже проверил. Никто, кроме вас и семейного врача, не знал, что Игаль не ощущал запахов. Ни на работе, ни другие знакомые… никому и в голову не приходило… А девушки у него не было — она бы, конечно, обратила внимание… Так что…

— Какая чепуха, — уже с меньшим жаром повторил Шмуэль.

Он так и повторял эти два слова — и на допросах, и в камере, и в суде.

УЖИН ВДВОЕМ

Они знали друг друга с детства. Вместе играли в солдатиков, вместе бегали в школу в соседний кибуц, вместе влюблялись — к счастью, не в одну и ту же девушку. Потом вместе были призваны в армию и даже служили почти рядом — Ицик Беккер в танковых войсках, Шмуэль Сильверман и Залман Меламед в пехоте, а Гай Штирнер был пограничником. Когда началась Шестидневная война, четверо друзей, понятное дело, оказались на фронте — на Голанских высотах, где их и застало сообщение об освобождении Иерусалима.

Это был самый счастливый момент в их жизни.

После войны было, конечно, всякое — все-таки жизнь в Израиле не сахар, что бы ни рассказывали о своих подвигах старожилы. Первым женился Ицик, но прожил с Леей всего год — счастливый год, никто не спорит, но всего один, — а потом случилось несчастье, о котором никто из друзей не вспоминал (во всяком случае — вслух) все оставшиеся им годы. Больше Ицик не женился, хотя женщины у него были, конечно, а может, даже и дети, хотя вряд ли — не таким Беккер был человеком, чтобы отказываться от собственного потомства. Женились, когда пришел срок, и остальные — у них-то все оказалось хорошо: и жены попались приличные, и дети пошли, а потом внуки.

Время, однако, неумолимо, и в девяностом Меламед неожиданно умер от инсульта всего лишь через три месяца после того, как стал генеральным директором крупной инвестиционной компании. В девяносто восьмом ушел из жизни Гай Штирнер, успев дважды развестись, поработав в разных государственных учреждениях, но так и не дослужившись ни до приличной должности, ни до достойной зарплаты. Остались Ицик и Шмуэль — одинокий и, вроде бы, никому не нужный Ицик Беккер, и многодетный Шмуэль Сильверман, еще в конце семидесятых переехавший с семьей в благословенную Америку, вроде бы всего на год-другой, поработать по хорошему контракту, но кто же возвращается в Израиль, если есть возможность остаться там, где нет террористов и никто не грозит сбросить тебя в море при первом же подвернувшемся случае?

Шмуэль не виделся с Ициком почти тридцать лет — только на похоронах друзей и встречались, но там ведь не до разговоров, то есть, о чем-то они, конечно, между собой говорили, все видели, но какие-то это были странные разговоры, судя по показаниям свидетелей, друзья то ли о чем-то спорили и не пришли к соглашению, то ли, наоборот, решали какой-то важный для обоих вопрос, но тоже к соглашению не пришли. Таким, по крайней мере, было общее впечатление всех очевидцев, кого смог допросить старший инспектор Беркович после того, как однажды весенним утром 2007 года оба старинных друга были найдены мертвыми в своих номерах в прекрасном пятизвездочном отеле, расположенном на берегу Средиземного моря в одном из северных кварталов Тель-Авива.

Беркович прибыл на место с оперативной группой минут через десять после того, как служащий отеля вошел в номер, где остановился Шмуэля Сильвермана, и обнаружил беднягу лежащим в постели без признаков жизни. Мертвое тело Ицика Беккера тот же служащий обнаружил уже тогда, когда полицейские и врачи «скорой» занимались выяснением обстоятельств смерти приехавшего в Израиль на отдых американского еврея, все еще сохранявшего, впрочем, израильское гражданство. Мерон Харель, детектив отеля, только под ногами путался и мешал Берковичу разбираться в ситуации — по мнению Хареля, и разбираться было не в чем, что такого, собственно, случилось, ну померли два пожилых человека, обоим уже больше шестидесяти, не возраст, конечно, но ведь и не тридцать, верно, старший инспектор?

— Да-да, — рассеянно сказал Беркович. — К вам, господин Харель, у нас никаких претензий.

— Хорошо, — успокоился детектив и отправился инспектировать вверенное ему учреждение на предмет обнаружения подозрительных предметов, которые волновали Хареля гораздо больше, нежели два пожилых еврея, по странной случайности почти одновременно расставшиеся с жизнью.

— Вот что я тебе скажу, Борис, — эксперт Рон Хан отвел Берковича к окну, выходившему на пляж, — это, конечно, выглядит странным, но, видишь ли, оба умерли от яда.

— Что тут странного? — спросил Беркович. — Они вчера вместе ужинали. Здесь, в номере Сильвермана. Если в пище содержался какой-то токсин, то, естественно, что отравились оба, поскольку оба ели и пили одно и то же. Это я могу сказать точно. Посмотри: на всех тарелках одни и те же блюда, в бокалах одни и те же напитки…

— И все это я взял, чтобы провести экспертизу, — кивнул Хан. — Но! Я не знаю пока, что и где удастся обнаружить, однако, видишь ли, погибли они от разных ядов, вот в чем загвоздка.

— Почему ты так думаешь? — насторожился Беркович.

— Разные внешние проявления, есть около десятка признаков, не стану перечислять… Это разные яды, Борис.

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать, — заторопился Хан. — Проведу хотя бы экспресс-анализы, тогда и доложу.

— К вечеру, — сказал Беркович.

— Постараюсь, но не гарантирую.

— Постарайся, Рон, — попросил Беркович. — Если они умерли от яда, и если действительно это были разные яды, то…

— То что?

— Сначала ты сделай свое заключение, а потом я тебе кое-что расскажу из того, что мне уже успел доложить сын покойного Сильвермана. Он приехал из Штатов вместе с отцом, но вчера его здесь не было, ездил к другу в Беэр-Шеву, там заночевал, приехал рано утром, буквально через три минуты после того, как отец был обнаружен мертвым.

— Это подтверждено? — поинтересовался эксперт.

— Конечно, — кивнул Беркович. — Я звонил в Беэр-Шеву.

— То есть, сын Сильвермана с ними не ужинал?

— Нет, это исключено. Да и накрыто только на двоих, ты же видишь.

Конечно, эксперт это видел: на круглом столе в гостиной двухкомнатного люкса стояли блюда с тремя видами салатов, в подогреваемой кастрюле под крышкой еще можно было найти остатки кебаба, на тарелках у каждого лежали и куски мяса, и салаты — понемногу от каждого, — а в бокалах сохранились остатки вина «Кармель», того самого, что было в початой бутылке, стоявшей посреди стола.

— Не скажу, что у них был хороший аппетит, — сказал Хан. — Не так уж много они съели и выпили.

— Достаточно, однако, чтобы каждый получил смертельную дозу, — сухо отозвался Беркович.

— Это и странно! — воскликнул Хан. — Никого, кроме них, в номере не было, верно? На кухне отравить пищу не могли, тем более — разными ядами!

— Почему ты так думаешь? — удивился Беркович. — Отравить могли, в принципе, и на кухне, и по дороге, когда еду доставляли в номер.

— Теоретически — да. Но мотив? И почему — разные яды? Они же ели одно и то же!

— Да, мотив… — задумчиво сказал Беркович. — Рон, сделай анализы, вечером я тебе кое-что расскажу.

Беркович действительно знал — из рассказа впавшего в депрессию младшего Сильвермана, — то, чего не мог знать Хан.

День оказался суетливым — пришлось много раз звонить в Нью-Йорк, многочисленная родня умершего Шмуэля никак не могла поверить в то, что случилось, а сын Бени только стонал и на чем свет стоит поносил "эту старую сволочь", как он называл покойного Ицика, который, понятное дело, один и мог отравить отца, а потом, наверно, по ошибке и сам съел то, что отравил. И поделом этой старой сволочи, туда ему и дорога. Христианским смирением Бени, естественно, не отличался, он, как и положено, считал, что зуб надо отдавать за зуб, а жизнь — за жизнь. Но даже будучи в расстроенных чувствах, Бени много раз успел повторить Берковичу историю обогащения четверки друзей. Начал он сразу, как только увидел тело отца и узнал, что Ицик тоже умер.

— Тонтина! — воскликнул он, и Беркович в первый момент решил, что это чье-то имя, но уже следующие слова Бени заставили старшего инспектора вспомнить курс юриспруденции и кое-какие детали из права о наследовании.

— Эта старая сволочь, — продолжал Бени, — решила, видимо, что пришло время завладеть всеми деньгами!

— Подробнее, пожалуйста, — попросил Беркович, но подробнее у Бени не получалось — он суетился, созванивался со своим адвокатом в Америке, пытался что-то объяснить матери, призывал все напасти мира на голову уже почившего Ицика, но в конце концов рассказал старшему инспектору достаточно для того, чтобы Беркович смог, заглянув под вечер в лабораторию к Хану, логично объяснить, что могло случиться в номере отеля.

— Так что там с ядами? — сначала поинтересовался старший инспектор.

— Два, как я и думал, — сообщил эксперт. — Оба из современных, синтетических, оба используются, как лекарственные препараты, оба при передозировке приводят к летальному исходу. Конечный результат одинаковый, но причины и внешние признаки разные — в одном случае это похоже на инсульт, в другом — на острую сердечную недостаточность.

— Что мы и наблюдали, — кивнул Беркович. — И поскольку было бы странно предположить, будто кто-то третий, решив отравить обоих, подсыпал одному в пищу один яд, а второму — другой…

— Да, это нелепо, — согласился Хан, — тем более, что еда, принесенная в номер из кухни отеля, совершенно нормальна, как, кстати, и вино. Яд есть только в салатах на тарелках у каждого из погибших…

— Разные яды у каждого?

— Конечно. Именно тот, от которого каждый и умер.

— То есть…

— Совершенно очевидно: Ицик отравил еду у своего друга Шмуэля, а Шмуэль в то же время отравил еду у своего друга Ицика. Этого я и не могу понять: за каким чертом?

— Попробую объяснить, — вздохнул Беркович. — Тонтина. Ты помнишь, что это?

— Тонтина… Кажется, наследственное право?

— Именно.

— Проходили в университете, но никогда с этим не сталкивался на практике.

— Я тоже. Тем не менее, в данном случае все обстояло так… По словам Бени, это сын Шмуэля, в конце шестидесятых, когда все были молоды и нуждались в деньгах, кто-то из четверки предложил скинуться и вложить небольшую даже по тем временам сумму в акции строительной компании. Дела у компании шли хорошо, акции дорожали, но и друзья не теряли времени даром — каждый уже кое-что заработал сам, и как-то они собрались и решили: деньги эти не трогать, пусть сумма растет или уменьшается, это уж как пойдет, но достанутся деньги в конце концов тому из них, кто переживет остальных. На старость, мол.

— Почему не честно — каждому четвертую часть? — удивился Хан.

— Деньги были не такими уж большими, и они не рассчитывали на реально существенную сумму, — объяснил Беркович. — Одному на приличную старость хватило бы… В общем, оформили они все у адвоката…

— Ты проверил?

— Конечно, я говорил с Михой Розенталем, это сын Йосефа Розенталя, который оформлял бумаги в семьдесят третьем, кстати, сразу после Войны Судного дня, в которой все четверо тоже принимали участие и остались живы. Может, именно война их и надоумила, теперь уже не узнаешь… Как бы то ни было, время шло, денег на вкладе становилось больше, в девяностом, когда умер первый из них, сумма достигала полумиллиона шекелей…

— Ничего себе, — присвистнул Хан.

— Но сейчас она втрое больше! — воскликнул Беркович.

— Полтора миллиона?

— Почти. Миллион триста восемьдесят тысяч. И остались двое: Ицик и Шмуэль. Оба нуждались в деньгах. Ицик жил один, накопил долгов, озлобился, все время ждал, что эти деньги достанутся ему, наконец. А у Шмуэля большая семья, они там в Штатах неплохо устроились, в принципе, но тоже с деньгами все время были проблемы, да у кого их нет…

— Тем не менее, — не удержался от замечания Хан, — приехав в Израиль, Шмуэль с сыном сняли номер в пятизвездочном отеле, и Ицику его номер тоже оплатили, верно?

— Да, все так. Шмуэль хотел показать бывшему другу, что нисколько не нуждается. Не нужны, мол, ему эти деньги…

— Так и отдал бы Ицику!

— Не скажи… Одно дело — пустить пыль в глаза, и совсем другое… Ицик приехал на встречу из своего Кирьят-Малахи, где жил последние годы. Приехал, похоже, с мыслью подсыпать кое-что в еду своему бывшему другу и зажить, наконец, так, как мечтал всю жизнь.

— Почему он думал, что у него получится? — продолжал недоумевать Хан. — Яд обнаружили бы все равно, единственным подозреваемым был бы Ицик…

— Конечно. Это ты знаешь, и я знаю. А Ицик, видимо, начитался детективов, где описано идеальное убийство с помощью яда, не оставляющего следов. Обычное, мол, лекарство…

— И Шмуэль думал так же?

— Кто теперь скажет, как думал Шмуэль? Но разве в Штатах и в Израиле не одни и те же детективы продают в книжных магазинах? А фильмы мы не одни и те же смотрим? В общем, устроили они ужин на двоих, посидели, поговорили, каждый хоть раз выходил — в туалет, скажем, — и в это время второй спокойно подсыпал порошок…

— Старому другу!

— Какие они уже были друзья… Дружба давно кончилась… Оба наелись отравы, и ночью каждый умер в своем номере.

— Печально, — кивнул Хан, — и очень показательно. Буду теперь рассказывать всем, как не нужно распоряжаться деньгами в юности, чтобы не стать врагами в старости.

— Но на этом история не кончается, — заметил Беркович.

— А что еще? — удивился Хан. — Оба мертвы. Оба были убийцами, и оба стали жертвами.

— Но остались полтора миллиона. Они-то кому достанутся?

— Никому, видимо. Убийца не может наследовать…

— Убийца — нет, — кивнул Беркович. — А наследники убийцы? Они-то ни при чем. Убийца умер…

— Да, верно, — согласился Хан. — Значит, повезло семье Шмуэля.

— Ты так считаешь?

— Но у Ицика нет наследников!

— Нет. И деньги в этом случае переходят государству. Вот тебе проблема: если первым умер Ицик, то деньги достаются Шмуэлю или его наследникам. Если первым умирает Шмуэль, деньги переходят Ицику, а в результате — государству. Вопрос: кто из них умер первым? Ицик или Шмуэль? Только ты можешь ответить.

— Вот оно что… — протянул Хан. — Ты с этим ко мне и пришел?

Беркович кивнул.

— Ничего не выйдет, — с сожалением сказал эксперт. — Естественно, мы определили время смерти, это есть в заключении…

— Я видел, — перебил Хана Беркович. — Файл уже в моем компьютере.

— Ну, тогда ты знаешь… Оба скончались примерно в одно и то же время — между часом и тремя ночи. Не раньше часа и никак не позднее трех. Точнее тебе никто не скажет.

— Патовая ситуация, — вздохнул старший инспектор.

— Попробуй другие способы, — посоветовал Хан.

— Какие? Если судмедэксперт бессилен…

— Не знаю. Поищи. Или плюнь — в конце концов, что тебе-то до этих денег? Пусть семья Шмуэля подает в суд…

Беркович покачал головой и покинул владения Хана в удрученном состоянии духа. Ситуация была патовой, задача, похоже, не имела решения, и именно это обстоятельство заставило старшего инспектора вечером вернуться в отель и еще раз осмотреть оба номера, в которых жили убийцы-жертвы. После полуночи дирекция намерена была комнаты сдать, администратор спросил Берковича, когда можно будет прислать уборщиков, и старший инспектор попросил дать ему еще час.

Оба номера мало отличались друг от друга. Беркович внимательно осмотрел каждую комнату, хотя уже делал это утром, с тех пор ничего здесь не изменилось, и потому новые мысли в голову не приходили. Солнце за окнами опустилось в море, сразу стало темно, Беркович включил свет, но при электрическом освещении думалось еще хуже. К тому же, в номере Ицика было душно. В комнатах, где жил Шмуэль, хотя бы дышалось легко — работал кондиционер.

Кондиционер. Почему-то у Шмуэля он работал, а у Ицика…

Старший инспектор вернулся в номер Беккера — действительно, он не мог ошибиться, здесь в спальне было настежь открыто окно, и жаркий тель-авивский ветерок не давал возможности работавшему кондиционеру освежить воздух. Подумав, Беркович подошел к телефону, стоявшему в гостиной, и набрал номер портье.

— Мне нужен администратор, — сказал он. — Впрочем, возможно, и вы сможете ответить на мой вопрос.

— Слушаю, старший инспектор…

— Прошлой ночью в отеле были перебои с электричеством?

— Да, случилось, — не удивившись, ответил портье. — Знаете, я ведь и прошлой ночью дежурил, могу сказать точно. Какая-то неполадка на подстанции, свет вырубился в два пятьдесят семь, но там все быстро исправили, и через полторы минуты электричество подали вновь. Почти никто из гостей и не заметил — это же было поздно ночью, все спали… А что, — осторожно спросил портье, — это имеет отношение к…

— Спасибо, — сказал Беркович. — Вы мне очень помогли.

* * *

Утром, прежде чем пройти в свой кабинет, старший инспектор спустился в лабораторию. Хан уже был на месте и рассматривал на экране компьютера картинку, на которой был, как решил Беркович, изображен срез какой-то ткани.

— Решил я эту задачу, — сказал старший инспектор. — Я имею в виду: кто умер раньше.

— Да? — удивился Хан.

— Скажи, время, которое ты назвал — не позже трех часов ночи, — ты в нем уверен?

— Ну, знаешь… — возмущенно начал Хан.

— Я не просто так спрашиваю.

— Официально. Нет, три часа — крайний срок. Скорее даже чуть раньше. Но не раньше двух. Это, кстати, написано в заключении.

— Я хотел услышать от тебя. Видишь ли, за несколько минут до трех в отеле выключилось электричество. Перестали работать кондиционеры, в номерах сразу стало нечем дышать. Те, кто не спал или мучился… ну, как Ицик… открыли окна, чтобы впустить воздух. А те, кто крепко спал или…

— Или уже был мертв, — пробормотал эксперт.

— Вот именно.

— В номере Ицика было открыто окно? — догадался Хан.

— Да, а в номере Шмуэля закрыто. Спать крепко в это время Шмуэль не мог никак.

— Значит, был мертв, — заключил эксперт.

— И деньги, — сделал вывод старший инспектор, — достанутся государству, поскольку Ицик умер позже Шмуэля.

— Знаешь, — задумчиво произнес Хан, — мне почему-то жаль, что так получилось. Просто я — да и ты тоже — знаю наших чиновников. Что для них какие-то полтора миллиона?

СУП ИЗ СВЕЖИХ ОВОЩЕЙ

Мобильник начал играть незатейливую мелодию Грига, когда Арончика, наконец, уложили спать, и Беркович с Наташей сели в салоне перед телевизором. Должна была начаться передача, которую старший инспектор терпеть не мог, а Наташа обожала и заставляла мужа хотя бы краем глаза наблюдать, как звезды российской эстрады изображали из себя больших умельцев фигурного катания. Беркович полагал, что каждый должен заниматься своим делом, и незачем сапожнику, пусть даже на потеху публике, печь пироги — лучше уж сразу пойти клоуном в цирк. У Наташи было на этот счет иное мнение, но мужу она предпочитала ничего не доказывать — просто сажала его рядом с собой, говорила “Сиди и смотри!”, и он сидел: делать все равно было нечего, сын спал, читать не хотелось после дневной суеты, а что там показывали по ящику — да какая разница…

— Борис, ты, наверно, отдыхаешь, — голос сержанта Шахновича, дежурившего сегодня в отделе, звучал виновато. — Телевизор смотришь?

— Завидуешь? — хмыкнул Беркович. — Ты от скуки звонишь или по делу?

— По делу, — вздохнул Шахнович. — Внезапная смерть, видишь ли… Поедешь?

— А что, — спросил Беркович, — есть подозрение…

— Врач «скорой» говорит, что это может быть отравление, и не хочет ничего делать, пока не приедет полиция. А мне послать некого: Лейбзон на площади Рабина с демонстрантами разбирается, остальные, как и ты, отдыхают. И вообще…

— Я понял, — буркнул Беркович. — Говори адрес.

— И ведь каждый раз в одно и то же время, — сказала Наташа, когда Беркович закончил разговор. — Как только по телевизору начинается интересная передача, тебе звонят… Может, специально с дежурным договариваешься?

— Ты это серьезно? — забеспокоился Беркович.

— Нет, — вздохнула Наташа. — Но факт есть факт.

Спорить Беркович не стал — с фактами не поспоришь, даже если это всего лишь плод Наташиного воображения.

В квартире, где произошла, как сказал дежурный, "внезапная смерть", людей оказалось больше, чем предполагал увидеть старший инспектор. Салон, где все еще находилось тело умершего, конечно, очистили от посторонних, там работали эксперты, но в спальне и на кухне Беркович насчитал человек десять, не считая, естественно, трех полицейских, с любопытством прислушивавшихся к громким крикам.

К Берковичу подошел молодой Эфраим Вайнтрауб, руководивший отделом судебно-медицинской экспертизы в отсутствие Хана, отправившегося в Соединенные Штаты на профессиональный семинар. О Вайнтраубе Беркович слышал от приятеля немало лестных слов, но сам с ним знаком был шапочно и потому выслушал отчет эксперта с удвоенным вниманием.

Перечислив признаки, позволившие ему прийти к определенному выводу о причине смерти хозяина квартиры Моше Альгарона, Вайнтрауб заключил:

— Как видите, старший инспектор, сомневаться не приходится — Альгарона отравили.

Посреди салона стоял длинный стол, на котором были хаотически расставлены закуски, блюда с салатами, бутылки с прохладительными напитками, посреди на огромном блюде лежала разрезанная на несколько частей жареная индейка. Стулья, на которых сидели гости, были отодвинуты к окну, освободив место для покойника, лежавшего на полу. Рубаха на нем была расстегнута, глаза смотрели в потолок с недоумением и обидой.

— Что здесь происходило? — спросил Беркович.

— Праздновали день рождения, — сообщил Вайнтрауб. — Альгарону исполнилось сорок пять.

— Я поговорю с гостями, — сказал Беркович, — а потом мы вернемся к обсуждению, хорошо?

Разговор с гостями — если это можно было назвать разговором — продолжался больше часа и напомнил Берковичу давнее посещение баскетбольного матча с участием тель-авивского “Маккаби”. Крика, во всяком случае, было не меньше. Да, действительно праздновали день рождения хозяина. Альгарон в последнее время жил один — со второй женой развелся осенью, детей у них не было, сын от первой жены третий год живет в Голландии, сама Сара умерла, вечная ей память, потому Альгарон и женился вторично. Человек он достаточно известный в своих кругах — хороший дизайнер, очень хороший. Оказалось, к удивлению Берковича, что создавал Альгарон дизайн не одежды и не квартир даже, а предметов, на которые старший инспектор обычно и внимания не обращал: дверных ручек, например, всяких аксессуаров для ванн и туалетов, да вы посмотрите, старший инспектор, в этой квартире все ручки он придумал сам, видите, какие изящные (это кричала женщина лет пятидесяти, работавшая с Альгароном, по ее словам, с самой далекой юности).

Кто готовил еду? Никто не готовил, старший инспектор (это крикнул Исаак Бургер, друг хозяина, владелец фирмы, изготовлявшей по моделям Альгарона пластмассовые шкафчики для ванн).

— Как это — никто? — удивился Беркович.

Никто — это означало, что всю еду Альгарон заказал в ресторане, где обычно обедал, там замечательная кухня, оттуда все доставили к семи часам, официанты украсили стол, поставили на газ кастрюли, разрезали индейку — а дальше хозяин управлялся сам, не один, конечно, помогала ему двоюродная сестра Лея, да вот она, старший инспектор, в углу, видите, плачет…

Лее было лет пятьдесят, и плакать она перестала, когда Беркович, присев рядом на раскладной стульчик, попросил ее рассказать, как все случилось. Пожалуй, эта женщина одна и сохранила в этом сумасшедшем доме трезвую голову. Во всяком случае, говорила она короткими фразами и без лишних комментариев — всхлипывала, конечно, и прикладывала к глазам платочек, не прерывая рассказа.

Да, собрались к семи. Ну, то есть, к половине восьмого на самом деле. Здесь были только самые близкие — Дан с семьей, Ида с сыном, Кармелла, сотрудница Моше, Соломон, он тоже с Моше давно сотрудничает, да и она вот, Лея, одинокая женщина, у Моше, кроме нее, никого и не было… Приходил еще Одед Финкель, темная личность, с недавних пор Моше с ним дружил. Но Финкель быстро ушел, только первый тост произнес. Дела у него какие-то. А что пили, поинтересовался Беркович, на столе ведь только кола и минералка. Так колу и пили, что еще?

— Понятно, — пробормотал старший инспектор. Тост с бокалом кока-колы — не всякому это дано понять…

После ухода Финкеля тостов никто не говорил, Моше сидел во главе стола, не вставал, Лея сама принесла из кухни кастрюлю с супом.

— Суп? — удивился Беркович.

— Вам это кажется странным? — хлюпнула носом Лея. — Моше обожал супы. Сам хорошо готовил, но сегодня заказал в ресторане. Овощной и грибной. Вот тогда это и случилось. Он попробовал суп и…

Хозяин взял в руку ложку, отхлебнул любимый овощной суп, после чего глаза его закатились, он захрипел, ложка вывалилась из его руки… Понятно, все засуетились, положили Моше на пол, позвонили в «скорую», он сильно кричал, бедный, держался рукой почему-то не за живот, а за сердце, наверно, приступ, не могло же быть, чтобы из-за ложки супа…

И умер раньше, чем приехала "скорая".

— Именно из-за ложки супа, — мрачно сказал Вайнтрауб, когда гостей отправили по домам, записав адреса и телефоны, а тело увезли в “Абу Кабир”. — Одной ложки оказалось достаточно. Хорошо, что никому больше в голову не пришло пробовать суп из тарелки хозяина — тогда трупов было бы больше.

— Такой сильный яд? — поразился Беркович.

— Очень сильный, — кивнул эксперт. — И вот что я вам скажу, старший инспектор. Если у кого-нибудь есть желание отправить ближнего своего на тот свет — быстро отправить, за минуту-другую, — то это довольно просто сделать. В Интернете столько всяких рецептов… Ничего секретного, химикаты, которые используются в домашнем хозяйстве. Обычно никому и в голову не придет есть или пить эту дрянь, да там и написано: ни в коем случае… Ну, вы знаете. Но если вы хотите кому-то…

Вайнтрауб так волновался, что Берковичу пришлось его успокаивать.

— Это мне известно, — вздохнул он. — Мы с Роном на эту тему часто разговаривали. Даже атомную бомбу, я слышал, каждый может, в принципе, собрать, если следовать указаниям в Интернете.

— Ну, этот вот… Ахмадинеджад до сих пор не собрал почему-то. Не так просто, значит.

— Если есть оружейный плутоний… У Ирана пока нет.

— Вот видите. А отравить можно обычной жидкостью для мытья полов.

— Этим Альгарона и отравили?

— Не знаю, скажу, когда сделаю анализы. Но что-то похожее, да.

— Не пойму я, — пожаловался Беркович, — как яд попал в суп.

— Ну, это, наверно, просто, — пожал плечами эксперт. — Здесь же народу было…

— Девять человек, включая именинника, — заметил Беркович. — Да, и один ушел за полчаса до…

— Значит, каждый из восьми мог…

— В том-то и проблема, — вздохнул старший инспектор. — Не мог каждый. Я с ними сейчас говорил, противоречий в показаниях не обнаружил, договориться друг с другом они бы просто не успели, да и зачем? Кого-то выгораживают? Вряд ли. А говорят все вот что: после того, как сели за стол, именинник ни разу не встал. Кастрюлю с подогретым супом принесла из кухни Лея Коэн, родственника покойного. Все видели. Поставила перед именинником. Альгарон взял половник и лично налил каждому в тарелку. Себе тоже — той же ложкой из той же кастрюли. Все начали есть, Альгарон…

Беркович неожиданно замолчал, и Вайнтрауб сказал нетерпеливо:

— Альгарон, вы говорите…

— Да, — пробормотал Беркович. — Погодите… Как я мог забыть?

Он подошел к стулу, на котором недавно сидел именинник. На спинке стула все еще висел пиджак, и старший инспектор принялся шарить в карманах. Удовлетворенно воскликнув “Вот!”, Беркович вытащил изкармана довольно объемистую металлическую коробочку.

— Что это? — заинтересованно спросил Вайнтрауб.

— Посмотрите сами, — Беркович протянул коробочку эксперту. — Только осторожно.

Вайнтрауб принял из рук Берковича коробочку, внимательно ее осмотрел, подцепил ногтем крышку, приоткрыл и понюхал.

— Жидкость, — пробормотал он. — Вязкая.

Через минуту Вайнтрауб так же осторожно закрыл коробочку, поставил ее на стол и спросил Берковича:

— Вы знали?

— Что? — удивился старший инспектор.

— Что яд — здесь?

— Нет, — покачал головой Беркович. — Я только сейчас вспомнил, что говорила Лея…

— Что она говорила? — резко спросил эксперт.

— Она упомянула, что брат — Лея называла Альгарона братом, хотя они, конечно, более дальние родственники, — да, так брат любил добавлять к супам специфические вкусовые добавки. Сам их готовил, никому не давал, никто их никогда и не пробовал. Только показывал издалека — сегодня тоже, по словам Леи, показал, рассказал, из чего сделана приправа, и спрятал в карман. А когда суп был уже разлит по тарелкам, достал из кармана коробочку, набрал оттуда маленькой ложечкой, положил себе в суп…

— Вам это сказала Лея!..

— Я не обратил сначала на эти слова внимания, ведь это означает, что…

— Альгарон сам себя отравил!

— Это невозможно, — сказал Беркович.

— Почему же? — настаивал эксперт. — В этой коробочке — яд.

— Психологически не могу себе представить, — возразил Беркович. — Все, что я успел услышать об Альгароне, говорит об этом… Да и зачем? При всех? Не оставив записки? Нет, поведение совершенно не типично для самоубийцы.

— Вам виднее, старший инспектор, — сухо сказал Вайнтрауб. — Результат вскрытия вы получите завтра, а экспертное заключение по яду… надеюсь, на следующей неделе.

Беркович кивнул. На следующей неделе вернется Рон. Конечно, Вайнтрауб — хороший специалист, но… Не лежала у Берковича душа к этому человеку.

* * *

— Ты все время думаешь об этом… как его… ну, тот, что отравился, — недовольно сказала Наташа.

— Что? — рассеянно переспросил Беркович. — Да, ты права… Не сходится, понимаешь.

— Что не сходится? — сердито сказала Наташа. — Посмотри лучше, что эти ребята выделывают, да еще на льду, даже не скажешь, что не профессиональные танцоры!

— Не мог Моше покончить с собой, — терпеливо повторил Беркович. — Да, яд был только в его тарелке и только в его коробочке для приправ. Да, все, с кем я разговаривал, утверждают, что Моше сам ложечкой взял из коробочки приправу и положил в суп. Тридцать раз да! Но зачем? Все у него в жизни было прекрасно! Бизнес процветал. С женой он развелся, верно, но из-за этого с собой не кончают, и, к тому же, по словам Леи, у него намечалось новое приключение — кто же в это время…

— Может, — осторожно предположила Наташа, — он давал кому-то свою коробочку, и кто-то положил туда яду, а потом…

— Я думал об этом! Но проблема, видишь ли, в том, что с коробочкой Моше в тот вечер не расставался — об этом говорят все гости, подтверждая показания друг друга. Показал издалека — как обычно, он всегда это делал… Либо все они сговорились…

— Почему нет? — ухватилась за эту мысль Наташа.

— Потому, что некоторые — как Кармелла и Лея, например, вообще познакомились только в тот вечер. А что до мотива… Мотив был у одного человека, но именно он отсутствовал, когда…

— Ты имеешь в виду этого… как его… Финкеля?

— Конечно. Я вот что выяснил. Финкель — игрок. Играет на бирже, в подпольных казино, в официальную лотерею и в разные неофициальные, которых не так мало… В карты тоже играет. На него несколько раз жаловались, но ничего доказать не удалось… Альгарон познакомился с Финкелем прошлым летом, и, судя по состоянию банковского счета, тоже начал играть.

— В смысле — проигрывать?

— В смысле — проигрывать, — повторил Беркович. — В прошлую пятницу он снял со счета двадцать тысяч. Наличными. В квартире эти деньги не обнаружены.

— Ты думаешь…

— Вероятно, он проигрывал Финкелю, они часто, кстати, встречались в последнее время — в квартире Альгарона, вдвоем. Играли, скорее всего. И я так думаю, Альгарон поймал Финкеля на жульничестве. Скорее всего, так и было. Возможно, пригрозил, что заявит в полицию. Если бы он это сделал… если бы успел это сделать… у Игаля — он занимается делами о мошенничествах — было бы достаточное основание, чтобы Финкеля задержать и предъявить, наконец, обвинение.

— Ну, знаешь! — пожала плечами Наташа. — Лучше быть обвиненным в мошенничестве, чем в убийстве.

— А разве я могу обвинить Финкеля в убийстве? Как? У него — и только у него! — железное алиби.

— Ну-ну… — пробормотала Наташа. — Ловкий человек этот Финкель. Но если он хотел убрать Альгарона, почему не сделал это, когда приходил к нему…

— Тогда его уж точно обвинили бы! О чем ты говоришь? Он должен был обставить все так, чтобы на него не смогли бы пасть подозрения!

— То есть, ты подозреваешь Финкеля только потому, что никаких подозрений против него быть не может!

— Выходит, так… — уныло произнес Беркович и щелкнул пальцами.

— Да, — сказал он. — Я понял.

— Что понял? — удивилась Наташа.

— Как он это сделал!

— Финкель? Но ты же сам говоришь, что…

— Конечно, его не было в квартире в тот момент, когда начали есть суп. Но за полчаса до того он стоял напротив Моше и произносил тост. И все взгляды были обращены…

— К нему.

— Нет! Все смотрели за окно, потому что Финкель сказал: “Смотрите, какой прекрасный вечер! Пусть и жизнь Моше будет такой же прекрасной…” И все повернулись к окну. Коробочка — открытая! — стояла на столе перед Моше.

— А Финкель стоял у противоположного края стола, — пожала плечами Наташа.

— Это меня и сбивало с толка, — кивнул Беркович. — Я думал: как он мог положить капсулу… Он не положил: он ее кинул. Как баскетболист кидает мяч в корзину и получает очко. Извини, Наташа, мне нужно на некоторое время…

— Конечно! — воскликнула Наташа. — Опять то же самое. Ты уходишь, как только начинается моя любимая передача! Ты это нарочно?

Но Беркович уже вышел.

* * *

Рон Хан прилетел из Штатов, полный впечатлений, он и подарки привез, Берковичу — водяной пистолет. Для Арончика, конечно.

— Эфраим мне рассказал о деле Альгарона, — сказал Хан, когда друзья спустились в кафе на первом этаже управления и заказали по чашке кофе. — Так тебе удалось доказать, что убил Финкель?

— Конечно, — кивнул Беркович. — Как я и думал: он отвлек внимание гостей и кинул капсулу в коробочку с приправой, которую сам же и попросил Альгарона показать. А потом ушел. Капсула быстро растворилась, и когда через полчаса Альгарон положил приправу в суп, яду там было столько, что отравить можно было всех гостей и остальных жильцов дома в придачу.

— Но как ты доказал? Наверняка Финкель не держал дома ничего, что могло бы…

— Ничего. Но в юности он играл в баскетбол, а навыки…

— Это косвенная улика.

— Конечно. Во время допроса он курил — по моему разрешению, — и, когда докурил сигарету, я показал ему на маленькую пепельницу, которую поставил у своего локтя, и он…

— Попал, естественно. Но это тоже косвенная улика, верно?

— Конечно. Плюс деньги, которые он положил на свой счет, будучи уверен, что алиби освобождает его от подозрений. Плюс показания тех, кого он обыгрывал.

— Косвенные улики, — повторил Хан.

— Количество которых создает новое качество, — сказал Беркович. — Но есть и прямая улика. Куда, по-твоему, отправился Финкель, когда ушел со дня рождения?

— Куда же? — заинтересованно спросил эксперт.

— Никуда! Он побродил вокруг дома — его видели соседи, — а потом вернулся и стал смотреть в окно. Хотел увидеть своими глазами, как… Понимаешь?

— И его видели?

— Конечно. Раньше мне и в голову не приходило опрашивать соседей — что они могли сказать? А тут…

— Да, — вынужден был признать Хан. — Это серьезная улика.

— Улика, заставившая Финкеля признаться, — сказал Беркович.

СТАРАЯ КУЛИНАРНАЯ КНИГА

Моргана убили поздно ночью, когда во всех соседних коттеджах люди спали. Никто не видел, как вошел и вышел убийца. Никто не слышал шума машины или чьих-то шагов. Следов тоже обнаружить не удалось. Никаких. Если убийца приехал на машине, то на сухом асфальте шины следов не оставили. Не оказалось никаких отпечатков пальцев, кроме пальцев самого Джулиуса Моргана и его сестры Жаклин, каждый день приходившей к брату, чтобы помочь по хозяйству.

Тем не менее, понятно было, что Морган знал убийцу, поскольку, похоже, сам открыл ему дверь в поздний час. Во всяком случае, вошел убийца в дверь, и при этом не сработала система сигнализации, а на дверном замке не было никаких следов взлома.

Убийца прошел в кабинет (самая дальняя комната под лестницей, ведущей на второй этаж), а может, хозяин сам его туда и провел. Здесь они, возможно, о чем-то поговорили, но ничего не пили и не ели. Морган сидел за письменным столом, а убийца зашел ему за спину и ударил по затылку бронзовой Эйфелевой башней, стоявшей на одной из полок с книгами, дисками и художественными альбомами, которые хозяин собирал всю жизнь.

Морган повалился головой вперед, а убийца, оставив его умирать, принялся осматривать ящики письменного стола, затем перешел к шкафам и стеллажам — это было понятно, поскольку все вещи стояли и лежали не на своих местах. Искал ли он что-то конкретное? Скорее всего — нет, ему, похоже, нужны были наличные деньги и драгоценности. Удовольствовался убийца тремя тысячами шекелей, взятыми из верхнего ящика письменного стола, и бриллиантовыми запонками, которые он снял с рукавов рубашки, висевшей в платяном шкафу. Больше ничего не пропало — во всяком случае, если, опять же, верить Жаклин Морган, которая лично сняла со счета по просьбе брата именно эту сумму и принесла ему деньги вечером, а он при ней положил пачку в ящик стола. Что до запонок, то Жаклин видела их тем же вечером, когда проветривала одежду.

— Посмотрите внимательно, — десятый раз повторял старший инспектор Беркович, — может, еще что-нибудь пропало? Книги, например? Здесь ведь редкие издания, верно?

— Редкие, — в десятый раз повторяла Жаклин, перекладывая с места на место тяжелые тома и маленькие томики. — Брат коллекционировал кулинарные книги, хотя сам был к еде абсолютно равнодушен. Я ему сто раз предлагала: давай, говорю, приготовлю тебе что хочешь по этим рецептам, да я и по своим могу, а он никогда не соглашался. Не нужно, мол, мне и магазинного супа из пакета достаточно.

Это Беркович уже знал. Действительно, больше половины находившихся на полках книг составляли кулинарные сборники на самых разных языках — старший инспектор с удивлением обнаружил несколько книг на русском и даже огромный том пресловутой “Книги о вкусной и здоровой пище” сталинских еще лет издания, с портретом вождя всех народов — хорошо хоть не с вилкой в руке. Кулинарные книги лежали и на столе двумя стопками.

— И никакого другого Вайля, кроме Арона, вы не знаете? — спросил Беркович тоже если в десятый раз, то в восьмой точно.

— Нет, — покачала головой Жаклин. — Да вы у его друзей спросите, у этих кулинаров-коллекционеров.

— Спрашивал, — вздохнул Беркович. — Вайль один, других нет. Но именно он не мог… я хочу сказать…

Он хотел сказать, что Арон Вайль никак не мог убить своего приятеля Джулиуса, поскольку в ночь убийства находился далеко за пределами Израиля — в Гонконге, где участвовал в какой-то специфической конференции по банковскому делу. Вайль был менеджером в крупном отделении одного из израильских банков — уважаемый человек, известный в определенных кругах, женат, четверо взрослых детей. Да, Вайль тоже коллекционировал литературу по кулинарии и, в отличие от Моргана, обожал готовить — на его кебабы и шашлыки приезжали знакомые со всего Израиля. Да, Вайль давно и всем говорил, что за некоторые книги из коллекции Моргана готов убить кого угодно, ну и что? Это же только слова, шутка такая, пусть и не очень остроумная. Нет, с чего бы Вайлю, даже будь он в ту ночь в Израиле, приезжать тайно к Моргану, убивать беднягу, да еще и инсценировать ограбление? Тем более, что, похоже, никакие книги из коллекции не пропали.

Однако… Умирая, Морган нацарапал карандашом дрожащей рукой на листе бумаги одно слово: Wail. Имя убийцы.

“Он жил еще минут десять-пятнадцать, — сказал Берковичу эксперт Хан после того, как провел вскрытие. — Потерял сознание, да, череп ведь был пробит, кровь текла, ты видел… Убийца решил, что Морган мертв, а тот очнулся… должно быть, уже после того, как убийца ушел… и успел написать это слово, прежде чем умер”.

“Вайль, — повторял Беркович, — Вайль… Черт, при чем здесь этот Вайль? И почему он написал латиницей, а не на иврите? Ведь родной для него — иврит, а когда человек умирает”…

— Я вам больше не нужна, старший инспектор? — спросила Жаклин, посмотрев на часы. — Вы меня уже столько раз спрашивали… А мне домой надо, муж шиву сидит, я должна быть дома, а вы меня каждый день…

— Да-да, — рассеянно сказал Беркович. — Спасибо, что приехали.

— Вы ведь не думаете, что это Арон… — начала Жаклин.

— Я с ним поговорю, конечно, когда он вернется, — сказал Беркович. — Если он ни при чем, то ему нечего опасаться.

А как Вайль мог быть "при чем", если в ночь убийства (в Гонконге был день, конечно) сидел на заседании, и его видели десятки свидетелей? Почему же, умирая, Морган написал имя этого человека? Если он не убийца, то кто?

— Чье имя мог написать человек, понимая, что жить ему осталось считанные минуты? — сам себя спросил Беркович.

Первое предположение, приходящее в голову: конечно, имя убийцы. Так, во всяком случае, поступали персонажи детективных историй. В жизни же старшему инспектору не приходилось встречаться с подобными случаями, и он вовсе не был уверен, что Морган действительно хотел написать имя напавшего на него человека. Впрочем, это и так очевидно — не Вайль же приходил к Моргану в ту ночь!

Но если это имя не убийцы, то — чье?

Беркович не стал вызывать Вайля в полицию, сам поехал к нему домой. Конечно, не в первый же день после возвращения менеджера с Дальнего Востока, а потом была суббота, и встретились они в воскресенье утром. Вайль принял Берковича в своем кабинете, где на полках, как и у Моргана, стояли, в основном, кулинарные книги.

— Полторы тысячи, — сказал Вайль, проследив за взглядом Берковича. — У нас с Джулиусом было много одинаковых, но есть и раритеты. У меня одни, у него другие…

— За обладание которыми вы готовы были даже убить, — улыбнулся Беркович.

— Послушайте, это же… — возмущенно начал Вайль.

— Нет-нет, я понимаю, что вы говорили не всерьез. Но вот видите, как иногда оборачиваются события.

— Да, — мрачно сказал Вайль. — Ужасно. Но я не понимаю, чем могу помочь… то есть, быть полезен… в смысле…

— Может, вы знаете еще какого-то Вайля? — спросил Беркович. — Ведь почему-то же написал Морган это имя. Даже если он не думал, что умирает. Все равно, понимал, что это важно…

— Нет, — подумав, сказал Вайль. — Среди наших общих знакомых больше нет людей с таким именем или фамилией. Послушайте, вы уверены, что никакие книги не пропали?

— Да, — кивнул Беркович. — Учет у Моргана был поставлен хорошо. Мы нашли в компьютере полный список его книг с указанием даже места, где какая книга должна стоять. Проверили, конечно. Все книги в наличии. Есть несколько лишних — Морган приобрел их недавно и еще не успел внести в каталог. Они лежат двумя стопками на столе.

— Но если их нет в каталоге, — возбужденно сказал Вайль, — то убийца мог…

— Какую-то взять, да? — продолжил фразу Беркович. — Нет, не мог. В блокноте (он тоже лежал на столе) мы нашли список недавно купленных книг, Морган еще не занес их в компьютер. Все на месте.

— Понятно, — пробормотал Вайль.

— Я хотел вас попросить, — сказал Беркович. — Не могли бы вы поехать со мной домой к Моргану? Посмотрите. Вы специалист…

— И может быть, на месте преступления я чем-то себя выдам? — усмехнулся Вайль.

— Зачем вы так? — смутился Беркович. — Вовсе не поэтому. Может, наши эксперты на что-то не обратили внимания. Все-таки они криминологи, а не кулинары…

— Поехали, — решительно сказал Вайль.

* * *

Вайль сидел за столом в том же кресле, где сидел Морган в момент убийства. Беркович не мешал ему думать, глаза у Вайля были закрыты — может, он и не думал вовсе, а представлял себя на месте старого друга.

— Скажите, старший инспектор, можно ли мне посмотреть на этот… эту записку? — спросил Вайль после долгого молчания.

— Можно, — сказал Беркович, доставая из пластиковой папки лист бумаги. — Это ксерокопия, конечно.

Вайль внимательно всмотрелся в криво нацарапанные буквы. Губы его что-то шептали, Берковичу послышалось “ужасно” и “неужели”.

— Послушайте, — сказал Вайль, возвращая листок. — Это вот… последняя буква. По-вашему, это латинское “эл”?

— Вытянутая черточка… — начал Беркович и запнулся. — Вы хотите сказать, что… Да, мы решили, что это “эл”, потому что…

— Потому что получалась фамилия, — перебил Вайль. — А если это…

— Если, — подхватил Беркович, — это не целая буква, а только часть? Если Морган начал писать букву, но не успел, вы это хотите сказать?

— Да. Тогда это может быть k, верно?

— И что это дает? — вздохнул Беркович. — Получается Waik. Такой фамилии и не существует. Имени тоже. Были у Моргана знакомые с таким именем?

— Да что вы к знакомым привязались? — неожиданно вспылил Вайль. — Вам ничего не говорит фамилия Вайкен? Пишется Waiken.

— Вы хотите сказать, что Морган не успел дописать не букву, а целое слово?

— Конечно! Вы же смотрели книги на столе. Вот!

Вайль протянул руку и из середины правой стопки вытянул пухлый коричневый том в коленкоровом переплете. На обложке было написано: “G. Waiken. Die Rezepte auf jeden Tag”.

— Рецепты на каждый день, — сказал Вайль. — Замечательный сборник. И кстати, почему он на столе? Джулиус купил эту книгу давно.

— На столе, — объяснил Беркович, — не только новые книги. То есть — новые, конечно, все без исключения, но есть и несколько “старых”. Наверно, Морган их достал, чтобы… ну, не знаю, для чего-то они ему были нужны.

— Я могу сказать — для чего, — кивнул Вайль. — Джулиус сам писал книгу — кулинарную, конечно. Именно — на каждый день. Он хотел старые рецепты, написанные для приготовления на плите, приспособить для современных микроволновых печей.

— Он же сам не готовил, — удивился Беркович. — Как же…

— Ему и не нужно было готовить, — сухо сказал Вайль. — У Джулиуса была потрясающая интуиция. Готовили потом другие. Я, например.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Хорошо. Допустим, Морган написал, умирая, фамилию автора книги. Становится понятно, почему он писал латинскими буквами, а не на иврите. Но ведь не Вайкен его убил!

— Нет, конечно, — пожал плечами Вайль. — Тут я вам не помощник. Понятия не имею, зачем Джулиус хотел написать это слово.

Беркович перелистывал книгу, всматриваясь в старый крупный шрифт и красиво нарисованные картинки. Книга, как было указано в выходных данных, была напечатана в Мюнхене в 1889 году тиражом 3000 экземпляров.

— Это очень редкая книга, — сказал Вайль, следивший за тем, как Беркович перелистывал страницы. — Вы с ней, пожалуйста, осторожнее.

— Не такая уж редкая, — пробормотал старший инспектор. — Три тысячи по тем временам…

— Не обращайте внимания на то, что там написано! — воскликнул Вайль. — Эта книга — раритет, больше таких нет! Единственный экземпляр. Видите ли, это типографский брак. Там в середине случайно вклеена тетрадка из другой книги — тоже кулинарной, но совсем на другую тему: о приготовлении сосисок. Понимаете? Это все равно, как у филателистов марка с неправильно отпечатанной датой. Она в сто раз дороже обычных!

— Вот как… — протянул Беркович. — Хорошо. Если книга такая ценная, то понятно, почему Морган вспомнил именно о ней. Но тогда непонятно, почему убийца взял деньги и не взял эту книгу.

— Если это был случайный грабитель…

— Это не был случайный грабитель, — резко сказал Беркович. — Это был человек, которого Морган знал. И скорее всего, из вашего же круга — любителей кулинарных книг. Жаклин… это родственница Моргана…

— Я знаю, кто такая Жаклин, — перебил Вайль.

— Так вот, Жаклин утверждает, что к брату приходили в последнее время только знакомые по кулинарному клубу.

— Ну, — пожал плечами Вайль, — это не обязательно…

— Конечно. Но то, что это не случайный человек, — очевидно.

— Дайте мне книгу, пожалуйста, — попросил Вайль.

В отличие от Берковича, он перелистывал страницы осторожно, будто они могли рассыпаться под его пальцами, что-то бормотал, вздыхал, закатывал глаза… и неожиданно вскрикнул.

— Что с вами? — воскликнул Беркович.

— Это не та книга! — взволнованно сказал Вайль. — Не та!

— Что значит — не та? — удивился старший инспектор. — Вы же сами только что сказали…

— Да, это Вайкен, но — обычный! Я имею в виду… Да вы сами посмотрите, вы же ее листали, там есть что-нибудь о сосисках?

— Ну, — смутился Беркович, — я не так внимательно…

— Нет! Вся книга — о рецептах на каждый день! Никаких сосисок!

— Вы хотите сказать…

Вайль встал и принялся ходить по комнате из угла в угол, громко разговаривая то ли сам с собой, то ли с Берковичем.

— Это обычный Вайкен. Кто-то подменил книгу. Убийца, конечно, кто же еще. Вот почему Джулиус начал писать это слово… Он хотел сказать… Книгу подменил убийца.

— Кто еще знал о том, какой это раритет? — спросил Беркович.

— Да все мы знали! Ну и что? Не станете же вы подозревать каждого! Это уважаемые люди! Нас двадцать три человека в Израиле, тех, кто собирает уникальные кулинарные книги!

— Уже двадцать два, — пробормотал Беркович. — Точнее, двадцать один — вас я из списка подозреваемых исключаю.

— Спасибо, — криво улыбнулся Вайль. — Двадцать один! И что теперь?

— Но ведь для того, чтобы подменить книгу, — сказал Беркович, — нужно иметь экземпляр «обычного» Вайкена, верно?

— Черт! — воскликнул Вайль. — Да, я об этом не подумал.

— Наверно, не у всех был такой экземпляр?

— Нет, конечно. Сразу скажу — у меня этой книги нет. А у кого… Знаю точно, что есть у Шимона Штыпеля, есть у Моше Габриэли, есть у Игаля Динура… И все, пожалуй.

Вайль остановился перед Берковичем и сказал твердо:

— Да, больше ни у кого. Разве кто-то купил совсем недавно. Но послушайте! Это же огромный риск — для убийцы, я имею в виду. Если он подменил книгу, то должен был понимать, что это обнаружится, и он сам на себя навлечет подозрения!

— Не такой большой риск, как вам кажется, — вздохнул Беркович. — Подумайте сами. Разве наш эксперт обратил на эту книгу внимание? И если бы Морган не стал писать это слово, разве мы вообще стали бы интересоваться именами и книгами? И если бы у вас не было неоспоримого алиби, разве я позвал бы вас сюда? Нет, нет и нет! Мы бы действительно подозревали всех вас, но не нашли бы улик и… не знаю, может, действительно решили бы, что это был случайный визитер…

— Да, — прошептал Вайль. — Но… Все равно. Я вовсе не хочу сказать, что кто-то из этих трех… Уважаемые люди!

— Предоставьте это нам, — сказал Беркович. — Позвольте, я вас отвезу домой. Вы нам очень помогли, спасибо.

* * *

Штыпель, Габриэли и Динур. Уважаемые люди, да. Но только кто-то из них мог подменить книгу Вайкена. Кого-то из них не было дома в ту ночь. И у кого-то из них теперь был раритет, который он ни за что не станет демонстрировать полиции.

— Если бы Морган не начал писать это слово, я бы, скорее всего, не нашел убийцу, — сказал Беркович своему другу эксперту Хану вечером следующего дня, после того, как провел первый допрос и получил признание в совершении преступления.

— Если бы Вайль не указал тебе на книгу, ты бы так и не понял, что хотел сказать Морган, — заметил Хан.

— Ты прав, — согласился Беркович.

— Так кто же убил?

— Динур. Я попросил всех троих принести свои экземпляры Вайкена, двое отнеслись к этому спокойно, а Динур запаниковал. Не могу, мол, найти, куда-то запропастилась книга… И алиби — в ту ночь он вернулся домой только в три часа, и домашние понятия не имеют, где он был. В общем, книгу мы при обыске нашли. Ту самую, с сосисками.

— Рецепты хоть хорошие? — поинтересовался Хан.

— Ты о сосисках? Нет, там только свиные. Некошерная книга!

И ЧУТЬ-ЧУТЬ КОНЬЯКА

С утра у Арончика была температура, и по дороге на работу Беркович отвез жену с сыном в поликлинику, а потом каждые полчаса звонил Наташе на мобильный, чтобы узнать, как дела. Телефон был отключен, старший инспектор нервничал, и только около полудня Наташа, наконец, отозвалась:

— Все в порядке, — сказала она усталым голосом. — Мы только что вернулись домой, не беспокойся. У Арончика ухо воспалилось, прописали антибиотик, в сад я его, конечно, не повела, на работу не поехала, побудем дома. А у тебя что нового?

— Ничего особенного, — бодро сказал Беркович. — Все как обычно.

Он, конечно, лукавил. С утра все шло не так, как всегда. Начать с того, что комиссар Бендецкий отменил ежедневное совещание, потому что с виллы миллионера Гиндеса поступило сообщение о внезапной смерти старого Абрама, главы рода. Казалось бы, что странного? Человеку недавно исполнилось семьдесят восемь, болезней у него был целый букет, но врач “скорой помощи” заподозрил, а полицейский эксперт подтвердил, что старику помогли отправиться в мир иной. На тумбочке, стоявшей возле кровати, были обнаружены: тарелочка с шоколадными вафлями (Абрам непременно съедал две-три, прежде чем принять лекарство), рюмка с лекарством против болезни печени, пустая рюмка (в ней, по словам домашних, был коньяк, которым Абрам непременно запивал горькое лекарство), а рядом лежала коробочка с порошком — это было снотворное, которое Абрам обычно принимал на ночь. Осмотр показал: в рюмке из-под коньяка вместе с замечательным напитком содержался сильнодействующий растительный яд, не имевший вкуса, но обладавший специфическим запахом. Старик запаха не чувствовал, поскольку с обонянием у него уже давно были проблемы, и выпил вместе с коньяком более чем достаточно яда, чтобы отправиться на тот свет — во сне, естественно, поскольку он принял и снотворное.

Когда Беркович приехал на виллу, патрульный Соломон уже успел выяснить, что убийцей мог быть только кто-нибудь из ближайших родственников Абрама Гиндеса: либо сын Алекс, либо Ринат, жена Алекса, либо, наконец, сестра Алекса Наоми, разведенная и бездетная женщина, долгое время жившая с отцом. В ту ночь на вилле были — кроме самого Абрама, естественно, — только эти три человека, и подозревать кого-то из них в убийстве старика было, на взгляд старшего инспектора, колоссальной глупостью.

Сейчас все они молча сидели в салоне второго этажа, выглядели изможденными и подавленными. Беркович представился и пробежал взглядом текст протокола, составленного сержантом Соломоном. Алекс Гиндес, 52 года, вице-директор рекламной компании, постоянно проживает в Герцлии, отца посещал ежедневно, советовался по проблемам бизнеса, нынешнюю ночь провел на вилле. Ринат Гиндес, жена Алекса, 43 года, не работает. Ночевала с мужем в спальне на первом этаже. Наоми Гиндес, 46 лет, незамужняя, проживала с отцом и выполняла функции его секретаря и сиделки. Именно она приносила отцу на ночь его любимые вафли, рюмку коньяка и лекарства, так же поступила и вчера. Утверждает, что, как обычно, накапала в рюмку лекарство от печени и залила водой из чайника. Пятьдесят граммов коньяка налила из бутылки, стоявшей в баре там же, у отца в спальне. Никакого постороннего запаха не почувствовала.

Из задумчивости Берковича вывел ввалившийся в салон адвокат семьи Гиндес Гирш Арбель. Это был мужчина пятидесяти лет, больше похожий на пивной бочонок.

— Старший инспектор! — воскликнул Арбель, опуская на стол тяжелый кейс. — Рад вас видеть, Борис, вы мне очень симпатичны. Хорошо, что здесь вы, а не этот… как его… забыл фамилию. Неважно. Но неужели вы, молодой человек, подозреваете бедную Наоми только из-за того, что она обычно приносила Абраму лекарство?

— Я не подозреваю Наоми, — вздохнул Беркович. — Точнее, подозреваю не только ее. Правда, на рюмках отпечатки пальцев только Абрама и Наоми, но… Яд могли подсыпать, не прикасаясь к рюмке, после того, как Наоми вышла из комнаты отца. Мы ведь не знаем, заходил ли к нему кто-нибудь после этого.

— Я заходил, — подал голос Алекс. — Пожелал отцу спокойной ночи.

— Я тоже заходила, — тихо произнесла Ринат. — Не знаю, была ли я у свекра до мужа или после… Мы минут пять поговорили о внуках, и я ушла. Это было примерно в половине одиннадцатого.

— Значит, до меня, — быстро сказал Алекс. — Я заходил к отцу в одиннадцать — как раз пробили часы на стене.

— Да какая разница кто когда заходил, — с досадой сказал адвокат. — Все члены семьи были заинтересованы в том, чтобы Абрам прожил до ста двадцати!

— Я как раз хотел спросить, — Беркович повернулся к адвокату. — У покойного было завещание?

— Конечно! Завещание и две доверенности на имя Алекса и Наоми. В завещании сказано, что после смерти Абрама все его состояние должно быть потрачено на создание фондов для развития израильской культуры. С другой стороны, в обеих доверенностях Абрам передавал сыну и дочери право пользоваться до его смерти всеми его счетами при условии правильного ведения дел всех предприятий.

— Но позвольте, — удивился Беркович, — получается, что и для Алекса, и для Наоми смерть отца — просто катастрофа!

— Именно так, — сухо сказал Арбель. — Надеюсь, вы понимаете теперь, что подозревать в убийстве можно кого угодно, только не их? Ну и, разумеется, Ринат тоже вне подозрений, поскольку материально полностью зависит от своего мужа Алекса. Никто из членов семьи не мог отравить Абрама — это очевидно так же, как то, что солнце заходит в Средиземное море.

— Но кто-то же это сделал, — пожал плечами Беркович, — а кроме них, в доме никого не было.

— Да, это проблема, — кивнул адвокат. — Вот над этим вы и должны работать, молодой человек. Нужно выяснить, кто и каким образом проник в дом между десятью вечера и часом ночи… Абрам умер примерно в час, как я понял из слов вашего эксперта?

— Да, — согласился Беркович. — И каким мог быть мотив у этого таинственного убийцы?

— Это ваша проблема, — сухо сказал адвокат. — Разбирайтесь.

— Я буду вести допросы в вашем присутствии, господин Арбель, — сказал Беркович. — И прошу вас, посоветуйте вашим клиентам не молчать — молчание не в их интересах.

— Разумеется, — кивнул адвокат. — В их интересах, как и в ваших, быстрее найти убийцу. Возможно, он влез в окно?

— Прямо в комнату старика? — буркнул Беркович. — Налил Абраму яд, тот выпил, а пришелец удалился, как и пришел… И никаких следов.

— М-да, — крякнул Арбель. — Не похоже. Значит, он вошел иначе и вышел незамеченным.

Допросы продолжались до полудня, а потом Берковичу пришлось вернуться в управление, взяв с подозреваемых слово, что они не будут покидать виллу, пока не получат разрешения. У входа осталась дежурить патрульная машина с сержантом Соломоном.

Адвокат последовал за Берковичем — он хотел обсудить проблему с комиссаром Бендецким, но, если нужно, готов был дойти и до самого верха.

— Не заглянете ли ко мне на минутку? — спросил Беркович Арбеля, открыв дверь своего кабинета. Когда адвокат с шумом уселся на стул, заскрипевший под его тяжестью, старший инспектор сказал:

— Ни Алекс, ни Наоми, ни, тем более, Ринат не заинтересованы в смерти Абрама. Но, кроме них, на вилле никого не было. Вы давно знакомы с этим семейством, давно ведете их дела. Я, конечно, понимаю, что задаю вопрос, на который вы, как адвокат, можете не пожелать ответить, но все же… Каково финансовое положение детей Абрама Гиндеса? Насколько Алекс и Наоми зависели от отцовских денег?

— Они пользовались счетами отца, и им было достаточно. Алекс и Наоми были заинтересованы в том, чтобы отец прожил как можно дольше, это очевидно. Если бы бедняга Абрам скончался, скажем, две недели назад, тогда у вас были бы основания для сомнений, но не сейчас! Две недели назад и я был бы гораздо более осторожен в высказываниях.

— А что случилось две недели назад? — насторожился Беркович.

— Абрам изменил завещание, — сообщил адвокат. — Предыдущее он написал одиннадцать лет назад, когда приобрел контрольный пакет акций “Дастин, инкорпорейтед”. По старому завещанию, которое было действительно до седьмого июня, все состояние Абрама после его смерти переходило к Алексу, который должен был выплачивать сестре ежегодно содержание в полмиллиона шекелей из доходов концерна.

— Вы хотите сказать, что завещание, по которому дети после смерти Абрама не получают ничего, было написано две недели назад?

— Именно так! Вот я и говорю, старший инспектор: если еще в прошлом месяце ваши подозрения против Алекса были бы вполне обоснованы, и мне было бы трудно его защищать, то сейчас это чепуха.

— Любопытно, — пробормотал Беркович.

Ему хотелось одного: чтобы адвокат поскорее ушел. Выпроводив Арбеля, Беркович спустился в лабораторию судебно-медицинской экспертизы.

— Отчет для тебя пишу, — сообщил эксперт Хан, увидев друга. — Тридимидин, яд из группы растительных, очень широкого применения. В гомеопатических дозах используется для лечения болезней желудочно-кишечного тракта.

— Передозировка могла быть случайной? — с надеждой спросил Беркович.

— Исключено.

— Жаль, — вздохнул Беркович. — Понимаешь ли, не было у них ни малейшего мотива убивать старика! Наоборот — он был им очень нужен живым. Пусть больным и немощным — это даже лучше, — но живым!.. Послушай, — перебил Беркович сам себя, — а что если они хотели, чтобы старик не умер, а оказался, скажем, парализован…

— Нет, не получилось бы. К параличу этот препарат не приводит ни при каких обстоятельствах.

— А слабоумие? Допустим, старика признают недееспособным…

— Нет, и это чепуха. Ты хочешь сказать, что наследники в этом случае могли бы опротестовать второе завещание?

— Конечно.

— Могли бы, согласен. Но тридимидин, если доза велика по сравнению с лечебной, вызывает расстройство работы желудочно-кишечного тракта, ощущения очень неприятные, боли… Но при той дозе, что была в коньяке, препарат вызывает очень быструю смерть. Два-три часа.

— Понятно, — протянул Беркович. — Тогда ситуация совершенно непонятна. Убивать Абрама детям было решительно ни к чему. Но тридимидин старику все-таки дал кто-то из них. Больше просто некому! Бессмыслица какая-то.

— Вот если бы Абрам был при смерти, и его нужно было его спасти, тогда да, имело смысл, — сказал Рон.

— Не понял, — нахмурился Беркович. — Повтори.

— Я хочу сказать, что тридимидин в данной высокой концентрации может быть использован не только, как яд, но и как противоядие. Но противоядием он становится только в том случае, если жертву перед этим долго и упорно травили другим ядом того же растительного типа. У него слишком длинное название, ты все равно не запомнишь.

— Но ты не проводил теста на этот яд с длинным названием, верно? — возбужденно спросил Беркович.

— Нет, конечно, — пожал плечами Хан. — Невозможно проводить все мыслимые и немыслимые тесты. Я исследовал содержимое рюмки и обнаружил яд, от которого Абрам Гиндес мог умереть. То же вещество я нашел в его крови. Вот если бы Абрам остался жив и меня спросили бы, как это ему удалось, несмотря на то, что его долго и медленно травили, тогда да, я бы понял, что именно должен искать…

— Пожалуйста, Рон! — воскликнул Беркович. — Сделай эти тесты! Очень важно.

Результата он дожидался в кабинете эксперта, нервно прохаживаясь из угла в угол. Прошло около трех часов, прежде чем Хан вернулся из лаборатории.

— Похоже, что ты прав, — задумчиво сказал он. — В организме есть следы обоих ядов. Тридимидин, что был в рюмке, естественно, в гораздо большей концентрации. Похоже, Абрам принимал яд регулярно, и спасти его могла лишь ударная доза тридимидина, которую ему и дали вчера вечером. Но… нет, передозировки в этом случае не было, скорее наоборот — дали слишком мало. Черт меня возьми, — воскликнул Хан, — если я вижу в этом смысл!

— А я вижу, — заявил Беркович. — Теперь у меня есть и ответ на вопросы, который я никому не задавал.

— Какие вопросы? — заинтересованно спросил эксперт.

— Почему убийца не вымыл рюмку из-под коньяка? Он, конечно, понимал, что будет проведена экспертиза. Значит, должен был позаботиться, чтобы не нашли следов яда. И отпечатки пальцев лучше бы смыть. Но если никто не предполагал, что старик умрет, если хотели именно спасти…

— Ничего не понимаю! — воскликнул эксперт. — Старика отравить хотели или спасти?

— Именно, что спасти, — хмуро сказал Беркович. — А перед этим хотели отравить.

Он задал эксперту еще несколько вопросов и получил исчерпывающие ответы. Оставив Хана в состоянии некоторого недоумения, Беркович поднялся к себе. К счастью, Хутиэли еще не ушел домой, хотя день уже клонился к вечеру, и Беркович рассказал ему о результатах экспертизы.

— Наверняка Алекс приложил к этому руку, — сказал старший инспектор. — Наоми не настолько умна, как я понял, да и нужными познаниями в области фармакологии не обладает. Но тридимидин в рюмку всыпала Наоми, она жила в доме с отцом и каждый вечер давала ему лекарство, в котором, видимо, и находился яд. Не такой сильный, чтобы вызвать немедленную смерть, но достаточный, чтобы привести к летальному исходу в течение нескольких недель. Симптомы, по словам Рона, не могли вызвать подозрение у лечащего врача — в возрасте Абрама все выглядело бы естественно. Причина, по которой старика хотели отравить месяц назад, понятна — деньги оставались детям. Но он неожиданно изменил завещание, и все могло пойти прахом! Смерть Абрама больше не была нужна, понимаете? Абрама нужно было спасать, и Наоми с Алексом — сами или после консультаций — нашли препарат, который мог нейтрализовать действие яда. Но и сам этот препарат — тридимидин — тоже смертельно опасен, если используется сам по себе…

— Они ведь не специалисты-фармакологи, — закончил рассказ Беркович. — Хотели спасти старика, но только приблизили конец.

— М-да, — протянул Хутиэли. — Когда будет готово полное экспертное заключение?

— Рон обещал управиться к ночи. Ему предстоит двойная работа — следы первого яда оказались практически нейтрализованы тридимидином…

— Надеюсь, ты не собираешься ждать в управлении, пока будет результат? — спросил инспектор.

— Поеду домой, — решил Беркович. — У Арончика температура, ухо болит, Наташа с ним весь день. До утра Гиндесы не сбегут.

ТОРТИК С ШОКОЛАДНОЙ ГЛАЗУРЬЮ

— Могу себе представить, бедные дети, — пробормотала Наташа, когда Беркович после ужина рассказал жене о том, чем занимался весь день.

— И не надо тебе это представлять, — сказал он. — А ребенку такое увидеть — врагу не пожелаю.

Регину Штольц, тридцати четырех лет от роду, нашла мертвой ее дочь Сима, двенадцати лет, когда утром вошла в кухню, чтобы поздороваться с матерью, быстро позавтракать и бежать в школу. От криков Симы проснулся Шимон, одиннадцати лет, который обычно вставал минут за пятнадцать до начала занятий и бежал в школу, не позавтракав, потому что не любил есть с утра. Дети стояли над телом матери, кричали от ужаса и не знали, что делать — им казалось, что мама спит на полу и не хочет просыпаться. На крики прибежала соседка Далия Мазор, шестидесяти двух лет, которая сразу вызвала «скорую». В полицию позвонили парамедики, убедившись, что женщина мертва уже не меньше девяти-десяти часов, и подумав, что причина смерти может оказаться криминальной. Детей, естественно, увели к соседям — Далия хотела отправить их в школу, но Сима с Шимоном наотрез отказались. Сначала все-таки думали, что с Регина умерла от сердечного приступа, и потому сержант опрашивал соседей без особого старания, а к детям и вовсе с вопросами приставать не стал, Далия ему объяснила, что Регина — мать-одиночка, муж ее умер от рака два года назад, и вот теперь снова такой удар для бедных детей. Когда умер Бенци, все так Регину жалели, помогали чем могли, такая была красивая пара, и дети… что с ними теперь будет?

Старшего инспектора Берковича вызвали, когда вскоре после полудня был получен предварительный результат судмедэкспертизы. Рон Хан сам позвонил старому приятелю и сказал:

— Не ты ведешь дело Штольц? Кто? Сержант Штемлер? Вряд ли он справится — это отравление. Очень сильный яд, я тебе сейчас перешлю мейлом формулу.

— Зачем мне формула? — буркнул Беркович. — В чем был яд? Что она съела?

— Торт она ела, больше ничего. Я думаю, яд начал действовать минут через десять, а еще минут через двадцать все было кончено. И кстати — позвать на помощь она не могла, потому что были парализованы органы дыхания.

Перед тем, как выехать на место, Беркович внимательно прочитал отчет сержанта Штемлера — да там и читать было почти нечего: прибыл, увидел, опросил… Сам сержант сменился с дежурства и уехал домой, вообразив, видимо, что смерть женщины произошла, скорее всего, от естественных причин, а если и придется что-то расследовать, то можно заняться этим завтра с утра.

На месте Беркович обнаружил раскрытую настежь дверь квартиры, в салоне — всех соседей от первого этажа до четвертого, у стола сидел и дожидался разрешения на захоронение господин из “хевра кадиша” — время было за полдень, а похоронить покойницу нужно было до захода солнца. Беркович объяснил, что похороны сегодня не состоятся, соседей попрошу разойтись, пусть останется только Далия Мазор, а если кто-то понадобится, то их позовут, и где, скажите, пожалуйста, дети?

Далия, худая и, несмотря на возраст, гибкая, как тростинка, объяснила, что дети пока у нее дома, с ее внуками, не нужно их лишний раз…

— Нет-нет, — сказал Беркович, — я не собираюсь… Вы мне пока сами расскажите. Вы давно знакомы с Региной?

— С тех пор, как они с Бенци здесь поселились, лет, значит, уже двенадцать. Молодая пара, купили квартиру со вторых рук…

— Родственники у них есть?

— Никого, в том и беда. Родители Бенци погибли в аварии, а родители Регины давно развелись, отец из страны уехал, никто не знает где он, а мать умерла годом раньше Бенци, она в Хайфе жила, так что я с ней и не знакома…

Где-то в квартире мог быть, по идее, тот самый торт, кусок которого отправил Регину в могилу. В отчете сержанта торт не упоминался. Если бы он стоял на столе — в салоне или кухне — Штемлер об этом непременно упомянул бы.

— Вы не знаете, кто-нибудь приходил вчера вечером к Регине? — спросил Беркович.

Если убийца принес торт с собой, то мог и унести остатки, зачем ему очевидная улика?

— Нет, — отрезала Далия. — Никто не приходил.

— Почему вы так уверены? — удивился старший инспектор.

— Вы видели мою квартиру? Это первая квартира в доме, как войдешь — налево. Окна на улицу, всех видно — кто входит и выходит. Я весь вечер сначала сидела на улице у входа, а потом у окна, спать пошла в первом часу, а в это время Регина ведь уже была…

— Да, Регина умерла раньше, — кивнул старший инспектор. — Часов в десять примерно.

— До десяти точно никто к ним не приходил.

— Вы могли не обратить внимания, заговорились с кем-нибудь.

— Глупости. Хотите, перечислю, кто входил и выходил? В начале восьмого приехал с работы Шмуэль с четвертого этажа, в половине…

— Вы специально замечали время? — недоверчиво спросил Беркович.

— А зачем у меня часы на руке? — возмутилась Далия. — Я люблю точность. Я всю жизнь работала в бухгалтерии, каждую агору считала, ни разу не ошиблась.

— Хорошо, — согласился Беркович, отметив про себя, что надо, конечно, опросить и других соседей. — Извините, я сейчас…

Оставив Далию в салоне, он прошел на кухню и открыл дверцу холодильника. Конечно, торт стоял здесь. Но, к удивлению Берковича, не один — в холодильнике, собственно, кроме тортов, и не было ничего, а тортов было шесть штук, и все разные: с кремом и без, с глазурью и без, непочатые и… Да, от одного торта, стоявшего на верхней полке, отрезан был довольно большой кусок. Его-то, видимо, Регина и съела. Странно. Отрезала кусок, откусила, а торт успела спрятать в холодильник, прежде чем почувствовала недомогание?

Беркович позвонил Хану, сообщил о находке, услышал “сейчас же пришлю человека, ты до торта не дотрагивайся” и вернулся в салон, где Далия дожидалась его возвращения в той же позе, в какой он ее оставил: склоненной над столом и подперевшей голову руками.

— В холодильнике, — сказал он, — только торты. Шесть штук. Странно, правда?

Далия удивленно посмотрела на Берковича.

— Что странного? — сказала она. — Регина этим подрабатывала. Она получала пособие от Института национального страхования, но это такая мелочь… Торты она замечательно готовила. И довольно дешево. Клиенты всегда… Послушайте, — прервала она себя, — вы ведь не станете докладывать в налоговое управление… Я бы не хотела…

— Не стану, — сказал Беркович, подумав, что Далия так и не впустила пока в сознание мысль о смерти соседки: какой смысл сейчас скрывать, был ли у покойницы источник дополнительного заработка?

— Точно? — переспросила Далия и, увидев кивок старшего инспектора, продолжила:

— Я тоже у нее торты покупала по разным поводам… а бывало, и без повода тоже. Очень вкусно!

— Там один торт в форме шляпы, — сказал Беркович. — Я даже подумал сначала, что это настоящая шляпа, ткнул пальцем…

Далия коротко рассмеялась, но, вспомнив, где находится, поджала губы.

— Да, — сказала она, помолчав. — Регина умела… Не часто, это все-таки гораздо труднее, чем обычный торт, возни больше, но если специально заказывали… Как-то она сделала торт в форме самолета, представляете? Это Орит заказывала, она тогда окончила курсы стюардесс и собиралась в первый полет. Шляпа, говорите? Это Гилель, он напротив живет, студент, на магистра учится. То есть, на адвоката, но и на магистра, кажется, тоже.

— Зачем ему…

— А он поспорил с кем-то! Про политику. Да, вспомнила! Если, мол, Абу-Мазен до осени не вернет себе власть в Газе, то Гилель съест свою шляпу. Осень уже началась, так что… Правда, у Гилеля и шляпы не было, просто выражение такое… Но обещание надо выполнять, верно? Вот он и заказал Регине… Господи, — скорбно произнесла Далия, — бедная Регина…

— Скажите, — Беркович быстро перевел разговор на другую тему, — я так понял, что Регина жила с детьми одна, ни с кем не ссорилась…

— Наоборот! — воскликнула Далия. — Ее все любили!

— И никто к ней вчера не приходил…

— Никто, — твердо сказала Далия.

— Ну, хорошо, — вздохнул Беркович. — Я вас больше не задерживаю. Присмотрите за детьми, хорошо? Социальные работники ими займутся, а пока…

— Социальные работники! — с возмущением сказала Далия. — Эти…

Продолжать она не стала, но и без того было ясно, что она думает о социальной службе.

— Пригласите соседа из второй квартиры… как его…

Беркович открыл блокнот, но Далия решила сама:

— Даниэль вам ничего не скажет, — заявила она, — он вчера вообще дома не ночевал. Лучше я вам Катрин позову с третьего этажа, они с Региной были подругами.

— Да, позовите, — благодарно кивнул Беркович.

Когда Далия ушла, он медленно обошел квартиру, внимательно все осмотрел, обнаружил второй холодильник в детской комнате, вот, значит, где Регина хранила обычные продукты. В дверь позвонили, но это была не Катрин, а полицейский, приехавший забрать торт на экспертизу. Когда он уходил, с третьего этажа спустилась Катрин — полная противоположность Далии: крупная полная женщина лет сорока.

Беркович хотел усадить соседку на диване, но она села к столу — видимо, привыкла сидеть именно здесь, когда забегала к Регине поболтать или обсудить женские проблемы. Что-то не давало Берковичу покоя, ему почему-то казалось, что он пропустил что-то, когда ходил по комнатам. Или, наоборот, что-то увидел, но не обратил внимания. Что? Он пытался вспомнить, и потому разговор с Катрин сначала получился каким-то вялым. Обычные вопросы, стандартные ответы…

— Вы часто бывали у Регины?

— Часто. Почти каждый день. Мы, можно сказать, дружили.

— У нее были враги?

— Нет, ее все любили. Как это все ужасно. Сначала мать, потом муж, теперь сама… Судьба такая, так на роду написано.

— Подруги у нее были, кроме вас?

— Нет…

— Она пекла торты на продажу. Значит, приходили клиенты?

— Конечно. Но посторонних она никогда… Все знакомые. Или по рекомендации.

— Часто? Я имею в виду: часто ли у Регины заказывали торты?

— По разному. Бывало — раз в неделю. Бывало — несколько тортов в день. Как у кого какое-то событие…

— Вчера, — сказал Беркович, — Регина приготовила шесть тортов, они в холодильнике. Но никто пока за ними не пришел, а ведь вряд ли она пекла торты на неделю вперед, верно?

— Почему не пришел? — удивилась Катрин. — Утром все приходили, хотели забрать, но полицейский, что тут был, всех прогнал.

Черт, — подумал Беркович. Уж этот Штайнер! Шкуру спущу! Разве можно так работать?

— А как их теперь найти? — сказал он. — У Регины была книга записей? Наверняка была.

— Не знаю… — неуверенно произнесла Катрин. — Это же все знакомые… Что-то она записывала на листках, кого-то помнила так…

— Понятно, — вздохнул Беркович, отметив в памяти, что надо будет поискать листки с записями. И, конечно, найти хозяина надрезанного торта. Хотя… Если Регина приготовила торт для продажи, то почему отрезала кусок? Если пекла для себя, то почему кусок оказался отравленным? Может, кто-то принес торт с собой, оставил… И Регина лишь через день решила попробовать? Ведь вчера не приходил никто. Странно все это. Может, женщина покончила с собой?

Будто прочитав его мысль, Катрин сказала:

— О смерти Регина никогда не думала, ей же надо детей поднять…

— Да, конечно, — кивнул старший инспектор. — Скажите, Регина сама ела торты, которые готовила? То есть, я хочу сказать…

— Готовила ли она для себя? — поняла вопрос Катрин. — Ну, конечно! Вчера, например. Пробовала новый рецепт. Хороший торт получился, с заварным кремом, и сверху вишенки.

— Так, — сказал Беркович. — Пойдемте.

Он повел женщину в кухню и открыл холодильник.

— Этот? — спросил он.

— Тот самый, — кивнула Катрин. — Видите, порезанный. Мы еще днем с Региной попробовали по кусочку.

— И вы… хорошо себя чувствуете? — осторожно спросил Беркович.

— Конечно. Отличный торт. А что?

Беркович промолчал. Никто из свидетелей не знал, что Регину отравили. Пусть пока и не знают.

Но если Катрин тоже ела этот торт… Интересно, что скажет Рон? Впрочем, судя по всему, скажет, что торт замечательный, и яда в нем нет. Но, черт возьми, как же тогда…

— Спасибо, Катрин, — сказал Беркович. — Вы мне очень помогли. Я составлю протокол, завтра пришлю подписать, хорошо?

— Конечно, — сказала Катрин и добавила: — Послушайте, я не понимаю… При чем здесь полиция? Далию допрашивали, теперь меня… Протокол зачем-то. Что-то не так с Региной? Сказали, сердечный приступ. Нет? И похороны откладываются.

— Это не ко мне вопрос, — уклончиво сказал Беркович. — Молодая женщина неожиданно умирает… Надо разобраться. Так вы говорите, у нее не было ни врагов, ни друзей…

— Ну… Не считать же Инбаль, она уж месяца два как уехала.

— Инбаль? — насторожился Беркович. — Это кто?

— Инбаль Кедми, — пояснила Катрин. — Они с Региной знакомы с детства. Жили рядом, вместе учились торты печь…

— Вот как! — не удержался от восклицания Беркович. — Инбаль тоже печет?

— Не хуже Регины, — подтвердила Катрин.

— Где она живет? Когда вы ее видели в последний раз?

— Спокойно, старший инспектор! — подняла руки Катрин. — Инбаль два месяца назад уехала в Австралию. Какой-то у нее там родственник, не знаю точно.

— Два месяца, — разочарованно протянул Беркович.

— А отношения у них были сложные, — продолжала Катрин, что-то вспоминая. — То они ссорились, то мирились, то опять… Инбаль на Регину была, конечно, зла.

— Зла? Почему?

— Так Инбаль сначала с Бенци встречалась, они собирались пожениться, а Регина его отбила. Говорит, не хотела… В общем, так получилось. Они тогда подрались. Я это со слов Регины говорю, мы-то с ней позже познакомились, когда она с Бенци сюда переехала. Несколько лет они с Инбаль не разговаривали, а потом помирились, но все равно ссорились иногда. Торты Инбаль отлично печет, не хуже Регины.

Выпроводив Катрин, Беркович еще раз прошел по комнатам, пытаясь вспомнить, о чем же он подумал… что привлекло внимание… нет, не вспомнилось. Он поговорил и с другими соседями, не выяснил ровно ничего, о чем уже не знал бы, запер квартиру и вернулся в управление, решительно не представляя, что делать дальше.

Не заходя в кабинет, старший инспектор спустился в лабораторию к Хану и застал приятеля созерцающим стоявший на столе рядом с компьютером торт — тот самый, с надрезом. Сейчас, впрочем, торт был разрезан на восемь равных частей, пара кусков лежала отдельно, и видно было, что с ними поработали — не зубами, впрочем.

— Терпения не хватило? — встретил Берковича Хан. — Я бы тебе прислал заключение минут через десять.

— Терпения у меня никогда не было, — согласился старший инспектор. — Ну что — яда в торте нет?

— Откуда ты знаешь? — удивился Хан. — Мы только закончили.

— Дедукция, — усмехнулся Беркович. — А если честно — соседка, ее Катрин зовут, вместе с Региной пробовала этот торт вчера днем. Жива и здорова. Никаких признаков отравления. Правда, в холодильнике стоят еще пять тортов…

— Хочешь, чтобы я проверил каждый? — вздохнул Хан.

— Остальные торты сделаны на заказ, никто их не пробовал. К тому же, не стала бы Регина травить собственных заказчиков и себя заодно.

— Глупо, да, — согласился Хан. — Получается, никаких зацепок?

— Шесть тортов, — пробормотал Беркович. — Почему мне с самого начала не дает покоя эта цифра — шесть? С чем-то она у меня ассоциируется, и не могу вспомнить — с чем.

— Вспомнишь в свое время, — сказал Хан. — Не напрягайся, ты же знаешь, это бесполезно.

— Да… — бормотал Беркович. — Шесть тортов… Один надрезанный. Один в форме шляпы. В форме… Черт!

— Вспомнил?

— Нет, — с сожалением сказал Беркович. — То есть, да, вспомнил, откуда у меня в памяти шестерка. Но это совсем не…

— Так откуда? — нетерпеливо спросил Хан.

— В серванте у Регины стоят красивые чайные сервизы и шесть коричневых черепах — одна другой меньше. Или одна другой больше — это как смотреть. Я подумал тогда — почему шесть и почему черепах? У моей бабушки стояли семь слоников, я на них часто пялился в детстве, а однажды самого маленького слоника взял в руки, он упал, у него отломился хобот, и с тех пор слоников стало…

— Шесть, ну и что? — спросил Хан, потому что Беркович неожиданно замолчал, глядя перед собой невидящим взглядом.

— Шесть коричневых черепашек, — сказал Беркович. — Коричневая шляпа. Шоколад.

— Шоколад? — не понял Хан.

— Ну да… Извини, я должен съездить… Перешли мне на компьютер заключение, хорошо?

— Эй, куда ты? — воскликнул эксперт, но Берковича в комнате уже не было.

Полчаса спустя он стоял в салоне Регины перед сервантом, на верхней полке которого выстроились в ряд шесть черепашек. Если их изначально было семь, то не хватало, скорее всего, самой маленькой — размером, видимо, с обычное круглое печенье. По виду черепашки казались сделанными из крашеного дерева — как Ганеша, стоявший на полке в салоне у Берковичей, Наташа как-то купила его, чтобы оберегал дом от напастей.

Беркович отодвинул стекло и взял в руки самую большую черепаху. Она оказалась на удивление легкой, под пальцами было не дерево, а… Конечно же, шоколад! Беркович осторожно переломил черепаху пополам — пирожок, конечно, давно затвердел, все-таки два месяца прошло, но его еще вполне можно было откусить. И прожевать. И проглотить. А потом…

Пробовать Беркович не стал. Аккуратно сложил черепашек в пакет и вернулся в управление.

— Вот, — сказал он Хану, — проверь-ка это. Я думаю, что в этих черепахах нет яда. Я хочу знать, сделаны ли они по тому же рецепту, что тот кусок торта, которым отравилась Регина. Это возможно проверить?

— Конечно, — пожал плечами Хан. — Пойдешь к себе или подождешь?

— Подожду, — сказал Беркович и присел на стул.

* * *

— Так оно, скорее всего, и было, — рассказывал Беркович Наташе вечером, когда Арончик уже спал, а звук в телевизоре был отключен, чтобы герои сериала не бубнили над ухом. — Эта Инбаль… Она ненавидела бывшую подругу за то, что та отбила у нее любимого человека. Искала способ отомстить, но так, чтобы не попасться — сидеть в тюрьме у нее не было никакого желания. И дождалась. Ее пригласили в Австралию. Край света, попробуй дотянись. Тем более, что план она придумала, по ее мнению, идеальный. Приготовила «подруге» перед отъездом сувенир — семь тортиков в виде черепах, покрытых шоколадной глазурью. Издали кажется, что черепахи сделаны из дерева. Рассудила так: есть их Регина сразу не станет, захочет полюбоваться, поставит в сервант (может, они вместе и поставили, когда Инбаль пришла прощаться). Но пройдет какое-то время… неделя… месяц… Инбаль уже будет в Австралии… А Регина захочет попробовать на вкус черепашку. С какой начнет? Естественно, с самой маленькой. В ней-то и был яд.

— Ужас какой, — пробормотала Наташа. — А если бы Регина съела не самую маленькую черепаху, а среднюю? Или самую большую? Что тогда?

— Ничего бы не случилось, конечно, — согласился Беркович. — Но, распробовав, Регина разве удержалась бы? Ну, добралась бы до самой маленькой не сразу, а еще через неделю. Результат один.

— Полетишь в Австралию арестовывать Инбаль? — спросила Наташа. — Купи там бумеранг.

— Бумеранг, — вздохнул Беркович, — можно и в Тель-Авиве купить. Не полечу я в Австралию. Какие у меня доказательства? Улики? Отпечатки пальцев? Показания свидетелей? Ничего.

— Но ведь доказано, что Регина умерла, съев именно эту черепаху!

— Да, Рон подтвердил идентичность состава и способа приготовления. Но это все, что у меня есть. Достаточно, чтобы вызвать Инбаль свидетельницей по делу. А для обвинения…

Беркович покачал головой, и Наташа не стала настаивать. Уж она-то знала мужа: завтра он напишет запрос в Интерпол и не отстанет от австралийских коллег, пока не добьется своего.

Седьмая черепашка снилась ей всю ночь, она высовывала голову из-под шоколадного панциря, хлопала глазами и кричала, как пирожок в кэрроловской “Алисе”: “Съешь меня! Съешь меня!”…

В БОКАЛЕ КРАСНОЕ ВИНО…

— Вообще-то, — сказал Хутиэли, — у них там своя группа расследования, посольство — не израильская территория. Но посол обратился к генеральному инспектору, они с ним знакомы не первый год, и попросил содействия. А генеральный, естественно, приказал нашему отделу. Точнее — нам с тобой.

— Они там, наверно, на иврите не говорят? — спросил Беркович. — А по-немецки я не понимаю.

— Я тоже, — хмыкнул Хутиэли. — Знаю, что на иврите довольно свободно говорит Бергман, это шеф службы безопасности посольства, мы с ним пообщались на каком-то совещании год назад. Мне он понравился, видно, что профессионал. А с остальными придется, наверно, по-английски. Как у тебя с английским?

— Неплохо. Сейчас, правда, практики мало, как вы понимаете.

— Да и я подзабыл, — вздохнул Хутиэли. — В молодости болтал, да, друг у меня был, репатриант из Штатов.

— Может, надо было захватить переводчика?

— Обойдемся, — неуверенно сказал Хутиэли.

Когда полицейская машина подъехала к дому, где располагалось посольство Германии, Хутиэли и Берковича поджидали патрульный Добман и мужчина в штатском, как оказалось — шеф службы безопасности посольства Рудольф Бергман.

Рассказ его был коротким и мало что прояснял.

Вечером посол устроил прием в честь предстоявшего отъезда на родину. Каденция заканчивалась, назначен был уже новый посланник. Все было как обычно — небольшая речь, фуршет, приватные беседы. Напитки разносили вышколенные официанты, приглашенные, как обычно, из гостиницы “Хилтон”.

Французский консул Арман Легран отделился от группы приглашенных, чтобы побеседовать о делах с немецким коллегой Вингвассеном. Они отошли в дальний угол гостиной и стояли там, тихо переговариваясь. Когда именно они взяли у проходившего мимо официанта бокалы с вином, Виндгассен вспомнить не смог — прошло довольно много времени.

Сделав очередной глоток, Легран поставил бокал на деревянный барьерчик, около которого происходила беседа, но несколько секунд спустя лицо француза приобрело землистый оттенок, он захрипел, схватился за горло…

— Помо… — только и смог произнести он.

Началась паника. Закричали женщины, мужчины суетились, толку не было никакого. Когда через пять-шесть минут прибыла “скорая”, сделать было уже ничего нельзя. Консула повезли в больницу, но он скончался в дороге на руках парамедиков.

— Вы полагаете, что это отравление? — спросил Хутиэли. — Есть уже заключение врачей?

— Без сомнения, это отравление, — сказал Бергман. — Мне хорошо знакомы внешние признаки. Синтетический яд, очень сильный, достаточно растворить миллиграмм в стакане воды или вина, а потом сделать всего один глоток. Смерть наступает в течение четверти часа. Так все и происходило. Уверен, экспертиза это подтвердит. А расследовать нужно быстро, пока гости не разъехались. Я не смогу долго их задерживать, дипломаты все-таки.

Хутиэли, Бергман и следовавший за ними Беркович вошли в зал посольства, где происходил прием. Бергман подвел полицейских к деревянному барьерчику, отделявшему общий зал от стоявших отдельно кресел. На краю барьерчика стояли два бокала.

— Мы ничего не трогали, — предупредил Бергман. — Я с самого начала хотел, чтобы экспертизу произвели в израильской полиции, и потому попросил шефа позвонить вашему начальству.

Оба бокала были опорожнены наполовину.

— Легран пил из этого, — показал Бергман. — Я знаю это со слов Виндгассена.

Появился эксперт Хан и сразу приступил к делу.

— Давайте пока поговорим с господином Виндгассеном, — предложил Хутиэли. — Найдите, пожалуйста, свободную комнату.

Несколько минут спустя Хутиэли сидел за столом в комнате секретаря посольства, Беркович устроился в углу за журнальным столиком, а Бергман, приведя Виндгассена, примостился на диванчике. Разговор шел по-английски, и Беркович напряженно переводил в уме.

— Расскажите, пожалуйста, как было дело, — попросил Хутиэли. — Я бы не хотел вас прерывать, поэтому вспомните каждую деталь, вы понимаете, как это важно.

— Конечно, — пробормотал Виндгассен. — Мы говорили с Арманом об одной совместной программе. Полагаю, что тема вам не интересна. В центре зала была толчея, и мы отошли к барьеру. Я не помню, когда проходил официант с подносом, мы взяли по бокалу и продолжали разговор. Каждый отпивал глоток из своего бокала и ставил бокал на барьер.

— Как выглядел господин Легран? Нервничал? Был спокоен?

— Ничего необычного. Во всяком случае, мне не показалось, что Арман волновался.

— Кто-нибудь проходил мимо вас? — спросил Хутиэли. — Я хочу сказать: была ли у кого-нибудь возможность незаметно бросить капсулу с ядом в бокал господина Леграна?

— Конечно! — энергично кивнул Виндгассен. — Не знаю, как Арман, но я вообще не обращал внимания на свой бокал. Когда хотелось, брал его, отпивал глоток и ставил на место. Беседа была интересной, и меня не интересовало окружающее. Думаю, что и Армана тоже.

В дверь постучали, и в комнату вошел Хан.

— Моше, — обратился он к Хутиэли, — можно тебя на минуту?

Бергман сделал предостерегающий жест, и Хутиэли кивнул.

— Говори, Рон, — сказал он. — Здесь все свои.

— Видите ли, господа, — с некоторым смущением сказал Хан, — в бокалах, что стояли на барьере, нет никаких следов яда. Возможно, я ошибаюсь, поскольку проводил экспресс-анализ, как вы видели, в полевых условиях, но вероятность ошибки весьма невелика. Я бы сказал — почти нулевая. То есть, в вине, конечно, может быть яд, но не такой, чтобы убить человека за несколько минут. Более точно можно будет определить после детального анализа.

— Вы хотите сказать, — нахмурился Бергман, — что господин Легран умер не от яда?

— О! — воскликнул Хан, поднимая вверх обе руки. — Я лишь хочу сказать, что яда не было в вине. Господин Легран был отравлен иным способом. Об этом же свидетельствуют отпечатки пальцев. Их всего два типа. Одни отпечатки принадлежит Леграну, а другие, скорее всего, — официанту, разносившему напитки. Других отпечатков нет.

— Это невозможно! — воскликнули Бергман и Виндгассен.

— Арман ничего не брал в рот, кроме вина, — добавил консул.

— Я взял оба бокала, — сказал эксперт, — и в лаборатории сделаю надежный анализ. Часа через три-четыре будет известно точно.

— Насколько я знаю Хана, — сказал Хутиэли, когда эксперт вышел, — окончательный результат не будет отличаться от предварительного.

— Это невозможно! — опять повторил Виндгассен.

— Борис, — обратился Хутиэли к Берковичу, — допроси, пожалуйста, свидетелей из приглашенных гостей, а я поговорю с сотрудниками посольства. Господин Бергман, вы останетесь здесь?

— Да, — сказал немец. — Уверен, что убийца — в числе приглашенных, а не среди наших сотрудников.

Полицейские вышли в холл, и Бергман обратился к стоявшей в отдалении группе мужчин и женщин:

— Господа, старший инспектор Хутиэли хочет поговорить с нашими сотрудниками, а старший инспектор Беркович снимет показания с гостей посольства. Пожалуйста, сотрудники пусть пройдут в приемную, а гостей приглашаю следовать за нами.

Гостей было двенадцать человек, и пятерых Беркович отправил по домам, поскольку сразу выяснилось, что все время, когда Виндгассен беседовал с Леграном, они стояли на балконе, это подтвердил и Бергман. Осталось семеро: аргентинский военный атташе, два сотрудника британского посольства, испанский и шведский консулы, и двое французов, пришедших на прием вместе с Леграном. Беркович решил начать с французов.

Первым вызвали Мишеля Бонье, секретаря, работавшего с Леграном уже около десяти лет.

— Вы наблюдали за консулом? — спросил Беркович. — Вы с ним так давно работаете, что хотя бы краем глаза должны были…

— Конечно, — кивнул Бонье. — Мы с Клодом бродили по залу, знакомых не было, и нам приходилось развлекать друг друга. Я видел, как господин консул беседовал с немцем.

— Кто-то подходил к ним?

— Многие проходили мимо, некоторые останавливались поблизости…

— Кто-нибудь подошел к консулу так близко, чтобы… Ну, может быть, мог коснуться его рукой… Или иным предметом…

— Иным предметом? — удивился Бонье. — Нет, конечно! Зачем?

— Пока неизвестно, как был внесен яд, — объяснил Беркович.

— Разве не в вине?

— Нам нужно проверить все варианты, верно? — уклонился от ответа старший инспектор.

— Понимаю… Нет, никто не подходил к консулу достаточно близко, если вы это имеете в виду. Потом, когда консул упал и началась суматоха… Тогда, конечно. Каждый мог подойти и что-нибудь бросить в бокал. Но это уже не имело значения, верно?

— Да, — согласился Беркович. — Спасибо, подождите, пожалуйста, в холле.

Вторым он вызвал Клода Фаринеля, работника консульского отдела. Фаринель выглядел подавленным, что было естественно, но в выражении его лица Берковичу почудилось что-то еще — озабоченность или удивление, или обе эти эмоции, а может, просто похожие.

Фаринель вспомнил не больше, чем его коллега, но выражение удивления не покидало его лица, и Беркович, в конце концов, поинтересовался:

— Может быть, вам что-то показалось странным? В поведении гостей и хозяев, например? Что вас заботит?

— Вы спрашиваете! Человека убили на моих глазах…

— Почему вы уверены, что это убийство? — спросил Беркович.

— Но… — растерялся Фаринель. — Говорят, его отравили. В вине был яд. Разве нет?

Беркович сделал вид, что не расслышал вопроса и задал свой:

— Вы видели, как господин Легран пил из своего бокала?

— Нет, — покачал головой Фаринель. — Я подошел потом, когда он упал. Все подошли, я тоже. Я еще удивился…

— Удивились? Чему? — задал свой вопрос сидевший в стороне Бергман.

— Почему он пил “кармель”? Официанты разносили хевронское вино, я сам пил именно хевронское и видел, как консул взял себе бокал с этого же подноса. Почему в бокале консула оказался “кармель”?

— Это вас и беспокоит все время? — тихо спросил Беркович.

— Да, я все время думаю… Если кто-то подменил бокалы, консул должен был это понять, он знает толк в винах. Наверняка он удивился бы.

— Допустим. Но вы-то из его бокала не пили! — резко сказал Бергман. — Откуда вам известно, что в бокале консула оказался “кармель”?

— Вы подозреваете, что… Но, послушайте, я дегустирую вина с юности, отличу на цвет и уж, тем более, по запаху любые сорта — израильские, во всяком случае, отличу наверняка. Когда я подошел к консулу после… В бокале у него был “кармель”, а не “хеврон”. Это я вам точно говорю.

— Подождите, пожалуйста, в холле, — попросил Беркович.

Могло ли иметь какое-то значение то, что сказал француз? Но ведь существует факт, о котором Фаринель не знал: яда в бокале Леграна не оказалось. И бокал не был подменен — на стекле следы пальцев консула. Консула и…

Несколько минут спустя перед Берковичем и Бергманом сидел Шауль Разикович, официант, разносивший напитки.

— Вы давно знали Леграна? — спросил старший инспектор. — Говорите, пожалуйста, правду, поскольку все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Это официальное предупреждение.

— Меня в чем-то подозревают? — нахмурился официант.

— Да, в убийстве. Только вы могли подменить вино в бокале Леграна уже после того, как консул выпил. На бокале обнаружены ваши отпечатки.

— Я разносил напитки и, естественно…

— Вы воспользовались суматохой, когда все бросились спасать Леграна. Но вы не очень разбираетесь в винах. Для вас нет разницы — во всяком случае, в цвете — между красным “кармелем” и красным же “хевроном”. Вот вы и налили в бокал из другой бутылки.

* * *

— Хорошо, что этот тип сломался почти сразу, — сказал Беркович часа два спустя старшему инспектору Хутиэли, когда они вернулись в управление. — Иначе с ним пришлось бы повозиться.

— Ты что, так хорошо разбираешься в винах? — удивленно спросил Хутиэли.

— Абсолютно не разбираюсь. Но Фаринель действительно большой знаток, я это успел проверить, устроил ему небольшой экзамен.

— А я тем временем кое-что узнал о мотиве, — сказал Хутиэли.

— Женщина?

— Как ты догадался?

— А что еще может свести французского консула и израильского официанта?

— М-да… — пробормотал Хутиэли. — Как говорят эти французы: шерше ля фам.

ГРИБЫ С МЯСОМ И МОЛОКОМ

— Не знаю, чего они от нас хотят, — удрученно сказал старший инспектор Хутиэли. — Экспертиза вполне ясная.

— О чем вы? — спросил Беркович.

Он зашел в кабинет к коллеге за бумагой для принтера и застал Хутиэли в состоянии крайнего раздражения, вызванного только что закончившимся телефонным разговором.

— Ты читал сегодняшнюю сводку? Я имею в виду отравление грибами у Сэмюэля Кролла.

— Читал, — кивнул Беркович. — Грибы были некачественными, пятеро оказались в больнице, шестой умер.

— Вот именно. Так вот, Сэмюэль Кролл подал в полицию жалобу — он считает, что его хотели отравить, а Амнону Фридману досталось по ошибке.

— То есть, — уточнил Беркович, — Кролл считает, что это не было случайное отравление?

— Именно так.

— Нельзя ли подробнее, старший инспектор? — заинтересовался Беркович.

— Израильтяне любят собирать грибы, — начал Хутиэли, но Беркович его тут же прервал словами:

— Вы преувеличиваете! Что-то я не замечал, чтобы во время грибного сезона леса кишели грибниками, если, конечно, не иметь в виду “русских”.

— Борис, ты не знаешь, как было раньше, до большой алии. Коренным израильтянам и в голову не приходило, что грибы можно собирать в лесу. Они думали, что грибы выращивают в киббуцах. А сейчас даже так называемая элита не считает для себя зазорным отправиться на машинах в лес и побродить час-другой в поисках маслят — других грибов, похоже, в наших краях просто нет.

— А шампиньоны? Мои любимые грибы! — воскликнул Беркович.

— Сразу видно, Борис, что ты покупаешь грибы, а не собираешь…

— Я даже не покупаю, — улыбнулся старший инспектор. — Этим занимается Наташа. Маслята, кстати, тоже очень вкусные.

— Так вот, — продолжал Хутиэли, — именно маслятами и отравились все, кто был на вилле Кролла, включая хозяина. Сам Кролл выжил, а вот Амнон Фридман…

— Грибы действительно оказались ядовитыми?

— Экспертиза показала, что среди маслят было несколько поганок, причем самого отвратительного типа — внешне их, при плохом знакомстве с предметом, можно принять за нормальные грибы. На вилле Кролла в субботу собралось пятеро, не считая хозяина. Отправились в ближайший лес на двух машинах, собрали не так уж много, погода сейчас сухая, но все-таки хватило, чтобы сварить и зажарить, как гарнир к мясу. Ужинали в шесть часов, а в восемь у всех начались сильные боли… На вилле постоянно живут Сэмюэль Кролл и его племянница Ализа, которая помогает старику. Родители Ализы в Штатах, мать ее — родная сестра Сэмюэля. Ализа учится в Бар-Иланском университете, собирается стать юристом. А погибший Амнон Фридман был ее другом, они собирались пожениться. Девушка в шоке, а Кролл утверждает, что убийца намерен был расправиться с ним, а не с Фридманом.

— Почему он так решил? Почему он вообще думает, что это не несчастный случай? И кто такой этот Сэмюэль Кролл, что он собой представляет, если с ним хотели расправиться?

— Сразу три вопроса, Борис, — покачал головой Хутиэли. — Начну с третьего. Сэмюэль Кролл — американский еврей, ему сейчас под семьдесят, в Израиле пять лет, раньше жил в Калифорнии. Богатый предприниматель, владеет предприятиями в сфере “хай-тек”. В Штатах, кстати, ему не так уж везло, несколько раз разорялся, а потом — на старости лет — решил попытать счастья на исторической родине. Денег у него было достаточно, чтобы начать свое дело, а потом он купил две “старт-ап” компании, удачно вложил капитал. В общем, разбогател.

— Бывает же, — усмехнулся Беркович. — Одни едут за богатством в Америку, другие — наоборот… Простите, я перебил вас…

— У Кролла редкая болезнь ног, — продолжал Хутиэли, — он почти не ходит, ему и в инвалидном кресле сидеть трудно, большую часть времени он проводит в постели. В лес он, естественно, не ездил. Кроме его племянницы Ализы и ее друга Амнона вчера на вилле были еще трое: семья Шустерманов — Игаль, Фира и их дочь Марта, двенадцати лет. Игаль Шустерман тоже владеет предприятиями, подобными тем, что есть у Кролла. В некотором смысле они конкуренты, но поддерживают дружеские отношения.

— Почему Кролл считает, что его хотели отравить? Он ел грибы?

— Конечно. Готовила Фира. Марта с Ализой ей помогали, пока мужчины в спальне Сэмюэля спорили о программе размежевания. Хозяин был решительно против плана Шарона, а Шустерман — за, так что можешь себе представить, какие там были крики. Стол женщины накрыли в салоне, и Сэмюэль не пошел есть со всеми, сославшись на слабость. Ализа принесла ему еду в постель. Через пару часов все шестеро с одинаковыми симптомами оказались в больнице. Ты спросил, почему Кролл думает, что это не несчастный случай? В отличие от гостей он лучше разбирается в грибах и утверждает, что сумел бы отличить поганки от маслят. Когда грибники вернулись из леса, он все-таки зашел на несколько минут в кухню — посмотреть, какие грибы они собрали. Кролл утверждает, что в кастрюле находились только маслята. Кто-то уже потом положил туда поганки.

— Допустим, — с сомнением сказал Беркович. — А почему Кролл думает, что отравить хотели его, а не Амнона? И еще: если они все ели грибы, то убийца их ел тоже, верно? И тоже оказался в больнице? Не слишком ли он рисковал — мог ведь и сам погибнуть? А если убийца грибов не ел, то его легко вычислить, опросив всех, кто присутствовал!

— Ты прав, Борис. Конечно, убийца ел грибы вместе со всеми. Все утверждают: не было никого, кто не съел хотя бы одну порцию. А рисковал убийца не больше, чем знаток змей, пробующий на себе нужную порцию яда — нужно знать меру. Видишь ли, Борис, твой друг Хан — а лучшего эксперта у нас нет, верно? — утверждает, что поганок среди прочих грибов было не так много, чтобы вызвать смерть. Это точно. Но! Если после такой трапезы выпить стакан молока, действие грибного яда усиливается во много раз.

— Понятно, — сказал Беркович. — Молоко пил только Амнон Фридман?

— Именно.

— Ну и что? Я все равно не понимаю, почему Кролл решил, что кто-то хотел отравить его, а не молодого человека.

— Но молоко, Борис, предназначалось хозяину! Кролл всегда пьет молоко после еды — такая у него привычка еще с юности. В обязанности Ализы входило три раза в день ставить на столик у дядиной кровати стакан молока. Она и вчера так поступила. Сэмюэль, сидя в постели, съел порцию мяса с грибами, принесенную той же Ализой, но молока выпить не успел — в спальню вошел Амнон, который принес вазочку с печеньем. Мужчины разговорились — речь шла о том, чтобы друг Ализы после окончания университета начал работать на одном из предприятий Кролла. Говорили около получаса. Амнон захотел пить и сказал, что выйдет в салон, чтобы взять бутылку “колы”. А Кролл, увлеченный разговором, предложил ему выпить молока — ничего другого в спальне просто не было. Амнон выпил, разговор продолжался еще минут десять, после чего юноша вышел к гостям, и тут его прихватило, молоко сыграло роль катализатора. Остальным стало плохо чуть позже, когда “скорая” уже была на вилле.

— Как видишь, — заключил Хутиэли свой рассказ, — если бы Кролл выпил свое молоко, то умер бы именно он.

— Молоко, молоко, — пробормотал Беркович. — Кто из тех, кто был вчера на вилле, мог желать смерти Кролла? Напрашивается — Игаль Шустерман, его конкурент. Но это слишком очевидно. Шустерман наверняка не такой дурак, чтобы…

— Он — да, не дурак, — перебил Хутиэли, — а его жена? Почему ты исключаешь женщин? Фира могла сильнее мужа переживать то, что Кролл отбивает у Шустермана рынки сбыта. Серьезно отбивает. Из-за конкуренции Шустерман потерял в прошлом году несколько очень выгодных контрактов, а Кролл эти контракты заключил. Речь идет о десятках миллионов. Долларов, кстати, а не шекелей.

— Ну хорошо, — сдался Беркович. — Двое подозреваемых: Шустерман и его жена. Или вы что-то знаете об остальных, и они тоже подпадают под подозрение?

— Нет, я согласен, подозреваемых всего двое. Девочка исключается, она, кстати, перенесла отравление хуже всех… кроме Фридмана, конечно. Всю ночь ей проводили инфузию, выписали только час назад, взрослые были дома еще утром… Ализа исключается тоже — она обожала дядю и от его смерти ровно ничего не выиграла бы. Фридман, естественно, тоже исключается — если он собирался отравить Кролла, то не стал бы пить молоко сам. Кроме того, у Фридмана не было мотива для убийства!

— Шустерманов уже арестовали? — поинтересовался Беркович.

— Пока нет. Прокурор требует более надежных улик.

— Может, еще раз поговорить с Ализой? — сказал Беркович. — Она ведь была на кухне, могла что-то видеть и не обратить внимания.

— Не вижу смысла, — вздохнул Хутиэли. — Я говорил с каждым из этой компании. Впрочем, попробуй-ка сам, если хочешь. Свежий взгляд не помешает. К тому же, ты знаешь, как я тебе доверяю.

— Спасибо, — пробормотал Беркович.

— Только поторопись. Через час я все же попробую еще раз убедить прокурора.

* * *

Вилла Кролла стояла на самом краю города Модиин — до леса отсюда было минут десять езды на машине. Ализа встретила старшего инспектора в салоне — девушка была вся в слезах и плохо понимала, чего хочет от нее этот полицейский. По ее словам, в кухне толкались все, даже дядя приковылял посмотреть на грибы и убедиться, что они хорошие.

— Убедился? — спросил Беркович.

— Конечно! Дядя прекрасно разбирается в грибах. Если он сказал, что это маслята, то так оно и было. Не было там никаких поганок, не было, не было!

— Успокойтесь, пожалуйста, — мягко сказал Беркович. — Я ведь не спорю. Я только хочу представить, как все происходило. Кто мог войти в кухню и подкинуть в кастрюлю пару поганок.

— Каждый мог, — с горечью произнесла Ализа. — Даже Марта.

— Вы думаете, девочка могла…

— Конечно, нет, о чем вы говорите! Я просто хочу сказать, что каждый — даже Марта — какое-то время, хотя бы минуту, оставался в кухне один.

— Ясно, — вздохнул Беркович. — Скажите, Ализа, Амнон любил молоко?

— Не знаю… Как-то не приходилось…

— А вы сами? Вы часто пьете молоко?

— Я — нет. Дяде я готовлю, ему нравится. Он привык…

— Вы очень любите дядю?

— Это замечательный человек! — воскликнула девушка. — Если бы не он, я не могла бы учиться, наша семья довольно бедная…

— Он и вашему жениху собирался помочь, я слышал.

При упоминании погибшего Ализа опять расплакалась.

— Да, — сказала она, взяв, наконец, себя в руки. — Амнон учился на программиста, и дядя обещал ему…

Она так и не смогла закончить фразу — ее душили слезы.

— Дядя у себя? — спросил Беркович. — Я бы и с ним хотел поговорить.

— Да, — кивнула Ализа. — Он и в хорошие дни встает редко…

* * *

Сэмюэль Кролл оказался тщедушным пожилым мужчиной, он лежал в пижаме под легким одеялом и смотрел на Берковича умными глазами, в которых читалось страдание.

— Вам не тяжело было спускаться на кухню? — спросил старший инспектор. — Напрасно вы вставали, вам только хуже стало. Ализа могла принести вам собранные грибы сюда, верно?

— Не люблю утруждать… — вяло произнес Кролл. — И вообще, я стараюсь больше двигаться… насколько это возможно. Ализа и без того устает сверх меры. Она ведь и учится, и дом ведет, и за мной вот… А когда ко мне приезжают по делам — у меня ведь четыре компании, вам это известно, конечно… Ализа всех нас обслуживает, я ей очень благодарен. Если бы не она, я бы просто не выжил. И вчера тоже.

Голос Кролла прервался — воспоминания о вчерашних событиях были для него, похоже, слишком тяжелы.

— Вы любите племянницу? — понимающе спросил Беркович.

— О, ее нельзя не любить! — с воодушевлением воскликнул Кролл. — Не представляю, как она переживет смерть этого парня. Ализа — такая чувствительная натура. Не представляю…

— А ведь он, наверное, не очень хотел пить молоко, — сказал Беркович. — Молодые предпочитают “колу“. Пиво, может быть… Но в спальне ничего другого не было, а вы продолжали говорить, и он не мог вас прервать. Его мучила жажда, а вы говорили: “Да вот же, выпей молоко“… Вы-то, в отличие от других, хорошо разбираетесь в грибах. И в отличие от всех, знаете, что молоко нельзя пить, если съедены ядовитые грибы.

— О чем вы? — с недоумением спросил Кролл, пытаясь привстать.

— Я уверен, — продолжал старший инспектор, — что если произвести обыск здесь, в вашей спальне, то мы найдем пакет, в котором вы хранили поганки. Вряд ли вы его успели выбросить — у вас не было такой возможности. После вчерашнего ужина все оказались в больнице, вы тоже. Вернулись всего несколько часов назад и вниз, как мне сказали, не спускались ни разу. Полицейские еще в доме… Нет, я уверен, оставшиеся поганки должны быть в этой комнате.

Беркович и Кролл долго смотрели друг другу в глаза.

— Ах, — сказал наконец Сэмюэль и опустился на подушку. — Все равно… Она никогда не стала бы моей женой. Мечты старика. Господи, какая глупость!

— И вы потеряли голову от ревности, когда Ализа сказала, что собирается замуж за Амнона.

— За этого тупицу! Я говорил с ним несколько раз — он бездарен! Я никогда бы не взял его в свою фирму!

— Но племяннице вы говорили…

— А что я должен был ей сказать? Ализа была по уши влюблена в этого… Но я никогда…

— Где вы собрали поганки? Вы же не ездили со всеми в лес.

— А, — махнул рукой Кролл, — за оградой этого добра достаточно.

— И оставшись на минуту один в кухне, вы высыпали в кастрюлю содержимое пакета, который принесли с собой, — уверенно сказал Беркович. — А потом ели эту гадость, как и все, обрекая себя на мучения.

— Труднее всего было заставить этого идиота выпить молоко, — пробормотал Кролл. — Он все говорил, что предпочитает “колу”. Но я его убедил…

— А ведь он мог сказать перед смертью, что это вы заставили его выпить молоко, — заметил Беркович.

— Этот дурак? Да он, даже умирая, наверняка не мог понять, что происходит, — презрительно бросил Кролл.

— Вы не будете возражать, если я оформлю наш разговор в виде протокола? — спросил Беркович.

— Как знаете, — буркнул Кролл и отвернулся к стене.

Ему действительно было все равно.

— Может, вы сами покажете, куда спрятали пакет с поганками?

— Ищите, — презрительно отозвался Кролл, не оборачиваясь.

* * *

— Но почему он подал жалобу в полицию? — с недоумением спросил Хутиэли, когда Беркович вернулся в управление. — Лежал бы тихо, никому бы и в голову не пришло… Списали бы все на несчастный случай.

— Хотел перестраховаться, — объяснил Беркович. — Он ведь не знал, что сказал Фридман перед смертью.

— Господи, — вздохнул Хутиэли. — Надо же — влюбиться в собственную племянницу!..

КАПЛЯ УКСУСА

— Борис! — позвал Берковича один из полицейских следователей, когда старший инспектор вошел утром в холл управления и направлялся к лифту. — Хорошо, что я тебя встретил!

— Здравствуй, Давид, — сдержанно отозвался Беркович, пожимая руку плотному невысокому человеку с глазами навыкате. Он почему-то недолюбливал Давида Гросса, хотя почти не сталкивался с ним по службе, да и слышал о нем одни только положительные отзывы. Но бывает так — вроде хороший человек, а говорить с ним не хочется, будто возникает невидимое, но ощутимое поле отталкивания.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал Гросс, — ты ведь говоришь по-русски, верно?

— По-русски? — удивился Беркович. — Да, не забыл еще.

— Замечательно! — обрадовался Гросс, будто только что узнал о том, что Беркович репатриировался из России, а не из Южной Африки. — Значит, только ты можешь выяснить, чего она хочет.

— Кто? — насторожился Беркович, поняв, что Гросс, видимо, занимается делом, по которому проходит кто-то из “русских” — свидетелем или, скорее всего, подозреваемым. Старший инспектор не то чтобы не хотел помогать коллегам, испытывавшим трудности в общении с репатриантами, но по возможности избегал попадать в такие ситуации: чаще всего получалось, что заниматься приходилось не простым переводом, но долго и, по сути, бесполезно объяснять подследственным, что никакого зуба на них у следователя нет и выполняют они свою работу добросовестно, а то, что общего языка найти не могут, так надо было иврит учить после приезда, а не на русский авось надеяться…

— Женщина одна, — сказал Гросс. — С утра пришла, сказала, что хочет заявить об убийстве, я битый час понять не могу, почему она решила, что кто-то кого-то убил. Вышел в буфет и встретил тебя, вот удача!

Значит, не подозреваемая и не свидетель, уже лучше. Скорее всего, женщина насмотрелась детективных сериалов, — в последнее время их по российским каналам крутят с утра до ночи, — и мерещатся ей разные ужасы там, где вообще ничего никогда не происходило. Естественно, что бедняга Давид не сумел ее понять.

— Я буду у себя, — сказал Беркович. — Скажи, пусть зайдет.

Женщина оказалась вовсе не пенсионеркой, как решил старший инспектор, и не любительницей сериалов, — на вид ей было лет тридцать пять, и через несколько минут Беркович знал, что живет Ольга Винер с мужем и сыном десяти лет, работает, как многие «русские» женщины, на уборке, в стране два года, иврит не идет, потому она и не смогла убедить того полицейского, хороший он человек, но ничего, видно, не понял, а проблема, из-за которой она решила побеспокоить полицию (специально отпросилась на день с работы, потому что дело безотлагательное), связана с соседом из квартиры напротив.

— Нехороший он человек, — повторяла Ольга. — Нам с мужем он с самого начала не понравился, как только мы переехали. А жена его Ида — замечательная женщина… была. Вчера ее похоронили, да, я вам уже сказала, и это он ее убил, я не знаю как, это дело полиции, но уверена — Ида не своей смертью умерла, что-то он с ней сделал.

— Погодите, — сказал Беркович, взглянув на часы. — Давайте по порядку. Как фамилия соседей?

— Зингеры. Альберт и Ида.

— Сколько им лет?

— Альберту под пятьдесят, Ида моложе лет на пять.

— Дети?

— Нету у них детей. Ида рассказывала — был сын, но умер вскоре после рождения, а больше она не решалась, врачи не советовали, потому что…

— Понятно, — перебил Беркович. — Расскажите о соседях. Как они жили?

Из довольно путаного рассказа Ольги старший инспектор понял, что Альберт вел странный образ жизни — вставал поздно, где-то пропадал до вечера, приходил возбужденный, кричал на жену так, что слышно было на лестнице. Жена его Ида работала на маленькой кондитерской фабрике. Жили небогато, и самое странное заключалось в том, что вполне могли жить в достатке: Ида несколько раз говорила Ольге, что у нее есть сберегательная программа, доставшаяся в наследство от отца, и на проценты от суммы, содержавшейся на закрытом счете, можно было если не шиковать, то по крайней мере не думать о завтрашнем дне. Ида, однако, точно следовала отцовскому завещанию: денег со счета не снимать, проценты вкладывать в ту же программу. Альберт возмущался, из-за этого и происходило большинство семейных ссор, Ольге даже казалось, что муж бил Иду, но утром женщина выходила из дома причесанной и веселой, следов побоев обнаружить не удавалось — возможно, все действительно ограничивалось криками, как это принято в израильских семьях.

Ольга не понимала поведения соседки, но, в отличие от Альберта, не считала Иду ненормальной — просто женщина слишком любила отца и следовала его воле. Альберт ничего не мог поделать со своей женой, скандалы становились все чаще, и Ольга все больше проникалась ненавистью — не к Иде, конечно, а к ее мужу.

— Как вы с Идой общались? — спросил Беркович. — Она ведь не понимала по-русски?

— Почему не понимала? — удивилась Ольга. — Прекрасно понимала, говорила с трудом, верно, но понимала абсолютно все. Ее мать была из России, отец — румын, с Альбертом они здесь познакомились, а когда Ида выходила замуж…

— Понятно, — прервал Беркович. — Так что произошло в конце-то концов?

Позавчера Ольга вернулась домой с работы поздно и обнаружила у подъезда машину “скорой помощи”. Дверь в квартиру Зингеров была распахнута, на лестничной площадке толпились соседи, они-то и сказали Ольге, что Ида только что “нифтера”, ее уже увезли, как все это быстро, утром была здоровая, а сейчас уже на том свете, время такое, одни нервы, а от нервов сердце, а от сердца, понятно, и умереть недолго.

Ольга заглянула в салон и увидела слонявшегося от стены к стене Альберта, который был явно не в себе и что-то бормотал под нос со злым выражением на лице. Тогда-то Ольга и прониклась странным убеждением, что он убил жену, представив ее смерть как результат сердечного приступа. Альберту смерть Иды была выгодна — он получал, наконец, возможность снимать деньги с ее счета и жить припеваючи. По мнению Ольги, Альберт был человеком, вполне способным на убийство.

— Нехороший человек — это не доказательство, — сказал Беркович. — Посидите, пожалуйста, в коридоре, я сейчас запрошу результат вскрытия, если оно было сделано, и мы с вами продолжим разговор, хорошо?

Ольга вышла из кабинета, хотя ей очень хотелось остаться и смотреть, как работают в полиции, и каким образом этот русский инспектор сумеет, не выходя из-за стола, получить все нужные ему сведения.

Когда через полчаса Беркович выглянул в коридор, женщина сидела на диванчике и внимательно рассматривала каждого проходившего мимо полицейского.

— Входите, пожалуйста, — пригласил он Ольгу. — Вот передо мной медицинское заключение, выданное врачом больницы, куда вашу соседку привезли, когда у нее начался приступ. Здесь сказано, что Ида Зингер умерла позавчера в двадцать один час сорок минут в результате обширного инфаркта миокарда. В течение последних четырех лет она страдала ишемической болезнью сердца, у нее бывали приступы, и она находилась под наблюдением семейного врача больничной кассы Леумит. Поэтому врач не удивился, когда ему вчера утром сообщили о смерти госпожи Зингер.

— Это его проблема, — заявила Ольга. — Я жила с ними рядом и хорошо изучила Иду. С таким сердцем, как у нее, она прожила бы до восьмидесяти. А сейчас есть такие препараты, что никто не догадается. Сама читала: похоже на естественную смерть, а на самом деле — отравление.

— Ну, — усмехнулся Беркович, — это в детективах. Там чего только не напишут…

— Вы же полицейский! — возмутилась Ольга. — Не можете же вы отрицать…

— Не могу, — согласился Беркович. — Но препараты, о которых вы говорите, чрезвычайно сложно достать. Откуда Альберт мог их взять?

— Это ваша проблема — выяснить!

— Были бы основания…

— Они есть! Только Альберт выигрывает от ее смерти! И он ей всегда угрожал! Когда они ругались, он кричал: “Подожди, я до тебя доберусь!” Не только я, все соседи слышали. И потом, эта чашка кофе! Почему вы не обращаете внимания на чашку кофе?

— Какую чашку? — встрепенулся Беркович.

— Ну как же! Когда я вошла в салон, на журнальном столике стояла чашка, на дне ее были остатки кофе. Я сразу подумала: почему чашка одна? Ведь они оба любили кофейничать. Но в тот вечер Альберт почему-то пил коньяк — на столике стояли бутылка и рюмка.

— А может, коньяк пила Ида, а Альберт — кофе? — предположил Беркович.

— На краю чашки были следы помады! — объявила Ольга, и Беркович впервые внимательно посмотрел на посетительницу. Она, конечно, была не права, но в наблюдательности ей нельзя было отказать.

— А полицейские, которые пришли и все осматривали, не обратили на это никакого внимания! — воскликнула Ольга.

— Ну, хорошо, — согласился старший инспектор. — Допустим, Ида выпила кофе, у нее начался приступ…

— Потому что кофе был отравлен! Это был яд, который не оставляет следов!

— А, ну да… Так чего же вы хотите? Чтобы задержать Альберта, улик недостаточно.

— Недостаточно? Смерть есть, мотив есть, чашка кофе есть. И это не был обычный кофе!

— Почему вы так думаете? — поднял брови Беркович.

Ольга замялась, но, решив, видимо, идти до конца, сказала:

— Ну… Когда на меня никто не смотрел, я его попробовала. Кофе был горьким!

— Очень неразумно с вашей стороны, — осуждающе сказал Беркович. — А если бы кофе действительно был отравлен?

— Он и был отравлен! Я потом всю ночь не могла заснуть, меня мучили кошмары!

— Естественно, только что умерла соседка…

— Так вы решительно не хотите выполнять свои обязанности? — угрожающе спросила Ольга.

— Эта чашка, — сказал старший инспектор, — ее ведь наверняка помыли?

— Да, — согласилась Ольга. — Вчера, когда Иду хоронили, я видела — чашка стояла в серванте, их там шесть, все были на месте.

— Ну вот. Даже если и была какая-то улика, теперь ее нет. Не вижу оснований для дополнительного расследования.

— А я вижу! — заявила Ольга и, окончательно разочаровавшись в умственных способностях израильских полицейских, вышла из кабинета, хлопнув дверью и не попрощавшись.

Проводив посетительницу взглядом, Беркович набрал номер и попросил к телефону эксперта Рона Хана. Услышав знакомый голос, старший инспектор спросил, что думает Рон о смерти некоей Иды Зингер, если, конечно, дело о ее смерти вообще поступало в криминалистическую лабораторию.

— Инфаркт, — коротко ответил Хан и, выслушав рассказ Берковича, добавил: — Интересная история, конечно, но к реальности отношения не имеет. Этим не я занимался, а коллеги из «Абу-Кабира», но полный результат анализов я видел, так что представление имею. Яда в кофе не было.

— Значит, его брали на анализ? — оживился Беркович.

— Конечно, — сказал Хан. — И кофе, и коньяк из рюмки, смерть была неожиданной, в таких случаях всегда…

— Да-да, — перебил Беркович. — Но вскрытия ведь не производили?

— Нет, заключение врачей однозначно, а химический анализ провели быстро, чтобы женщину похоронили, как положено. Если бы в кофе или коньяке что-нибудь обнаружили, тогда, конечно, назначили бы вскрытие.

— Значит, обычный кофе?

— Никакого яда, это исключено, но в воду была добавлена капля уксуса, отчего вкус у напитка был, мягко говоря, еще тот. Не знаю, зачем Иде это понадобилось…

— Может, не Иде, а Альберту? Он-то пил коньяк.

— А ему зачем? И почему она этот кофе выпила?

— Была возбуждена, они ругались, мало ли…

— Пусть так, — согласился эксперт. — Но от капли уксуса еще никто не умер и даже не отравился.

— Может быть… — пробормотал Беркович и, положив трубку, отправился к судье Баркану, дежурившему в тот день, просить ордер на осмотр квартиры умершей госпожи Зингер. Большая часть его предположений повторяла нелепые «доказательства» Ольги Винер, пришлось использовать все свое красноречие и не столько убедить Баркана, сколько просто заговорить судье зубы.

Часа два спустя старший инспектор входил в квартиру, сопровождаемый убитым горем Альбертом Зингером. Иду похоронили, Альберт сидел Шиву и выглядел не лучшим образом, за действиями Берковича он следил исподлобья и вздыхал каждый раз, когда старший инспектор брал в руки какую-нибудь принадлежавшую Иде вещь.

Беркович перебирал стоявшие на полке книги, альбомы, лежавшие на нижней полке стеллажа — наверняка все это читала и смотрела Ида, а не ее муж, чтение которого заключалось, скорее всего, в просмотре газетных заголовков и внимательном изучении понравившихся статей.

Газеты были брошены на пол под журнальным столиком — номера "Едиот ахронот" за последнюю неделю. Вообще говоря, Беркович знал, что ищет, память у старшего инспектора была хорошей, он помнил статью американского психолога, опубликованную в пятничном приложении “Едиот ахронот”. Вопрос заключался в том, читал ли эту статью Альберт. Как узнать?

Перелистав страницы, Беркович удовлетворенно хмыкнул. Лист со статьей американца оказался вырван.

Альберт делал вид, что действия полицейского его не интересуют, он был весь погружен в свои мрачные мысли, но старший инспектор время от времени ловил его настороженные взгляды, а когда нужного Берковичу листа не оказалось на месте, он заметил, как Зингер напрягся и даже шею вытянул, пытаясь понять, чем именно заинтересовался незваный гость из полиции.

— Интересная статья была, правда? — спросил Беркович.

— Вы о чем? — хмуро отозвался Альберт. — У меня жена умерла, при чем здесь статья? При чем здесь полиция? Зачем вы вообще пришли? Может, оставите меня в покое?

Он перешел на крик, и Беркович успокаивающе поднял руки.

— Не нужно так волноваться, — сказал он. — Я вас ни в чем не обвиняю, хотя и следовало бы.

— Следовало бы? В чем?

— Почему вы капнули уксус в кофе жены? — не отвечая на вопрос, спросил Беркович.

— Уксус? — удивился Альберт, посмотрел в глаза Берковича, понял, что нет смысла отрицать очевидное, и сказал: — Ах, уксус… Она сама добавляла каплю для вкуса. Привычка у нее была дурацкая… Я такой кофе никогда в рот не брал. Лучше коньяк.

— Допустим, — согласился Беркович. — Вы пересказывали жене статью из "Едиот ахронот"? Американский профессор Джордж Бушински писал о психологии преступлений. Этот лист вырван.

— Там в половине номеров листы вырваны, смотрите сами. Я газетной бумагой стекла протираю. Какой Бушински? Я читаю спортивное приложение и про экономику. Политикой не интересуюсь… Чего вы от меня хотите, старший инспектор?

— Ничего, — вздохнул Беркович и распрощался.

— Я убежден в том, что Ольга Винер права, и этот человек фактически убил жену, — сказал старший сержант эксперту Хану, когда, вернувшись в управление, спустился в цокольный этаж, где располагалась криминалистическая лаборатория. — Но доказать это мы не сможем, к сожалению. Никакого яда не было, конечно. Этот тип прекрасно знал о болезни жены. Он с ней и ругался так часто, надеясь, что в конце концов она получит инфаркт. Крики, однако, на Иду не действовали, у нее случались приступы, но все обходилось. А тут на глаза Альберту попалась эта американская статья. Бушински описывал случаи психологической атаки на жертву — доведение до самоубийства, например, или создание стрессовой ситуации, опасной для жизни. Один из описанных в статье случаев Альберт и взял на вооружение. Он добавил в кофе жены каплю уксуса. Сам пить кофе не стал, налил себе коньяк. Она пригубила и сказала, что кофе горький, пить невозможно. Альберт, скорее всего, начал кричать, что она все выдумывает, пусть пьет, нормальный кофе, он, мол, сам готовил… Может, он как-то иначе заставил жену выпить почти до дна. А потом сказал спокойным голосом, что кофе был отравлен, и сейчас она умрет, потому что яд очень сильный. Ида поверила — она ведь прекрасно знала, как муж к ней относился! И то, что сам он не пил кофе, стало для нее доказательством. Скандалами он бы жену до инфаркта не довел, а вот так, убедив ее, что она отравлена…

— А если бы приступа не случилось? — с недоверием спросил Хан.

— На нет и суда нет, — пожал плечами Беркович. — Он ждал столько лет, подождал бы еще.

— Эффектная история, — хмыкнул эксперт. — Но ты прав, ничего тут не докажешь. Все могло быть так, а могло и иначе. Единственный бесспорный факт — капля уксуса в кофе. Ну и что? Я знал одного типа — он в вино добавлял щепотку соды, ты представляешь, какая это гадость? А он пил и утверждал, что иначе не может — якобы без соды у него после вина начинается изжога. Полная глупость, конечно, но он себя убедил…

— Все это понятно, — кивнул старший инспектор. — Ничего доказать я не могу. Капля уксуса, подумаешь… Но рассказ этой женщины, Ольги… И еще — я видел глаза Альберта… Тоже не аргумент, согласен… Неужели убийца так и будет жить на деньги жертвы?

— Так и будет, — кивнул Хан. — Что поделаешь? Если нет улик — нет и дела. Я, например, каждый день встречаюсь на улице с человеком, о котором точно знаю, что он убийца. В свое время этим делом занимался твой друг Хутиэли, это еще до тебя было. Доказать не смог. Убийца смотрит на меня, я вижу, что он смеется в душе. И что делать?

— С удовольствием дал бы Альберту по морде, — сказал Беркович.

— И это был бы последний день твоей работы в полиции, — хмыкнул эксперт.

— Только это меня и останавливает, — мрачно сказал старший инспектор.

ОЧЕНЬ СЛАДКИЙ КОФЕ

О смерти Маргалит Кадмон в полицию сообщили из больницы “Ихилов”, где она скончалась, не приходя в сознание, поздно ночью с субботы на воскресенье. Старший инспектор Беркович получил дело к расследованию, как только явился утром на работу. В больницу он поехал один, хотя и хотел взять с собой Рона Хана, однако эксперт рассудил иначе: “Там своих знатоков достаточно, — сказал он. — А если возникнут трудности — звони, подъеду”.

Смерть Маргалит, женщины тридцати двух лет, была квалифицирована врачами как результат отравления мышьяком. Смертельная доза попала в организм примерно за полтора часа до того, как мать Маргалит, Шошана Симхони, вызвала скорую помощь.

Быстро оформив документы о передаче тела для судебно-медицинской экспертизы и сообщив по телефону Хану о предстоявшей ему работе, Беркович вышел в приемный покой, где собрались безутешные родственники умершей. Шошана Симхони оказалась женщиной очень худой и высокой. Алексу Кадмону, мужу Маргалит, было на вид лет сорок или чуть больше — он метался по комнате и повторял: “Господи, что же это такое?” Были здесь еще две женщины, о которых Шошана, единственная, кто выглядел человеком в здравом рассудке, сказала, что это сестры Алекса Далия и Сильвия.

Разговаривать в приемном покое было, конечно, затруднительно, а везти убитых горем родственников в полицию Беркович посчитал неправильным, поэтому поехали домой к Кадмонам — в Рамат-Авив. Семья жила в большой пятикомнатной квартире на первом этаже нового дома. Устроились в салоне, и Беркович спросил первым делом, откуда в доме взялся мышьяк.

— Это я купила, — мрачно сообщила Шошана. — У нас месяц назад на кухне появилась мышь, и я приготовила для нее отраву.

— А мышь съела и сбежала, — хихикнула Далия.

— Понятно, — сказал Беркович. — За полтора часа до того, как Маргалит стало плохо, вы, вероятно, ужинали?

— Нет, — сказала Шошана, которая первой понимала смысл задаваемых вопросов. Алекс молчал, тупо глядя перед собой и время от времени всхлипывая, а его сестры, похоже, думали о чем угодно, но не о постигшей всех утрате. — Ужинали мы в шесть, а в восемь пили кофе и смотрели телевизор. Дочь почувствовала себя плохо в половине десятого.

— Значит, кофе, — кивнул Беркович. — Кто-нибудь помыл чашки или?…

— Сильвия помыла, — сказала Шошана. — Как выпили, так я ей и сказала: “Помой посуду, не нужно ее оставлять на ночь”.

— К кофе было что-нибудь?

— Конечно. Сладкое печенье, крекеры, шоколад, творожный торт, очень вкусный, все его ели, Маргалит тоже…

Упомянув имя дочери, Шошана побледнела, губы ее задрожали, и Беркович поспешил задать следующий вопрос, обращаясь не к Шошане, а к Сильвии с Далией.

— Вы тоже если торт и пили кофе?

— Конечно… — пробормотала Сильвия, в то время, как Далия пустым взглядом смотрела в пространство и, похоже, не вполне отдавала себе отчет в происходившем. — Я ела, сестра тоже, Шошана, все… И Маргалит…

— Ни в торте, ни в крекерах, ни в шоколаде, ни в печенье, — заявила вдруг Шошана ясным голосом, будто не она только что едва не упала в обморок, — нигде яда быть не могло. Отдайте вашему эксперту, он подтвердит.

— Почему вы в этом уверены? — обернулся к женщине Беркович.

— Потому, — раздраженно сказала Шошана, — что все это я сама купила в супермаркете за час до того, как мы сели за стол. Все было упаковано, никто к этим продуктам не прикасался, пока не подали кофе. Тогда я сама открыла коробку с тортом, сорвала оболочку с крекеров и печенья, а шоколад так и остался нетронутым, так что… И вообще: как можно начинить мышьяком творожный торт, хотела бы я знать!

— О, — пожал плечами Беркович. — Наш эксперт Рон Хан смог бы рассказать по этому поводу много интересного. Отравителей-кулинаров в полицейских расследованиях было столько…

Он оборвал себя, подумав о том, что обаяние этой женщины заставило его сказать больше того, что было нужно и возможно в обществе людей, один из которых, скорее всего, и был тем самым кулинаром-отравителем.

— Я хотел бы посмотреть посуду, в которой подавали кофе. Не возражаете?

Не дожидаясь ответа, Беркович пошел на кухню. Фаянсовые чашечки стояли в сушилке, толку от них теперь не было никакого.

— А где вы храните мышьяк? — поинтересовался старший инспектор.

— Вот, — Шошана открыла шкафчик рядом с плитой и показала стоявшую в самом низу пластиковую баночку, надпись на которой “мышьяк, обращаться осторожно!“ не оставляла сомнений в том, что каждый мог знать, где хранится отрава.

Вернулись в салон.

— Вы люди умные, — продолжил разговор Беркович, — и понимаете, что есть два варианта. Либо Маргалит сама положила себе в чашку яд, либо это сделал кто-то из вас. Ведь, кроме вас, в квартире никого вчера вечером не было?

— Нет, — подтвердила Шошана. — И я вас уверяю, старший инспектор, моя дочь не собиралась и не могла покончить с собой! Это глупо! Она была счастлива! Они с Алексом всего год женаты…

Тут Шошана бросила взгляд на безутешного Алекса, и ее губы тоже задрожали, она закрыла лицо руками и разрыдалась, дав, наконец, волю собственным эмоциям.

Пока Шошана приходила в себя, Беркович задал несколько вопросов сестрам Алекса и убедился в том, что умом они не блистали, но в наблюдательности им отказать все-таки было нельзя. Сильвия и Далия жили с братом всю жизнь. Обе никогда не работали, потому что у брата были деньги, чтобы содержать сестер, которых он безумно любил. А деньги Алекс зарабатывал на биржевых операциях, и зарабатывал много.

В Израиль родители Алекса переехали из Йемена в середине пятидесятых годов, дети родились уже на исторической родине. Было трудно, семья сначала бедствовала, отец работал в парниках, мать — на швейной фабрике, поднимались постепенно, но поднялись, в конце-то концов, даже оказались деньги на то, чтобы оплатить любимому сыну обучение в Тель-Авивском университете. Может, тяжелая работа, а может, плохая наследственность подорвали здоровье Моше и Сары, сначала умер отец, не дожив до пятидесяти, а мать отправилась за мужем год спустя — видимо, не выдержав одиночества, хотя при ней были дети: ее любимый сын Алекс и замечательные девочки, которым тогда не исполнилось и десяти лет.

Все эти подробности жизни семейства Кадмон Беркович выпытывал постепенно, не давил, задавал простые наводящие вопросы, на которые отвечала Сильвия, Далия время от времени вставляла слово, вспоминая какую-нибудь запомнившуюся ей по жизни деталь, Алекс же молчал, смотрел на сестер, на полицейского, который зачем-то пришел к ним в дом в столь неурочное время, и все-таки, видимо, еще не очень понимал, как сурово обошлась с ним жизнь, отняв любимую жену.

После смерти родителей Алекс и сестры жили втроем, брат долго не женился — можно было подумать, что сестры заменяли ему других женщин. Год назад он познакомился с Маргалит и полюбил ее. Последовал бурный роман и женитьба, после которой Маргалит переехала к мужу, взяв с собой мать, с которой не могла расстаться, как Алекс не мог расстаться с сестрами.

Беркович не стал углубляться в выяснение, какие дискуссии предшествовали принятию решения поселиться всем вместе. Наверняка без споров не обошлось. Как бы то ни было, четверо женщин и мужчина поселились под одной крышей, и атмосфера постепенно пропитывалась ненавистью.

То, что сестры Алекса возненавидели Маргалит, было понятно и без их признаний — они не способны были сдерживать свои чувства, Сильвия отвечала на вопросы старшего инспектора со всей откровенностью, даже не думая о том, что переходит из разряда свидетелей в разряд подозреваемых, и Далия, вставляя время от времени слово, тоже не скрывала того, что бедная, несчастная Маргалит при жизни не была ни бедной, ни несчастной, а напротив — властной, нетерпимой… И вообще.

— Вы всегда пьете кофе по-турецки? — спросил Беркович, которому в конце концов надоело выслушивать ясные намеки на то, какой плохой женщиной была погибшая, и неприятно было смотреть, как вяло реагировал (если быть точным — то не реагировал вообще) Алекс на неприкрытые обвинения сестер в адрес его жены. Можно было подумать, что не Маргалит, а Далия с Сильвией оказались жертвами преступника…

Обычно они пили растворимый кофе, но вчера Маргалит захотела сделать по-турецки, и Сильвия с Далией, конечно, не согласились, поскольку никогда не соглашались с тем, что предлагала Маргалит. Шошана тоже по-турецки не любила, так что Маргалит приготовила две чашки — себе и мужу. Алексу было решительно все равно, что пить, лишь бы получить напиток из рук любимой жены.

Мышьяк в растворимом кофе был бы ощутим на вкус, преступник вряд ли решился бы на убийство, если бы в тот вечер подавали, как обычно, классическую “Арому“. А крепкий и горький кофе по-турецки представлял прекрасную возможность для совершения преступления. Скорее всего, убийца действовал по наитию — появилась возможность, и он ее не упустил. То есть, не он, конечно, а она — ибо ясно было, что убийцей стала одна из сестер или обе вместе, ведь только они ненавидели погибшую. Шошана тоже испытывала ненависть, но не к дочери, понятно, и не к зятю, а к его сестрам, которых считала — и не без основания — никчемными существами.

Как развивались вчерашние события? Беркович понимал, что если убила кто-то из сестер, то верить их показаниям нельзя, но Шошана подтверждала то, что сказали Сильвия с Далией, а Алекс, немного придя в себя, рассказал то же, что женщины.

Итак, Шошана налила три больших чашки растворимого кофе и поставила посреди журнального столика. Кофе по-турецки для себя и мужа приготовила Маргалит и поставила свою чашку на край журнального столика рядом со своим креслом, а чашку мужа — на низкую тумбочку рядом с угловым диваном. В это время зазвонил телефон в спальне, и Маргалит вышла из салона. Вышла и Шошана, чтобы нарезать и положить в вазочку лимон. Вышел Алекс, чтобы найти какую-то бумагу. Сильвия с Далией тоже на минуту вышли — одной нужно было в туалет, другая проверила, закончила ли стирать стоявшая на техническом балконе стиральная машина.

Минуту-другую в салоне не было никого, и убийца при достаточной сноровке мог бросить в чашку Маргалит щепоть белого порошка. Правда, на кухне была Шошана, а ее трудно было заподозрить в желании убить собственную дочь, но и она, положив лимон, не сразу понесла вазочку в салон, а отправилась в ванную, чтобы помыть руки. В это время Сильвия или Далия, или обе вместе, могли взять из шкафчика баночку с мышьяком…

Все так и могло быть, но чашки оказались тщательно помыты, мышьяк стоял на обычном месте, отпечатков пальцев не нашли никаких, преступник не собирался сознаваться…

И что дальше?

* * *

Вернувшись в управление, Беркович спустился в лабораторию и пересказал свои разговоры эксперту Хану, который собирался в “Абу Кабир“, чтобы присутствовать при вскрытии тела Маргалит.

— Самоубийство вряд ли возможно, — закончил старший инспектор. — У Маргалит не было для этого причин. Да и что это за демонстративное самоубийство при всей компании? И никакого предсмертного письма. А если убийство, то подозревать можно лишь сестер — они ненавидели Маргалит и не скрывают этого.

— Других вариантов нет?

— Мотив был только у сестер. Возможность была у всех. Улик же — никаких. Чашки вымыты, баночка с мышьяком у твоих сотрудников, я заходил к ним, они говорят, что отпечатков пальцев не обнаружено.

— Значит, нужно заставить сестер сказать правду!

— Каким образом? — вздохнул Беркович. — По-моему, единственный человек в этой семье, кто сохранил здравый рассудок — это, как ни странно, Шошана, мать Маргалит. Пожалуй, я с ней еще поговорю… Не думаю, впрочем, что из этого разговора будет толк. Это сильная женщина. Если бы она что-то видела или о чем-то догадывалась, то, несомненно, сказала бы мне при первом разговоре…

Поговорить с Шошаной удалось только на следующий день после похорон. Беркович приехал к Кадмонам, он не хотел вызывать Шошану в управление. Алекс сидел шиву и был похож на привидение с всклокоченными волосами. Сестры смотрели на старшего инспектора с ужасом, и он не мог поверить, что они при всей своей ненависти могли задумать преступление и в считанные минуты исполнить задуманное.

Уединившись с Шошаной в ее спальне, Беркович задал вопрос о том, кто из сестер мог взять мышьяк.

— Никто, — твердо сказала Шошана. — Я бы видела.

— Но кто-то ведь его взял! В прошлый раз вы сказали, что дочь при вас приготовила кофе по-турецки и понесла в салон. Растворимый вы наливали сами. Входили ли в кухню Сильвия или Далия?

— Нет, — покачала головой Шошана.

— Вы понимаете, — задумчиво сказал Беркович, — если исключить сестер, у которых хотя бы мотив был…

— Да о чем вы говорите? Мотив! Они дурочки, они и муху не способны убить…

— Но если не они, остаетесь вы или Алекс. Обвинять вас в убийстве дочери нелепо. Значит, Алекс. Возможность подсыпать яд в чашку жены у него была. А мотив… Вчера на похоронах я услышал кое-какие разговоры и навел справки. Возможно, вам это было не известно, но у Маргалит не так давно появился любовник — некий Ронен Клингер.

— Я знала, — просто сказала Шошана.

— Так что мотив был и у Алекса.

— Нет! — воскликнула Шошана. — Он не мог! Он обожал Маргалит!

— Именно поэтому… — вздохнул Беркович. — Отелло ведь тоже обожал Дездемону.

— Нет! — повторила Шошана. — Это не Алекс! Это я! Я сама…

— Вы? — поразился Беркович.

— Я не знала, что это яд! Я думала, это сахар…

— Погодите, — растерялся Беркович. — Вы не могли думать, что в банке с мышьяком находился сахар! Там же вашей рукой написано…

— О Господи, какая банка? Я вам скажу, как было дело, только оставьте, пожалуйста, Алекса в покое, это святой человек.

Час спустя Беркович сидел в лаборатории Хана и пересказывал разговор с Шошаной.

— Я прекрасно понимал, — говорил старший инспектор, — что, даже имея мотив, Сильвия и Далия не смогли бы придумать такое преступление. У них на это мозгов не хватит. Шошану я тоже исключил — она мать. Оставался Алекс, и я решил, что мне просто не известен его мотив. А на похоронах услышал разговоры о том, что Маргалит влюбилась в спортсмена и наставила мужу рога. Вот, подумал я, и мотив нашелся. Но все оказалось наоборот!

— Наоборот? — удивился Хан. — Что значит наоборот?

— Маргалит задумала убить мужа, чтобы уйти к любовнику! Она знала, что Алекс ее обожает и не согласится на развод. Ведь именно она решила в тот вечер приготовить кофе по-турецки. И мышьяк из баночки отсыпала в пакетик заранее. На кухне мать была рядом — наливала по чашкам растворимый кофе. Маргалит отнесла чашки в салон и решила, что случай не благоприятствует, придется, видимо, отложить убийство до более подходящего момента… Но тут зазвонил телефон, все разбрелись, и когда Маргалит вернулась в салон, там никого не оказалось. Тогда-то она и всыпала содержимое пакетика в чашку мужа.

— А выпила сама? Это же глупо!

— Видишь ли, Шошана видела, как дочь сыпала в чашку Алекса что-то белое. Ни о каком убийстве Шошана, конечно, не подумала. Ей такое и в голову прийти не могло! Она только знала, что зять не любит слишком сладкого кофе. Алекса Шошана уважала, считала, что дочери повезло с мужем. Она не хотела, чтобы вечер был испорчен — Алекс обнаружит, что кофе слишком сладкий, начнет ворчать на Маргалит, та ответит, сестры, как обычно, начнут накалять обстановку… В общем, когда сын вышел, Шошана вошла в салон и поменяла чашки местами — Маргалит, мол, все равно, сладкий кофе или не очень.

— Ну-ну, — пораженно пробормотал Хан. — А когда она поняла, что натворила…

— Она так и не понимала, пока я не сказал, что подозреваю Алекса! До этого Шошана была уверена, что произошла нелепая случайность, она даже мысли не допускала, что кто-то мог убить ее дочь! И то, что Маргалит хотела смерти Алекса, она тоже считала невозможным. А когда я сказал про Алекса и про любовника ее дочери… По ее словам, будто пелена с глаз упала, и она вспомнила о том, как переставила чашки…

— Бедная женщина, — резюмировал Хан. — Это воспоминание будет преследовать ее всю жизнь. Сколько она может получить?

— Она? Почему она? Убийцей была Маргалит, а покойники, к сожалению, неподсудны… Шошану нельзя даже обвинить в убийстве по неосторожности. Переставляя чашки, она хотела только хорошего. Чтобы в семье был мир…

ЛЮБИТЕЛЬ КУЛИНАРИИ

— Борис, ты любишь читать книги? — спросил Хутиэли, когда старший инспектор Беркович явился на работу с получасовым опозданием (Арончик полночи не спал, высокую температуру удалось сбить, но заснуть Борис и Наташа смогли только под утро) и готовился получить от начальства заслуженный нагоняй. Вопрос застал Берковича врасплох.

— Э-э… — протянул он, собираясь с мыслями. — Конечно. Правда, книги я читаю по-русски, извините. На иврите все же трудновато. Зато из газет предпочитаю “Едиот“…

— Так это хорошо, что ты читаешь русские книги! — воскликнул Хутиэли и добавил, глядя на удивленное лицо Берковича: — Я имею в виду — хорошо в данных обстоятельствах.

— Что-то произошло? — спросил старший инспектор.

— Вчера вечером был найден мертвым в своей квартире некто Шломо Борохов. Убит ударом по голове. Орудие преступления — гантель, ее нашли рядом с телом. Убитого обнаружил сосед Борохова — возвращался домой и увидел приоткрытую дверь. Это показалось странным, сосед вошел и…

— Кто ездил на происшествие? — спросил Беркович.

— Инспектор Соломон с оперативной группой и твой приятель Хан от судмедэкспертизы.

— Значит, все расследовано на высшем уровне, — сказал Беркович. — Они вышли на убийцу?

— Какой ты быстрый, — буркнул Хутиэли. — Улик практически нет — кроме гантели. Отпечатки пальцев стерты даже на дверной ручке. Никаких недопитых чашек — посуда аккуратно вымыта и стоит в шкафу на кухне… Хозяин наверняка знал убийцу — и не боялся. Итак, следов нет. А мотив… Речь, по-видимому, идет о японской миниатюре. Как это называется? Да, нецкэ. Сделана из нефрита. Изображает сидящего на корточках человека, а если повернуть, получается стоящий на двух лапах медведь. Там еще вделаны сапфир и два бриллианта, представляешь? Для японского искусства нецкэ это, как мне сказали, совсем не свойственно, но, тем не мене, статуэтка действительно японская, более того, сделали ее в позапрошлом веке…

— Вы хорошо изучили искусство нецкэ, — улыбнулся Беркович.

— Позвонил в Хайфский “Тикотин” — это музей японского искусства, если ты не знаешь…

— Знаю, — кивнул Беркович, — бывал там пару раз.

— Так вот, нецкэ Борохова, как они сказали, есть в каком-то каталоге и оценивается в сто двадцать тысяч долларов. В квартире статуэтки нет.

— Борохов богатый человек?

— Нет. Репатриировался он два года назад, в Москве продал квартиру и почти всю японскую коллекцию, доставшуюся от отца. Когда приехал в Израиль, у него хватило денег, чтобы купить двухкомнатную квартиру в Тель-Авиве и оборудовать ее — поставить решетки, сигнализацию…

— На это ушло наверняка больше денег, чем стоит нецкэ, — заметил Беркович.

— Да, если говорить о рыночной цене. По сути же нецкэ бесценна, потому что другой такой, как мне сказали, нет… Кстати, Борохова дважды пытались ограбить, оба раза грабители не нашли того, что искали, а сигнализация сработала, и им пришлось сматываться, так никого и не поймали. Борохов никому свое сокровище не показывал — только фотографии.

— Значит, — задумчиво произнес Беркович, — все произошло так. К Борохову пришел гость, который имел отношение к искусству Японии. И хозяин настолько ему доверял, что достал из тайника фигурку…

— Вот именно, — нетерпеливо сказал Хутиэли. — Проблема в том, что никто из соседей не видел, кто вчера приходил к Борохову. Друзей или даже хороших знакомых у него нет. Живет один. Единственное хобби — кулинарные книги. Полная квартира кулинарных книг — но все по-русски. А по-русски, кроме тебя, никто не понимает. Я мог бы послать Бухмана, но ты знаешь, он в отпуске… Может, у Борохова в гостях был книголюб, такой же собиратель рецептов?

— Давайте начистоту, — решительно сказал Беркович. — Вы наверняка уже выяснили, кто из тель-авивских русскоязычных книголюбов был знаком с Бороховым.

— Естественно. Никто. С членами Клуба книголюбов он знакомства не водил. И в гости никого не звал. Люди, конечно, недовольны — многих я будил в час ночи, чтобы спросить… И Рахель Зусман из “Тикотина“ тоже… Но картина именно такова.

— Значит, вы всю ночь провели на ногах? — сочувственно спросил Беркович.

— По мне не видно?

— А по мне? — улыбнулся Беркович. — Я тоже полночи не спал, но по другой причине.

— Знаю, Арончик болеет, — сочувственно сказал Хутиэли. — Вирус? Странная болезнь, мой старший, Эдан, зимой подхватил — два дня высокая температура, ничего не помогает, а потом вдруг температура падает, и будто ничего не было… Вирус! Может болезнь так называться?

— Где жил этот Борохов? — вздохнул Беркович.

* * *

В квартире было две комнаты — салон и спальня. Порядок, типичный для холостяцкого жилья. Две стены заняты книжными полками. Беркович подошел и провел руками по корешкам. “А ведь Борохов действительно знал толк в книгах”, - подумал старший инспектор. И пристрастие его было очевидно — он покупал, в основном, кулинарные книги. Видно, что не просто покупал, но читал и перечитывал. Интересно — готовил хоть что-нибудь по этим рецептам? Если судить по холодильнику (полуфабрикаты, сыры, копчености) — нет, не готовил. Но изучал внимательно. Странный народ — коллекционеры. Покупал, ставил на полку, изучал, но ничего не готовил и книги никому не давал. Может, Борохов обладал богатым воображением, и ему достаточно было прочитать рецепт, чтобы ощутить вкус приготовленного продукта? Примерно так же, как музыканту, наверно, достаточно пробежать глазами клавир, чтобы услышать музыку…

Марион Грилльпарцер, странная фамилия, “Блюда баварской кухни“, перевод с немецкого. Дорогая книга, наверно, — столько цветных иллюстраций… Майк Рой — это с английского. Написано, что Рой — известнейший в Штатах кулинар. “Вот что значит — не быть гурманом, — подумал Беркович. — Известнейший кулинар, а я о нем даже не слышал“,

Харольд Фицек, тоже неизвестная фамилия. Мартина Киттлер, Михаэль Хамм, Фридрих Больманн. Всё немцы.

Вот и полка с русскими книгами. Ого, толстенное издание “Книги о вкусной и здоровой пище“! Беркович вспомнил — такая книга лежала на кухонном столе у бабушки, страницы были потертыми, некоторые выпали. И портрет Сталина на первой странице. Лучший, понимаешь ли, друг кулинаров.

Беркович провел пальцем по корешкам. Знакомая фамилия — Похлебкин. Имя, правда, западное — Вильям. Иван, наверно. О Похлебкине и его кулинарных книгах Беркович, по крайней мере, слышал — только от кого? Наташа, наверно, упоминала. А может, даже дома есть его книга? Наташа пользовалась какими-то кулинарными рецептами. Может, именно рецептами Похлебкина?

Эдуард Алкин, Сталик Ханкишиев, Борис Бурда. Бурду Беркович знал, конечно. Передачи “Что? Где? Когда?” старший инспектор любил, но в последнее время почему-то не получалось их смотреть — то дежурства, то гости, то еще что… А когда-то Беркович не пропускал ни одной игры и прекрасно помнил, как Бурда получил свою хрустальную сову, как бережно держал в руках…

Замечательная коллекция кулинарных книг. Кому она теперь достанется?

Книжный магазин на Алленби оказался не таким уж большим, если говорить о площади помещения. Молодая женщина по имени Марина, сидевшая у кассы, с готовностью отвечала на вопросы — ей было любопытно, и, к тому же, она в первый раз имела дело с полицейским, вежливо говорившим по-русски.

Беркович показал фотографию Борохова, и Марине не понадобилось много времени на раздумья.

— Конечно, знаю, — сказала она. — Приходит довольно часто, покупает только кулинарные книги. Особенно любит Алкина.

— Алкина? — поднял брови Беркович. — Простите, я не большой знаток кулинарии…

Он вспомнил: несколько книг Алкина стояли у Борохова на полке.

— О, Алкин — замечательный кулинар, — оживилась Марина. — Такие у него рецепты! Я сама, бывает, по его книгам готовлю. Не часто, правда — кухня у него очень специфическая. Но если надо принять гостей… Кстати, Алкин сейчас в Израиле — в гости к знакомым приехал. В “Переплете” у него прошли две встречи с читателями, сегодня третья.

– “Переплет”? Это недалеко отсюда?

— Да, в сторону улицы Кинг Джордж. Хотите, я позвоню Свете, она точно скажет, когда начало?

— Не нужно, — покачал головой Беркович. — Я сам с ней поговорю.

Но Марина, естественно, предупредила продавщицу из “Переплета” о визите странного полицейского, и когда Беркович переступил порог магазина, на него обрушилась лавина слов и восклицаний, которую он с трудом укротил. Минут через пятнадцать он знал, что Борохов был завсегдатаем, покупал только кулинарные книги. Знаком ли с другими любителями кулинарных рецептов? Нет, никакого интереса не проявлял. Но вчера вечером приходил на встречу с Алкиным. Это была уже вторая встреча — первая состоялась два дня назад, на ней Борохов не присутствовал.

Круг подозреваемых можно было сузить — скорее всего (даже наверняка!), Борохов именно на вчерашней встрече либо разговорился с кем-то из любителей, либо встретил старого знакомого, которого знал еще по Москве — там ведь он тоже покупал кулинарные книги и мог быть знаком с такими же, как он, любителями если не поесть, то хотя бы прочитать о том, как можно получать от еды истинное наслаждение. Второй вариант более перспективен — не стал бы Борохов звать к себе мало знакомого человека, да еще и показывать нецкэ.

— Сколько человек было вчера на встрече? — спросил Беркович.

— Пятнадцать, — сказала Света. — Включая этого вашего Борохова. А что, с ним что-то случилось?

Беркович проигнорировал вопрос и задал свой:

— Кого из них вы знаете?

— Многих, это все постоянные покупатели. Кстати, если вы придете к шести, то наверняка застанете… Сегодня третья встреча — первые две всех так увлекли, что Алкина попросили прийти еще, и он согласился.

— Вот как? — оживился Беркович. — В шесть? Непременно буду!

Это действительно была большая удача — увидеть в сборе всех, кто был вчера. И если кто-то из любителей не придет… Это, конечно, даже не аргумент, но все же зацепка.

* * *

В шесть Беркович вошел в магазин — он сменил форму на цивильную одежду и ничем не отличался от прочих любителей поесть, молодых и веселых, ожидавших российского кумира.

— Все из вчерашних в сборе? — тихо поинтересовался Беркович, пересчитав присутствовавших — их было восемнадцать, даже больше, чем ему бы хотелось.

— Ну… Борохова нет. Зато новых несколько, я их не знаю.

Беркович присел в сторонке, разглядывая аудиторию. Кто из них пошел вчера с Бороховым домой? О чем они говорили?

Время шло, кулинар не появлялся, и в магазине нарастал шум.

— Может, вы позвоните ему и узнаете, в чем дело? — наклонился Беркович к Светлане.

Она смутилась:

— Но у меня нет его координат…

— Вот как? — удивился Беркович. — Как же вы с ним связывались — к примеру, относительно сегодняшнего вечера?

— Он сам приходил… Гулял по Тель-Авиву и заходил в магазин. О сегодняшнем вечере договорились после второй встречи.

— Послушайте, — напряженно сказал Беркович. — А вы вообще уверены, что этот человек — Алкин?

Глаза Светланы расширились.

— Он паспорт показал!

— По вашей просьбе?

— Ну да. Он появился дней десять назад, сказал, что его фамилия Алкин, он кулинар, автор вот этих книг, в Израиле в гостях… Я попросила… Я ведь тоже не из доверчивых. У него был российский паспорт на имя Алкина Эдуарда Леонидовича.

— Да вы что? — встрял в разговор один из любителей, прислушивавшийся к словам Светланы. — Вы что, в натуре, Алкина не видели? Да вон в книге фотка!

Беркович взял в руки пухлый том, на обложке которого красовалась фотография автора — маленькая, паспортного формата, но довольно четкая: круглое лицо, лысоват, темные усы…

— Похож, — сказала Светлана. — И книги подписывал…

— А что вы на это скажете? — Беркович показал продавщице страницу с выходными данными книги. Тираж, формат, номер заказа, фамилии автора и редактора…

— Алкин Эдуард… Сергеевич, — прочитала Светлана. — Но… как же это?

Около них собрались все, кто присутствовал в магазине. Берковичу с трудом удалось восстановить тишину, и он быстро выяснил, что никто из любителей рецептов Алкина прежде не видел кумира в лицо. А фотография действительно похожа. И творчество свое он, ясное дело, знал, хотя кое-чего и не помнил, но это естественно, разве нет?

— Кто-нибудь видел, куда пошел вчера Алкин после встречи? — спросил Беркович.

— Он с этим пошел… с высоким таким, сутулым, он еще немого из себя корчит, — сказал молодой парень, пришедший с девушкой.

— С Бороховым, — ответила Светлана на немой вопрос Берковича.

— Как же вы не спросили у него телефона? — с досадой сказал старший инспектор.

Проблема упростилась — но ненамного. Где искать Алкина Эдуарда Леонидовича? Может, он действительно приехал в гости из России и в компьютерах МВД не значится?

Распрощавшись с любителями кулинарных рецептов, Беркович направился в управление. Было поздно делать детальный запрос, а ждать утра не хотелось, и старший инспектор решил испытать удачу: связался с полицейским участком в аэропорту Бен-Гуриона. Дежурил Ави Шайн, которого Беркович знал по прошлогодним курсам повышения квалификации.

— Попробую, — сказал Шайн, выслушав вопрос коллеги. — Перезвоню через десять минут.

Он перезвонил через полчаса и сказал торжествующе:

— Нашел я его для тебя! Алкин Эдуард, да, имя отца Леонид, гражданин Израиля, вылетел в Москву рейсом Эль-Аль сегодня утром, в семь двадцать.

— Ч-черт! — не удержался Беркович.

* * *

— Придется теперь связываться с российским уголовным розыском, — с досадой говорил он комиссару Хутиэли на следующее утро после второй уже подряд бессонной ночи (Арончик опять плохо спал, хотя температура немного упала). — В компьютере аэропорта нашелся его адрес — Тель-Авивский, конечно, а не Московский. Я там побывал. У него есть сожительница, но она не в курсе. Или ловко врет. Она подтверждает: позавчера Алкин вернулся поздно, где был — не сказал, собрал вещи и уехал. Предупредил, что будет какое-то время отсутствовать. Но, похоже, удрал насовсем…

— Она знала, что он кулинар… ну, то есть, прикидывался кулинаром?

— Утверждает, что не знала. Я думаю, события развивались таким образом. Алкин услышал, что у Борохова есть ценный предмет искусства — об этом многие говорили. Какое-то время он, должно быть, следил за Бороховым, выяснял его знакомства, привычки… Возможно, что грабеж так и не удался бы, но помогла случайность. Совпадение имени и фамилии с именем и фамилией одного из авторов кулинарных книг. Внешность он себе, кстати, чуть подправил — сбрил волосы на лбу, чтобы изобразить лысину, отрастил усы… Паспорт у него российский сохранился. А потом Алкин пришел в магазин и представился… Мог Борохов не клюнуть на приманку? Никого бы он к себе домой не привел, конечно, но самого Алкина! Позвал, а в ходе разговора тот, видимо, что-то загнул о культуре нецкэ. И Борохов не удержался — достал и показал. Тут Алкин его и…

— Предположения… — буркнул Хутиэли.

— Естественно. Но я уверен, что все так и было.

— Уверенность к делу не пришьешь, Борис… Ты прав: без российских коллег не обойтись.

— Только, Бога ради, не посылайте меня в командировку! — взмолился Беркович. — Сейчас это просто невозможно!

— Да-да, — сказал Хутиэли. — У Арончика вирус, Наташа без тебя, как без рук. Хорошо. Дело официально ведет инспектор Соломон — если будет нужно, пошлю его.

— Он же ни слова по-русски…

— Почему? “Хорошо”, “спасибо” — вполне достаточно. Отправляйся домой, Борис, ты ведь сейчас упадешь и заснешь на полу.

— Хорошо, — сказал Беркович. — Спасибо.

ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ

— Я никогда не верил этим шарлатанам, — сказал Хутиэли, войдя в кабинет своего коллеги Берковича, чтобы пожелать ему доброго утра и счастливого праздника, поскольку приближалась Ханука, в Управлении царила праздничная атмосфера, и даже вечно недовольные патрульные выезжали на дежурство, распевая песни или рассказывая напарникам анекдоты.

— Я тоже, — механически отозвался Беркович, перебирая скопившиеся на столе бумаги. Потом спросил, подняв голову:

— Шарлатаны? О каких шарлатанах вы говорите?

— Ты не в курсе? — удивился Хутиэли. — С утра об этом рассуждают все, даже уборщицы, которые плохо знают иврит и не поняли в произошедшем ни слова.

— Не в курсе чего? — нетерпеливо спросил Беркович. — Я два дня не был на работе и еще ни с кем не разговаривал, да и вообще, вы же знаете, я не очень люблю чесать языком.

— Вот потому-то, — назидательно произнес Хутиэли, — я и пришел к тебе — мне известен твой характер, а майор воображает, что ты узнаешь о деле Ханы Бирман, пройдя один раз по коридору, так что ему не придется рассказывать, как все было на самом деле.

— А как же все было на самом деле? — заинтересованно спросил Беркович, оставив в покое бумаги.

— Рассказываю, — кивнул Хутиэли. — Шарлатаны, о которых я говорю, — это гадатели всякого рода, которых у нас развелось больше, чем адвокатов. Гадают по картам, звездам, ушам, ногам и, конечно, по кофейной гуще. Все это чепуха, но находятся дураки, которые верят, так что без денег эти господа не сидят. В отличие от пенсионеров, которые из-за забастовки… Ладно, — оборвал себя Хутиэли, — это уже другая тема.

— На улице Ахимеир, дом семнадцать, — продолжал он, — живет и принимает посетителей гадательница по кофейной гуще Тереза Гидельман, репатриантка из Аргентины, в стране четыре с половиной года. Вчера вскоре после полудня к ней на прием пришла Хана Бирман, жена квартирного маклера. Пришла не одна — с другом. Хотела, как водится, узнать свою судьбу, поскольку, как она откровенно призналась гадалке, у нее есть любовник, тот самый, с кем она явилась на сеанс, но муж, кажется, догадался или даже точно узнал о существовании соперника, а человек он крутой, даже жестокий… В общем, Хана опасалась за себя и хотела знать, что ее ждет в будущем.

— Гадалка, конечно, ее успокоила… — пробормотал Беркович.

— Почему ты так решил? — подозрительно спросил Хутиэли.

— Гадалки всегда всех успокаивают, — пожал плечами Беркович. — Иначе кто бы к ним ходил?

— Не знаю, — раздраженно сказал Хутиэли. — Хане она предсказала, что ее ждут нелегкие времена, и ей нужно опасаться за свою жизнь, потому что на дне чашки она, мол, увидела фигуру человека с ножом. Видимо, любовник Ханы гадалке не понравился.

— Ну-ну, — хмыкнул Беркович. — Бедная Хана! Могу себе представить ее состояние. Вернувшись домой, она, наверно, со страха во всем призналась мужу.

— Ты уже слышал об этой истории? — нахмурился Хутиэли.

— Нет-нет, — поспешно сказал Беркович. — Просто мне показалось разумным именно такое поведение…

— Разумным? — протянул Хутиэли. — Знал бы ты мужа Ханы, то считал бы иначе. Да, Хана ему все рассказала. Правда, не сразу — сразу все-таки не решилась. Но на другое утро после завтрака собралась с духом и поведала о своих похождениях. Муж — его зовут Йоси — устроил скандал. Соседи услышали вопли из квартиры Бирманов и вызвали полицию. Когда приехал сержант Полоцки, все было кончено.

— Вот как? — просиял Беркович. — Супруги помирились?

— Помирились? Как бы не так! Войдя в квартиру, сержант обнаружил на полу в салоне еще теплый труп Ханы, а взбешенный муж стоял над телом жены и повторял, как заведенный, что он сам бы ее убил, но она умерла раньше, чем он успел до нее дотронуться.

— И что? — заинтересованно спросил Беркович. — На теле действительно нет следов насилия?

— Ни малейших, — буркнул Хутиэли.

— Когда вскрытие?

— Уже сделали, — сказал Хутиэли. — Вижу, ты действительно два дня не был на работе…

— Я же говорю! Значит, Хану, как я понимаю, отравили?

Хутиэли встал со стула и наклонился к Берковичу через стол.

— Послушай, Борис, — сказал он, — не нужно смеяться над коллегой. Если ты уже слышал от кого-нибудь…

— Пожалуйста! — Беркович умоляюще поднял руки над головой. — Вы знаете, как я к вам отношусь. Я никогда не позволил бы себе шутить над вами.

— Но ты знал, что Хана отравлена!

— Ничего я не знал, я только догадался.

— Да? Каким образом?

— Элементарно, Ватсон, — пробормотал Беркович. — Муж предполагал, что жена изменяет, но не имел доказательств. Жена сама признается в своем грехе. Через несколько минут ее находят мертвой. Следов насилия нет — муж наверняка не идиот, не стал бы он убивать жену таким образом, чтобы тут же всем стало ясно, кто убийца.

— Почему? Десятки мужей убивают жен…

— И тут же признаются, знаю! Но это дело не такое, верно? Если бы Йоси убил жену, то сидел бы за решеткой, в Управлении никто об этом деле уже бы и не вспоминал, мало ли таких? А если со вчерашнего дня разговоры не утихают, значит…

— Ты прав, как всегда, — сказал Хутиэли, усаживаясь на стул, но продолжая смотреть на коллегу с плохо скрываемым подозрением. — Если ты такой догадливый, то скажи, ради Бога, чем была отравлена Хана!

— Это тоже понятно, — пожал плечами Беркович. — Только что женщина была здорова и говорила с мужем. Потом крики, то есть стресс, женщина падает замертво. Так?

— Так, — кивнул Хутиэли.

— Значит, — задумчиво произнес Беркович, — если речь идет о яде, то он должен быть из тех, что приводят к внезапному спазму сердечной мышцы. Именно такие симптомы — остановка сердца на фоне стрессовой ситуации. Если бы не скандал с мужем, женщина все равно умерла бы, но произошло бы это позже, а насколько позже — зависит от концентрации яда и конкретного состава. Если поговорить с Роном…

— Говорил, — кивнул Хутиэли. — Яд именно такой. Действует в течение суток — может через два часа, может через двадцать, все зависит, как ты верно заметил, от эмоционального состояния жертвы. Это не морфий и не цианид. Поражается сердечная мышца, и тут, если человек волнуется…

— Понятно, — прервал Беркович. — Что и где Хана ела и пила на протяжении последних суток?

— Естественно, я проследил. Утром, незадолго перед смертью, она выпила стакан томатного сока и съела питу с сыром. В желудке Рон именно это и обнаружил. Прошлым вечером она не ужинала, потому что после шести никогда не ела. А на обед съела суп из вермишели и курицу с чипсами. Что она ела перед этим на завтрак — неважно, прошло больше суток, так что яд не мог…

— Понятно, — сказал Беркович. — Обедала и ужинала дома?

— Более того — вдвоем с нелюбимым мужем.

— Который мог подсыпать ей в еду все что угодно, верно? Ведь он уже догадывался об измене жены?

— Догадывался и мог. Но в квартире Бирманов обыск ничего не дал — яда не нашли.

— Если Йоси скормил его жене на обед, то наверняка выбросил остатки, верно?

— Естественно. Если Йоси подсыпал яд утром, то тоже имел время избавиться от остатков. Он — это подтверждают соседи — выходил в магазин купить газеты. Йоси это каждый день делает перед уходом на работу. В общем, никаких улик, хотя ясно, что Йоси — убийца.

— Вы его не арестовали?

— А что я ему могу предъявить?

— Но, кроме него, никто не имел доступа к пище, которую ела Хана!

— Наоборот — кто угодно, кроме него, имел доступ к этой пище!

— Не понял, — нахмурился Беркович. — Вы сами сказали, что они вдвоем обедали и завтракали, никого больше в квартире не было, а яд…

— На обед Хана ела то, что заказала по телефону в кафе, она часто так делала, Йоси до еды не дотрагивался.

— По его словам!

— Естественно. И никаких доказательств, что он лжет. Утром Хана тоже сама приготовила себе завтрак, Йоси на кухню, по его словам, вообще не входил. Явился, когда жена уже позавтракала и помыла посуду.

— По его словам, — повторил Беркович.

— Да, по его словам! А что у нас в противовес его словам? Ничего! Может, он лжет — даже наверняка лжет, — а может, говорит правду.

— Отравили, скорее всего, напитки, — сказал Беркович. — Вряд ли была отравленной курица, верно?

— Вечером Хана пила соки и утром тоже. Она терпеть не могла чай и все такое.

— Значит, в бутылках с соками…

— Черта с два! — взорвался Хутиэли. — Проблема в том, что Хана пила соки только из маленьких бутылочек, выпивала до конца и бутылки выбрасывала.

— Значит, в мусорном ведре…

— Утром, выйдя за газетой, Йоси выбросил мусор, вот и все.

— Черт! — воскликнул Беркович.

— Я говорю то же самое. Мы бы и бак на улице перелопатили, но мусор успели увезти на свалку, так что никаких концов.

— Ну и дельце, — пробормотал Беркович.

— Абсолютно ясное, — добавил Хутиэли. — И в то же время — никаких улик. Единственное, что можно сделать — я уже отдал распоряжение, — проверить в поликлинике и аптеках, покупал ли Йоси Бирман сердечные препараты, и кто ему их выписывал.

— Да… — протянул Беркович. — Ну что же, желаю успеха.

— И все? — развел руками Хутиэли. — Это единственное, что ты можешь посоветовать?

— А что тут еще… Правда, я вот думаю: почему гадалка предрекла Хане несчастье? Может, она что-то знала?

— Эти шарлатаны всегда что-то слышат краем уха, — сказал Хутиэли, — а потом используют в своих предсказаниях. К тому же, Хана сама ей все открыла, так что нужно было быть дурой, чтобы не предсказать крупного скандала!

— Хана впервые была у этой… как ее… Терезы? — неожиданно спросил Беркович.

— Не знаю, — раздраженно ответил Хутиэли. — Какая разница? К гадалкам она ходила и раньше — соседи сказали. Эти шарлатаны кого угодно доведут до беды!

— Ну… — протянул Беркович. — Я немного знаком с подобной публикой. Они, конечно, любят нагнетать, но никогда не доводят до крайней точки — нельзя клиента пугать до потери пульса, он ведь больше не придет, и деньги уплывут. Так что предсказание этой Терезы… Кстати, комиссар, откуда вы о нем узнали, вы ведь с гадалкой не разговаривали?

— От мужа, — хмуро сказал Хутиэли. — Утром, во время признания, Хана сказала ему буквально следующее: “Тереза знает, что ты меня за это убьешь, но я должна признаться, сил больше нет. А если ты меня убьешь, то Тереза будет свидетельницей”.

— Вот как? — удивился Беркович. — Тем больше оснований поговорить с этой дамой. Ведь она, по словам Ханы, должна свидетельствовать против Йоси!

— Послушай, Борис, — рассердился Хутиэли. — Ты-то хоть веди себя разумно! О чем может свидетельствовать гадалка? О том, что видела на дне чашки, как Йоси кладет яд в бокал жены?

— Нет, конечно. Но поговорить с Терезой все равно нужно.

— Поговорю, — пожал плечами Хутиэли. — Непременно поговорю. Давно нужно прижать эту публику. Доводят своих пациентов до критической черты…

— И все? — пробормотал Беркович.

— Что — все? — не понял Хутиэли. — А что еще я могу предъявить гадалке?

— Комиссар, — сказал Беркович, решившись, — не позволите ли мне поехать к Терезе? Это ваше расследование, конечно, и решать вам…

— Поезжай, конечно, если тебе больше делать нечего, — сказал Хутиэли, вставая. — Предупреди ее, кстати, что, если она будет продолжать пугать людей…

— То распугает всех своих клиентов, и ей же будет хуже, — подхватил Беркович.

— Я не то хотел сказать, — поморщился Хутиэли. — Ну да ладно. Адрес найдешь в деле.

Полчаса спустя Беркович входил в тесную квартирку. Впрочем, квартира лишь выглядела тесной из-за огромного количества мебели, выставленной, будто в магазине. Принимала клиентов госпожа Гидельман в маленькой комнатке, отгороженной от кухни гипсолитовой стенкой. Здесь, в отличие от остального помещения, мебели практически не было — круглый стол, два удобных кресла, свечи. На стенах — картины и рисунки эзотерического содержания, создававшие (по мысли хозяйки) атмосферу сгущения потусторонней ауры. Удостоверение старшего инспектора полиции не произвело на гадалку никакого впечатления.

— Могу посвятить вам десять минут, — сказала она, предложив Берковичу сесть в кресло, стоявшее напротив окна. — В половине четвертого ко мне должен прийти клиент, и для моего бизнеса вовсе не нужно, чтобы кто-то видел у меня полицейского. О чем вы хотите меня спросить?

— О Хане Бирман. Она была у вас позавчера, и вы предсказали ей драматическое объяснение с мужем.

— Да, — кивнула гадалка. — Фигура была совершенно отчетлива…

— Но ведь обычно люди вашей профессии не любят предсказывать кошмары, тем более указывать сроки.

— Иногда это необходимо, — деловито сказала Тереза, — когда знаки указывают.

— Значит, знаки указывали?

— Безусловно! — твердо сказала Тереза. — А в чем дело? Судя по тому, что меня посетил полицейский, объяснение Ханы с мужем не принесло им счастья?

— Счастья… — пробормотал Беркович. — Да уж точно. У вас, конечно, не сохранилась чашка, по которой вы гадали Хане?

— Как это — не сохранилась? — удивилась Тереза. — По-вашему, я каждый раз выбрасываю чашку и покупаю другую? Да я бы на одних чашках разорилась!

— Я совсем не это имел в виду! — смутился Беркович. — Я хотел сказать: вы, конечно, вымыли чашку, и сейчас я не могу увидеть, какая именно фигура была на дне?

— А если бы и увидели, — ехидно произнесла Тереза, — то, конечно, смогли бы расшифровать, что эта фигура означает?

— Нет, — согласился Беркович. — Объяснили бы вы, а я бы послушал.

— Чашку я, естественно, сполоснула, — улыбнулась Тереза, — но рисунок я всегда сначала копирую и сохраняю для клиента. Так что, если хотите…

— Нет, рисунок мне ничего не скажет, а вот на чашку я бы хотел посмотреть.

— Но я же вам сказала…

— Ничего. Просто интересно.

Пожав плечами, Тереза вышла на кухню и вернулась с красивой фаянсовой чашечкой изящной формы с золотым ободком.

— Вы моете чашки каким-нибудь моющим средством? — поинтересовался Беркович.

— Что вы! — возмутилась Тереза. — Никакой химии, она разрушает ауру! Чашки, предназначенные для гадания, можно мыть только чистой холодной водой.

— Замечательно! — обрадовался Беркович. — Вы уверены, что это именно та чашка?

— Точно сказать не могу. У меня их шесть.

— Могу я одолжить их у вас часа на два?

— Да вы что, молодой человек? Сейчас ко мне придет клиент!

— А вы погадайте ему в этой чашке, я как раз захватил с собой.

И под изумленным взглядом гадалки старший инспектор достал из своего дипломата кофейную чашечку, которую по дороге купил в дорогом магазине посуды.

— Только не говорите, что у этой чашки нет ауры, — предупредил он. — Иначе я вынужден буду оставить вас вовсе без чашечек, и вам придется гадать в стакане.

— Это произвол, — сказала Тереза, но больше не произнесла ни слова. Беркович аккуратно упаковал шесть чашек в полиэтиленовые пакеты, еще раз пообещал вернуть все в целости и сохранности и вышел от гадалки как раз в ту минуту, когда по лестнице поднимался очередной клиент, в сторону которого старший инспектор даже не взглянул.

В лаборатории его ждал эксперт Рон Хан, которого Беркович с дороги предупредил о своем визите.

— Давай, — сказал Хан, протягивая руку за пакетом, — но предупреждаю — если чашки мыли, то вероятность что-то обнаружить близка к нулю.

— Мыли холодной водой, — сказал Беркович, — так что я надеюсь…

— Надейся, — буркнул Хан. — Приходи часа через три.

Беркович провел эти три часа в праведных трудах — звонил по телефонам, изучал материалы дела Ханы Бирман, задал несколько вопросов Хутиэли и, наконец, под вечер спустился в подвальное помещение, где размещались лаборатории судебно-медицинской экспертизы.

— Вот в этой посуде, — сказал Хан и показал взглядом на чашку, стоявшую на приборном столике. Остальные пять чашек лежали в полиэтиленовых пакетах и, видимо, интереса для расследования не представляли. — Осадок на стенках. Конечно, это молекулярная концентрация, и без нашего нового оборудования я бы тут черта с два что-то обнаружил.

— На твое новое оборудование я и рассчитывал, — улыбнулся Беркович. — Хорошо, что наука и техника идут вперед, верно? Еще год назад…

— Еще год назад, — подхватил Хан, — это было безнадежным делом. Чашки помыли, следы исчезли.

— Итак, это…

— Тебе химическую формулу? Или достаточно описания действия?

— Достаточно описания. Я не химик, я следователь.

— Препарат, парализующий сердечную мышцу. Из довольно распространенных. Действует в течение шести-двадцати часов в зависимости от эмоционального состояния клиента. Если ты имеешь в виду Хану Бирман, то это тот самый препарат — с вероятностью процентов восемьдесят.

— Достаточно, — кивнул Беркович.

— Неужели гадалка отравила свою клиентку? — удивился Хан. — Я понимаю, что так и было, но где логика? Зачем ей это было нужно?

— Ей это не было нужно, — хмыкнул Беркович. — Но, видишь ли, Хана приходила на сеанс не одна, а с тем самым любовником. Это в деле записано, но почему-то никто не обратил внимания.

— Ты хочешь сказать…

— Конечно! Пока женщины пудрили друг другу мозги, этот тип бросил яд в кофейник — он-то сидел на кухне, а женщины вели беседу в маленькой комнате. Потом вошла Тереза, налила кофе из кофейника и вернулась к клиентке.

— А этот тип допил оставшийся кофе?

— За кого ты его принимаешь? Он вылил отравленный напиток и, пока в соседней комнате шел разговор, приготовил другой, это не заняло много времени.

— То есть, Хану отравил любовник, а не муж?

— Естественно. Женщина ему до смерти надоела, а тут еще у нее фобия появилась — желание рассказать мужу обо всем. И эти ее эзотерические наклонности…

— Нормальный еврейский любовник, — сказал Хан, — берет в таких случаях пистолет. Помнишь историю с охранником из университета?

— Так это нормальный любовник. А здесь действовал умный — чувствуешь разницу? И он бы вышел сухим из воды, если бы не твоя новая аппаратура.

— И если бы не твоя идея проверить чашки, — сказал эксперт.

РЕЦЕПТ ОВОЩНОГО САЛАТА

— Наверно, он увидел грабителя, попытался ему помешать, и потому его убили, — сказал комиссар Бергман, когда на утренней летучке в управлении старший инспектор Беркович коротко (подробности ночного происшествия всем уже были известны) изложил “дело об убийстве Коллекционера”.

Коллекционером — именно так, с большой буквы — называли Шая Малаховского, которому убийца не позволил дожить два дня до юбилея: к семидесятилетию был уже заказан банкетный зал в Петах-Тикве и приглашены гости в количестве двухсот пятидесяти человек — не так уж много, если учесть, сколько у Малаховского было родственников, сослуживцев, друзей детства и юности, а также просто знакомых и коллекционеров, с которыми у юбиляра были весьма натянутые отношения, но не настолько все же, чтобы не позвать коллег по хобби на славное, но так и не случившееся празднование.

— Похоже на то, — медленно произнес Беркович, пытаясь самому себе ответить на вопрос: почему версия о банальном ограблении кажется такой ясной, но все же не убедительной? — Похоже, но… Да, Малаховского нашли лежавшим на ковре, да, следы борьбы, да, удар тупым предметом по затылку… Все так, но… — тут мысль, наконец, кристаллизовалась в сознании, и старший инспектор воскликнул: — Но обычным грабителем этот человек быть не мог! Обычный грабитель взял бы всю тетрадь, а не стал бы вырывать из нее один-единственный лист!

— Только что, — назидательно произнес комиссар, подняв на Берковича укоряющий взгляд, — вы сами, Борис, утверждали, что грабитель влез в кабинет Малаховского через открытое окно, предварительно справившись с сигнализацией. Вы сами утверждали, что грабитель забрал статуэтку Будды, которая стоит не меньше двухсот тысяч шекелей. Статуэтка стояла на виду, взять что-то другое грабитель не успел, потому что появился хозяин. А лист из тетради мог вырвать и сам Малаховский. Это ваши слова, верно?

— Мои, — удрученно сказал Беркович. — Но сейчас я подумал, что все могло быть наоборот. Именно вырванный лист был целью грабежа, а статуэтку убийца прихватил, чтобы создать видимость…

— Вы все любите переворачивать с ног на голову, — недовольно сказал Бергман. — Не надо усложнять, старший инспектор! Вы же прекрасно знаете: убийства обычно просты, как апельсин, и чем меньше копаешься в деталях, тем быстрее находишь преступника. Все, господа, закончили! Давайте работать.

— Спорная сентенция, верно? — сказал Берковичу старший инспектор Хутиэли, когда они выходили из кабинета начальника. — Я имею в виду: об апельсине.

Беркович пожал плечами: в управлении все знали, как любит комиссар произносить фразы, смысл которых либо скрыт за семью замками, либо настолько очевиден, что их и произносить не следовало.

— Между нами, — продолжал Хутиэли, — почему ты решил, что грабителю нужен был тот листок? Что в нем такого уж ценного?

— В том-то и дело, что для обычного грабителя — абсолютно ничего! — сказал Беркович. — Тетрадь, в которую Малаховский записывал старинные кулинарные рецепты, лежала на письменном столе. Все, кто приходил к Малаховскому, об этой тетради знали. Но гости были не кулинары, а по большей части — коллекционеры антиквариата. У Малаховского же было два хобби в жизни: антикварные изделия и кулинарные рецепты. Как-то он приобрел в Сотби кулинарную книгу восемнадцатого века за шестнадцать тысяч фунтов.

— Рецепты там наверняка некошерные, — усмехнулся Хутиэли.

— Естественно. Между тем, сам Малаховский соблюдал кашрут. Поэтому он никогда не готовил те блюда, рецепты которых коллекционировал. Но в каждом рецепте — это мне сказала его дочь Олив — было что-то особенное, что-то, чего не было в других рецептах. Если салат оливье, то непременно с какой-то уникальной добавкой, придававшей салату неповторимый вкус. Если куриный суп, то непрепенно из какой-то особенной курицы… Понимаешь?

— Ну и что? — пожал плечами Хутиэли. — Почему ты все-таки решил, что убийце нужен был листок из тетради, а не статуэтка?

— Почему он не взял всю тетрадь? — пробормотал Беркович. — Почему вырвал лист?

— Я пробежал глазами твой отчет, — сказал Хутиэли. — Не скажу, что читал внимательно, но обратил внимание: тетрадь лежала на полу в метре от трупа, лист был вырван с корнем, ты сразу это обнаружил, верно? Если бы именно этот лист был целью грабителя, стал бы он так поступать? Он бы аккуратно вырезал лист, а тетрадь положил на место. Но все было, как ты и описал в отчете: грабитель взял статуэтку, тут вошел Малаховский, произошла драка, убийство, преступник хотел замести следы, отвлечь внимание от статуи, увидел тетрадь, выдрал из нее лист, бросил тетрадь рядом с трупом, чтобы на нее непременно обратили внимание…

— Может быть, — уклончиво сказал Беркович. — Надо подумать. Но ты понимаешь, что от этого зависит поиск преступника? Одно дело — искать случайного грабителя: в Петах-Тикве да и во всем Израиле знали, что Малаховский богатый коллекционер, его пытались ограбить уже шесть раз. И совсем другой расклад, если охотились именно за этим листом — это иная группа подозреваемых, гораздо меньшая.

— Да что это за рецепт такой был, из-за которого нужно было убить человека? — воскликнул Хутиэли.

— Это мне скажет Рон сегодня вечером, — спокойно сказал Беркович.

— Рон? — усомнился Хутиэли. — Я уважаю его, как эксперта, но что он может сказать о листе, которого никогда не видел?

— Все записи в тетради Малаховский делал сам, — объяснил Беркович. — На следующем листе должны остаться выдавленные следы. Конечно, там есть остатки и от записей на предшествовавших страницах, так что работы у Рона достаточно. Но я надеюсь…

— Ну смотри, — вздохнул Хутиэли. — По-моему, ты сильно усложняешь себе жизнь.

— Или облегчаю, — сказал Беркович.

Хутиэли с сомнением покачал головой.

Весь день старший инспектор допрашивал домочадцев покойного, говорил с соседями, друзьями-коллекционерами. Выяснил, что характер у Шая был несносным, что домашних — жену, детей, внуков — он терроризировал своими придирками, а хобби его они ненавидели, потому что дед постоянно приводил в дом незнакомых людей, демонстрировал свои сокровища и нисколько не боялся ограблений, даже сигнализацию поставил такую, что любой ребенок мог справиться с ней в два счета. Но ненавидя занятие деда, домочадцы, однако, помогали ему чем могли — ведь коллекция стоила больших денег, и деньги эти после смерти старика переходили к жене, а от нее к детям.

И еще Беркович выяснил, что золотую статуэтку Будды Малаховский купил на аукционе в Дели, а кулинарные рецепты записывал лично — из старых книг или по устным рассказам. Последний по времени рассказ Ида — дочь Шая — слышала сама: отец привел в дом какого-то иностранца, говорил с ним на неизвестном языке, писал что-то под диктовку, а потом долго спорил, и было это неделю назад, а то, что речь шла именно о кулинарии, было Иде ясно, потому что, когда она вошла в кабинет, отец писал именно в кулинарной тетради и на предложение дочери принести кофе только рукой махнул: не мешай, мол.

— Отец знал много языков? — спросил Беркович.

— Кроме иврита, английский и французский — говорил свободно и писал. Но на очень многих языках мог читать со словарем, как-то пришлось переводить надпись с корейского, представляете? Отец купил словарь — выписал откуда-то из-за границы — и не успокоился, пока не перевел надпись. Правда, ничего интересного не оказалось, какие-то семейные дрязги…

Эксперт Рон Хан позвонил Берковичу, когда рабочий день уже закончился и старший инспектор начал нервничать: уходить домой, не зная результата экспертизы, не хотелось, а ждать слишком долго он не мог — вечером должны были прийти гости, Наташа испекла торт и ждала мужа пораньше, о чем трижды напоминала ему в течение дня.

— Я прочитал этот рецепт, — сказал Хан. — Точнее, увидел в рентгене и переснял. Прочитать не могу — я не полиглот, итальянский не учил.

— Рецепт на итальянском? — удивился Беркович.

— Именно.

“Отец говорил с ним на иностранном языке”, - вспомнил старший инспектор рассказ Иды Малаховской.

— Сейчас я к тебе спущусь, — сказал Беркович и поспешил в лабораторию судебной экспертизы, расположившуюся в цокольном этаже управления полиции.

На экране текст выглядел так, будто скопирован был не с бумажной страницы, а с глиняной вавилонской таблички.

— Действительно, итальянский, — сказал Беркович. — Вот, смотри: “verde” — это зеленый.

— Ты знаешь итальянский? — удивился Хан.

— Нет, конечно, — раздраженно сказал старший инспектор. — Но как-то я читал, что фамилия Верди происходит от слова “verde”, зеленый.

— А Россини от какого слова происходит? — поинтересовался эксперт.

— Не знаю. При чем здесь Россини?

— Смотри. Третья строчка снизу, видишь?

— Действительно! Послушай-ка, это хорошая идея, Рон. Ты можешь сделать мне копию рецепта?

— Конечно. О какой идее ты говоришь?

— Потом, — отмахнулся Беркович. — Надо кое-что проверить.

Домой он вернулся вовремя, Наташа накрывала на стол, Арончик играл в своей комнате, и Беркович сел за телефон.

— Могут звонить Кердманы, — сказала Наташа, — не занимай линию, пожалуйста.

— Я недолго, — пробормотал Беркович и набрал двенадцать цифр международного соединения. Комиссар Гвидо Карпани, с которым старший инспектор познакомился год назад во время расследования дела о таблетках “экстази”, к счастью, оказался на работе — в Милане время отставало из израильского на два часа.

— Ты можешь четко прочитать мне текст? — спросил комиссар, когда Беркович объяснил, что ему нужно. — Читай, а я буду переводить на английский.

Через четверть часа, когда в дверь позвонили, Беркович перечитывал текст рецепта овощного салата, а комиссар Карпани требовал, чтобы коллега обещал приехать в Милан на рождество и непременно побывать в “Скала” на опере Россини, который, как известно, был первым кулинаром своего времени, а не только первым оперным маэстро.

С гостями пришлось вести приятную, но не обязательную светскую беседу (почему-то сворачивавшую на проблемы преступности в Израиле), и лишь ближе к полуночи, когда Кердманы уехали (Инга помогла Наташе помыть посуду, а Леня помог Борису расставить по местам мебель), Беркович сел в кресло и углубился в чтение.

Да, это был рецепт, принадлежавший самому Джоаккино Россини. Наверняка один из сотен рецептов, оставленных великим композитором. Скорее всего, никакой тайны в нем не содержалось: какие тайны, если все рецепты Россини давным-давно опубликованы и прокомментированы?

— Ты решил на досуге приготовить салат? — спросила Наташа, заглянув мужу через плечо.

— Я решил на досуге найти убийцу, — сказал Беркович и отправился в спальню, так и не объяснив жене, что имел в виду.

Приехав на следующее утро в управление, старший инспектор позвонил в аэропорт и сказал, что скоро к ним явится сотрудник из управления полиции с полномочиями посмотреть списки пассажиров, улетевших в Италию за последние двое суток. И если возможно, списки пассажиров, чьи рейсы предстоят сегодня.

К Йоси Шпильману, шеф-повару ресторана при отеле “Парадиз”, Беркович поехал сам. Не так давно старший инспектор спас Шпильмана от ареста, доказав его непричастность к скандальной истории, связанной с борьбой тель-авивских мафиозных кланов, и отношения между кулинаром и полицейским с тех пор были прекрасными.

— Вот, — сказал Беркович, положив перед Шпильманом листок с переводом. Они сидели в кабинете шеф-повара, из кухни доносились аппетитные запахи, и Шпильман успел предложить Берковичу отобедать за счет заведения, от чего старший инспектор успел отказаться. — Это рецепт, предположительно от самого Россини. Что в нем такого, из-за чего можно убить?

— Убить? — Шпильман поднял на Берковича внимательный взгляд. — Вы говорите о Малашевском?

— Вы знаете о том, что случилось?

— А кто не знает? — пожал плечами Шпильман. — Все газеты пишут… Значит, его убили из-за этой писульки?

— Возможно, — уклончиво сказал Беркович. — Я повторю вопрос: есть ли в этом рецепте что-то необычное?

— Конечно, — немедленно отозвался Шпильман. — Видите ли, старший инспектор, я тоже коллекционирую рецепты, не по долгу службы, кстати, а по велению души…

— Знаю, — кивнул Беркович, — потому я к вам и приехал.

— И правильно поступили! Это рецепт Россини, все верно. Овощной салат. Вполне кошерный, кстати, здесь нет ничего мясного. Типичный салат “парве”. Опубликован еще при жизни композитора. Но вот в чем проблема с этим салатом: он очень невкусный!

— Невкусный? — поразился Беркович. — Салат, приготовленный самим Россини?

— Да, его готовили много раз, жуткая гадость, говорят. Спрашивали, кстати, самого композитора, когда он был жив, и получили ответ: “Замечательный салат, господа, просто нужно понять его тайну!”

— Тайна салата? И в чем она заключается?

— Понятия не имею, — признался повар. — Но вот я вижу… Здесь есть фраза, которой нет в книге. Погодите…

Шпильман подошел к стеллажам, занимавшим всю стену в его маленьком кабинете — там стояли кулинарные книги на нескольких языках, среди них Беркович с удивлением увидел знаменитую “Книгу о здоровой пище” сталинского еще издания — огромную, со множеством цветных иллюстраций.

— Вы читаете по-русски? — спросил старший инспектор.

— Очень плохо, — отозвался Шпильман, прохаживаясь вдоль полок. — Если вы имеете в виду этот том, то мне он достался от Миши Бокштейна, мы работали вместе лет тридцать назад, когда Миша приехал в Израиль из Москвы, а я стажировался у Бескина, вы его не знаете, в свое время это был… Ага, вот!

Шпильман снял с полки небольшой, красиво оформленный томик, на обложке которого большими буквами было выведено “Gioacchino Rossini”. Найдя нужную страницу, Шпильман показал рецепт Берковичу. Написано было по-итальянски, но Беркович разглядел отличие: в книжном варианте не хватало небольшого абзаца в конце текста.

— Здесь нет этой фразы, — сказал Беркович. — “Моя шестая соната для струнных — замечательное сопровождение этого вкусного и полезного блюда”.

— Да, — подтвердил Шпильман. — Должно быть, Шай переписал себе в тетрадь текст не из этой книги. Возможно, был какой-то другой вариант. Салат можно, конечно, есть и под звуки сонаты, и под звуки тарантеллы, это, знаете ли, уже не из области кулинарии…

— Вы так думаете? — пробормотал Беркович. — Но если именно этой фразой отличался текст Малаховского, то…

Он не закончил фразу, но догадаться о смысле было нетрудно.

— То не из-за нее ли его убили? — подхватил Шпильман. — Вы действительно так думаете, старший инспектор?

— Не знаю, — уклончиво сказал Беркович. — Вроде бы действительно — соната и салат, ничего общего… С другой стороны, если тайна салата… то, может быть, музыка… Надо подумать.

— Не думаю, чтобы вкус салата зависел от музыки, которую вы слушаете во время еды, — заметил Шпильман. — Во всяком случае, в моей практике…

— Большое спасибо, Йоси, — сказал Беркович, вставая и протягивая повару руку. — Вы мне очень помогли!

— Да? — удивился Шпильман. — Чем же?

Ответа он не дождался.

Старшему инспектору позвонили на мобильный, когда он стоял в пробке на углу улиц Алленби и Кинг Джордж.

— Борис! — прокричал сержант Охайон, посланный в аэропорт для проверки списков. — В “Эль Аль” ничего подозрительного! В “Алиталии” я проверил вчерашние списки…

— Не надо так кричать, — поморщился Беркович. — Я слышу.

— Извини, — сбавил тон сержант, — тут такой шум в зале… Вчерашние списки — пустой номер, тем более, что они уже улетели.

— Списки?

— Пассажиры. А через два часа в Милан летит рейсом “Алиталии” некий Арриго Бенцетти, который работает в ресторане “Ла Скала”, и я подумал…

— Задержи его до моего приезда, хорошо?

— Постараюсь, — неуверенно сказал Охайон. — А по какому поводу?

— Скажи, что старший инспектор хочет поговорить с ним о Шестой струнной сонате Россини.

Пробка рассосалась минут через десять, и Беркович погнал в аэропорт, включив мигалку и сирену, сделав, однако, по дороге важную остановку. В одной из комнат отделения полиции его ждал сержант Охайон, не сводивший взгляда с высокого и тощего итальянца лет тридцати, бурно выражавшего свое возмущение.

— Комиссар! — вскричал Бенцетти, увидев вошедшего в комнату Берковича. — Это произвол! Я буду жаловаться консулу! Что ваш сотрудник себе позволяет?

— Если, — спокойно сказал Беркович, — при обыске — вашем лично и вашего багажа — мы не найдем вырванного из тетради листа с текстом кулинарного рецепта Россини, то вам будут принесены извинения и вас проводят на самолет. А если… Что это с вами?

Похоже, что итальянца перестали держать ноги. Бенцетти рухнул на стул и сказал:

— Я требую консула и адвоката.

— Если вы сами отдадите рецепт, — предложил Беркович, — это будет расценено, как добровольное признание и явка с повинной. Кстати, куда вы дели статуэтку Будды? Она, конечно, не такая дорогая, как рецепт, но тоже стоит немало.

— Да что вам в этом рецепте? — пробормотал Бенцетти. — Бумажка. Не стоило…

— Убивать человека, — закончил фразу старший инспектор.

Бенцетти молчал.

— Значит, — продолжал Беркович, — вы так и не догадались, при чем здесь Шестая соната для струнных?

— Для улучшения пищеварения, — буркнул итальянец.

— Вовсе нет, — улыбнулся Беркович. — Очень невкусный салат, верно? Вы думали, что в рецепте Малаховского другие ингредиенты, а оказалось… Послушайте, я, в отличие от вас, не специалист… Сколько времени обычно варят для салата картошку, цветную капусту и морковь? Ведь именно эти продукты упомянуты в рецепте, верно?

— Эти, — сказал Бенцетти. — Что значит “сколько времени”? До готовности, естественно.

— До готовности, — повторил Беркович. — Вот потому и невкусно.

Итальянец поднял взгляд на полицейского и пожал плечами.

— Между тем, Россини ясно указал: слушайте Шестую струнную сонату! Я заехал в “Тауэр рекордс”, благо это оказалось по пути, и купил диск… Вот, читайте: в сонате три части, первая звучит ровно десять минут, вторая — только две с половиной, последняя — шесть. Вам ничего не приходит в голову?

Бенцетти, похоже, в голову приходили лишь мысли о том, что до родного Милана он доберется еще не скоро.

— Картошку, — назидательно сказал Беркович, — нужно варить десять минут и ни секундой больше. Цветную капусту — ровно две с половиной минуты, и если вам кажется, что это мало, то поверьте Россини, ему виднее. Ну и морковь — шесть минут. Не знаю, много это, по-вашему, или мало, но с точки зрения Россини — в самый раз.

— Мамма миа, — пробормотал Бенцетти.

— Консула я сейчас вызову, — сказал Беркович. — Когда он приедет, мы продолжим допрос.

Вечером, вернувшись домой, старший инспектор протянул жене лист бумаги — Беркович перевел текст на русский и аккуратно переписал в свой блокнот.

— Наташа, сооруди-ка салат по этому рецепту, — сказал он. — Говорят, вкуснятина. Сам Россини был в восторге.

Человек, который не мог умереть

Георгий Бергман сам вызвал «скорую» и все время, пока его везли в приемный покой больницы «Ихилов», вслух размышлял о том, что же он мог съесть, отчего его вдруг прихватило, почему такая боль в желудке, и поскорей бы ему сделали промывание…

Промывание Бергману, конечно, сделали немедленно, но это ничего не изменило в его судьбе: минут через десять после начала процедуры он потерял сознание, и пока врачи переключали аппаратуру, Георгий скончался, испытывая перед смертью сильнейшие боли, о чем свидетельствовало выражение его лица.

В полицию позвонил доктор Альперон, который несколько часов спустя после смерти Бергмана сел писать эпикриз и неожиданно обнаружил, что первоначально поставленный диагноз — острое пищевое отравление — странным образом не подтверждается лабораторными данными.

Доктор не хотел разговаривать с дежурным и требовал к телефону кого-нибудь из "вменяемых следователей", не объясняя, впрочем, что он при этом имел в виду. Подумав, дежурившая в это время на полицейском коммутаторе Дора Губерман соединила Альперона со старшим инспектором Берковичем, в результате чего эта история и получила неожиданное завершение. Попади "дело Бергмана" к иному следователю, преступник, скорее всего, так и не был бы найден, из чего не следует, что в израильской полиции мало толковых людей и лишь один Беркович семи пядей во лбу. Просто в нужное время Беркович вспомнил нечто такое, что мог вспомнить только он, поскольку…

Впрочем, по порядку.

* * *

— Не понял, — сказал Беркович, когда доктор Альперон закончил длинную и невнятную фразу. — Так умер ваш пациент или не умер, в конце-то концов?

— Я же ясно сказал, — раздраженно повторил доктор. — Бергман умер и, возможно, уже похоронен, но от того, от чего он умер, он умереть не мог ни в коем случае. Именно поэтому я думаю, что полиция…

— Давайте сначала, — попросил Беркович. — Я буду задавать вопросы, вы отвечайте коротко «да» или «нет», так мы быстрее разберемся в том, кто и отчего умер.

Через несколько минут старший инспектор уяснил для себя следующее: Георгий Бергман, репатриант из бывшего СССР, 53 лет, поступил в больницу с очевидными признаками острого пищевого отравления. Более того, будучи опытным терапевтом, доктор Альперон по ряду признаков, перечислять которые в телефонном разговоре было бы долго и бессмысленно, определил, что отравился Бергман грибами; разговор с родственниками (конкретно — с матерью и братом) покойного удостоверил правильность вывода врача — Бергман ел на обед грибной соус, который сам же приготовил из "даров леса", им же самим собранных в ближайшем к дому лесочке. Никаких сомнений в причине смерти у врача не возникло, и тело было выдано родственникам для захоронения (полицию, естественно, поставили в известность, прибывший на место сержант Лейбович с мнением врача согласился и против выдачи тела не возражал).

Что произошло потом? В лаборатории произвели анализ материала, извлеченного из желудка Бергмана в то время, когда он еще был жив. Результат: Бергман не мог отравиться грибами, поскольку никаких токсинов в пище обнаружено не было. Бергман вообще не мог ничем отравиться, поскольку пища оказалась настолько качественной, насколько вообще может быть качественной пища в наш насыщенный химикатами век.

Может, он на самом деле умер от сердечной болезни? — на всякий случай спросил Беркович и получил в ответ многозначительное молчание (наверняка в это время доктор Альперон пожимал плечами и поднимал взор к потолку).

— То есть, — резюмировал Беркович, — пациент умер от болезни, от которой умереть не мог в принципе.

— Так я это и сказал с самого начала! — закричал, потеряв терпение, доктор Альперон.

— Буду у вас через двадцать минут, — сказал старший инспектор и положил трубку.

Похороны Бергмана назначены были на три часа, тело уже перевезли на кладбище, родственники подъехали, и, по мнению Берковича, их оказалось раз в пять больше, чем могло быть у ничем не примечательного репатрианта, ни одного дня в Израиле не работавшего по причине острого нежелания трудиться в какой бы то ни было области народного хозяйства. Переходя от группы к группе, вслушиваясь в разговоры и задавая время от времени ничего, казалось бы, не значившие вопросы, Беркович выяснил, что на доисторической Бергман был директором большого металлургического завода, руководил коллективом в две тысячи человек, имел жену и двух сыновей, но один его сын в девяносто шестом погиб в дорожной аварии, второй уехал учиться в Штаты и почему-то прервал с отцом всякие отношения, а жена Лариса уже после переезда Бергманов в Израиль вильнула хвостом, как выразилась одна старая дама, и вернулась назад, в Челябинск, где стала сожительствовать с нынешним директором того самого комбината, начальником которого прежде был ее муж.

Из чего, по мнению Берковича, следовало, что выходила она не за Бергмана, а за директорское кресло, с которым не могла расстаться, ибо любовь зла.

Как бы то ни было, в Израиле Бергман жил неизвестно на какие деньги, поскольку работать не собирался, а от Института национального страхования получал такие крохи, на которые даже кошку прокормить было трудновато. Можно, конечно, получить у судьи санкцию и проверить банковский счет покойного, но для этого требовалось время, а Берковичу не терпелось понять, кто из присутствовавших на похоронах мнимых друзей и родственников свел в могилу несчастного директора, ибо логика подсказывала старшему инспектору, что убийцу, если, конечно, речь действительно шла об убийстве, нужно искать здесь, среди друзей и близких, и нигде более.

Он вспомнил разговор с доктором Альпероном, произошедший всего полчаса назад в его больничном кабинете.

— Я могу, в принципе, задержать похороны, — сказал Беркович, — и получить решение на вскрытие тела в связи с вновь обнаруженными обстоятельствами.

— Вновь обнаруженные обстоятельства, — заметил Альперон, — достаточны для того, чтобы вскрытия не производить. И так все ясно.

— Я покажу заключение лаборатории нашему судмедэксперту, — сказал Беркович. — Но давайте предварительно расставим точки над i. Сердце?

— Здоровое. Кардиограмма снималась все время до самой смерти. Инфаркт и прочие сердечные болезни исключены. Это есть в эпикризе.

— Мозг?

— В норме. Энцефалограмму тоже сделали. Если вы имеете в виду инсульт и другие болезни, связанные с мозговым кровообращением, то можете об этом забыть. В эпикризе…

— Отравление?

— Об этом я уже сказал. Все внешние признаки отравления налицо. Руководствуясь только этими признаками, я и поставил диагноз, причем был в нем совершенно уверен. Но вот лабораторные…

— Да, вижу. Если бы материал для анализа был взят из желудка Бергмана после его смерти, например, при вскрытии…

— Я бы сказал, — подхватил врач, — что токсины за это время могли соединиться с другими ферментами и тогда мы бы действительно могли яд не обнаружить. Но ведь желудок исследовали, когда Бергман был жив!

— И яд, если он существовал, должен был еще действовать, — кивнул Беркович.

Он взял с собой напечатанный на компьютере эпикриз, намереваясь посоветоваться с экспертом Ханом, и поехал на кладбище, где и узнал, что друзей у Бергмана было пол-Израиля, а враги, если и существовали, то остались в Челябинске. Жена, правда… Телеграмму ей, конечно, послали, но прошло слишком мало времени, если она и приедет, то не раньше понедельника. Сын? А что сын? Сказал по телефону, что, мол, жалко папу, но прилететь не может, сессия, он ведь в Гарварде учится, не где-нибудь. Женщины? У кого, у Жоры? Да он и в молодые годы по бабам не очень любил, все дела, дела. Женился, правда, по любви, и двух сыновей настругал, но так человеку положено: вырастить сыновей, построить дом, посадить дерево…

В сторонке стояла крупная женщина средних лет — как сказали Берковичу, домработница Бергмана, одинокая репатриантка, которой он платил из своего кармана (сумма так и осталась неизвестной), чтобы та прибирала в его трехкомнатной квартире, готовила обеды и время от времени приносила с рынка фрукты, которые покойный любил.

Разговорить любого собеседника Беркович умел — даже если рядом происходили похороны и тело опускали в могилу. Анна Моисеевна была рядом с Бергманом, когда ему стало плохо. Что он ел? Грибы. Причем сам их собрал в лесочке, это были хорошие грибы, маслята, в Израиле только маслят в лесу и найдешь, если, конечно, не считать поганок. Сам собрал, сам помыл, сам сварил и затем пожарил. Анна Моисеевна только картошку почистила, а потом и с картофелем Жора сам возился — покойный любил готовить, это вам каждый скажет, кто с ним общался.

Значит, никто, кроме Георгия Марковича, к еде не прикасался? Нет, никто, а почему вас это интересует?

Никого, кроме Бергмана и Анны Моисеевны в квартире, кстати говоря, не было, и потому получалось, что… Да ничего не получалось, поскольку, кто бы ни готовил еду, яда в ней все равно не было.

— Что еще ел Георгий Маркович в тот день, кроме грибов? — спросил Беркович.

— Да что всегда, — пожала плечами Анна Моисеевна. — На завтрак творог, днем перекусил парой бурекасов из пекарни, что в соседнем доме, ну, и конфеты еще доели мы с ним из коробки, хорошие конфеты, шоколадные, он меня всегда угощал…

Никакой зацепки. Творог из магазина, бурекасы из пекарни, конфеты вместе съели…

После похорон, придя в удрученное состояние, Беркович позвонил Хану и пригласил приятеля "ударить по пицце". Взяли еще и пива. Беркович достал из дипломата подписанный доктором Альпероном эпикриз, Хан внимательно изучил документ и сказал:

— Не придерешься. Внешние симптомы не соответствуют внутренним. Противоречие.

— К тому же, и мотива нет, — пожаловался Беркович. — За что?

— Так ведь не убивали же его! — удивился Хан. — При чем здесь мотив?

— А я все-таки думаю, что это убийство, — стоял на своем старший инспектор. — Да, противоречие. Его и нужно разрешить. И если найти мотив… Не дает мне покоя мысль о том, что убийца присутствовал на похоронах, и я даже пожал ему руку.

— Ты собираешься говорить с каждым?

— Не знаю. Но сведения соберу.

Весь следующий день ушел у Берковича на то, чтобы собрать нужные сведения. На кладбище было семнадцать мужчин и три женщины, включая Анну Моисеевну. Одиннадцать мужчин оказались соседями по дому, никаких контактов при жизни с покойным не имели, но в столь скорбный час пожелали проводить Бергмана в последний путь. Две женщины, кстати, были женами соседей Бергмана и знали покойного не лучше, чем их мужья. Среди шести оставшихся мужчин были:

— двое завсегдатаев ресторана «Пикник», где Бергман любил проводить вечера в застольных беседах — типичные израильтяне, ничего не понимавшие по-русски, но, по их словам, знавшие вполне достаточно, чтобы посидеть с хорошим человеком;

— два приятеля Бергмана по шашечным играм на бульваре Ротшильда, оба были новыми репатриантами, один из Белоруссии, другой с Кавказа, о покойном знали только то, что в шашки он играл на уровне второго разряда, дома у Бергмана никогда не бывали, о смерти его узнали на бульваре, а от кого — кто знает, народ говорил, они услышали;

— Хаим Чернецкий, пятый из шестерки, хорошо знал Бергмана по Союзу, когда-то работал на комбинате завцехом, но директора давно не видел, в девяносто восьмом уехал в Израиль, о смерти бывшего начальника узнал по радио — да-да, сообщали по Решет Бет, что репатриант такой-то отравился грибами, вот, мол, к чему приводит неосторожность, тогда-то он и вспомнил фамилию, начал звонить знакомым, узнал адрес…

И наконец, Лев Беринсон, единственный, кто бывал у покойного в гостях, знакомы они были года три, познакомились на вечере в Общинном доме, куда Бергман лишь однажды заглянул, воображая, что встретит там хорошую компанию бывших начальников. Сам Беринсон никогда руководящие посты не занимал, в Израиле работал на популярной должности сторожа, а в Союзе был научным работником — неважно в какой области, он, мол, сам не любил вспоминать.

Не нужно было ввязываться в это расследование, — думал Беркович по дороге домой. Ничего в этом деле нет. Медицинское противоречие? Верить нужно лабораторным анализам, а не внешним симптомам.

Но умер же человек от чего-то, и если не от пищевого отравления, то по какой причине?

— Послушай, Рон, — сказал Беркович, позвонив Хану, тоже ехавшему домой — правда, в противоположную часть Тель-Авива, — я все думаю о противоречии между внешними признаками и внутренним состоянием.

— А! — воскликнул эксперт. — И ты тоже! Я весь день подбирал материалы…

— Давай сверим, пришли ли мы к одинаковым выводам. Как решаются противоречия? Либо в пространстве, либо во времени. С пространством мы ничего поделать не можем — речь идет об одном человеке, а не о двух разных. Значит…

— Значит — время, — подхватил Хан. — В тот момент, когда забирали для анализа пищу из желудка Бергмана, там уже не было токсина. Все впиталось в кровь.

— Анализ крови тоже делали, — напомнил Беркович.

— Это было первое, что предприняли врачи, — согласился Хан. — Как только больного положили под капельницу, взяли кровь. Ничего не обнаружили и больше кровью не занимались, да и не до того было.

— Вот! — воскликнул Беркович. — Токсин начал действовать, когда Бергман съел грибной соус. Когда его привезли в больницу, в крови этой отравы еще не было, а в желудке еще была. Потом, четверть или полчаса спустя, картина радикально изменилась — токсин перекочевал из желудка в кровь…

— Скорее, — предположил Хан, — большая часть распалась на безвредные составляющие, но и меньшей оказалось достаточно…

— Так и было! — воскликнул Беркович.

— Ну и что? — философски заметил Хан. — Это наши предположения. Даже если эксгумировать тело и провести вскрытие, уверен, следов токсина я не найду ни в желудке, ни в крови. В современной токсикологии существует больше десяти препаратов…

— Я понял, не нужно читать мне лекцию, — прервал друга Беркович. — Гиблое дело, верно?

— Абсолютно, — вздохнул Хан.

Весь вечер Беркович был задумчив, и когда Наташа решила рано отправиться спать (ей было скучно смотреть телевизор с молчавшим и погруженным в себя мужем), он тоже поплелся в спальню. Лег, обнял жену и неожиданно спросил:

— Зачем убивать человека, у которого нет врагов?

— Сейчас нет, а вчера, может, были, — пробормотала Наташа.

— Вот и я об этом. Противоречие, верно? Извини, я сейчас.

В гостиную Беркович прошлепал босиком, забыв о тапочках. Позвонил сначала в полицейский архив, вызвав приступ раздражения у дежурного, а потом сел к компьютеру и до трех ночи разбирался с историей приватизации в российской металлургической промышленности.

Утром Беркович уехал из дома, когда Наташа еще спала, зато вечером вернулся рано и в хорошем расположении духа.

— Пойдем к кафе? — предложила Наташа. — Арончик хочет в «Азриэли» — поиграть на детской площадке.

— Непременно, — сказал Беркович. — А по дороге я тебе расскажу о деле, которое сегодня закончил.

Так он и сделал. Арончик скатывался с горки, Борис с Наташей сидели на скамеечке, освещенные заходившим солнцем, и рассказ о трагической смерти Бергмана прозвучал, как не очень страшная сказка о злых разбойниках:

— Когда приватизировали комбинат, Бергман, как многие другие в те годы, заработал много денег, но оставил с носом лучших друзей, которые ему помогали. Когда в середине девяностых начались разборки, Бергман сбежал в Израиль, воображая, что здесь его не достанут. В списке присутствовавших на похоронах был только один человек, который знал Бергмана по прошлой жизни: Хаим Чернецкий.

— Так он же о смерти Бергмана узнал по радио, — напомнила Наташа.

— Узнал по радио, — согласился Беркович. — И дома у Бергмана не бывал никогда. Алиби безупречное. А подарочек бывшему шефу послал по почте. Коробку конфет от бывшего сослуживца Бергман получил за три дня до гибели. Тогда же и попробовал — покойный любил сладкое, это Анна Моисеевна подтвердила. Оставшиеся конфеты доели вместе — Бергман угостил домработницу.

— Конфеты были отравлены? Но ведь женщина не…

— Само по себе вещество безвредно, но из организма довольно долго не выводится. И если в это время съесть обычные, совершенно не ядовитые грибы…

— Я поняла! — воскликнула Наташа. — Я читала о таких ядах. Где же я об этом читала? Совсем недавно… Но откуда Чернецкий знал, что Бергман будет есть грибы?

— Уж это он мог предположить с полным основанием, — пожал плечами Беркович. — Вкусы бывшего начальника были ему хорошо знакомы. Вместе в свое время по грибы ходили. Чернецкий прекрасно понимал, что Бергман и в Израиле останется заядлым грибником. На прошлой неделе прошли первые в этом сезоне дожди, и о том, что в лесах сейчас много грибов, даже в новостях сообщали. Подгадать с посылочкой было не так уж сложно.

— Допустим! Но достать яд, наверно, очень сложно? Это не цианистый калий.

— В России? За деньги? Все что угодно. В девяносто восьмом Чернецкий с семьей репатриировался в Израиль и привез с собой эту отраву. Несколько лет ушло на то, чтобы все разузнать.

— Он сознался? — помолчав, спросила Наташа.

— Ты, как Вышинский, считаешь, что признание — царица доказательств? — с укором спросил Беркович. — Нет, молчит, как рыба. Но доказательства есть. Мы нашли бутылочку с токсином.

— Он ее не выбросил? — поразилась Наташа. — Самую главную улику? Это же глупо!

— Знаешь, во сколько она ему обошлась? Деньги пожалел. К тому же, он не весь яд использовал — даже меньше половины. А если бы сейчас фокус не сработал, и пришлось бы повторить попытку? Нет, Наташа, яд ему был еще нужен. К тому же, Чернецкий был уверен, что никто его не вычислит. Я видел его на похоронах, и знаешь, о чем подумал? Вот человек, который любил покойного.

— Как же ты ошибся, — иронически сказала Наташа.

— Я никогда не ошибаюсь, — самоуверенно заявил Беркович. — Он действительно готов был за начальника в огонь и воду. Пока тот его не обокрал. И тогда любовь…

— Это нам, женщинам, понятно, — заключила Наташа. — От любви до ненависти один шаг.

Часть вторая

СМЕРТЕЛЬНАЯ ДЕКОРАЦИЯ

ПОДЛИННОСТЬ ПОДДЕЛКИ

— Ты слышал, Борис, — сказал Хутиэли, — в какую неприятную историю попал твой друг Хан?

— Краем уха, — отозвался Беркович, не отрывая взгляда от экрана компьютера, где он читал протокол допроса торговцев наркотиками, задержанных вчера неподалеку от рынка Кармель. — Я шел по коридору и слышал, как две девушки из канцелярии перемывали Рону кости. По-моему, они обошлись с его костями слишком сурово, проще было их закопать. А что, собственно, произошло?

— Расскажу, если ты будешь слушать, — ехидно сказал Хутиэли. — Ты так увлекся протоколом, что не смотришь в мою сторону.

— Я слушаю, — сказал Беркович. — Ведь ваша информация предназначена для слуха, верно? А глаза свободны, вот я и использую их по назначению. Одно не мешает другому.

— Ты способен читать один текст и одновременно слушать другой? — заинтересованно спросил Хутиэли.

— Все способны, — отрезал Беркович. — Просто никому не хочется производить над собой усилие.

— Какое усилие? — осведомился Хутиэли. — Я, к примеру, если что-то читаю, то должен сосредоточиться на тексте. Не могу же я одновременно…

— Можете, — сказал старший инспектор. — Хотите, проведем эксперимент?

— Над тобой — пожалуйста, — кивнул Хутиэли. — Читай протокол, а я буду тебе рассказывать. Потом ты мне перескажешь все, что услышишь. Правда, кто докажет, что, слушая меня, ты действительно будешь одновременно читать с экрана?

— У меня же глаза бегают по строчкам, — возмутился Беркович, — и вы это видите.

— Глаза у тебя всегда бегают, — хмыкнул Хутиэли. — То ли от излишней жизненной активности, то ли от нечистой совести.

— Слишком сложные объяснения, — отмахнулся Беркович. — Не проще ли предположить, что я всегда что-нибудь читаю? Так вы будете рассказывать?

— Ты слушаешь?

— Уже пять минут.

— Дело в том, что неделю назад Рон и двое искусствоведов, экспертов по экспрессионизму, были приглашены в Музей современного искусства для проведения экспертизы рисунка, нарисованного самим Клодом Моне. Кстати, — с подозрением осведомился Хутиэли, — ты знаешь, кто это такой?

— Моне? — удивился Беркович. — Слышал. И видел тоже. У Наташи есть несколько альбомов… Скажу честно, я в этом ничего не понимаю, мне больше нравятся Рафаэль, если из итальянцев, а из русских — Левитан.

— Левитан — русский? — в свою очередь удивился Хутиэли. — Странно, чисто еврейская фамилия.

— Русский, — подтвердил Беркович, не став вдаваться в подробности. — Так что этот Моне?

— Видишь ли, в Израиле на прошлой неделе гостил известный французский коллекционер Морис Дорнье. Он привозил в галерею Шенкин десятка два рисунков экспрессионистов. Один из рисунков, нарисованный этим самым Моне, приглянулся работникам Израильского музея. Там какая-то еврейская тематика, я сам не видел, врать не стану. И музей пожелал этот рисунок приобрести. Дорнье назвал цену, поторговались и сошлись на семидесяти тысячах шекелей. Естественно, провели экспертизу, два искусствоведа подтвердили, что рисунок подлинный. Рона пригласили тоже — не как искусствоведа, конечно, но как большого специалиста по почеркам. Ему показали подлинники подписей Моне, он сравнил их с подписью под рисунком и удостоверил идентичность. Короче говоря, все были довольны и сделали то, что обычно делают эксперты в таких случаях — все трое расписались на оборотной стороне рисунка. После чего рисунок занял свое место в экспозиции, где и пребывал благополучно до конца прошлой недели. Ты слушаешь меня?

— Слушаю, конечно, — сказал Беркович, который все это время продолжал читать с экрана достаточно занудный текст протокола. — Хотите, чтобы я повторил все, что вы сказали?

— Хотелось бы, — буркнул Хутиэли.

— Пожалуйста. “Видишь ли, в Израиле на прошлой неделе гостил известный французский коллекционер Морис Дорнье. Он привозил в галерею“…

— Стоп, хватит! Почему ты скрывал свой талант? И сколько текста ты способен воспринять на слух?

— Честно говоря, не очень много, старший инспектор, — признался Беркович. — Хорошо, что вы остановились, я уже начал было сбиваться.

Он оторвал, наконец, взгляд от экрана и потянулся.

— Дурацкий допрос, — сказал он. — Ничего не доказали, наркотик не нашли. Не понимаю, почему нужно было задерживать этого Гольмана…

— Отвлекись от Гольмана, — раздраженно сказал Хутиэли. — Тут речь о семидесяти тысячах шекелей, а не о травке для завсегдатаев рынка!

— А что с этими шекелями? — удивился Беркович. — Музей отказался платить?

— Нет, конечно!

— Тогда в чем проблема? Я так понимаю, что не в подлинности рисунка?

— Именно в ней, — подтвердил Хутиэли.

— Каким образом? Вы же сказали, что рисунок смотрели два эксперта плюс Рон, который на графологии собаку съел.

— Ты будешь слушать или комментировать? — вежливо осведомился Хутиэли.

— Слушаю, — улыбнулся Беркович.

— Итак, — продолжал Хутиэли, — после экспертизы рисунок был возвращен в экспозицию и висел до конца недели. На исходе субботы Дорнье вернулся во Францию вместе со своей коллекцией. А проданный музею рисунок был помещен в сейф хозяина галереи — разумеется, под расписку и со всеми предосторожностями. В воскресенье из музея приехали два сотрудника и охранник, директор-распорядитель галереи лично передал им рисунок. А вчера, в понедельник, разразился скандал.

— Рисунок оказался подделкой?

— Ты верно понял ситуацию, — подтвердил Хутиэли.

— А подписи? Подписи экспертов и Хана тоже подделаны?

— Вот тут-то весь парадокс этой истории. Подписи подлинные! Те же эксперты, которые осматривали рисунок на прошлой неделе, осмотрели его вновь, когда сотрудники привезли этого Моне в музей. Они были шокированы. По их словам, подделка настолько грубая, что не заметить ее мог бы только студент первого курса. И что поразительно — на обратной стороне этой грубой подделки стоят их подписи! Позвали Хана, и он это подтвердил. Он и свою подпись узнал — без всяких сомнений. Получается, что у всех троих было затмение рассудка, когда на прошлой неделе они удостоверяли своими подписями, что подделку рисовал сам Моне!

— Да, — протянул Беркович. — Действительно, конфуз. Представляю, как сейчас Рон рвет на своей голове остатки волос.

— Черт с ними, с волосами! А профессиональная репутация?

— Подменить рисунок…

— О какой подмене ты говоришь? — рассердился Хутиэли. — Только что ты ссылался на замечательную память. Ты что, не помнишь? Я сказал: на одной стороне листа поддельный рисунок, а оборотной — настоящие подписи экспертов и Хана! Настоящие, и от этого факта никуда не уйдешь!

— Во Францию сообщили?

— Что сообщать? Когда Дорнье был здесь, три человека в его присутствии удостоверили подлинность рисунка. Вариантов, как ты понимаешь, всего два. Либо за эти дни кто-то стер рисунок Моне и нарисовал свой, либо у экспертов и Хана было помрачение рассудка. Первое предположение — чушь, а второе — бред.

— Следовательно, — сказал Беркович, — существует третий вариант, который вы не рассматривали.

— Какой? — пожал плечами Хутиэли. — Не вижу третьего варианта. И Хан не видит. Он вторые сутки изучает рисунок так тщательно, как не изучал даже ТАНАХ, когда учился в ешиве.

— И что? — заинтересованно спросил Беркович.

— Ничего. Подпись стоит на обороте подделки.

— Рисунок в музее или у нас в управлении? — спросил Беркович.

— В музее, конечно. И Хан в музее. Если так пойдет дальше, он в этом музее поселится в качестве экспоната, и полиция потеряет выдающегося эксперта.

— Выдающегося, — с сомнением пробормотал Беркович. — Элементарную аферу раскрыть не может.

— Элементарную, говоришь? — возмутился Хутиэли. — И в чем она состоит, в таком случае?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Беркович. — Но то, что все должно быть элементарно, это совершенно очевидно.

— Да? Может, ты и раскроешь эту аферу? — не на шутку разозлился Хутиэли. — А то ты слишком много теоретизируешь.

— Но я не спец по рисункам, — возразил Беркович. — А впрочем… Пожалуй, действительно съезжу в музей.

— К трем будь на месте, — предупредил Хутиэли. — Ты не забыл — совещание у майора?

Хана Беркович нашел в кабинете директора музея. Рон с мрачным видом сидел за журнальным столиком, перед ним лежал небольшой лист бумаги, размером чуть больше тетрадного, заключенный в тонкую пластиковую рамку.

— Я так и думал, — пробормотал Беркович, бросив взгляд на рисунок, изображавший старого еврея в кипе, сидевшего за столиком в парижском кафе.

Хан поднял на приятеля усталый взгляд и спросил невыразительно:

— Что ты думал? Что Рон не должен был так опростоволоситься?

— Нет, — покачал головой Беркович, присаживаясь рядом с экспертом. — Позволишь?

Он взял в руки рамку с рисунком и повертел в руках.

— Открывается довольно сложно, — сказал он. — Здесь на клею, а здесь пазы… Понятно. Скажи, Рон, — обратился он к эксперту, — ты доставал рисунок из рамы, когда проводил экспертизу?

— Нет, — буркнул Хан. — Мы только сняли картонку, которая была наклеена сзади, чтобы посмотреть на оборотную сторону рисунка. На ней мы и расписались.

— Тогда все понятно, — хмыкнул старший инспектор. — Хочешь, объясню, как было дело?

— Да уж, — язвительно произнес эксперт, — сделай милость.

— Все очень просто. В рамке было два листа бумаги, а не один. Верхний — с подлинным рисунком Моне, а под ним — поддельный рисунок. Вы изучили то, что находилось сверху и удостоверились, что рисунок подлинный. А потом расписались на оборотной стороне подделки. После вашего ухода Дорнье спокойно разобрал рамку, вытащил подлинник и собрал рамку заново. Теперь в ней оказался только один лист — поддельный. С вашими подписями.

Некоторое время эксперт, хмурясь, размышлял над словами Берковича, потом начал осторожно отсоединять друг от друга пластиковые края рамки. Он что-то бормотал под нос, Берковичу показалось, что это были слова “боже, какой идиот”, но, возможно, он ошибался.

Вытащив лист бумаги из рамки, Хан принялся внимательно изучать пазы, в которые был вставлен рисунок.

— Да, — сказал он, наконец, — ты прав. Нам такое и в голову не пришло. Почему мы должны были думать, что в рамку вставлены два листа бумаги, а не один? Мы же не проводили экспертизу на плотность материала… Три дурака.

— Ну что ты, — смутился Беркович.

— А ты-то как догадался? — спросил Хан. — Ты ведь сразу сказал: “Я так и думал”.

— Видишь ли, — вздохнул старший инспектор, — как раз сегодня мы с Хутиэли обсуждали похожую проблему… Может ли человек делать два дела сразу? Вот я и подумал: а если в рамке было два рисунка, а не один? Ох, — опомнился Беркович, бросив взгляд на часы, — уже половина третьего, а в три совещание у майора.

— Спасибо, Борис, — поблагодарил эксперт. — За мной должок.

— Ах, — сказал Беркович, выходя из комнаты, — нам ведь еще работать вместе, вот и вернешь.

ЗАВЕЩАНИЕ ХУДОЖНИКА

— Я хотел тебя спросить: как ты относишься к творчеству Эдгара По? — спросил Хутиэли.

— Замечательно, — с сомнением проговорил Беркович, ожидая подвоха.

— Я имею в виду классический рассказ “Украденное письмо”. Помнишь, полицейские искали конверт во всех углах, а он лежал на самом видном месте?

— Помню, конечно, — кивнул Беркович. — Более того, такое со мной постоянно случается. Вчера, к примеру, я полчаса искал пульт управление телевизором, а эта штука, оказывается, все время лежала у меня в кармане.

— Не тот случай, — вздохнул Хутиэли. — В карманах у Гиршмана смотрели, ничего там не было.

— О каком Гиршмане речь? — насторожился Беркович.

— Об Ароне Гиршмане, художнике, который умер два дня назад.

— Я читал, что он скончался от обширного кровоизлияния в мозг. Это что, неверная информация? Его убили?

— Информация точная. Гиршман умер от инсульта в больнице “Ихилов”. Проблема не в самом художнике, а в его завещании. Он ведь был богатым человеком.

— Наверно, — кивнул старший инспектор. — Выставки в престижных галереях, какую-то картину в прошлом году приобрел музей Прадо.

— Вот именно. Мне, честно говоря, все это не нравится. Мазня.

— Моше! — воскликнул Беркович. — Гиршман — известный примитивист!

— Я и говорю — примитив и чепуха, у меня внучка рисует лучше. Впрочем, это неважно. Дело, видишь ли, в том, что у Гиршмана это был второй инсульт. Первый случился год назад, после него у художника дергалась левая половина лица. Он понимал, что второе кровоизлияние может случиться в любой момент, но верить не хотел, думал, что будет жить вечно.

— Все мы так думаем до определенного времени, — вздохнул Беркович.

— Да, но тебе, Борис, пока нечего оставить потомкам. А Гиршман имел на счетах миллиона три. Плюс вилла. Плюс акции. Плюс трое детей, брат, сестра и две бывшие жены — и все со своими правами на наследство. Адвокаты ему сто раз говорили, что нужно составить завещание, а он каждый раз посылал их подальше.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Завещания нет, и теперь наследники перегрызутся между собой.

— Напротив! Буквально за сутки до нового инсульта Гиршман позвонил своему адвокату — это Нахмансон, известная личность, — и сказал, что составил завещание. Договорились, что адвокат приедет на виллу через два дня, чтобы все окончательно оформить. А через сутки — инсульт… Но завещание Гиршман написал — об этом он заявил Нахмансону совершенно определенно. После похорон наследники обыскали виллу с подвала до крыши и не нашли ничего похожего на завещание. Вчера они обратились в полицию, и лучшая группа экспертов повторила обыск, действуя самым тщательным образом. Рон осмотрел даже клочки бумаги в мусорном баке. Ничего!

— И тогда вы вспомнили о рассказе Эдгара По?

— Хан сам о нем вспомнил. Но, видишь ли, экспертиза с тех пор стала чуть более профессиональной. Хан не мог бы упустить из виду такую деталь, как скомканный лист бумаги, лежащий на самом видном месте. Когда он говорит, что завещания на вилле нет, то это значит, что его там нет на самом деле. Между тем, оно там должно быть, поскольку в последние дни своей жизни Гиршман на улицу не выходил.

— К нему мог прийти кто-то, кому он передал бумагу.

— Об этом Хан, естественно, подумал, — кивнул Хутиэли. — На вилле была женщина по имени Гита Мозес, которая убирала в комнатах и готовила Гиршману еду. Она утверждает, что никаких бумаг хозяин ей не передавал, и ни одна живая душа к нему за последние сутки не приходила.

— Интересно, — протянул Беркович. — Классическое противоречие: вещи на вилле нет, и она там есть. Вы хотите, чтобы я нашел то, что не удалось обнаружить бригаде лучших экспертов?

— Я хочу, чтобы ты подумал. Где еще можно спрятать бумагу с относительно коротким текстом?

— Почему — коротким?

— Гиршман сказал по телефону адвокату, что завещание не длинное.

— Понятно, — пробормотал Беркович и надолго задумался.

— Только не говори мне, что на вилле есть тайные сейфы или секретные ниши в стенах, — предупредил Хутиэли. — Все это проверено. Обычный дом, никаких секретов.

Беркович кивнул и сложил руки на груди. Минут через двадцать он тяжело вздохнул и сказал виноватым голосом:

— Нет, ничего в голову не приходит. Если только Гиршман не сжег завещание…

— Проверили, — буркнул Хутиэли. — Пепла не обнаружили.

— Тогда не знаю, — сдался Беркович. — Послушайте, старший инспектор, может, мне съездить на виллу?

— Поезжай, — согласился Хутиэли. — Хотя думаю, что это пустой номер.

Вилла художника Абрама Гиршмана стояла в конце улицы, за которой до берега моря тянулась аллея, засаженная чахлым кустарником. В холле Берковича встретила дородная дама лет пятидесяти, представившаяся сестрой художника Бертой. По-видимому, она считала себя главной претенденткой на наследство, поскольку держала себя с уверенностью хозяйки дома и не отставала от Берковича ни на шаг, пока он медленно, внимательно глядя по сторонам, обходил салон, две спальни, кухню, ванную и другие служебные помещения. Картины Гиршмана, висевшие в салоне и одной из спален, старшего инспектора не вдохновили. Пожалуй, он и сам вслед за Хутиэли сказал бы “мазня”, но, в отличие от коллеги, Беркович понимал, какая работа мысли была вложена в каждый мазок, выглядевший цветовым пятном. Если за подобные картины люди платили тысячи долларов, значит, полотна того стоили.

Вернувшись в салон, Беркович спросил у Берты:

— А где же мастерская? Где ваш брат работал?

— Здесь — никогда, — покачала она головой. — Мастерская у Абрама в Тель-Авиве. Он любил шум улицы, звуки города его вдохновляли.

Беркович присел на край огромного кожаного кресла и задумался. Он не увидел ничего, что могло бы пройти мимо внимания Рона. Какая-то бумага лежала на видном месте на столе у окна, но даже издалека было видно, что это присланный по почте счет.

— Вам нравятся картины брата? — спросил Беркович, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Нет, — отрезала Берта. — Правда, после первого инсульта Абрам стал рисовать лучше. Я хочу сказать — реалистичнее. Он даже мой портрет сделал, очень натурально. Но эти картины — в мастерской. А то, что видите, — старье, работы двадцатилетней давности, Абрам тогда увлекался абстракциями.

— Когда я вступлю в права наследства, — добавила она твердо, — то сниму эти картины и сложу в кладовой. Они меня раздражают.

Берковича они тоже раздражали, хотя он и не мог сам себе объяснить причину. Нормальные абстракции, линии и пятна, что-то они наверняка символизировали в свое время, сейчас вряд ли поймешь, и спросить уже не у кого.

— Скажите, Берта, — сказал Беркович, — а кто отправлял письма, которые писал брат?

— Гита отправляла. Но в последние дни Абрам никому не писал, отправить завещание по почте он не мог, меня полицейские уже об этом спрашивали.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Беркович. Хан был человеком дотошным и наверняка не упустил ни одной возможности.

— Я пойду, извините, — сказал старший инспектор, вставая.

— А зачем вы, собственно, приходили? — настороженно спросила Берта.

— Думал, что-то придет в голову, — пожал плечами Беркович. — Всего хорошего.

По дороге к двери он остановился у одной из картин, в центре которой были три пятна — красное, желтое и синее — а фоном служила мешанина размазанных по холсту цветных полос. По мнению Берковича, это можно было назвать “Сон сумасшедшего”, но на рамке не было названия и проверить догадку не представлялось возможным. Беркович бросил взгляд на подпись художника и вышел за дверь. На улице тоже была мешанина красок — рекламы, зелень, небо, живой, не абстрактный мир.

Подойдя к машине, Беркович вспомнил деталь, которая бросилась ему в глаза в салоне и на которую он не обратил внимания.

— Черт! — сказал старший инспектор и чуть ли не бегом вернулся обратно.

— Простите, — бросил он удивленной Берте и начал переходить от картины к картине. Пройдя по второму кругу, Беркович удовлетворенно улыбнулся и, еще раз попрощавшись с ничего не понимавшей женщиной, покинул виллу.

* * *

— Старые картины, — объяснял он Хутиэли полчаса спустя, — они там висят много лет, примелькались. Никто, естественно, не стал разглядывать подписи. А стоило! Когда я выходил, то бросил взгляд на картину, висевшую у двери. Она была подписана “Арнольд”. Почему Арнольд? Ведь Гиршмана звали Абрамом! Я вернулся и осмотрел все подписи. Во-первых, это свежая краска. Во-вторых, подписи разные, и каждая состоит из одного слова. Но если читать подряд, начав с самой дальней от входной двери картины, получится: “Все деньги и недвижимость оставляю брату своему Арнольду”. Вот так.

— Ловко, — сказал Хутиэли. — Могу себе представить, как станет беситься Берта.

— Но ведь это, с позволения сказать, завещание не имеет юридической силы, — пожал плечами Беркович.

— Почему же? Если эксперт докажет, что подписи сделал собственноручно Абрам Гиршман, то не имеет никакого значения — на бумаге это написано или на холсте. М-да… Я же говорил, что завещание должно находиться на видном месте!

— И вы, как всегда, оказались правы! — воскликнул Беркович.

СМЕРТЬ МАНЕКЕНЩИЦЫ

— Послушай, Боря, — сердито сказала Наташа. — Я уже третий раз прошу тебя купить, наконец, программку, а ты даже не реагируешь.

Беркович перевел взгляд со сцены на жену и сказал кротко:

— Извини. Сейчас куплю.

Он встал и начал пробираться к выходу. Спектакль, на который они с Наташей давно хотели попасть, ему не нравился. Труппа, приехавшая из Москвы, ставила спектакль по книге Брэдбери “Вино из одуванчиков”, и, по мнению Берковича, ничего хуже придумать было невозможно. Романтический герой американского фантаста выглядел развязным пареньком — в Москве конца девяностых ему было место, а вовсе не в Америке тридцатых годов. А Наташе нравилось, да и другие зрители тепло принимали спектакль.

В антракте Наташа вспомнила, что перед началом они не успели купить программку, и теперь Борис кружил по фойе в поисках билетера, у которого сохранился хотя бы один экземпляр. Думал он, однако, не о программке и не о спектакле, а о том, что завтра придется начинать все расследование заново.

Манекенщица Илана Капульски была найдена вчера поздно вечером задушенной в своей квартире. Девушку обнаружила ее подруга Дана Брик. В квартире не было следов борьбы — Илану наверняка задушил кто-то из ее хороших знакомых, которому она позволила себя обнять. Эксперт Хан, выехавший на место преступления вместе с Берковичем, установил, что смерть наступила два-три часа назад.

— Кто, по-вашему, мог это сделать? — спрашивал Беркович заплаканную Дану Брик, и она отвечала одно и то же:

— Никто, кроме Офера. Только Офер, и никто другой.

Офер Мерон, по словам девушки, был подающим надежды актером, выступавшим третий год на подмостках “Габимы”. Как актер Мерон был довольно талантлив, но чрезвычайно не собран, он любил женщин больше, чем профессию, и даже на сцене, похоже, думал больше об очередном свидании, чем о роли, которую играл.

— Илана познакомилась с Офером три месяца назад, и у них начался жуткий роман. Илана не пропускала ни одного спектакля, в котором играл Офер, а Офер посещал все демонстрации одежды, в которых выступала Илана. Он стал собраннее, на это все его знакомые обратили внимание, и в театре тоже. Вы представляете, ему даже поручили одну из ролей в “Мамаше Кураж”! Офер просто стал другим человеком. А Илана…

— Она тоже любила Офера?

— Да, сначала, — вздохнула Дана. — А потом… У нас не было секретов друг от друга. Илана сказала недели три назад: “Он какой-то пресный. Много эмоций, много шума, а внутри холодный и пустой, понимаешь? Замуж я за него не пойду”.

— Офер предлагал вашей подруге выйти за него замуж?

— Вы представляете? Никто бы не подумал, что он способен на такое! Наверное, действительно влюбился по уши.

— Понятно, — кивнул Беркович. — Он сделал Илане предложение, она отказала…

— Именно так и было! Она отказала, и Офер сошел с ума.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Беркович.

— Да просто взбесился! Приходил к Илане каждый вечер, если не было спектакля, бился в истерике, умолял, говорил, что покончит с собой… Ну, вы понимаете, Офер — актер, страсти он умел изображать, даже если не испытывал их на самом деле. Илана была уверена, что уж с собой-то он наверняка не покончит. Когда она отказала ему в очередной раз, Офер ее ударил и сказал, что убьет ее, если она за него не выйдет, — закончила Дана трагическим шепотом. — И вот…

— Может, у вашей подруги были и другие поклонники, готовые на все? — недоверчиво спросил Беркович. — Обычно люди, грозящие убить кого-нибудь, никогда не приводят свои угрозы в исполнение.

— Не было у Иланы никого! — воскликнула Дана.

Отпустив девушку домой — время было уже очень позднее, давно миновала полночь, — Беркович отправился в театр, но здесь был только дежурный, от которого в этот поздний час было мало толку: единственное, что он знал — представление “Мамаши Кураж” прошло вечером как обычно, Мерон должен был играть, но играл ли на самом деле, дежурный сказать не мог.

Пришлось поднять с постели режиссера спектакля Одеда Регева. Тот долго не мог понять по телефону, чего хочет старший инспектор во втором часу ночи, а потом, наконец, вынырнул из болота сна и пробормотал, зевая в трубку:

— Играл, да… В одиннадцать закончили, и Мерон уехал с друзьями в ресторан “Опера”, они там часто сидят до закрытия.

— А когда начался спектакль? — спросил Беркович.

— В половине девятого, как обычно.

— Мерон был занят в первом акте?

— И в первом, и во втором.

— Вы твердо в этом уверены? — спросил Беркович и только после этого понял, что сморозил глупость.

— Послушайте, старший инспектор, — раздраженно произнес режиссер. — Я сегодня не пил, и хотя на дворе второй час ночи, еще вполне соображаю.

— Извините, — вздохнул Беркович. — Я просто хочу быть уверенным в том, что у Мерона есть алиби на время с половины девятого до одиннадцати.

— С восьми до половины двенадцатого, — поправил Регев. — Он ведь должен был прийти раньше, а после спектакля переодеться.

Илана Капульски была убита между восемью и десятью часами, и у Берковича не было оснований сомневаться в оценке времени, сделанной Ханом. Алиби у Мерона оказалось прочным, как сталь.

Беркович нашел, наконец, билетера, у которого сохранился экземпляр программки, и вернулся к Наташе, обозревавшей в бинокль боковые ложи. Взяв у мужа книжечку, Наташа углубилась в ее изучение, но минуту спустя сказала:

— Боря, с тобой сегодня неинтересно смотреть спектакль. Ты думаешь совершенно о другом. Неприятности на службе?

— Если убийство можно назвать неприятностью, то — да.

— Понятно. Нужно работать, а я тебя вытащила в театр. Но ведь мы давно собирались…

— Наташенька, не обращай на меня внимания, — сказал Беркович. — Я пытаюсь понять, каким образом актер Офер Мерон умудрился убить свою подружку Илану Капульски. Весь вечер он был в театре, тому есть тысяча свидетелей.

— Ничего не понимаю, — нахмурилась Наташа. — О чем ты?

Беркович кратко изложил жене события предыдущего вечера и закончил рассказ словами:

— Я согласен с Даной Брик: никто, кроме Мерона, не мог задушить Илану. У нее нет близких родственников, которым она позволила бы себя обнять. И друзей, кроме Мерона…

— Не верю! — воскликнула Наташа. — Чтобы у манекенщицы не было десятка любовников?

— Ты судишь о жизни этих девушек по фильмам? — спросил Беркович. — Илана была нелюдимой. Я весь день сегодня говорил с ее подругами и знаю наверняка: с последним своим другом — не считая Офера, — Илана рассталась год назад. Это был некий Авигдор Миркин, он уехал в Штаты, там сейчас и находится, это проверено. К тому же, он бросил Илану, а не она его. Не было у него оснований для того, чтобы…

— Но ведь призраков не существует, — пожала плечами Наташа. — И если девушку задушили, то кто-то же это сделал!

— Верная мысль, — пробормотал Беркович.

— А следы? — спросила Наташа. — Отпечатки там всякие…

— Ничего, — покачал головой Беркович. — Илана сама впустила гостя, он ни к чему не прикасался…

— Следы пальцев должны быть на шее!

— Нет, — терпеливо сказал Беркович. — Он задушил Илану поясом от ее собственного халата.

— Ну, тогда не знаю, — сдалась Наташа.

Прозвенел третий звонок, погас свет, но Беркович не очень понимал, что происходит на сцене. Бегали какие-то полуголые типы, которые не могли иметь к повести Брэдбери никакого отношения, а главный герой стоял на авансцене и изрекал что-то глухим голосом.

Актер отошел на задний план, а вперед выступил его антипод, показавшийся Берковичу таким же невыразительным. Он понимал, конечно, что дело не в актерах, а в его собственном состоянии, далеком сейчас от переживаний персонажей американского фантаста. Когда зажегся свет и отзвучали аплодисменты, Беркович сказал Наташе:

— Я провожу тебя и съезжу по делам. Ненадолго, надеюсь.

— Боря, — сказала Наташа, — я доберусь сама. Ты же места себе не находишь, поезжай.

— Ты самая лучшая жена на свете! — воскликнул старший инспектор.

Через четверть часа он поставил машину на стоянке около “Габимы” и направился за кулисы. Регева Беркович нашел в его кабинете — режиссер уже собирался уходить, спектакль должен был вот-вот закончиться.

— Скажите, — спросил старший Беркович, — откуда вы обычно смотрите спектакль?

— Из-за кулис, — пожал плечами режиссер. — Я слежу за действиями своих помощников, они вечно что-то путают.

— А у Мерона есть среди актеров закадычные друзья? Такие, кому он полностью доверяет?

— Мысль ваша скачет, как резвый жеребец, — сказал Регев. — Какая связь между тем, откуда я смотрю…

— Ответьте, пожалуйста, — нетерпеливо попросил Беркович.

— Есть. Эхуд Лемков.

— Он вчера играл?

— Нет. Я не даю Лемкову ролей в своих спектаклях. Он бездарен.

— Ясно… А Мерон, значит, талантлив?

— Безусловно. Правда, он человек настроения, играет очень неровно. То на мировом уровне, то — будто в телешоу.

— Вот как? А вчера он играл хорошо?

— Плохо. Зато сегодня он в ударе. Вы поздно пришли, получили бы удовольствие.

Беркович распрощался с режиссером и отправился искать некоего Эхуда Лемкова, бездарного актера, друга Мерона. Это оказалось несложно, Лемков сидел в гримерной друга и читал “Маарив”.

— Вы отлично справились вчера с ролью! — воскликнул старший инспектор, представившись.

— Я? — удивленно сказал Лемков. — Вчера я не играл, с чего вы взяли?

— Да? А где вы были?

— Н-не помню… — растерялся актер. — После одиннадцати — в ресторане.

— А до этого играли в “Мамаше Кураж” вместо Мерона, верно? У вас похожие фигуры, а в гриме, да еще с далекого расстояния… Вас даже режиссер принял за Мерона.

— Послушайте, — заволновался Лемков. — Это глупости!

— Да? Давайте продолжим разговор после того, как вы по минутам отчитаетесь в том, где провели вчерашний вечер. Между прочим, вас могли узнать актеры, с которыми вы находились на сцене. И еще. Волосы у вас светлее, чем у Мерона. Конечно, в спектакле вы надевали парик, как и он. Но на одежде волосы должны были остаться, это легко проверяется экспертизой. Что скажете?

Лемков побледнел и отшатнулся от Берковича.

— Он попросил вас потихоньку его заменить, — продолжал старший инспектор, — и вы это сделали. Вполне возможно, что Мерон отсутствовал не весь спектакль, а только одно действие — этого времени было достаточно. Кстати, если вы будете отпираться, то за соучастие в убийстве ваш срок окажется больше.

— К черту! — воскликнул Лемков. — Я ему говорил, что фокус не пройдет! Но он уверял, кто никто не догадается.

— А вам так хотелось сыграть в “Мамаше Кураж” хотя бы один акт! — понимающе заключил Беркович.

УБИЙСТВО АККОРДЕОНИСТА

В небольшой комнате стояли продавленный диван, столик и пластмассовая табуретка. Тело убитого лежало на диване, из-под головы натекла небольшая лужица крови. Эксперт — сегодня дежурил молодой, но очень добросовестный Вадим Певзнер — складывал свои приспособления, а полицейский фотограф возился с аппаратурой.

— Удар по затылку острым предметом, — сообщил эксперт. — Что-то вроде отвертки. Смерть наступила практически мгновенно.

— Когда это произошло? — спросил Беркович.

— Видите ли, в комнате натоплено, это ухудшает возможности для…

— Знаю, — прервал Беркович, — но приблизительно?

— Не ранее трех часов назад, скорее что-то около часа. Собственно, измерения температуры тела ни к чему: его же убили после представления, а минут через пять тело обнаружили, так что и без экспертизы все ясно.

— Да, — согласился Беркович, — вот только убийца испарился, будто призрак.

— Мы с ним, — Певзнер кивнул на труп, — вам еще нужны? Если нет, я заберу тело на экспертизу.

— Хорошо, — кивнул Беркович и присел к столику. Дожидаясь, пока унесут убитого, старший инспектор приводил в порядок мысли и первые впечатления.

Дмитрий Маргулин, сорока трех лет, репатриировался с женой и сыном в девяносто втором из Донецка. Два года спустя ушел из семьи и с тех пор жил один. По профессии полиграфист, но работы по специальности не нашел и работал сторожем. Иногда подрабатывал тем, что играл на аккордеоне — это было давнее увлечение, в свое время Маргулин окончил музыкальную школу, дальше учиться не стал, но играть любил, особенно когда платили — на свадьбах, вечеринках, детских утренниках.

Особенно много заказов было на новый год — не еврейский, конечно, а, как говорили в Израиле, календарный. Нынешний не составил исключения. В “Русском клубе” давали по шесть представлений в день — сначала артисты из Ашдода, их сменили ребята из Хайфы, а потом играла группа из Беэр-Шевы. Маргулин аккомпанировал на аккордеоне клоунам, волшебникам и дрессированным собачкам. Три представления подряд, а потом его сменял Олег Рубин, и так было четыре дня, сегодня — пятый. Для Маргулина — последний.

Отыграв, как и раньше, три представления, Маргулин удалился в предоставленную ему комнатку. Когда уборщица Ира Гаммер вошла, чтобы протереть пол, вопль ее был слышен, кажется, даже на противоположном конце города.

Импрессарио Игорь Будницкий быстро навел порядок, удалил посторонних и вызвал полицию. Во всем, что успели рассказать Берковичу возбужденные Будницкий, Гаммер и Рубин, была, пожалуй, одна только неувязка, но из-за нее дело представлялось необъяснимой загадкой.

Когда тело убитого унесли, Беркович положил на стол блокнот, выглянул в коридор, где толпилось человек двадцать под бдительным наблюдением патрульного полицейского, и сказал:

— Игорь Наумович, войдите, пожалуйста.

Будницкий выглядел совершенно разбитым, и его можно было понять. Зрителям придется вернуть деньги, убытки неизбежны, а кто их компенсирует, не полиция же?

— Давайте повторим для протокола, — сказал Беркович, открыв блокнот и списав из удостоверения личности данные первого свидетеля. — Итак, вы стояли за кулисами…

— Я стоял за кулисами, — забубнил Будницкий. — Представление закончилось, Маргулин ушел со сцены…

— Вы с ним говорили? Может, он кого-нибудь ждал?

— Я с ним не говорил. Собственно, я видел его мельком, я ведь стоял у противоположной кулисы… Через минуту-другую мимо меня прошла Ира с ведром, я ей еще сказал, чтобы она протерла в коридоре, там клоуны пролили воду. Потом подошел Рубин, спросил о чем-то, и тут мы услышали крик…

— Понятно, — сказал Беркович. — Почему вы думаете, что убийца не мог убежать незамеченным?

— Но ведь со сцены единственный выход! И я стоял на дороге. И мимо меня никто не проходил! И на сцене тоже никого не было, артисты разошлись по своим уборным, это на втором этаже, и я бы видел, если бы кто-нибудь из них спустился. Это уже потом набежала толпа…

— Понятно, — повторил Беркович. — Скажите, Игорь Наумович, вы давно знали Маргулина? Были ли у него враги?

— Я о нем мало знаю — как-то он пришел, предложил свои услуги, я его послушал, сказал: если что, позову. Ну и звал время от времени. Сейчас вот тоже.

— Подпишитесь здесь, пожалуйста, — сказал Беркович. — И позовите Ирину Гаммер, если не трудно…

У уборщицы дрожали пальцы, она то и дело всхлипывала и по три раза повторяла одно и то же.

— Никто в комнату не заходил. Никто, ни одна живая душа. Я подтирала пол, и дверь все время была перед моими глазами. Все время я видела эту дверь, все время, пока сама не вошла и…

Она начала было плакать, но взяла себя в руки.

— Но ведь сам Маргулин должен был войти, верно? — сказал Беркович. — Уж этого вы не можете отрицать.

— Я ничего не отрицаю! — испуганно воскликнула женщина. — Я ничего не говорю!

— Вы находились в коридоре с того момента, когда закончилось представление?

— Почти. Ну, может минута прошла или две.

— Значит, в эти две минуты Маргулин вернулся к себе, и кто-то мог войти с ним, а потом и выйти незамеченным?

— Не знаю. Мог. Нет, не мог — ведь у выхода из коридора стоял Игорь Наумович!

Беркович попросил уборщицу расписаться в протоколе и позвал Олега Рубина. Второй аккордеонист был моложе Маргулина, но такой же рослый. Держался он спокойно, но по слегка дергавшемуся веку можно было догадаться, чего это спокойствие ему стоило.

— Вы видели Маргулина, когда пришли на смену? — спросил старший инспектор.

Рубин покачал головой.

— Я вошел из зала на сцену, Димы там уже не было, — глухо проговорил он, подбирая слова, будто забыл их значение. — Положил инструмент и подошел к Будницкому.

— Кто был в коридоре, кроме уборщицы?

— Никого.

— Что вы сделали после того, как услышали крик?

— Ну… как что… Мы с Будницким побежали, дверь была открыта, ну… увидели Диму. Тут навалило столько народа, что…

— Может, вы знаете — были ли у Маргулина враги?

— Понятия не имею, — пожал плечами Рубин. — Знакомы мы давно, лет шесть. Приходилось вместе играть. И сторожить тоже вместе приходилось. Нет, не знаю…

Рубин покачал головой, подписал бланк протокола и вышел. Через час Беркович имел показания еще пяти человек — клоуна, дрессировщицы собачек, злого волшебника и двух гимнастов. Ничего нового он не узнал. Все утверждали, что сразу после представления Маргулин покинул свое место в кулисе, а потом они его не видели, поднялись к себе и спустились, услышав крик. Никто из них не мог быть убийцей, потому что у всех было железное алиби — они вместе ушли со сцены и вместе спустились. Разве что артисты сговорились провести полицию, но эта версия представлялась Берковичу чрезвычайно маловероятной. Правда, если все остальные версии и вовсе окажутся фантастическими — не мог же убийца на самом деле испариться! — то придется вернуться к этой, но удовольствия от подобного варианта развития событий Беркович не испытывал.

— Вы что-то еще хотели мне сказать? — обратился он к дрессировщице Асе Варзагер, когда артистка уже подписала бланк протокола.

— Я? — нахмурилась девушка. — Н-нет…

— Извините, — вздохнул Беркович, — Значит, вы все время думали о чем-то своем.

Ася покачала головой. Берковичу действительно показалось, что дрессировщица видела больше, чем сказала — она все время хмурилась, шевелила губами, что-то ее явно смущало, возможно, какая-то незначительная деталь. Старший инспектор уже имел дело с такими свидетелями. В конце концов они проговариваются, и чаще всего в их сомнениях нет никакого смысла, но ведь бывает и иначе.

— Может, вы все-таки что-то видели и не придали значения? — спросил Беркович.

— Нет, — решительно сказала Ася. — Ничего я не видела.

— Ну, хорошо, — вздохнул Беркович.

Оставшись один, он внимательно перечитал протоколы. Старший инспектор точно знал, что кто-то из тех, кого он сейчас допрашивал, убил Маргулина. Иначе быть не могло, не сваливать же убийство на призрака! И кто-то наверняка сказал нечто, выдал какую-то деталь… Кто?

Беркович попытался восстановить ход событий, начиная с того момента, когда представление закончилось, и Маргулин ушел к себе, а артисты поднялись наверх. В это время Будницкий уже стоял в коридоре, уборщица тащила ведро с водой, а Рубин поднимался на сцену из зала. Кто же из них врал? Уборщица, утверждавшая, что никто к Маргулину не входил? Будницкий, утверждавший, что никто не проходил по коридору? Или все-таки кто-то из артистов? Та же Ася, например, чувствовавшая себя явно не в своей тарелке. Хотела же она — точно хотела! — что-то сказать. Ничего она, понимаешь, не видела. А если…

Беркович выглянул в коридор — Ася Варзагер торопилась к выходу, держа на поводках четырех милых пудельков.

— Ася! — крикнул старший инспектор. — Можно вас на минуту?

Девушка нерешительно вошла, собаки принялись обнюхивать Берковичу ноги.

— Вы сказали, что ничего не видели, — напомнил старший инспектор. — Может, что-то слышали, если я вас правильно понял?

Ася смотрела в пол и о чем-то размышляла.

— Понимаете, — сказала она, — это ведь могло быть и случайно…

— Что именно?

— Когда Дан и Руди прыгали через обруч, Дима обычно играл туш. Все дни, и сегодня тоже. Первые два представления. А на третьем он сыграл польку.

— Ну и что? — не понял Беркович. — Какая разница, что он сыграл?

— Польку обычно в этом месте играл Олег… Но этого ведь не могло быть, верно?

— Вы хотите сказать… — нахмурился Беркович.

Он замолчал, не закончив фразы.

— Давайте мы это зафиксируем, — сказал старший инспектор минуту спустя. — Может, это и не имеет значения, а может…

Домой к Рубину Беркович явился в тот же вечер после того, как навел кое-какие справки и еще раз проанализировал ситуацию.

— Вы это неплохо придумали, — сказал он. — Мотив для того, чтобы расправиться с Маргулиным, у вас был: вы обокрали в прошлом году фабрику, которую охраняли в паре с ним, Маргулин об этом знал и шантажировал вас, верно? Вы пришли сегодня после второго представления, на вас не обратили внимания, да и потом никто не вспомнил, что уже видел вас в тот день. Прошли к Маргулину, убили его, взяли аккордеон и заняли место в кулисе. Там ведь полумрак, со сцены виден только силуэт аккордеониста, все думали, что это Маргулин… А после представления сделали вид, что поднялись на сцену из зала. Там было много людей, никто опять не обратил внимания. Вы подошли к Будницкому и стали ждать, когда обнаружат тело. Алиби действительно безупречное, и мне бы ни за что не догадаться, если бы вы не сделали единственную ошибку.

— Какую? — не удержался от вопроса Рубин.

— Вы сыграли полечку, и собачкам это не понравилось, — объяснил Беркович.

“О, ГАМЛЕТ МОЙ! Я ОТРАВИЛАСЬ!”

Спектакль заканчивался. Лаэрт поднял отравленный клинок и обменялся с Гамлетом первыми ударами. Королева отерла сыну лицо и протянула руку, чтобы выпить из отравленного кубка. Клавдий, как и положено по тексту, попросил жену не пить, но Гертруде очень хотелось. Выпив вина, королева закричала: “Питье! Питье! О, Гамлет мой! Я отравилась!” и упала на руки камеристки, а следом отдал Богу душу Лаэрт, напоровшись на отравленный клинок. Гамлет заколол короля и умер сам, занавес опустился, и зрители долго аплодировали, вызывая артистов.

Спектакль, поставленный силами “русских” любителей, оказался не таким плохим, как ожидалось. В труппе был всего один профессионал — режиссер Игорь Рольников, не желавший смириться с тем, что в театре “Гешер” ему не нашлось места. Собрав единомышленников-энтузиастов, небесталанных, но и не хватавших звезд с неба, он, как это водится, замахнулся на нашего, сами понимаете, Шекспира. Деньги на постановку выделил городской совет Раананы, и труппа третий месяц ездила по стране, давая спектакли в домах культуры.

— Гамлета! — кричали зрители, но актеры на вызовы почему-то не выходили, за закрытым занавесом слышались чьи-то крики. Наконец на авансцене появился взволнованный режиссер и вместо слов благодарности спросил напряженным голосом, нет ли среди зрителей врача.

Бодрый старичок поднялся на сцену, и его подвели к королеве, которая откинулась на спинку трона, закатив глаза.

— Что с ней? — обеспокоенно спросил режиссер Рольников.

— Отравление, — мрачно сообщил врач. — В кубке что, действительно было отравленное вино?

Кубок, из которого пила артистка Таня Динкина, игравшая Гертруду, лежал около трона, жидкость вылилась и уже наполовину впиталась досками сцены.

— Ничего не трогать до приезда полиции! — резко сказал старичок-доктор, вошедший в роль детектива.

Оперативная бригада прибыла минут через десять, и старшему инспектору Берковичу пришлось выслушать немало бессвязных версий, прежде чем он восстановил картину происшествия. Эксперт Хан между тем внимательно осмотрел тело, спрятал в полиэтиленовый пакет злополучный кубок, после чего сообщил Берковичу свое просвещенное мнение:

— Цианистый калий. Яд находился в кубке, доза очень большая, судя по запаху.

Тело унесли, актеры столпились за кулисами в мрачном молчании и боялись смотреть друг на друга — каждому было ясно, что один из них убийца. Для допросов Берковичу предоставили кабинет администратора, и старший инспектор вызвал режиссера Игоря Рольникова.

— Кошмар! — воскликнул тот, переступив порог. — Не представляю! Ужас! Где я возьму другую Гертруду? У нас нет замен! Все пропало!

— Успокойтесь, пожалуйста, — попросил Беркович и протянул Рольникову стакан “колы”. Тот с подозрением посмотрел на стакан, так и не взяв его в руки. — Успокойтесь и ответьте на вопросы. Кто наполнял кубок, из которого пила Динкина?

— Кто… Я сам наливал. У нас нет лишних людей, чтобы… У меня была бутылка “минеральной”, я ее открыл, налил немного в кубок и передал солдату. А он поставил кубок на стол у трона.

— Вы делали так на каждом спектакле?

— Всегда! Могу поклясться, что, пока Таня не выпила, никто к этой проклятой посуде не прикасался!

— Как вы можете быть в этом уверены? — удивился Беркович. — Вы же стояли за кулисами и вряд ли все время смотрели на кубок.

— Представьте себе! Стол был в трех метрах от меня, все время на виду. Никто к нему не подходил и не должен был подходить! Все были заняты. У всех роли.

— А статисты?

— Господи, статисты! — взмахнул руками Рольников. — Откуда такая роскошь? На сцене было семь человек: Гамлет, Лаэрт, Клавдий, Гораций, Гертруда, ее служанка и солдат.

— Кто играл солдата? Ведь именно ему вы передали кубок?

— Яша Молинер. Пенсионер, играть не умеет, может только подать-принести. Но энтузиаст.

— Молинер давно знаком с Динкиной? В каких они были отношениях?

— Господи, в каких! Ни в каких. Он Тане в деды годится. Вы серьезно думаете, что он мог?…

— Я ничего не думаю, — пожал плечами Беркович, — я всего лишь задаю вопросы.

— Чушь все это, — с отвращением произнес Рольников. — Я же вам говорю: Яша взял у меня кубок, поставил на стол, и никто больше к нему не прикасался, пока…

— Если так, — сказал Беркович, — то воду отравили вы, больше некому. Верно?

— Чушь! Зачем мне? Лучшую артистку? Во время спектакля? Я что — псих? Идиот? Кретин?

— Не думаю, — улыбнулся Беркович. — Но вы сами говорите — больше некому.

В дверь заглянул эксперт Хан и знаком попросил Берковича выйти на минуту.

— Я закончил, — сказал он тихо. — Заключение получишь после вскрытия, но мое мнение вряд ли изменится: яд был в кубке.

— Рон, — сказал Беркович, — сколько может пройти времени после принятия яда до того момента, когда он начнет действовать?

— При такой сильной концентрации — секунд десять-двадцать.

— Видишь ли, выпив из кубка, артистка еще успела сказать несколько фраз своей роли. “Гамлет, я отравилась”, и все такое.

— А может, она говорила не по роли? Действительно кричала, что отравлена?

— Нет, это был текст Шекспира, все слышали. И только потом она почувствовала себя плохо и даже не смогла позвать на помощь. Но тогда на нее уже не обращали внимания — все смотрели на поединок Лаэрта и Гамлета.

— Ну, не знаю, — пробормотал Хан. — Я все-таки думаю, что она сразу почувствовала вкус цианида и крикнула. А все решили, что она шпарит по роли…

Беркович покачал головой и вернулся к режиссеру, мрачно кусавшему ногти.

— Кто находился ближе всего к Динкиной? — спросил он.

— Ася Фурман, она играла камеристку, — сказал Рольников.

— Позовите ее, пожалуйста.

Ася Фурман оказалась миловидной девушкой лет двадцати трех, она была загримирована и одета в широкое платье, волочившееся по полу.

— Вы подали Динкиной кубок? — спросил Беркович.

— Нет, — покачала головой Ася, — Гертруда всегда брала кубок сама, потому что Клавдий говорил, что пить не нужно, а она не послушалась…

— Когда королеве стало плохо… я имею в виду — по роли… Вы подошли и поддержали ее, верно?

— Да, — кивнула Ася. — Она сказала: “О, Гамлет мой, питье, я отравилась!”. Бросила кубок и упала на трон, я ее поддержала, как всегда, а потом отошла в сторону, чтобы не загораживать от зрителя.

— Вы почувствовали какой-нибудь запах? Может, Динкина вела себя иначе, чем обычно?

— Нет… Все было точно по роли. И я тоже делала все, как всегда.

— И до конца спектакля стояли рядом с троном?

— Конечно.

— Не заметили, что Динкиной на самом деле плохо, и она умирает?

— Ну, Таня так всегда делала… Падала на трон, закатывала глаза, хрипела… Мне это никогда не нравилось, слишком натуралистично. Но у Игоря свои представления… В конце концов, он режиссер.

— Вы с самого начала в труппе?

— Да, с первого дня. Думала, что Игорь даст мне роль поинтереснее, чем “подай-отнеси”. Офелию хотела, а он… Впрочем, это к делу не относится.

— Как в труппе относились к Динкиной?

— Нормально, — пожала плечами Ася. — Она, правда, любила сплетничать, Игорь даже как-то сказал, что если она не уймет язык, он ее выгонит. На самом деле не собирался, играла она действительно хорошо.

— Что за сплетни? — спросил Беркович.

— Глупости. Кто с кем, кто когда…

— Спасибо, — сказал Беркович. — Подождите, пожалуйста, в коридоре и позовите… Кто играл Гамлета? Шапиро? Вот его и позовите.

От Генриха Шапиро, игравшего Гамлета, Антона Сливняка-Лаэрта, Михаэля Дунца-Клавдия и Олега Маневича-Горация никакой новой информации Беркович не получил. Все они так были заняты выяснением отношений, дуэлью и последовавшим финалом, что не могли добавить ни слова к рассказу Аси. Никто в сторону Гертруды не смотрел, никого умершая королева не интересовала. Об отношениях друг с другом в обыденной жизни каждый из артистов говорил неохотно. Конечно, были свои сложности, где их нет? Михаэль ухаживал за Асей, а той нравился Генрих, который, в свою очередь, не прочь был приударить за бедной Таней. Если учесть еще, что Генрих был женат, а Таню в Раанане ждал жених, который вовсе не одобрял артистические наклонности невесты… В общем, клубок отношений, который старшему инспектору пришлось распутывать нить за нитью. В конце концов, он кое-что понял в мотивации убийцы, но решительно не представлял, как ему удалось отравить воду в кубке, если Рольников лично откупорил новую бутылку “минералки”, наполнил сосуд, передал его Яше Молинеру, игравшему солдата, и сам видел, как тот поставил кубок на стол, не сделав ни одного лишнего движения. Отравить воду мог либо сам режиссер, либо Молинер, но ни тому, ни другому это было решительно не нужно.

Отпустив последнего свидетеля, Беркович посидел несколько минут в раздумье. Картина преступления была ясна, но ему недоставало обличающей улики. Актерам пока не разрешили разгримировываться, и значит, улику эту еще можно было получить. Если, конечно…

Беркович вышел в коридор, где толпились артисты во главе с режиссером под надзором патрульного Нойбаха.

— Ася, — позвал он и, когда девушка подошла, сказал: — Сейчас вернется наш эксперт, нужно провести кое-какие анализы. Пройдите, пожалуйста, в кабинет, и приложите каждый палец к бумаге, которая лежит на столе.

— Зачем? — спросила девушка, не трогаясь с места.

— Запах и молекулы цианида, — пояснил Беркович. — Это очень гигроскопичная бумага. Да чего вы боитесь? Вы же не дотрагивались до бокала?

— Нет!

— Значит, это пустая формальность.

— Почему я?

— Не только вы, остальные тоже.

— Пусть сначала остальные, — упрямо сказала Ася. — Почему я первая?

— Госпожа Фурман, — сухо сказал Беркович, — я сам решаю, в каком порядке производить следственные действия. У меня нет желания ждать, когда вы помоете пальцы.

— Я?

— Вы. Потому что именно вы, госпожа Фурман, отравили соперницу.

— Нет! — закричала Ася и спрятала руки за спину.

* * *

— Хорошо, что она не успела вымыть руки и потому поддалась на мою провокацию, — сказал Беркович старшему инспектору Хутиэли несколько часов спустя.

— Как же она отравила воду? — с недоумением спросил Хутиэли. — Ты сам сказал, что она не дотрагивалась до кубка.

— Ей и не нужно было! В кубке была минеральная вода, Динкина выпила, изобразила отравление и упала, а Фурман бросилась к ней, чтобы поддержать. Гертруда лежит на троне, закрыв глаза и полуоткрыв рот — пока все по роли. Ася вливает ей в рот цианид из флакона, который все время держала в руке. Никто на них внимания не обращает — актеры и зрители поглощены дуэлью Гамлета с Лаэртом. Динкина уже натурально изображает смертные муки, а Ася выливает остаток отравы в кубок и на пол. Вот и все.

— Где флакон? — спросил Хутиэли.

— Нашли в мусорной корзине за сценой, она успела его выбросить в суматохе.

— Отпечатки пальцев?

— Очень четкие, — кивнул Беркович.

— А если бы ты не нашел флакон? — недовольно сказал Хутиэли. — Не мог же ты строить обвинение только на том, что у девушки на пальцах следы цианида. Тем более, что их могло и не быть.

— Их и не могло быть, — хмыкнул Беркович. — Я хотел вызвать у нее нужную реакцию.

— Ты рисковал, Борис, — заявил Хутиэли.

— Я был уверен в том, что убила Ася, — сказал Беркович. — Типично женское преступление. А других женщин там просто не было.

ЛИЦО НА КАРТИНЕ

— Я и не знал, что его настоящее имя Иосиф Парицкий, — сказал Беркович, положив на стол газету.

— Ты же никогда не интересовался живописью, — отозвалась Наташа, наливая мужу крепкий, как он любил, кофе. — Если бы ты хоть раз побывал на его выставке, то знал бы, конечно, что Офер Бен-Ам — псевдоним. Сын народа… Он так и жил, между прочим. Якшался со всяким сбродом, а потом писал картины. В молодости предпочитал постимпрессионизм, а в последние годы работал в манере примитивистов.

— Да, — согласился Беркович, — примитива там хватает.

— Жалко человека, — вздохнула Нашата.

— Жалко, — кивнул Беркович. Если бы Наташа видела художника после смерти, она пожалела бы его еще больше. Пуля попала Бен-Аму в глаз, выстрел был сделан в упор. Судя по всему, была драка, Бен-Ам сцепился с нежданным гостем, должно быть, держал пистолет в руке, но грабитель оказался сильнее, повернул ствол и…

— У Бен-Ама действительно была попытка ограбления или это версия для прессы? — спросила Наташа.

— Скорее всего, — сказал Беркович. — Время было позднее, три часа ночи. Мастерская на первом этаже, а спал художник на втором. Должно быть, услышал какое-то движение внизу, взял свой пистолет и спустился. Застал вора в мастерской, началась драка…

— Выстрел должны были слышать, — осторожно заметила Наташа.

— Конечно. Он разбудил почти всех соседей. Но спросонья люди не очень соображают. Несколько человек видели, как от виллы Бен-Ама отъехала машина. А все остальное… Двое утверждают, что это был “шевроле”, а трое — что это “сузуки”. Один свидетель уверен, что машина была бордового цвета, а другой — что темно-зеленого. И так далее. Все это нормально, Наташа, свидетели еще и не так путаются, но нам-то от таких показаний какой прок?

— А следы? — продолжала спрашивать Наташа, пользуясь тем, что муж охотно отвечал на вопросы. — Отпечатки пальцев или след шин…

— Вижу большого любителя детективной литературы!

— Не иронизируй, — нахмурилась Наташа. — Что я такого сказала?

— Ничего, — вздохнул Беркович. — Дождей, ты знаешь, давно не было, на асфальте никаких следов. А в мастерской отпечатки пальцев только самого Бен-Ама. На пистолете и на ручке двери.

— Значит, пистолет был в руке у Бен-Ама? — удивилась Наташа.

— Именно. Кстати, репортер “Едиот” сделал из этого вывод, что художник покончил с собой. Выстрелил себе в глаз, видишь ли.

— Почему нет?

— Во-первых, машина. Ее свидетели не выдумали. Во-вторых, пулевой канал. Бен-Ам мог сделать именно такой выстрел, только если придерживал правую руку левой. Если он решил покончить с собой, то это просто бессмысленно. Кто-то старался вывернуть художнику руку, в которой тот держал пистолет, и последовал выстрел.

— Грабитель успел что-нибудь взять?

— Нет. Видимо, Бен-Ам спал чутко и спустился в мастерскую буквально через несколько минут после того, как туда влез грабитель.

— А как он влез-то?

— В мастерской два окна, выходящих на море. Вечер был жаркий, Бен-Ам, видимо, любовался пейзажем, а потом пошел спать, отставив окна открытыми.

— Неосторожно…

— У него в мастерской сигнализация, и обычно художник тщательно проверял, заперты ли окна и двери. Но бывало, и, по словам соседей, не так уж редко, он забывал обо всем на свете и тогда мог оставить открытым окно, мог забыть выключить газ в кухне… Однажды уехал на неделю в Париж, а входную дверь оставил открытой настежь. Вспомнил в самолете и звонил из Орли, чтобы соседи нашли в салоне ключ и заперли дверь. В общем, художественная натура. А вчера вечером он не запер окно в мастерской.

— Значит, вор был знаком с Бен-Ами, — заметила Наташа, — иначе откуда ему было знать о его рассеянности?

— Конечно, — согласился Беркович. — Оперативники весь вчерашний день работали по связям и знакомым Бен-Ама. Даже нашли четырех подозрительных лиц: один раньше сидел за изнасилование, другой — наркоман, третий давно враждует с художником, а как-то подрался с ним на вернисаже, четвертого сам Бен-Ам терпеть не мог и грозил измордовать при удобном случае… Ну и что толку? Это разве повод для подозрений?

— У кого-то из них может быть машина марки “шевроле”…

— Или “сузуки”. Бордовая или зеленая. Нет, Наташа, ни у кого таких машин нет, что ровно ничего не доказывает, потому что на самом деле свидетели могли ошибиться, и машина была, скажем, темно-серым “фиатом”.

Беркович вздохнул и допил уже остывший кофе.

Через час он вошел в мастерскую художника. Эксперт Хан сидел на корточках перед подоконником и пытался отыскать хоть какие-то следы, оставленные грабителем.

— Вчера два часа возился, — пожаловался он, — и теперь вот… Ничего. Убийца был, скорее всего, в мягкой обуви. Босоножки или что-то в этом роде. В них сейчас половина Израиля ходит.

— Неужели в драке он не поцарапался, не порвал на себе рубашку, не оставил какой-нибудь нитки на майке художника?

— Оставил, конечно! Не только нитку, но целый лоскут от рукава. Ну и что? Если ты мне предъявишь порванную рубашку, я тебе скажу, от нее ли лоскут. А без этой улики что я могу сказать? Только то, что на убийце была совершенно стандартная рубашка, которую можно купить в любом магазине.

— Можно хотя бы сделать вывод, что убийца — не миллионер.

— Миллионеры чужих квартир не грабят. И к тому же, миллионер, отправляясь на дело, мог надеть рубашку за сорок шекелей, чтобы замести следы.

— Железная логика, — мрачно сказал Беркович и обвел взглядом висевшие на стенах картины. По его мнению, большая часть работ представляла собой жуткую мазню — лица людей были перекошенными, серыми или, наоборот, красными, как у индейцев. Несколько картин, впрочем, были написаны в другой манере — назвать это реализмом у Берковича язык не повернулся бы, но все-таки люди здесь выглядели более живыми и узнаваемыми. Женщина, разглядывающая украшения в витрине магазина — усталое лицо, бедная одежда, у нее наверняка нет денег, чтобы купить кулон или кольцо, но ей хочется… На соседней картине сцена в кафе: похоже, что двое мужчин выясняют отношения из-за женщины. На третьей — она висела ближе к двери — Бен-Ам изобразил, как один мужчина душит другого.

Беркович сделал шаг назад и едва не опрокинул мольберт, пришлось наклониться и поднять упавшую на пол кисть. Старший инспектор повертел кисть в руке, пытаясь определить место, откуда она упала. На табурете рядом с мольбертом стояла баночка с растворителем, из нее торчали три кисти, но та, которую поднял Беркович, была сухой.

Старший инспектор положил кисть поверх красок и обернулся к эксперту, соскабливавшему что-то с подоконника.

— Рон, — сказал Беркович, — ты разбираешься в живописи?

— Ровно настолько, насколько это нужно для дела, — отозвался эксперт. — Если тебе нужна консультация специалиста…

— Достаточно твоего мнения. Посмотри на эту картину. Можешь ли ты сказать, работал ли над ней художник, и если да, то когда?

— Раз он ее писал, то, ясно дело, работал, — резонно сказал Хан, но все же подошел к картине, изображавшей процесс удушения, и принялся внимательно всматриваться в лица мужчин. Минуту спустя он потер пальцем какую-то шероховатость на подбородке мужчины, душившего соперника.

— Знаешь, — сказал эксперт, — эту морду подправляли совсем недавно. Дня два назад, не больше. А скорее — вчера. Но ведь картина написана в прошлом году, вон в углу дата.

— Если снять верхний слой краски, — возбужденно сказал Беркович, — ты сможешь восстановить лицо, которое было под ним?

— Запросто, — уверенно заявил эксперт. — Только зачем?

— А затем, что там изображен убийца!

— Что за странная идея? У Бен-Ама не было времени…

— Было! Ты же сам сказал, что картине больше года!

— Ну-ка, — потребовал Хан, — изложи подробнее.

— Потом, — отмахнулся Беркович. — Сними картину и займись делом. И кстати, захвати с собой кисть, вот эту, которая сухая. Вряд ли там есть отпечатки пальцев, но все же…

Вечером Беркович вернулся домой в отличном расположении духа и с порога объявил:

— Наташа, я это дело прикончил! Художника убил его давний приятель и коллега, представляешь? Негодяй вчера давал показания в числе прочих друзей Бен-Ама, и никому даже в голову не пришло…

— Ничего не поняла, — сказала Наташа, накрывая на стол. — Когда ты голоден, то изъясняешься очень непонятно.

— Сегодня я от нечего делать рассматривал картины в мастерской, — начал объяснять Беркович, — и мне показалось, что на одной из них лицо мужчины какое-то странное, будто двойное — из-под очертания подбородка видна краска другого оттенка. А рядом стоял мольберт, причем все кисти, кроме одной, торчали из банки с растворителем, а одна — сухая — лежала отдельно. И я подумал: почему эта кисть не в банке? Если Бен-Ам ею пользовался, то должен был положить в растворитель, верно? И зачем он подрисовывал лицо мужчины на картине? Кстати, там было изображено убийство: один человек душил другого. Допустим, подумал я, кисть держал не Бен-Ам, а некто, пришедший ночью в мастерскую. Он подправлял лицо на картине, а в это время явился с пистолетом хозяин, узнал посетителя, тот бросил кисть, началась драка, ну дальше все, как определил эксперт. Случайный выстрел и все такое.

— Кому было нужно подрисовывать чье-то лицо? — удивилась Наташа.

— Все выяснилось, когда Хан снял верхний слой краски. Там было изображено лицо Игаля Цукермана, одного из приятелей Бен-Ама, тоже, говорят, неплохого художника. Мы пришли к этому Цукерману, и я сказал ему пару слов, а потом Хан нашел рубашку, от которой был оторван лоскут. В общем, несколько лет назад Цукерман задушил некоего Арнольда Векслера, дело тогда пришлось закрыть, потому что убийцу не нашли. А Бен-Ам обо всем догадывался или знал наверняка — сейчас уже не скажешь. И нарисовал эту сцену в своей примитивной манере. Манера манерой, но узнать Цукермана можно было без проблем, у него очень характерная внешность. Картина стояла в мастерской, и Цукерман как-то ее увидел. Вида он не подал, не станет же человек без лишней надобности признаваться в убийстве! Картина так бы и стояла, но Бен-Ам решил ее выставить в галерее Орена. Оставалась неделя, и Цукерман не знал, что делать. Сказать Бен-Аму, чтобы тот не выставлял картину? Это означало — признаться. Сделать вид, будто ничего не происходит? Но на выставке его могли узнать десятки людей, сопоставить факты… В общем, он решил подправить лицо, надеясь, что Бен-Ам не станет перед самой выставкой накладывать еще один слой краски. А там видно будет…

— Цукерман знал привычки приятеля, — продолжал Беркович, — приехал поздно ночью, окно, как он и думал, оказалось открытым, он забрался в мастерскую и принялся исправлять собственное изображение. А тут явился Бен-Ам с пистолетом в руке.

— Кошмар, — сказала Наташа. — А за что он задушил того?…

— А, — махнул рукой Беркович. — Шерше ля фам. Любовь.

— Ты сказал это так, будто любовь — великое зло, — возмутилась Наташа.

— Если из-за женщины убивают, то любовь — зло, — твердо сказал Беркович и отправился в ванную, оставив за собой последнее слово.

СЕДЬМОЙ ДУБЛЬ

В студии было темно, яркие софиты освещали только небольшую площадку в центре, где разворачивалось действие — неприхотливая инсценировка, которая, по мнению сценариста, должна была произвести на потребителя впечатление разорвавшейся бомбы. Посреди освещенной площадки стояло приспособление, которое должно было навести зрителя на ассоциацию с электрическим стулом. На стуле вполоборота к камере сидела “приговоренная” — артистка Нехама Машаль. На ней была длинная черная хламида, волосы собраны в пучок на затылке, а поза изображала покорность судьбе.

Под бодрую музыку (прием контраста!) появлялись палачи — шестеро статистов, наряженных в такие же хламиды, как смертница, но алого цвета. Лица палачей скрывались под масками и капюшонами, а голоса звучали глухо и мрачно. Слов разобрать было невозможно, но по сценарию так и предполагалось — главное было не слова, сказанные в адрес преступной инфляции, роль которой исполняла Нехама Машаль, а конкретные дела, совершаемые премьер-министром, которого, несомненно, поддержит большая часть народа. Попробуй не поддержать, если инфляция-Нехама в конце концов погибает на электрическом стуле, палачи сбрасывают маски и начинают изображать ликующий народ Израиля.

Сценарист Одед Крупник и режиссер Хаим Вермеер сидели в углу, невидимые для артистов, и тихо спорили друг с другом, чтобы их голоса не записались чувствительными микрофонами.

— Мне все равно не нравится, что палачи делают свою работу молча, — сказал режиссер. — Что тебе стоит написать каждому два-три слова? Например, “вот тебе за страдания потребителя” или что-нибудь в этом роде.

— Хаим, — в десятый раз терпеливо объяснял Крупник, — нельзя, чтобы клип был прямолинеен, как гвоздь. Сейчас в нем есть тайна, ты смотришь и думаешь: “А кто вот этот палач? А кто вон тот?” Может, высокий палач — министр финансов? А низкий — директор Банка Израиля? Понятно? В клипе главное — пластика актеров и этой твоей Нехамы, которая играет просто бездарно. Она не способна даже умереть без дурацких претензий на гениальность!

— Помолчи, — прошипел режиссер, пригласивший молодую актрису на роль только потому, что надеялся в будущем затащить ее к себе в постель. — Я знаю, чего хочу.

— Уж это точно, — ехидно сказал сценарист, для которого притязания Вермеера вовсе не были тайной.

Последний палач удалился во тьму, обойдя вокруг казненной инфляции, эффектно отдавшей богу душу и полулежавшей на стуле, низко склонив голову на грудь. Под резкий маршевый ритм софиты замигали, палачи вернулись и сплясали финальный танец, а потом электрик дал полный свет, и режиссер захлопал в ладоши.

— Все! — сказал он. — Закончили!

— Совсем? — с надеждой спросил чей-то голос. Кажется, это был голос помощника режиссера Орена Нира, стоявшего в стороне с текстом режиссерского сценария в руках.

— Пока, — заявил Вермеер. — Сегодня чуть лучше, чем вчера, но все равно это еще не то, что нужно. Господа палачи, я в который раз говорю: ваша пластика должна потрясать, понимаете? Это вам не балет, черт подери, не Новая Израильская опера, это победа! Вы должны быть мрачными, потому что вы палачи, но вас должна переполнять радость, потому что вы победили инфляцию… Нам платят за клип большие деньги, и я хочу, чтобы получился шедевр, а не поделка! Давайте еще раз порепетируем, а потом повторим. Который это был дубль? Седьмой? Ничего, в десятый раз будете играть, как Михоэлс!

— Кто такой этот Михоэлс, которого Хаим поминает через каждое слово? — тихо спросил один из статистов.

— Понятия не имею, — пожал плечами второй. — Актер, видимо.

— Из старой “Габимы”, наверно, — пробормотал третий статист, и в это время студию огласил вопль отчаяния. Кричал помощник режиссера Орен Нир, который подошел к Нехаме Машаль, чтобы помочь ей подняться. В глазах Орена застыл ужас. Подбежали режиссер со сценаристом, а следом все статисты и осветители, и даже оператор оставил камеру, чтобы, глядя поверх голов, увидеть страшную и необъяснимую картину: из небольшой ранки на затылке Нехамы вытекала тоненькая струйка крови, будто красная нить, натянутая между черными волосами актрисы и черным же балахоном.

— Нехама, — позвал режиссер, наклонился и посмотрел девушке в глаза. Глаза были широко раскрыты и видели только пустоту небытия…

* * *

Старший инспектор Беркович и эксперт-криминалист Рон Хан прибыли минут через десять после того, как на пульт дежурного поступил вызов из частной студии видеозаписи. Надо отдать должное Хаиму Вермееру — он лишь на секунду поддался панике, но тут же начал отдавать короткие команды, которые привыкшие к подчинению артисты выполняли быстро, хотя, возможно, с режиссерской точки зрения, и не вполне толково. К прибытию полиции шестеро статистов, два осветителя, оператор, сценарист и помощник режиссера собрались в большой гримерной и мрачно смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Вермеер встретил полицейских и провел в ярко освещенную студию.

— Мы ничего не трогали, — произнес он свистящим шепотом, и Беркович подумал, что этот человек, видимо, так привык к игре, что даже сейчас вел себя неестественно, скорее изображая ужас, нежели испытывая его в действительности. — Я сразу сказал всем, чтобы шли в гримерную и ждали. А под креслом я нашел вот это.

Он показал пальцем, но Беркович уже и сам видел: у левой задней ножки лежал узкий, почти как игла, стилет с длинной тонкой ручкой. Хан наклонился и осторожно поднял орудие убийства за лезвие. Внимательно осмотрев рукоятку, он спрятал стилет в пластиковый пакет и сказал:

— Нет, Борис, на отпечатки не надейся. Работали, скорее всего, в перчатках.

— Я так и думал, — кивнул Беркович. — Иначе было бы просто глупо.

— Резкий удар был нанесен в основание черепа, — продолжал Хан, склонившись над мертвой девушкой. — Смерть наступила мгновенно. Вряд ли она вообще успела понять, что произошло.

— Профессионал? — поднял брови Беркович.

— Возможно, — пожал плечами эксперт. — А может, и нет. Сейчас, по-моему, каждый второй знает, куда нужно ударить, чтобы убить быстро и безболезненно. Вчера я видел фильм…

— Понятно, — перебил Хана старший инспектор и обратился к режиссеру: — Пожалуйста, расскажите очень подробно, как все произошло.

— Как… — Вермеер сжал ладонями щеки. — Мы снимали клип по сценарию “Убить инфляцию”. Предвыборный ролик, дурацкая идея, хотя мой сценарист и утверждает, что она гениальна. К тому же, и денег дали немного, обещали добавить, но вы же знаете — политики всегда обещают. Так что на хороших актеров не хватило, а из того материала, что мне достался…

Ни разу не прервав режиссера, Беркович выслушал подробную историю создания сценария и первых дней съемок. Студию Вермееру предоставляли всего на полтора часа в день, и потому на несколько дублей — а нужно было еще и репетировать — пришлось потратить почти неделю. Сегодня снимали седьмой дубль, но пластика статистов все равно оставляла желать лучшего.

— Значит, вы со сценаристом сидели в углу, наблюдали за прохождением палачей и не заметили ничего странного? — спросил Беркович, когда Вермеер закончил. — Ведь убийство произошло буквально у вас на глазах!

— Ничего, — растерянно сказал режиссер. — Правда, Орен отвлекал меня дурацкими замечаниями, я доказывал, что палачам нужно дать текст, а он говорил…

— Тем не менее, вы признали дубль испорченным и назначили еще одну съемку?

— Почему испорченным? Дубль не хуже прочих, но я хочу иметь больше материала, чтобы выбрать и смонтировать. Актеры, конечно, недовольны, им надоело, так ведь за это они деньги получают. Сегодня был седьмой дубль, больше чем по одному в день не успеваем.

— Вы хотите сказать, что сегодня сцену снимали на видеопленку? — уточнил Беркович. — Я имею в виду этот последний дубль, во время которого произошло убийство?

— Конечно, — кивнул режиссер. — И сегодня снимали, и вчера, и всю неделю.

Неожиданно до него дошло.

— О, Господи! — воскликнул Вермеер. — На ленте должно быть видно, как убийца поднимает нож и…

— Возможно, — сдержанно сказал Беркович. — Убийца прекрасно знал, что идет съемка, и должен был так рассчитывать свой удар, чтобы не попасть в кадр. Поэтому не думаю, что на ленте мы увидим, как произошло убийство. Но, в любом случае, кассету нужно посмотреть.

— Я сейчас позову оператора, — сказал Вермеер, но старший инспектор не позволил ему покинуть студию.

— Как его зовут? — спросил он. — Я пошлю полицейского.

— Меир Кердман. Один из лучших операторов по клипам. Он мне стоил больше, чем…

Кердман пришел в сопровождении полицейского и извлек из стоявшей на треножнике телекамеры видеокассету.

— Ее можно посмотреть прямо сейчас? — спросил Беркович, и Кердман утвердительно кивнул.

— Здесь есть просмотровая, — сообщил режиссер, и небольшая процессия в составе Берковича, Вермеера, Кердмана и Хана направилась в соседнюю со студией комнату. Оператор, выглядевший так, будто убитая была ему родной сестрой, вставил кассету в видеопроектор.

Несколько секунд темноты, потом на экране появилась табличка с надписью “Убить инфляцию”, дубль 7” и сегодняшней датой. Хлопок, табличка исчезла, и камера показала крупным планом лицо Нехамы Машаль. Потом крупный план сменился общим, и зрители увидели, что девушка в черной хламиде сидит на электрическом стуле, привязанная кожаными ремнями. Появился первый палач, за ним второй, третий… Каждый обходил вокруг стула, совершая странные телодвижения, и удалялся, а “инфляция” изображала смертные муки, которые сменились неподвижностью, голова артистки упала на грудь…

— Вот! — хрипло сказал Вермеер. — Вы видели?

Беркович, конечно, видел: Нехама перестала дергаться после того, как мимо нее прошел пятый статист.

— Кто там был у вас пятым в очереди? — спросил старший инспектор и неожиданно увидел на лице режиссера выражение растерянности.

— Э-э… — протянул Вермеер, — я… я не знаю.

— Как это? — удивился Беркович. — Вы же понимаете, насколько это важно!

— Да. Обычно пятым выходил Брискин, но они ведь все в масках и…

— Вы что, не можете определить своих артистов по росту, рукам, пластике движений? — поразился Беркович.

— Могу, конечно, о чем вы говорите! На экране, безусловно, Шай. Просто… Черт возьми, — воскликнул в отчаянии режиссер. — Шай — прелестный мальчик, он мухи не способен убить, о чем вы говорите? И он любил Нехаму, они встречались уже третий месяц или даже больше. Это не может быть Шай!

— Так это он или не он? — терпеливо спросил Беркович. — Прокрутим кассету еще раз?

— Это он, — мрачно сказал режиссер. — Но… мне показалось…

— Что вам показалось?

— Не знаю, — пробормотал Вермеер. — Что-то не так. Я чувствую…

— Это Брискин или не Брискин? — настойчиво повторил Беркович. — Имейте в виду, все равно будет проведена экспертиза, и пятого статиста, без сомнения, отождествят. Верно, Рон?

— Конечно, это не проблема, — сказал Хан.

— Этого быть не может… — продолжал бормотать Вермеер. — Что-то не так… Я чувствую…

— Давайте поговорим с Брискином, — вздохнул Беркович. — Позовите его сюда, пусть посмотрит запись. Кстати, вы сказали, что он был с Нехамой Машаль в близких отношениях. Допустим, она ему изменила, вот он и… Не первый случай в истории человечества. А то, что Брискин — прелестный мальчик, так я знал одного: на вид просто ангел, а обвинялся в тройном убийстве.

Брискин действительно выглядел если не прелестным ангелом, то молодым повесой, способным закатить своей девушке скандал, но вряд ли даже ударить ее. Во время просмотра, поняв, какое ему может быть предъявлено обвинение, Брискин упал в обморок. Было ли это отличной актерской игрой, Беркович не понял, впрочем, парень даже не стал отрицать, что именно после его прохода мимо актрисы она бессильно уронила голову на грудь.

— Да, — прошептал он, — ну и что? Она и вчера так сделала. А сегодня я не видел… а потом ушел в гримерную.

Полчаса спустя Беркович опросил остальных статистов, но почти не получил новой информации. Каждый из актеров был слишком поглощен собственной пантомимой, чтобы обращать внимание на поведение девушки. Ясно, что один из них лгал, и — судя по изображению на пленке — лгал все-таки Брискин. Конечно, это была косвенная улика, и если бы Беркович руководствовался лишь собственным впечатлением, то этого парня, изящного и женственного, он заподозрил бы в последнюю очередь. Но старший инспектор прекрасно знал и другое: нельзя доверять собственным ощущениям, когда речь идет об убийстве. С другой стороны, нужно быть просто безумцем, чтобы наносить удар ножом, прекрасно зная, что ведется съемка и каждое движение остается на беспристрастной видеокассете!

Как и ожидал эксперт, отпечатков пальцев на рукоятке стилета не оказалось, а в углу студии, там, где статисты сбрасывали свои алые хламиды и маски, Хан обнаружил валявшуюся на полу скомканную резиновую перчатку телесного цвета — ясно, что убийца снял и выбросил ее, совершив преступление. Сделать это было очень просто, поскольку все были заняты, а в студии, кроме освещенного квадрата, царила тьма.

Беркович попросил оператора еще несколько раз прокрутить кассету, надеясь, что при внимательном просмотре удастся обнаружить человека с резиновой перчатке на руке. Никакого результата. То ли по режиссерскому замыслу, то ли по дурацкой случайности, ладони статистов не были взяты крупным планом, а ладони Брискина не попали в кадр вообще — оператор в это время перешел на крупный план и дал изображение маски на лице актера.

Был уже вечер, когда, не видя иного выхода, Беркович отдал распоряжение о задержании Шая Брискина по подозрению в убийстве. Парня, хныкавшего, как барышня, увели, тело Нехамы Машаль отправили в морг, актеров, осветителей, сценариста и помощника режиссера Беркович отпустил по домам, в студию явилась другая группа — время здесь было расписано на месяц вперед. Старший инспектор попросил режиссера и оператора пройти с ним в гримерную, чтобы оформить показания.

Вермеер и Кердман были мрачны и друг на друга не смотрели. Беркович предложил оператору подождать в коридоре и, пропустив в гримерную режиссера, закрыл дверь.

— Вам действительно что-то показалось, когда вы смотрели запись? — спросил он. — Помните, вы сказали…

— Запись? — недоуменно переспросил Вермеер. — А что с ней может быть? Нормальный дубль, не хуже других. Правда…

Он замолчал, и Беркович, выждав минуту, кашлянул.

— А? — встрепенулся режиссер. — Не подумайте, что я рехнулся. Просто… Ну, я не готов утверждать под присягой… Мы в это время цапались с Одедом… Но мне показалось, что статистов сегодня было больше, чем обычно.

— Как это? — удивился Беркович. — Что значит — больше?

— Ну… Семь или даже восемь. Идут и идут. Нет, я понимаю, что это нервы расшалились…

— Да, — кивнул Беркович. — Вы же сами видели ленту.

— В том-то и дело, — упавшим голосом сказал Вермеер. — Где мне подписаться?

Когда режиссер ушел, Беркович несколько минут посидел в задумчивости, а потом попросил оператора войти.

— Скажите, — обратился он к Кердману, — прошлые дубли у вас записаны на другой кассете?

— Конечно, — кивнул тот. — Каждый день — новая кассета. Так удобнее монтировать.

— А та запись, что вы нам показали, когда была смонтирована? Вчера, я полагаю?

— Не понимаю, о чем вы? — спросил Кердман внезапно севшим голосом.

— Кассету с сегодняшним дублем вы вряд ли успели уничтожить, — продолжал рассуждать Беркович. — У вас не было времени. Вы могли ее только спрятать, чтобы потом забрать, вынести и размагнитить. По идее, она сейчас должна лежать в вашей сумке. В той, что вы поставили у ноги. Подайте, пожалуйста…

Кердман, как загипнотизированный, потянулся к сумке, потом вскочил и бросился к выходу. В двери он столкнулся с Хутиэли и едва не упал.

— Все в порядке, — сказал Беркович. — Это убийца.

* * *

— Если бы не Вермеер, все сошло бы ему с рук, — говорил старший инспектор час спустя, когда они уединились в кабинете Хутиэли. — Кердман был любовником девушки год назад, а потом появился Брискин. Оператор задумал покончить с обоими. Выбрал среди дублей тот, где Нехама дергалась в тот момент, когда мимо нее проходил Шай, подмонтировал к началу титр о седьмом дубле, который должен был сниматься сегодня — скорее всего, сам и держал хлопушку перед камерой. А сегодня воспользовался тем, что в студии темно и не видно ничего из того, что происходит за пределами ярко освещенной площадки. Нацепил маску с балахоном, благо артисты, пройдя мимо Нехамы, сбрасывали это тряпье в углу студии, чтобы подготовиться к последующему появлению уже в роли победителей инфляции. Он оставил камеру на полминуты, прошел мимо девушки, изображая статиста, и убил ее ударом стилета. Бросил балахон в общую кучу и вернулся к камере как раз в тот момент, когда дали свет и началась общая пляска. Никто на него внимания не обращал, и он спокойно заменил кассету. Сегодняшнюю спрятал в сумку и, если бы я позволил ему уйти, наверняка размагнитил бы на первом же видеомагнитофоне. Если бы не интуиция Вермеера, на оператора никто бы не подумал, а на кассете осталось бы косвенное доказательство вины Брискина.

— Маловато для суда, — заметил Хутиэли.

— Не уверен, — возразил Беркович. — На ленте все видно очень отчетливо. Брискин проходит, девушка дергается и застывает. Очень убедительная фальшивка.

СМЕРТЬ ПИСАТЕЛЯ

— Наташа, — сказал Беркович. — Мне нравится такая литература, тебе — нет, разве это причина для того, чтобы нервничать?

— Конечно! — воскликнула Наташа и бросила на стол книгу, купленную мужем. — Я видеть не могу эти страшные оскаленные морды на обложках. У этих книг отрицательная энергетика, они на тебя плохо влияют, разве ты этого сам не замечаешь?

— По-моему, — рассудительно сказал Беркович, — книги о вампирах влияют на меня положительно. Прочитав один-два рассказа, я прекрасно засыпаю. Конечно, Брэм Стокер писал об этой нечисти лучше, чем современные авторы…

— Лучше? — пожала плечами Наташа. — Из человека выпускают кровь, как можно писать об этом лучше или хуже?

— Писать можно обо всем, разве нет? Важно — как. Зильбер, говорят, писал хорошо, хотя я, например, придерживаюсь иного мнения. Но это уже вопрос вкуса.

— Зильбер? — удивилась Наташа внезапной перемене темы. — Какой Зильбер?

— Замечательный писатель, автор исторических романов с криминальным сюжетом.

— Первый раз слышу это имя, — сказала Наташа.

— Естественно, — кивнул Беркович. — Он выпустил всего одну книгу в середине семидесятых годов. Роман назывался “Крестоносцы” — сюжет ясен из названия. Был успех, продали около десяти тысяч экземпляров, собирались сделать перевод с иврита на английский, но… Автор запретил не только переводить роман, но даже делать второе издание. Видимо, немного свихнулся, во всяком случае, так считали родственники. Мог хорошо заработать, но не захотел. Впрочем, у него был другой источник дохода — он был химиком, создавал новые духи и делал это замечательно. “Лунный свет”, к примеру, и “Звезда” получили высшие призы на международных конкурсах.

— Так ты о том Зильбере говоришь? — сказала Наташа. — Известная личность, хотя духи его не в моем вкусе.

— Он хорошо зарабатывал, — продолжал Беркович, — Литература для Зильбера была хобби и не более того. Умер он на прошлой неделе, и в его архиве нашли распечатки рукописей двенадцати неизданных романов. Домочадцы утверждают, что романы великолепны. Это Сенкевич и Фейхтвангер в одном лице.

— Ну, ты преувеличиваешь… — протянула Наташа.

— Марик Дашевский, филолог из Тель-Авивского университета, с родственниками согласен. Во всяком случае, теперь рукописи будут изданы, все ожидают большого успеха, особенно Игаль Зильбер, племянник покойного. Дело в том, что по завещанию права на рукописи отходят именно к этому молодому человеку. И запрет на публикацию снимается, согласно тому же завещанию, после смерти автора.

— Первый раз слышу о писателе, не желавшем прижизненной славы.

— Меня это тоже поразило, но мне объяснили. Видишь ли, он считал писательство игрой, а создание духов — делом жизни. Известности ему хватало, он считал, что слава писателя только повредит его славе парфюмера.

— А почему ты это рассказываешь? — с подозрением спросила Наташа. — Со смертью Зильбера что-то нечисто?

— Умер он в результате несчастного случая. Споткнулся, спускаясь по лестнице, — у Зильбера вилла в Нетании, два этажа, довольно крутые ступени. Он покатился и проломил голову о каменную вазу, стоявшую внизу. Мгновенная смерть. Дело было ночью, грохота от падения никто не слышал, все спали. Тело обнаружили утром.

— А кто еще был в ту ночь на вилле? — спросила Наташа.

— Ронит — это его жена, дочь Лимор и племянник Игаль. Дочь разведена, детей нет. Племянник имеет квартиру в Тель-Авиве, но сейчас там ремонт, и он около месяца жил на вилле дяди. В том, что Зильбер оказался ночью на лестнице, нет ничего необычного — он нередко вставал среди ночи и поднимался в кабинет, чтобы написать главу или хотя бы несколько предложений. В ту ночь была гроза, и произошел перебой в подаче электроэнергии. Час с четвертью район вилл оставался без света. А Зильбер как раз в это время писал свой новый роман — естественно, на компьютере. Свет погас, и он, видимо, решил, что лучше пойти спать. Спальня на первом этаже. На лестнице темно. В общем, не повезло человеку.

— Ты считаешь, что его столкнули? — спросила Наташа.

— Это одна из версий, — уклончиво отозвался Беркович. — Жена утверждает, что слышала в полусне, как муж встал с постели и вышел. Ничего необычного в этом не было, и она спокойно заснула, проспав до утра. Спальня дочери — соседняя с родительской. Лимор вечером приняла снотворное, потому что после развода у нее бессонница. Спала до тех пор, пока ее не разбудил приезд “скорой помощи”. Племянник тоже спал без задних ног и даже не слышал ударов грома.

— И ты, конечно, думаешь, что племянник столкнул дядю.

— Хм… В принципе, да. Он ведь был уверен, что, издав дядины романы, заработает кучу денег. Сам Зильбер говорил племяннику, что тот на его рукописях станет миллионером. В конце концов, Игаль мог в это поверить.

— А что, у него были финансовые проблемы? — поинтересовалась Наташа.

— Сколько угодно. Он игрок. Игаль и сам не отрицает, что долгов у него набирается тысяч на триста. Не может он представить и надежных доказательств того, что всю ночь провел в постели и ничего не слышал. Более того, тапочки Игаля, стоявшие у его кровати, оказались влажными, будто он наступил в мокрое. Где может быть лужа на вилле?

— Ну, он же не идиот, чтобы выходить в тапочках под дождь? — недоверчиво сказала Наташа.

— Нет, конечно. Сам Игаль утверждает, что замочил тапочки утром, когда умывался — это было, по его словам, еще до того, как он вышел в холл и обнаружил дядю мертвым у основания лестницы.

— Но ты этому не веришь…

— Есть сомнения, — кивнул Беркович. — Из головы Зильбера натекла струйка крови, и видно было, что кто-то на эту струйку наступил. Если это сделал племянник и в темноте не заметил, то утром он, конечно, обнаружил следы крови на подошве, понял, чем это грозит, и протер тапочки мокрой тряпкой.

— Он не мог знать, что ночью начнется гроза, свет выключится…

— Заранее знать, конечно, не мог, но когда это произошло, решил воспользоваться случаем.

— Ты его задержал?

— Игаля? Нет, деться ему все равно некуда, не станет же он скрываться, бросив рукописи дяди, — единственное, ради чего стоило убивать. Мне нужно найти хотя бы одну прямую улику.

— И ты думаешь об этом, читая книги про вампиров? — ехидно спросила Наташа.

Беркович поставил книгу на полку и отправился в ванную, посчитав разговор законченным. Весь следующий день старший инспектор был занят на допросах по нескольким мелким делам, не представлявшим никакого интереса, — жуликов в Тель-Авиве в последнее время развелось слишком много, попадались они на мелочах, работа с ними была не интересной, и вечером Беркович вернулся домой с головной болью.

— Боря, — сказала Наташа, подавая мужу тарелку с его любимым борщом, — я сегодня была в парикмахерской. А потом поехала в сад за Арончиком.

— Поздравляю, — рассеянно отозвался Беркович. — Как поживает Роза?

— Я ездила не к Розе, а в салон “Оранж”, что в Нетании.

— Куда? — поразился Беркович. — Зачем было ехать в такую даль… А, понял, — прервал он себя, — у моей жены возник зуд расследования. Ты решила посмотреть на виллу Зильбера, не так ли?

— И не думала, — возразила Наташа. — Я хотела послушать, что говорят о смерти Зильбера женщины в салоне красоты.

— Ну-ну, — заинтересованно сказал Беркович. — И что же ты услышала? Женщины тоже считают, что Зильбера столкнули?

— Это не обсуждается, — отмахнулась Наташа. — Но что меня поразило: все сочувствуют Игалю и возмущаются действиями полиции — твоими, дорогой Боря.

— Но я ведь не…

— Всем известно, что полиция подозревает Игаля! А женщины уверены, что он ни при чем. Знаешь кого они считают виновным? Жену! Ронит Зильбер ходит в “Оранж”, ее там хорошо знают и считают жуткой женщиной. Она ненавидела мужа…

— Знаю, — поморщился Беркович. — Он ей все время изменял, а не уходила она он мужа только из-за его денег. Но убить… К тому же, Зильбер свою жену тоже терпеть не мог. Настолько, что специально оговорил в завещании — Ронит получает только виллу и ничего больше.

— Вилла дорогая, — настаивала Наташа. — Если ее продать…

— Погоди-ка, — прервал жену Беркович. — Пожалуй, в этом кое-что есть.

Он замолчал и до самой ночи не желал больше говорить о семействе Зильберов. Наташа не мешала мужу думать и была горда тем, что помогла расследованию. Эта Ронит… Наташа видела ее мельком, когда сидела под феном. Действительно, неприятная женщина, голос визгливый, такая убьет и не поморщится.

* * *

На следующий вечер Беркович вернулся домой раньше обычного и сказал с порога:

— Ты была права. Племянник ни при чем.

— Вы ее арестовали? — спросила Наташа.

— Да, — кивнул Беркович.

— И она созналась в убийстве собственного мужа?

— Какого мужа? — удивился Беркович. — Она разведена!

— Кто разведен? — не поняла Наташа. — Ронит оставалась женой…

— При чем здесь Ронит? — нетерпеливо сказал Беркович. — Я говорю о Лимор Зильбер, их дочери.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Наташа.

— Женщин мы вообще во внимание не принимали, — сказал Беркович. — Мы думали: или несчастный случай, или виноват племянник. А когда ты сказала о том, что Ронит могла продать виллу… Понимаешь, я подумал: кому отойдет все состояние Зильбера, кроме виллы и рукописей? Дочь не была упомянута в завещании вообще, но если относительно жены и племянника есть четкие указания, то все остальное по закону отходит к дочери — других претендентов на наследство нет.

— Но… Лимор спала, ты сам сказал, что это доказано!

— Доказано, что она приняла снотворное. Но когда? До грозы или после? На этот вопрос экспертиза ответа не дала, потому что перед ней такой вопрос и не ставился. Я попросил Рона, и он сегодня проверил выводы… В общем, лекарство она приняла не раньше часа ночи.

— Это еще не улика, — упрямо сказала Наташа, не желавшая расставаться со своей версией.

— Улика, хотя и косвенная. Но мы нашли и прямую. Лимор наступила на струйку крови, а не Игаль, и не заметила этого. На подошвах ее тапочек обнаружены следы, так что…

— Но ей-то зачем было убивать отца? — поразилась Наташа. — Неужели из-за этого проклятого наследства? У нее тоже были денежные проблемы?

— Представь себе. Точнее, не у нее самой, а у ее бывшего мужа, которого она продолжала любить так сильно, что столкнула с лестницы собственного отца. Муж ее бросил, а она… Нет, женщины — странные существа, — заключил Беркович.

— Не более странные, чем мужчины, — заявила Наташа. — Разве так трудно понять, что ради любви женщина готова на все?

СМЕРТЕЛЬНАЯ ДЕКОРАЦИЯ

Утро выдалось таким промозглым, что не только идти на работу, но даже открывать глаза не хотелось. К тому же, Арончик посреди ночи проснулся и закатил скандал. Ничего у сына не болело — во всяком случае, когда Наташа поднималась и входила в детскую, Арончик переставал кричать, лицо его озарялось улыбкой.

— Ему просто хочется играть, — сказала Наташа.

— В два часа ночи? — пробормотал Беркович и накрылся с головой одеялом.

Голова у него утром болела так, будто он всю ночь бодрствовал, решая сложную проблему: убил Арона Шпигеля кто-то из работников театра или это все-таки сделал посторонний?

Беркович размышлял над этой проблемой вторые сутки, но не продвинулся ни на шаг, если, конечно, считать шаги только в правильном направлении.

Позавчера вечером во время спектакля “Странные люди” в театре “Барабан” был убит выстрелом из пистолета артист Арон Шпигель, игравший роль главного героя. Заканчивалось второе действие, оставалось отыграть последнюю сцену — как граф Бональдо (артист Арон Шпигель) настигает своего смертельного врага Джино Гадони (артист Марк Тараш) и после короткого нервного диалога выпускает в него две пули из бутафорского — какой еще может быть на сцене? — пистолета. Пистоны обычно хлопали так, что у зрителей в первых рядах закладывало уши.

Так произошло и на этот раз. Тараш картинно схватился обеими руками за грудь и повалился на спину, а Шпигель, вместо того, чтобы воскликнуть: “Боже! Я убил его!”, испустил вопль и упал в трех метрах от ничего не понявшего коллеги.

Помощник режиссера тоже в первые мгновения ничего не понял. Он даже спросил громким шепотом у Шпигеля, что тот себе позволяет, но ответа не получил. Лишь увидев, как вокруг головы артиста расплывается темное пятно, помощник режиссера дал команду опустить занавес.

Старший инспектор Беркович и эксперт-криминалист Хан, прибыв по вызову вместе с оперативной группой, констатировали смерть артиста, последовавшую от пулевого ранения в затылок. Стрелял — это не вызывало сомнений — кто-то, стоявший позади деревянной декорации, изображавшей старую мельницу. Между досками было достаточно щелей, прицелиться и выстрелить не составляло труда, особенно если учесть, что Шпигель стоял в тот момент в полуметре от декорации.

Зрителей, желавших знать, что да как, уговорили покинуть театр, а все двери, что вели за сцену, закрыли. Заперли и рабочий выход из театра. По словам вахтера, никто не выходил через этот выход после начала второго действия. По словам помощника режиссера, стоявшего в кулисе, никто не проходил и не пробегал мимо. Тем не менее, тщательный осмотр показал, что ни одна живая душа за декорацией не пряталась и даже не оставила никаких следов своего пребывания.

За сценой в тот момент было всего одиннадцать человек, и все они уверяли, что видели друг друга. Помощник режиссера стоял в главной кулисе, два актера и актриса, исполнительница роли героини, находились в коридорчике, который вел в гримуборные, но оттуда прекрасно видели сцену и помощника режиссера. Семь человек — рабочие, пожарный и осветитель — занимались своим делом по разные стороны сцены, но видели и друг друга, и помощника режиссера, и группу актеров в коридоре. Никто, по их словам, за декорацию не заходил и никто не выходил оттуда до прибытия полиции.

И, разумеется, ни у кого не оказалось при себе огнестрельного оружия. Процедура, конечно, неприятная, но всех пришлось обыскать, а потом еще и в закулисной части обыск провели, что заняло большую часть ночи. За это время Беркович допросил всех задержанных, а потом отпустил их, потому что никаких причин для подозрений не оказалось.

С тех пор прошло больше суток, Беркович надеялся отоспаться, но игры Арончика не позволили этого сделать. На работу старший инпектор пришел с такой тяжелой головой, что ясно было: ничего путного он в этот день не придумает. Но и пускать дело на самотек тоже было нельзя, и Беркович поехал в театр, где в эти утренние часы не было никого из артистов, а рабочие сцены устанавливали декорации для репетиции вечернего спектакля. Старший инспектор прошел в кабинет главного режиссера Ноаха Ахимеира, который на позавчерашнем спектакле не был и ничем следствию помочь не мог.

Из часового разговора Берковичу удалось узнать, что актером Шпигель был замечательным, но в личной жизни ему не везло — жена от него ушла два года назад. В театре Шпигеля не любили за его острый язык и удивительное умение устраивать гадости, которые он почему-то считал смешными розыгрышами. Не любили — это еще мягко сказано. Многие его просто ненавидели и с удовольствием пустили бы Шпигелю пулю в затылок. Одно дело, впрочем, желать чего-то, и совсем другое — осуществить желание на деле, причем так, чтобы никто из находившихся за кулисами людей этого не заметил.

— Придется отказаться от пяти спектаклей, — вздохнул Ахимеир. — В них у Шпигеля не было замены.

— А Тараш? — спросил Беркович. — Он хороший актер?

— Хороший, — кивнул Ахимеир. — Но Гамлет, к примеру, из него не получится. Кстати, жена Шпигеля ушла именно к Тарашу, так что, когда во время спектакля Арон стрелял в Марка, мне всегда казалось, что он представлял, как делает это на самом деле.

— На самом деле, — напомнил Беркович, — убит оказался не Тараш, а Шпигель.

После разговора с режиссером голова разболелась еще сильнее. Версия не прорисовывалась. Но кто-то же из одиннадцати допрошенных вчера людей имел и мотив, и возможность — ведь никто, кроме одного из них, не имел физической возможности убить Шпигеля! Впрочем, и эти одиннадцать такой возможности практически не имели, если действительно все время находились в поле зрения друг друга. Да и оружия у них не было, и на пальцах не оказалось следов пороховой гари. Никто из них в тот вечер не стрелял, это Рон Хан утверждал уверенно, и у Берковича не было основания не доверять выводам экспертизы.

Старший инспектор хотел вернуться домой пораньше, чтобы немного поспать и привести мозг в рабочее состояние, но вместо этого принялся перечитывать протоколы ночных допросов. Одиннадцать человек. Действительно ли они каждый момент времени видели друг друга? Помощник режиссера видел стоявшего в противоположной кулисе пожарного, тот наблюдал за осветителем, осветитель видел стоявших в коридоре артистов, те были вместе и, следовательно, никто из них не убивал… В общем, заколдованный круг. А Марк Тараш, в которого Шпигель стрелял из своего пугача, видеть ничего не мог, поскольку после выстрела должен был упасть и глядеть в потолок, изображая покойника.

Перед тем, как отправиться домой, Беркович спустился в отдел судебной экспертизы, где застал Хана, вносившего в компьютер какие-то числа.

— Я так и не нашел, за что уцепиться в деле Шпигеля, — признался старший инспектор. — Мистика какая-то.

— Я тоже весь день над этим размышлял, — сказал Хан. — Версии не моя область, но то, что никто из этой компании не стрелял, — объективный факт. Когда человек стреляет из пистолета, на ладони в течение некоторого времени обязательно можно обнаружить следы пороха.

— Что ты мне рассказываешь? — воскликнул Беркович. — Я прекрасно понимаю, что никто из них стрелять не мог. Но стрелял же! Никто не мог незамеченным проникнуть за декорацию. Но проник же! И никто не мог из театра выйти, чтобы вахтер его не заметил.

— А если все-таки вышел? — спросил Хан. — Если кто-то мог невидимкой проникнуть за кулисы, он мог таким же невидимкой пройти мимо вахтера.

— Или… — медленно сказал Беркович. — Послушай, Рон, я вспомнил одну фразу, которую мне сказал главный режиссер театра. “Шпигель стрелял в Тараша так, будто хотел это сделать на самом деле”.

— И что? — поднял брови эксперт. — Убили-то Шпигеля, а не Тараша.

— Тараш увел у Шпигеля жену, — напомнил Беркович.

— Так ведь Тараш увел у Шпигеля, а не наоборот!

— Шпигеля все ненавидели.

— Не пойму я, куда ты клонишь, — пожаловался Хан.

— Пойду, — вздохнул Беркович. — Появилась одна мысль, но никак не думается, голова, как бревно…

Поужинав и пропустив мимо сознания рассказ Наташи о том, как они с Арончиком гуляли в парке, Беркович неожиданно спросил:

— Ты еще дружишь с Дорой?

— Ну… — растерялась Наташа. — Мы болтаем по телефону. Но почему ты…

— Она все такая же театралка? И в “Барабан” ходит?

— Конечно.

— Спроси у нее, пожалуйста, были ли она на позавчерашнем представлении. Там артиста убили…

— Я и спрашивать не стану. Она мне уже три раза эту историю рассказывала: как перед самым концом спектакля кто-то стрелял в главного героя.

— Значит, она там была?

— Была. А что, ты ведешь это дело?

— Я хочу поговорить с Дорой, — воскликнул Беркович, — позвони ей и дай мне трубку.

Минуту спустя он задал наконец мучивший его вопрос:

— Дора, там ведь по ходу пьесы Бональдо должен был стрелять в Гадони.

— Да, а вместо этого сам вдруг упал и…

— Что значит “вместо этого”? Артист Тараш упал, когда в него стрелял артист Шпигель. Звук выстрела из-за декорации слился со звуком пугача.

— Может, Тараш и упал, — неуверенно сказала Дора. — Я не видела, его ведь на сцене не было.

— Как не было? — поразился Беркович.

— Ну как… Они спорили, перешли на крик, потом Бональдо — то есть, Шпигель — вытащил пистолет, а Гадони — ну, Тараш — бросился бежать, и Бональдо выстрелил ему вслед. Один раз, потом еще, а потом упал.

— Вот как! — вскричал Беркович. — Спасибо, Дора, вы просто гений!

Положив трубку, он тут же набрал домашний номер Хана.

— Рон, — сказал Беркович, — мы оба лопухи. Мы проверили всех, кроме Тараша.

— А его-то зачем было проверять? — удивился Хан. — Кто совсем уж никак не мог убить Шпигеля, так это Тараш. Он же лежал на сцене…

— Должен был лежать, согласно пьесе! Но его на сцене не было. Он выбежал за кулисы, обогнул декорации, выстрелил в Шпигеля и вернулся — в это время уже началась паника, занавес опустили, так что ему даже и ложиться не нужно было.

— Но его видели сотни людей, включая и тех, что стояли за кулисами!

— Если ты говоришь о зрителях, то они Тараша как раз и не видели. А если говоришь о тех, кто стоял за сценой… Я думаю, все они соучастники этого преступления.

* * *

На следующее утро, уже оформив нужные документы, Беркович рассказывал старшему инспектору Хутиэли:

— Шпигеля в театре ненавидели и сговорились убить. Все, кто был в тот вечер за кулисами, знали, что произойдет, и заранее обсудили, что станут говорить полиции. А зрители восприняли все произошедшее, как деталь представления. И то, что после выстрела Шпигеля Тараш бросился бежать, и то, что Шпигель выстрелил ему вслед — а что ему оставалось делать? Он наверняка в эти последние секунды жизни не понял, почему Тараш не падает, но продолжал играть роль. Я был уверен, что уж кто-кто, а актер, лежавший на сцене, не мог иметь отношения к убийству.

— Это твои предположения, или ты уже получил доказательства? — поинтересовался Хутиэли.

— Оружие. Пистолет найден при обыске в квартире Тараша. Калибр соответствует, Рон сейчас проводит баллистическую экспертизу.

— Ну что ж, — улыбнулся Хутиэли, — поздравляю, Борис, и радуюсь вместе с тобой.

— Да мне не до радости, — махнул рукой Беркович. — Мне бы поспать часов десять…

ПОСМЕРТНАЯ СЛАВА

— Боря, — сказала Наташа, открыв газету на странице, где была помещена фотография Орны Амихай, с гордым видом шествовавшей между двумя полицейскими, в одном из которых нетрудно было узнать старшего инспектора Берковича, — Боря, она действительно застрелила своего мужа?

Беркович с трудом отвлекся от телевизора — шла прямая трансляция баскетбольного матча европейской Суперлиги, до финального свистка оставались считанные секунды, а тель-авивский “Маккаби”, хотя и вел в счете, но с минимальным отрывом.

— Да, — сказал Беркович рассеянно. — Во всяком случае, она в этом призналась.

— Не понимаю, Боря, — с досадой сказала Наташа. — Что значит “призналась”? Я не первый год за тобой замужем — что-то не помню, чтобы ты арестовывал людей только по их собственному признанию.

Финальный свисток возвестил победу “Маккаби”, и Беркович, наконец, пропустил в сознание слова, сказанные женой.

— Улик, к сожалению, тоже достаточно, — сказал он. — Следы пальцев Орны на пистолете, кровь на платье…

— А мотив? — настаивала Наташа. — Тут написано, что Орна обожала своего мужа! Он ей ни разу не изменил за двадцать лет брака!

— За двадцать лет никто ручаться не может, — возразил Беркович, — а в последнее время Симха с другими женщинами не общался.

— Вот видишь!

— Деньги — гораздо более существенный мотив, чем ревность, — объяснил Беркович.

— Деньги? — удивилась Наташа. — Но в статье написано, что больших денег у Симхи Амихая никогда не водилось.

— Не водилось, — согласился Беркович. — Писатель он был весьма средненький. Я его раньше, конечно, не читал, но сейчас пришлось — просто ради интереса. Так себе автор, хотя написано бойко. Амихай всегда едва сводил концы с концами — Орна работала в банке, зарплата у нее тоже не из высоких… Но вот что я выяснил на первых же допросах. Во-первых, согласно авторскому праву, все гонорары от переизданий романов Амихая должна после его смерти получать жена.

— Ты сам сказал, что это такие деньги…

— Вот тут ты ошибаешься! Я говорил с литературным агентом Амихая. Ты знаешь, что, как только в печати появились сообщения об убийстве писателя, все тиражи его книг были вмиг сметены с прилавков? Сейчас допечатывают пять романов, которые при жизни Амихая не могли распродать. А заказов — это я узнал у директора сети “Стемацки“ — столько, что его жена, конечно, станет богатой женщиной. Как тебе такой мотив?

— Разве кто-то мог гарантировать, что после смерти Симхи начнется такой ажиотаж вокруг его книг?

— К сожалению, — сухо сказал Беркович, — это легко было просчитать. Кстати, даже литературный агент Амихая как-то сказал ему — и жена с сыном присутствовали при разговоре: “Раскрутить вас можно, но только если вы станете мучеником. Мучеников читатель любит“. Вот так.

— Я вижу, — сказала Наташа, — ты вполне уверен в своем выводе.

— Суд покажет, — неопределенно сказал Беркович.

— Правда, — добавил он, — с деньгами Орна не рассчитала. Вряд ли она получит хоть шекель из гонораров мужа — убийца не имеет прав на наследство убитого.

— Она это знала?

— По ее словам — нет.

— Но ты в это не веришь, — закончила Наташа.

Беркович действительно не очень верил в то, что Орна была настолько наивна. Уж книги собственного мужа она, вероятно, читала. В одном из романов, самом, кстати, нудном по сюжету, убийца прокололся как раз на том, что рассчитывал стать наследником жертвы, отсидев в тюрьме положенный срок.

— Не читала я этой книги, — печально сказала на допросе Орна Амихай. — Я вообще ни одной книги Симхи не читала. Скучно.

Допрос проходил на следующее утро после разговора Берковича с Наташей, и старший инспектор был во власти не только собственных сомнений, но и сомнений жены.

— А вот ваш сын Рони утверждает, что вы обожали творчество мужа, — сказал Беркович, заглядывая в лист протокола.

— Ах, — пожала плечами Орна, — Рони еще молод, что он понимал в наших отношениях? Я любила Симху, а романы его ненавидела! А Рони казалось, что любовь — это такое… Если любишь человека, то любишь и то, что он делает.

— И вы убили Симху, несмотря на любовь? Неужели деньги оказались важнее?

— Вам это трудно понять? — криво усмехнулась Орна. — Мы с Симхой любили друг друга, но жить в бедности мне казалось унизительным. Если бы он стал работать… Ему предлагали… В редакции, например. У нас были бы деньги. Но Симха говорил, что его призвание — литература. Господи, какая это литература? В конце концов, я не выдержала.

— А что вы скажете о показаниях соседей? Они видели, как к вам в тот вечер приходил гость — молодой человек в костюме.

— Наверно, это не к нам, — пожала плечами Орна. — Мы же не одни в доме, шестнадцать квартир…

— Где вы взяли пистолет? — спросил Беркович после паузы.

— Это пистолет мужа. Я всегда знала, где он лежит. И решила — если Симха меня действительно любит, пусть хоть своей смертью обеспечит меня на оставшуюся жизнь. Никто не говорил, что я не смогу получить его денег.

Странно: Беркович жалел эту женщину. Жалел, хотя и знал, что убийство она совершила не в состоянии аффекта, а хорошо продумав. Если бы не пустяк (она стерла с рукоятки пистолета отпечатки своих пальцев, но по неопытности не довела работу до конца — один отпечаток все же остался), обвинение оказалось бы в затруднительном положении. В конце концов, признание — не доказательство.

— Подпишите здесь, — сказал Беркович, протягивая Орне бланк протокола допроса.

Отправив женщину в камеру, старший инспектор задумался. Через час должен был прийти Рони Амихай — сын убитого и убийцы. Беркович не очень-то понимал, о чем станет спрашивать. Все вроде бы выяснено еще вчера, на первом допросе. Рони учился в колледже в Тверии, жил в общежитии, домой приезжал не часто, в вечер убийства ездил в Бейт-Шемеш на день рождения школьного приятеля. Правда, так и не доехал — при въезде в Иерусалим образовалась транспортная пробка. Проторчав в пробке два часа и поняв, что никуда не успевает, Рони пересел на автобус, шедший в сторону Тверии, и вернулся в интернат — об этом есть показания куратора.

На допросе Рони, в основном, только плакал, Берковичу пришлось выписать еще одну повестку, но старший инспектор не предполагал получить от сына Симхи хоть какую-нибудь новую информацию.

“Рони очень впечатлительный, — сказала Орна, и эта запись была в протоколе. — Он обожал книги отца… в отличие от меня. Он их все читал запоем и приятелям давал. Рони говорил, что отец — гениальный писатель”.

М-да… Гениальный, как же. “Вот странное дело, — подумал Беркович. — Сын обожает книги отца, жена обожает мужа, но убивает его, чтобы вылезти из нищеты. Впрочем, не так уж они плохо жили, если снимали квартиру в престижном районе Тель-Авива, а сына отправили учиться в известный колледж. Нет, деньги, о которых говорит Орна, — не убедительный мотив”.

Но тогда… Не сошла же она с ума, когда взяла в руки пистолет мужа и нажала на курок?

В ожидании Рони Амихая Беркович еще раз перечитал протоколы, в ушах у него все время звучали слова Наташи: “Я вижу, ты уверен в своем выводе”. Он не был уверен. Более того…

Беркович придвинул к себе телефон и набрал номер дорожной полиции Иерусалима. Мысль, пришедшая ему в голову, тоже не выглядела убедительной, но все-таки… Почему не проверить?

В дверь заглянул сержант Бирман и сообщил, что явился по повестке некий Рони Амихай.

— Пусть войдет, — сказал Беркович.

Со вчерашнего вечера Рони немного приободрился — во всяком случае, он не рыдал в ответ на любой вопрос. Молодой человек будто ушел в себя, что было, конечно, более чем естественно.

— Вы знаете, — спросил Беркович, — что стали богатым человеком? Гонорары принадлежат вам, как воспреемнику авторских прав.

— Да? — равнодушно переспросил Рони, но в глазах юноши промелькнул хищный блеск, не ускользнувший от внимания старшего инспектора. — А я думал, что деньги получит мама…

— Скажите, — Беркович неожиданно переменил тему, — почему и вы, и ваша мать не говорите о том, что вы — приемный сын?

Рони встрепенулся и впервые посмотрел Берковичу в глаза.

— Зачем? — взволнованно произнес он. — Какая разница? Папа с мамой хотели, чтобы об этом не знал никто. Зачем вы… Откуда вы узнали?

Узнал Беркович элементарно — из справки, представленной Министерством внутренних дел в ответ на запрос о том, сколько лет прожили в браке супруги Амихай и когда родился их сын Рони.

— Узнал… — неопределенно отозвался старший инспектор. — Скажите, знали ли вы, где отец держал пистолет?

— Конечно. В ящике письменного стола. Это и мама знала.

Упоминание о маме Беркович счел в данном случае неуместным и задал следующий вопрос:

— В тот вечер вы провели два часа в пробке, верно?

Рони молча кивнул.

— И пересели на обратный автобус, — продолжал Беркович. — Если автобусы ходили, то, значит, пробка уже рассосалась?

— Ну… — протянул Рони. — Я не знаю. В Иерусалим въезда не было, а из города…

— Из города тоже. Трассу открыли одновременно в обоих направлениях.

— Не знаю. Просто я понял, что не успеваю, и решил вернуться обратно.

— Вернулись вы последним автобусом, — сказал Беркович. — Это означает, что выехать из Иерусалима вы должны были часа через два после того, как открыли движение. Что-то не стыкуется в ваших показаниях.

— Не знаю… — повторил Рони. — Я не смотрел на часы.

— А вот если вы выехали из Тверии не в Иерусалим, а в Тель-Авив, — продолжал старший инспектор, — то вполне могли доехать до дома и вернуться обратно. У вас сохранились автобусные билеты? — задал Беркович неожиданный вопрос.

— Нет, — покачал головой Рони.

— Естественно, — сказал Беркович. — Я вам расскажу, как было дело. О теракте в Иерусалиме вы услышали по радио, когда собирались ехать к другу. И о пробках тоже сказали по радио в очередной сводке. Тогда вы переменили маршрут, решили, что сама судьба подсказывает вам… Поехали в Тель-Авив и явились к отцу — точнее, к отчиму, — когда вас никто не ждал. Любви к нему вы никогда не испытывали. И вы слышали, как и Орна, что говорил литературный агент. В общем, план у вас созрел давно, и вы только ждали подходящего момента.

— Да вы что… — Рони начал медленно подниматься, но Беркович жестом приказал ему опуститься на стул.

— Вы объявились в доме приемных родителей, когда вас не ждали, застрелили Симху, на выстрел прибежала Орна, вы сунули оружие ей в руку, а потом небрежно стерли отпечатки. Ваша приемная мать была в невменяемом состоянии — вы-то отлично понимали, что Орна в любом случае станет вас выгораживать: она вас обожает, готова ради вас на все. А вы…

— Глупости, — мрачно сказал Рони. — Что вы выдумываете? Отцовских романов начитались?

— Не нужно дерзить, — спокойно сказал Бервович. — Признание Орны мне с самого начала показалось подозрительным. И то, что она якобы не знала, что гонорары мужа ей не достанутся. Знала, конечно, это подтвердил литературный агент. Но главное, на чем вы прокололись: вас видели соседи. Правда, они не уверены в том, что видели именно вас: человек, на которого они обратили внимание, был в костюме, а вы никогда костюмов не носили.

— Конечно! — воскликнул Рони. — Терпеть не могу…

— Но в тот вечер вы действительно были в костюме, — закончил Беркович. — В том, что висит в вашем шкафу в общежитии.

— Вы!..

— Да, провели обыск, — кивнул Беркович. — Так что, сознаетесь сами или мне продолжить?

* * *

— Ты была права, — сказал Беркович Наташе вечером, вернувшись домой с дежурства. — Она не убивала мужа. Симху убил пасынок.

— Я это с самого начала подозревала, — пожала плечами Наташа. — Но ты же меня никогда не слушаешь.

Content

Павел Амнуэль
САЛАТ ИЗ КРЕВЕТОК С УБИЙСТВОМ

Часть первая КУЛИНАРНЫЙ ДЕТЕКТИВ

МЯСО ПО-РУБИНШТЕЙНОВСКИ

СМЕРТЕЛЬНЫЙ КОКТЕЙЛЬ

САЛАТ ИЗ КРЕВЕТОК С УБИЙСТВОМ

ПАКЕТ СО СЛИВАМИ

ЯМАЙСКИЙ РОМ

КОРОБКА ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

ПРЫЖОК ИЗ ОКНА

ГАРНИР С МЫШЬЯКОМ

ПРОЛИТОЕ ВИНО

ТРИ ТОВАРИЩА

ЧИСТАЯ РЮМКА

СУП ИЗ ЦВЕТНОЙ КАПУСТЫ

УЖИН ВДВОЕМ

СУП ИЗ СВЕЖИХ ОВОЩЕЙ

СТАРАЯ КУЛИНАРНАЯ КНИГА

И ЧУТЬ-ЧУТЬ КОНЬЯКА

ТОРТИК С ШОКОЛАДНОЙ ГЛАЗУРЬЮ

В БОКАЛЕ КРАСНОЕ ВИНО…

ГРИБЫ С МЯСОМ И МОЛОКОМ

КАПЛЯ УКСУСА

ОЧЕНЬ СЛАДКИЙ КОФЕ

ЛЮБИТЕЛЬ КУЛИНАРИИ

ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ

РЕЦЕПТ ОВОЩНОГО САЛАТА

Часть вторая СМЕРТЕЛЬНАЯ ДЕКОРАЦИЯ

ПОДЛИННОСТЬ ПОДДЕЛКИ

ЗАВЕЩАНИЕ ХУДОЖНИКА

СМЕРТЬ МАНЕКЕНЩИЦЫ

УБИЙСТВО АККОРДЕОНИСТА

ЛИЦО НА КАРТИНЕ

СЕДЬМОЙ ДУБЛЬ

СМЕРТЬ ПИСАТЕЛЯ

СМЕРТЕЛЬНАЯ ДЕКОРАЦИЯ

ПОСМЕРТНАЯ СЛАВА