Похвали день вечером

ПУД СОЛИ

1.

Я сказал:

— Островом называется часть суши, со всех сторон окруженная водой.

— Молодец, — усмехнулся Костя. — Садись. Пять с плюсом.

Никто не засмеялся. Все стояли и слушали, как уже вдалеке тарахтит мотор уходящего катера. Теперь он вернется через десять дней с продуктами и почтой. А может быть, и не вернется, потому что метеосводка обещает штормы. Но даже если он и пробьется, к острову не подойти. Природа наворотила здесь такие валуны, что и лодка проскакивает еле-еле. Я сказал про эти валуны: «Ничего себе, камешки для зажигалок!», и снова никто не улыбнулся.

Конечно, у всех нас на душе скребли кошки. Полтора года мы должны прослужить здесь, на этой самой части суши, со всех сторон окруженной водой. На заставе я видел карту: суши было мало, а воды много.

Везет же другим! Живут себе на заставах с паровым отоплением, телевизорами, модерновыми столовыми да просто с электричеством! А у нас керосиновые лампы-двухлинейки. Где только нашлись они! Я лично никогда не видел такую технику!

«Ничего, — сказал я себе, — переживем как-нибудь. Теперь я обязан стойко переносить все трудности воинской службы. И эту лампу тоже. Но почему все-таки мне так здорово не везет? Почему именно я должен был оказаться здесь? Судьба, что ли, которая играет человеком?»

Сначала я обрадовался. Еще бы. Погранвойска, джульбарсы, романтика, нарушители… Там, на учебном пункте, малость запахло романтикой — это когда нас учили различать следы. Как, например, определить скорость движения однокопытных животных? По интервалу между отпечатками передних ног. Шаг — сорок пять сантиметров. Бег — пятьдесят восемь. Галоп — девяносто четыре. Отпечаток задней ноги впереди отпечатка передней. Если что не так — звони на заставу и вызывай «тревожных» с собакой…

Вся эта наука оказалась мне ни к чему. Дежурный крикнул: «Соколов, к подполковнику!» И я бежал к начальнику учебного пункта, пытаясь вспомнить, что же такое натворил и за что меня вызывают. «Вы сварщик?» — спросил он. «Да». — «Значит, с электричеством в дружбе? А с дизель-генераторами знакомы?» Я не был знаком. «И с прожекторами тоже дела не имели? — спросил подполковник. — Ничего, научитесь».

И романтика по боку! Какой там, к лешему, Джульбарс! Вместо него — здоровенный прожектор с параболоидным отражателем и дизель-генератор АДГ-12. Я стал «совой» — так у нас зовут прожектористов, потому что служба у нас ночная.

А сержантов зовут «отцами». Наш «отец» — Василий Сырцов — вроде ничего парень. Вроде — потому, что мы еще плохо знаем друг друга. С Костькой Короткевичем я все-таки с самого начала был на учебном пункте, за это время можно узнать человека. А остальные — какие они? Я прикинул в уме: за день человек съедает граммов десять соли. Значит, пуд соли мы все съедим месяцев за девять. Долгонько, конечно. Но уже тогда-то я точно смогу сказать, что представляет собой «отец» или эстонец Эрих Кыргемаа, Леня Басов или Саша Головня.

Катер ушел. Все. А мы еще стояли и слушали. Волны разбивались со стеклянным звоном.

Уже темнело. Скоро мне на службу, я впервые включу этот прожектор и поведу синий луч по воде… Вода, вода, вода, изо дня в день вода или ледяное поле, и ничего больше, полтора года вода или лед…

— Пошли, — сказал сержант.

В доме было тепло. Все-таки молодцы «деды» — те, кого мы сменили на прожекторной, не пожалели дров, натопили как следует. Другие плюнули бы — чего стараться, когда мы уже домой? — а эти натопили, И сарай позади дома набит дровами.

В доме две комнаты. Здесь стоит незнакомый запах чужого жилья, и вещи тоже пока чужие: кастрюли, сковородки, бачок с водой, сейф, часы-ходики. В углу стоит спиннинг, видимо, забытый кем-то из «дедов». Я взял этот спиннинг и увидел привязанную к катушке картонную бирку. На ней было написано: «Ни хвоста тебе, ни чешуи!»

— К черту, — сказал я.

— Ты чего? — спросил Костька.

— Так.

Значит, спиннинг не забыли, а оставили. И все вымыто, вычищено, и белье на постелях свежее. Сами стирали, здесь прачек или стиральных машин нет.

— Ты чего? — снова спросил Костька.

— Интересно, как они тут жили? — сказал я.

— Ну, через неделю тебя это уже не будет интересовать, — усмехнулся Костька.

У него манера — все время усмехаться. Он сел на кровать возле окна, потрогал руками пружины и снова усмехнулся:

— Не очень-то разоспишься…

Мне хоть немного, да повезло. На моей койке раньше спал парень огромного роста. Пружины прогнулись, и я словно бы провалился в лунку. Мне будет удобно спать.

— Товарищи робинзоны, — сказал я. — Бросим на морской — кому чаек организовать, а?

— Отставить, — хмуро сказал Сырцов. Он расставлял и раскладывал в тумбочке свои вещи, зачем-то отвинтил крышку на флаконе с одеколоном и, понюхав, завинтил снова, но в комнате уже запахло, как в парикмахерской, Потом сержант захлопнул тумбочку и сказал:

— Выходи строиться.

Должно быть, он хотел свою власть показать. А ему столько же, сколько и мне, только он служит второй год в кончил школу сержантов. Подумаешь, начальство!

— Товарищ Соколов, вы что, команду не слышали? Повторить?

— Бегу, — сказал я. Просто мне никак не хотелось вставать с этой кровати. Значит, чаю не будет. Уже темнеет, сейчас боевой расчет. Как всегда, трое должны быть на прожекторе и возле дизеля. Один человек — на вышку. Там всегда один. Не поговоришь.

На вышку идет Эрих Кыргемаа.

Басов — на кухню.

Головня от службы свободен, и я завидую ему острой и самой черной завистью. Мне бы сейчас завалиться в лунку на постели да рвануть минуток шестьсот: все тело ноет, будто меня долго и аккуратно били. Это оттого, что целый день мы перетаскивали с катера мешки, ящики, коробки — продукты, запчасти, гвозди, бидоны с горючим для дизеля, даже лопаты (зачем лопаты?), — и я здорово устал.

Ничего, переживем. Эриху на вышке будет хуже. Ветерок там будь здоров, и еще по дороге Эрих опускает «уши» своей зимней шапки.

— Итак, — говорю я Костьке, — начнем первый день из предстоящих нам четырехсот шестидесяти пяти.

— Лобачевский плюс Ковалевская минус Эйнштейн, — усмехается Костька, берясь за чехол, которым накрыт прожектор. — Вот станешь академиком, и будут о тебе писать: «Интересную юность прожил великий ученый…»

— А что? — говорю я, берясь за чехол с другой стороны. — Не исключено. По теории вероятности.

— Скажи лучше — по теории невероятности. Снимай! Двери надо пошире открыть.

Прожектор стоит в гараже на тележке, а тележка — на рельсах. Выкатить эту махину на прожекторную площадку не так-то просто. Мы пыхтим-тужимся, пока окаянная не сдвигается с места. Так будет каждый день. Зато к концу службы у нас нарастут мускулы, как у Василия Алексеева. Лучшей тренировки не надо.

— Слушай, а этот остров как-нибудь называется?

— Остров Пасхи, — отвечаю я. — Тот самый…

— Серьезно же спрашиваю.

— Мадагаскар.

Я не заметил, как подошел Сырцов.

— Остров называется Кузнечный, — сказал он. — А вы долго возитесь.

— Готово, отец.

— Рядовой Соколов, я вам не отец, а сержант, Ясно?

— Ясно, батя. Только не топочи на меня.

— Еще раз — и получите наряд вне очереди.

Мне вовсе не нужен наряд вне очереди. На кой черт он мне, да еще вне очереди? Мне становится скучно. Вот с таким-то сержантом служить до лета! «Ничего, — говорю я себе. — Перевоспитаем. Это он на первых порах выбивает из нас гражданскую пыль. Молодой начальник всегда, как новый пиджак: сначала топорщится, потом пообомнется».

Наша техника работает, как часы. «Деды», которых мы сменили, здорово ухаживали за ней. Только «машинное», где находится дизель, начинает как-то подозрительно дрожать. Сырцов врубает ток, и из черного нутра прожектора сразу вырывается синее облако. Луча я не вижу. Надо отойти в сторону или опуститься ниже, чтобы увидеть его. Синее облако рвется вперед, в темное пространство, и теряется там. Луч ведет Костька. Он «кладет» его на воду, и теперь вода высвечена на несколько километров. В синее марево врывается похожий на корабль островок с мачтами-соснами. А потом снова вода с синими гребешками над волнами.

От кожуха тянет жаром. Луч меркнет медленно, словно нехотя забираясь обратно в прожектор.

— Товарищ сержант, разрешите доложить, техника работает нормально, нарушения границы не обнаружено.

Я, конечно, говорю это так, шутки ради, а Сырцов воспринимает всерьез. Потом он уходит к дизелю. Я слышу, как по мелким камням хрустят его шаги: хруп, хруп, хруп…

— Дает прикурить, а? — усмехается Костька.

— Все пройдет, как с белых яблонь дым. Я на своем веку всякого начальства повидал…

— Ишь ты! А вообще, брат, с таким хлебнешь… Дорвался до какой ни есть власти.

Конечно, Костька прав. У нас на заводе не очень-то любили таких, которые корчили из себя начальство. Но здесь не завод, и мне совсем ни к чему наряды вне очереди.

Леня Басов приготовил наутро целый обед, и это просто здорово — съесть тарелку щей и жареной картошки, а потом чай, и, наконец, — в люльку. Костька засыпает мгновенно. А я еще долго устраиваюсь в люльке, и вдруг оказывается, что мне не уснуть. Никак не уснуть, хоть начинай, как в детстве, считать белых слонов: один белый слон… два белых слона… три белых слона…

Здесь, в спальне, темно, окна завешены, и лишь через щелочки пробивается серый дневной свет. Я не привык спать днем. Пусть здесь темно, но я-то знаю, что сейчас день, и что-то во мне бунтует против сна. Даже усталости словно бы нет, надо же так! А мне казалось, только дотяну голову до подушки, и тогда с кровати меня бульдозером не стащишь…

Да, на улице день, вернее, рассвет. Мать и Колянич уже ушли на работу. Обычно мы уходили вместе и на улице расставались. У нас было правило: сначала подойти с мамой к метро, попрощаться с ней, а потом уже — на автобус. При этом Колянич неизменно говорил: «Вперед, рабочий класс!»

Рабочим классом я стал два года назад, после страшной домашней забастовки, которую не смогли подавить мать и Колянич. Я заявил, что хватит мне протирать штаны на школьной парте. Все!

К этому были две причины.

С детства я слышал разговоры о заводе, о заводских делах, привык к ним. Друзья Колянича — такие же рабочие, как и он сам, — нравились мне очень. Потом я узнавал: один стал сменным инженером; другой — заместителем начальника цеха по подготовке производства; третий ушел на партийную работу; самого Колянича назначили мастером. Работал он на «Коммунисте» с шестнадцати лет. Почему же он мог пойти на завод в шестнадцать, а я, как обычный пай-мальчик, должен бегать в полную среднюю?

Вторая причина была, конечно, лишь поводом уйти из школы. Меня отвергла первая школьная красавица Лия Арутюнян, и я не мог этого вынести. Объяснение было на Лийкиной лестнице. Она стояла, опустив свои мохнатые ресницы, временами поднимая их и взглядывая на меня с нетерпеливой тоской. Я сказал Лии, что люблю ее давно, еще с прошлого года. И хочу всегда любить ее. Она пожала плечами и ничего не ответила. «Надо поцеловать ее, что ли?» — подумал я. Но, к счастью, наверху хлопнула дверь, и кто-то начал спускаться по лестнице. Я ждал, когда старик с бидончиком доберется до первого этажа. Вот тогда поцелую. «Почему ты молчишь?» — спросил я. «А разве надо отвечать?» — сказала Лия. «Надо». — «Господи, — вздохнула она, — всегда надо отвечать…»

И я понял, что не первый говорю ей о любви и не первый торчу здесь, на ее лестнице, и не мне первому пришла в голову мысль поцеловать Лийку. Только, может быть, другие оказывались смелее и удачливее меня. Стоило мне решиться, как снова хлопнула дверь, на этот раз внизу… «Я пойду, — сказала Лия, чуть поднимая мохнатые ресницы. — По алгебре много задали». Я не стал ее удерживать. Я сел на подоконник и просидел, наверное, час.

Наверное, час, потому что в десятых классах было на урок больше, чем у нас, девятиклассников. И через чао на лестнице появился Эмиль Ковалев — абсолютный чемпион района по шашкам среди юношей; длинный и белесый, как мороженый судак. Он поглядел на меня прозрачными глазами и спросил: «Ты — курица?» — «Это почему же?» — «Лийку высиживаешь», И пройдя мимо, нажал кнопку Лийкиного звонка.

Потом, уже в школе, десятиклассники, проходя мимо меня, вежливо осведомлялись, что именно я высидел из  т о г о  с а м о г о  подоконника? Чемпион, оказывается, был еще и трепло.

Мне не хотелось больше объясняться с Лийкой. Я решил — хватит! Пойду на завод и буду учиться в вечерней школе, как все порядочные люди.

Когда я сказал об этом своим, мать начала ходить из угла в угол, прикуривая одну сигарету от другой, и охватывать плечи руками так, будто в квартире трещал мороз. Впрочем, это не мешало ей говорить о том, что я хочу остаться неучем и что у меня нет никакого самолюбия, и что я выбираю путь наименьшего сопротивления, потому что она точно знает — в вечерних школах требования не такие, как в обычных. Мама у меня всегда все знает совершенно точно!

— Погоди, — перебивал я ее. — А как же Колянич? Тоже неуч, да? Он когда пошел на завод?

— Было другое время, другие обстоятельства, — возражала мать. — Ему нужно было помогать семье. А ты сыт, одет, в тепле…

— …Отдельная квартира, телевизор, — подхватил я, — холодильник, пылесос, абонемент в Филармонию…

— Как ты разговариваешь со мной?!

— Я не разговариваю, я перечисляю. Ты просто не хочешь понять, что я не ребенок и морально не школьник.

Во! Мне здорово понравилось это «морально не школьник». Убил наповал. Мать даже остановилась и начала разглядывать меня так, будто видела впервые, и теперь пыталась догадаться, кто же этот парень?

Колянич хмурился. Потом выставил маму за дверь и спросил:

— Ну, а по совести?

— Что по совести?

— Какая тебя муха укусила?

— Укусила одна, — признался я.

— У нее есть определенное имя?

— Конечно.

— Наплевать, — сказал Колянич. — Тебя еще сто раз такие будут кусать. Что ж, каждый раз убегать, что ли?

С Коляничем мне всегда было легко. Мы договорились, что я пойду на «Коммунист», в его цех. Учеником сварщика. И обязательно учиться! Без всяких фокусов. Чтоб десятилетку кончить, как положено.

Когда мать снова вошла в комнату, мы с Коляничем играли в шахматы. Из пяти партий я должен выиграть одну — тогда мне положен рубль. Так сказать, материальный стимул. Мать снова ударилась в крик и схватилась за сигарету. Колянич сказал ей: «Сбросила бы ты обороты, у нас уже полная ясность». Мать сбросила обороты не сразу, но Колянич и с ней тоже умел разговаривать.

Колянич — мой отчим, мамин второй муж, и очень правильный человек. Когда я был маленький, то не мог выговорить его имя-отчество — Николай Николаевич, — и у меня получалось «Колянич». С тех пор он так и остался Коляничем.

Итак, мы подвели мать к метро, помахали ей, и Колянич сказал: «Вперед, рабочий класс».

Помню, как я опешил, впервые попав в цех. Где-то высоко-высоко, под стеклянной крышей, летали голуби. Солнечные лучи падали в цех широкими снопами. Все здесь было огромно и все гремяще. Гремела какая-то страшная машина, зажав между валками толстенный лист металла, и этот лист сворачивался у меня на глазах, как бумажный. Другая машина рубила металлические листы — она-то и гремела больше всех. Колянич нагнулся ко мне и крикнул, потому что нормально разговаривать здесь было невозможно: «Эта вот — листогибочная, только недавно поставили, а которая рубит — э т о  г и л ь о т и н а». Потом я увидел: стоял в цехе столбик, на нем — медная чаша, и из этой чаши бил фонтанчик. Колянич нагнулся и тронул губами воду, будто сломал хрустальный столбик. Тогда я тоже нагнулся, и вода показалась мне необыкновенной, совсем не такой, какая шла дома из крана. Я только попробовал ее, и вдруг мне стало совсем легко и спокойно, будто я бывал здесь уже сто или тысячу раз.

Когда через несколько месяцев я сдал на третий разряд, в цех пришел корреспондент «Смены» и замучил меня вопросами: «А почему ты пошел на завод? А трудно работать и учиться? А кем ты хочешь стать в будущем? А что тебе понравилось здесь больше всего?» Я сказал: «Фонтанчик. Больше всего мне понравился фонтанчик». Я думал, что корреспондент поглядит на меня, как на тронутого, — надо же, фонтанчик ему больше всего понравился, — но корреспондент пришел в восторг, потащил меня к этому фонтанчику и заставил раз десять нагибаться и пить. Я нагибался и пил, а он фотографировал меня. «Потерпи, нужны дубли». У меня в животе было холодно и булькало, а он все снимал свои дубли.

Потом в «Смене» была моя фотография. Я в берете, лихо сдвинутом на ухо, в спецовке, нагибаюсь над струйкой воды… И тут же заметка — «Живой родник». Ровно шестьдесят восемь строчек о том, как растет молодое поколение на заводе «Коммунист».

Вечером Колянич позвал меня к телефону. «Очень приятное сопрано», — сказал он. Я взял трубку, и трубка запела Лийкиным голосом: «Володя? Тебя можно поздравить? Может быть, встретимся?» Я долго слушал и молчал. «Почему ты молчишь?» — спросила Лия. «Господи, — сказал я. — Всегда надо отвечать…» Бац! — Лия положила трубку. Колянич сидел на диване и читал газету. Я пошел к двери, и Колянич что-то пробормотал. Я не понял: «Что?» — «Кажется, муха улетела?» — повторил он.

Конечно, улетела! Дурак я был набитый! Да и не очень-то я был влюблен в Лийку, Вот Зоя Рыжова — совсем другое дело…

Нет, я не мог уснуть, только напрасно ворочался в своей люльке. Спал Костька, посапывал Эрих, за дверью тихонько бренчала посуда — это Басов мыл после нас тарелки и ложки. Я встал. Надо пройтись, может, тогда усну…

— Ты чего не спишь? — строго спросил меня Сырцов, когда я вышел из спальни.

— Нервы разыгрались, — сказал я. — А ты чего делаешь?

— Документацию веду, не видишь?..

Перед ним лежала «Пограничная книга», и я заглянул в нее через Васькино плечо с сержантскими лычками. «Нарушения границы не обнаружено… Больных нет…»

— Слушай, — сказал я, — а записано здесь где-нибудь «нарушение обнаружено»? Давай полистаем, а?

Я думал, Сырцов скажет свое «отставить», но вдруг он начал листать толстую книгу, бормоча: «Не обнаружено… не обнаружено… не… не… не…»

— Понятно, — сказал я. — Кто же здесь у нас попрет? Рыба за пять километров плеснет, и то видно.

— Странно рассуждаете, — заметил Сырцов, переходя на «вы». — Может, вообще тогда ликвидировать прожекторную? Может, я подам рапорт — так и так, по мнению рядового Владимира Соколова, считать пост ненужным?

— А ты, оказывается, шутник! — сказал я. — Только вот ведь они, факты. За два года сплошные «не». Ладно. Пойду прогуляюсь, а то голова какая-то тяжелая.

Я вышел, и сразу же в лицо ударил резкий октябрьский ветер. Он гнул облетевшие березы, и голые ветви шуршали, соприкасаясь. Я повернулся к ветру спиной, и он подхватил меня. С камня на камень почти бегом я спустился к воде. На берегу лежали длинные зеленые пряди водорослей. Волны сюда не прорывались. Небольшой накат выбрасывал эти водоросли и пенопластовые поплавки от сорванных сетей. Я шел по берегу, стараясь не наступать на скользкие водоросли, и думал о том, что Зойку Рыжову, конечно, с Лийкой не сравнить…

Ранней весной наш дом одели в леса, и мама говорила, что теперь ни в коем случае нельзя открывать окна. Она точно знает, что было много краж. А мне было забавно, что мимо наших окон на пятом этаже проходят люди.

Я подхватил ангину и сидел дома с забинтованной шеей. Люди ходили за окнами и о чем-то разговаривали. Вдруг прямо передо мной, по ту сторону окна, оказалась девчонка в перемазанном ватнике и платке. Она приставила к глазам руки, как бинокль, и почти прижалась к стеклу, чтобы увидеть, есть кто-нибудь в комнате или нет. Увидела меня и замахала рукой, закрутила пальцем, но я ничего не понимал, тогда она постучала по форточке.

— Чего тебе? — спросил я, открыв форточку.

— У тебя телефон есть?

Тогда я влез на подоконник, дернул верхнюю задвижку, потом нижнюю, повернул ручку… Затрещала бумага, которой было оклеено окно, зашуршала, выпадая, вата.

— Тебе звонить, что ли? Влезай. У нас бесплатно.

Она спрыгнула в комнату и увидела мою забинтованную шею.

— Хвораешь?

— Вот еще! — фыркнул я. — На соревнованиях погорел. До самого финала дошел, и не повезло.

Она понимающе кивнула: самбо?

— Фехтование, — махнул я рукой. — Выпад рапирой, ну вот и…

Тут же я поморщился. Надо было соглашаться на самбо. Она ведь сама подсказала мне лучший вариант для вранья. Должен же остаться от рапиры хоть какой-нибудь след.

— Ладно, давай звони, — сказал я.

Но девчонка не спешила. Она оглядела комнату и кивнула на большой портрет Хэмингуэя.

— Это твой дедушка?

Я покровительственно похлопал ее по плечу:

— Иди, иди, звони, пигалица. А это знаменитый американский писатель, стыдно не знать.

— Подумаешь, — пожала она плечами, — как будто бы ты все знаешь! А кто такой Мшанский — знаешь?

Я не знал, кто такой Мшанский, но, поскольку девчонки обычно влюблены в киноартистов, ответил с полной уверенностью:

— Артист.

Теперь уже усмехнулась она и, набирая номер, ответила:

— Точно! Еще какой артист! Мне Мшанского, — сказала она в трубку. — Это вы, товарищ Мшанский? Это я, Рыжова. Что же опять у нас получается, товарищ Мшанский?

Он что-то говорил ей, а пигалица Рыжова слушала и морщилась:

— Да знаю я все эти песни наперед! Я не грублю, я дело говорю. Механика еще вчера обещали прислать, а у нас и сегодня подъемник стоит. Раствор прислали — кисель какой-то…

Она так бросила трубку, что я поглядел, не сломалась ли та.

— Извини, пожалуйста, — сказала Рыжова. — Действительно, артист. Ничего, я из него душу выну.

И пошла к окошку. Я остановил ее. Пигалица глядела на меня снизу вверх, а я стоял перед ней со своей забинтованной шеей и не хотел, чтобы она уходила.

— Что у вас там случилось? — спросил я. — Может, помогу?

— Ты?

— Ну, я.

— Подъемный механизм заело.

— Это мигом.

Я надел куртку, схватил молоток, клещи, отвертку и полез за Рыжовой через окно, чинить подъемный механизм. Вот спасибо тебе, подъемный механизм, что ты вовремя испортился! И молодчина ты, дорогой товарищ Мшанский, что не прислал механика!

Повреждение было раз плюнуть: соскочила малая шестерня — разболталась ось, на которую она была посажена. Работы — на десять минут. Но я нарочно провозился добрый час. Зато я узнал, что Рыжову зовут Зоей и что она бригадир комплексной молодежной бригады. Вот тебе и пигалица!

— Ну как? — спрашивала она, подходя через каждые три минуты.

— Сделаем! — отвечал я, постукивая по шестерне. Когда, наконец, все было готово и ящик с раствором пополз наверх, Зоя спросила:

— Ты как? На общественных началах или выдать на маленькую?

Она стояла, склонив голову в платке, и глаза у нее были черт знает какие ехидные. Нет, они были очень красивые — серые в мелких лучиках. Я видел в них самого себя, в беретике и с этой дурацкой повязкой на шее. Повязка была особенно хорошо видна.

— На общественных, — сказал я. — А ты чего сегодня вечером делаешь?

— Ого! — удивилась она. — Да ты, оказывается, шустрый парень. Сегодня я иду в театр.

— А завтра?

Зоя пожала плечами и сказала, что заглянет завтра в окошко.

Она полезла по ступенькам и уже с третьего этажа крикнула:

— Соколов! Слышишь, Соколов? В следующий раз бюллетень подальше убирай. Понял?

Я стоял красный, как помидор. Бюллетень лежал рядом с телефоном, и там было ясно написано: фолликулярная ангина. Конечно, можно было крикнуть, что я вовсе не Соколов, и что это не мой бюллетень…

Назавтра Зоя постучала в мое окошко и крикнула:

— Как себя чувствуешь, д’Артаньян?

Я открыл окно и сказал:

— Заходи.

Зоя засмеялась и щелкнула меня по носу — вот так, запросто, взяла и щелкнула, как котенка.

— Лежи и выздоравливай, — сказала она. — Чао!

Какое там, выздоравливай! Я ждал Зою внизу, ждал в комнате, когда она заглянет и крикнет: «Как себя чувствуешь, д’Артаньян?» Она смеялась и убегала от меня.

Но все-таки я ее дождался. Сказал, что скоро ухожу в армию. Попросил разрешения писать. Она пожала плечами — пожалуйста, и дала свой адрес: общежитие строителей, комната 12. Чао!

Нет, это было еще не все.

Мать, конечно, обнаружила открытое окно и начала набирать обороты. Колянич поглядывал на меня, все понимая, но побаиваясь, что солидарность со мной может ему дорого обойтись. Когда я выздоровел и мы шагали к автобусу, он не выдержал и спросил: «Кажется, на этот раз муха влетела в окно, а?» — «Ты догадливый, — кивнул я. — Шерлок Холмс, а не мастер участка. Только, надеюсь, ты не станешь обсуждать это с мамой? Должны же у мужчин быть свои секреты?»

Конечно, я не выдержал и в первый же выходной пошел в общежитие, выклянчив у Колянича его замшевую куртку. Куртка была мне великовата, но зато я знал, что ни у кого больше такой нет. Еще у меня был с собой транзистор. Я носил его в заднем кармане брюк, как один парень из какого-то фильма. Идешь — а сзади то музыка, то футбольный матч, то литературная передача.

Перед входом в общежитие стояли и курили ребята. Должно быть, наплясались и вышли остыть на ветерке, потому что все они были без пальто, а танцующих я увидел через окно первого этажа. «Это что за кадр?» — услышал я за спиной.

Я вошел в вестибюль, и вахтерша даже не поглядела на меня. Музыка доносилась из глубины коридора, и я пошел на нее.

Здесь, в маленьком зале, было тесно, душно. Постоял у стены, поискал глазами Зою и увидел наконец. Она отплясывала с каким-то парнем, и он мне сразу же не понравился — у него были усики и бачки, похожие на две сосиски, прикрепленные к щекам. Пижон. Я глядел, не на Зойку, а на этого парня с «сосисками» на щеках и думал о том, что находят девчонки в таких волосатиках?

Зоя увидела меня.

Когда танец кончился, она подошла (волосатик следом) и протянула руку:

— Д’Артаньян? Попрощаться пришел?

— Нет еще, — ответил я. — Просто так.

— По пути? — сказала Зойка.

И я согласился:

— Да, шел вот и заглянул по пути. А здесь, оказывается, танцы, так что не буду мешать.

Я хотел повернуться и уйти, но Зойка удержала меня за рукав Коляничевой куртки. Она тоже хочет выйти. Нельзя же плясать до упаду, а здесь так жарко к тому же!

Мы вышли на улицу, Зойка держала меня под руку. Те парни все еще стояли и курили, и я снова услышал за спиной: «А, еще один Зойкин воспитанник!» Зойка тоже услышала и обернулась.

— Вот что, мальчики, — сказала она. — Вернусь — поговорим.

Я подумал: «Ну и ну! А я-то уж приготовился драться». Парни сразу заткнулись и только глядели нам вслед.

— Они тебя боятся? — спросил я.

— Меня все боятся, — ответила Зойка.

— Я не боюсь.

— Это временно, — успокоила она меня. — Потом тоже будешь. Погуляем немного?

Мы шли по Московскому проспекту, спешить нам было некуда. Зойка держала меня под руку, и мне больше ничего не было нужно. Я даже забыл включить свой транзистор. Временами я глядел на нее, а она на меня. С чего это я буду ее бояться? Просто чудесная девчонка, вот и все.

— Знаешь, — сказал я, — пойдем ко мне? Есть клубничное варенье.

— И мама, и папа, и бабушка… — подхватила Зойка.

— Бабушки нет, — вздохнул я. — Она погибла на войне.

— Помни про свой бюллетень, — сказала она.

Но на этот раз я не врал: моя бабушка действительно погибла в партизанском отряде. Тогда ей было меньше лет, чем сейчас маме. У нас хранится газета со статьей — «Подвиг разведчицы» и бабушкин орден Отечественной войны, и ее последняя фотография, где она с автоматом и в папахе.

— Нет, — вздохнула Зойка. — Не пойду. Понимаешь, я знаю, что это жутко нехорошо — завидовать. И ничего не могу с собой поделать. Всегда завидую, когда вижу кого-нибудь с матерью и с отцом. Я ведь детдомовская… Ты этого не поймешь. Ты считаешь, что в жизни иначе не может быть: мать, отец, свой дом — все на месте. А у меня никогда не было своего дома, и…

Она не договорила и отвернулась. А я не знал, что ей сказать. Просто я не переживал ничего подобного.

Конечно, можно было бы зайти куда-нибудь в кафе, и деньги у меня были, — Зоя воспротивилась. Ей нравится ходить. Ходить, смотреть на прохожих, разговаривать.

— С кем ходить? — спросил я. — С этим волосатиком?

Она рассмеялась. Нет, с ним она не ходит. Это он ходит за ней. Надоел, ужас! Два раза предложение делал. А разве можно выйти замуж без любви? Нет уж, если она и выйдет, то лишь тогда, когда почувствует: вот без этого человека жить нельзя.

— Тебе сколько лет? — спросил я.

Зое было девятнадцать — на год больше, чем мне. И я мог не врать, что мне двадцать или двадцать один; она ведь видела мой бюллетень, а там все сказано. Я был для нее просто мальчишкой. Я знаю, что в восемнадцатилетних ребят почти никто не влюбляется. Наверное, надо быть хотя бы чемпионом по шашкам, чтобы в тебя влюбилась ровесница. И даже роскошная замшевая куртка Колянича с молниями на карманах не сможет помочь мне…

Я и не заметил, как Зойка учинила мне форменный допрос. Ее интересовало все: и как я учился, и какие у меня отношения с Коляничем, и что я думаю о будущем. Впрочем, я отвечал охотно. Учился прилично; Колянич — мировой мужик; будущее — служба. И вдруг:

— А ты любишь свою работу?

И вовсе не потому, что я не знал, как ответить, я ответил не сразу. Мне хотелось ответить как-нибудь особенно красиво, чтобы она поняла, что я не просто скучный работяга, который отдает заводу свою смену, а там хоть трава не расти. Я шел, подбирая слова, а они, как на грех, не появлялись, и в этот момент я казался сам себе дурак дураком. Потом я подумал, как обо мне думает сейчас Зоя, и от этого стал еще глупее, и мог выговорить только:

— Еще бы!

Очень «глубокий» ответ получился у меня, черт возьми! Но Зоя была серьезна.

— Знаешь, — сказала она, — если при мне какой-нибудь человек начинает ругать свою работу, он для меня потерянный. Он так же и собственную жену может ругать, или мужа, и ребят… Словом, работу нельзя ругать. Это все равно что хлеб выбросить. Ты как считаешь?

Я просто не задумывался над этим. И, конечно же, не раз слышал от ребят в цехе, что работа не по ним, — эти ребята приходили и уходили, и никто не вспоминал их потом, даже фамилии тут же улетучивались из памяти. А ведь наверняка Зойка права, и эти «птички-перелетки» действительно не очень симпатичные люди: ищут, чтоб работа полегче, а тугриков побольше… Но почему же я сам не задумался над этим, хотя всего на год моложе Зойки?

И вдруг маленькая девушка, которая держала меня под руку, показалась такой взрослой и такой умной, что я только и смог пробормотать в ответ:

— Не знаю…

— Ты вообще, наверное, мало задумываешься? — сказала Зойка. — А разве можно жить и не думать? Зачем человек живет? Для кого живет?

— Ну, — усмехнулся я, — это как темы для школьного сочинения. Тебе бы учительницей быть.

Зоя выдернула свою руку, словно обидевшись.

— Я и так почти учительница. Бригадир все-таки.

И пошла, и пошла выговаривать мне за то, что я мало думаю. Я не оправдывался и не перебивал ее. Мне самому было интересно. Второй раз мне говорили примерно то же самое. Похожий разговор был однажды с Коляничем. Не то, чтобы он сердился на меня, вовсе нет! Просто ни с того ни с сего спросил: «Вовка, хочешь быть хорошим человеком?» — «А я разве плохой?» — «Ты еще никакой». Я малость обиделся. Даже в газетах пишут, что маленький ребенок — уже личность, требующая к себе уважения. А я дорос до усов, и «никакой»? Колянич почувствовал, что я надулся, и обнял меня: «Хороший человек, Вовка, это тот, который живет не для себя, а для других. Усек?» Вот и весь разговор. А теперь Зойка повторила почти то же самое: «Зачем человек живет? Для кого живет?»

Нет, я не думал над этим.

— Тебе бы с моим Коляничем поговорить, — сказал я. — У вас даже слова одинаковые.

Зойка тихо засмеялась.

— Ну, тогда я за тебя спокойна, — сказала она. — Я думала, тебя некому учить уму-разуму. Я поехала домой. Не провожай меня. Счастливо служить.

Зойка повернулась и побежала к автобусу. Я слышал, как полы плаща хлопают по ее коленкам. Я догнал ее. Все это было так странно и так непонятно мне — зачем она пошла со мной, почему так быстро убегает, или ей просто неинтересно?

— Зоя, — сказал я, — а завтра…

Она не дала мне договорить.

— Слушай, Володька, не выдумывай ты ничего, пожалуйста. Будешь объясняться в любви — я посмеюсь, и все. Ну, какая может быть любовь?

— Самая настоящая, — уныло ответил я.

Подошел автобус, и Зойка уехала.

Вот и все, что было. Я вспоминал тот вечер, прыгая с камня на камень, подгоняемый ветром, и вдруг каменная гряда оборвалась. Море уходило от моих ног куда-то далеко-далеко, и вдруг с неожиданной остротой я впервые понял, почувствовал, что я здесь именно затем, чтобы жить для других. Я, рядовой Владимир Соколов, стоящий на самом что ни есть крайнем кусочке нашей страны, на этом камне, впереди — море, чужие государства и чужие люди, а за спиной все мое — и Ленинград, и мама, и Колянич, и завод, и Зойка, и мое будущее — все там!

2.

Катер все-таки пришел.

Он болтался на волнах, подальше от камней, и мы с Эрихом еле-еле добрались до него. Эрих сидел на веслах, а я пытался ухватиться за борт катера, но набегала волна, и руки срывались. Ладони у меня были ободраны до крови. Ребята на катере изловчились, бросили конец, и лодка начала болтаться рядом с катером.

Глядеть по сторонам было некогда. Я принимал канистры с дизельным топливом, ящики с продуктами, какой-то мешок — должно быть, валенки…

— Отвезете — и возвращайтесь, — крикнули с катера. Только тогда я увидел двух офицеров. Одного я узнал сразу — комендант нашего участка. Другой был незнакомый.

Мы проскочили между камней, хотя я боялся отчаянно — накат был не приведи бог, и ничего не стоило врезаться в каменную глыбу. Но Эрих все-таки лихо умел управляться с лодкой. Когда камни остались позади, я крикнул ему:

— Видел?

Эрих кивнул.

— Начальство зря не ездит! — снова крикнул я.

Действительно, зачем приехал сам комендант участка, если мы виделись с ним одиннадцать дней назад?

Тогда перед отправкой на пост нас всех пригласили в канцелярию заставы, и там мы увидели коменданта, подполковника Лободу. Мы построились. Сырцов доложил. И вдруг подполковник сказал:

— Садитесь. Будем знакомиться. Начнем с вас? — и поглядел на меня. Просто я сидел ближе всех. Так получилось.

Я встал (школьная привычка, но и в армии тоже полагается вставать), назвал себя и добавил:

— Рабочий, сварщик с «Коммуниста».

— Знаменитый завод, — кивнул подполковник. — Хорошо работали?

— Обыкновенно, — ответил я.

— На таком заводе, и обыкновенно?

— Ну, норму давал… Иногда больше выходило.

— Прожекторист?

— Так точно.

— Ну, что ж, — улыбнулся подполковник, — хорошо, что есть рабочий класс. А хотите, товарищ Соколов, поспорим?

Я растерялся. Комендант предлагает мне спор! А у него черные глаза так и поблескивали.

— Давайте спорить, что когда вернетесь на завод, захочется вам работать необыкновенно. Не так, как раньше. А?

Я, конечно, не мог с ним спорить. Наверное, так оно и будет, чего ж тут спорить-то?

— С вами ясно, — сказал подполковник. — Вы?

Теперь встал Костька.

— Был школьником.

— И не попал в институт, — в тон ему добавил подполковник. — Куда поступали?

— В университет, на юридический.

— На чем же срезались?

— На сочинении. Восемь ошибок.

— Многовато. Вы?

Поднялся Эрих. Сказал: «Рыбак». Подполковник оживился. Сам, должно быть, любил рыбалку.

— Вы откуда?

— Вихтерпалу. Колхоз имени Дзержинского.

— И давно вы рыбачите?

— С детства.

— Ну, а что ловите?

— Килька. Камбала. Летом угорь.

А я-то и не знал, что Эрих рыбак! Он похож на артиста, даже в этой форме. Как будто надели на артиста форму, и он играет солдата. А он, оказывается, рыбак!

— Кто у вас родители, товарищ Кыргемаа?

— Отец рыбак. Дед рыбак. Все рыбаки.

— Хорошо. Теперь вы.

Встал Басов и, мучительно краснея, так, что даже слезы выступили на глазах, сказал, что он дояр. Я невольно улыбнулся: первый раз услышал о такой профессии. А подполковник снова оживился:

— Вот как? Где же вы работали? Басов ответил:

— Под Лугой, в совхозе.

— Какие у вас были надои?

— Четыре тысячи. Четыре двести.

— Ого!

— Думал, больше смогу.

— Потом сможете. После службы.

Я не выдержал:

— Чего говорить об этом?

— Вы, значит, о будущем не думаете?

— Да так… — промямлил я.

Вдруг вскочил Костька.

— Незачем думать, товарищ подполковник. Мы должны охранять государственную границу и меньше думать о гражданке. Я так полагаю.

В комнате стало тихо. Костька, не отрываясь, смотрел на подполковника. Тот отвел глаза:

— Конечно, должны охранять. И хорошо охранять, товарищ Короткевич. Но разве при этом нельзя думать о будущем? Здесь вы пробудете полтора года, а впереди — вся жизнь.

Мне стало жалко Костьку: попал парень впросак из-за меня. Надо выручать. Я поднял руку: разрешите? Подполковник кивнул. У него все время было веселое лицо: видимо, ему нравилось, что мы так разговорились.

Я сказал, что Костька, то есть рядовой Короткевич, в чем-то здорово прав, мысли о гражданке только будут отвлекать в сторону. Теперь главное — служба и ее две заповеди. Подполковник удивленно поднял густые брови. Должно быть, не понял какие заповеди?

— Ну, наши, солдатские, — начал выкручиваться я, сообразив, что брякнул не то, но было уже поздно.

Подполковник снова спросил:

— Какие же заповеди?

Хочешь не хочешь, пришлось ответить:

— Так ведь знаете, наверное, как у нас говорят: «Все полезно, что в рот полезло» — это первая, вторая — «От сна еще никто не умирал».

Подполковник перестал улыбаться, а у Лени Басова глаза сделались страдальческими, и глядел он на меня так, как будто видел человека, зашедшего ненароком в клетку к тигру.

— Н-да, — сказал подполковник, — странный у вас, прямо скажем, юмор.

А мне легче было провалиться на месте. Вот брякнул, так брякнул! У меня всегда так: сначала скажу, потом подумаю. Жаль! Ведь как хорошо начался этот разговор, а теперь подполковник даже забыл поговорить с Головней и встал. Мы тоже вскочили. «Служить вам будет нелегко… Дорожите дружбой… Помните, что вы на границе…» — эти слова проходили мимо меня, потому что я стоял и знал, что продолжаю краснеть, как помидор. А ведь только что смеялся про себя, когда краснел Басов.

— Можете идти. Сержант Сырцов, останьтесь, пожалуйста.

О чем они говорили там, я не слышал, но мог голову дать на отсечение, что обо мне. Дескать, особенно приглядывайте за этим Соколовым. Разболтанный парень. Вероятно, я был прав в своих предположениях, потому что Сырцов с того дня начал придираться только ко мне одному.

Сейчас за комендантом и вторым офицером пошел один Эрих. Больно уж хлипкой была наша лодка — четверых ей трудно поднять. А я потащил канистры на склад — вовсе ни к чему торчать на глазах у начальства после этой истории. Конечно, комендант не забыл мой юмор за эти одиннадцать дней. Но зачем они все-таки приехали?

Их было даже не двое, а трое: третьим оказался сержант-радист, и через раскрытые двери склада я видел, как он сразу же вытянул антенну, поставил рацию на камень и начал что-то говорить. Эрих вытаскивал на берег лодку. А катер повернул и, переваливаясь с боку на бок, как утка, начал медленно уходить. Значит, гости останутся здесь надолго?

Я подождал, пока офицеры, а потом и сержант уйдут в дом, и окликнул Эриха:

— Слушай, чего они сюда приехали?

Эрих пожал плечами. Он не любил много говорить. Как-то я спросил у него, верно ли, что в эстонском языке четырнадцать падежей, и он сказал — пятнадцать.

— Тогда я знаю, почему ты такой неразговорчивый, — сказал я. — Боишься запутаться в падежах.

Конечно, откуда ему знать, зачем прибыло начальство? Но я-то уверен, что это неспроста. Добро бы у них удочки с собой были, тогда все ясно и понятно. А у них радист, хотя у нас свой радист — Головня, и своя рация.

А теперь ясно и понятно, что в первую очередь они пожалуют на прожектор. Я был спокоен, там у нас порядочек — не подкопаешься. Все эти дни Сырцов ходил за нами, как надзиратель, и душу выматывал — хорошо ли мы ухаживаем за техникой? А когда третьего дня я начал разбирать дизель-генератор, он стоял надо мной и спрашивал, как на экзамене, почему дизель-генератор положено ставить на техосмотр через каждые пятьдесят часов работы? Зачем промывать фильтры, регулировать клапаны, осматривать проводку? Нет, у нас с техникой все в ажуре, пусть проверяют.

Гости разместились в бане. Подполковник сказал, что незачем нарушать нашу привычную жизнь, а потом взял наш спиннинг и пошел вместе с майором ловить рыбу.

— Ты знаешь, зачем они приехали? — спросил я Сырцова.

— Не успели доложить, — буркнул Сырцов.

— Темнишь, отец!

— Хватит, — оборвал он меня. — Наряд вне очереди за «отца».

— Ты чего расшумелся?

— Повторите, что я сказал.

— Ну, наряд вне очереди, — повторил я. — Спасибо большое.

У Сырцова по скулам заходили желваки. Ладно, лучше не спорить и не заводить его, потому что по логике за одним нарядом вне очереди вполне может последовать второй. Я сделал налево кругом и пошел на прожекторную. Посижу там в одиночестве. Спать мне еще рано: мы с Костькой ложимся в шестнадцать и встаем в девятнадцать — три законных часа перед службой. Костька был там и старательно вытирал кожух прожектора тряпками.

— Ты чего? — удивился я. — Сырцов приказал?

— По своей инициативе, академик, — усмехнулся Костька. — Соображать надо. Начальство видел? То-то же!

«Что ж, все правильно, — подумал я. — Давай, три, а я пошел спать». Я шел и думал, что все-таки Костька здесь, конечно, самый интересный парень. Леня Басов — мальчишечка, Костя зовет его телком. Сержант — железный человек. Эрих — молчун, а я люблю поговорить! Головню я пока знаю плохо. А вот Костьке, пожалуй, я даже завидую самую малость. Завидую, что он в себе уверенный, а мне как раз не хватает этой уверенности, и тому, что он сначала подумает, а потом скажет. Совсем не так, как это бывает у меня…

Оказывается, подполковник и майор поймали трех здоровенных щук, и когда я проснулся, в спальню доносился запах жареной рыбы. Эту неделю кухарил Кыргемаа, и рыба была поджарена здорово. Я не очень-то люблю рыбу, потому что все время натыкаюсь на кости, а это была словно бы совсем без костей. Рыбак все-таки! Что-то буду готовить я, когда придет мой черед?

Пора было в наряд, на прожектор. Костька страдальчески дожевывал рыбу, ему хотелось еще, да не было времени. Сырцов нетерпеливо подгонял нас, и вот мы стоим, я — старший — докладываю, а Сырцов глядит на часы и сыплет скороговоркой: «На охрану государственной границы… налево кругом…»

— Они, — говорит Костя, когда мы выходим из дома.

Я и без него вижу, что это они: комендант и незнакомый майор стоят и курят возле гаража. Мы подходим строевым и снова докладываем, но комендант машет рукой — приступайте к несению службы, и мы с Костькой выкатываем прожектор.

Дизель-генератор запускает Костька, а я слежу, когда на щите питания прожектора дрогнут стрелки: напряжение есть. Комендант и незнакомый майор стоят сзади, за моей спиной. Мне весело, как бывало на уроке в школе, когда все выучено и больше всего на свете хочется, чтобы учитель вызвал к доске именно тебя. Пятерка в таком случае обеспечена — и ждешь, и мысленно поторапливаешь, словно гипнотизируешь учителя: ну, вызови меня, пожалуйста! Зря я учил, что ли?

— Исходные? — спрашивает меня подполковник.

— Азимут 245, угол места ноль, — отвечаю я. — Поиск вправо.

Помогло! Вызвал! Пятерка! Луч рвется из кожуха, и на воде под ним возникает другой — его отражение.

Я веду луч, а офицеры за моей спиной молчат. Потом отходят в сторону и закуривают. Я вижу только два огонька, то разгорающихся, то тускнеющих в темноте, словно глаза какого-то существа, подошедшего посмотреть, что здесь делается.

Проходит час, второй, третий — они не уходят. У них бинокли, и они смотрят, смотрят туда, по лучу. Потом подполковник исчезает в темноте, и я слышу, как он лезет на вышку, где стоит МБТ — морская бинокулярная труба.

Больше всего на свете мне хочется спросить майора, зачем они здесь, да нельзя, не положено спрашивать — у меня и так наряд вне очереди, а кто знает, что за человек этот майор, еще припаяет за любопытство штуки три сразу. Ладно, мое дело маленькое.

— Петр Николаевич, идемте, — доносится из темноты.

— Все? — спрашивает майор.

— Все.

Вот теперь можно и закурить. Наконец-то можно закурить! Я не курил все эти часы, потому что в наряде курить не положено. Но если зайти в гараж и задымить втихую, со стороны никто ничего не увидит. Мы с Костькой жадно затягиваемся, и во рту сразу пересыхает — так бывает всегда, когда долго не куришь.

— Слыхал? Он сказал — все. А что все?

— Все — значит все.

Костька говорит это неожиданно раздраженным тоном, и я не понимаю почему, но думать над этим некогда. Пора снова включать прожектор.

В октябре светает поздно. Сначала сквозь серую пелену проступают верхушки деревьев, потом свет как бы опускается ниже и ниже, и из темноты появляются прибрежные камни, похожие на тяжелых морских зверей, выползающих на сушу. Мы закатываем прожектор обратно в гараж и долго вытираем его досуха. Он мокрый, хотя дождя не было. И куртки у нас тоже мокрые, и сапоги мокрые, будто мы побывали в воде и не успели просохнуть.

А сейчас домой — и спать; усталость чувствуется здорово — все-таки я еще не привык к этой совиной жизни. Трудно не спать десять ночей подряд. Потом-то, конечно, привыкну, — зато, наверное, так же трудно будет отвыкать.

Мы входим в дом на цыпочках, чтобы не греметь. Но намокшие, разбухшие сапоги все равно гремят. Я открываю дверь. За столом сидят комендант, майор и Сырцов и молча смотрят на нас. В тусклом свете лампы их лица, как в кино, черно-белые.

— Товарищ подполковник, докладывает старший наряда рядовой Соколов (это я произношу сдавленным голосом: там, за другой дверью, спят ребята). За время несения службы нарушения границы не обнаружено.

Он кивает. А я-то думал, спят себе офицеры. Чего им не спится?

Свои автоматы мы разрядили еще на улице, и Сырцов прячет рожки с патронами в железный ящик. Можно снять куртки. В доме тепло и чайник посвистывает. Только как-то неловко садиться за стол, когда тут же сидят подполковник и майор. Но комендант подвигается на скамейке, освобождая нам место.

— Отогревайтесь. Устали?

— Не очень, товарищ подполковник.

— Ну, если не очень…

Он не договаривает, и только тогда я вижу лицо Сырцова. Оно и так-то сердитое, а сейчас совсем, как у дикого человека. Может, это свет виноват? Нет, Сырцов глядит то на меня, то на Костьку, выставив свой квадратный подбородок. Когда я вижу подбородок нашего сержанта, мне всегда кажется, что кто-то выдвинул его, как ящик из комода, и забыл задвинуть на место.

— Ничего, товарищ подполковник, успеют выспаться, — яростно говорит Сырцов, и «ящик комода» выдвигается еще больше.

Тогда я начинаю что-то соображать. Соображаю, что на столе лежит не клеенка, а карта. И что сейчас нам будет не до чая и не до теплой постели.

— Значит, нарушения границы не обнаружено? — спрашивает подполковник.

Я только киваю. Во рту у меня пустыня Сахара.

Комендант подвинул лампу и кивнул на карту.

— Найдите вашу прожекторную. — Я нашел сразу. — А теперь скажите, где у вас неконтролируемое пространство?

— За этим островком, — выпаливает Костька.

Действительно, прямо перед нашей прожекторной — островок, тот самый, похожий на корабль с мачтами-елками.

— А еще?

Костька глядит на меня, как школяр, мучительно дожидающийся подсказки. А я быстренько прикидываю в уме: полный поворот прожектора — сто восемьдесят градусов. Но справа от нас — длинный мыс, потом каменистая гряда, примерно с четверть прямого угла. Стало быть, неконтролируемое пространство — еще двадцать о лишним градусов справа.

— Правильно. Так вот, этой ночью было проведено условное нарушение границы. Лодка подошла со стороны моря к тону острову и прикрылась за ним от прожектора. Потом проскочила за мыс, добралась до материка и только там была обнаружена пограничниками. Понимаете? Лодка прошла мимо вас со стороны моря!

— Этой ночью? — недоверчиво спросил я.

— Да. Шесть часов назад.

— Как же так? Ведь мы делали все, как учили…

У меня даже сердце зашлось. А ну, если б это было не учебное, не условное нарушение, а настоящее? Впрочем, и от этого, от учебного, тоже будет не сладко.

— В том-то и дело, что «как учили». Учили-то вас правильно, а вот применили вы свои знания неправильно.

Я не сдавался. Когда мы принимали прожекторную, нам было передано и расписание, утвержденное начальством. Значит, и те, кого мы сменили, тоже несли службу неправильно? Подполковник согласно кивнул: да, неправильно. Тут уж я совсем перестал что-либо понимать. Значит, все время какой-то участок границы оставался неперекрытым?

— Не совсем так, — сказал комендант. — Нарушение все-таки было обнаружено там, на материке. А теперь смотрите.

Он вынул из планшета узенькую голубую полоску бумаги, похожую на луч. Приколол этот луч острым концом к той точке карты, где был наш прожектор. Повел его медленно по карте, не отрывая глаз от часов.

— Нарушитель в лодке, скрывшейся за островком, имеет в запасе ровно восемнадцать минут, чтобы сделать бросок за мыс Кузнечного острова — из одной неконтролируемой зоны в другую. Теперь вам ясно? Вот эта линия, — он взял красный карандаш и провел им резкую черту, — и называется наиболее вероятным направлением движения нарушителя.

— Значит, — неуверенно сказал Сырцов, — надо начинать вести луч справа налево, а потом еще раз возвращаться и просматривать эту зону?

— Нет, — сказал я.

Подполковник подвинул мне карту:

— Что же вы предлагаете?

— За сколько времени лодка пересекает это пространство?

— Минут четырнадцать.

— Значит, надо вести луч как обычно, а потом неожиданно возвращаться. Словом, сделать так, чтоб этот район просматривался как можно чаще.

— Правильно, — сказал подполковник, и, как мне показалось, с удивлением. — Умеете мыслить! И учтите, я вас ни в чем не виню. Это не ваше упущение и не ваша ошибка, но в будущем…

Я понял, что в будущем нас ожидают не очень-то веселые деньки. Конечно, подполковник проведет не один и не два учебных прорыва. И за малейшую оплошку с нас взыщут, будь здоров! Нет, не зря я думал, что начальство, да еще со своим радистом, пожаловало не случайно. И Сырцов наверняка знал зачем. Знал и помалкивал, а ведь мог бы шепнуть, черт возьми! Ну, намекнуть хотя бы…

Костька, который все время испуганно молчал, вдруг оживился, услышав, что это не наше упущение и не наша ошибка.

— Теперь-то у нас будет железно, товарищ подполковник, — сказал он. — Щепку мимо не пропустим.

И опять я увидел, что подполковник поморщился от Костькиных слов, — так, еле заметно, но я заметил все-таки, а Костька не заметил и встал, такой торжественный, такой сияющий, что хоть сейчас снимай с него портрет на обложку «Огонька».

3.

Ничего не скажешь — задал мне Сырцов работенку: собирать мох. Надо было натаскать мешков десять, не меньше, и проконопатить им все щели между бревнами, утеплить дом. Можно подумать, что я знаю, как это делается. Ну, положим, собрать и принести мох — дело нехитрое, а потом как? Выручил меня Леня Басов.

— Ты нож возьми, — посоветовал он. — Приложишь мох — и заделывай в щель ножом. Проще простого. Я помогу.

— Ни-ни, — сказал я. — У меня наряд вне очереди.

— За что же? — удивился Леня.

— Сержанта отцом назвал. Разобиделся папочка!

— А зачем же ты так? — очень тихо спросил Леня. — Сержант — он сержант и есть, Или уж по имени хотя бы…

— Ступай с миром, телок, — сказал я.

Леня покраснел и никуда не ушел. Он стоял, глядя себе под ноги, — небольшого роста, худенький, пунцовый, будто перед объяснением в любви, и я фыркнул — до того он был смешной сейчас.

— Зря ты, Володька, — так же тихо сказал он. — Нам здесь ссориться никак нельзя. Полтора года вместе прожить — шутка ли! А ты и Костя — оба какие-то…

Я опешил. Вот тебе и на, критика в натуральном виде. И кто, главное, выступает? Тихий Леня Басов! Хорошо, что Костьки нет поблизости, он бы ответил… Мне же было просто интересно, чего там не договорил Басов, и я спросил:

— Какие же мы оба?

— Как аристократы. Все в сторону да в сторону… И разговариваете вы как-то… обидно, Костька меня телком назвал, а ты повторяешь.

Мне стало жалко Леню. Видно было, ему стоило труда высказать свою, такую маленькую обиду. А я вовсе не хотел его обижать. Мне просто трудно с ним, как трудно взрослому с ребенком, а он и впрямь похож на ребенка, которого по нелепой случайности призвали на военную службу, да еще в погранвойска. Он все делает охотно, с крестьянской неторопливостью, особенно то, что напоминает ему о доме: колет дрова, топит печь, подметает, а теперь вот — готов конопатить вместе со мной щели. И обида у него тоже ребячья. Была бы у меня в кармане конфета, достал бы и сунул ему. Но конфеты нет. Остается одно: хлопнуть Леню по плечу и сказать:

— Ладно, брат, не дуйся на меня. Бывают же у людей паршивые характеры? Исправимся.

Он улыбнулся, ушел в дом и вернулся с двумя кухонными ножами.

— Так-то быстрей, — сказал он. — А то мне личное время девать некуда.

Нам действительно трудно куда-нибудь девать свое личное время. На полке, сколоченной ушедшими «дедами», стоит всего два десятка книг: уставы и наставления, а из художественной литературы — пятый том сочинений Горького, сборник стихов Прокофьева, и еще — «Загадки египетских пирамид». Сырцов говорит, что нам должны привезти библиотечку, но пока мы уже прочитали все. Стихи я не люблю, зато Леня не расстается со сборником Прокофьева. «Загадку пирамид» уже неделю мусолит Головня, на очереди Эрих и Костька, потом я.

Правда, есть еще газеты за десять дней. Но газеты были прочитаны сразу же. Эрих даже нашел в «Комсомолке» знакомого — там была целая статья об одном знаменитом эстонском рыбаке.

Десяти мешков не хватило, и мне снова пришлось идти в лес. Собственно, лес начинался сразу же за баней, но до седых мхов нужно шагать минут десять. Я шел, сшибая ногами трухлявые, раскисшие сыроежки — последние грибы этой затянувшейся осени, и не сразу уловил какое-то  д в и ж е н и е. Что-то метнулось в сторону, и я увидел убегающего зверька, небольшого, толстого, неповоротливого, и побежал за ним. Зверек юркнул за кусты и исчез; напрасно я обшаривал все кругом — его не было. Смылся. Но в воздухе стоял острый запах псины, такой непонятный здесь, на острове, где не было ни одной собаки.

Пришлось плестись дальше за мхом. Вернувшись, я рассказал Лене о зверьке, и он улыбнулся.

— Это енот. Знаешь, сколько их развелось? Ты что, никогда не видел енотов?

— Они, между прочим, в Летнем саду не водятся.

Енот так енот. Через минуту я и думать перестал о нем. У меня еще оставалось время на письма. Только доложу Сырцову, что работа выполнена. Не то опять придерется.

А письма надо писать сегодня, потому что катер теперь ходит каждый день. Кончились ветры, вода стала гладкой, вот нам и забрасывают все, что можно забросить до зимы, до прочного льда. В основном — дизельное топливо, потому что наш АДГ-12 жрет два с половиной литра в час.

За столом сидел и корпел над письмом Сашка Головня.

Я думал, он украинец, фамилия у него все-таки украинская, но он — новгородский, и говорит по-новгородски — «об этим…», «так уж получилося…». Я спросил его:

— Кому пишешь? Девчонке?

Он покачал головой:

— Нет, одному капитану милиции.

— Дружку, что ли? — догадался я.

И опять он покачал головой, будто отмахиваясь от меня, как от мухи:

— Не дружку, а другу — чувствуешь разницу? Самому близкому человеку.

— Ну да, — сказал я, — так уж и са́мому! А мать с отцом?

Он не ответил, и я понял, что причинил Сашке боль. Значит, было в его жизни что-то такое, чего я, разумеется, не знал. Опять это мое дурацкое бездумье! Как будто если у меня есть мать и Колянич, то у всех кругом должно быть так же.

— Извини, — сказал я. Второй раз за сегодняшний день мне приходилось просить прощения.

— Ничего, — ответил Сашка.

— Они что у тебя… умерли?

— Нет, отец жив. Так уж получилося… И не хочу говорить об этим.

Он снова начал писать, и я отвел глаза, потому что случайно прочитал одну строчку: «…за все, за все Вам всегда буду…» Врет он! Так друзьям не пишут. На «вы», да еще с большой буквы.

Я быстренько написал матери и Коляничу: здоров, погода так себе, новостей никаких, пришлите теплые перчатки.

Зойке нужно было писать совсем иначе. Я начал с природы и пошел, пошел наворачивать, какие штормы гремят здесь и какие суровые места — камни да сосны, — и всадил даже запомнившуюся по какой-то газетной заметке фразочку: «Кажется, здесь не может существовать жизнь, но человек оказывается сильней стихий». Это у меня очень здорово получилось. А что дальше?

Я поднял глаза и заметил, что Сашка смотрит на меня.

— А ты девушке пишешь — точно.

— Ну, предположим.

— Трудная работа! Смотри, ручку сгрызешь. Хорошая у тебя девушка?

— Ничего. Красивая.

— Я не о том… Я спрашиваю, хорошая?

Мне показалось, что Сашка спросил это с какой-то тоской. Конечно, Зойка хорошая девчонка, я был уверен в этом. Только зачем ему знать, хорошая она или нет?

— А тебе-то чего?

— Так… Ты ее любишь?

Вот чудило! Раз девчонка имеется, стало быть, люблю. Сашка сидел, стиснув пальцы больших рук, будто ему было холодно. И опять мне показалось, что этот здоровенный, широкоплечий парень с круглым лицом прошел через что-то такое, чего я еще не понимаю, — иначе откуда эта тоска и в глазах, и в словах?

Наверное, если б это было простым любопытством, то-то я наврал бы Сашке с три короба, расписал ему про мои отношения с Зойкой. Но это было не любопытство и не просто разговор от нечего делать. До меня начало что-то доходить. Смутно, но все-таки доходить, потому что такая уж у меня голова замедленного действия.

— Не знаю, — сказал я. — Ну, виделись мы с ней всего четыре раза. Вот, про природу пишу… А тебе что, писать некому? Ну, в смысле, девчонке?

Сашка ответил не сразу. Он словно раздумывал — продолжать ему этот разговор или нет. Или ему было просто тяжело продолжать.

— Некому, — сказал он наконец, и словно бы оборвал сам себя. — Ладно, не буду тебе мешать.

Он встал, забрал свое письмо и вышел. Значит, не захотел поговорить со мной по душам. Жаль. Конечно, это его личное дело, но все равно жаль. Кажется, ничего парень.

А что писать Зойке дальше?

«…Ты спрашиваешь, как мне служится, с кем мне дружится? Служба нелегкая, и без дружбы нам нельзя. Пропадешь без этого. Есть у нас такой Костя Короткевич, с ним дружу больше. К остальным еще приглядываюсь. Вот только что был разговор с Сашей Головней. Ему, оказывается, и переписываться не с кем. У него была в жизни какая-то история, не знаю пока какая, он немного странный. Даже расспрашивал про тебя, какая ты, хорошая или плохая. Конечно, я расхвалил тебя, как мог…»

Поспать перед нарядом не удалось. Пришел катер, и все мы, кроме часового на вышке, до вечера занимались разгрузкой. Эрих и я по-прежнему на лодке, остальные работали на берегу. Ящики с первыми посылками ждали нас на камне — с надписями химическим карандашом или чернилами на верхних фанерках… Пожалуй, я даже не успею раскрыть свою. Чего мне там наворотили? Просил же — ничего лишнего. А мать наверняка всадила туда банку с брусничным вареньем.

Посылки были всем, кроме Сашки, и мне стало как-то не по себе. Когда мы вернулись в дом с этими посылками, Сашка сказал, что он пойдет подменить на вышке Леню Басова.

— Через сорок минут, — остановил его Сырцов. — Давайте-ка по яблочку.

Он сшиб фанерную крышку со своей посылки, и в комнате сразу же запахло яблоками. Словно там, в ящике, был целый сад и добрый хозяин впустил нас туда.

— Антоновка, — объяснил Сырцов. — У нас пять яблонь, батя еще до войны посадил. Я писал — еще пришлют.

Мы взяли по яблоку. Мне досталось с ушибленным боком, и это было здорово: именно там, под тонкой кожурой, накопился сок, который так и брызнул, едва я дотронулся до яблока зубами. Мы стояли возле стола, вгрызались в яблоки, и Сырцов довольно улыбался, глядя на нас.

Я спохватился первым — и крышка с моей посылки полетела вслед за сырцовской. Так и есть: брусничное варенье (ох, мама моя, мама!), копченая колбаса, три банки шпрот, сигареты (это уже Колянич покупал) и конфеты.

— На полку, — сказал я. — Освоим, я думаю.

— Освоим, — согласился Сырцов, дожевывая яблоко. — Берите по второму.

Я думал, в посылке Эриха будет рыба. Какая-нибудь соленая лососина или маринованные угри. Черта с два! Ему прислали теплую тельняшку, свитер и толстенные шерстяные носки.

Костька усмехнулся:

— У нас с Эрихом одинаковые вкусы, могу угостить вас тем же. Спасибо, сержант, нам пора…

Действительно, нам было пора. Второе яблоко я сунул в карман куртки. Ночь-то будет длинная.

Та ночь была на самом деле очень длинной. Быть может, потому, что пришла первая посылка. Я представлял себе, как мать и Колянич собирали ее и наверняка ссорились при этом. «Как ты кладешь банку?» (Это мать.) — «А ты напиши сверху: «Варенье. Не кантовать!» — «Господи, никогда ничего не может сделать по-человечески!» Мне было немного грустно. Посылка оказалась не только посылкой, а какой-то частицей моего дома, который я увижу нескоро.

Пришлось оборвать самого себя. Резко перевожу луч вправо — вода, вода, — я прощупываю эту воду лучом, то удлиняя, то укорачивая его, пока не натыкаюсь на мыс. Теперь можно гасить прожектор.

— Володька, я на минутку, — говорит Костька.

— Куда?

— Ну, надо.

— Валяй.

Ночь глубокая, черная и очень холодная. Первый морозец, хотя снега еще нет. Все небо в крупных, ярких звездах. Костькины шаги в тишине кажутся оглушительными.

— У тебя что-нибудь стряслось?

— Ничего, — доносится из темноты. Потом Костька подходит и садится рядом.

— Какие мысли в голове?

— Никаких.

— Удивительная откровенность! У тебя это часто — отсутствие мыслей?

Я не отвечаю. Мне не хочется разговаривать. Тем более что Костька говорит с ехидцей, и я часто теряюсь от его ехидных шуточек. Но Костька не унимается.

— Жаль. Впрочем, французы говорят, что если у человека нет мыслей, то это уж навсегда.

Я снова не отвечаю, только принюхиваюсь. Пахнет чесноком, чуть-чуть, и это совсем непонятно — откуда здесь взяться запаху чеснока? Только от Костьки. У нас есть чеснок. Должно быть, Костька отломил дольку. И этот запах — тоже до боли домашний; так всегда пахло дома, когда мать готовила баранину. Мне надо закурить, чтобы дым забил этот запах.

Вдруг Костька начинает тихо смеяться.

— Ясно. Элегическое настроение, усугубленное посылкой из дома. Угадал?

— Угадал. Шерлок Холмс плюс майор Пронин.

— Ого! Ты начинаешь хохмить в моем стиле? Приятно иметь учеников. Хотя бы одного. У всех остальных, кроме тебя, юмора нет даже в эмбриональной стадии. Мы, брат, попали в удивительную компанию.

Дым «Солнышка» никак не забивает чесночного запаха, и я вынужден отвернуться от Костьки. Не потому, что мне неприятен этот запах. Просто хочется маминой баранинки. Я даже как-то не сразу соображаю, о чем говорит Костька.

— Брось. Хорошие ребята. А нас с тобой уже аристократами прозвали, — сказал я.

— Да ну! Кто же это?

— Ленька Басов.

— Ну, эта доярочка! Можно пренебречь. Сырцов, по-твоему, тоже хороший парень?

— Кажется. Щедрый. Видал сегодня…

Я вспоминаю о яблоке в кармане куртки, и достаю его. Яблоко крепкое, мне не сразу удается разломать его пополам. Одну половинку я отдаю Костьке.

— Давай за здоровье сержанта. Заодно, может, от тебя не так будет чесноком разить.

Я не вижу Костьку — здесь темно, — однако мне кажется, что он смущен. Я нашариваю его руку и отдаю половину яблока. Мы сидим, хрустим антоновкой, и теперь пахнет только осенним садом.

— Кстати, и Эрих, по-моему, отличный мужик, работяга, и Сашка, так что ты лучше не трогай их. Я этого как-то… не люблю.

Костька не отвечает. Видимо, думает, что ошибся во мне. Пусть думает. Пора включать прожектор…

А утром я иду осматривать дизель. У нас так заведено: сдать технику следующему наряду в полном порядке. Здесь, в «машинном», полутемно, утренний свет с трудом пробивается в маленькие оконца. Приходится зажечь лампу. Я перемазан в масле, ключ так и норовит выскользнуть из рук, когда я подтягиваю гайки. Надо бы вытереть их посуше. Вся ветошь и старые тряпки — позади дома, в картонных коробках из-под консервов. Приходится выходить на тепла на мороз, бегом — к ящикам, и вдруг я вижу, что они разбросаны, хотя еще вчера здесь был полный порядок. Я же отлично помню, что эти картонки были сложены вдоль стены и тряпки лежали в верхних. А сейчас кажется, будто кто-то нарочно разбрасывал их в разные стороны.

Тряпки я нашел, вытер руки и начал складывать картонки так, как они лежали вчера. Одна из них оказалась тяжелее остальных, и я заглянул в нее: там был другой, деревянный ящик. Я вытянул его — пустой ящик, и отдельно от него фанерка с надписью химическим карандашом: в/ч такая-то, К. Короткевичу.

Ну, хорошо. Если он решил выкинуть ящик из-под своей посылки, проще было пустить его в печку, на растопку. А он зачем-то спрятал его здесь. Да еще картонки раскидал. Я огляделся. Неподалеку валялась целлофановая бумага, я подошел и поднял ее. Ничего особенного. А дальше, у кустов, лежала еще бумага со следами жира и совсем маленький цветной лоскут, вроде квитанции. Желтенький с красным.

«Универсам Фрунзенского райпищеторга. Вес — 1 кг. 200 гр. Цена — 3 р. 84 к.»

Я понюхал эту бумажку. Если моя догадка верна, она должна пахнуть чесноком. Но она пахла псиной. Я не мог ошибиться. Самой натуральной псиной, как там, в кустах, когда я гонялся за енотом.

И я стоял с этой бумажкой в руке, представляя себе, как жрали еноты Костькину колбасу, а может быть, не только колбасу, но и сыр, и масло, и еще что-нибудь из фрунзенского универсама. Жрали, конечно, впервые в жизни и даже чмокали от удовольствия. Меня разбирал смех, когда я представил себе это, а потом Костькину физиономию, когда он найдет этот ящик. Привет, колбаска!

Потом я отшвырнул бумагу, и мне сразу расхотелось смеяться. Значит, он соврал, что в посылке только теплые вещи. Спрятал ее от всех. Как будто никто из нас отроду не видал колбасу по три двадцать и мы всю жизнь мечтали о ней. Мне казалось, что на меня плюнули. Вот так запросто — взяли и плюнули, а я должен стирать с себя этот плевок.

— Володька, ты где?

— Здесь! — крикнул я.

Сейчас Костька придет сюда и увидит меня среди этих развороченных коробок.

— Идем, — донеслось издали. — Чего ты там копаешься?

Я пошел в «машинное», надел куртку. Меня малость знобило: ни к чему было вылезать из теплого «машинного» на мороз без куртки. Костька ждал меня: ведь мы должны вернуться оба и доложить сержанту, как положено… Но на Костьку я не мог даже поглядеть. И ощущение, что где-то на мне все еще лежит плевок — это ощущение не проходило.

— Ты чего? — спросил Костька. — Случилось что-нибудь с дизелем?

— Нет, — сказал я. — Не с дизелем, а с тобой.

— Со мной? — переспросил он. — Забавно!

— Забавно, — согласился я. — Особенно, когда ты узнаешь, что твоя посылка просила передать пламенный привет.

Я говорил это со злостью, чувствуя, что с каждым словом мне становится легче, и глядел на Костьку: у него начал бледнеть нос, а глаза стали большими и круглыми.

— Ты чего? — снова спросил он.

— Это не я. Еноты. Есть такие зверюшки. Слыхал? А ведь ничего была, наверное, колбаска-то? С чесночком.

Мы шли рядом молча. Вдруг Костька тронул меня за рукав.

— Извини, — тихо сказал он. — Больше не буду. Только прошу тебя по-джентльменски: без лишней болтовни, а?

Черт с ним! Конечно, я не стану болтать. Зачем? Я никому ничего не скажу, но как быть мне самому? Ведь самое противное в жизни, наверное, это жить рядом с не очень-то честным человеком. Что он будет делать теперь? Заискивать передо мной? Попытается подкупить? Или поймет все-таки? «Быстро же ты раскрылся, — подумал я. — И хорошо, что так быстро получилось. Потом, наверное, мне было бы тяжелей…»

Второе письмо от Зои:

«Здравствуй, Володя! Получила твое письмо, где ты пишешь, что приходится преодолевать разные трудности, в том числе штормы, и порадовалась за тебя. До сих пор ты видал только штиль. Зато вернешься настоящим, закаленным мужчиной.

Свою фотографию я тебе не посылаю и не пришлю. Для чего? Это никому не нужно. Вот приедешь — тогда увидимся.

Очень заинтересовало меня то, что ты написал о ребятах, которые служат вместе с тобой. Даже словно бы увидела их всех. У тебя просто талант, как у писателя! А вот то, что Саше Головне никто не пишет, — странно. И странно, что ты не знаешь, в чем дело, что у него в жизни случилось. Но можно понять, что все-таки что-то случилось, и парню очень нелегко. Пожалуйста, обязательно скажи ему: если он хочет, пусть напишет мне, а мы с девчонками ему ответим и будем переписываться, так ему, наверное, будет легче и жить, и служить. Обещаешь передать?

О себе говорить нечего. Работаем. Учусь в университете культуры. Очень интересные лекции о великих русских художниках. Стала собирать открытки с их картинами, и у меня уже целая маленькая Третьяковская галерея и Русский музей. Как, оказывается, мы мало знаем, и, наверное, надо учиться всю жизнь, чтобы все равно узнать совсем немного! Зато все новое, что узнаешь, — большая радость.

Вот и все. Еще раз прошу: передай Саше мое приглашение писать…»

Я спрятал это письмо в тумбочку. Только этого еще и не хватало, чтобы Сашка писал Зое! А ей-то зачем? Впрочем, ладно, пусть пишет. Это Костька прячет свою колбасу, а я ничего не собираюсь прятать.

Вечером я сказал Сашке:

— Тобой заинтересовались, сэр. Просят вступить в дружескую переписку.

Сашка поглядел на меня долгим, пристальным и недоверчивым взглядом. Должно быть, решил, что я треплюсь или разыгрываю его после того нашего разговора. А мне было не до трепотни.

— Вот адрес Зои. Просит написать о себе. Показывать написанное мне совсем не обязательно.

— Я не буду писать, — испуганно сказал Сашка. — Зачем? Я же ее совсем не знаю. Да и ты, наверное, против?

— Вот именно, — согласился я. — Но раз она так хочет…

— Тогда придется написать, — озабоченно сказал Сашка, но меня-то ведь не обманешь. Я-то отлично видел, как он встрепенулся и начал шарить по карманам.

— Можешь взять мою ручку и бумагу, — отвернулся я. — В тумбочке, сверху.

4.

Странная погода, странный декабрь — ни морозов, ни снега, ни ветра. Черные деревья, черные камни, серая вода, серое небо. Особенно унылым все это кажется с вышки. Снизу все-таки меньше видно. Но стоит подняться на вышку — и со всех сторон подступает это черно-серое.

Я хожу по узенькому пространству между будкой и перилами, хожу, чтобы не мерзнуть, хожу и смотрю на бесконечную воду, и перед глазами начинают скользить маленькие прозрачные пузырьки. Это от напряжения, наверное. Тогда я смотрю вниз, где Леня Басов колет и колет дрова: у нас уже столько дров, что хватит на всю следующую зиму. И на печку, и на плиту, и на баню.

Леня Басов колет дрова — в холодном и неподвижном воздухе каждый удар топора, как выстрел. Что бы мы делали без Леньки? Кто из нас умеет печь хлеб? А он печет — и два раза в неделю мы разыгрываем по «морскому счету» нежные, хрустящие, теплые горбушки. Здесь мне везет. Я почти всегда выигрываю горбушку. Эрих даже пошутил: вот вернешься домой — смело покупай лотерейные билеты.

И хорошо, что есть Эрих, молчаливый Эрих, потому что он еще в октябре разыскал и починил старую сетку. Бочка была, соль тоже. Теперь у нас бочка соленой рыбы. Не ахти какой, не лососинка, конечно, а окуни и щурята, но это здорово — кусок соленой рыбы с горячей картошкой. Жаль, мы приехали сюда поздно. Набрали бы и насушили грибов. Ну да на будущий год организуем… И еще — брусники бы побольше.

Стоп! Я ловлю себя на том, что думаю о будущем в основном с точки зрения желудка. А мне надо глядеть не на Леню Басова, а на воду, и думать не о грибах и бруснике. Я обшариваю воду, прильнув к окулярам МБТ. Я веду эту трубу словно по серой стене, пока не натыкаюсь на какой-то посторонний предмет. Это островок. Прибрежные камни, корявые сосны на берегу, жухлый тростник… Даже чаек нет. Пустота.

Вот бы попасть туда летом с Зоей уже после службы. Выстроить шалаш или поставить палатку, ловить себе рыбу или просто валяться на солнышке… Дальше мои мысли не идут; я сам обрываю их. Костька — тот вдосталь понасмехался бы над моими мечтами. Рыбку ловить! На солнышке валяться!..

Или теперь не стал бы? Нет, он не изменился после той истории с посылкой. Первую неделю, правда, ходил сам не свой, видимо, ожидая, проболтаюсь я или нет, а когда убедился, что не проболтаюсь, повел себя по-прежнему. Насмешечки и хихиканьки. Но у меня ничего не прошло. Я все время испытываю чувство какой-то неловкости за ребят. Очевидно, так бывает, когда отгадаешь фокус — смотришь на фокусника и думаешь о зрителях: как это они ничего не замечают? Впрочем, у Костьки хватило совести отказаться от сырцовских яблок и моего брусничного варенья. Он, оказывается, кислого не любит. Изжога у него, оказывается, от яблок и варенья. И на том спасибо ему.

Да, теперь долго не будет ни писем, ни посылок. Это нам объявил Сырцов. Сашка связался с заставой по радио, и оттуда передали: до льда. А когда он будет, лед? И газет тоже нет, и о том, что делается в мире, мы узнаем только по вечерам, когда работает дизель: кто-нибудь из ребят, свободных от службы, присаживается к старенькой «Балтике», ловит Москву. Интересно, можно ли переслать сюда транзистор? Обязательно напишу, чтоб прислали. Правда, транзистор не мой, а премия Коляничу к его сорокалетию, но ведь ничего с ним не случится, и я верну его хозяину в целости и сохранности.

Опять в окулярах трубы серая стена. Даже незаметно, где вода сливается с небом. Хоть бы какой-нибудь самый завалящий катеришка прошлепал вдали. Здесь не ходят суда, даже рыболовные траулеры не заходят. Мели, подводные камни, да и промысловой рыбы здесь нет. Это мне растолковал Эрих. Он знает карту, и этот район тоже знает — пустота… На юго-западе — вот там, действительно, богатые места.

Ну, хорошо, пусть не судно. Пусть какая-нибудь заблудшая лодка. Я замечу ее первым. Дам три ракеты — сигнал тревоги. Нет, сначала я должен убедиться в том, что нарушитель в наших водах, и определить направление его движения. Потом дать звонок — ракеты уже после. Но море пустынно, и я облегченно вздыхаю, когда по ступенькам начинают греметь сапоги Сашки Головни. Идет смена…

Сначала из люка высовывается его голова в зимней шапке. Потом он вырастает из досок настила, и на площадке сразу становится тесно — такой он большой, грузный в своей ватной куртке. Еле протискивается в люк.

— Все в порядке?

— Пустота, брат. Стоишь здесь — как будто один на всем свете. Разрешите сдать пустоту?

— Да, хоть снежку бы навалило… Ты давай, топай в дом по-быстрому.

— А что?

— Костька мне не нравится. Все время цепляется к Леньке. Вы с Костькой дружки — может, угомонишь его…

— Погоди, — мне не хочется уходить. Я должен уйти, но мне не хочется. — Только честно. О чем ты думаешь здесь, на вышке?

Мне это необходимо знать. Неужели я такой уж дурак с разными своими прыгающими мыслями о всякой всячине? Сашка смотрит на меня непонимающе.

— Может, об этим потом? Я же тебе говорю: они переругиваются. Костька совсем какой-то ненормальный.

— А я что, нянька им?

— Иди, — строго говорит Головня и прижимается к перилам, чтобы пропустить меня.

Только тогда я соображаю, что мне, действительно, надо идти. Даже не идти, а бежать, хотя я им не нянька, конечно, а просто такой же товарищ, как Сашка Головня.

Когда я вошел, они сидели за столом. Картина была вполне мирная: перед Костькой — «Загадки египетских пирамид», перед Ленькой — стихи Прокофьева. Жаль, нет у нас фотоаппарата — снять бы их и назвать снимок «Солдатский досуг»…

Но лицо Леньки покрыто красными пятнами, а Костька кривит губы. Я знал эту его манеру. Он кривил губы, когда ехидничал, а Ленька в таких случаях покрывался пятнами, как ягуар. Стало быть, какой-то разговор уже состоялся, и я опоздал. Ну и хорошо, что опоздал. Не люблю ссор и не люблю мирить.

Здесь, в первой комнате (она же кухня), полагалось говорить шепотом, потому что за дверью почти всегда кто-нибудь спал. Сейчас спали Эрих и Сырцов. Значит, ребята ругались тоже шепотом? Забавно — такого мне еще не приходилось слышать.

— Чаек имеется? — тихо спросил я, и Ленька кивнул.

— Замерз?

— Есть малость.

— Садись. Я тебе налью…

— Не надо, я сам.

— Напрасно отказываешься, — сказал Костька. — Человек проявляет благородство все-таки. Предложить чаю Сырцову — подхалимаж, а тебе — дружеская услуга. Усек? Или, может, тебя повысили в звании?

— Перестань, — поморщился я. — Чего это тебе сегодня взбрендило?

Я налил кружку горячего, обжигающего чаю и понес к столу, на ходу грея о кружку руки. Выпью эту кружку, а потом — спать. Я уже привык спать днем. Впрочем, сейчас шестнадцать десять, а за окном уже сумерки. Через двадцать минут станет совсем темно…

Говорят, есть люди, на которых плохо действует темнота. Должно быть, Костька из таких людей. Я замечал, что к вечеру он становится особенно раздраженным и язвительным. Пожалуй, стоило зажечь лампу. Но я знал: только дотронешься до нее — и руки будут долго и густо пахнуть керосином. Зажгу потом, после чая. А через минуту я уже пожалел, что не зажег лампу.

— Что взбрендило? — повторил Костька, — А то, что святых угодников терпеть не могу. Ты погляди, погляди на него! Скоро из собственной кожи вылезет, — должно быть, Костька обрадовался свежему собеседнику и теперь высказывал мне все то, что уже говорил Сашке. — Дровишек нарубить, водичку натаскать, посуду вымыть, пол подмести, и, заметь, все по собственной инициативе. А зачем? Да только для того, чтоб выхвалиться: вон я какой трудяга! Или, — повернулся он к Леньке, — скажешь, что это зов души?

— Да, — очень тихо ответил Ленька. — Если я могу это сделать, почему же….

— Ерунда, угодничек! Не поверю. Только не говори, что ты так воспитан.

— Хватит тебе, — попросил я. Мне было жалко Басова. Он не находил, что ответить, и это разжигало Костькину злость. Конечно, его злило, что Ленька многое делает сам, без всякой команды или не в свою очередь. И, конечно, Сырцов мог ткнуть того же Костьку носом и сказать: бери пример с Басова. Этого Костька не мог перенести. И все, что он сейчас говорил, сводилось, в общем-то, к одному — тебе больше всех нужно, что ли?

— Хватит, — повторил я. — Ну, может, он, действительно, так воспитан, в отличие от нас с тобой. Я вот терпеть не могу подметать. У меня дома пылесос.

— А ты, брат, соглашатель, как я погляжу, — усмехнулся Костька. — Не боишься, что ценный почин товарища Басова распространится на тебя, а? И будешь ты вкалывать сверх положенного в добровольно-принудительном порядке да еще улыбаться при этом.

— Не очень боюсь, — сказал я. — А вообще, Костька, кончай. Жаль, валерьянки у нас нет. Зря ты на парня взъелся.

— Взъелся? — хмыкнул Костька. — Я бы ему морду набил с удовольствием, вот что. Угодничек!

— А я — тебе, — сказал я.

— Ты?

— Я.

— Руки коротки.

Мы встали. Нас разделял стол. Даже в сумраке я видел, какие у Костьки бешеные глаза. Ленька тоже вскочил. Я глядел в прыгающие Костькины глаза и думал, что если он хотя бы поднимет руку — ударю первым.

Видимо, я не заметил, что мы говорили громко, очень громко, и разбудили Сырцова. Он открыл дверь рывком и встал на пороге в одной рубашке и белых кальсонах, как привидение. Этого оказалось достаточно. Костька сел, я поднял кружку с недопитым чаем и стал прихлебывать с противным равнодушием.

— Так, — сказал Сырцов. — Занятный у вас разговор. Можно и мне послушать?

— Ладно, сержант, — сказал я. — Все тихо и мирно. Ложись, досматривай сны.

Сырцов ушел в спальню, и мы слушали, как он одевается. Я зажег лампу. Сейчас будет душеспасительная беседа на тему дружбы и товарищества. Но сержант вышел и приказал:

— Соколов, — отдыхай. Короткевич, — сменить Головню.

— Через три с половиной часа, — сказал Костька.

— Сейчас. Проветришь мозги на вышке. А завтра с утра для всех два часа строевой. Ясно?

— Ты что? — удивился Костька. — Заниматься строевой?

— Два часа строевой, — резко повторил Сырцов. — И не только завтра, а всю неделю.

Я поежился. Мне тоже не очень-то улыбалось заниматься строевой подготовкой целую неделю, но Сырцов, конечно, прав. Великий педагог! Знает, что такое строевая…

Можно было спать. Но я подождал, пока ребята уйдут на службу. Я все равно не уснул бы. И Сырцов знал, что я не сплю, а лежу просто так.

— Не спишь?

— Не сплю.

Он сел на мою койку, да еще поерзал, устраиваясь удобнее, словно приготавливаясь к долгому разговору. Лампу он перенес сюда и поставил на тумбочку. Свет падал на лицо Сырцова так, что мне был виден только его огромный, выдвинутый вперед подбородок. Теперь этот подбородок был похож на ковшик экскаватора. «Ковшик» дрогнул — Сырцов сказал:

— Слышал я ваш разговор.

— Подслушивать нехорошо, — сказал я.

— А я не подслушивал. Вы же орали, а не говорили.

— Так уж и орали! Эрих-то не проснулся…

— Его разбудить трудно, — кивнул Сырцов.

Это верно: Эриха надо долго трясти, прежде чем он вылезет из своих снов. Потом он еще долго сидит на койке, охватив колени, покачиваясь и не открывая глаз.

— А вы все-таки громко говорили. Особенно Короткевич.

«Ковшик» захлопнулся. Сырцов отговорил первую часть, сейчас начнется другая. Но он долго молчал, прежде чем снова сказать:

— А я, грешным делом, лежал и думал, как ты поступишь? Выходит, зря сомневался. Дружба дружбой, а табачок врозь.

— Выходит, так, — согласился я.

— Ты, конечно, молодец. Правильно поступил. А что будем делать с Короткевичем?

— Воспитывать, наверное, — ответил я. — Только за что ж и нам строевую-то?

— Так надо, — сказал Сырцов. — А потом еще по уставам пройдемся. Забываете устав. Например, что приказ командира не обсуждается, а должен быть выполнен точно и в срок. Забыл?

— Подзабыл, — уныло сказал я, потому что спорить было бесполезно: только что я сам обсуждал приказ командира.

Сырцов одобрительно кивнул:

— Ну, а как его воспитывать? Есть у тебя какие-нибудь мысли? Вы ведь дружки.

Дружки! Нет, никакой он мне не дружок. Только я не имею права сказать об этом. И нет у меня никаких мыслей относительно дальнейшего воспитания рядового Короткевича. Ну, совсем никаких…

Но то, что Сырцов решил посоветоваться со мной, все-таки польстило. И его похвала странным образом тоже пришлась по душе. Я лежал, блаженствовал, и думал: а ведь как ты придирался ко мне? Именно ко мне и ни к кому больше. Почему бы это? Бывает, конечно, физиономия не понравится… Может, поначалу не нравилась моя физиономия? Я не Жан Марэ и даже не Эрих Кыргемаа — лицо как лицо, малость вытянутое, глаза бутылочного цвета, и нос — коротышка, и мне самому не доставляет особых радостей разглядывать себя в зеркале.

— Чего же ты молчишь?

— Думаю.

— А-а…

— Может, обсудим на комсомольском собрании? — неуверенно сказал я. Просто у нас в школе всегда было так. Чуть что — обсудить на комсомольском собрании. Опоздал на урок или схлопотал двойку, или подрался, или даже покурил в уборной — на комсомольское собрание. Поэтому сейчас я не мог придумать ничего другого.

— Идея, — согласился Сырцов. — Теперь второй вопрос: кого будем комсгрупоргом выбирать? Пора. Вроде бы мы уже узнали друг друга…

— Леньку, — предложил я. — Кого же еще?

— Я с тобой серьезно говорю, — покосился на меня Сырцов.

Тогда я сел на койке. Я ведь тоже говорил серьезно, как он этого не понимает! Сырцов глядел на меня, и мне казалось, что мысли в его голове ворочаются с шумом и скрежетом.

— А что? — вдруг спросил он не меня, а самого себя. — Может, ты и прав.

— Конечно, прав.

— Вообще-то самый положительный из вас — это Эрих…

Он еще сомневался в моей правоте! Я перебил его:

— Значит, я не положительный?

— Ты? — Сырцов снова поглядел на меня. — Хочешь честный разговор?

Я кивнул. Конечно, я очень хотел, чтобы разговор был честный.

— В основном ты, конечно, положительный… Только разболтанный. Нет в тебе — как бы это сказать? — ну, твердости душевной, что ли. Это не я один так думаю.

— Погоди, — перебил я его. — Помнишь, мы с комендантом беседовали? А потом он тебя попросил остаться…

— Помню.

— Обо мне говорили?

— О тебе. Вот тогда он и сказал, чтоб я особенно приглядывался к тебе. Хороший, говорит, парень, а в голове сплошные завихрения.

— Имеется малость, — грустно согласился я. Впрочем, я ведь был почти уверен, что подполковник говорил с сержантом именно обо мне. Так что ничего нового я не узнал. Я сидел и вспоминал ту злосчастную беседу, когда комендант даже забыл поговорить с Сашкой Головней. Это из-за меня. Сашка, наверное, огорчился, что его забыли…

— Нет, — качнул головой Сырцов. — Подполковник с ним нарочно не заговорил тогда. Понимать же надо…

— Что понимать?

— Обстановку. Он не хотел Сашке больно сделать.

— Темнишь.

— Не надо только болтать. У Сашки отец пьяница. Весь дом пропил. Сашка от него ушел. Хорошо, настоящего человека в жизни встретил, капитана милиции…

— А отец? — все-таки спросил я.

— Вроде бы в лечебнице.

Меня словно обожгло. Все стало понятным. И даже та случайно прочитанная строчка из письма к другу милиционеру: «…за все, за все Вам всегда буду…». Значит, живет человек рядом со мной и один таскает свою беду? Мне хотелось вскочить, одеться и побежать туда, на прожекторную. Ничего не говорить. Просто побыть с Сашкой. Ну, может, пошутить, чтоб улыбнулся. Опросить, написал ли он Зойке.

— Ладно, — сказал Сырцов. — Спи. И так почти час проболтали. А я пойду…

Ему никуда не надо было идти. Он тоже должен был спать сейчас. Значит, он почувствовал то же самое, что и я. В таком случае мы пойдем вместе. Я спустил ноги и начал одеваться, а Сырцов молча глядел на меня.

Мы вышли и вдруг увидели снег. Ночь была белой. Снег валил медленно и густо. Я включил фонарь, и луч уперся в белую завесу. Мы шли через нее, ничего не различая в трех шагах, и ноги мягко увязали в снегу. Но сбиться мы не могли. Дорогу на прожекторную каждый из нас нашел бы с закрытыми глазами.

— Плохо, — сказал Сырцов. — Видимость нулевая. На заставах, наверное, усиленную объявили. А кто радуется — это Ленька.

— Почему? — не понял я.

— Эх, ты, городской! — усмехнулся Сырцов. — Для тебя снег — лыжи, а для крестьянина — урожай. Понял?

Я кивнул и подумал, что Сырцов — чудесный парень, черт возьми, и жаль, что мы с ним не договорили, и что я все-таки очень мало знаю его, куда хуже, чем он меня…

— А ты сам какой: городской или деревенский?

— Лесной, — ответил Сырцов. Мы уже подошли к прожекторной, и, словно приветствуя нас, в белую пелену ударил голубой, сверкающий луч. Это сверкали миллиарды снежинок. И казалось, можно было услышать, как они шелестят, соприкасаясь с голубым лучом…

5.

К концу декабря лед стал, начались морозные солнечные дни и звездные безлунные ночи. Никогда в жизни я не видел таких ярких звезд, и так много сразу.

Я уже здорово приноровился вести трубу за лучом прожектора. Но если раньше взгляд словно бы скользил по серой стене, теперь он скользит по белой. Огромное белое пространство, тронутое лишь ветром — это он намел снежные барханы…

И снова, когда гаснет прожектор, мне начинает думаться о всякой всячине: о том, что мои, наверное, уйдут на Новый год в гости; а Зойка, наверное, будет встречать его в общежитии; а на заставе посмотрят по телевизору «Голубой огонек»… До заставы — всего каких-нибудь двенадцать километров, там модерновая столовая и электричество, и библиотека, и телевизор — живут же люди! А нам так и не успели привезти хотя бы книжки. Я уже прочитал «Загадки египетских пирамид», и Горького, и уставы… Попросил у Леньки дать почитать стихи Прокофьева. И вдруг, к удивлению, знакомое:

Но песня взлетела, и голос окреп,

Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!..

Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,

Мы хлеба горбушку — и ту пополам!

Коль ветер лавиной, и песня лавиной…

Тебе половина, и мне половина!..

А я не знал, что это слова Прокофьева. Сто раз слышал и сам пел, а не знал.

Они почти про нас, вот почему мне нравятся. Почти про нас, если не считать Костьку, который прятал свою паршивую колбасу. Интересно, что он сделает, когда снова придут посылки? Впрочем, кто знает, когда придут не посылки, а хотя бы письма. Там, на заставе, наверное, уже скопились горы писем для нас… Мать и, наверное, Колянич перепсиховались, потому что не получают писем от меня… Впрочем, что я им смогу написать? Жив-здоров, вот и все.

Ну, не совсем здоров. Три дня подряд у меня болит зуб. Худшей болезни нарочно не придумаешь. Он тихо ноет — а к вечеру словно просыпается и начинает болеть так, будто норовит выскочить сам. В такие минуты кажется, что мне за щеку сунули раскаленный гвоздь и шуруют им. Две пачки пираминала, которые были в нашей аптечке, я уже съел. Правда, если закурить и держать дым во рту, становится немного легче. Колянич обычно полощет рот водкой, а потом выплевывает ее. К зубному врачу его и меня трактором было не затащить. Вот и я расплачиваюсь сейчас за это. Надо пережить. От зубной боли еще никто не умирал, и я тоже не умру. Только интересно, сколько же он еще будет болеть, окаянный?

Я задрал воротник тулупа и спрятал в него щеку. Когда греешь, становится легче. Если бы я служил не здесь, а на заставе, меня давно бы отвезли к зубодеру, и все было бы в порядке. А здесь — терпи. И я терплю, стараясь думать о чем угодно, чтобы обмануть этот проклятый зуб. Но все равно, четыре часа на вышке кажутся мне бесконечно долгими, и когда в люк протискивается Сашка Головня, я облегченно вздыхаю. Все! Забирай тулуп и дыши свежим воздухом на здоровье.

— Есть новости, — сказал Сашка. — Утром будет почта.

— Иди ты!

— По рации старший лейтенант передал! Как у тебя зуб?

— Болит.

— Ромашку бы…

— Врача бы, — сказал я. — Хотя больше всего на свете не люблю бормашину и будильник.

Без тулупа, в одной зимней куртке мне стало холодно, но я не спешил уходить. У нас с Сашкой был один неоконченный разговор — о чем он думает здесь в одиночестве.

Правда, я нарушал порядок, можно было бы найти другое время для разговора. Тем более — зуб… Но все-таки я снова спросил Сашку, о чем он обычно думает, когда дежурит на вышке.

— О всяком, — ответил он.

— Ну, например.

— О том, что буду делать на гражданке.

— Домой вернешься.

— Нет, не вернусь…

— Костька — тот о своих девочках думает.

— Я тоже.

— Ты?

— Я. Только иначе, чем Костька. Не нравится мне, как он об этом говорит. Любовь одна на двоих.

— «Тебе половина и мне половина?»

— Может, мне даже меньше половины, а ей — больше.

— А-а…

— Ты Толстого читал?

— Проходили. Ну, «Казаки» там, «Войну и мир». «Каренину» в кино видел.

— А я вот читал и выписывал для себя разные мысли. Знаешь, как он писал о любви? «Любить — значит жить жизнью того, кого любишь».

— Загнул! — сказал я. — Что ж тогда — своей жизни не иметь?

Сашка не ответил. С прожекторной дали «мигалку», и он взялся за рукоятки трубы. Начинался поиск. А проклятый зуб начал дергать со страшной силой.

— Я пошел, — сказал я Сашке, но не сдвинулся с места. Мы еще не договорили. Я стоял и глядел, как медленно движется светлая полоса, теряясь в заснеженном пространстве, словно сливаясь с ним. Почему-то вспомнились первые занятия там, на учебном пункте, когда преподаватель, инженер-капитан, сказал: «Было у древних римлян такое слово — projectus. Означало оно — «брошенный вперед». Действительно, наш луч — брошенный вперед, и когда он раздвигает темноту, становится веселей на душе…

— Ты здесь? — удивился Сашка, когда поиск кончился. — Не договорил, что ли?

— Так просто.

— Ладно, ты со мной дипломатию-то не разводи… Вот, возьми, прочитай дома, — он полез за отворот тулупа, долго расстегивал куртку и долго искал что-то, а потом вытащил сложенный лист бумаги. — Сегодня написал. Если что не так — скажешь.

— Что это?

— Письмо.

— Не буду читать.

— Нет, прочитай, — сказал Сашка, отворачиваясь от меня. — Я тебя очень прошу. Так надо. Я не хочу, чтобы ты подумал…

— Брось, Сашка, ничего я не думаю. Давай, брат, неси бдительно службу.

Только этого мне и не хватало — читать его письма к Зое. Особенно сейчас, когда зуб болит совсем по-сумасшедшему.

— Тогда я сам тебе расскажу… Я ей про себя написал. Как жил, как отец над нами с матерью измывался…

— Не надо, Сашка, — тихо сказал я. — Не надо. Я знаю.

Должно быть, он хотел спросить, откуда я знаю, но промолчал. Я хлопнул его по спине. Сейчас я все-таки уйду. Зачем мне подробности? Сашка и так, наверное, разбередил всю душу, когда писал Зойке.

Я долго не мог уснуть, дышал в подушку и быстро накрывал щекой нагретое место, потом попробовал тереть щеку — еще хуже. И проснулся я тоже от зубной боли. Очевидно, уже было утро: рядом со мной похрапывал Костька, из угла доносилось сонное бормотание Леньки.

Сил моих больше не было. Но я знал, что делать. Сейчас я пойду на прожекторную, в гараж. Там, на полке, стоит канистра с эмульсией, которой мы очищаем отражатель прожектора. Спирт с мелом. Попробую подержать во рту. Мел — штука безвредная; во втором или третьем классе я на спор съел целую палочку, и со мной ничего не случилось.

В гараже никого не оказалось. Кружку я прихватил с собой и налил туда белой, похожей на молоко, жидкости. Рот обожгло сразу, но сразу же притихла и боль. Словно испугалась. Для меня эта боль была уже чем-то совершенно самостоятельным, вроде маленького зверька, который рыл себе нору. И вот зверек затих. Если попробовать еще раз и еще, может, он и вовсе сдохнет. Все-таки спирт, что ни говори.

Я отхлебывал из кружки эмульсию, склоняя голову, чтобы она попадала на зуб, а потом начинал плевать за дверь. Кроме мела, там, наверное, было намешано что-то еще. Во рту у меня стало противно и жгло, будто я сжевал стручок перца. Но боль утихла! Ага, попался, зверек! Я даже потрогал зуб онемевшим языком — не болит! Попрыгал на одной ноге — не болит! А теперь — домой, и сейчас я съем две тарелки картошки с тушенкой, потому что вчера совсем ничего не мог есть…

Возле дома воткнутые в сугроб стояли две пары лыж и детские санки со «спинкой». Откуда у нас детские санки? Я открыл дверь, вошел в первую комнату и увидел старшего лейтенанта, начальника заставы.

Он сидел за столом и пил чай, а Сырцов возился возле печки. Здесь же был еще один незнакомый солдат, белесый, с белыми ресницами и красным, как помидор, лицом. «С мороза», — догадался я. Он пришел со старшим лейтенантом. А на санках они привезли почту. И книги. Пачка книг лежала на подоконнике.

— Разрешите войти?

— Входите, входите, Соколов. Только тише — товарищи спят.

Я незаметно оглядел комнату. Вот он, брезентовый мешок, стоит в углу, как наказанный мальчишка. Старший лейтенант все-таки заметил, что я шарю глазами по комнате и засмеялся:

— Садитесь, разбирайте почту. Вам, кажется, штук десять писем.

У меня от нетерпения не слушались руки, и я не сразу сумел развязать веревку. Никак не мог найти, за какой конец потяпуть. Путался и не замечал, что начальник заставы перестал прихлебывать чаи.

— Товарищ Соколов…

— Я сейчас… Вот ведь как завязали!

— А ну-ка, нагнитесь ко мне.

— Что?

— Нагнитесь и дыхните.

Я нагнулся, дыхнул — и обомлел. Все сошлось! И то, что от меня разило спиртом, и то, что я не мог развязать веревку. Старший лейтенант медленно встал, и я тоже встал, судорожно сжимая в руке мешок с долгожданными письмами.

— Так, — сказал начальник заставы. — Что же у вас происходит, товарищ сержант?

Сырцов быстро поднялся с корточек и удивленно поглядел на старшего лейтенанта. Он еще ничего не понимал. А что именно происходит?

— Дыхните на него, Соколов.

— Товарищ старший лейтенант…

— Дыхните, дыхните, не стесняйтесь! Что пили-то хоть? Один или в компании?

— А ну, — с яростью прошептал Сырцов, придвинувшись ко мне вплотную. — Ты что же делаешь? Откуда взял?

Мне стало так обидно, что я решил даже не оправдываться. Все равно не поверят. Будь что будет.

— Сбегал в соседний гастроном, — сказал я. — Знаешь, за углом налево.

Сырцов отодвинулся и начал медленно бледнеть, а челюсть-ящик полезла вперед. Начальник заставы все глядел и глядел на меня, а я ответил тем же: смотрел ему в глаза, как будто играл в «мигалки». Видимо, до него что-то дошло.

— Получили вино в посылке?

— Не было у него в посылке вина, товарищ старший лейтенант, — сказал Сырцов. — Это я точно знаю.

— Только закуска, — подтвердил я. Теперь-то мне нечего было терять. Я мог говорить что угодно. Все равно отвечать.

— Что ж вы пили?

— Ничего. У меня три дня зуб болел. Я рот эмульсией прополоскал, вот и все.

— Эмульсией? — переспросил начальник заставы.

— Честное комсомольское, — сказал я.

— Комсомольское, говорите?

— Это точно, товарищ старший лейтенант, — сказал Сырцов. — Три дня с зубом мучается. А в эмульсии спирт, — он повернулся ко мне: — Ну, а потом, когда прополоскал, выплюнул эмульсию или проглотил?

— Глотай сам, — сказал я. — Дураков нет.

— Как вы разговариваете с сержантом, товарищ Соколов?

Но теперь я знал твердо — поверили. Сырцов буркнул:

— Ладно, извини. А эмульсия, между прочим, не для тебя, а для прожектора.

Старший лейтенант кивнул и взял свою кружку.

— Три наряда вне очереди, когда поправится! За эмульсию и за разговоры…

Старший лейтенант пробыл у нас день, проверял «пограничную книгу», расписание нарядов, полночи провел на прожекторной, а под утро приказал мне собраться. Я не стал задавать вопросы, я знаю, чем это пахнет. Сырцов успел шепнуть мне: пойдешь на заставу, оттуда — в город, к врачу. Конечно, если б не те три наряда, я бы поспорил. Сказал бы, что зуб пройдет сам собой. А сейчас я вытащил из кладовки лыжи и палки и ждал, когда начальник заставы кончит свои дела.

Вот тогда, впервые после нашей ссоры, ко мне подошел Костька:

— Прихватишь сигарет?

— Прихвачу. Больше ничего не надо?

— Ничего, — он помолчал и усмехнулся. — Ну, разве что поллитра.

— Не пойдет.

— Тебе можно, а мне нельзя? Нехорошо. Хорошо только, что мы с тобой квиты.

— В чем же?

— Брось, — сказал Костька. — Я ведь тоже не пойду и не щелкну на тебя. Думаешь, я поверил, что ты эмульсией рот полоскал? А придумал ты это лихо!

Кто мог рассказать Костьке об истории с эмульсией? Ведь все еще спали. Сырцов? Вряд ли.

— Этот, с заставы, — объяснил Костька. — Дубоватый парень, Ложков. Ну, а честно — что пил?

Я не стал его разубеждать. Зачем?

Вышел старший лейтенант и начал надевать лыжи.

— Пока, — сказал я ребятам. Они глядели на меня тоскливыми глазами, потому что сегодня я буду в городе, увижу машины, дома, людей, может, даже схожу в кино, и цена всему этому счастью один вырванный зуб. Я смогу даже зайти в кафе и просадить там трешницу на лимонад и мороженое. Наверное, если б уходил не я, а кто-нибудь другой, у меня тоже были бы такие тоскующие, до краев наполненные черной завистью глаза.

— Пока, — сказал Сырцов. — Смотри там…

Мы пошли.

Старший лейтенант шел впереди, далеко выкидывая палки. Шаг у него был легкий, стремительный, и мы с Ложковым быстро отстали.

— Ты не гонись за ним, — хрипло сказал мне Ложков. — Чего с пупа-то рвать? Он мастер спорта, а мы с тобой любители.

Ложков шел сзади меня и тащил санки.

Минут через сорок я обернулся. Остров был уже далеко, и дом не виден — я разглядел только верхушки сосен и вышку, и вдруг мне стало как-то не по себе от того, что я ухожу дня на два или три, и эти два или три дня ребята будут делать мою работу. Будут меньше спать и больше уставать, и все потому, что у Владимира Соколова, видите ли, зубик заболел.

— Давай, посидим на саночках, — обрадовался Ложков. — Нам с тобой не на олимпиаду ехать.

— Идем, — сказал я. — Вот получим пенсию, тогда посидим.

Я должен был спешить. Хорошо бы завтра вернуться на прожекторную. И никаких там кафе в городе, никаких кино. Тогда вполне успею вернуться к завтрашнему вечеру.

Я резче взмахнул палками, оттолкнулся и начал нагонять старшего лейтенанта. Ложков плелся уже далеко позади.

…Фамилия нашего старшего лейтенанта — Ивлев. Мы почти не знаем его: ведь на заставе мы прожили неделю, а к нам он вообще не приезжал ни разу. Говорят, был на сборах. Он действительно мастер спорта. А что за человек — неизвестно.

Правда, о старшем лейтенанте Ивлеве я читал большую статью в газете «Пограничник». Это было еще там, на учебном пункте, до того, как мы прибыли на заставу. В статье рассказывалось, как здорово он организовал физподготовку. Но на фотографии он был почему-то со своими детьми-двойняшками — сыном и дочкой. И сейчас Ложков тянет за собой их санки.

Вот и все, что я знал о нашем старшем лейтенанте Ивлеве.

Он шел, не оборачиваясь, будто вообще забыв о нашем существовании. У меня же опять разболелся зуб, и я спешил за начальником заставы вовсе не из спортивного интереса. Скорей бы добраться до госпиталя.

Бежать было жарко, я сдвинул шапку на самый затылок и расстегнул куртку. Зачем старшему лейтенанту понадобилось идти пешком? Я же видел — на заставе есть аэросани. Вполне мог приехать на них. Или боится, что лед еще не окреп?

Старший лейтенант наконец-то обернулся и встал, поджидая меня.

— А вы ничего ходите, — сказал он. — Учились где-нибудь?

— Самоучка, товарищ старший лейтенант.

Он прищурился, словно прикидывая что-то в уме.

— Хорошо, учтем этот ваш талант.

И опять мне стало не по себе. А ну, как начнут меня посылать на всяческие соревнования или кроссы? Надо было послушаться Ложкова и не «рвать с пупа». Теперь уже поздно. Теперь в глазах начальника заставы я талант… А Ложков плелся где-то далеко-далеко, и у него не было никаких талантов, кроме, пожалуй, одного — сачковать. Мне стало смешно и немножко жалко Ложкова, когда старший лейтенант, нетерпеливо поглядывая в его сторону, сказал совсем как Волк из мультфильма:

— Ну, Ложков, — погоди!..

Как ни хотелось мне скорее вернуться домой, на прожекторную, все получилось иначе. Зуб — ерунда. Вытащить его оказалось минутным делом. И попутная машина из отряда была. И в кино я не зашел — только просмотрел афиши: «Лев зимой», «Золотые рога»…

Единственное, что я успел сделать, — это забежать на почту и позвонить домой, в Ленинград. Девушка, принимавшая заказ, строго сказала: «Разговор в течение часа». Должно быть, у меня было страдальческое лицо, потому что она снова сняла трубку и сказала кому-то: «Понимаешь, здесь солдат звонит, дай побыстрей». Я ждал и гадал: дома мои или еще не вернулись? Обидно, если задержались где-нибудь. Мать могла пойти в магазин, у Колянича вечные собрания и заседания. Но, видимо, есть пограничный бог. Трубку подняла мама.

— Кто это?

— Вот тебе и на! Я, Володя.

— Володя?

Она замолчала; в трубке что-то потрескивало и попискивало; мне показалось — разъединили.

— Мама, это я. Ты слышишь?

— Слышу, Володенька.

И тут же раздался голос Колянича:

— Володька, мать в трансе. Как живешь?

— Нормально. Как вы?

— Ну, поскольку ты охраняешь нас, — отлично. Здоров?

Трубку вырвала мама:

— Володенька, ты почему так долго не писал?

— Обстановка такая.

— Что такая?

— Обстановка, говорю, была. А ты чего ревешь?

— Я не реву.

— Ревет, — вырвал у нее трубку Колянич. — Уже ковер поплыл и мои ботинки. Тут к нам одна твоя знакомая строительница приходила, тоже волновалась, что нет писем.

— Обстановка, — сказал я. — Как вы?

— Я же сказал, все хорошо.

— Ну, и у меня все хорошо.

— Володенька, — хлюпнула в трубку мама. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Кончайте разговор, — вмешался чей-то голос. — Ваше время истекло.

На всякий случай, я сказал несколько раз «Алло, алло», но трубка молчала. Все. Поговорили, называется.

На заставе я зашел в канцелярию — доложить старшему лейтенанту. Он сказал:

— Поживите у нас денька два.

— Товарищ старший лейтенант, там же без меня…

— Вы, кажется, собираетесь спорить со мной?

— Нет.

— Ну, вот и хорошо.

«Денька два» — это значит, до самого Нового года. А я-то накупил ребятам конфет, полтора кило шоколадной смеси. Получат уже после Нового года. Жаль! И, конечно, не дело, что я буду болтаться эти два дня на заставе. «Некому тебя сопровождать, — объяснил мне Ложков. — А одного не пустят». — «А ваши аэросани?» Оказывается, у саней сломана лыжа. В первый же выезд водитель (совершенный лопух!) наскочил на ропак, и лыжа разлетелась, как стеклянная. Сейчас чинят. «А чего тебе? Отсыпайся, — сказал Ложков. — Солдат спит, служба идет, все законно». Я мог спать сколько угодно и не спал…

Значит, Зойка заходила к моим! Волновалась, что нет писем. Стало быть, она ждет мои письма, и раз волнуется… Голова у меня шла кругом. Я засел в Ленинской комнате и сочинил ей огромное письмище. «Почти все свободное время я думаю о тебе, — написал я. — И даже представлял себе, что если бы мы оказались здесь. Места у нас красивые… — (Дальше шло описание природы.) — А если один человек все время думает о другом, это что-то значит».

Я все намекал и намекал. Должна понять, не глупенькая. «Не волнуйся, если снова долго не будет писем. Служба у нас такая». И в самом конце приписал: «Получила ли послание Сашки Головни? Знаешь, у него действительно тяжелая жизненная история, пусть твои девчонки напишут ему. — Это была, конечно, хитрость. Мне не хотелось, чтоб ему писала сама Зойка. — Как понравились тебе мои родители?»

Мне было легко и спокойно. Зуб не болел. Ленинградский СКА выиграл у «Химика» — я смотрел матч по телевизору. Зойка волнуется из-за меня так, что даже отважилась прийти к моим. Все в жизни хорошо. Даже то, что два дня я отрабатываю свои три наряда вне очереди: расчищаю от снега дорожки, посыпаю их песком, таскаю мишени на стрельбище и устанавливаю их…

— Соколов, к начальнику заставы!..

Я бросил лопату и выжал стометровку с рекордным временем. Старший лейтенант ждал меня в коридоре заставы. Он был в лыжном костюме, и поэтому я не сразу узнал его.

— Вы готовы?

— Всегда готов, — ответил я.

Ивлев прищурился.

— Тогда надевайте лыжи и пошли.

— Разрешите только конфеты взять?

— Какие еще конфеты?

— Ребятам на Новый год купил…

— А-а, берите. Только скорее. И вот вам маскхалат.

Я взял у него белый сверток, не понимая, на кой черт мне этот маскхалат, но я уже был ученый и не спросил, на кой он мне…

Смеркалось, и я совсем перестал что-либо понимать. Почему нужно идти в темноте? Неужели начальнику заставы так уж хочется встретить Новый год с нами? У него же семья здесь. Я сам вылепил роскошную снежную бабу для его ребятишек.

…Мы идем быстро, и я не отстаю от старшего лейтенанта. Потом я замечаю, что мы идем вроде бы совсем не в ту сторону. Кончилась лыжня, старший лейтенант шагает по снежной целине. Мне легче идти за ним. Морозец не очень крепкий, градусов десять, но за начальником заставы вьется легкий пар. Конечно, топать по целине куда хуже, скоро от него дым повалит, а не пар, если идти вот так, все дальше и дальше — в замерзшее море…

Хорошо, что я ни о чем не спросил его. Все и так ясно. Мы дадим здоровенного кругаля, спрячемся за островом, потом наденем маскхалаты и будем «нарушать границу». Время старший лейтенант выбрал, конечно, самое подходящее — новогоднюю ночь. «А ведь молодчина! — подумал я. — Нет бы посидеть дома, как положено нормальным людям. А он шагает за добрых двадцать километров». Это я прикинул в уме. Но, может быть, и не двадцать, а двадцать с лишним, потому что к маленькому островку мы должны подойти тоже скрытно…

— Устал?

— Есть малость.

— Три минуты.

Мы стоим три минуты, переводя дыхание, и пар вьется над нами.

— Угостил бы конфеткой, что ли?

— Пожалуйста.

Конфеты у меня распиханы по карманам. Мы съедаем по одной и закусываем снегом.

— Пошли.

Только бы не подвели ребята. Я пытаюсь сообразить, кто будет сегодня на вышке и кто — на прожекторе, но это нелепо — гадать, из-за меня Сырцов перекроил график нарядов. Только бы смотрели лучше. Может, мне как-то удастся… Нет. Мне ничего не удастся. Старший лейтенант заметит, и тогда от рядового Владимира Соколова полетят пух и перья. Только бы они смотрели лучше! Я иду и думаю, что есть же на свете телепатия. Сам читал. Надо только сосредоточиться и все время передавать: «Смотрите лучше — мы идем. Смотрите лучше — мы идем». Я буду передавать Сырцову. Я представляю себе его лицо со здоровенной челюстью, смотрю в его глаза и медленно, в такт шагам, повторяю: «Смотрите… лучше… мы… идем…»

Времени нет. Оно словно бы остановилось здесь, в снежном море. Сколько мы прошли и сколько еще шагать? Я устал, конечно, это я замечаю по тому, что старший лейтенант уходит вперед. «Ты, мастер спорта, должен же ты понять, что я устал? — непочтительно думаю я. — Ну остановись, дай человеку передохнуть малость. А за это конфетку дам».

Он не останавливается. Светит луна, и длинная тень начальника заставы все удаляется, все удаляется от меня. Ничего не выходит из моей телепатии. «Остановись!» — он идет. «Остановись!» — он не останавливается. Он продолжает думать, наверное, что я талант. А у таланта уже ноги трясутся.

Только этого и не хватало — упасть. Замерзну как цуцик, и если старший лейтенант дотащит меня, то уже в виде сосульки. Я взмахиваю палками. Нет, еще рано падать. Еще можно идти, хотя бы на этих трясущихся ногах. Тень старшего лейтенанта начинает приближаться. Или он замедлил шаг, или я начал догонять его. Одно из двух. Скорее всего, он тоже устал. Мастера спорта тоже сделаны не из железа.

— Три минуты.

— И конфетку?

— Нет, спасибо. Надевай маскхалат.

И только тогда я замечаю, что мы уже за островом. Пот из-под шапки заливает мне лицо. Но вот он, островок, на голубом фоне острые пики елок, темные валуны со снежными шапками. До меня не сразу доходит, что голубой фон — это свет нашего прожектора. Свет меркнет, смещается в сторону — островок исчезает…

— Вперед!

У меня уже не дрожат ноги. Я иду за старшим лейтенантом почти вплотную. Островок слева. Мы обходим его — и вперед, вперед… «Смотрите… лучше… мы… идем…» Ну чего же они там? Почему не включают прожектор? Спят все, что ли?

— Ложись и не двигайся.

Вот он!

Голубой свет вспыхивает так неожиданно, что я не сразу успеваю повалиться в снег. Самого луча я не вижу. Только голубое облако, которое приближается к нам.

— Не двигайся, — с угрозой повторяет старший лейтенант. Он смотрит на меня. Думает, что я как-нибудь демаскируюсь. Все-таки там — свои ребята.

Свет уходит: нас не обнаружили.

— Вперед!

Мы бежим, бежим изо всех сил, теперь их нечего жалеть. И вдруг облако света обрушивается на нас, свет бьет в глаза, свет со всех сторон…

— Назад!..

Теперь прожектор светит нам в спину. Мы уходим, убегаем от него. Я не вижу ракет, которые пускают с вышки: сигнал тревоги «Прорыв со стороны границы». Но я знаю, что ракеты уже пущены, и на соседних заставах их увидели…

— Скорей, скорей!

«Куда же он? — думаю я на ходу. — Долго он будет таскать меня по снегу?» Когда я падал, снег набился в рукава, попал за шиворот — и теперь по груди и животу ползут холодные струйки воды. А все-таки нас обнаружили! Нашли, черт возьми! Свет не отпускает нас, мы по-прежнему в луче прожектора. Я догадываюсь: старший лейтенант хочет снова спрятаться за островком, переждать…

Так и есть.

Мы тяжело дышим и смеемся. Стоим и оба смеемся, потому что нам не удалось пройти.

— Сейчас будет самое интересное, — говорит старший лейтенант. — А пока давай по конфетке, если не жалко.

— Не жалко.

— «Южная ночь», — говорит он, разжевывая конфету. — Мои любимые. Устал здорово?

— Здорово.

— Тебе надо подучиться. Вполне можешь сдать на разряд.

— Некогда.

— Ты, наверное, ленив малость?

— Есть немного, — соглашаюсь я.

— Тогда ничего не получится. Ага, едут!

Я еще ничего не слышу. Приходится задрать опущенное «ухо» шапки, и тогда явственно доносится далекий рокот мотора. Только я не могу определить, с какой стороны. Звук слышен то справа, то слева, он мечется по всей снежной целине.

— Пошли.

— Товарищ старший лейтенант…

— Нечего стоять. Замерзнешь.

Легко, будто бы и не было позади двух десятков километров, он снова скользит по снегу. Мы уходим в открытое море. Островок-укрытие остается за спиной…

— Смотрите!

Издали к нам приближается разлапистое чудище с двумя горящими глазами-фарами. Гул мотора нарастает и нарастает. Я оборачиваюсь — с другой стороны на нас идет другое такое же чудовище, и мне становится жутковато.

— Все, — втыкает палки в снег мой начальник заставы. — Не рыпайся и поднимай лапки вверх. Ну, быстро.

Я поднимаю руки. Аэросани светят нам в лицо своими глазищами-фарами. Солдаты спрыгивают в снег, я различаю лишь силуэты, но зато явственно слышу остервенелый собачий лай. А ну, как сорвется собачка с поводка? Как ей тогда докажешь, что я вовсе не шпион и даже не нарушитель пограничного режима, а самый что ни на есть свой? И я бочком, бочком прячусь на всякий случай за спину старшего лейтенанта…

ИЗ ОКРУЖНОЙ ГАЗЕТЫ «ПОГРАНИЧНИК»:

«В новогоднюю ночь

Эта ночь надолго запомнится личному составу застав, которыми командуют офицеры тт. Ивлев и Одинцов. По приказу командования в новогоднюю ночь здесь было проведено условное нарушение границы. Для этого начальнику заставы, мастеру спорта СССР т. Ивлеву и опытному лыжнику, отличному воину рядовому Соколову пришлось пройти более двадцати километров, чтобы внезапно появиться в районе прожекторной позиции. Тщательно маскируясь, они начали приближаться к берегу…

Но расчет во главе с сержантом Сырцовым обнаружил «нарушителей» при первом же поиске. При этом сержанту удалось перехитрить «нарушителей». Сначала, когда те залегли, он приказал перенести луч, чтобы «нарушители» подумали, будто они остались незамеченными. Сержант рассчитал точно. Когда «нарушители» подошли ближе, их высветили прожектором. Подоспевшие с соседних застав тревожные группы захватили «нарушителей». Четко и слаженно действовали наши пограничники.

За успешное выполнение учений командование объявило благодарность всему расчету прожектористов. Особо отмечен рядовой Соколов».

А тогда, когда мы ввалились в дом, Костька разочарованно сказал:

— Ну, за него медаль не получишь.

— Не получишь, — согласился я.

Кружку горячего чаю и спать, спать, спать!.. Старший лейтенант укатил на аэросанях домой, на заставу, приказав Сырцову дать мне сутки отдыха. Сырцов не то удивленно, не то радостно говорил:

— Понимаешь, у меня со вчерашнего вечера было какое-то чувство…

— Телепатия, — сказал я. — Точно! Не веришь? Я когда с начальником заставы шел, все о тебе думал. Шел и талдычил про себя: «Смотри лучше». Значит, удалось.

— Скажи на милость!

— Точно, телепатия, — сказал Костька. — У меня сигареты как раз кончились. Скучаю и думаю: «Сегодня Володька принесет».

Негнущимися пальцами я выгребаю из всех карманов курево и конфеты. Горка конфет лежит на столе. Я выбираю себе «Южную ночь». На фантике — Черное море, пальмы, луна… Я никогда не был там.

— Ну, как тут у нас? Порядок?

Я могу наконец-то лечь. Я иду, пошатываясь. Голова не успевает коснуться подушки, и последнее, что я помню, — это пальмы, вода и на воде две луны сразу. Я проваливаюсь в сон, еще пытаясь сообразить, почему две луны, ведь так не бывает, да это не луны вовсе, а фары аэросаней, ну, а то, что сани шпарят не по снегу, а прямо по воде не имеет никакого значения…

6.

Вырезку из окружной газеты я, разумеется, послал домой, а в письме как можно ехидней заметил: «Вот чем занимался я, пока вы там праздновали Новый год и попивали шампанское». Правда, Колянич мог ответить, что Соколовых на границе — пруд пруди и, может, пока они пили шампанское, я мирно похрапывал. Он ведь тоже умел быть ехидным, Колянич.

Я ходил праздничный. После поездки в город, разговора по телефону, когда я узнал, что приходила Зоя, после тяжелого перехода и этой заметки меня не покидало чувство полного удовлетворения самим собой и жизнью вообще. Все вокруг меня было удивительно славным. Даже Костька. Я спросил Сырцова, как он, и сержант сказал — порядок.

Книги, которые привез на саночках старший лейтенант, тоже помогли. Мы читали запоем, читали каждую свободную минуту — никогда прежде я не читал так много и с такой жадностью.

Через неделю мы с Костькой оказались в наряде на прожекторной. Видимо, Сырцов решил, что нас можно снова посылать на пару. Костька спросил:

— Ну, как там, в городе?

— Ничего. Дома стоят. Окошки светятся.

— Городок-то неважнец, — сказал Костька. — Провинция. Я был еще до службы. А сейчас и там согласился бы пожить…

— Соскучился?

— А ты не соскучился? Я сплю и во сне вижу эти окошки. И еще — машины.

— И девочек, — в тон ему сказал я.

— И девочек, — подтвердил Костька. — Не выдержать мне здесь. Буду писать рапорт. Пусть ругают.

— Вообще-то, ты зря, Костька, — сказал я. — Ну, трудно, понимаю, так ведь надо.

— Брось, — сказал Костька. — Ты, брат, все это с чужих слов говоришь. «Надо, надо…» Условия учитывать надо. Леньке деревенскому здесь лафа. Сырцов — лесоруб, вырос в лесу, ему здесь тоже не дует. А мы с тобой — городские, у нас городская жизнь в крови. Я ж не против службы, не баптист какой-нибудь, но городские должны служить в городе.

Я подумал, что Костька скис. Не надолго же его хватило. Если он напишет рапорт о переводе — неприятностей, конечно, ему не обобраться. Но почему мне, тоже городскому, такое не приходило в голову? Я тоже люблю город, люблю Ленинград, но раз надо — я здесь, и никуда уже не денусь до конца службы.

— Знаешь, — сказал я Костьке, — когда мы с начальником заставы шли, я почувствовал — все! Не могу! Упаду и не встану. А потом подумал: слабак ты сопливый, — и пошел, и пошел. Второе дыхание называется. Может, ты сейчас перед вторым дыханием?

— Чепуха, — усмехнулся Костька. — Все дело в духовных запросах, сам понимаешь…

Он как-то осекся, но я не стал допытываться, что именно он имел в виду. Пора было работать. Я просигналил в «машинное», чтоб Эрих запускал дизель, и вспомнил об этих «духовных запросах» только, когда вырубил ток и погасил прожектор. Костька мялся, увиливал. Я чувствовал это.

— Ты, Костька, на людей бросаешься. Умней других себя считаешь, вот что.

— А если так оно и есть?

— Ого!

— Зато откровенно. Можешь подбросить нашему комсгрупоргу тему для очередного комсомольского собрания.

Он говорил о Леньке. На днях мы избрали его комсгрупоргом. Ленька бормотал что-то невразумительное я краснел, а я хлопнул его по плечу и сказал, чтоб он держал вас в руках. Ничего, справится.

Больше мы с Костькой ни о чем не разговаривали. Видимо, он понял, что я ему не поддержка. А я думал, что Костька рано или поздно снова сорвется. Нельзя жить с таким настроением.

Чтобы больше не разговаривать, я, выключая прожектор, уходил к Эриху. В «машинном» было тепло, даже жарко. Эрих был без куртки, в одной гимнастерке с расстегнутым воротником и закатанными рукавами, чтобы не испачкать. И снова мне казалось, что это — вовсе не солдат, а артист, которого одели в солдатскую форму, и он здорово играет свою роль.

— Холодно, погреюсь у тебя.

— Грейся.

Он внимательно поглядел на меня, и я понял, что Эрих уже догадался обо всем. Странно, мне всегда кажется, что Эрих знает все. Может быть, потому, что он молчит, и разговорить его трудно.

— Слушай, — сказал я. — Ты очень скучаешь по дому или не очень?

Он пожал плечами. Это могло означать: «Нелепый вопрос», или «Как сказать?», или «Так себе». Понимай, как хочешь. Я настаивал. Мне нужно было знать точно. Я знал все о себе самом. Конечно, солдат всегда скучает по дому. Это вполне понятно и ничего плохого в том нет. Не скучал только Сашка. Тоже понятно. А Эрих?

— Мы люди, — сказал он.

— Об этом я и раньше как-то догадывался, — сказал я. — Ну и что из того, что мы люди?

— Человек над собой хозяин.

— Ты прямо скажи.

— Можно очень скучать. Можно не очень. Как скажешь себе.

— Гигант! — восхитился я. — Стальной человек!

Эрих промолчал. Конечно, это он здорово изрек. Значит, он собрался, как пружина, на два года, приказал сам себе — не скучать, и никаких проблем. Я даже любовался им.

— Ты нарочно закалял волю или так — само собой?

— Само собой. Без воли нельзя.

— А я закалял, — вздохнул я. — Однажды на крышу полез, на девятый этаж, и прошел по самому краю.

— Глупо, — сказал Эрих.

— Конечно, глупо. Сверзился бы — и в лепешку.

— Я тонул, — сказал Эрих, и мне показалось, что он оказался где-то далеко-далеко в своих воспоминаниях. — Мальчишка, лодку угнал… Пограничники спасли. Когда призвали на службу — попросился в пограничники.

Это было совсем другое дело! Значит, у него все в полном порядке…

Под утро случилась беда: сгорел держатель третьего электрода. Я побежал за Сырцовым. В кладовке мы перерыли все запасные части — держателя не было. Теперь придется зажигать дугу вручную. Хорошо, если держатели есть на заставе, а если нет? Придется ждать, когда пришлют.

— Может, отлить заготовку? — неуверенно сказал я.

— А в чем расплавишь металл? В печке?

«Конечно, дохлое дело, — подумал я. — Конструкция держателя несложная, но для отливки нужна форма…» Сырцов угрюмо копался в ящике со всяким металлическим барахлом. Чего-чего там только не было — начиная от ржавых гвоздей и кончая старыми позеленевшими блеснами. Даже елочный «дождь». (Я на всякий случай вытащил его. Мама чистит таким «дождем» посуду. Очень удобно.).

— Погоди, — сказал я. — Где у нас напильники?

— Здесь. А что?

— Может, найдем какую-нибудь бронзовую болванку?

Сырцов понял. Он опрокинул весь ящик, и мы начали рыться вдвоем.

— А ты сможешь?

— Попробую, — сказал я. — Отец когда-то учил…

Колянич, действительно, учил меня работать с напильником. На нашем садовом участке был сарай-мастерская. Колянич все делал сам. А я вертелся возле него и просил «попробовать». Почему бы не попробовать сейчас?

— Вот, — сказал Сырцов. — Вроде бронза. Ты постарайся, Володька. Сам понимаешь…

Я провел напильником по темной поверхности металла, и вдруг из-под нее вырвалась яркая, совсем золотая полоска. Бронза! Верстак можно сделать запросто. Я соображал, чем просверлить отверстия для электрода и за-зажимного винта. Дрели у нас, конечно, нет. Попробую пробивать и растягивать круглым напильником…

Работать я ушел в «машинное» — там было и свободнее, и ребятам не мешал спать. Время снова как бы остановилось. Иногда открывалась дверь, и входил то Сырцов, то Ленька, то Сашка Головня, то Эрих.

— Может, помочь?

— Сам.

— Вроде получается.

— Вроде.

Я работал со страхом. Вторую такую болванку не найти. Какое там «семь раз отмерь». Я отмерял по двадцать раз и только тогда трогал напильником мягкий, податливый металл.

…Металлическая пыль росла горкой. Вот так, по пылинке, я снял с бронзовой болванки все лишнее — и получился держатель. Теперь-то я видел, что он получился. Он был теплый, блестящий, я подбрасывал его на ладони и сам удивлялся тому, как, в общем-то, все это просто.

Устанавливал держатель сам Сырцов.

— Ничего, — сказал он.

— Все-таки рабочий класс, — согласился я.

— Ленька предложил: если получится — еще одну благодарность тебе объявить.

— Валяй, — кивнул я. — Или нет, лучше не надо. Лучше в следующий раз ты мне наряд вне очереди не сунешь.

— Ну, давай так.

— Спасибо, отец.

— Что?

— Спасибо, говорю.

— Считай, что труд оплачен, — улыбнулся Сырцов, — и я отменил один наряд вне очереди.

Он протянул мне руку и больно пожал мою — пальцы-то были в ссадинах…

Я снова ходил праздничный. К поездке в город, телефонному разговору и заметке в газете прибавилось что-то еще очень приятное…

ПИСЬМА

От Колянича:

«Салют, сын!

После телефонного разговора сидели мы с мамой и сокрушались: столько надо было сказать, да оба растерялись и все забыли. Правда, мать открыла свой слезоточивый агрегат, и мне пришлось закрывать его, на это ушло время… Ну, а рассказать тебе хотелось вот о чем.

Ребята из твоей бригады первыми на заводе выполнили годовой план. Это подсчитали только сейчас, и вся бригада в полном составе красуется на заводской доске Почета. Каждый раз спрашивают о тебе. Показал им вырезку из газеты, и, представь себе, никто не усомнился в том, что «т. Соколов» — это именно ты, хотя Соколовых на границе, наверное, несколько сот.

И еще.

Очень симпатичная девушка по имени Зоя. Мы сидели и даже выпили немного сухого вина за твое здоровье. Разговор был интересный. Она спросила, по-прежнему ли ты «с фантазией». Мама сказала, что у тебя как раз очень мало фантазий. А я возразил: по-моему, ты набит ими до маковки! Зоя согласилась со иной. Потом она сказала, что ты очень бездумный. Мама начала с ней спорить. Я сказал, что это пройдет. Как, проходит? Ты уж меня не подводи, пожалуйста. А вообще нам понравилась девушка по имени Зоя.

Передай привет всем твоим товарищам. Готовим еще одну посылку, и я уже начинаю спорить с мамой — что посылать?»

От Зои (шестое):

«…Саша мне обо всем написал, далее с такими подробностями, что читаешь, как повесть или рассказ. И про тебя тоже, очень много и подробно. Напиши мне, пожалуйста, что он любит, и мы с девчонками соберем ему посылку ко Дню Советской Армии. А то обидно: все получат, а он — нет… Ладно?

У меня много работы. Сейчас ремонтируем всю улицу Воинова. Нагнали техники, остановили движение, а сроки очень короткие. Работаем весь световой день. Холодно, правда, но зато стараешься быстрей работать, и становится теплей.

Может, помнишь такую фамилию — Мшанский? Я звонила ему по твоему телефону, когда мы познакомились. Так вот этого Мшанского мы все-таки одолели. Я сама написала в райком партии, и к нам в Фасадремстрой пришел сам секретарь райкома. Было бурное собрание, и теперь Мшанского нет. Может, поэтому мы тоже так быстро и легко работаем. Приедешь — обязательно сходи на улицу Воинова. Она сейчас такая, как будто ее только что построили…»

7.

Прошел февраль. В середине марта начались теплые дни, и снег осел. У подножий сосен образовались глубокие лунки. На скалах снег растаял совсем, и камни стояли, поблескивая, как лакированные. Это была еще не весна, но уже и не зима. Впервые в жизни я с такой остротой чувствовал этот переворот в природе — просто потому, что в городе он почти неощутим и проходит незаметно.

Здесь я замечал все и радовался рдеющим ветвям краснотала, оживленным перестукиваниям дятлов на старых деревьях, а две синички, бог весть откуда взявшиеся здесь, вообще показались какой-то родней. Они все время вертелись возле дома, и Ленька вынес им кусочек сала.

Я видел: он тоже наслаждается и погодой, и поворотом на весну, и этими синичками. И Сашка, и Эрих, и сержант — тоже. В нас появилось что-то новое, чего я еще не мог определить словами. Мы раздевались до пояса и сидели в затишке, за баней, а солнце пекло — да, да, пекло по самому настоящему! — и на белых плечах Эриха сразу же выступили рыжие пятна веснушек. Мы словно бы купались в этом солнечном мире, впитывали его в себя; нам осточертели керосиновые лампы, февральские вьюги и темень; мы срывались как полоумные и устраивали бой в снежки, хохоча бог весть от чего.

Один Костька не принимал участия в этой весенней вспышке радости. Он ходил бледный, с ввалившимися глазами, и мы не сразу заметили это.

— По-моему, Костька болен, — сказал Ленька Сырцову.

— Он ничего не говорил?

— Надо спросить.

Он пошел к Костьке, я увязался за ним.

Тот лежал на своей койке, скрючившись, и поэтому казался совсем маленьким. Он и так-то невысокого роста.

— Ты заболел? — спросил Ленька.

— Нет.

— Два дня ничего не ешь…

— Ну и что? Я свое дело делаю, и оставьте меня в покое.

— Не рычи, — сказал я. — На кого сердишься-то? Если болен — сообщим на заставу… Чего у тебя болит?

— Ничего.

Костька тяжело поднялся и сел. У него даже лицо перекосилось — видимо, все-таки что-то болело. Я увидел под его глазами синие тени, как синяки после хорошей драки. А мы два дня ничего не замечали, да и он молчал.

— Ничего у меня не болит, и кончайте вашу заботливость. Не нуждаюсь.

Мы с Ленькой вышли и закрыли дверь в спальню. Пусть проспится. Бешеный какой-то. Пусть проспится, а ночью нам с ним в наряд, тогда и поговорю. Скорее всего, захандрил парень, не выдержал и теперь от него можно ждать всякого. Сырцов, когда мы рассказали ему о нашем разговоре, помрачнел.

— Я знаю, — кивнул он. — Бывает такая хандра. Ничего, вылечим.

И сам пошел разговаривать с Костькой. Через несколько минут оба вышли из дома, и Костька взял лопату, которой мы расчищали снег. Такая широкая фанерная лопата с обитыми жестью краями.

— И мишени оборудуешь, — твердым голосом сказал Сырцов. — Проверять буду сам.

Костька пошел, вскинув лопату на плечо, а нам все было ясно: схлопотал наряд вне очереди и отправился расчищать снег на стрельбище. С этой недели мы начинаем стрелять. В мае должна быть проверка.

Сырцов был не просто мрачен. Я-то уж точно знал, что с ним творится, если он так выдвигает свой «ковшик экскаватора» — подбородок. Очевидно, и ему тоже Костька сказал какие-то не очень вежливые слова. Иначе с чего бы нашему «отцу» так разозлиться и дать Костьке наряд вне очереди?

— А вы чего стоите? — накинулся он на нас. — У вас что по распорядку? Работа на козлодроме, что ли?

«Козлодром» — это стол, за которым в свободное время мы «забиваем козла». Но сейчас у меня по распорядку — кухня, а Ленька должен сменить часового. И мы разлетаемся в стороны от этой сержантской выволочки. Когда Сырцов злится, лучше быть от него подальше — эту истину мы усвоили уже давно…

Итак, сегодня и всю неделю обед готовлю я. Фантазии у меня хватает ненамного. Макароны с тушенкой. Каша с тушенкой. Щи с тушенкой. Суп картофельно-крупяной, тоже с тушенкой. Компот из сухофруктов. К свиной же туше, которую привез старшина, я просто боюсь подступиться. Черт его знает, что и откуда полагается резать, где там у нее сек, грудинка или кострец. Вот придет Ленькина очередь — пусть кормит нас по-человечески.

Сегодня тоже щи с тушенкой и «макаронные изделия», как написано на большой коробке. Наварю полную кастрюлю этих изделий. Просто мне не хочется чистить картошку. Терпеть не могу это занятие — чистить, выковыривать «глазки», мыть… Ничего, схарчим и эти изделия за милую душу!

К обеду Костька не пришел. Объявил голодовку, что ли? Или, скорее всего, заработался. Снежку там, на стрельбище, будь здоров. Пока освободишь пятидесятиметровую полосу — намашешься лопатой, а снег мокрый, тяжелый, и Костьке, конечно, сейчас муторно. Что-то, правда, беспокоило меня. Эти синяки под его глазами и то, что он пошатывался — не очень-то хорошие признаки. Но я подумал: надо знать Костьку, конечно, если б он заболел, сказал бы сразу. Еще бы! Попадет в город, в госпиталь. Я помнил наш разговор на прожекторной. Ради этого Костька мог и симульнуть. А если молчит — стало быть, просто плохое настроение, вот и все. Грызет сам себя и курит много. Ведь и накуриться тоже можно до о́дури, до синяков под глазами и дрожи в коленках.

Уже темнело, надвигались сизые мартовские сумерки, а Костьки все не было. Через полчаса мы должны идти на прожектор. Я представил себе, что будет с Сырцовым, если Костька опоздает. Сержант спал, и я не стал будить его. До стрельбища недалеко, минут десять ходу, успею. Если бегом — и того быстрее. Я побежал. Видимо, со злости на сержанта Костька забыл о времени и вкалывает вовсю, чтобы успокоить расходившиеся нервы.

— Костька!

Было тихо, никто не отозвался. Я сбежал вниз, в распадок, где было наше стрельбище, и сразу увидел Костьку. Он лежал на боку, нелепо подвернув руку; лопата валялась рядом. Расчищено было совсем немного — метров десять на огневом рубеже.

— Костька!

Глаза у него были закрыты, и когда я начал расталкивать его, Костька застонал, но глаз не открыл. Стон у него был тяжелый, глухой — очевидно, ему стало больно. У меня тряслись руки, когда я поднимал его и взваливал на себя. Небольшой ростом, он оказался неожиданно тяжелым, и я с трудом понес Костьку, увязая в снегу. Надо было подняться из распадка, и я боялся поскользнуться и упасть. Костька давил на меня, как свинцовый, и когда я поднялся наверх, по телу начали бежать струйки пота.

Ничего, здесь недалеко, дотащу. Я переставлял ноги, как палки, втыкая их в снег. На ровном месте, конечно, тащить его было куда легче. Что с ним случилось? Не теряют же люди сознание просто так? Сколько он провалялся? Хорошо, нет мороза, температура плюсовая, а то вполне мог замерзнуть. Да и не известно еще, чем кончится это его лежание в снегу…

Я внес Костьку в дом, пинком отворил дверь, и она грохнула. Сырцов выскочил из спальни, уставился на меня непонимающими глазами, и я прохрипел:

— Помоги же…

Мы опустили Костьку на его постель, не раздевая.

— Что с ним?

— Я не доктор. Валялся без сознания. Надо сообщить на заставу.

Сырцов начал одеваться, но я не стал ждать его. Сашка, наверное, в «машинном», у Эриха, больше ему быть негде. Эрих учит его, как обращаться с дизелем. Бегом, бегом! Мне казалось, что без тяжелого Костьки на спине я смогу бежать. Но бежал я еле-еле, и мешком ввалился в «машинное».

— Скорей, — выдавил я из себя. — Костьке плохо…

Мне надо было посидеть, отдышаться. Головня и Эрих убежали, бросив все. Я отдышусь и пойду… Что же все-таки с Костькой? Если ему было действительно так худо, почему молчал, да еще кидался на нас? А ему, значит, было действительно худо…

Но сейчас Головня выйдет на связь с заставой, и придут аэросани. Я отдышался и встал. Все-таки дурак он, Костька. Почему не хотел сказать, что ему худо?

Когда я снова вошел в спальню, ребята стояли возле него, и у меня все похолодело внутри. Вот так же мы стояли однажды в цехе, когда прямо у кузнечной плиты, не докончив работу, умер старый кузнец дядя Федя. Но Костька не мог, не имел права умереть. Он был еще слишком молод для этого.

— Как он?

— Горит весь, — тихо сказал Сырцов.

— Сани вызвали? — Я мог бы не спрашивать об этом. В первой комнате на столе стояла раскрытая рация.

Сырцов не ответил. Он стоял, морщась, как будто к нему тоже пришла боль, и вдруг сказал, не обращаясь ни к кому:

— Моя вина. Судить мало…

Надо было собрать Костькины вещи. Я принес пустую коробку из-под макаронных изделий. Вещей у Костьки было немного, и Эрих быстро сложил их в коробку.

— Головня, сменить Басова на вышке, — снова очень тихо сказал Сырцов. — Соколов с Басовым — на прожекторную, Кыргемаа — на дизель. Выполняйте.

Я еще раз поглядел на Костьку, и мне показалось, что веки у него дрогнули, но ждать, пока он откроет глаза, мы уже не могли…

Потом пришли аэросани, и я повел луч прожектора ближе к ним. Я видел, как Сырцов несет Костьку, несет на руках, будто маленького ребенка. Издали трудно было определить, кто спрыгнул с саней и пошел навстречу Сырцову. Может быть, старший лейтенант. Во всяком случае, мне так показалось.

Сани ушли, а Сырцов все стоял и стоял там, за камнями. Я несколько раз врубал ток и освещал его маленькую на расстоянии фигурку. Наконец, он пошел к берегу, и я знал, что он появится здесь, на прожекторной, и что на душе у него сейчас тяжелее, чем у всех нас.

Вот похрустывает мокрый снег под его ногами. Вот он вошел в гараж.

— Почему ведете поиск не по инструкции?

— Брось, — сказал я. — Чего сейчас инструкцию-то вспоминать?

— Отставить разговоры! — рявкнул он на меня.

Мне стало обидно — зачем срывать злость на других?

Я работал молча. Хорошо, что у меня есть дело и не надо разговаривать. Открыл люк, застопорил противовес держателя третьего электрода (моего держателя!), начал вынимать остатки сгоревших углей.

— Плохо, — сказал Сырцов. — Медленно, — он все еще кипел. Но я снова промолчал. — Не буду с тобой спорить. Знаю я тебя, отец, как облупленного. Плохо так плохо, медленно так медленно. — С завтрашнего дня начнем индивидуальную тренировку. Менять электроды надо за двадцать пять секунд.

— Это если на «отлично», — все-таки сказал я.

— Вот и будете так, — сказал Сырцов. Ну, если он обращается на «вы», дело совсем дрянь. Молчал я, молчал Ленька, и вдруг после томительного долгого молчания Сырцов сказал с такой тоской, что я невольно вздрогнул: — Я, наверное, тоже скоро уеду…

— Куда?

— На парткомиссию должны вызвать, начальник заставы сказал… Переживу. Лишь бы с ним все было в порядке…

«С ним» — значило с Костькой.

Весна кончилась.

Вернее, не весна, а наше ощущение весны — солнца, праздника, вертких синичек, проталин возле сосен, сосулек с крыши нашего дома. День стоял на редкость яркий, теплый; весна обрушивалась на нас, а мы не замечали ее и не радовались ей, как было еще вчера. Каждый из нас был в чем-то виноват перед Костькой, и мы плохо спали, совсем не могли есть, а Сырцов — тот вовсе не находил себе места. Он ушел утром. Сказал — расчищать снег на стрельбище. Он мог бы приказать это любому из нас, но пошел сам.

А мы искали работу для себя, потому что это было немыслимо: сидеть просто так. Я решил протереть отражатели, хотя три дня назад это делал Костька. Мне надо было побыть одному. Потом я пойду на вышку, сменю Эриха и снова буду один. Наверное, этого хотел не только я, иначе зачем бы Сырцову идти расчищать снег на стрельбище, Леньке — снова колоть и складывать дрова, а Головне — мыть полы?

«Может ли с Костькой случиться самое плохое? — думал я. — Нет, должны вытащить, вылечить, медицина все-таки сильная паука. А если не вытащат?» Я не мог даже представить себе этого и гнал от себя эту мысль, а она возвращалась снова.

Ну и что из того, что все мы когда-то умрем? Когда это еще будет! Но умирать сейчас, когда ничего, собственно говоря, не сделал, не узнал, — бред, нелепость, глупость, бессмыслица, и такого не может быть. Обидно, когда умирают люди. Зачем? Дурацкий закон природы, которая чего-то не додумала, не доделала. Но если уж так положено — надо прожить здорово: вот почему Костька должен выжить.

Из гаража вышел Ленька. Очевидно, он уже кончил возню с дровами, и больше ему нечего было делать.

— Тебе помочь?

Мне не надо было помогать. Я тоже кончил свою работу. Можно было посидеть просто так. Я вытащил сигареты и спички.

— Дай закурить, — попросил Ленька.

Он был некурящий. Я смотрел, как он неловко держит сигарету, прикуривает, кашляет, отводя от дыма лицо…

— Зачем тебе это нужно? — спросил я. — Для солидности, что ли?

— Помнишь, он меня телком называл? — не отвечая на мой вопрос, спросил Ленька, отворачиваясь. Но я видел, что он отворачивается уже не от дыма.

— Заткнись! — крикнул я. — Что вы все с ума посходили?!

Если мы можем выходить на связь с заставой в любое время, застава вызывает нас в определенные часы. Мы ждем каждого разговора Головни с заставой. Три раза в сутки мы обступаем стол, на котором стоит «Сокол» и смотрим на Сашку, пытаясь по его лицу угадать — как там. Костьки на заставе уже нет. Его сразу же вывезли в город на вертолете. В сознание он так и не приходил. И по тому, как мрачен Сашка, мы уже знаем: ничего нового, ничего хорошего, а восемь часов спустя снова смотрим в его лицо…

У Костьки перитонит. Никто из нас толком не знает, что это такое, а началось все, оказывается, с простого аппендицита. Сырцов долго молчит, когда Сашка передает нам это и сворачивает рацию.

— Как же он терпел? — спрашивает Сырцов. — У меня тоже был аппендицит, так я на стенку лез.

— Зачем терпел? — спрашивает Ленька.

— А может, боялся, что мы не поверим? — спрашиваю я.

Само слово «перитонит» какое-то слишком страшное. Мы ругаем Сашку за то, что он не разузнал точно, что же это значит — перитонит. Но, наверное, очень паршивая штука, если парень теряет сознание, а на заставу срочно посылают вертолет. Не зуб вырвать.

Теперь наши сутки как бы поделены на три части — по восемь часов каждая. Проходит день, второй… Мы уже знаем, что перитонит — это прободение кишечника и гнойное воспаление брюшины, и что операцию Костьке делали четыре с лишним часа, и что пока все очень плохо. Но, во-первых, там не какие-нибудь фельдшеры, а настоящие врачи. Во-вторых, если понадобится, и профессора привезут на том же вертолете из Ленинграда. В-третьих, операция уже сделана, а раз сделана, значит, всякую дрянь из Костькиного живота вытащили, и где было прободение — заштопали. Просто нам надо успокаивать себя и друг друга; эти доводы кажутся нам очень убедительными, и мы понемногу успокаиваемся.

И хорошо, что Сырцов гоняет нас в эти дни так, что время проносится совершенно незаметно. Стрельбы — раз; опять строевая — два; работа с техникой — три, и я просто не верю, когда он показывает мне, как надо менять электроды. Он делает это за двадцать секунд. Потом он гоняет нас на турнике, и хуже всех приходится Леньке. Он подтягивается только три раза, и на проверке по физподготовке, как пить дать, схлопочет столько же — тройку. Это не Эрих. Тот выдает восемнадцать и после этого еще улыбается, чуть бледнея от усталости. Я подтягиваюсь девять, а все эти «солнышки», двойной переворот, «завис» и у меня тоже идут туговато.

«И все равно, — думаю я, — наверное, Костька с удовольствием бы со мной поменялся. Пусть лучше Сырцов вынимает всю душу, только не валяться на больничной койке, да еще с такой подлой болезнью».

Сырцов безжалостен. Теперь для меня самое желанное — дежурить на вышке. Это днем.

Однажды на перила вышки уселась какая-то странная птица — яркая, с забавным хохолком. Я замер, боясь вспугнуть ее. Птица сидела и глядела на меня круглым черным немигающим глазом.

— Эй, — сказал я. — Чего расселась? Отдыхаешь, что ли?

Птица повернулась на мой голос и уставилась в два глаза.

— Ты что, издалека? — Мне забавно было разговаривать с ней. Собственно, говорил-то один я, а она только крутила хохолком, прислушиваясь. — Как тебя звать?

Она стремительно сорвалась с перил и улетела, петляя между ветвями берез. Наверное, издалека, решил я. Зимой я не видел таких хохластых. Значит, весна…

8.

В первых числах апреля начальник заставы привел к нам Ложкова. Они снова пришли на лыжах, и на Ложкове, что говорится, лица не было. Тепло, мокрый снег липнет к лыжам, и Ложков, конечно, проклинал про себя старшего лейтенанта за эту двенадцатикилометровую прогулку. Старший лейтенант провел с нами занятие — прочитал лекцию о международном положении, потом о чем-то долго толковал с Сырцовым и ушел обратно, на заставу. Ложков остался у нас. Я не понимал: какой нам от него прок? Ни с дизелем, ни с прожектором он не знаком, учить его — дело хлопотное, да и какие мы преподаватели. А сам Ложков, отдохнув малость и придя в себя, так и цвел:

— Ну, братва, заживем!

— Это почему же? — спросил я. — Может, у тебя скатерка-самобранка имеется, а? Давай, не жмись, показывай.

Он захохотал и хлопнул меня по плечу.

— Остряк ты, как я погляжу!

Я не люблю, когда меня хлопают, и в свой черед хлопнул его — Ложков пошатнулся.

— Я реалист-материалист. Ясно?

Он снова захохотал. Ему было очень весело почему-то. Но больше он меня уже не хлопал. Он сел на Костькину койку и попрыгал на ней.

— Значит, этот припадочный здесь лежал? Ничего, мягко…

— Это вы о ком? — спросил Сырцов, заглядывая в спальню.

Ложков потыкал большим пальцем за окно:

— Ну, о том, которого на вертолете уволокли. Я слышал, чуть не загнулся было.

Сырцов вошел в спальню, а я сел — нога на ногу, будто в первом ряду партера, потому что вот сейчас начнется действие, и я с удовольствием, с наслаждением посмотрю его от начала и до конца. Но действие начиналось очень медленно, очень медленно начала выдвигаться челюсть Сырцова, и сказал он тихо, так, что во втором ряду партера, наверное, уже не расслышали бы.

— Встать!

Ах, Ложков, до чего же мне жалко тебя! Сейчас ты получишь такую выволочку, какая, наверное, не снилась тебе в самых плохих снах. Ты-то подумал, поди, что наш Сырцов — просто вежливый человек, ежели обращается к тебе на «вы». Ах, Ложков, корешок, братишечка, зачем же ты улыбаешься и не встаешь, когда была команда «встать»? Зря ты так — или не расслышал?

— Встать!

Расслышал. Понял. Встал. Только зачем же улыбаться сейчас: или не чувствуешь, что сержант не сержант вовсе, а раскаленная железяка?

— Ты что, шумнуть на меня решил? Не надо, сержант. Я шума не люблю.

— Вот что, — сказал Сырцов. — Эта койка нашего товарища рядового Короткевича. Поняли? Повторите.

— Ну, брось ты, сержант! — хмыкнул Ложков. — Давай так: по службе — одно, по дружбе — другое… И не будем ссориться для знакомства.

— Повторите, — приказал Сырцов. — Чья эта койка?

— Эй, — повернулся ко мне Ложков, — подскажи, а?

— Рядового Короткевича Константина Сергеевича. Имя-отчество запомнить легко. Как у Станиславского.

— Отставить, — рявкнул на меня Сырцов. — Ну?

— Койка рядового Короткевича.

— Так вот, Ложков, — еле сдерживая себя, сказал сержант. — Это наш товарищ. Усвоили? А не какой-то припадочный, как вы сказали. Он выздоровеет и вернется сюда, но вы — вы лично! — заменить его не можете. Вас прислали для того, чтоб не заменить Короткевича, а помочь всему личному составу расчета. Здесь народ дружный, и вашей расхлябанности не потерпит.

Ложков сделал удивленное лицо и прижал руки к груди. Это он-то расхлябанный? Да кто мог возвести на него такой поклеп? Сырцов перебил его:

— Сколько у вас взысканий?

— Точно не помню.

— А, по-моему, ими уже комнату можно оклеить, — сказал Сырцов.

И мне стало грустно. Значит, этого Ложкова к нам прислали на перевоспитание? И будем мы с ним мучиться, будем ругаться, вытряхивать из него дурь, тратить на него свои нервные клетки, которые, как известно, не восстанавливаются. Конечно, у старшего лейтенанта свои соображения.

Когда Сырцов вышел, он спросил:

— Сердитый мужик, да?

— А ты его не серди. Помнишь, ты мне сказал: «Солдат спит — служба идет». Этого у нас не любят.

Он покосился на меня и хмыкнул. Ну да, не любят! Рассказывай бабушке! Где это видано, чтоб солдат не сачканул при первой возможности? И этот ваш Станиславский, наверное, тоже больше придуривался, чем на самом деле болел. Я сказал:

— Слушай, Ложков, тебя отец часто драл?

— Не очень.

— Жаль, — сказал я. — Это заметно. Очень жаль!

Больше мне не хотелось с ним разговаривать. Поймет что к чему — хорошо; не поймет — ему же будет плохо. А я здесь ни при чем, и говорить нам больше не о чем…

ПИСЬМА

От Зои (девятое):

«Здравствуй, Володя! Вот и весна пришла. В Ленинграде уже совсем нет снега, а вчера прошел дождь. Но это к слову, потому что я не люблю говорить о погоде. О ней говорят, когда больше не о чем.

Я пишу тебе посоветоваться: как мне быть дальше? Конечно, Ленинград — это здорово, и работа у меня хорошая, но все время живу с ощущением, будто мимо меня проходит что-то очень важное, а может быть, даже главное. Как будто я стою в стороне, хотя понимаю, что это не так и что моя работа тоже нужна в Ленинграде. Но…

Много говорят и пишут про КамАЗ. Читал? И вот я задумалась: может, именно там мое Самое Главное? Некоторые ребята — строители, которые покрепче и которые не считают, что жить надо «обязательно в Ленинграде», уже уехали. Я получила от них письмо — очень зовут. Строительство там огромное, и отделочники очень нужны.

Конечно, не так просто сорваться с места, оставить бригаду и уехать. Тут надо все решить для себя по совести, а друзья могут помочь в таком решении. Что скажешь ты?

Спасибо за подробное письмо, в котором ты рассказал о жизни Саши. Я понимаю, почему он не хочет после службы возвращаться домой, и написала ему, что место для него найдется всюду, на том же КамАЗе или БАМе. Вообще, конечно, парня жалко, что у него такая неудачная судьба, но он теперь сам ее полный хозяин. Может быть, напишите мне вместе?..»

Мое — маме и Коляничу:

«Салют, родители!

Что-то не радуете вы меня своими письмами. Понимаю, что Колянич замотан, а у мамы привычка сваливать обязанность писать мне на него. Очевидно, после этого письма будет большой перерыв, пока не сойдет лед и не начнет ходить катер. Так что не волнуйтесь, если долго не будет писем.

У меня все в порядке. Жив и вполне здоров. В Ленинграде в такую погоду обязательно бы подхватил насморк, а здесь сидим голые до пояса на солнце, обтираемся последним снегом — и ничего.

Есть у меня к вам дело, очень важное.

Вчера вечером нам передали, что у нашего сержанта Сырцова родилась сестренка. Сам он старший, есть четверо братьев, и все они думали, что будет шестой брат, а родилась девчонка, и мы скинулись, кто сколько мог, на подарок. Так что вместе с письмом получите перевод на 47 рублей, и я прошу маму купить для сестренки что положено. Мама, наверное, знает. Отослать нужно по адресу: Коми АССР, Березовский леспромхоз, Сырцовым. И положить красивую открытку с надписью: «От солдат-пограничников расчета сержанта Сырцова. Расти, сестренка, большая, здоровая и хорошая»…

Правильно поют: «Мне сверху видно все…» Сверху, с вышки, весна была заметнее. Синие тени лежали в лесу; снег сползал с нашего острова, и на склонах уже виднелась земля со смятой прошлогодней травой. Ночью мы слышали какие-то глухие удары, сейчас, на вышке, я понял, в чем дело: ветром разломало лед, и это гремели, сталкиваясь, тяжелые льдины. Сырцов сказал, что должны начаться штормы, и чтобы мы были готовы. В прошлом году, оказывается, с нашего дома сорвало крышу. Будто шапку скинуло. Веселенькое дело! Особенно весело в такую погоду будет здесь, на вышке.

Я видел, как медленно ползут разломанные льдины. Это было похоже на какой-то прощальный танец. Только у берега лед еще лежал прочно, но и эта прочность была кажущейся: он был в трещинах и цеплялся за прибрежные камни.

Перед домом, на чистой от снега поляне, Сырцов проводил строевую. Я не слышал команд, слова относило ветром. Но я видел, как Сырцов терзает ребят. Отрабатывает шаг, повороты, перестроение. Эта весенняя проверка будет для него последней. Он — «дед», в мае придет приказ министра, и Сырцов начнет собираться в свой Березовский леспромхоз. Кого-то пришлют вместо него?

А пока он особенно терзает Ложкова, и это понятно. Точно так же поначалу он обошелся со мной. Не могу сказать, чтоб мне это очень нравилось тогда. Ложкову тоже не нравится. Вчера он при всех грохнул сержанту: «Чего ты из себя начальство корчишь? Такой же, как и мы, а корчишь на рупь двадцать». Сырцов медленно обвел нас глазами. Это было за обедом. Мы одновременно отложили ложки. Я подумал, что на второе у нас будет отбивная из Ложкова. Эх, нельзя пошутить вслух, не та обстановка!

— Вот что, Ложков, — сказал, краснея, Ленька. — Раз уж ты к нам попал, живи, как мы. Ведь иначе-то худо будет только тебе одному.

— Темную сделаете? — поинтересовался Ложков.

— Разговаривать с тобой не будем, — сказал Сашка.

— Усек? — спросил я.

Странный он человек, Ложков. Любит хлопать по плечу и обращаться не иначе, как — «эй, друг». Сунулся было к Эриху, а тот спокойно ответил: «Подождать надо». Ложков улыбался, не понимая — чего подождать? «Дружбы», — коротко отрезал Эрка и пошел прочь, а Ложков по инерции продолжал улыбаться ему вслед.

Да, Эрка прав. Мы еще не называем Ложкова по имени, а только вот так — Ложков. И когда мы скидывались на подарок сестренке, он не дал ни копейки. «Откуда у меня деньги? Солдату они ни к чему». Ну, на нет и суда нет. Хотя, наверное, какие-то рубли у него все-таки водятся. Пожадничал или не захотел давать именно для Сырцова?

Там, внизу, на поляне, Сырцов гоняет Ложкова, и, вовсе не потому, что он лихо зол на него, а потому, что у Ложкова все получается хуже, чем у других. Он весь какой-то тюфякообразный. Идешь рядом с ним в строю, а он заваливается на сторону, толкается, сбивает шаг. Из-за него приходится повторять снова и снова. Как будто бы его ничему не учили ни на пункте, ни на заставе. Или он здорово сачковал? У нас это не пройдет, каждый на виду, и здесь быстро выскакивает наружу все, что в ком есть.

Мне нельзя долго глядеть вниз: не дай бог, Сырцов заметит, что я любуюсь на строевую. Я берусь за ручки бинокулярной трубы, и в оптике — совсем близко, так близко, что, кажется, можно дотронуться рукой, — льды, льды и льды. Разорванные, торчком стоящие, наваливающиеся друг на друга, и ничего больше. По ним не пройти, их не объехать. Кто рискнет сунуться через эти смертельные льды? Поэтому я имею право думать о другом…

Я написал Зое отчаянное письмо. Просил ее не уезжать. Но, наверное, она все-таки уедет. Сашка сник, когда я сказал ему, что Зоя собирается на КамАЗ. Ему-то чего сникать? Он ведь ее даже в глаза не видел. Ну, будет получать письма из Набережных Челнов, а не из Ленинграда — какая ему разница? Я же чувствовал, что Зоя уезжает от меня, вот в чем штука. На КамАЗе полно парней, это уж как положено. Выскочит Зойка замуж и сообщит мне: поздравь и пожелай счастья. Привет! Почему же она волновалась, когда от меня не было писем, даже приходила домой, к моим?

— Значит, такой у нее характер, — сказал мне Сашка, когда я выложил ему все эти соображения.

Мне от этого не стало легче. Плохо быть однолюбом.

Конечно, у Зойки характер — будь здоров! Я был уверен, что она уедет, а моего совета она спрашивала просто так, для приличия. Или чтоб не расстроить сразу этим известием. Ну, и на том спасибо…

То, что Зоя уедет, и то, что я, выходит, нужен ей только как товарищ, — все это мучило меня. Впрочем, она же давно мне сказала, чтоб я ни на что не рассчитывал. Мы друзья — вот и все. А мне нужно другое. «Может быть, — подумал я, — даже лучше, если она уедет. Не буду так переживать из-за неразделенной любви. Пусть едет! Пусть выходит за какого-нибудь знаменитого крановщика или бородатого топографа». Я распалял себя злостью — и не злился. Я не мог злиться на Зойку. Разве она виновата в том, что не сумела влюбиться в меня?

Пришла смена — взмыленный, усталый Сашка, я отдал ему тулуп, и спросил:

— Ну, как?

— Тебе повезло, — ответил он. — Сегодня наш перестарался.

— Воспитывал Ложкова, а заодно и вас?

— Ложков послал его подальше и ушел.

— Что?

— Послал и ушел, — повторил Сашка.

— Теперь ему будет!

— Плевал он на взыскания. Ну и подарочек!

Я быстро спустился по узкой железной лестнице. Да уж, подарочек. Мне надо спешить. Я боялся, что Сырцов может не сдержаться. Я должен быть рядом, чтоб помочь Сырцову сдержаться. Конечно, там Ленька и Эрих, по Эрих промолчит, а Ленька будет краснеть и говорить какие-нибудь стопроцентно правильные слова, которые Ложков впустит в одно ухо и выпустит из другого. У него, наверное, в таких случаях сквозная проходимость.

Картинка, которую я застал, была живописной. Нарисовать такую и назвать — «Надежды нет». Ложков сидел, развалясь, у окна. Сырцов стоял, упершись руками в стол, как докладчик, — не хватало графина с водой и красной скатерти. Эрих прислонился к дверному косяку. Ленька присел в углу, подперев щеку, с такой физиономией, будто у него разболелись все зубы сразу. Когда я вошел, никто даже не взглянул на меня.

— Ну? — спросил Сырцов.

— Не запряг — не понукай, — ответил Ложков. — Я тебе не лошадь. Чего ты на меня одного взъелся?

— Ну, что еще?

Ложков повернулся ко мне, словно обрадовавшись человеку, у которого можно найти сочувствие.

— Ты же видал, как он одного меня гонял? Ну, по-честному, видал? Это как — справедливо?

— Конечно, несправедливо, — сказал я, и увидел, как просиял Ложков. Надо было выждать. Надо было, чтоб и Сырцов, и Ленька, и Эрих все-таки взглянули на меня, черт возьми! — Совсем несправедливо, что он один тебя гонял. Хуже будет, если мы все начнем тебя гонять.

— А, — сказал он. — И ты туда же…

— Туда же, — кивнул я. — Пойдем.

— Куда еще?

— А на улицу, — сказал я. — Мне с тобой заняться охота. Я ж на вышке четыре часа проторчал. Замерз, понимаешь. Разогреться надо.

Сырцов усмехнулся, если можно было назвать усмешкой чуть растянувшиеся губы: нет, никакой строевой сегодня больше не будет. Ложкову — два наряда вне очереди. Мне и Эриху — отдыхать. А он с комсгрупоргом сядет писать родителям Ложкова. Это уже крайняя мера. Пусть отец Ложкова ответит, что он думает о сыне.

Вдруг Ложков тихо сказал:

— Не надо.

— Он ведь, кажется, тоже солдатом был?

— Да. Не надо писать. Он… он больной. Ладно, ребята, ну, психанул я… Ты меня извини, сержант. Только писать не надо.

Я остановил Сырцова. Отдохну потом. Ты посиди, чайку попей. А строевой я сам с Ложковым займусь.

— Идем, Ложков.

Он встал и послушно поплелся за мной. Я поглядел на вышку. Головня, перегнувшись через поручень, так и уставился на нас, пытаясь сообразить, что же произошло и почему я, рядовой Соколов, гоняю рядового Ложкова.

9.

Всю ночь лил дождь. Он прекращался на несколько минут, а потом начинался с новой силой. Мы измучились на прожекторной. Плащи промокли и весили по пуду, не меньше. Дождь был ледяной, мы замерзли так, как не мерзли всю прошедшую зиму. Можно было сто раз проклинать эту погоду, но ничего нельзя было изменить. К рассвету мы дрожали, как щенята. У меня не сгибались замерзшие пальцы. Я вообще не чувствовал их. Тогда, когда мне пришлось прошагать двадцать с лишним километров, и то было легче. Мы правильно сделали, что послали Леньку на дизель. Он бы не выдержал, наверное. Даже Эрих — и тот скис к утру.

Утром мы вкатили прожектор в гараж, и на это, должно быть, ушли последние силы. Спать, спать, спать!.. Переодеться и спать. Но, оказалось, надо было еще растопить печку: за ночь из дома выдуло все тепло. Пусть топит Ленька. Он-то сухой, и всю ночь маялся от жары. Когда работает АДГ, в «машинном», как в пустыне Сахаре.

Мне положено всего четыре часа отдыха. Потом я должен и снова идти в гараж и приводить в порядок прожектор. Просто моя очередь. Я проспал бы, наверное, сутки, и то мало. Когда Ложков разбудил меня, я проклинал его на чем свет стоит. Я просыпался с таким трудом, будто у меня вместо головы была чугунная, гудящая болванка. Спать, спать… Эти четыре часа не принесли облегчения, наоборот, лучше бы вовсе не ложиться, чем проснуться таким разбитым.

— Давай, давай, двигай, — радовался Ложков.

Ему-то что. Он дрыхнул себе всю ночь, и даже не удосужился печку протопить — не его очередь. Ночью его не посылают даже на вышку. Он просто не умеет «идти» за лучом. Днем — другое дело.

Дождь не кончался, а мой плащ не высох. Пришлось надевать на себя этот пуд. В сапогах тоже было болото, теплые портянки не спасали — простуда обеспечена, хотя утром Сырцов приказал нам принять аспирин. Вот бы сейчас сюда мою маму. Вот кто бы ахал и «принимал меры». Ей, наверное, и не снится, каково мне.

Конечно, Сырцов мог бы изменить распорядок ради такого случая и не заставлять меня работать. Ничего с прожектором не случилось бы, если б я занялся им на несколько часов позже. Не заржавел бы. Он и так уже был сухой. Я проверил держатели, сменил электроды, осмотрел контакты — все в порядке. На всякий случай потер кожух сухой тряпкой. Все! Хватит с меня! Сегодня пятница — банный день. Буду париться, пока не выгоню из себя всю дрожь. Видимо, я все-таки лихо простыл: губы потрескались и болели, а сухой кашель так и раздирал горло. Да, мама сразу бы уложила меня в постель, вызвала бы врача, поила бы теплым молоком и чаем с малиной и заставила бы надеть носки с насыпанной туда сухой горчицей. Забавно живут люди на гражданке.

Дождь перестал только к вечеру. Он смыл с острова остатки снега, и было непривычно видеть голую землю и лужи, в которых плавали прошлогодние листья. После бани мы пришли в себя, даже Эрих повеселел и что-то напевал под нос, разглаживая здоровенным «угольным» утюгом свои брюки. Он пижон, Эрих. Зачем ему понадобилось гладить брюки? Высохли — и то хорошо! Нет — ему складочка нужна! Будто на танцы собирается, а не на службу. И брюки-то у него такие же, как у нас — «бэ-у», бывшие в употреблении. Пижон! И пахнет от него «Элладой», как от хорошего парфюмерного магазина.

Странно: я ведь даже не знаю, есть ли у него девушка. Наверное, есть. Мы никогда не говорили об этом.

— Эрка, ты на свидание, что ли?

— Да. В самоволку.

— Как ее зовут?

— Марта.

— Рыбачка?

— Учительница. Будущая.

Он отвечал охотно, я даже немного растерялся — вот тебе и молчун! Он словно бы ждал, что кто-нибудь спросит его об этом, молчун несчастный! Полгода его никто не спрашивал, а он молчал, хотя, наверное, самому ужасно хотелось рассказать, что у него есть Марта, будущая учительница. Студентка, что ли? Да, студентка.

— Эрка, а я ведь о тебе кое-что знаю.

— Что?

Я оглядел своих ребят. Все сидели красные, распаренные, разомлевшие. В самый раз рассказать. Так вот, Эрка наш из того самого анекдота. Он до пятнадцати лет вообще ничего не говорил. Родители уже смирились: немой… А однажды в жаркий день все пили холодное пиво, и тогда Эрка сказал: «Мне тоже». Родители даже испугались. «Эрих, сынок, почему ты молчал пятнадцать лет?» — «Разговаривать надобности не было», — ответил он.

Ребята смеялись, Эрих улыбался. Складка на его брюках была острой, как лезвие. Сырцов тоже взялся за утюг, и я ехидно спросил его, почему он раньше не гладил свои брюки.

— Надобности не было, — серьезно ответил Сырцов.

А через полчаса хорошего настроения как не бывало. Поначалу все происходило обычно: мы выкатили прожектор, сняли чехол. Ленька «мигнул» в «машинное» — пустить дизель, я врубил ток, и тогда раздался резкий короткий треск. Прожектор не зажегся. Еще ничего не понимая, Сырцов повернулся ко мне и спросил:

— Что у тебя?

— Замыкание, — сказал я, холодея. Ничего хуже произойти не могло. И в том, что произошло, была только моя вина. Это я сообразил сразу.

На прожекторе контактные кольца расположены внизу, и если туда попадает влага, происходит замыкание, сгорают щетки и кольца. Я обязан был вынуть пробки, слить воду — и не сделал этого. Теперь придется перебирать секции. Работы часа на четыре или пять. Это значит, что четыре или пять часов мы не будем просматривать границу.

Сырцов вынул пробки — хлынула вода.

— Так, — сказал Сырцов.

Больше он ничего не сказал. Ленька глядел на меня тоскующими глазами. Ему было жалко меня. Сырцов подумал о чем-то и ушел. Сейчас Сашка Головня вызовет по рации заставу, и Сырцов доложит, что у нас ЧП. Он обязан доложить о нем, и по чьей вине это ЧП — тоже.

Но даже если бы Сырцов захотел скрыть аварию и выручить меня, он не сможет сделать этого. На заставе все равно увидят, что прожектор не работает.

Ленька тронул меня за плечо.

— Как же ты?..

Что я мог ответить ему? Что устал, что не выспался, что хотелось скорее в тепло, в дом, что думал совсем не о деле… Так оно и было, и незачем выкручиваться. Я и не собирался выкручиваться. Мне, конечно, дадут на всю катушку, но дело не в этом. Дело в том, что пять часов мы не будем просматривать границу…

…И вот мы сидим — все, кроме Ложкова, который сейчас на вышке. Сидим за столом, и я — отдельно от всех. Я смотрю на Ленькин хохолок и вижу только его. Хохолок у Леньки точь-в-точь такой же, как у той птицы, которая недавно прилетала на вышку. Но у Леньки он сердитый и топорщится, когда Ленька открывает комсомольское собрание.

— В повестке дня один вопрос, — доносится до меня. — О халатности рядового Соколова. Есть другие мнения?

Других мнений нет.

— Доложи, как было дело?

Я встаю — они сидят. Они сидят мрачные, снова уставшие до чертиков, потому что секции мы перебрали не за четыре, и не за пять, а за семь часов. Семь часов работы без единого перекура! И мне нечего докладывать, они все великолепно знают сами.

— Может быть, у тебя есть какие-нибудь оправдания?

Я машу рукой. Какие еще оправдания?

— Но ведь ты не мог забыть, чему нас учили?

— Значит, забыл.

— А вот это не оправдание, — говорит Эрих. — Ты не мог забыть. Не имел права.

— Не имел, — соглашается Сашка. Молчит только один Сырцов, но лучше бы он тоже что-нибудь сказал. Мне было бы легче.

— Ты-то сам понимаешь, что произошло?

Это снова Ленька. Зачем он спрашивает? Как будто сам не знает, понимаю я или мне все это до лампочки?

— Погоди, — наконец-то говорит Сырцов. Он не встает, он только смотрит на меня снизу вверх, и я не могу поглядеть ему в глаза. — Я думаю, Соколов понимает, и это уже хорошо. Но мы тоже должны понять, что простить ему такое не можем. Тут все слова на своем месте стоят. Была халатность? Была. Семь часов границу не смотрели.

— Это еще не все, — говорит Ленька.

Я снова разглядываю его хохолок: что же еще я натворил? Хватит и этого. Но у Леньки все расписано. Семь часов работал дизель, потому что нам был нужен свет, и у нас перерасход горючего. Комендант участка приказал выслать на охрану границы усиленные наряды — стало быть, сколько солдат было задействовано в эту ночь из-за меня.

— Понимаешь, твои же товарищи, вместо того чтобы отдыхать, несли службу, и все потому, что тебе самому хотелось выспаться!

Кажется, все. Больше говорить не о чем. «Ну, скорее же, скорее кончайте», — думаю я. Эрих поднимает руку, как школьник на уроке, и Ленька кивает: давай.

— Как имя твоей матери? Как девушку твою зовут? Помнишь? А где ты служишь — забыл?

Мне хочется крикнуть им, что ничего я не забыл. Не склеротик же я какой-нибудь, хватит мучить меня, я и так уже измучился сам. А тут еще Сашка — тоже хочет высказаться. Никто же не просит его высказываться! Что я, Ложков, что ли, чтобы меня растаскивать по кускам?

— Хуже не придумаешь, — говорит он, а мне кажется, что его голос доносится из другой комнаты. — Оставил границу без глаз. Скрывать не буду, Сырцов всю вину взял на себя. Так и велел доложить начальнику заставы: не обеспечил проверку ухода за техникой.

— Это к делу не относится, — резко обрывает его Сырцов.

— Нет, относится. Ты решил выгородить товарища, пусть это знают все, и он в том числе.

— Я его не выгораживал. Я на самом деле не обеспечил проверку — факт же! И должен за это отвечать.

Ах, Сырцов, на кой тебе это? Ведь тебя на партийном собрании будут чихвостить! И на парткомиссию еще вызовут — за Костьку, а ты еще выгораживаешь меня…

— Все высказались? — теперь Ленька встает. В руках у него листок бумаги, и этот листок тоже дрожит, как хохолок на Ленькиной маковке. — Предлагаю проект решения…

Его голос тоже доносится до меня как бы из другой комнаты, из-за закрытых дверей; я улавливаю только отдельные, не связанные между собой слова.

— …допустил халатность… что привело к порче вверенной ему… комсомольское собрание… строгий выговор с занесением в личное дело… Кто за это предложение, прошу голосовать.

Поднимают руки все. И я тоже поднимаю свою руку. Я имею право голосовать за это наказание — не мне, а тому рядовому Соколову, который вчера допустил преступную халатность. Потому что сегодня рядовой Соколов в чем-то уже другой, вот только совсем ни к чему этот комок в горле, который никак не проглотить рядовому Соколову.

10.

Мы можем подолгу стоять на камнях, подняв голову и не сводя глаз с неба. Началось чудо. Оно началось ночью, когда я, проснувшись, услышал какие-то трубные голоса и выскочил на крыльцо. В темноте не было видно ничего, но трубные голоса раздавались сверху. День и ночь, день и ночь над нами летят утки, маленькие чирки и большие, с белыми подкрыльями крохали. Тянут дикие гуси — это их клики я услышал ночью. Журавлиный клин рассек небо и скрылся вдали, а жаль — мне хотелось бы поглядеть на журавлей поближе, но им, наверное, нужны болота, а у нас, на острове — камни да мхи… Потом пролетели лебеди: надвинулось белое облако и растворилось за горизонтом. Они кричали радостно и победно, словно уже видели оттуда, сверху, места своих гнездовий и спешили — скорей, скорей, отдохнуть после нелегкого пути и дать новую жизнь таким же красавцам, как они сами. Скорей, скорей…

Усталые стаи опускались на воду возле острова, совсем близко, а потом птицы словно бы начинали бежать по воде и снова поднимались ввысь. Скорей, скорей… Я видел с вышки, как по льду, который еще лежал между прибрежных камней, крадется к стае лиса. У нас на острове есть лиса! Я крикнул — и стая поднялась, а лиса повернула свою остроносую мордочку и долго глядела на меня, словно недоумевая, зачем я оставил ее без обеда. Ничего, лучше лови мышей, рыжая!

И еще радость — пришел катер…

ПИСЬМА

От Зои (десятое):

«Дорогие мальчики! Опять от вас долго ничего нет, но я уже не очень волнуюсь. Знаю, как вам служится, и потому не только не волнуюсь, но и не сержусь.

Я еще в Ленинграде. Никак не отпускают меня на КамАЗ! Хожу, спорю, даже ругаюсь. По закону я имею право уйти с работы, но меня уговаривают остаться хотя бы до осени. Не знаю, удастся ли уехать раньше. В райкоме комсомола даже прочитали целую нотацию, но потом сказали, чтобы подготовила вместо себя бригадира — тогда разрешат ехать…»

(Молодцы там, в райкоме! Впрочем, уж если Зойка вбила себе в голову, что должна ехать, это прочно. Что изменится для меня, если она уедет не сейчас, а осенью? Ничего…)

От Колянича:

«Дорогой Володька! Во-первых, поздравляем тебя и всех твоих друзей-пограничников с праздником: Первомаем и Днем Победы. Вот уже почти год службы у тебя позади. Но долг, выполненный наполовину, это еще не весь долг.

Дома все в порядке. Ну, а чтобы много не писать, я пошел на хитрость и прилагаю письмо от твоей бригады…»

От ребят:

«Здравствуй, старик!

Мы и ахнуть не успели, как ты уже отслужил почти год! Извини, что не писали: работенки, сам знаешь, хватает. В цехе у нас новое начальство и новые идеи. Но, кроме идей, существует месячный, квартальный и годовой план — если ты не забыл… Вот и даем план так, что дружно красуемся на доске Почета.

Сейчас горячие деньки. Варим сложные конструкции: деталька тонн на двадцать! Таких ты еще не делал.

Вся штука в том, что к литью крепятся листы. Листы варим мы, а над литьем колдует дядя Леша: его работа идет под рентген. Все это — по заказам Польши. Оттуда уже приезжали товарищи, смотрели, как мы управляемся, — со временем эти детали будут варить они сами. Так что мы воочию убедились, что делаем, зачем и для кого. Это, брат ты наш, крепенькое чувство!

Кроме того, обязались отработать по двадцать четыре часа на строительстве второго сборочного цеха. Он будет раза в три больше против нашего. Но будем помнить, что мы — савдунинцы, и останемся верными своему 18-му!

Новостей за год, конечно, накопилось. Вкратце так:

Борька кончает техникум и становится нашим непосредственным начальством. Валерку мы женили. Помнишь крановщицу Лиду из пятого цеха? У Валерки оказался отличный вкус, но что в нем увидела Лида, нам до сих пор не совсем понятно. Сенька сдал на пятый разряд. Тоже собирается обзавестись семьей, но пока ходит на танцы в наш ДК и пленяет девушек огромным самым модным галстуком в красно-желтых пятнах. Что-то никто не пленяется. Не повесишь же на шею объявление: «У меня пятый разряд»! На это скорее бы клюнули…

Виктор в отпуске, укатил в Сочи и пишет, что уже купался. Может, врет, а может, и на самом деле выкупался в ванной с дороги.

Как твои дела? Написал бы нам…»

От Костьки:

«Володя!

Почему я пишу тебе, а не вам? Потому, наверное, что перед тобой я виноват больше, чем перед другими, и еще потому, что все-таки именно мы до известного времени были более близкими товарищами. Потом мне рассказали, что это ты нашел меня на стрельбище и приволок домой. Спасибо. Впрочем, наверное, за это не положено благодарить, и ты только обидишься.

Что сказать про себя? Вот очнулся, и дело пошло на поправку. Лежу и все время вспоминаю, думаю…

Ты, наверное, спросишь, почему я молчал, не говорил, что мне плохо, и еще ругался, когда вы ко мне приставали? Честно говоря, я чувствовал, что отношение ребят, и твое тоже ко мне здорово переменилось. И я подумал, что вы мне все равно не поверите, скажете, что я филоню и придуриваюсь. Думал, что живот поболит и перестанет. Терпел честно, но там, на стрельбище, почувствовал такую боль, что перед глазами пошли круги, и больше ничего не помню. Очнулся уже после операции и долго не мог сообразить, где я.

Вот за это прошу всех ребят простить меня.

Лене Басову и сержанту Сырцову я на днях напишу отдельно. Оказывается, это очень паршивая штука — сознание своей вины. Но, честно говоря, мне легче уже потому, что я понял это.

Вообще я лежу и думаю о том, что многое делал не так, как нужно.

Доктор, который меня лечит, сказал, что я родился в рубашке и что меня вытащили за ногу с того света. Мог бы загнуться и кем бы тогда остался в вашей памяти? Поверь честному слову, я сейчас не красуюсь, а говорю все так, как есть.

Вообще очень прошу по старой дружбе писать хоть изредка. Я все время вспоминаю наш остров и прожекторную, и всех ребят. Дорого бы дал, чтобы не валяться вот так в городе, а быть снова с вами…»

Я знал: Костька не врет. Я-то давно простил ему все. Подумаешь, великое дело! Нет, не врет. Сам дошел до всего, своим ходом. А к нам он, наверное, все-таки уже не вернется.

…На катере была не только почта. Опять Эрих и я возили на берег канистры, ящики и коробки — «запаску» к технике и консервы, опять не без страха виляли между камней, и опять на катере приехали офицеры: начальник заставы и с ним еще один старший лейтенант. И началась трудная жизнь. Стрельбы. Строевая. Физподготовка (даже Ложков ухитрился подтянуться пять раз). Работа с прожектором. Разбор. Старший лейтенант сразу увидел, что держатель третьего электрода не стандартный, не заводской, и долго крутил его в руках.

— Сами делали?

— Так точно. Вот рядовой Соколов — он сделал.

— И работает?

— Три месяца.

Старший лейтенант удивленно глядел на мою работу, будто это был какой-нибудь скифский черепок. Потом он приказал провести занятие и встал в сторонке с секундомером. И опять удивленно глядел на свой секундомер. Мы умели работать, и лучше бы он удивлялся, глядя на нас. Мы меняли электроды за двадцать пять секунд. Запускали дизель за минуту. Что бы вот так же было на проверке! Но на проверке мы будем нервничать…

Под конец мы прошли мимо офицеров строем, вколачивая подошвы в мокрую, мягкую землю, и Ложков не заваливался на меня.

Офицеры уехали вовремя — к утру начался шторм.

Это произошло сразу. Иссиня-черная туча надвинулась так стремительно, так быстро погас день, что, казалось, в большой комнате выключили свет. Ветер ударил по макушкам деревьев, сорвал провода, идущие от «машинного» к гаражу, разбросал и потащил по земле пустые ящики.

Шторм был со снегом, и снег резал лицо. Опять по земле легли белые вытянутые полосы, будто кто-то разорвал простыни и бросил клочья. Обрывки проводов бились о деревья и землю… Потом с грохотом повалилась сосна и легла рядом с домом.

Море пошло на нас. Перед камнями вырастала белая стена, море колотилось об эти камни со взрывами, и казалось, дом дрожит не от ветра, а от этих глухих, откуда-то из-под земли доносящихся взрывов.

Мне было и жутко и весело одновременно. Не улетела бы снова крыша! И вышка выстояла бы! Сырцов снял с нее часового, и я подумал — правильно. Ложков был зелено-фиолетового цвета. Он стоял на вышке, когда ударил этот шторм. Перепугался парень до невозможности: и уйти без приказа нельзя, и оставаться страшно. Вышку мотало. «Как будто в землетрясение попал», — рассказывал нам Ложков, помаленьку приходя в себя.

Шторм продолжался весь день, ночь и начал стихать к следующему утру. Мы чувствовали себя так, как, должно быть, чувствуют себя хозяева, вернувшиеся домой и увидевшие, что здесь побывали взломщики. Поваленные деревья выставили свои лапы-корни. Ветром опрокинуло и разбило наш домик-уборную. В бане были выдавлены стекла и сорваны двери. Хорошо, мы с Эрихом вытащили лодку на берег, и она не пострадала… Сырцов сказал, что на этот раз мы легко отделались.

Была моя очередь идти на вышку, и я поднимался не без робости. Здесь ветер гудел, выл, свистел на все лады, и вышка походила на яблоню, с которой трясут яблоки. Вполне понятно, что Ложков здесь позеленел. Меня тоже начало мутить от тряски. На такой вышке не дежурить надо, а проверять вестибулярный аппарат космонавтов.

Казалось, я стоял на вершине большой горы, а внизу громоздились горы поменьше. Они двигались, сшибались, догоняли друг друга и накрывали одна другую. В это кипение воды вдруг врывалась ослепительная полоса — ветер разрывал тучи, и тогда стремительно падал сноп солнечного света.

Вот тогда, когда такой сноп упал, я и увидел лодку. Поначалу я не поверил себе — откуда здесь могла появиться лодка? Схватился за ручки МБТ, развернул трубу — лодка оказалась перед глазами. Ее несло прямо к нам; она то поднималась, то проваливалась и снова выскакивала на гребень волны. В лодке было двое.

Я метнулся в будку. Кнопка — сигнал боевой тревоги. Ракетница на полочке. Две красные и одна зеленая. Ветер снес ракеты в сторону, но все равно на заставе уже заметили сигнал. Ребята выскакивали из дома, на ходу всовывая рожки в автоматы. Они не слышали, что я им кричал. Пришлось мне прогрохотать вниз, едва касаясь ступенек. Впрочем, даже отсюда, снизу, была видна лодка…

— Разобьются, — вдруг сказал Эрих. — Это рыбаки. Спасать надо.

Я мельком подумал: почему он решил, что это рыбаки? А через секунду уже бежал за ним к нашей лодке. Мы перевернули ее и столкнули на воду. Здесь, за камнями, было тихо. Вернее, почти тихо. Волны разбивались о камни там, дальше…

— Осторожней! — крикнул Сырцов. — В море не выходить!

Не так-то просто было выгребать против ветра. Людка развернулась боком, и ее сразу же прижало к берегу. Эрих спрыгнул в воду и навалился на борт всем телом. Надо было идти против ветра — и мы все-таки повернули наш ялик. Эрих перевалился в лодку, и я увидел, что брюки у него мокрые выше колен: стало быть, нахватал воды в сапоги.

Мы гребли вместе, сидя друг против друга. Эрих положил свои руки поверх моих и толкал весла, а я тянул их — только так и можно было выгрести.

Мы не видели ту лодку. Сырцов показывал с берега рукой — правее, правее, — а как идти правее? Стоило только повернуть, как нас снова несло на берег. Лодка парусила. А Сырцов все махал нам — правее, еще правее, еще…

Наконец, нам удалось зайти за камни. Здесь было тихо, и вода только крутилась. Ладони у меня горели. Я взглянул на берег, на ребят, и увидел, что они замерли, подавшись вперед.

— Скорей, — сказал Эрих. Он тоже увидел это и догадался раньше меня, что нужно скорее…

Все-таки мы не успели. Та лодка ударилась о камни прежде, чем подоспели мы. Я даже не слышал никакого треска. Нос той лодки задрался и, скользнув по полированному боку валуна, исчез под водой. Все это происходило слишком быстро для меня, чтобы я мог сообразить, что делать дальше.

А дальше Эрих бросился в воду. Встал и полетел за борт. Глубина здесь была небольшой, ему по грудь; он пошел по дну, вскинув руки, а я лихорадочно греб за ним, потому что сразу полегчавшую лодку относило сильней и сильней. Я не видел Эриха — ведь я греб, сидя спиной, и оборачивался на секунду, чтобы самому не врезаться в какой-нибудь камень.

Потом возле лодки оказалось сразу три головы — и шесть рук одновременно вцепились в борт ялика. С ума они сошли, что ли? Перевернут же… Я убрал весла — и сразу лодку понесло к берегу. Там было совсем мелко. Ветер тащил наш ялик, а ялик тащил Эриха и тех двоих.

И опять все происходило слишком быстро. Короткий удар. Ребята с автоматами возле лодки. Эрих, встающий первым и помогающий подняться тем двоим. Все. Я полез в карман за сигаретами. Больше всего на свете мне хотелось закурить. Вытащить лодку успеем. Главное — закурить и маленько прийти в себя. Ведь я даже не сообразил, почему в лодке вместе с Эрихом оказался именно я, а не кто-нибудь из ребят. Должно быть, сработал рефлекс. Раз мы с ним ездим обычно к катеру — значит, и на этот раз в голове сработала какая-то шестеренка или пружинка. Но ничего, все в порядке. И, только закурив, я поглядел на тех, вытащенных Эрихом…

Одному было лет шестьдесят, наверное. А другой совсем пацан. Старик еще держался, а пацан как повис на Эрихе, так и не отпускал его. Их повели в дом, совсем забыв обо мне. Пришлось крикнуть — эй, а кто будет вытаскивать лодку, черти зеленые?

Все-таки это были нарушители границы, не «спасенные», а «задержанные», и, как полагалось, Сырцов произвел обыск, только потом их переодели и начали отпаивать чаем. Ленька побежал топить баню. Сашка сворачивал рацию. Оказывается, все это время он был на связи с заставой, комендатурой и отрядом. Кажется, сработали мы совсем неплохо. Только нарушители попались несерьезные: конечно, рыбаки, а вовсе не какие-нибудь шпионы. Пацану лет тринадцать или четырнадцать, наверное. Сидит и дрожит, кутаясь в два одеяла. Старик вроде бы ничего, даже улыбается нам и что-то говорит по-фински. А может, и не по-фински, бес его знает.

Вещи, найденные при обыске, лежат в нашей спальне: два ножа, мокрая пачка с расползающимися сигаретами, зажигалка, коробка с крючками, компас, часы, какая-то бумажка, которую Сырцов не рискнул развернуть. Пусть лежит и сохнет до прибытия начальства. С заставы передали — ждите вертолет, когда стихнет ветер. Не хотят рисковать. Значит, пока не стихнет ветер, эти двое будут у нас.

Эрих тоже переоделся, и ему тоже в первую очередь была налита кружка чаю. Он сидел рядом о задержанными, грел о кружку красные руки и молчал. Старик что-то сказал пацану, тот ответил — Эрих даже бровью не повел. Но я-то уже догадался, что он молчит нарочно. Я слышал, что эстонцы запросто понимают финнов. И сейчас Эрка просто хочет послушать, о чем они говорят.

Вдруг старик сказал, показывая на себя:

— Матти. Матти Корппи. — Потом ткнул пальцем в пацана: — Вяйне.

И заговорил, заговорил, а мы покачивали головами: нет, никто не понимает. Тогда старик начал показывать, как на крючок надевают наживку и вытаскивают добычу. Изображал рыбака. Я смотрел на его руки с короткими, растрескавшимися, неуклюжими пальцами. У него были сильные руки, у этого Матти Корппи, не то что у пацана.

Старик оказался совсем неплохим артистом. Мы понимали каждый его жест. Он показывал, как вышел с этим пацаном, Вяйне, в море, как начали ловить рыбу, как налетел шторм и их понесло, и как отказал мотор, а потом вырвало весло… Все, все было понятно без всяких слов. Что ж, им повезло. Черт с ней, с лодкой, благо сами живы остались. Через несколько дней их передадут финскому пограничному комиссару, и то-то будет рассказов у Вяйне, как он побывал в России, в Советском Союзе.

Эрих повел задержанных в баню. Они парились там часа два, не меньше. Надо было где-то устроить их на ночлег. Сырцов решил: там же, в бане. Окна мы заколотили фанерой и убрали осколки стекол, выбитых ветром. Правда, придется ставить у дверей часового. Ничего не поделаешь. Так положено.

Но после бани они вернулись в дом, и Эрих тихо сказал:

— Рыбаки. Дед и внук. Парень лодку жалеет. Недавно купили мотор. Хотели лосося поймать.

— Ясно, — сказал Сырцов. — Пожалуй, можешь поговорить.

Эрих что-то сказал Корппи, и старик вытаращил на него бесцветные, слинявшие, слезящиеся глаза. Я-то думал — финны молчуны, а этот трещал, как пулемет. Эрих переводил, запинаясь.

— Говорит, они небогатые люди. Вообще, не совсем рыбаки. Еще это… гонят смолу. — Видимо, он понимал не все, что говорил Матти. — А, ясно. На бане, на двери, восемь зарубок…[1] Его жена рожала восемь раз — восемь детей. Уже столько же внуков. Два взрослых сына работают в Турку. На верфях «Крейтон-Вулкан»… У него есть письмо от сына, которое мы отобрали… Оба сына — рабочие.

— Коммунисты? — спросил Ленька.

Старик понял это без перевода и покачал головой: нет.

Эрих часто переспрашивал старика, но все-таки переводил. Оказывается, этот пацан, его внук, Вяйне, живет с дедом потому, что в городе очень дорого. В городе все дороже. Хлеб дороже, масло, мясо… У Вяйне неважное здоровье, но в городе врачу надо платить больше, чем в деревне. У них на три общины один врач, и ему можно платить рыбой, утками, яйцами…

— Во дает! — сказал Ложков. — Значит, пощупает тебя доктор — гони утку?

— Первый раз слышишь, что ли? — не поворачиваясь, сказал Сырцов. — У них же капитализм все-таки. — И попросил Эриха: — Ты переведи, зачем они далеко в море уходили, если у них такая лодчонка хилая?

Эрих перевел.

— Он говорит, у берега ловить нельзя. Там каждый остров — частный. Личная собственность.

— Значит, простому человеку и порыбачить негде? — все удивлялся Ложков. Как будто с луны свалился. Как будто никогда газет не читал. — А ты спроси его, верно, будто у них водки нет? Ну, про сухой закон.

— Отставить, — сказал Сырцов. — Спроси, сколько они за образование платят?

Эрих уже устал. И баня его разморила, должно быть. Но все-таки перевел.

— Ты погоди, — не унимался Ложков. — Что ж, значит, выходит? Заболел — плати. Хочешь учиться — плати. Хочешь жить в квартире — отдай четверть зарплаты и не греши! А сам вот — мотор купил. Ты спроси, у него какое хозяйство? Ну, кулак он там или середняк?

Эрих не стал спрашивать.

— Ты на его руки погляди, — ответил он.

Старик курил наш «Памир» и кашлял — сигареты были крепкими для него, а может, простыл за те полтора дня, что их несло. Вяйне начал дремать. Пришлось потрясти его за плечо. Идем, идем спать. Уже в дверях старик Матти обернулся, просительно поглядел на нас и пощелкал пальцем по дряблой, заросшей седой щетиной шее.

— Спрашивает, нет ли выпить, — сказал я.

Сырцов покачал головой, и старик тяжело вздохнул. Конечно, обидно: попасть к русским и не попробовать русской водки…

Но мне ведь надо на вышку. Головня только подменил меня там, а я и забыл об этом. Мне стоять еще полтора часа. Ветер не стихает, и вышка гудит по-прежнему.

— Ну, как там? — спрашивает Сашка.

— Спать пошли.

— Я не об этом. Рассказывали они чего-нибудь?

— Рассказывали.

Я гляжу на море, на эти мечущиеся волны, покрытые ослепительно-белой пеной, и мне как-то странно, что там, за ними, люди живут совсем не так, как мы. Одно дело читать об этом в газетах, и совсем другое — своими глазами увидеть мальчишку, который не может жить у родителей в городе потому, что там дороже платить врачу…

Вертолет появился через два дня.

Гигантская стрекоза опустилась рядом с домом, на поляне, утрамбованной нашими ногами, — здесь мы занимались строевой. Лопасти покрутились, повисли — тогда раскрылась дверца и показался комендант участка подполковник Лобода. Сам прилетел!

Вместе с ним были два солдата и длинный, обвешанный фотоаппаратами, прапорщик. Я подумал: «Какой-нибудь технический эксперт». Прапорщик оказался корреспондентом нашей окружной газеты «Пограничник», и сразу взял Эриха и меня в оборот. Сначала он вытащил блокнот и сказал:

— Коротко, без лирики. Самую суть.

Рассказывать пришлось мне. Прапорщик записывал, повторяя: «Спокойней, видишь, — не успеваю»… Потом подозвал Сашку Головню и расставил нас на камнях. Мы стояли, сжимая автоматы и вглядываясь вдаль. Прапорщик снимал нас сверху, снизу, сбоку, а я еле сдерживался, чтоб не засмеяться. «Нужны дубли», — вспомнилось мне. Итак, третий раз я попадаю в газету.

— Читайте о себе в День пограничника, — сказал длинный прапорщик. — Желаю успеха.

Финнов пригласили в вертолет, и вдруг Вяйне заревел, прижавшись к деду. Шел и ревел. Уже подойдя к вертолету, Матти обернулся и, отыскав глазами меня и Эриха, сказал по-русски:

— Спасибо, спасибо…

— Не за что, — сказал я. — Не заплывайте далеко.

Вот тогда-то к нам и подошел комендант. Протянул руку Эриху, Сашке, мне… И вспомнил:

— Товарищ Соколов, кажется?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Значит, все полезно, что в рот полезло? И от сна еще никто не умирал?

Я засмеялся. Подполковник тоже засмеялся. Но тут же я увидел за его спиной Сырцова. Сержант был мрачен.

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник? — сказал я.

— Да.

— У нас тут ЧП было… С прожектором.

— Знаю.

— Сержант Сырцов взял вину на себя. Виноват же был я один.

— Догадывался. У вас все?

— Все, — растерялся я.

— Ну, если все, тогда нам пора…

Мы схватились за фуражки и пригнулись от ветра, поднятого лопастями. Как во время шторма. Вертолет медленно оторвался от лужайки и начал отлетать боком. Я никогда не летал в вертолете. Наверное, страшновато. И, наверное, у Вяйне уже мокрые штаны. А все-таки они молодцы, эти Корппи. Недаром ели наш хлеб. Собрали все наши сети и перелатали их так, что сети казались новенькими…

— Ты чего мрачный? — спросил я Сырцова. — Неприятности?

— Выговор, — сказал Сырцов, глядя в сторону. — А вам троим отпуск по десять дней.

— Мне-то за что? — удивился Сашка.

— За бесперебойную радиосвязь, — объяснил Сырцов. — Подполковник сказал, что ты как Озеров репортаж вел. Короче, сговоритесь, кто пойдет по очереди, и двигайте после проверки…

Десять дней! Проверка будет вот-вот… И десять дней я буду дома! Я поглядел на Эриха, на Сашку и спросил:

— Качнем?

— Качнем, — кивнул Эрих.

Сырцов попятился, но было уже поздно. Мы схватили его и начали качать, а он прижимал к себе фуражку и кричал: «Отставить! Отставить, я говорю!» Пусть кричит. Оказывается, не всегда нужно выполнять приказ командира.

11.

Очередь мы разыграли так: написали на трех бумажках номера, скатали эти бумажки, кинули в шапку, и каждый вытаскивал свой номер.

Первым в отпуск пойду я. Вторым — Сашка. Третий — Эрих. Он обрадовался. В июне дома лучше всего. Так мы ему и поверили. Просто в июне у его Марты кончается сессия…

Я словно бы не заметил, как прошла весенняя проверка. Сырцов цвел. Еще бы! У всех, кроме Ложкова, пятерки и четверки. Даже Ленька вытянул физподготовку на «хорошо». Не знаю, как это ему удалось. Но теперь все позади, и я могу ехать.

Странная это штука — нетерпение. Мне все время казалось, что я куда-то безнадежно опаздываю, то и дело глядел на часы, хотя катер придет неизвестно когда. Наверное, поэтому я плохо сплю.

…Ощущение праздника пришло в тот момент, когда на вокзале меня остановил комендантский патруль и моряк-лейтенант проверил документы. Все в полном порядке. До отхода поезда час, в кармане — зарплата за полгода. Можно съесть прорву мороженого.

Прошли две девушки, поглядели на меня, и одна что-то сказала другой: обе обернулись. Хорошо, учтем. Я ел мороженое, по-верблюжьи вытягивая шею из тесного воротника, чтобы не накапать на новенькую, еще ни разу ненадеванную форму. Брюки у меня были отпарены до кинжальной остроты, рубашка малость давила шею, но это из-за непривычного галстука. А если чуть скосить глаза — на плечах словно весенний луг: зеленые погоны с золотыми буквами ПВ. Я видел себя как бы со стороны, и мне ужасно нравился этот парень в зеленой фуражке. Конечно, не очень солидно выглядело, что такой парень кусками хватает мороженое, но тут уж я ничего не мог поделать с собой. Полгода не ел мороженого!

Сверток со свежей рыбой я положил на полку. Вчера Эрих и Ленька поймали здоровенных лещей и дали мне с собой три штуки. Эрих посыпал солью жабры, нарвал красивы, переложил ею лещей и сказал, что в таком виде рыба доедет благополучно. Как в холодильнике.

Мама, конечно, ахнет, увидев таких лещей. В магазинах или на рынке нет ничего похожего.

В Ленинград поезд приедет в шестнадцать десять. Дома никого не будет до восемнадцати тридцати. Два часа с лишним я должен болтаться на улице. Правда, можно бы позвонить маме, но я забыл ее служебный телефон. Номер заводского коммутатора я не знал вовсе. В таком случае лучше всего — поехать на завод и позвонить Коляничу из бюро пропусков.

Я смотрел в окно, и казалось, что перед глазами в обратную сторону разматывается уже виденная однажды кинопленка. Год назад я видел эти же аккуратные платформы, привокзальные киоски, очереди к автобусам. Потом пошли дачные пригороды; уйма детишек; в вагоне запахло жженым — это в садах жгут прошлогоднюю листву…

Я не замечал, что в вагоне становится многолюдно. Кто-то спросил меня: «Здесь свободно?» — и я кивнул. Пожилая женщина с большой хозяйственной сумкой села напротив.

До Ленинграда было совсем близко.

— Отслужил, сынок? — спросила пожилая женщина.

— Нет еще.

— В отпуск, стало быть?

— Да.

— В Ленинград?

— А куда же?

— Это хорошо. Близко служишь. А мой вот — на Дальнем Востоке.

— Далековато, — согласился я. — Пограничник?

— Нет, связист.

— Тоже ничего, — кивнул я. — Первогодок?

— Первогодок. И время-то нынче мирное, и сам пишет, как там хорошо, а я вся извелась…

— Чего изводиться-то зря? — спросил я. — Мы не маленькие.

— Это вы для себя большие, а для нас — маленькие, — улыбнулась она и полезла в сумку. — Вот, пирожки у меня есть. Хочешь? С морковкой.

Есть мне хотелось здорово. Вокзальный буфет закрылся как раз перед моим носом: обеденный перерыв. Так что пирожок-другой оказались бы очень кстати. Я взял пирожок, она сказала: бери еще — и я взял еще один. Там, в пакете, было всего пять штук. Я ел пирожки с морковкой, настоящие домашние пирожки, и слушал женщину:

— …Тайга там, пишет, такая, что наши леса перед ней вроде Летнего сада. Тигры водятся. Вон куда заехал!

Я согласно кивал в ответ: да, действительно, далековато.

— Он до службы в радиотехникуме учился, Володька-то. А ты где?

— На жавоже аботал, — сказал я, уплетая пирожок. Она поняла: ах, вот оно что, на заводе! А мать, отец есть?

— А у нас нет отца, — сказала она. — Пять лет назад в поселке пожар был, он троих детишек спас да сам обгорел…

Она отвернулась к окошку.

Я с трудом проглотил последний кусок.

Мы долго ехали молча. Вдруг женщина начала торопливо собираться: сейчас ей выходить, чуть не прозевала свою остановку.

— Погодите, — сказал я и тоже встал.

Из своего пакета я вынул леща с приставшими к золотым бокам листьями крапивы.

— Вот, возьмите. Наш, пограничный. Не бойтесь, вчера вечером поймали. — Женщина не хотела брать рыбу. — Берите, берите. И бумага у меня есть, сейчас завернем.

Я вырвал из «Огонька» несколько страниц.

— Спасибо, сынок, — тихо сказала женщина. — Счастливо тебе. Как тебя звать?

— Так же, как и вашего, — ответил я.

В бюро пропусков было пусто, только какой-то парень в немыслимых клешах и клетчатом пиджаке разговаривал по местному телефону. Когда я вошел, он отвернулся, будто так я не услышу, о чем он говорит.

Я быстро догадался, что он разговаривал с девушкой: «Ну, а когда же?.. Почему не сегодня?.. У тебя вечно дела…» Я ждал, ждал, а потом постучал согнутым пальцем в его спину:

— Эй, закругляйся!

— Подождешь… Это я не тебе… Так когда же точно? Ну, как хочешь…

— Не может она сегодня, — объяснил я парню. — Не приставай.

Он со злостью швырнул трубку на рычаг и вышел, не поглядев на меня. Я поднял трубку — она была горячая: должно быть, разговор был долгий.

— Шестьсот тридцать шесть. — Это номер нашего участка. — Мастера Соколова, пожалуйста.

— Слушаю.

— Николай Николаевич?

— Володька! — Колянич кричал в трубку, как оглашенный. — Володька, стой на месте — и никуда! Понял? Я сейчас…

Колянич налетел на меня, смял, и опять я был маленьким и слабым перед ним. Он спрашивал и не дожидался ответа: какими судьбами? Не заболел ли? Надолго ли?

— Ну, вот, — проворчал я, выкарабкиваясь из его рук, — не успел приехать, а ты уже спрашиваешь, надолго ли?

— Да покажись! — он отодвинул меня и посмотрел издали. — В глазах у тебя вроде бы что-то осмысленное появилось?

Начинается!

Он потащил меня к начальнику охраны. Может, разрешит без пропуска по старому знакомству?

Мы шли заводским двором, и все здесь было мне знакомо и дорого. И эти щиты с объявлениями (сегодня наши играют на первенство города с «Балтикой»), и маневровые дизельки, тянущие платформы с железом, и сирень, буйно цветущая в сквере.

Вдруг я остановился. Вплотную к старому скверу подошла стена нового корпуса. Я не мог забыть его. Просто его здесь раньше не было.

— А, — сказал Колянич, — это второй сборочный. Весной ребята поднялись крышу стеклить, а там, под балками, уже воробьиные гнезда.

Он рассказывал об этом, отворачиваясь. Уж я-то знал Колянича и тронул его за плечо:

— Ты чего?

— Боюсь, переведут меня туда. Есть две кандидатуры — я и Роберт Иванович Клюев. Не хочется из родного цеха уходить…

— Да уж, — согласился я. Все-таки два с лишним десятка лет он на одном месте. Но мне новый цех нравился. Еще не побывав там внутри, я будто видел, как там светло и просторно.

— Наверное, тебя оставят, — сказал я. — Клюев помоложе и к тому же старший мастер. Я бы перевел его, а не тебя.

— Вот и согласуй этот вопрос с кадровиками, — засмеялся Колянич.

Роберт Иванович Клюев был его давним приятелем. Помню, как он усаживал меня на колено и начинал показывать фокусы. Это было здорово!

Но потом он стал бывать у нас все реже и реже. Я спросил у Колянича, почему, он нахмурился и ответил, что мало времени…

— Кстати, — сказал я сейчас, — Роберт Иванович к вам ходит?

— Нет, давно не был, — ответил Колянич и, как тогда, много лет назад, нахмурился снова.

Ладно, не хочет говорить, не надо. Мне вовсе не до Роберта Ивановича. Вот он впереди, мой цех. Мы вошли — и у меня сладко и радостно защемило сердце.

Стояла на тумбе перевернутая чаша, из нее бил фонтанчик, тот самый… И, как тогда, три года назад, я прикоснулся губами к холодной воде, сразу вспомнив ее вкус. С этой удивительной воды для меня начался завод, и сейчас я как бы заново переживал встречу с ним. Я пил жадно, вода скатывалась но подбородку и брызгала на рубашку, на мундир, а я не мог оторваться. Все повторялось. И грохот листогибочной машины, когда-то так ошеломивший меня, и предупреждающий звонок крана, несущего огромную заготовку, и даже запах, кисловатый запах металла, — все повторилось и вернулось ко мне.

Я даже не очень огорчился, что моих ребят не оказалось на месте — они работают в вечернюю смену. Ничего, я еще приду сюда, а потом вся бригада нагрянет ко мне.

На нашем участке работали какие-то незнакомые парни. Колянич сказал — из ПТУ, очень грамотные ребята. Для меня же это была «салага». Наверное, второй разряд всего-навсего. Вон один такой варит шов — брызги летят. Ясное же дело — далеко держит дугу…

Зато еще издали я увидел квадратную фигуру своего бригадира и учителя — дяди Леши Савдунина. Все-таки опять повезло!

— Разрешите доложить, рядовой Соколов прибыл! — сказал я. Дядя Леша улыбнулся, и глаза у него стали щелочками. В нем все было квадратным, и только глаза круглыми, да и те превращались в такие вот щелочки, когда он улыбался.

Дядю Лешу Савдунина мы любили по-особенному. Быть может, потому, что каждому из нас он дал профессию; не ремесло, а тонкую профессию сварщика, и сделал это так по-доброму.

А мое с ним, так сказать, деловое знакомство началось немного неожиданно. Я сваривал листы. Шов был ровный, не подкопаешься. Подошел дядя Леша, я небрежно кивнул на сваренные листы и сказал:

— Симфония, а? Пять с плюсом?

У бригадира над глазами шевельнулись подобия бровей, и он буркнул:

— Поговорка есть… Похвали работу днем, а день вечером.

Я крикнул ему вслед, что уж, в общем-то, день, одиннадцать двадцать. Он не ответил, и тут только я понял, что, наверное, кажусь просто петушком, который вопреки всем петушиным правилам кукарекал до рассвета. У меня запылали уши.

Потом я заметил, если кто-нибудь из ребят «заворачивал не туда», прихвастывал, дядя Леша одергивал его: «Поговорка есть… Похвали работу днем…»

…Дядя Леша протянул мне квадратную руку, и я взял ее с опаской. Обычно после его рукопожатия пальцы слипались и белели.

— Ничего, — сказал он. — Вполне.

Савдунин был неразговорчив, пожалуй, даже Эрих Кыргемаа показался бы перед ним болтуном. Он сказал два слова и опять долго улыбался, а потом все-таки спросил:

— Как?

— Все в порядке, граница на замке, дядя Леша.

— Ты его поздравь, — сказал мне Колянич. — К пятидесятилетию орденом наградили, «Знак Почета». Вчера праздновали.

Я заволновался. Знал бы, что дяде Леше пятьдесят, заранее поздравил бы. А теперь-то чего, задним числом? И подарка не сделал никакого. Впрочем, хоть это…

— Газетка найдется? — спросил я Колянича. Он пожал плечами. В конторке, кажется, есть. До конторки только далеко. Ребята-сварщики поглядывали на нас с любопытством, и я крикнул: — Газетки у вас не найдется?

Газета нашлась. Я развернул пакет и шлепнул на газету леща. Парень, который дал мне газету, вытаращил глаза: вот это штука! Отродясь не видал таких! Я протянул леща Савдунину.

— Принимайте, дядя Леша.

— Спасибо.

— Говорят, с кашей хорошо, — сказал парень. — С гречневой. Ты сам поймал или купил?

Я смерил его самым презрительным взглядом. А ребята уже толпились вокруг нас, и каждому обязательно хотелось потыкать в леща пальцем.

— Рыбу не видели, что ли? — сказал я. — А ну, снимай щиток.

— Что? — не понял парень, который дал мне газету.

— Щиток, говорю, снимай. И робу.

Он покорно снял со своей головы щиток, а я со своей — фуражку. Надел щиток. Скинул на руки Колянича мундир и натянул брезентовую робу. Спросил парня, кивнув на сварочную плиту:

— Заземлено?

— Пустой вопрос, — сказал он. Очевидно, обиделся.

Это было мое место. Парень просто не знал этого, иначе не обижался бы. Я посмотрел на деталь — старая знакомая, такие я уже варил. Я выбросил из зажима сгоревший электрод и поставил другой, четырехмиллиметровый, опустил щиток.

Обычно сварщики зажигают дугу «тычком». Но я был из школы Савдунина, что ни говори. Мы зажигали дугу, чиркая электродом, как спичкой. Я чиркнул — и сквозь черное стекло наконец-то увидел, как капли электрода начали падать в «ванну» — оплавленные края шва.

Я ничего не забыл! Я вел электрод, чуть покачивая его от кромки шва к кромке, стараясь держать дугу как можно ближе к металлу. Там опять происходило чудо, уже не раз виденное и не раз пережитое мной. Я соединял два разрозненных куска металла — и рождалась деталь, вещь.

Все!

Я откинул щиток на маковку.

Шов был ровный, чистый, ни бугорка, ни ямки.

— Как масло сварил, — сказал кто-то.

Они стояли поодаль — Колянич, Савдунин, вся «салага» — и теперь тянулись, чтобы взглянуть: не запорол ли деталь этот нахальный солдат-пограничник? Ничего! Четвертый разряд не дают за здорово-живешь.

— Трудись, — сказал я парню, отдавая щиток и скидывая робу. — Кто-то из великих сказал, что труд есть отец удовольствия. Усек?

— А ты, случайно, не из Борькиной бригады?

— Угадал.

— Вопросов больше нет. Раз треплешься, значит, из Борькиной…

Я протянул ему руку.

С дядей Лешей мы расцеловались, и опять он сказал мне «спасибо». Это было уже много для дяди Леши — «ничего, вполне» и два раза «спасибо». Два раза за одну-то рыбину?

А теперь — в конторку, к телефону, звонить матери…

В проходной меня остановил вахтер — я знал его давно, хотя не знал ни имени, ни отчества. Он был старый, должно быть, уже пенсионер, и всегда подолгу всматривался в фотографии на пропусках. Рабочие шумели — давай, батя, быстрей, а бдительность дома проявляй, чтоб старуха к другому не ушла. Но он неспешно глядел на пропуск, потом на тебя, и только после этого кивал — проходе! Я тоже всегда злился на него. И теперь он снова остановил меня.

— Что в пакете?

— Токарный станок.

— Раскройте пакет.

Я посмотрел на пакет. Зачем нам один лещ? Ладно, батя, держи! Такую продукцию на нашем заводе еще не выпускают. И вышел за проходную.

У Колянича сегодня партбюро, он придет домой позже. На улице я остановился и огляделся. Доску Почета перенесли на другое место, поближе к проходной. Я пробежал по ней глазами и увидел сначала двух наших корифеев — Бабкина и Панчихина. Это были сварщики, что говорится, от бога. Никто так не умел держать ультракороткую дугу, как они. Еще бы — шестой разряд, дальше некуда! И вполне понятно, что четыре смеющиеся физиономии моих друзей расположились на этой доске Почета уже за ними. Я подмигнул фотографиям. Ничего! Через годик придется вам потесниться, дорогие мои. Я тоже хочу улыбаться с Доски рядом с вами.

Утром мои ушли на работу, и я ничего не слышал. Все-таки великая штука — привычка: я не спал ночь, свалился к утру, а проснулся оттого, что луч солнца добрался по стене до моего лица, и мне стало жарко. Солнце появлялось в нашей квартире около часа дня. Это было непростительно — так долго спать, да еще в отпуске!

На столе лежала записка:

«Вся еда в холодильнике. Будем в шесть. А ты начал храпеть, как настоящий мужчина».

Какая там еда! Я наспех выпил холодного чаю и выскочил на улицу. Конечно, в общежитии Зои нет, она на работе. Но там могут сказать, где она сегодня работает…

— А я почем знаю, где? — сердито сказала дежурная. — Подожди до вечера, придет твоя Рыжова.

— Может, кто-нибудь другой знает? — тоскливо спросил я. — Ну, может, кто-нибудь из ее бригады здесь есть? Или подружки…

Дежурная поглядела на мои погоны и смягчилась. Показала, как пройти к коменданту общежития. И через несколько минут я ехал с Московского на улицу Марата: Зоя работала там…

На улице Марата в лесах стояло домов десять. Я подходил, задирал голову и кричал:

— Бригада Рыжовой здесь?

— Нету!

На лесах восьмого дома вообще не было никого. Я прошел во двор, заваленный строительным мусором, — никого. Поднялся по лесам, заглядывая в распахнутые окна. Квартиры еще пустовали; дом отделывали после капитального ремонта.

Второй, третий, четвертый этаж… Мне послышались голоса, и я пошел на них. Где-то спорили, голоса становились все громче и громче: я догадался, что люди собрались в пустой квартире, — и вдруг явственно донесся Зойкин голос:

— Хватит галдеть. Давайте дело говорите…

Я остановился. Собрание у них, что ли? И опять Зойка командует:

— Я и говорю дело. Нужен им твой сервиз. Приемник с проигрывателем надо покупать, вот что. Те же сто шестьдесят рублей.

Нет, не собрание. Либо подружка выходит замуж, либо кто-то из ребят женится. Я подошел к окну и увидел Зойку.

Я увидел ее сразу, хотя здесь, в пустой комнате, было человек десять или двенадцать. Девчата сидели на полу, на газетах, и перед ними были бутылки с кефиром и бутерброды, это я тоже заметил сразу. Им было жарко, девчонкам, они скинули куртки и сидели в лифчиках или майках, и Зоя тоже была в белой, плотно облегающей майке.

— Можно войти? — спросил я.

Они завизжали, как будто в окне появился какой-нибудь динозавр, и кинулись к своим курткам, только Зоя спокойно глядела на меня, словно не веря, что это ей не спится. Потом встала, медленно подошла к окну и поднялась на подоконник. Я снова видел ее серые, в разбегающихся лучиках большие глаза.

— Здравствуй.

Я был на лесах, а она на подоконнике. Ей пришлось нагнуться, чтобы поцеловать меня. Я легко приподнял ее, поставил рядом с собой, и она снова оказалась маленькой. Совсем мальчишка в брюках и майке. А девушки уже высунулись и пялили на меня глаза. Одна из них спросила:

— Это который? Володя или Саша?

— Володя, — сказала Зойка. — С ума можно сойти!

— Лучше оденься, бесстыжая, — сказала другая. — Парень и тот краснеет, а ей хоть бы что.

Наверное, я действительно стоял красный, и глазастые девчонки сразу засекли это. Но Зойка, казалось, ничего не слышала.

— Ты в отпуск?

— Да. На десять дней.

— Нагуляетесь, — заметили девушки, — за десять дней…

— Идем к нам, — сказала Зоя. — У нас перерыв.

Я тоже сел на газету, и Зойкина бригада расселась рядом. На меня глядели, глядели во все глаза: «А мы ваши письма читаем. Вы красиво пишете!», «Кефирчику не желаете?», «А что же вы Сашу с собой не взяли?»

Но я поворачивался к Зое и не узнавал ее. Она была какая-то незнакомая. Растерянная или задумчивая, или обеспокоенная чем-то. Мне стало тревожно. Почему она стала такой, едва появился я? Что случилось за эти несколько минут? «Так налить вам кефирчику?»

— Нет, спасибо, — сказал я. — Мне-то вообще пора…

— Хорошо, — кивнула Зоя. — Встретимся вечером. Я подойду к твоему дому в восемь.

Мне надо было ждать пять часов…

Мама расстроилась, когда я начал одеваться. Это еще куда? Колянич хмыкнул. Сама же вчера говорила: «Как ты вырос!» Мама сказала: «Но не в первый же день!»

— Уже второй, — поправил ее Колянич. — Передавай Зое привет. По-моему, ничего девушка. Боевая.

— Конечно, если влезает в окно к незнакомому человеку, — заметила мама.

Я чмокнул ее в щеку и подмигнул Коляничу. Все правильно. Не надо меня ждать. Было уже без пяти восемь. Я выскочил на улицу. Зойка стояла там и ждала меня.

— Пойдем, — кивнул я, — будем ходить. Я же помню, ты любишь ходить.

Я взял ее под руку. Там, на прожекторной, я часами представлял себе, как мы встретимся, и все равно даже куда более яркие представления меркли перед вот этой минутой. Меркли, хотя не происходило ничего особенного: мы просто шли, и люди обгоняли нас, и никто не обращал на нас внимания, разве что только идущие навстречу офицеры, которым я отдавал честь.

Зойка казалась по-прежнему задумчивой или чем-то обеспокоенной, и чувство тревоги не покидало меня. Все разговоры впереди. А мне хотелось, чтобы они уже кончились…

— Как ты все-таки решила? Едешь?

— Да. Через две недели.

— Так быстро? Ты же писала — осенью.

— Оказалось, можно раньше… Тебе отпуск дали просто так, или…

— Не просто так. Где ты будешь там жить?

— Это не проблема, Володька. Важно, не где жить, а как жить. Я иначе не могу. Жаль, что ты этого не понимаешь.

Мы вышли к Неве у Володарского моста. По реке буксиры тянули огромный плот. Вились чайки, вскрикивая протяжно и печально, будто жалуясь, что буксиры и плот мешают им ловить рыбу… В этот вечерний час народу было немного. Мы шли по набережной, и Зоя сказала:

— Конечно, Ленинград — это Ленинград. Я буду приезжать сюда, ходить по театрам, Эрмитажу, просто по набережным… Все это мое и во мне останется. Но иначе я не могу… Ты думал когда-нибудь о старости?

Этого еще только не хватало — думать о старости!

— А я однажды подумала. Пришла к нам в общежитие старая женщина. Рассказывала, как строила Комсомольск-на-Амуре, потом воевала, потом опять строила — в Минске. Я смотрела на нее и, хочешь верь, хочешь не верь, видела, как она молодеет! Я хочу быть молодой в старости.

Потом, после я вспоминал длинный путь от Володарского моста, через весь Невский, к Академии художеств, и потом дальше, дальше — на Петроградскую, на другой конец города, к Приморскому парку Победы, вспоминал и думал: мы больше говорили или молчали? Иногда молчание было долгим. Зоя нарушала его первой.

— Так за что же тебе дали отпуск?

— Было одно дело… Я не могу рассказывать. Граница…

— Ты по-прежнему хвастунишка, д’Артаньян?

— Считай, как хочешь.

— Я никак не могу понять: что же в тебе переменилось?

— Мама говорит — подрос вроде бы.

— Нет, не то…

Опять долгое молчание.

— Когда ты появился, я перепугалась до смерти. Сегодня с утра думала о тебе и ругала себя последними словами, что никак не собраться сесть за письмо. И вдруг — ты. А Саша не приедет?

— Приедет. Он успеет тебя проводить.

Она быстро повернулась ко мне:

— Правда?

— Ты обрадовалась, — заметил я.

Уже начались белые ночи. В парке остро пахло сиренью. Сирень цвела буйно, и небо тоже было сиреневым — в разметавшихся облаках, освещенных невидимым с земли солнцем.

Да, Зоя обрадовалась, что Сашка будет здесь и успеет ее проводить. Она не могла скрыть это, или даже не пыталась скрыть. Почему? Опять это «почему». Ведь она в глаза Сашку никогда не видела!

— Почему ты обрадовалась?

— Ты хочешь откровенно?

— Конечно.

— Тогда сядем. Я устала.

Она скинула туфли, села на скамейку, поджав под себя ноги и выставив круглые коленки.

— Я не знаю, как это можно объяснить… Ты читал его письма?

— Нет.

— Хочешь почитать? У меня они с собой.

— Темно, — сказал я. Мне вовсе не хотелось читать его письма. И тогда, когда он сам показывал мне, и теперь тоже.

— Он много пишет. И я увидела… человека, понимаешь? Не очень счастливого пока, но сильного, уверенного, ласкового. Он похож?

Из сумочки она достала небольшую фотографию. Сашка был еще в штатском. Воротник клетчатой рубашки расстегнут, пиджачишко обтягивает плечи.

— Не очень. У него глаза большие. И светлые. А здесь — черные. Фотография все-таки.

А я и не знал, что он послал Зое свою фотографию!

— Это неважно. Понимаешь, я совсем не жалею его. Горький говорил, что жалость унижает человека. Но мне хочется, чтобы ему лучше жилось. Можно я тебя спрошу кое-что?

— Спрашивай.

— И тоже — честно?

— Да.

— Он добрый?

— Добрый. Обычный.

— Он хороший товарищ?

— Нормальный. Наверное, бывают лучше.

— Вот и все, — сказала Зоя. — Значит, я не ошиблась…

— В нем?

— И в тебе, — тихо засмеялась она. — Я подумала, если ты начнешь его ругать, я встану и уйду.

Я больше не держал ее под руку. Зойка была далеко-далеко от меня. Значит, я не сильный, не уверенный, не ласковый, не добрый и не хороший товарищ?

— Не надо так, — покачала головой Зоя. — Но он… Он очень взрослый, Володька, а ты — мальчик. Может быть, ты будешь лучше его, но потом. Он твердо знает, что ему надо в жизни, а ты еще учишься жить.

— Ладно, — сказал я, — больше не будем об этом, — (Сашка сказал бы «об этим», — подумал я). — Ты молодчина, что выложила все сразу. И вообще…

Она попросила не провожать ее. Я остановил такси, и Зойка уехала. Она будет звонить.

Я шел домой пешком и думал, что я действительно мальчишка, потому что до сих пор все в жизни мне казалось простым и ясным.

Мои не спали.

Мать читала, а пепельница перед ней напоминала ежа — оттуда, как иголки, торчали десятки окурков. Колянич был на кухне и вырезал из корня какое-то чудище, помесь козла со слоном. Это его хобби — вырезать из корней всякие штуковины.

— Наконец-то, — сказала мама, вглядываясь в меня. — Ужинать будешь?

— Завтракать, — поправил я.

— Все влюбленные обычно постятся, — сказал из кухни Колянич. — У Володьки же правильное отношение к любви.

— Никакой любви нет, Колянич. Все мои выдумки. Поэтому давай, мать, котлеты…

Мама возмутилась: что произошло? Значит, эта девчонка просто дурила тебе голову? Сейчас она обиделась за меня. «Конечно, ждать, пока солдат вернется, не очень весело. Но ведь другие-то ждут!»

Колянич вышел из кухни со своим козлослоном и спросил:

— Выпьем с горя, где же кружка?

— Нет, — сказал я, — все правильно.

Мне было немного печально и легко. Очевидно, всегда легко, когда все правильно.

Но Колянич дотошный человек. После ужина он предложил мне пять партий в шахматы — как всегда, «на рубль», если я выиграю хоть одну, и, когда мать вышла на кухню мыть посуду, спросил:

— Все, что произошло у тебя, — серьезно?

— Не надо, Колянич, — сказал я.

— Ладно, — согласился он. — Просто я помню, что ты всегда делился со мной.

Я рассказал ему все, и мне самому стало спокойнее. Я даже не сразу заметил, как сосредоточенность исчезла с лица Колянича; ее сменила легкая, чуть печальная улыбка.

— Ты хочешь знать, что с тобой произошло? — снова спросил он. — Просто ты вбил себе в голову, что ты в нее влюблен. Понимаешь? Нет, брат, любовь это… Это совсем другое. Я не знаю, как объяснить…

— Просто, как e-2, e-4, — сказал я.

— Не балагань! Я очень хочу: чтобы сейчас ты был серьезным. Конечно, это у тебя еще вовсе не любовь. И она действительно в тысячу раз взрослее тебя, Вовка. И твой Саша тоже. Я не хотел бы, чтобы ты отнесся к ним… нечестно. Ты не имеешь права им мешать. У тебя есть только одно право — помочь им…

Я молча вертел в руке пешку и ответил ему не сразу.

— Ты понял меня? — лицо Колянича стало тревожным.

— Значит, я не могу ревновать ее? — Мне не хотелось так быстро сдаваться, хотя он был прав, конечно. — Ты сам никогда…

— Никогда! — резко перебил меня Колянич. — Понимаешь, никогда, потому что я слишком люблю ее, маму, и не могу обидеть. Извини, — уже мягко сказал он и, вытащив у меня из пальцев пешку, поставил ее на e-2. — Извини, но есть вещи, когда даже я не умею сдерживаться.

Мама, видимо, что-то учуяла и заглянула в комнату.

— Мне послышались громкие голоса, — сказала она.

— Ерунда, — сказал Колянич. — У нас все в порядке.

12.

Каждый отпуск хорош только в первые дни, когда не надо считать, сколько остается до конца. Мои десять дней оказались слишком короткими. Вот уж действительно, что говорится, ахнуть не успел. На одни только кино ушло часов восемнадцать. И еще — магазины. У меня был длинный список — кому чего привезти. Две картонки стояли упакованными, когда я вспомнил о транзисторе.

Я покрутил колесико и поймал песню. Ту самую: «Тебе половина — и мне половина».

— Колянич, — сказал я каким-то противным, подхалимским голосом, — дашь мне транзистор?

— Не жирно будет?

— Дай, пожалуйста. Ведь мы на острове живем.

— Ладно, бери.

— А ведь он не вернется, наверное. Все равно дашь?

— Почему не вернется?

Я рассказал о спиннинге с табличкой, о дровах, которые заготовили для нас «деды», о чистом белье… Так вот, я оставлю транзистор тем, которые сменят нас через год. Пусть слушают.

Конечно, Коляничу не очень-то хотелось расставаться с транзистором. Но, с другой стороны, он не мог отказать мне. Я его успокоил. Вернусь и накоплю на такой же. А без транзистора нам — зарез!

— Ладно, — вздохнул Колянич. — Грабь меня.

Пора было ехать.

С Зойкой я попрощался вчера. Мы зашли в «Ангину» — так кто-то прозвал кафе «Огонек» на Невском, — ели мороженое и говорили о пустяках. Все серьезное было сказано. Я смотрел на Зойку, думая, что теперь мы встретимся нескоро. Куда она поедет после КамАЗа? Ей двадцать, а сколько еще будет строиться городов, и она, конечно, не усидит на месте…

— Ты будешь мне писать? — спросила она. Я кивнул. — Честное слово? Что бы ни случилось?

— Честное слово, — сказал я.

— И про свои подвиги тоже?

— Подвигов не предвидится, — усмехнулся я.

Зойка положила свою руку на мою.

— Вот в чем ты изменился, — сказала она. — Перестал хвастаться. А как же это? — И чуть прикрыв глаза, начала декламировать: «Два дня на море бушевал шторм. Находящийся на вышке рядовой Соколов увидел лодку, которую несло на берег. Тревога! Действуя по инструкции, Соколов выпустил сигнальные ракеты и сбежал вниз…» Дальше я точно не помню. А потом: «За четкость в проведении задержания и проявленное при этом мужество рядовые Соколов, Головня и Кыргемаа поощрены внеочередными отпусками». Вот и вся твоя военная тайна.

— Откуда ты это знаешь?

Она вынула из сумочки конверт, а оттуда — вырезку из газеты. Мы трое — Эрих, Сашка и я — стояли на камнях, сжимая автоматы и вглядываясь вдаль. Очень здорово получился этот снимок! «Фото и текст прапорщика В. Смирнова», — стояло внизу. Вырезку, конечно, прислал Сашка.

Опять Сашка!

Итак, любовь не получилась, ходи в холостяках, — сказал я сам себе. На вокзал Зойка не придет — работа… Со своими я тоже попрощаюсь дома. Лучше бы мне вовсе было не ездить в этот отпуск. Одно расстройство.

И опять в окне поезда словно бы прокручивалась знакомая лента: дачные поселки, леса, потом — приморский городок, штаб отряда…

Опять повезло: на левый фланг шла «хлебная» машина, и уже к вечеру я был на заставе. Зашел в канцелярию — надо было доложиться старшему лейтенанту, и обомлел: начальник заставы разговаривал с Сырцовым!

Это был Сырцов и вроде бы не Сырцов: таким я никогда не видел его. Нарядный в своей новехонькой форме, со знаками «Отличник погранвойск» первой и второй степени, выбритый до блеска, благоухающий одеколоном, очень странный Сырцов. И я не сразу сообразил, что он здесь последние часы, что он уже едет домой — не в отпуск, а насовсем.

— Ну, вот и дождались, — сказал старший лейтенант. — Поедете с «хлебной» машиной, так быстрей, пожалуй. — И обернулся ко мне. — Сержант вас второй день ждет. Остальные уехали еще вчера.

Не люблю прощаться. У меня защекотало в горле, когда мы шли к «хлебной» машине. Я нес чемоданчик Сырцова и огромный лосиный рог. Этот рог ребята нашли в лесу и подарили Сырцову. Будет хорошая вешалка.

— Адрес я оставил, — сказал Сырцов.

— Я помню. Коми АССР, Березовский леспромхоз.

— Да, — кивнул Сырцов.

Мы помолчали. Я стоял и думал, зачем он ждал меня, когда все остальные уже уехали. Неужели только затем, чтобы попрощаться?

— Осенью яблок пришлю.

— Спасибо.

Мы опять помолчали.

— Как отдохнул?

— Так… В кино ходил. На завод.

Хлеб уже выгрузили, и солдат-водитель запихивал обратно, в ячейки, пустые ящики. Он спешил. Ему надо было успеть еще на три заставы. Концы не маленькие. Сырцов тоскливо сказал:

— Ну, будь.

— Ты тоже.

— Вот что… Начальник заставы спросил, кого пока оставить за старшего. Я назвал тебя. С Ложкова глаз не спускай.

Мы были мужчины все-таки. Нам не положено расцеловываться, да еще на глазах у всех.

— Сестренке привет, — сказал я, засовывая в кабину его чемоданчик и будущую вешалку. Нужен ему этот рог! Как будто в Коми АССР нет лосей.

Машина ушла. Сырцов уехал домой. Через год я буду уезжать точно так же. Сырцов не выглядел очень радостным. А буду ли радоваться я?

Мне надо было переодеться, снять выходную форму и натянуть на себя «бэ у», пропахшее дизельным топливом, в пятнах машинного масла, которые не выведет ни одна химчистка. Пожалуй, сегодня мне на прожекторную не попасть, придется ночевать на заставе.

— Соколов, к начальнику!

Я наспех затянул ремень, провел по нему большими пальцами, выравнивая гимнастерку, и помчался в канцелярию. Здесь еще пахло сырцовским одеколоном. Старший лейтенант сидел за столом и что-то писал. Когда я вошел, он коротко кивнул — садись и подожди.

Я сидел, ждал и разглядывал схему участка, висевшую на стене. Изломанная линия берега, а в самом верху — ваш остров, похожий на наковальню. Наверное, поэтому его и назвали так — Кузнечный. Маленький черный знак — наша вышка. Кружок с черточкой внизу — наш прожектор… И вдруг мне нестерпимо захотелось туда, на этот островок, такой маленький и бесцветный на карте, и такой большой и зеленый на самом деле…

Старший лейтенант кончил писать и протянул мне бумагу:

— Вот, прочитайте. Может, будут вопросы.

Это был перечень всего того, что нам надо сделать в июне. Проверить и законсервировать всю технику. Световой поиск прекратить с 12 июня (завтра, — подумал я). Основной упор — на политическую самоподготовку и боевую подготовку. Провести занятие на тему — «Комсомол на стройках пятилетки». В самом конце была приписка: «Принять артистов Ленэстрады».

— Каких артистов? — спросил я.

Старший лейтенант поглядел в окно и поманил меня пальцем. Отсюда был виден офицерский домик. В палисаднике за столом сидели двое мужчин в штатском, женщина и жена Ивлева.

— Вчера приехали с концертом. Сегодня повезешь их к себе, на прожекторную. Артистку устроишь в спальне, баяниста и чтеца — в бане, ну, а сами переночуете в гараже. Все ясно?

Я все смотрел и смотрел. Артистка была совсем девчонка, светловолосая, в зеленом платье…

— Идем, — сказал старший лейтенант.

Да, она была чуть старше меня, наверное, и когда я помогал ей спуститься в катер, отчаянно трусила и хватала меня за плечи. У ребят, конечно, будут квадратные глаза, когда они увидят ее. На баяниста и чтеца я не очень обращал внимание. Баянист был толстый и лысый, в очках, а чтец — длинный, с галстуком-бабочкой и значком лауреата Всесоюзного конкурса, большим и сверкающим, как орден.

— Как у вас красиво, — сказала артистка. — Я никогда не была здесь. Красивее, чем на юге.

— На юге пальмы, — сказал баянист, — и цинандали. А здесь чай и сосны.

— Кому что нравится, — сказал я. Надо же было поддержать разговор. У меня приказ — принять артистов, значит, я должен занять их разговором.

— А вам нравится? — покосился на меня баянист.

— Ничего. Действительно, красиво.

Мотор тарахтел отчаянно, и поэтому приходилось почти кричать. Артистка благодарно взглянула на меня и снова схватилась за мою руку: катер качнуло.

— Вы все время живете на острове? — спросила она.

— Все время.

— Очень трудно? Скучно, наверное?

— Нам скучать некогда. Служба.

Она была очень красивая, какими, наверное, и бывают только одни артистки. На руке у нее я увидел обручальное кольцо. Такая молодая, а уже замужем. Муж не очень-то радуется, когда она едет с концертами. Я бы не радовался.

— А смешные истории бывают? — спросил чтец. — Я немножко пишу, может, вспомните?

Что-то я не помню смешных историй. Может, рассказать, как у Костьки еноты посылку украли? Нет, не стоит. Я же обещал молчать про ту историю. А больше смешных историй у нас не было.

— Жаль, — сказал чтец. — Вы знаете, что такое юмор? Десять минут смеха полезней ведра морковки.

Артистку звали Нина Андреевна. Чтеца — Виктор Петрович. Баяниста — Илья Борисович. Я попытался представить себе, о чем они могут думать сейчас. Везут их куда-то к чертям на кулички. Мало одного концерта на заставе — давай на прожекторной. Что бы они сказали, если б узнали, что катер к берегу не пристает и придется им сигать в ялик? Но я радовался другому. Я вез сигареты, бензин для зажигалки, транзистор, печенье «Мария» и овсяное, варенье, кофе, перчатки и… артистов. Ребята будут довольны, а это самое главное.

Концерт будет завтра. Артисты, конечно, здорово устали. Я все сделал так, как приказал старший лейтенант. Единственное, что меня огорчило — ребята знали о приезде артистов, и я не увидел квадратных глаз. Зато была жареная рыба, горячий чай; варенье, которое я привез, оказалось кстати.

Меня встретили спокойно, я свой, а вот артисты — этого еще не бывало. В позапрошлом году, рассказывали, приезжал писатель. А вот артистов не бывало.

Так что на мою долю не оставалось никаких восторгов. Только у Сашки все время были вопрошающие глаза, и он норовил оказаться рядом со мной, а я все понимал и нарочно не спешил поговорить с ним. Он уедет завтра вместе с артистами. Еще успеем поговорить. А по совести — какого черта я буду ему рассказывать о Зое? Пусть встречается с ней сам, раз уж так вышло…

Но он ходил за мной чуть не по пятам, и когда мы устраивались на ночь в гараже, тихо сказал:

— Выйдем на пять минут?

— Спать охота, Сашка. Завтра весь день впереди.

Я знал, что он будет просить, и я пойду. Мне хотелось позлить его, сказать, что я не обязан устраивать чужое счастье. Но он не стал больше меня просить, только вздохнул. Вздох был тяжелый, и я сказал: «Пошли!»

Мы прыгали с камня на камень, и добрались до валуна, на котором когда-то кто-то написал масляной краской: «Осторожно. Не кантовать». Валун был плоский, и я забрался на него. В руках у меня были голыши — мелкие, обточенные водой камешки. Я размахнулся, бросил голыш в воду, наискосок, и он подпрыгнул несколько раз, прежде чем пойти ко дну.

— Пять «блинчиков», — сказал я, бросая следующий. — Снова пять.

— Ты ее видел?

— Конечно, — я все бросал и бросал камни, успокаивая себя. — Тебе привет.

— Когда она уезжает?

— Как раз успеешь проводить.

— Володька, — сказал он, — ты на меня не очень сердишься?

У меня получилось восемь «блинчиков». Я сказал:

— Мне-то что?

— Нехорошо получилось. Как будто я виноват перед тобой. Только об этим и думаю.

Рука у меня сорвалась, и следующий камень, булькнув, сразу ушел под воду.

— Ерунда. О службе надо больше думать, товарищ Головня.

— Я с тобой серьезно говорю, Володька. Ты попробуй меня понять… После всего того, что со мной было, — вдруг такое письмо. Как от родной сестры…

— Ну, у вас не очень-то родственные чувства, по-моему, — усмехнулся я.

— Не надо так, — поморщился Головня. — Пока я очень благодарен ей за тепло, вот и все. Это самое главное, чем я дорожу. И тебе благодарен…

— Брось, я-то при чем? Или ты хочешь сыграть в благородство и отойти в сторону?

— Нет, — сказал Сашка. — Наверное, не отойду.

— Ну и правильно, — меня занесло, и я не мог остановиться. Сашка сидел на камне, а я стоял под ним размахивая руками. — Не понимаю только, чего ты ко мне в душу с сапогами лезешь? Тебе-то какое дело до меня?

— Ты мой друг.

Все! Весь порох из меня вышел. Мне вовсе не хотелось ругаться с Сашкой. Я сел рядом с ним. Надо же разобраться до конца, а не пускать пену. Зойка все равно никогда не влюбилась бы в меня. Конечно, мне от этого не легче, но должен же я быть человеком. Я косился на Сашку и не понимал, почему это он сильнее, увереннее меня? Но это понимала Зоя.

— Ладно. Остановишься у меня. Я со своими предками уже договорился, — он сделал протестующее движение, и я прикрикнул: — Сказано — у меня, значит — у меня! Возьмешь пятерку и купишь от меня букет. Понял? Остальное — дело ваше.

Я спрыгнул с валуна и пошел к гаражу — спать. Сашка не двинулся. Уже возле дверей гаража я обернулся. Он сидел все там же, на камне, — неподвижный, как памятник на пьедестале. «Ты на меня не очень сердишься?». Дурак! Даже если очень — что теперь изменится? Ничего, кроме того, что потеряю двух друзей сразу…

Мы сдвинули койки к стенам, и спальня стала непривычно большой. Мы сняли шторы с окон, и здесь было непривычно светло. Пахло листвой — с утра Ленька драил пол березовым голичком, а потом сбегал на другой край острова, на поляны, и притащил какие-то цветы. Это он здорово придумал. Цветы стояли на подоконниках в пол-литровых банках из-под гороха со свининой. Другой подходящей посуды у нас не оказалось.

Пока Ленька драил пол и бегал за цветами, мы с Эрихом поехали потрясти сетку. Надо же было сделать артистам какой-нибудь подарок? Но ничего не вышло: на этот раз в сетке была одна окуневая мелочь, разве что только на уху. Жаль.

Мы впервые видели так близко настоящих артистов. Они сидели перед нами на наших облезлых табуретках, в нашей спальне, но от этого ничего не менялось. Мы были в театре и сидели в первом ряду. Не они приехали к нам, а мы пришли в этот театр. И ничего, что артистов только трое, — нас ведь тоже не рота.

Первым выступил Виктор Петрович. Он прочитал стихи Есенина, потом несколько михалковских басен, их читал очень смешно, попеременно становясь похожим то на лису, то на индюка, то на мышку… Мы колотили в ладони что было сил, чтоб казалось погромче, и Виктор Петрович раскланивался, как в настоящем театре.

Баянист Илья Борисович улыбался, но я видел, что все это ему до лампочки, потому что он сто или тысячу раз слышал и стихи Есенина, и эти басни Михалкова. Он был здесь словно бы по какой-то неприятной обязанности. Но и он встрепенулся, удивленно поглядел на Виктора Петровича, когда тот сказал:

— Кто у вас товарищ из Эстонии? Наверное, вы? — Эрих кивнул. — Мне ваш начальник заставы говорил, что здесь есть эстонец. Вы стихи Смуула любите?

Эрих встал. Он волновался. Я никогда не думал, что он может волноваться, а сейчас стоял и теребил края гимнастерки:

— Очень люблю.

— Ну вот и прочитаю для вас. Для всех.

Он начал читать очень тихо, и мне казалось, я не здесь, а в краю, где никогда не был, и за каждым словом мне открывается что-то еще неизвестное, но дорогое Эриху, а поэтому дорогое и мне.

Можно в Юрьеву ночь в колебанье ветров

Угадать дней весенних начало,

Если в чуть приоткрывшихся глазках цветов

Света капелька вдруг заблистала…

Эрих слушал стоя — должно быть, он так и забыл сесть.

И веселые волны бегут к берегам,

Белых чаек проносятся стаи,

Май сегодня пришел победителем к нам,

Лету сердце свое раскрывая.

Май пришел в светлых сумерках жарких ночей,

Что с июньскими схожи ночами.

И в груди сердце стало огня горячей, —

Труд свободный, весна вместе с нами.

— Спасибо, — сказал Эрих.

Мы расшибали себе ладони. Мы могли слушать еще и еще. Но он не мог читать до бесконечности.

Теперь была очередь Нины Андреевны.

Я ничего не понимал и не понимаю ни в музыке, ни в пении. Мама всегда говорила, что мне на ухо наступила целая медвежья семья. Когда я начинал что-нибудь петь, Колянич спрашивал, не вызвать ли «Скорую помощь»? Но сейчас я понимал одно: здесь, в нашей спальне, происходит нечто такое, о чем мы будем вспоминать год, а потом годы спустя.

Видимо, она пела не в полный голос. И баян играл негромко. «Подмосковные вечера», — просили мы. «Что-нибудь про любовь», — сказал Ленька и покраснел по самую маковку. «Все равно, что», — требовали мы. Ладони у меня болели точь-в-точь как тогда, когда я выгребал на веслах против ветра. Но мы не хотели отпускать Нину Андреевну. Ничего подобного мы не увидим и не услышим целый год! Во всем мире, наверное, сейчас, не было больших эгоистов, чем мы. Эрих подтолкнул меня:

— Они устали.

Я сам видел, что они устали. Прошло уже полтора часа как-никак. Мы-то могли сидеть и слушать сколько угодно. Теперь встал я. Надо же было как-то поблагодарить их.

— Погодите, — остановил меня Илья Борисович. — Потом выступите от имени и по поручению. У вас там на вышке еще один парень торчит.

— Да, — сказал я, — часовой.

— Вы бы сменили его.

Ленька пошел на вышку — сменить Ложкова. Ему здорово не хотелось уходить, потому что мы оставались. Мне стало жалко его.

— Головня и Кыргемаа — на прожекторную, — сказал я сырцовским тоном. Мы должны работать, — объяснил я артистам. У нас служба.

Ложков появился в гараже через час. Ему нечего было делать здесь, он в технике ни уха, ни рыла. Он стоял в дверях просто так и загораживал свет.

— Отойди, — сказал я. — Мешаешь.

— Может, подсобить вам? — неуверенно спросил он, входя в гараж. Казалось, Ложков что-то потерял, и стоял растерянный, а может быть, наоборот, что-то нашел и не знал, что ему делать с этой неожиданной находкой.

— Ладно, давай сюда. Помоги снять барабан.

Артистов и Сашку перевозил на катер один Эрих. Лодка не могла взять всех. Сашка ждал на берегу, и мы снова оказались с ним вдвоем. Нина Андреевна махала нам с катера, и я поднимал руку, отвечая ей.

Сашка уезжал тоже на десять дней, и я знал, что это будут самые трудные для меня дни, труднее, чем весь год. А впрочем, надо попробовать приказать самому себе — не думать об этом. «Об этим», как говорит Сашка.

— Пока, — сказал он, прыгая в лодку. Он уже спешил и даже не протянул мне руку. Я усмехнулся, представив себе, как мама будет шепотом говорить Коляничу: «Ничего не понимаю! Незнакомый человек живет в Володькиной комнате, бреется его электробритвой, встречается с его девушкой, как будто так и полагается». А Колянич будет ухмыляться в свои рыжие усы. «Все правильно, — скажет он. — Сбросила бы ты обороты. Хороший парень, и пусть будет счастлив!»

— Эй, — крикнул я Сашке. — Будь счастлив, старик!

— Буду! — крикнул он.

Катер ушел. Я помог Эриху вытащить лодку. Почему-то сегодня она показалась мне очень тяжелой. Возможно, я распустился малость за десять дней отпуска.

— Уехали, — сказал Эрих. — А знаешь, у нас полагается выбирать, с кем лучше идти в море. Пожалуй, с тобой я пошел бы…

Я ничего не ответил.

Я просто стоял и смотрел, как уходит катер. Мне казалось, что он уходит слишком уж быстро. Когда я был на нем, он еле-еле полз.

Вдруг я подумал, что с Эрихом я тоже пошел бы. И с Сырцовым, и с Ленькой, и с ним, Сашкой Головней. Все правильно. И все у нас впереди. Я не знал, что там, впереди, у меня будет еще много таких ребят, с которыми я пошел бы куда угодно, в любое море и в любую разведку…

ЗАЯВЛЕНИЕ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ

1.

Еще полгода назад все здесь было ослепительно новым, даже стеклянные таблички на дверях: «Начальник цеха», «Цеховой комитет профсоюза», «ПРБ», «Лаборатория. Вход посторонним воспрещен», и эта — «Гардеробная». Уже через неделю кто-то приписал снизу мелом — «Она же — раздевалка!».

Может, не резон было пачкать свежевыкрашенную дверь, но сколько бы ни вешали такие таблички, «гардеробная» всегда была, есть и будет раздевалкой. Конечно, слово не благозвучное, зато привычное.

По утрам, перед сменой, в раздевалке обсуждают последний хоккейный матч и домашние дела, поругивают жен и хвалят тещины пироги, одалживают трешку до получки и наспех пересказывают виденный вчера фильм. Нигде, как в раздевалке, в короткие минуты перед сменой или потом, в неторопливое время после работы, не поговоришь так славно. Здесь все свои, и пусть себе аккуратисты-хозяйственники в строгом соответствии с инструкцией и впредь приворачивают шурупами таблички с надписью «Гардеробная» — все равно эти комнаты со шкафчиками вдоль стен и скамейками посередине, как на вокзале, будут всегда называться раздевалками.

В раздевалках почти никогда не ссорятся. Будто существует неписанное правило — не портить людям настроение перед работой, а тем более после работы. Шутки — сколько угодно, подковырки — пожалуйста, подначки — обязательно. Бывают и споры. Ссоры же — такая редкость, что долго потом раздевалка кажется самым мрачным местом на всем свете.

Полгода здесь не было ни одной ссоры. Первая вспыхнула, когда кто-то сообщил, что Савдунин подал заявление об уходе с завода, И вот тогда Непомнящий, в расстегнутой рубашке, с мокрыми после душа черными волосами, подошел к Панчихину и сказал:

— Ну и дрянь же ты!

Панчихин вскочил. Те, кто был рядом, пододвинулись ближе, чтобы не дать вспыхнуть драке. Панчихин криво усмехнулся и, не попадая в рукава, начал надевать пиджак.

— Ответишь, — сказал он. — Все слышали, как он меня? Ну, чего вы молчите? — Никто его не поддержал. Тогда Панчихин обернулся к Непомнящему. — Ты кто? Ты еще нашему богу бяша. В заводе всего ничего. Сявка. А я…

— Хватит тебе, — остановил его сварщик Бабкин. — Пойдем.

Вот и все, что произошло в тот вечер, после смены, когда кто-то сказал, что бригадир дядя Леша Савдунин подал заявление об уходе. Многие толком не знали — почему. И полагали, что тут все дело в личной обиде. Не сошелся характером с начальником участка, хотя сам-то Клюев — савдунинский ученик, и мог бы оказать уважение своему учителю. Тем более такому человеку, как дядя Леша.

Конечно, думали незнающие, дядя Леша, как говорится, психанул, и это было совершенно неожиданным. Казалось, дядя Леша не умеет ни обижаться, ни тем более горячиться. Невысокий, с наголо бритой головой, молчун. Круглое мясистое лицо, маленький носик, будто бы зажатый между щек, голубые глаза — даже незнакомому человеку он сразу же казался добряком, да таким он и был на самом деле. Вот почему многие не понимали, с чего же дядя Леша психанул и подал заявление — добро бы, о переводе обратно, в 18-й цех, — нет, об уходе с завода!

Что такое бессонница, Савдунин понял впервые в жизни. Он ворочался: жена просыпалась; он испуганно говорил ей: «Спи, спи», — и уходил на кухню. Садился к столику, закуривал, пил из-под крана холодную воду и снова курил — спать не хотелось.

Конечно, без работы он не останется, о чем говорить. Но невозможно представить себе, как это он, Алексей Савдунин, каждый день будет выходить из автобуса не у своего завода, а у какого-нибудь другого, который когда еще станет своим. Невозможно сравнивать свой завод, на котором проработал двадцать один год «чистого времени» (не считая поездок в Индию и Египет), и другой, где он будет лишь зарабатывать деньги.

И дернула его полгода назад нелегкая согласиться перейти во второй сборочный, да еще принять бригаду, сколоченную кадровиками с бору по сосенке! Он отбивался как мог — и в партийном бюро тоже отбивался, пока ему не сказали: «Надо ведь, дядя Леша. Ну, а для поддержки возьми кого-нибудь из своих…»

Ребята, узнав, что Савдунина переводят во второй сборочный и что кто-то из них должен уйти с ним, приуныли. Потом решили тянуть бумажки из шапки — кому? Тогда Володька Соколов сказал: «Бросьте, мужики. Я пойду. Оцените мою жертву кружкой пива».

Сидя ночами на кухне, Савдунин перебирал в памяти день за днем. Что-то, конечно, уже забылось, помнилось главное. Начальник цеха, молодой человек в больших очках, с постоянной трубкой во рту, сам знакомился с новой бригадой. Несколько человек собралось в его кабинете, где еще остро и неприятно пахло масляной краской. Савдунин и Володька Соколов сидели рядом; быть может, именно поэтому начальник цеха начал с Соколова, и Володька доложил, что он старый заводской кадр. Четвертый разряд. Савдунинская школа. Все! На нем была военная форма — парадный китель без погон, но с зелеными петлицами и знаком «Отличник погранвойск» II степени. Начальник цеха спросил: «Что, недавно демобилизовались?» — «Весной». — «Так и не обзавелись штатской формой?» — «А зачем? — спросил Володька. — Мне и в этой хорошо. Привык».

Потом — Сергей Непомнящий, длинный, угрюмый, с черными цыганскими глазами и длинными прядями волос, то и дело сползающими на лоб. Тоже четвертый разряд. До поступления на «Коммунист» работал на верфи.

— Почему ушли оттуда?

— Жилья не было.

Начальник цеха кивнул: что ж, причина уважительная. Здесь, на «Коммунисте», отличные общежития.

Матвей Козлов, оказалось, поступил по направлению райисполкома. Савдунин знал о нем раньше, еще до знакомства, от приятеля — кадровика. Разговор у них был случайный: встретились в проходной, вышли вместе, вот тогда знакомый и пожаловался, что директор давит на своего зама по кадрам со страшной силой: подавай ему для новых цехов не случайных людей, а корифеев. А где их возьмешь, корифеев? Вон вчера (честное слово, смехота одна!) мамаша привела своего сынка чуть не за ручку, как в детский садик. А дитятя, оказывается, отсидел три года, научился в заключении сварке, получил разряд — приходится брать. Другой пришел — в трудовой книжке сплошные взыскания, паспорт — пестрый, как леопард, весь в печатях «принят — уволен». Корифеи!

Парень, отбывший срок, и был Матвей Козлов. А второй — Георгий Лосев.

Зато сразу понравился Савдунину четвертый — Дмитрий Шилов, и, услышав его фамилию, дядя Леша спросил, по обыкновению делая паузу между каждым словом:

— К Дмитрию Дмитриевичу… бухгалтеру… отношение имеете?

— Я его сын.

Савдунин кивнул, и никто не понял, остался ли он доволен тем, что Дмитрий Шилов — сын бухгалтера Дмитрия Дмитриевича, или просто удовлетворил свое любопытство.

Бухгалтер Шилов, скончавшийся две недели назад, работал с женой Савдунина в Невском универмаге. Жена пришла с похорон зареванная. Шилова все любили, к тому же осталась огромная семья, жена и шестеро детей. Старший — студент, младшая в этом году в школу пошла… «Значит, — подумалось Савдунину, — студент поступил на завод, чтоб кормить семью».

— Вы знали отца? — тихо спросил Шилов.

— Нет. Знаю, что хороший был человек, — ответил Савдунин. — А вы… сварочному делу… где обучены?

— Учился в электротехническом, работал, — сказал Шилов. — Ездили в колхоз, там пришлось заниматься сваркой.

Савдунин опять кивнул.

…Ночь за окном была короткой. В шесть часов начало щелкать радио, и он приглушил его. Поставил на газовую плиту чайник. Ложиться уже не имело смысла: он всегда выходил из дома в семь.

С буфета на него глядел крокодиленок. У крокодиленка были немигающие желтые глаза-пуговки. Это чучело он купил в Бомбее, в маленьком припортовом магазинчике, где было все: нейлоновые рубашки, бананы, японские босоножки, кока-кола, часы-браслеты и вот такие чучела.

— Ну, зачем ты поставил на буфет этого зубастика? — донимала его первое время жена. — Посмотришь — и оторопь берет!

Он смотрел на зубастика, ждал, когда закипит вода, и вдруг подумал, что на свой завод ему осталось ходить всего-навсего три дня. Уговоры, конечно, не помогут. Раз он решил — все. Слишком тяжелой оказалась обида. Нет, не надо было соглашаться тогда, полгода назад, на переход во второй цех. Отбился бы, уперся бы и работал себе, как работал двадцать один год.

…Итак, вместе с ним в тот день в кабинете начальника цеха сидели пятеро — новая бригада сварщиков для нового сборочного.

2.

В глубине цеха высилось модерновое сооружение из стекла и пластика — конторка начальника участка. Здесь, рядом с металлическими конструкциями, оно выглядело нелепо, как будто кто-то ради шутки перенес и поставил в цех цветочный киоск. Через большие стекла и впрямь виделись цветы — множество цветов, и среди них головка Шурочки Ляминой с немыслимо пышной прической, тоже похожей на желтую розу.

Конторку так сразу и окрестили «киоском».

Внизу, под «киоском», был экран с длинным рядом фамилий сварщиков и клеточками возле каждой фамилии. В клеточках Шурочка рисовала квадраты. Если красный — работа сдана с первого предъявления. Синий — обнаружен дефект, работа переделана. Черный — брак. Красные квадратики не назывались никак, синие — «синяками», черные — «южной ночью».

Первую «южную ночь» в бригаде Савдунина получил Лосев. Работница БТК (бюро техконтроля) подошла и встала за его спиной. Лосев не видел ее и продолжал варить шов. Она остановила Лосева, и тот недовольно откинул щиток на затылок:

— Чего тебе?

— Вы по технологии каким электродом должны варить?

— Ну, пятьдесят пятым.

— А варите?

— Ты что, сама не видишь?

— Вижу. Как у вас оказался сорок пятый?

Вопрос был не случайным. Существует правило: получил сварщик задание, там сказано — электрод такой-то. Шагай в кладовку и получай именно эту марку. Сегодня Лосев должен был варить электродом с экзотическим именем УО. Это название расшифровывалось просто — универсальный основной. Номер же означал прочность шва на разрыв. Если сорок пятый — значит сорок пять килограммов на квадратный миллиметр. Если номер пятьдесят пять — стало быть, пятьдесят пять килограммов… В технологии было ясно указано — УО-55, но глаз работницы БТК определил точно: сварщик делает не по технологии.

Подошел Савдунин. Деталь была уже готова, но куда она годилась? Поставь такую на машину — полетит. Конечно, брак. Лосев оправдывался: сегодня в кладовке он прихватил УО-45, чтоб не бегать лишний раз, ну вот и перепутал малость с пятьдесят пятым.

— Брак запишут всей бригаде, — угрюмо сказал Савдунин. И, неловко повернувшись, ушел. А после смены Шурочка аккуратно начертила возле фамилии Лосева «южную ночь». У нее был набор цветных фломастеров, и квадраты получались жирными. Среди множества красных квадратов этот черный выглядел траурным.

На следующий день после смены в раздевалке как обычно перекидывались шутками, вдруг кто-то спросил:

— А кто у нас новый вари́ла?

Лосев знал, варилами называют сварщиков-портачей, и почувствовал на себе насмешливые взгляды. Он поднял глаза — да, все, кто был здесь, глядели на него, и только ребята из его бригады отворачивались так старательно, будто они ведать не ведали, кто же на самом деле этот самый варила.

Он разозлился. Какого черта, как будто человек не может ошибиться! Как будто они сами — ангелы с крылышками, Особенно вон тот, в черном костюме, в белой рубашке и с галстуком. Артист! Этот артист усмехался особенно обидно, одним уголком рта, и Лосев сказал ему:

— Думаешь, нацепил галстук и выше меня стал? Чего насмехаешься-то?

— Брось ты, — тихо сказал Володька Соколов.

Он потянул Лосева за рукав; они спустились по лестнице, вышли во двор. Лосев кипел. Подумаешь, преступление — взял не тот электрод.

— Ты не цепляйся к ним, — сказал Соколов. — Этот, с галстуком, между прочим, — Бабкин. Лучший сварщик города.

— А по мне хоть всего мира! — выкрикнул Лосев. — Подумаешь, бодал я таких…

Соколов засмеялся, и это разозлило Лосева еще больше. Ему показалось, что мальчишка смеется над ним. Ладно, плевать. Он быстро ушел вперед, и Соколов не стал догонять его. И хорошо, что не стал, — разругались бы. Лосеву Соколов вообще не нравился. Пригласил на днях выпить — отказался. Военную форму носит, гордится, что был в армии, да еще в погранвойсках. А на самом деле — бригадирский хвостик. Чуть что: «Дядя Леша, я схожу», «Дядя Леша, я сделаю…»

Лосев шел и злился, и накручивал себя — против этого Соколова и этого Бабкина с галстучком, и Савдунина, и той глазастой девчонки из БТК, и думал, кого встретит из настоящих ребят в рюмочной: вот перед ними-то спокойно можно отвести душу, они поймут. И не хотел признаться сам себе, что злится он из-за той клички, которая теперь прицепилась к нему надолго — варила.

Он жил в общежитии, в одной комнате с Непомнящим. Но если Непомнящему устроиться было легко, Лосеву пришлось понервничать и, хочешь не хочешь, объяснять, почему ему обязательно нужно общежитие.

Два года назад он ушел из дома. В комнате, которую занимала семья, остались жена и сын. Комната небольшая, разменивать ее — дело мертвое, вот он и ушел.

Все это Лосев рассказал Савдунину, потому что бригадир должен был хлопотать насчет общежития.

— А зачем ушел? — вдруг спросил Савдунин.

Какое ему до этого дело? Лосев вовсе не желал пускаться в подробности. Ну, ушел и ушел. Не сошлись характерами. Нет, развода он не взял. Зачем лишние хлопоты, суд…

— Где жил? — так же коротко спросил его Савдунин.

И снова Лосев выругался про себя. Ну ему-то что? У двоюродного братишки жил. Он не сказал, что братишка попросил его убраться. Короче говоря, жить ему сейчас негде. Не на вокзале же ночевать.

— Пьешь много, — сказал Савдунин.

— Не больше других, — усмехнулся Лосев.

— Много, — качнул бритой головой Савдунин. — Я, конечно, пойду, попробую… Но смотри…

Лосев хмыкнул в сторонку: да уж, прямо скажем, великий оратор у него бригадир, пык-мык — два слова в час. С таким не очень-то побеседуешь по душам.

— По совести, — сказал Савдунин, — я пойду, поговорю… Если пить будешь — все. Из общежития попросят. Договорились?

— Святым не стану, — резко ответил Лосев. — Мне жить негде, понимаешь, бригадир? Так что в моих же интересах за это общежитие обеими руками держаться. А чтоб трудящемуся человеку не выпить — такого ты нигде не сыщешь. Ну, конечно, в норме — это обещать могу.

Савдунин куда-то ходил, с кем-то разговаривал, и все устроил. Сам появился в общежитии, поглядел, какая комната, даже выключателем зачем-то пощелкал.

— Что, нравится? — спросил его Непомнящий.

— Ничего, — буркнул Савдунин.

— А мне вот не нравится, — сказал Непомнящий. Он сидел у окна и оглядывал это неуютное холостяцкое жилье. Четыре кровати, четыре тумбочки, стол, два стула. Вон, к графину и то номерок прикручен.

— Государственное имущество, — сказал Лосев. — Понимать надо.

Савдунину здесь тоже не нравилось. Но когда-то он сам жил в общежитии — не в этом, другом, где стояло в ряд пятнадцать коек, а на полу — корыто, куда с потолка лилась вода. И все-таки даже то общежитие первых послевоенных лет было куда лучше предыдущих — фронтовых землянок, разбитых зданий, подвалов, чердаков — всех тех случайных ночлегов, которыми он довольствовался на войне.

Этим ребятам жилось, конечно, легче. В холле — телевизор, есть душ, горячая вода, два раза в неделю танцы по вечерам, Дом культуры рядышком. И все-таки ему не очень нравилось здесь. Может, потому, что в комнате было накурено и окна были голыми, без занавесок, и стенки тоже были голыми да еще выкрашены в какой-то унылый серый цвет.

— Занавески бы, — сказал Савдунин. — Цветы еще…

— Во! — сказал Лосев. — Еще двух кенарей и аквариум с живыми шпротами. У меня корешок есть, как выпьет — ловит рыбешку из аквариума, и — хрясть — только скелетик с хвостиком остается. Ей-богу!

— Я серьезно, — сказал Савдунин. — Красота человеку всегда нужна.

— Красота! — усмехнулся Непомнящий, отворачиваясь. Лосев заторопился. Ему надо по делам. Непомнящий сказал: — В соседнем гастрономе у тебя дела. Вот и вся красота жизни.

Лосев ушел, и Савдунин спросил:

— Пьет?

— Да уж…

— Плохо, — сказал Савдунин.

— Вы всегда очень правильные вещи говорите, — снова усмехнулся Непомнящий. — Как по-писаному.

Савдунин глядел на него и думал: откуда такая злость? Казалось, в Непомнящем все кипит и только ждет момента, чтобы вырваться наружу. «Конечно, они удивились, что я пришел. Но зачем же так злиться? Как это он сказал? «Всегда правильные вещи…»

— Я жизнь прожил. Научился.

— Других не надо учить. Мы тоже кое-чего знаем.

Высокий, черноглазый Непомнящий словно бы источал какую-то странную энергию, и Савдунин безошибочно улавливал ее, еще не в силах определить, что же это за энергия.

— Ты всегда такой? — спросил Савдунин.

— Более или менее. Стараюсь быть постоянным. Говорят, постоянство — очень хорошее качество. Вот вы говорите, что научились кое-чему в жизни. Так как, по-вашему, хорошее оно или плохое?

— Бывает и глупое постоянство, — Савдунин сидел за столом, положив на него руки с короткими сильными пальцами. Непомнящий не понял, почему вдруг, ответив ему, Савдунин поглядел на свои пальцы и сказал: — Плохо.

— Что плохо?

— Что Лосев пьет.

— А-а…

— Сварщику нельзя… Шов идет не тот. Я как из отпуска вернусь, будто снова привыкаю.

Это было правдой. Даже самые опытные сварщики после отпуска какое-то время работают хуже. Рука отвыкает держать дугу.

Непомнящий спросил:

— А вы тоже всегда такой? Ну, в смысле разговора.

— Всегда, — вздохнул Савдунин. Сейчас он не уловил ехидства в этом вопросе. Ему даже показалось — вот начинает раскрываться парень.

— Тогда помолчим, — засмеялся Непомнящий. — Молчание — золото.

Савдунин молчал. Он не хотел говорить, что заходил к своему приятелю, инструктору из отдела кадров, и попросил его показать документы членов бригады. В тощей папке вместе с бумажками с прежнего места работы лежала автобиография Непомнящего: «Родителей нет, воспитывался в детском доме». Была там и характеристика, присланная с Петрозавода: «Работал хорошо, взысканий не имел. С товарищами неуживчив, резок, груб…» Савдунин невольно поставил рядом эти две строчки: «воспитывался в детском доме» и «неуживчив, резок, груб», подумал, что именно в этом кроется связь. Хотя разве все, кто воспитывался в детских домах, обязательно неуживчивы и грубы?

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Картинку одну дам. Повесишь.

— «Три богатыря» или «Мишки в лесу»? — спросил Непомнящий. — А Софи Лорен не имеется?

Савдунина не обидела эта насмешливость. Но ответил он не сразу.

— Зря ты так. Я понимаю — трудно, неуютно… Дело не в картинках, конечно. Как жить — это от самого человека зависит. — Он снова замолчал, будто ему надо было отдохнуть немного от такого количества слов. И вдруг спросил: — Ты знаешь, что самое ценное в человеке?

— Ну, конечно! — усмехнулся Непомнящий. — Честность, трудолюбие, уважение к старшим, любовь к общественной работе. Хватит или еще?

— Еще, — сказал Савдунин. — Доброта.

— Я не против, — через силу рассмеялся Непомнящий. Его раздражал этот разговор. Почему пожилые люди непременно считают себя вправе поучать? Прожили больше? Жили хуже, тяжелее? Это еще не заслуга. Он не очень вдумывался в то, о чем говорил Савдунин, мешала раздраженность. — Я только не понимаю, к чему вы все это…

— Светлей жить, — уже подойдя к двери, ответил Савдунин.

Непомнящий снова отвернулся к окну и смотрел, как медленно Савдунин переходит улицу, встает в очередь на автобус. Интересно, как он втискивается в автобус? Наверное, всякий раз кто-нибудь непременно да скажет: «Вам, гражданин, персональный автобус положен».

3.

Каждое утро, минут за двадцать или за полчаса до смены, в «киоске» собирались мастера, и Шурочка брала «полотенце» — так назывался длиннющий лист бумаги с суточным заданием. Мастера долго не засиживались, получали свои задания и уходили: споры были редкими, и то лишь тогда, когда шли конструкции с повышенными требованиями, а по технологии на сварку получалось мало времени. Тогда вызывали нормировщицу, и спор обычно заканчивался миром.

Начальник участка Роберт Иванович Клюев знал, что в таких случаях надо идти навстречу мастерам. Любая спешка неизбежно приведет к браку, пусть уж лучше рабочий делает все спокойно. Такие споры были уже привычными и даже не похожими на спор: ну, попросил мастер еще несколько часов, иной раз даже половину тех, что записаны в технологии, — разве это спор? Поэтому, когда по узенькой железной лесенке «киоска» поднялся Савдунин и боком протиснулся в дверь, Клюев насторожился.

Когда-то, лет двадцать назад, Роберт Иванович Клюев, демобилизованный сержант, появился здесь, на «Коммунисте», и тут же потребовал, чтоб его отдали на обучение самому опытному мастеру. Неважно, какому. Токарю — пусть токарю, кузнецу — пусть кузнецу. Кому угодно, лишь бы самому опытному. Кадровик, разговаривавший с ним, удивленно спросил: «А тебе зачем самый-самый?» Клюев ответил: «Жить тороплюсь. Время, как известно, идет в одну сторону». Но сначала он три месяца занимался здесь же, в заводской школе, и только потом его направили к Савдунину. В ту пору заводу позарез нужны были сварщики.

Вот почему Клюев в какой-то степени считал Савдунина своим учителем, и когда его, старшего мастера, перевели в новый цех начальником участка, он потребовал, чтобы перевели и Савдунина. Сделано это было потихоньку. Клюев отлично знал, что по своей воле Савдунин не пойдет.

И если сейчас Савдунин появился в «киоске», стало быть, что-то произошло, а Клюев терпеть не мог, когда что-то происходило. Он гордился тем, что с самого начала, с самого первого дня работы нового цеха у него на участке все было налажено как часы. Мелкие неполадки и неприятности не в счет, разумеется, где их нет!

— А, дядя Леша! Заходи, садись.

— Некогда, — сказал Савдунин. — Пойдем-ка…

— Куда?

— Ко мне.

— Если на чай с пирожными, так, может, и меня пригласите? — засмеялась Шурочка, поправляя свою прическу-розу. Она всегда поправляла ее, когда разговаривала с мужчинами.

Клюев вспомнил: сегодня утром на летучке было решено отдать сварку шести несложных деталей бригаде Савдунина. Норма — четыре часа на каждую. Очевидно, детали только что поступили из механического цеха, поэтому Савдунин и появился здесь.

— Что, зазоры большие?

— Вот, — кивнул Савдунин и вытянул палец, показывая, какие зазоры. — Нельзя варить.

— Надо, дядя Леша.

— Нельзя, — повторил Савдунин, стягивая куцый беретик и опускаясь на стул, будто одним этим желая сказать: «Вот сяду здесь и буду сидеть, пока сам не поймешь, что нельзя».

Клюев и сам понимал, что нельзя и что бригадир вправе отказаться от работы. Сколько раз бывало так, что скрепя сердце он, Клюев, сам брался заливать такие зазоры или заставлял других, великолепно зная, что чем больше зальешь металла, тем больше опасность деформации. Сталь — штука капризная.

С другой стороны, задержи эти детали — начнут шуметь сборщики: вот, не подали вовремя, и начальник цеха потянет «на молитву» — лишняя нервотрепка.

— Без ножа ты меня режешь, дядя Леша.

Савдунин сидел прочно, натянув беретик на колено. Сидел и молчал, уставившись на какой-то диковинный цветок возле Шурочки. И Клюев тоже замолчал, думая, что же сделать — срочно, вот сейчас, — чтобы выдать эти проклятые шесть штук через четыре часа и не попасть к начальнику цеха на язык.

— Значит, ты — наотрез?

— Да.

— Бригаду оставляешь без заработка.

— Не в деньгах дело.

— А ты с ними говорил? — Савдунин кивнул. — Ну, и как они? — Савдунин хотел пожать плечами, но получилось неуверенное, непонятное движение. — Как они-то? Согласны с тобой?

— Не все.

— Значит, голоса разделились? — усмехнулся Клюев. — Так работа не пойдет, дядя Леша. Если каждое задание будем сначала обсуждать да на голосование ставить — закрывай всю советскую промышленность.

— Я хочу, — тихо сказал Савдунин, — чтоб они поняли: работа бывает разная. Есть честная, есть нечестная. А какая работа, такой и человек.

Сказал — и ладонью провел по круглой голове, снимая выступившую испарину.

— Ах, вот оно что! — протянул Клюев. — Стало быть, ты это из воспитательных целей?

Савдунин подумал, как изменился Клюев. Ведь и его тоже он не учил худому. Худому Клюев учился у других. Попал в компанию, начал играть в картишки — и через два дня то получку спустит, то аванс. Теперь, сидя в «киоске», Савдунин вспоминал, как узнал обо всем этом и начал держать Клюева при себе. В отпуск поехал — и его взял, рыбу ловить на Мсте. Когда же у молодого в ту пору Савдунина появилась девушка, он говорил Клюеву: «Пойдешь со мной», и тот плелся с ним на свидания с Любой. Так и встречались втроем на углу Садовой и улицы Дзержинского. Отвадил все-таки от дурной компании.

Сейчас перед ним был другой Клюев, с сединой на висках, с недобро сжатым ртом и еле сдерживающийся, чтоб не сорваться на крик. Конечно, он может приказать. Может даже потянуть к начальнику цеха. Все может, Савдунин знал это, и знал, что Клюев не накричит, не прикажет и никуда не потянет. Подумает — и передаст эту работу в другую бригаду.

— Ладно, — шумно вздохнул Клюев. — Передадим в другую бригаду.

В тот день Володька Соколов затащил Непомнящего и Козлова к себе домой. Козлов долго и даже как-то испуганно отнекивался: Непомнящий же согласился сразу. Ему был нужен учебник Фоминых и Яковлева «Электросварка», а Соколов сказал, что у него два.

— Принеси завтра.

— Зачем делать завтра то, что можно сделать сегодня, — философски изрек Соколов. — Поедем. Я здесь недалеко живу. Мать вчера пирог сообразила — симфония! Добьем пирог.

Было темно и морозно: в январе темнеет рано. Они втиснулись в автобус и стояли на задней площадке, прижатые друг к другу. Козлов заметно нервничал, спросил, есть ли у Соколова телефон, и торопливо объяснил, что ему надо позвонить по одному делу.

— Ясно, — сказал Соколов. — Все понятно. Она ждет, ждет…

Козлов улыбнулся — улыбка получилась какая-то жалкая. Соколов подумал: «Кажется, сболтнул что-то не так». Надо было срочно переводить разговор на другое.

— Дядя Леша сегодня спрашивает меня, как ребята? А что, говорю, ребята? Главное — принципиальность. Точно? Я ходил, смотрел, как пятьдесят первая наши цилиндры варит. Шов — во, металла накачали тонну. Электрод подкладывают. Все равно вернут из БТК. Я говорю им — у вас же непровары кругом, ну, а они меня по известному адресу…

Непомнящий усмехнулся.

— Принципиальность! — сказал он. — Она, брат, знаешь, когда хороша? Когда у тебя должность повыше. Верно, Козлик?

— Я не знаю, — торопливо ответил Козлов. Казалось, он растерялся от того, что Непомнящий обратился к нему с этим вопросом.

— Ну, ты даешь! — сказал Соколов. — Ты еще дядю Лешу не знаешь. Он тихий-тихий, а скажет — как отрубит. Скала! Нам вылезать.

Они вывалились из автобуса, и Соколов кивнул на огромный девятиэтажных дом, похожий в темноте на корабль. Вдруг Козлов, порывшись в карманах, спросил:

— У тебя есть две копейки?

— Позвонишь от меня.

— Нет, я лучше из автомата.

Две копейки нашлись, и Козлов зашел в телефонную будку, плотно прикрыв за собой дверь. Соколов и Непомнящий стояли рядом. Боковое стекло будки было выбито, Козлов этого не заметил — он стоял, повернувшись к ребятам спиной, и прикрывал трубку ладонью. А они слышали все.

— Мама? — спросил Козлов. — Я задержусь. Нет, к одному из наших. Ну, из бригады… Нет, нет… Ну час, не больше. Да, сразу…

Из будки он вышел повеселевший и не заметил, что ребята поглядели на него странно: Соколов с легкой улыбкой, а Непомнящий с откровенной злостью.

Если Соколов подумал: «Вот сосунок, мальчишка», то Непомнящего просто взвесил этот звонок. Взрослый парень, а отчитывается перед матерью, как школьник-второклашка, оставленный учителем после уроков. И весь остаток дороги до девятиэтажного дома-корабля и потом, в лифте, Непомнящий молчал, а когда они вышли на площадку, сказал Соколову:

— Ты вынеси мне учебник.

— А пирог? — удивился Соколов.

— Спасибо. Я за книжкой ехал.

Соколов поглядел на него внимательно и, видимо, что-то сообразил. Во всяком случае, не стал уговаривать, Непомнящий знал, что еще минута — и он не сдержится, злые слова так и вертелись на языке. Он закурил, бросил спичку в лестничный пролет и прислонился к горячей батарее. Еще через несколько минут Соколов вынес ему учебник и все-таки спросил:

— Может быть, зайдешь на полчаса?

— Нет.

Непомнящий нажал кнопку лифта, дверцы раскрылись и замкнулись за ним. Соколов вернулся домой, в квартиру.

— Я сейчас! — крикнул он из коридора. — Только чайник поставлю.

Матвей сидел в комнате, и первое, что заметил Володька, это его напряженную позу, как будто робкий человек пришел на прием к большому начальнику и робеет до невероятности. Потом Володька увидел, что Козлов — в одних носках. Значит, снял ботинки в прихожей, чтоб не наследить. Пришлось отдать ему свои тапочки и надеть отцовские.

— Мои старики придут поздно, — говорил Соколов, открывая форточку и включая телевизор. — Так что ждать их не будем. Сейчас соображу чайку… А у бати есть заветная бутылка — можно по рюмочке.

— Нет, нет, — снова испуганно сказал Козлов. — Я не буду.

Володьку удивило это постоянное состояние напряженности и испуга. И еще этот звонок матери.

— Ладно, не будешь так не будешь. Что там по телевизору? Передача для работников сельского хозяйства — это не для нас, пока можно выключить. Партию в шахматы?

— Я плохо играю, — сказал Козлов. Он уже немного освоился и оглядывал комнату, увидел большую фотографию Володьки Соколова на стене, встал и подошел ближе. Володька был снят возле развернутого знамени — лицо торжественное и немного растерянное. — Это ты?

— Я. Перед самой демобилизацией. А ты что, на завод тоже после армии пришел?

— Нет.

— Но срочную-то отслужил?

— Нет.

Козлов отвечал, глядя в сторону. Володька не понимал:

— Как так? Тебе же лет двадцать с лишним, наверное?

— Я сидел, — нехотя объяснил Козлов.

Володька присвистнул. Наверное, этого не надо было делать. И уж, во всяком случае, не надо было тут же интересоваться — за что? Но у Соколова всегда было так: он сначала говорил, потому думал. Еще там, в армии, в погранвойсках ребята подшучивали над ним: «У тебя голова замедленного действия».

Он спросил: «За что?» — и, спохватившись, махнул рукой.

— Впрочем, какое это имеет значение. Пойдем пить чай.

Теперь он трещал без умолку, чтобы хоть как-то сгладить свою бестактность. Рассказывал о службе, об островке, или, по-военному, точке, на которой он пробыл полтора года. И про штормы рассказал, это только так считается, что Балтика вроде бы не очень серьезное море. А налетит штормяга — голову не поднять.

— А мне вот морозы достались, — сказал Козлов, осторожно беря чашку с чаем. — Как завернет под пятьдесят… Шоферы паяльной лампой скаты отогревали, иначе резина крошилась. Ну, да это я так… Ты лучше еще чего-нибудь расскажи.

Володьку не покидало чувство какой-то, пусть небольшой, но все-таки вины перед Козловым за дурацкий вопрос, и он опять трещал, принес свои армейские фотографии и вырезки из газет, где писали о нем, — и вдруг снова понял, что перестарался. Козлов разглядывал фотографии тоскливыми глазами. Володька положил руку на его плечо, и тот, вздрогнув, поднял глаза.

— Брось, — тихо сказал Володька. — Не думай сейчас ни о чем. Жизнь, брат, такая штука, что позади остается не только хорошее, но и плохое. Тут главное, чтобы впереди не было ничего плохого, я так думаю.

Козлов кивнул. Но глаза у него все равно были тоскливыми.

Ему очень не хотелось уходить отсюда, но он обещал матери быть дома через час и знал, что она нервничает. Ему хотелось познакомиться с отцом Володьки — оказалось, тот тоже работает на «Коммунисте», но ждать он уже не мог. Володька тоже начал одеваться.

— Я тебя провожу, — сказал он. — И вообще, давай, заглядывай.

После теплой, уютной квартиры и горячего чая мороз показался обжигающим.

— Градусов двадцать, — сказал Соколов. — Не представляю, как это бывает под пятьдесят.

Он хитрил. Все-таки ему было страшно интересно узнать, что же случилось с Козловым, — обыкновенное любопытство человека, не представляющего, как это можно преступить закон и оказаться по ту сторону обыкновенной жизни и обыкновенных радостей. Спросить об этом прямо он не мог и понимал, что Козлову неприятны даже самые воспоминания о том, и что он, конечно, не расскажет ничего.

— Когда под пятьдесят, — сказал Козлов, — кругом сплошной туман. Я однажды бульдозер чинил, надо было треснувший лемех заварить. Спрашиваю водителя — на камень наскочил, что ли? Оказалось — на пенек. И пенек-то, говорит, был — ногтем сковырнуть можно, а вот что мороз делает. Стальной лемех пополам…

— Да-а, — протянул Володька. — А люди как же?

— Работали, — коротко ответил Козлов. — Зато весной красота какая! Марьин корень зацветает. Вроде пиона. И еще розовые ландыши. Здесь таких не увидишь.

И снова Володька понял, что единственное хорошее, бывшее с этим человеком там, это розовые ландыши и цветение марьиного корня, а обо всем другом он не хочет думать.

— Ну, будь.

— До завтра.

Козлов уехал, и Володька Соколов даже не мог представить, что значил для Козлова сегодняшний вечер — этот час, проведенный в его доме, хотя ровным счетом ничего не произошло. Ну, поглядели фотографии, попили чайку с вчерашним пирогом, поговорили самую малость — всего и дела-то.

Козлов не мог похвастать ни такими фотографиями, ни такими вырезками из газет. Где-то, в каких-то архивах хранились его другие фотографии — в фас и профиль, в папке с надписью «Дело № 181/16. Начато 18 октября 1968 года, окончено 23 октября 1968 года». Впрочем, была и газетная вырезка, ее хранила мать. Тогда же, в октябре шестьдесят восьмого, в «Вечерке» появилась заметка «Грабители наказаны». Козлов помнил ее наизусть.

«18 октября продавщица кафе-мороженое на станции К., придя утром на работу, обнаружила, что замок с двери сорван. Прибывшие на место происшествия сотрудники милиции установили, что преступники похитили несколько бутылок шампанского. Служебная собака не смогла взять след, так как под утро прошел сильный дождь.

Но уже к вечеру удалось напасть на след преступников. Ими оказались нигде не работавший ранее судимый К. Н. Григорьев и его собутыльники — художник-реставратор Н. П. Могилевскии и продавец овощного магазина Л. И. Шахно. Немного позже был задержан и четвертый участник ограбления — студент одного из ленинградских техникумов М. Н. Козлов.

Народный суд Невского района, рассмотрев дело об ограблении, признал всех участников виновными. Любители выпить приговорены к различным срокам заключения».

…Он помнил эту заметку наизусть, но плохо помнил тот злосчастный день. Вернее, вечер. Днем он был в техникуме, сдавал курсовую работу — последнюю свою работу на тему «Металлургия ручной электродуговой сварки». Потом пошел проводить Иру. Как всегда, минутку постояли на лестнице, и, как всегда, поцеловав его в подбородок, Ира побежала наверх. Она была маленькая, и ей надо было подниматься на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Уже возле самого дома повстречался Григорьев, бывший сосед по квартире: «А, Матвейка, сколько лет!.. Идем со мной. Никаких разговоров! Сегодня наш день. Ребята собираются — золото, и пленочки есть с битлами. Посидим, послушаем, то да се…»

Почему он согласился пойти? Просто было хорошее настроение. Наверное, поэтому. Курсовая сдана, Ира его любит, дома никого нет — скучно. И не очень отнекивался, когда хозяин дома поднес ему стакан водки и огурчик. «Ну, будь мужчиной», — сказал Григорьев, и Козлов весело тряхнул головой. Через несколько минут он уже перестал что-либо соображать. Так, какие-то отрывки воспоминаний.

…Ночь, и они на перроне. Кто-то рядом бренчит на гитаре. Потом никого, он один, мимо проходят пустые электрички.

…Какой-то парень с девушкой. «У тебя есть закурить?» Парень дал закурить. Козлов не курил, и от дыма ему стало нехорошо.

…Опять электричка. Он заснул, и его растолкали уже тогда, когда поезд подходил к Ленинграду. Обрывок разговора: «У тебя дома кто?» — «Никого. Соседи». «Там пить нельзя», — сказал Григорьев. «Ладно, довезем и оставим», — сказал Шахно.

Утром он еле поднялся. Голова разламывалась, ноги дрожали, во всем теле была странная, никогда прежде не испытанная слабость. В техникум, на занятия, он уже опоздал. Матвей пошел в ванную — благо в этот час квартира пустовала: кто на работе, кто в школе, — и долго мылся холодной водой: вроде бы стало легче.

Вчерашнее вспоминалось с трудом. Смутные образы сменялись один другим, быть может, даже не в последовательности, не в очередности, пока не всплыли эти слова: «Ладно, довезем и оставим…» Он подумал, что это было сказано про него, — и тут же увидел чужой рюкзак, засунутый под письменный стол.

Он потащил рюкзак — звякнули бутылки. Тогда Козлов лихорадочно рванул белый шнур — и сразу открылись серебряные головки. Откуда? И столько сразу?

Он помнил, где живет Григорьев. Сегодня же надо отнести. Мать должна вернуться завтра, что она скажет, увидев эти бутылки? Мать работала поварихой на «Поляной стреле», весь рейс — три дня…

Но пойти он не мог. Все-таки голова болела отчаянно, и еще — эта слабость. «Отнесу вечером». Он снова лег и уснул, а проснулся от того, что в комнате горел свет, в дверях стояли соседи, а прямо перед ним — двое: милиционер и какой-то мужчина в штатском.

— Вставайте, Козлов, одевайтесь.

— Что?

— Одевайтесь. Где у вас документы?

— Господи, — всхлипнула в дверях соседка, Марья Гавриловна, добрейшая душа. — Какой парень-то был… Не виноват он, это я точно знаю.

Но суд решил — виноват.

До него с трудом, словно издалека, доходили слова: «Сокрытие… Сговор… Сумма… Взлом неквалифицированный…» — и все это вместе рождало чувство дикого ужаса, когда хотелось одного — вскочить и закричать.

Ему казалось, что все это происходит не с ним, а с кем-то другим, совсем не похожим на него человеком, которого по нелепой, глупой, обидной ошибке называют «подсудимый Козлов». Он вставал, когда судья называл эту фамилию, и не мог сказать ни слова. Мать сидела неподалеку, и он глядел только на нее, ожидал, что вот сейчас она встанет и скажет, что надо, вместо него, но мать только подносила руки ко рту и кусала платочек…

Приговор был — три года исправительно-трудовых работ. Самый мягкий. Все остальные получили куда больше. Из зала суда Козлова выводили под руки: сам он идти не мог.

Ему повезло хотя бы в том, что его оставили здесь, в Ленинграде, в следственном изоляторе, и он впервые услышал слово «обслуга». На три года он становился «обслугой». Ему не надо сидеть в камере — и он охотно мыл в коридорах полы, носил тяжелые кастрюли с пищей. Ему были разрешены свидания с матерью. Он мог брать книги в библиотеке.

Однажды их, человек двести, собрали в зрительном зале. Мужчины сидели внизу, женщины на балконе. А на сцену вышло несколько человек, и заместитель начальника изолятора сказал, что сейчас выступят писатели.

Первым подошел к трибуне полный, грузный, с густыми усами — Козлов не расслышал его фамилию, потому что едва писатель встал, ему сразу же начали хлопать, — и вот, неуклюже покрутившись за трибуной, писатель негромко сказал:

— Товарищи…

Это было так неожиданно, что в зале стало тихо-тихо, будто он враз опустел. Писатель едва заметно поморщился и сказал уже громче:

— Граждане…

И опять в памяти Козлова был провал. Он не помнил, о чем говорил писатель, а думал о том, что вот его по ошибке назвали товарищем, а он три года не будет иметь права на такое обыкновенное слово, и, пожалуй, это было самым страшным в его жизни после суда. Он только смотрел на этих людей, сидевших за столом на сцене, и думал, что через час или два они выйдут на улицу, на Неву, под декабрьский снежок, увидят машины, войдут в трамвай («А я только через три года увижу трамвай!»); потом эти счастливые люди даже не понимающие, как они счастливы, приедут домой, сядут к телевизору или будут пить чай, домашний чай. Они могут идти и делать, что им угодно. Они свободны. Они могут говорить друг другу «товарищ», и никто не удивится такому обращению…

Нева, снежок, трамвай, дом — все это было за тридевять земель от него, отделенное толстыми стенами, из-за которых он не имел права выйти. Все это принадлежало не ему, и он знал, что тут нет никакой несправедливости…

Не было ее и в том письме, которое ему передали неделю спустя.

«Матвей!

Для меня было тяжелым ударом то, что ты сделал. Зачем? Почему? Надеюсь, ты понимаешь, что я не смогу, да и не хочу тебя ждать. Мне казалось, что ты настоящий человек, с которым можно пройти по жизни хорошо и весело — и ошиблась. Не пиши и не ищи меня. Извини за эту резкость, но иначе не могу. Ира».

Он осунулся, почернел, спал урывками и все время думал, что Ира права. Ни разу он не почувствовал обиду от того, что она поступила так.

Тогда он подал рапорт. Писал, что он хорошо знает сварочное дело (три курса техникума!), проходил практику, может сдать на третий разряд. Просил направить его куда угодно, где нужны сварщики. Очень удивился, когда его просьбу удовлетворили. Все остальное называлось очень коротко: три года…

Когда он вернулся, то не узнал мать. В сорок пять лет она выглядела шестидесятилетней, и он понимал, что это — из-за него. Мать ушла с прежней работы, поступила в столовую неподалеку от дома, лишь бы каждый день быть с сыном. В тот первый счастливый вечер он вдруг сказал:

— Пойдем погуляем?

— Куда?

— Просто так.

Козлов держал мать под руку. Они шли медленно, не обращая внимания на холодный, моросящий октябрьский дождь, не обходя лужи.

— Мне твой воспитатель писал, что ты хорошо работал.

— Хорошо.

— Ты больше никогда…

— Нет, мама.

Потом он не мог вспомнить, по каким улицам они шли, сворачивая с одной на другую. Все, все вернулось. Город, трамваи, машины, витрины, прохожие, мальчишки, гоняющие в футбол по лужам, — все обретало новую суть и называлось особенным для него словом — свобода.

Он подставлял лицо дождю, и это тоже была свобода. Вдруг он отпустил мать и остановил пожилого мужчину:

— Скажите, товарищ, как проехать к Московскому вокзалу?

— Матвей, ты что? — спросила мать. Прохожий махнул рукой:

— Дойдешь до метро «Елизаровская», и вторая остановка — вокзал.

— Спасибо, товарищ.

Они пошли дальше, и мать снова спросила — неужели он забыл, где Московский вокзал? Козлов не ответил, он шел и улыбался и поднимал мокрое лицо, счастливо жмурясь, когда дождинки попадали в глаза…

Ночью он долго не мог уснуть. Мать тоже не спала. Время от времени она поднималась на локте и прислушивалась к его дыханию.

— Ты спишь?

— Нет.

— Я тоже… Все думаю, как ты дальше будешь жить.

— Нормально буду, мама.

Они опять долго молчали, и снова мать приподнималась на локте.

— Что ты называешь — нормально?

— Работать буду. Все деньги — тебе, конечно.

— Женишься…

— Нет.

— У меня Ира была полгода назад. Ты слышишь.

— Слышу.

— У нее двойня. Она в Караганде живет.

Снова молчание.

— Учиться пойдешь?

— Нет, не пойду.

— Почему?

— Потом поговорим, мама…

— Ну, хорошо, хорошо. Спи, родной.

Он долго лежал, вглядываясь в потолок, по которому время от времени проплывали желтые квадраты света — это по улице проходили редкие машины. Так было всю жизнь, сколько он помнил себя: ночь, потолок, и желтые квадраты на нем. В детстве ему казалось, что эти квадраты, пробежав по потолку, прячутся за шкафом, и если завтра проснуться, сунуть руку за шкаф, там будет полным-полно этих квадратов…

— Нормально жить, мама, — вдруг сказал Козлов, — это значит не высовываться. Тихо жить. Отработал свое — и домой. Во всяком случае, это я уже твердо усвоил.

— И правильно, — всхлипнула мать. — Мы же люди маленькие. Мотя. Ты правильно решил — тихо жить.

…И вот впервые Матвей Козлов попал в чужой дом, к парню, который был моложе его, и вдруг оказалось, что тот успел в жизни куда больше. Что-то шевельнулось в душе Козлова — может быть, даже зависть, желание хотя бы сравняться с Володькой, — но тут же он заставил себя не думать об этом. Надо жить нормально; это значит — тихо, и не высовываться.

Проводив Козлова, Володька вернулся домой со странным чувством — будто он что-то перестал понимать в жизни. Он не мог сообразить, откуда это чувство, и лишь потом, после, догадался. Просто он впервые столкнулся с такой судьбой. В том привычном и прочном мире, в котором он вырос и жил сейчас, все было ясно. В нем правили законы доброты. Никто не мог причинить другому боль, никто не мог словчить, солгать, тем более — украсть. И вдруг — человек оттуда, человек, прошедший сквозь такое, что Володьке было и непонятно, и чуждо. Он еще не знал, за что судили Козлова, но сам по себе этот факт огорошил его.

На столе лежали фотографии и вырезки из газет, которые он показывал Козлову: «В новогоднюю ночь» — это когда он со старшим лейтенантом Ивлевым отмотал двадцать с лишним километров на лыжах, чтобы проверить, как несут службу ребята; «Мужество» — это о спасении финских рыбаков… Воспоминания были острыми. Володька очень дорожил ими. Возможно, потому, что в его еще короткой жизни было совсем мало таких воспоминаний.

Теперь он потянулся к ящику стола и достал пачку писем. Ему надо, необходимо было хотя бы просмотреть их, чтобы еще раз убедиться в прочности своего мира и как бы соизмерить его с тем, из которого пришел Козлов.

Ребята, с которыми он служил, писали часто. Особенно Сашка Головня. Письма были из Набережных Челнов — Головня уехал туда сразу же после службы. И в каждом непременная строчка: «Приезжай хотя бы посмотреть, как у нас». Он ничего не писал о Зойке. Она писала сама. Видимо, оберегая его, ни словом ни упоминала о Сашке. Но Володька-то знал, что они встречаются. Конечно, встречаются — иначе зачем было Сашке, как головой в омут, кинуться сразу в эти Набережные Челны, на строительство КамАЗа? Зойка писала о работе, о красавице Каме и тоже приглашала приехать, посмотреть…

Сырцов — тот был немногословен. Опять работает на лесоповале. Сестренка растет. Недавно к лесорубам выкатился медведь-шатун, еле отбились. К счастью, никто не пострадал…

Леня Басов писал мелким, как бисер, почерком.

«Опять вожусь со своей группой. Может, тебе не интересно про удои, но молочко, небось, пить любишь… Вообще-то трудно. В нашем ветеринарном техникуме порядки крепкие, там не смотрят, что ты еще и работаешь, требуют знаний».

Тут же несколько писем от Эриха. Вот тебе и молчун!

Да, все у ребят прямо, все правильно. Володька перебирал эти письма, и постепенно странное чувство непонимания начало проходить. В конце концов, Матвей теперь вернулся в настоящий мир, подумал он, и все плохое у него, действительно, позади. Разве от того, что было в его жизни, он перестал быть человеком? А может быть, как раз наоборот — может быть, в Козлове как раз и начинается ныне настоящий человек. Вот и относись к этому соответственно.

4.

Самые сложные сварные работы начальник участка обычно поручал двоим — Бабкину и Панчихину. В цехе их звали корифеями. Еще бы! У обоих — шестые разряды, выше некуда, и если приходилось варить «вертикалку», делать потолочную сварку, первыми назывались Бабкин или Панчихин. Никто лучше их не умел варить «на плотность»; у того и другого были удостоверения котлонадзора, разрешающие сварку котлов. И еще удостоверения госгортехнадзора, по которым оба имели право работать над грузоподъемными сооружениями. Одним словом, корифеи.

Они работали сами по себе: никто не помнил, чтобы на их деталях появлялась «меловка» БТК — «переварить» или «зачистить»; оба одновременно получили по «Знаку Почета» за восьмую пятилетку. Но на этом вся их схожесть и кончалась.

Бабкин был холост, вздыхал по Шурочке, а до этого по нормировщице Гусевой, а до этого по методистке Дома культуры, и все всегда знали об его очередном увлечении. Кто-то из местных острословов придумал ему кличку — Бабкин-Девкин, и был случай, о котором несколько лет на заводе вспоминали с восторгом. Когда в восемнадцатом цехе, где прежде работал Бабкин, появился новый начальник цеха, было решено провести рабочее собрание. Выступил на нем и новый начальник. «У нас есть замечательные кадры, — говорил он, — такие, как кузнец Алешин, мастер Невский, сварщики Савдунин и Бабкин-Девкин…» Цех стонал, ревел, люди валились друг на друга, изнемогали от хохота, вытирали слезы — и только одни начальник цеха не понимал, в чем дело… А дело было в том, что председатель цехкома, с которым новый беседовал накануне, по привычке назвал Бабкина вместе с этой приставкой.

Бабкину было под сорок. Когда-то он мечтал стать музыкантом — и не стал, но любовь к музыке сохранилась, и каждый вечер он шел в заводской Дом культуры, к своей виолончели. Он был лауреатом всяческих конкурсов самодеятельности, о нем писали газеты, и не то в «Огоньке», не то еще в каком-то журнале были опубликованы два снимка: Бабкин в робе, со щитком, а рядом — он же, в черном костюме и с галстуком-бабочкой водит смычком по струнам.

Иное дело — Панчихин. Семья, двое детей, а сам — ухарь, чуть ли не со всем заводом на «ты», о таких обычно говорят — свой в доску. С людьми он сходился легко, даже, пожалуй, бездумно. «Эй, друг, есть закурить?» — и еще на одного друга больше. Савдунин относился к нему настороженно. Ему не нравилась манера Панчихина блистать своей улыбкой, хлопать людей по плечу, почти сразу переходить на «ты», балагурить. Такая открытость Савдунину казалась развязностью, и он, человек совсем иного склада характера, сторонился Панчихина. Теперь же у него появились для этого другие основания.

Очень быстро Панчихин подружился с Лосевым. В каждый обеденный перерыв они присаживались на пару к небольшому столику под лестницей и резались в «козла». Как-то, проходя мимо, Савдунин услышал заливистый смех Панчихина и слова, обращенные, надо полагать, к проигравшей паре:

— Сегодня же и поставите нам. И не садитесь больше — у нас с Жоркой будете только рыбу считать!

— Лосев! — позвал Савдунин. Тот нехотя поднялся из-за стола и подошел к бригадиру. Савдунин кивнул: «Идем», — и пошел впереди, вразвалку, мучительно соображая, что же ему сказать.

— Перерыв еще не кончился, бригадир, — недовольно проворчал Лосев.

Но Савдунин не ответил, не обернулся, будто вовсе не расслышал. Полдела он сделал — отвел Лосева от стола, от Панчихина. Да разве отвел? Все равно после смены они выйдут с завода вместе…

После перерыва бригада должна была сваривать листы. Работа предстояла нехитрая, листы уже подали на участок, и Савдунин, показав на них Лосеву, сказал:

— Вот. Как будешь делать?

— Ты что же, экзамен мне устраиваешь?

Ничего другого Савдунин придумать не мог. Конечно, глупо. И возиться с тридцатилетним мужиком тоже глупо.

Лосев зло пихнул ногой в один лист и, кажется, понял, в чем дело.

— Работа ерундовая. А ты за мной нянькой-то не ходи, бригадир. Мне с тобой восемь часов по закону отмерено, остальное время — мое личное.

И, повернувшись, пошел обратно, к Панчихину.

Все-таки Савдунин подошел к нему снова, уже после перерыва, и сразу постучал Лосева по спине, останавливая его: в цехе было шумно, иначе Лосев не услышал бы.

— Ну, чего? — крикнул Лосев. — Опять что не так?

— Не так, — сказал Савдунин. У него было страдальческое лицо. Он смотрел на сварочную плиту, как смотрят на стол с покойником. Даже головой покачал.

Лосев варил от края к краю. Шов был ровный, не придерешься, и из металлического «стаканчика», приделанного тут же, возле плиты, торчали электроды, записанные в технологии.

— Покорежит, — сказал Савдунин. — Ты же знаешь…

— В технологии не сказано, как варить.

— А ты сам…

Савдунин постучал пальцем по своей бритой голове. Конечно, листы придется править, опять качество будет ниже, и опять на экране всей бригаде будет поставлен «синяк».

— Брось ты, бригадир! — крикнул Лосев. — Что тебе, больше других нужно, что ли?

— Нужно, — кивнул Савдунин. — Давай.

Он не уходил. Лосев не принимался за работу. Потом вдруг вырубил ток, бросил на бетонный пол рукавицы, сорвал с головы щиток. Если так, то к чертовой матери. Работа везде найдется. И не заметил, как рядом оказался Соколов, а в цехе стало тихо — просто остановился кран, на зачистке перестал стучать перфоратор, — и уже можно не кричать, разговаривать нормально. Но Лосев продолжал кричать.

— Ну, разошелся! — сказал Соколов.

— А, и ты здесь? — зло поглядел на него Лосев. — Как в цирке: дрессировщик (он кивнул на Савдунина), дикий зверь (он ткнул пальцем в себя) и верный дог на подмогу (это относилось к Соколову). У Филатова видел, Чуть зверь не туда — дог его за ляжки, за ляжки…

Соколов еще ничего не понимал. Савдунин глядел мимо Лосева, и Володька, проследив за его взглядом, увидел и плиту, и листы на ней, и сразу все стало ясно. Ну, положим, работу примут. А потом что?

Странно: у людей существует правило — если где-то что-то случилось, беги и смотри. Почти мгновенно побросали работу в соседних бригадах, и возле плиты стояло уже человек двадцать.

— А, опять варила!

— Чего он там?

— Да ничего особенного.

— Он еще не волшебник, он только учится.

— Дядя Леша дело знает. Давай, жми, дядя Леша!

Так же быстро все отошли, осталась лишь савдунинская бригада.

Усмехался Непомнящий, равнодушно стоял и смотрел Козлов; поблескивали очки Шилова.

— Ну, все? — спросил Лосев. — Цирк окончен?

— Вот что, — тихо сказал Шилов. — Или ты, как все, или действительно выгоним из бригады.

— Ты выгонишь? — деланно изумился Лосев. — Ах ты, очкарик!

Шилов спокойно поглядел на Соколова.

— А что? — спросил Володька, ни к кому не обращаясь. — Вполне можем.

— Ну, ты-то из комсомольских вождей, тебе положено гонять.

Шилов перевел взгляд на Непомнящего. Тот ответил своей обычной усмешечкой, но промолчал.

— Почему молчишь? — спросил Шилов.

— А чего зря говорить, слова тратить?

— Ты? — теперь Шилов глядел на Козлова. Переминаясь с ноги на ногу, Козлов мучительно покраснел и вдруг пробормотал что-то вроде «я не знаю…»

Это было странное, никем не собранное и все-таки собрание, и самым странным для всех оказалось то, что его как бы провел Шилов, человек, в котором до сих пор еще никто не мог разобраться, в том числе сам бригадир.

5.

На семью Шиловых беда обрушилась нежданно-негаданно, тем страшнее она оказалась. Еще с утра отец сходил в магазин, принес муку, сахар, творог и с порога потребовал от жены ставить тесто, печь ватрушку. Разделся, прошел в спальню, сказал, чтоб ему не мешали — он поспит часок-другой, пока готовится ватрушка, и вскоре в квартире раздался его мерный, спокойный храп. Так бывало всегда по выходным дням: отец отсыпался, ребят разгоняли кого куда, и лишь старшие — Дмитрий и Анеля — имели право оставаться дома и заниматься. Дмитрий учился на третьем курсе электротехнического института, Анеля — в десятом классе.

Потом храп прекратился, и никто не обратил на это внимания. Мать зашла за чем-то в комнату, где был отец, и тогда раздался ее страшный, дикий крик…

Все, что было потом, Дмитрий вспоминал как бы по частям, отрывками. Отца похоронили, и дома стало непривычно пусто, хотя ушел один из восьми. Мать ходила по комнатам и вешала по стенам его фотографии. Дмитрий знал каждую фотографию, но сейчас видел их словно бы сызнова, и в каждой ему открывалось что-то такое, что до сих пор было незаметным.

Вот отец в форме — капитан, невелик чин, и на гимнастерке всего одна Красная Звезда. Это уже после войны. Его часть стояла в Литве. Отец любил вспоминать тот год и ту историю, с которой, как он говорил, «начались мои шилята». И обязательно, непременно добавлял: «Как хорошо вовремя и точно, согласно уставу, выполнять приказы командования».

Пришел приказ — заготовить на зиму дров. Отец взял с собой одного солдата, и верхом оба поехали на недальний хутор, за подводой. Там капитан Шилов еще не был, хозяев не знал, а надо было познакомиться с теми, кто жил в тылу. Из пограничной комендатуры сообщали, что в этих местах вовсю орудуют контрабандисты. Но пока ему нужны были только лошади и подвода.

Хутор стоял над небольшим, поросшим камышами озером. Здесь, среди построек, было тихо — казалось, хутор обезлюдел. Шилов спешился возле дома и вдруг услышал короткие, резкие щелчки. Звук доносился из дома, из комнат. Он постучал, прислушался — щелчки прекратились. Но дверь приоткрылась не сразу, только после второго стука. На Шилова глядели злые, настороженные глаза. Хозяин хутора что-то спросил по-литовски, отец не понял и сказал по-русски:

— Можно войти?

Вот тогда-то до него и донесся сдавленный стон. Шилов рванул на себя дверь, оттолкнул хозяина, вошел и увидел то, что хозяин пытался скрыть, приоткрывая дверь. На полу лежала женщина. Она была в изодранной рубашке в бурых пятнах крови; кровь виднелась на полу; ноги женщины были высоко открыты, длинные, тонкие, как у подростка, и он отвел от них глаза.

— Что вы с ней сделали?

Хозяин был молод, крепок, с таким нелегко будет справиться. Капитан потянулся к кобуре и расстегнул ее.

— То ест мо́я жона, — по-польски сказал хозяин хутора. — Быдло.

Капитан наклонился над женщиной и, перевернув ее, вздрогнул. Страшные синяки на ее лице разбухли, глаз не было видно, вместо них оказались черные щелочки. Он попытался приподнять женщину, та глухо застонала.

Шилов поднял женщину на руки и вынес из дома. Положил на скамейку. Вернулся, сорвал с постели одеяло — завернуть избитую, — и, как будто почувствовав недоброе, резко обернулся.

Удар топором пришелся мимо. Шилов ударил этого человека в лицо, но не сильно — тот успел отскочить и снова вскинул топор. На этот раз не удалось увернуться, удар по руке оказался точным, хотя метил-то хозяин, конечно, в голову.

Но третьего удара не последовало. Ворвался солдат и успел двинуть хозяина прикладом по затылку.

Обратно Шилов ехал на телеге. Тут же лежала завернутая в одеяло избитая женщина и корчился, хрипел, ругался по-литовски связанный хозяин хутора. Рука у Шилова болела так, что временами он терял сознание.

Он не помнил уже, как его привезли в волостной центр. Как накладывали швы. Очнулся — палата, парень с перевязанной головой на соседней койке.

— Где я?

— Да больница здешняя, — охотно объяснил парень. — Ничего, жить можно. Меня вот в черепушку бандиты грохнули. А вас, говорят, зарубить хотели? Уже приходил следователь, справлялся про вас.

— Женщина еще была… — хрипло сказал он.

— Видел я ее, в женском отделении лежит. Избита — страшное дело! Да вы поспите, поспите, товарищ капитан, сон все лечит…

Фамилию хозяина хутора капитан узнал от следователя — Скирмантас. Его привлекли к уголовной ответственности за зверское избиение жены и покушение на офицера Советской Армии.

Тот же следователь познакомил капитана с Дануте. Это было необходимо для следствия.

Отец не понимал, о чем следователь говорил с женщиной и почему вдруг она, заплакав, схватила его, Шилова, руку и, быстро нагнувшись, поцеловала ее.

— Ну, вот еще! — сказал Шилов. — Этого только недоставало. До чего же замордовали, оказывается, человека. Вы переведите ей, что у нас так не полагается.

Он сидел, красный от смущения.

Следователь перевел, и женщина поглядела на Шилова. Он словно бы впервые увидел ее глаза — серые, светящиеся изнутри.

Ну, а все остальное, обычно говаривал отец, оказалось делом времени и техники. И брал эти фотографии, в который раз мысленно возвращаясь к далеким и радостным временам.

Мать до сих пор так и не научилась правильно говорить по-русски. У нее был сильный литовский акцент, и поэтому она говорила медленно, как всегда говорят люди не на своем родном языке. С отцом они условились называть детей поочередно русскими и литовскими именами; вот так в семье оказались Дмитрий и Анеля, Нина и Пранас, Коля и Дануте-младшая.

Дмитрий знал и историю их любви, и то, чем отец был для матери все эти двадцать пять лет. После смерти отца она постарела враз. Светлые волосы стали пепельными. Она часами сидела у окна, и Дмитрий знал, почему — обычно она, с утра занятая хозяйством, присаживалась сюда около шести — в то время, когда отец возвращался с работы. Она привыкла видеть каждый день, как отец выходил из автобуса, поднимал голову и махал рукой…

О том, что теперь надо оставить институт, Шилов подумал не сразу, Анеля заявила, что по вечерам ее не будет дома.

— Ты хочешь заниматься не дома? — медленно, по обыкновению подбирая слова, спросила мать.

Анеля тряхнула своей рыжей гривой и сказала, что она нанялась на работу. Будет разносить вечернюю почту. И не надо никаких споров на эту тему.

Шилов неловко обнял сестру и ткнулся в ее щеку.

— Все правильно, сестренка, — сказал он. — Никаких споров. И я все-таки, хоть и не очень выдающийся, но сварщик. Так что проживем.

Сварке он научился в подшефном колхозе. Собственно, теорию-то он знал, как говорится, назубок, остальное же, выражаясь словами отца, было делом техники. В колхоз он впервые попал после первого курса, но тогда студенты копали картошку. Год спустя он укатил в «Путь Октября» уже на все каникулы. Ему нужно было заработать. Он приехал, и ему сказали: «Можешь варить? У нас некому. А в мастерских техника стоит, уборочная на носу…»

Конечно, заводское оборудование с тем, что было в колхозной мастерской, не сравнить. К тому же до всего приходилось докапываться самому. Почему, например, вдруг начинает барахлить генератор? Оказывается, загрязнен коллектор. Сильно греются подшипники — поди, догадайся сразу, что очень густое масло. Или искрят щетки, нагар на всех пластинках коллектора — опять часы, пока определишь, что щетку заело в держателе, и так далее. Это только сварочный агрегат, а есть еще однопостовый трансформатор и еще куча всякой другой техники, которую приходилось буквально перебирать до малой малости своими руками.

Работа у Шилова была такая: утром, с петухами, в ремонтную, ночью домой. Собственно, дома не было. Он спал на сеновале, и это оказалось счастьем — провалиться в пряно пахнущую мякоть и сразу, мгновенно, уснуть…

Тех денег, которые Шилов заработал в колхозе, хватило и ему на костюм, и на зимние пальто малышам. Слишком уж быстро они росли, малыши. А нужно было еще купить кучу всяких вещей, и Дмитрий обрадовался, увидев объявление: «Требуются ученики сварщиков… Работа ночная». Его устраивала ночная работа. Тем более что учеником он рассчитывал быть недолго. Уже через месяц он получил третий разряд.

Усталости он не чувствовал. Четыре часа сна в сутки — вполне достаточная норма для двадцатидвухлетнего человека. Зато он пережил радость нового открытия: ночной Ленинград.

Странно выглядел пустой огромный город. По ночам бригада ремонтников чинила или меняла трамвайные рельсы. Падал снег. В снегопад вспышки электросварки были ярче; казалось, электрическая дуга зажигает снежинки, и огонь перебрасывается с одной на другую. Пустой город, снегопад, голубой огонь, спящие дома и дворцы, Суворов возле Кировского моста, черный провал Невы — да разве может быть что-нибудь дороже?

Когда умер отец, Шилов пошел на прием к декану.

— Вот заявление. Я должен уйти. Мне нужна характеристика для поступления на завод.

— На завод? — переспросил декан. — Вы уходите с третьего курса? — Он листал документы Шилова. — Круглый отличник. Погодите, это не вашу работу мы печатали в «Вестнике»? Кажется, о причинах появления дефектов в сварных швах?

— Мою.

— И вы уходите?

— Да.

Декан качнул головой. Жаль. Очень интересная была работа. Может быть, мы чем-нибудь… Шилов ответил — нет, ничем. Декан протянул ему руку.

— Вот что, — сказал он. — Если вам что-либо понадобится в институте, если захотите вернуться, хотя бы на вечернее отделение, — приходите ко мне. — Он подумал и повторил: — Жаль. Вы могли бы стать интересным ученым.

— А я и стану ученым, — спокойно ответил Шилов. — Ну, не в двадцать шесть, как вы, в тридцать шесть. Какая разница?

Единственное, что он умел делать, — это работать. Он по-прежнему не знал усталости, и после того трудного года, что остался позади (ночью — работа, днем — институт), одна смена вообще казалась чепухой. Будто бы и не отработал восемь часов.

Зато он не умел быстро сходиться с людьми, и два с лишним месяца только приглядывался к ребятам из бригады. Молчаливый, как Савдунин, Дмитрий неохотно вступал в разговор. Если к нему обращались, он коротко отвечал, вот и все. Но если бы его спросили, кто больше всех нравится ему в бригаде, он бы сказал — Козлов. Не всегда веселый, вечно занятый, кроме работы, комсомольскими делами Володька; не насмешливый до злости Непомнящий; и, конечно, не этот выпивоха Лосев, — а Козлов. Он скорее чувствовал, чем понимал этого парня.

Но когда он, Шилов, неожиданно сам для себя взорвался и учинил разнос Лосеву, то заодно разозлился и на Козлова. Что за медуза, кисель какой-то. «Я не знаю…» Жить, ни во что не вмешиваясь, отработать от сих до сих — и домой?

В тот вечер он возвращался домой, еще не успокоившись, еще в яростном продолжении спора, хотя и старался успокоить себя: сегодня пятница, надо купать младших — Кольку и Данутьку, это его забота. Сегодня же день рождения Пранаса, значит, надо зайти в магазин, купить парню подарок. Мать сказала — лучше всего перчатки. Ничего, пусть дохаживает в старых. Лучше купить ему столярный набор, дешево и сердито, пусть привыкает к делу.

А завтра надо ехать с Нинушкой к врачу — девчонке будут удалять гланды, трусит она отчаянно. И мать тоже трусит. Единственное, чем он смог утешить сестру, — это тем, что после операции она может есть сколько угодно мороженого. Даже пообещал купить целый пакет пломбира. Колька и Данутька тут же завопили, что тоже хотят вырезать гланды.

Когда он пришел домой, в квартире пахло пирогами. Он не поверил себе. После смерти отца мать не пекла пироги! Пранас выскочил в коридор и пошел к брату, не сводя глаз с пакета.

— Вратарские щитки? — неуверенно спросил он.

— Подождешь. Поздравляю.

Они пожали друг другу руки. Пранасу сегодня стукнуло тринадцать. Здоровый парень, а на уме ничего, кроме футбола. Только и не хватало футболиста в их семье.

— Ну, давай, дари уж, — тоскливо сказал Пранас.

— Бери.

Он потащил подарок в комнату, и через минуту оттуда донесся его восторженный вопль. Ага, все-таки вратарские щитки! И полосатые гетры! Шилов улыбнулся. Просто повезло парню, что в магазине были только дорогие столярные наборы. Черт с ним. Пусть гоняет мяч.

Дмитрий поцеловал мать и выложил на стол зарплату. Малышня уже была тут как тут. Данутька стояла возле стола, положив на него подбородок. Колька оттащил ее и сказал:

— Если взрослые разговаривают, дети не должны мешать.

Когда он вытолкал сестренку за дверь, мать взяла деньги и сказала: «Спасибо». Она всегда говорила так: и тогда, когда приносил зарплату отец, и тогда, когда Дмитрий отдавал ей свою стипендию, а потом и заработанные деньги. Теперь она говорила «спасибо» и Анеле: девчонка все-таки «выгоняла» восемьдесят рублей в месяц!

— Я сама выкупаю детей, — сказала мать. — Ты иди отдыхать. Придет Анеля — будет пирог.

Но когда раздался звонок и Дмитрий открыл дверь, на лестничной площадке стояла не Анеля. Эту женщину он видел всего один раз, на похоронах отца, и она почему-то запомнилась. А позади нее — Шилов даже растерялся от неожиданности — Савдунин.

— Можно к вам? — спросила женщина.

Он пропустил ее в коридор и отступил еще дальше, потому что в узком коридоре сразу стало тесно, едва порог переступил Савдунин.

— Мы на одну минутку, — сказала женщина. — Ваша мама дома?

Ребята толклись в дверях: кто там? С кем это обнимается мама? Только тут Дмитрий сообразил: ну, конечно же, это жена Савдунина, она работала с отцом — мир тесен, это старая истина.

— Попрошу вас раздеться, — сказала мать. — Очень попрошу.

— Нет, мы… Вот здесь костюмчик для Пранаса. — Она взяла из рук Савдунина сверток и протянула матери. — Пожалуйста, возьмите. Это… Это от всех нас.

Все-таки мать уговорила их раздеться и пройти в комнату. Савдунин чувствовал себя неловко, то и дело потирал голову, а малышня уставилась на него в сущем изумлении. Вот это да, вот это дядя!

— Вы на диван садитесь, — пригласила его Данутька. — А почему вы такой? — не выдержала она.

— Каши много ем, — вздохнул Савдунин.

— Каждый день?

— Три раза.

Он разглядывал их своими синими, добрыми глазками и вдруг, неуклюже повернувшись к Шилову, спросил:

— Бригада, а?

— Еще какая! — ответил Дмитрий. — Почище нашей.

— Сегодня вы… здорово… — сказал Савдунин. — А наша ничего… Совсем неплохая может быть бригада…

Женщины разговаривали на кухне. Малышня пошла смотреть «мульти-пульти». Пранас, в щитках и гетрах, в кепке и старых перчатках, ловил воображаемые мячи, бесстрашно валясь на пол.

— Вы извините, что я тоже пришел, — сказал Савдунин. — Тут дело такое… Посоветоваться надо. — Он долго молчал, и Дмитрию казалось, что он слышит, как в голове Савдунина тяжело ворочаются жернова-мысли.

— Я думаю, каждому человеку что-то свое надо.

— Да, — ответил Шилов. Он еще не понимал, куда клонится этот странный разговор.

— Нет, не то… — Савдунин опять долго молчал. — Конечно, каждому свое, но что-то и всем вместе. А вот что?

Дмитрий понял. Савдунин говорил о бригаде. Вернее, хотел сказать, но так уж у него все коряво получилось. Выходит, он пришел за советом? «А что я могу посоветовать? — подумал Шилов. — Ему-то…»

— Наверное, честность нужна, — сказал он. — Когда вы отказались те кольца варить — помните, с большими зазорами? — Лосев не понял, а Козлов промолчал.

— Одной честности мало, — вздохнул Савдунин.

— А что же вы предлагаете? В кино вместе ходить, в театры? А Лосев, поди, считает, что лучше всего сближает людей выпивка.

— Он не прав, — сказал Савдунин. — Там все друзья, пока деньги есть. Я видел таких. А Непомнящий — из детдома. Безотцовщина. Козлов три года отсидел…

Ничего этого Дмитрий не знал. Он глядел на Савдунина и думал, какой все-таки это хороший человек, если живет таким беспокойством. Чем-то он напомнил сейчас отца, хотя тот был разговорчив и подвижен, и вечно куда-то спешил: кому-то никак не устроить ребенка в детсад, кому-то нужна путевка в санаторий, за кого-то надо хлопотать по поводу жилья.

…Уже поздно вечером, когда Савдунины ушли, ребята уснули, он мыл на кухне посуду и вдруг подумал, что в общем-то до сих пор жил совсем не так, как положено жить. Не так, как отец, не так, как Савдунин, — а только для себя, для семьи.

Когда мать вошла и взяла полотенце — перетереть тарелки, она увидела, что Дмитрий улыбается. Это было неожиданностью. Она давно не видела, чтобы сын улыбался.

— Ты помнишь, как называли отца на работе? — спросил Шилов.

— Профсоюзный бог, — трудно выговаривая первое слово, сказала мать. — Его очень любили, и добро всегда возвращается добром. Почему ты вспомнил об этом?

— Так, — ответил Дмитрий. — Я сейчас вообще много вспоминаю.

6.

В каждом цехе обычно все знают обо всех. Здесь ничего не скроешь, рано или поздно истина выйдет наружу — и вовсе не потому, что кое-где находятся охочие до сплетен соглядатаи (их не уважают, к ним не прислушиваются), а просто так уж всегда бывает в каждом коллективе, большом или малом. Люди проводят на работе треть жизни; невольно домашние дела переплетаются со служебными, в цехе говорят о доме, дома о цехе. К тому же, люди связаны между собой не только работой, но и домами; здесь, на «Коммунисте», эта связь была еще тесней, потому что заводу принадлежали несколько домов, «двойка», «тройка», «четверка» и последний — «свечка», где жили только свои, заводские.

Поэтому о новоселье у Панчихина в цехе знали во всех подробностях, и кто был, и как гуляли целую ночь, и что денег Панчихин не пожалел — чего-чего только не стояло на столах! Короче говоря, новоселье было шумным и пышным, ну, а ежели кто и перебрал по такому случаю — ничего страшного, дело святое. Правда, после новоселья начальник участка Клюев прихворнул: выходил курить на балкон, вот и получил насморк. Ничего страшного. Участок работал по-прежнему.

…В конце февраля возле проходной на щите объявлений появился плакат: «Видел ли ты эти фильмы?» Дом культуры предлагал рабочим абонементы на просмотр фильмов Чаплина. Савдунин пошел в завком и взял два — для себя и жены. Хватит сидеть сиднями дома. В кино они выбирались редко, а здесь, хочешь не хочешь, придется ходить.

Он любил этот огромный, будто бы сложенный из кубов Дом культуры. Быть может, любовь эта жила в нем потому, что дом строили до войны, когда Савдунин был учеником ФЗУ на «Коммунисте», и каждый ученик должен был отработать на строительстве ДК по двенадцать часов. И если он за всю свою жизнь сварил, может быть, тысячи разных узлов, конструкций, деталей — все они уходили от него, не запоминаясь, а вот Дом культуры стоял, будто храня в себе частицу и его, савдунинского, труда.

В Дом культуры Савдунин пришел задолго до начала сеанса. С женой он договорился встретиться прямо в зале; сейчас он постоял в вестибюле возле большого транспаранта, на котором каждый месяц отмечалось выполнение плана по цехам. Сначала нашел свой старый восемнадцатый, и даже крякнул — всего восемьдесят семь процентов. К концу марта будут штурмовать и выезжать на сверхурочных. Второй цех — сто один процент. Вот тебе и мальчишка с трубкой — начальник цеха! Мальчишка-то мальчишка, а сумел наладить и ритмичную работу, и весь технологический процесс от сварки до сборки.

Савдунин начал подниматься по лестнице и оказался в длинном коридоре, где с двух сторон на дверях висели указатели аудиторий, студий, мастерских… Две девушки в тюлевых юбочках-«пачках» выскочили навстречу ему в коридор (Одетта-Лебедь с подружкой!), и Одетта поставила ногу на радиатор — завязать распустившийся на туфельке шнурок. А подружка, стоя рядом, продолжала разговор: «Мне Катька из ОТК говорит — у вас опять восемь процентов брака… Я собрала девчонок и…» Савдунин, проходя мимо, улыбнулся этому разговору двух Лебедей.

Он приоткрыл одну из дверей: сразу же донесся ровный, уверенный голос: «…Итак, предприятие — это основная единица, главное звено в системе нашего народного хозяйства…» Савдунин торопливо отошел, боясь помешать лекции.

Так же осторожно он приоткрыл другую дверь: в просторной мастерской была тишина. Человек двадцать — юноши и девушки — сидели у мольбертов, то и дело вглядываясь в гипсовый бюст какого-то греческого бога.

Савдунин сам себе напомнил мальчишку, который вдруг попал в незнакомый дом и которому ужас как охота всюду сунуть свой нос.

Он шел по коридору и думал: да, здорово, что эти юноши и девушки — как их порой называют в газетах «обыкновенные рабочие» — уже не могут, да и не хотят только отрабатывать свою смену, хотя бы и на совесть, да и все. Не могут и не хотят, вернув обществу свой долг, просто взять затем положенную по праву долю праздного досуга. Казалось бы, обычный обмен: днем — труд, вечером — развлечения, отдых. Нет, у этих молодых людей, значит, особая жажда жизни. От труда они уходят в труд, в котором главенствуют творческие начала.

Возможно, эти его мысли были не такими определенными и облечены не в эти слова, но они были радостными.

Откуда-то раздалась гамма; он приоткрыл еще одну дверь. В комнате, часть которой занимал рояль, был всего один человек. Он листал разложенные на пюпитре ноты; Савдунин видел его спину и затылок, но дверь скрипнула — и человек недовольно обернулся.

— Извини, — сказал Савдунин.

— Дядя Леша? — удивленно спросил тот. — Заходи, заходи…

Савдунин вошел, осторожно прикрыв за собой дверь, как будто даже самый малый стук или скрип мог помешать музыканту. Бабкин пододвинул ему стул, и Савдунин сел так же осторожно, как вошел. Бабкин был в своем черном костюме, белой рубашке и с галстуком-бабочкой.

— У тебя что ж, концерт сегодня? — спросил Савдунин.

— Почему ты решил? А, это… Я всегда так сюда хожу. Поиграть тебе?

Савдунин кивнул и сел удобней; стул скрипнул под ним, и Бабкин чуть заметно улыбнулся. Но тут же рука легла на гриф виолончели, смычок тронул струны — началось нечто, чего Савдунин не только не умел, но не понимал и не догадывался, как это можно выстраивать такой стройный ряд звуков.

Он подумал, как это странно: каждый день слышать музыку по радио и даже не прислушиваться к ней. Здесь же он слушал ее словно впервые. Конечно, все это легко объяснить: он видит, как играет музыкант, и не кто-нибудь, а Бабкин, тот самый Вася Бабкин, с которым он завтра встретится в цехе и будет работать рядом… И еще потому, что Бабкин играет для него одного.

Вдруг дверь распахнулась, и музыка кончилась. Панчихин и Лосев, оба в пальто нараспашку, веселые, под хмельком, ввалились в комнату.

— Точно, — сказал Панчихин. — Мы тебя по музыке засекли. А, и дядя Леша здесь!

Из карманов пальто Лосев достал и поставил на рояль две бутылки портвейна. Панчихин потер руки.

— Стаканчики найдутся?

— Уходите, — тихо сказал Бабкин.

— Что?!

— Уходите, я сказал.

— Во дает! — прыснул Лосев. — Что ж нам, массандровский портвейн в сортире хлебать?

Бабкин начал медленно подниматься, и Панчихин, сообразив, что сделали они что-то не то, схватил бутылки и ткнул ими в Лосева.

— Давай, давай, раз хозяин говорит. Тут же храм искусств, понимать надо. И дядя Леша вот — никак не одобряет. А, может, с нами по стаканчику, дядя Леша, по-рабочему?

— Пропьете вы рабочее-то, — буркнул Савдунин, отворачиваясь.

— Это в смысле совести и чести? — спросил Лосев. — Эх, бригадир, ничего ты не знаешь. Вон меня Шилов из бригады пообещал выгнать, а я о нем позаботился. — Савдунин молчал. — Ребят нашел, которые оградки делают. У него ж отец помер, оградка нужна… Ты ему скажи — недорого возьмут. Надо же понять человека…

— Ладно, идем, — поморщился Панчихин. Они вышли.

— Ты не сердись на Панчихина, — сказал Бабкин. — У него душа такая — как пальто без пуговиц.

Савдунин тяжело поднялся, аккуратно отодвинул стул, на котором только что сидел, и только тогда ответил:

— Ты дальше пальто не видишь… Ну, а за музыку — спасибо.

Настроение у него испортилось. Лосев, Лосев… Вино, дружки, кто-то оградки делает, наживается на людском горе. Конечно, ничего не надо говорить Шилову.

Он вошел в зрительный зал и сразу увидел жену. Сел рядом. Она тревожно спросила:

— У тебя что-нибудь случилось?

— Ничего, — буркнул Савдунин. — Так… Люди разные…

7.

Каждый год 8-го марта Сергей Непомнящий ехал на станцию Александровскую. Там, на одной из «линий» была школа-интернат, где он вырос и где жили люди, которых он любил с детства, с тех пор, как помнил себя. Тогда школа-интернат называлась просто детдомом, а они, дети — детдомовцами. Они были похожи друг на друга только ранним и еще непонятным, ими неосознанным несчастьем да одеждой.

Теперь же, годы спустя, они, взрослые, собирались здесь 8-го марта, потому что их вырастили женщины. И как весело, как счастливо было тут в праздничные дни!

Пожалуй, больше других Сергей Непомнящий любил Марию Тимофеевну Голубкову. С детства осталось воспоминание: он болен, лежит в кровати и, как ни откроет глаза, — перед ним лицо Марии Тимофеевны. Сколько это продолжалось, он не знал. Только потом ему рассказали, что Мария Тимофеевна не отходила от него три дня…

И может быть, потому, что у нее было несколько десятков вот таких Сережек и Наташек, Лешек и Валентин, семейная жизнь у самой Марии Тимофеевны, как говорится, не задалась. Вся ее доброта была обращена к ним, крохам, по той или иной причине оставшимся без родителей.

Когда они подросли, вопросы о родителях возникли как бы сами собой. Для всех них понятия «отец» и «мать» были отвлеченными, и тем не менее каждый обязательно хотел разобраться — где же его отец и мать? Почему у других ребят есть отец и мать, а у меня нет? Казалось бы, Мария Тимофеевна, да и другие работники детдома должны были привыкнуть к таким вопросам — и все-таки каждый раз отворачивались и тянулись за платками…

— У тебя родителей нет, они умерли.

— Что такое «умерли»?

Уже потом, юношей, Сергей прочитал «Анну Каренину» и был потрясен тем, как Толстой смог написать про него:

«В смерть, про которую ему так часто говорили, Сережа не верил совершенно. Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть… Это было для него совершенно невозможно и непонятно».

…Сегодня он снова, как каждый год, ехал в Александровскую. С утра забежал в парикмахерскую, потом на Невский — в «Север», выстоял верстовую очередь и купил самый большой торт — для Марии Тимофеевны, хотя заранее знал, что на этот торт навалятся все они и что Мария Тимофеевна принесет из дома свое клубничное варенье. Она всегда варила уйму клубничного — для них.

Шел дождь — такая погода часто бывает в марте. Почти бегом Сергей добежал до школы — боялся, что размокнет картонная коробка. Вошел в вестибюль и сразу увидел Марию Тимофеевну.

— Я так и знала, что ты приедешь первым, — сказала она. Сергей протянул ей торт и, прежде чем расцеловать Марию Тимофеевну, вытер мокрое лицо. — Ноги-то не промочил? — строго спросила она, принимая торт. — Идем, я тебе сухие носки дам и тапки.

Он был рад, что приехал самым первым и можно посидеть с Марией Тимофеевной в крохотной комнатушке под лестницей, где на полках аккуратными стопами лежали простыни, пододеяльники, наволочки, рубашонки… Уже давно Мария Тимофеевна работала кастеляншей: на возню с ребятами теперь не хватало сил.

— Похудел, — так же строго сказала она. — В столовках обедаешь?

— У нас хорошая столовая.

— Где это — «у нас»?

— Завод есть такой — «Коммунист». Уже три месяца, как там работаю.

— Костюмчик-то позапрошлогодний, — заметила она, и Сергей только удивился тому, что она запомнила это. Действительно, этот костюм он купил два года назад, но надевал редко и ничего с костюмом не случилось. — Сколько получаешь?

Он ответил, и Мария Тимофеевна одобрительно кивнула. Сергей улыбнулся; он уже знал следующий вопрос.

— Водку-вино пьешь?

— Нет. Честное слово, нет.

И только теперь, когда схлынула первая радость встречи, он почувствовал или скорее угадал что-то необычное в поведении Марии Тимофеевны. Какое-то тщательно скрываемое волнение все-таки прорывалось наружу. Разговаривая, она отворачивалась, поправляла белье на полках, хотя зачем было его поправлять? Или вдруг начинала двигать ящики стола, словно потеряла что-то и напрасно старалась найти. Ей надо было чем-то занять себя, чтобы легче скрыть это волнение.

— Не женился еще? А у Наташи Голубкиной уже дочка. Помнишь Наташу-то? И у Коли Ершихина тоже дочка. Девушка-то у тебя есть?

— И девушки нет, тетя Маша.

— Погоди, погоди, где же это у меня лежало? — Она все двигала ящики, все шарила в них. — Как же это ты все один да один? Вот, — она нашла наконец, что искала, и протянула листок бумаги. — Телеграмма от Кати Брыкиной — замуж выходит, приглашает… А ты чего ж? Парень видный, непьющий…

Он промолчал. Ему был неприятен этот разговор. Стоит ли рассказывать даже ей, тете Маше, о первой любви, после которой осталось только чувство гадливости? И с Петрозавода он ушел вовсе не потому, что там не было жилья, а из-за нее, той женщины. «Нет, не буду рассказывать», — подумал Сергей.

Теперь суетливость Марии Тимофеевны уже не обманывала его. И вовсе не случайно она стояла в вестибюле: ожидала именно его или увидела в окошко…

— Ну, — сказал он, — а врать-то мы с вами оба не обучены.

Мария Тимофеевна поглядела ему в глаза, и опять он почувствовал, что женщина словно бы просит ни о чем не расспрашивать.

— Ты это к чему, Сережа?

— Не надо, Мария Тимофеевна, — поморщился он. — Я же не маленький.

Она сразу успокоилась. Отодвинула торт и положила на стол руки. Беззвучно шевельнулись бледные губы. Она еще не могла говорить, она еще словно бы пробовала, сможет ли заговорить.

— Ну, если так… Отец твой объявился, Сереженька. — И, совсем успокоившись, выдвинула ящик, вынула еще один листок бумаги. — Вот, если захочешь, адрес…

Он прочитал: Ольгино… Значит, все годы отец был здесь, рядом! Им овладела странная, незнакомая слабость. Потом он шумно вздохнул, встал и, нагнувшись к Марии Тимофеевне, чмокнул ее в седые, приглаженные волосы.

— Теперь это уже не страшно, — сказал он. — Зачем же вы себя… так?..

О том, что объявился его отец, Сергей Непомнящий не рассказал никому. Это было только его личное дело. Целую неделю после поездки в Александровскую он жил со странным и сложным ощущением удивления, что у него есть отец, простого любопытства — какой он? — и тоскливой обиды: где же он был раньше? К этому сложному чувству примешивались еще раздумья: ехать к нему или не ехать? Где-то в самых дальних уголках памяти хранился образ очень большого, даже огромного человека. Вот он входит в какую-то комнату и ставит на стол зеленого медведя. Все. На этом воспоминания кончались. Огромный человек и зеленый медведь на столе… Быть может, игрушка запомнилась своим необыкновенным цветом.

Ехать или не ехать?

Возможно, нервное, тяжелое состояние, владевшее Непомнящим последние дни, и было причиной того, что он «поднапахал». Получилось это неожиданно для всех, а главным образом для Савдунина, и не потому, что обычно Непомнящий работал аккуратно, а потому, что бригадир был рядом и ничего не заметил.

Еще утром мастер передал всю документацию на станину. Конструкция была сложная, и все-таки на планерке в «киоске» у Клюева было решено отдать станину бригаде Савдунина. Клюев предупредил мастера, чтобы швы, которые пойдут на проверку ультразвуком, варил сам Савдунин. «Остальное, — сказал он, — пацаны доварят».

Козлов и Володька принесли из кладовой электроды. Вся бригада собралась возле станины, и Соколов тихо сказал ребятам:

— Сейчас дядя Леша шаманить начнет.

Савдунин не слышал этих слов. Неторопливо он взял один электрод, поднял, разжал пальцы, и электрод звякнул о сварочную плиту. Он поднял его, осмотрел и довольно хмыкнул. Потом начал гнуть его возле уха.

— Трещит? — спросил Соколов.

— Вроде нет.

— Значит, сухой.

Ребята стояли, вытаращив глаза, и только Соколову все это было знакомо и привычно. Так Савдунин учил его проверять, хороша ли обмазка электрода, сухой ли он. Сырой начинает разбрасывать металл, дуга словно взрывается. А если плохая, обколотая обмазка стержня — будет у тебя «козырек», неравномерность сварки.

Все это Савдунин проделывал очень серьезно, пожалуй, даже торжественно. Через несколько минут все шестеро будто бы облепили станину. И вдруг Непомнящий, коротко выругавшись, откинул с лица щиток.

— Что у тебя? — спросил Шилов.

— Не видишь, что ли?

Шилов посмотрел — и потянул Савдунина за рукав.

Это был прожог. Края швов оплавились, стали неровными, зубчатыми.

Савдунин глядел на шов долго и хмуро, потом так же хмуро поглядел на Непомнящего. Он-то понял все сразу. Сам не проверил, а Непомнящий дал неправильный режим, вот и все. Увеличил силу тока, чтобы заварить побыстрей, да не справился. Теперь будут писать «браковку».

— Да-а, — сказал Лосев. — Значит, не один я варила.

Савдунин думал очень долго. Потом потыкал в шов пальцем и коротко приказал:

— Снять.

Снимать надо было целый лист; хорошо еще, Непомнящий не успел приварить его полностью. Придется ставить новый. А браковку все равно напишут.

— Ты здоров? — спросил Савдунин. Непомнящий отвернулся и не ответил. — Иди, — сказал Савдунин. — Скажешь, я отпустил.

Они стояли и смотрели, как Непомнящий идет к «киоску». Сейчас он получит разрешение на выход и уйдет. Соколов сорвался с места и догнал его:

— Слушай, ты на самом деле захворал или…

Непомнящий остановился. До «киоска» было шагов десять. Ничего не ответив, Непомнящий быстро пошел назад.

— Ладно, — сказал он Савдунину. — Считайте, ошибся два раза — в первый и последний.

За все эти месяцы еще никто не видел Непомнящего таким — не усмехающимся, не с колючим или насмешливым взглядом, а бледного, с прочно стиснутыми зубами и резкими, совсем старческими морщинами в углах рта. Как будто бы что-то сразу изменилось в нем за те минуты, что он шел сюда, обратно, от конторки начальника участка.

— Ладно, ты погоди, — сказал ему Володька. — Остынь малость. Мы сейчас этот лист снимем по-быстрому. («Не надо ему хвататься за работу, — думал он. — Пусть покурит. Ну и характерец! А вернулся все-таки»…)

Он не удивился тому, что рядом оказался Шилов. Ведь только что сам сказал — «мы». «Мы снимем». Но все-таки пришлось повозиться, прежде чем сняли этот лист. («Что это с ним? И на чем сорвался! — думал Шилов. — А первым-то за ним не я — Соколов побежал. Правильно»…)

— Давайте зачищу, — сказал Козлов. («Высунулся! Просили тебя!»)

Лосев вырубил ток, выбросил оплавленный электрод и, подойдя к ребятам, встал за их спинами. («Сбились в кучу, словно над утопленником. Первую помощь оказывают. Будут ковыряться до самого обеда».)

— Пусти-ка, — сказал он Шилову. — Я прихвачу только. Пшено все это. Сделаем — не подкопаешься.

Савдунин старался даже не глядеть в их сторону. У него была работа посложнее, и незачем отвлекаться. («Сами не маленькие. Ничего, справятся. У них в первый раз так. Может, даже хорошо, что Непомнящий напорол».)

В цехе никто этого не заметил, словно бы ровным счетом ничего не произошло. А, может, действительно ничего не произошло? И то, что случилось, — мелочь, обычное дело, вот поэтому-то никто ничего и не заметил…

Еще в автобусе, по пути домой, Володька подумал, что именно сегодня с ним самим произошло нечто такое, чему еще не было точного определения. Он, пожалуй, был слишком возбужден, чтобы стараться найти это определение, и вдруг вспомнил, как два года назад подполковник Лобода спросил его при знакомстве: «Хорошо работали?» «Обыкновенно», — ответил тогда Володька. «На таком заводе и обыкновенно? А хотите, поспорим, что, когда вернетесь на завод, захочется вам работать необыкновенно?» И вот все происшедшее сегодня, такое вроде бы обычное, внезапно обернулось почти праздничной необыкновенностью.

Родители были уже дома. Колянич, мельком взглянув на Володьку, спросил:

— Влюбился или выиграл в спортлото?

— Брось, старик, — усмехнулся Володька.

— Назови меня еще «предком», — посоветовал Колянич. — Теперь у вас это модно. Кстати, гаврики вроде тебя еще не уступают мне место в автобусе. Так что же произошло, если не любовь и не выигрыш?

— Знаешь, — сказал Володька, — у дяди Леши есть такая поговорка: «Похвали работу днем…»

— «…а день вечером», — закончил Колянич.

Володька кивнул.

— Сегодня у меня был хороший день, — сказал он.

8.

Подходила суббота, а Непомнящий так и не решил — ехать ему в Ольгино, к отцу, или оставить в жизни все, как было. Но если отец появился в интернате, значит, что-то произошло — то ли заговорила поздняя совесть, то ли подошла одинокая старость. «В конце концов я должен… — начинал думать Сергей и тут же обрывал себя: — Ничего я не должен». Но время шло, и эти раздумья, ехать или не ехать, становились нестерпимыми. В пятницу он твердо решил: «Поеду. Может быть, мне хватит одного раза».

После смены на него налетел Володька Соколов: «Завтра наши играют со шведами, приходи». Он махнул рукой. Все равно наши выиграют. Нет, он поедет за город. Просто так. Соколов понимающе кивнул: «Туристский взрыв, все рвутся к снежку, к соснам, и ты туда же?» — «И я туда же», — согласился Непомнящий.

Из раздевалки он ушел поспешно, будто боясь, что кто-нибудь еще начнет уговаривать его и уговорит — в кино, на хоккей, просто посидеть вечерок… Он вскочил в автобус и вылез у Невского универмага. Надо было все-таки что-то купить отцу, какой-нибудь подарок. Не с поллитровкой же являться для знакомства, в конце концов!

Портсигар? А если он не курит? Непомнящий переходил от одного прилавка к другому. Его толкали. Народу в этот час было много, и он с трудом пробирался к прилавкам. Настольная лампа, бюст Пушкина, кувшин со стаканами? Ему нравились и лампа, и бюст Пушкина, и кувшин — все это он охотно купил бы самому себе. А нужны ли они отцу?

И вдруг увидел рубашки. Они лежали на полках точь-в-точь, как там, в маленькой комнатке Марии Тимофеевны, и Сергей подумал, что рубашка нужна человеку всегда. И никого не было у прилавка. Девушка-продавщица стояла, прислонившись к полке, и водила пилкой по ногтям.

Лучше всего взять белую. А размер? Опять вспомнился огромный человек, входящий в комнату с зеленым медведем. У него самого — сороковой; отцу, наверное, надо сорок второй или даже сорок четвертый.

— Покажите мне вон ту, — сказал Сергей. Девушка мельком поглядела на него.

— Это сорок четвертый, вам велика.

— Я знаю, — резко сказал Непомнящий. — Я беру не для себя.

— Пожалуйста, — сказала девушка, доставая рубашку. — Пожалуйста, — повторила она.

— Выпишите мне чек.

— Пожалуйста, — сказала продавщица в третий раз.

— Спасибо, — буркнул он, беря чек. Девушка улыбнулась. Она была небольшого роста и глядела на Сергея снизу вверх. «Совсем девчонка, — подумал Непомнящий. — Зря я так…» И неожиданно для себя самого объяснил: — Это я отцу.

— А-а, — понимающе кивнула она. — У вас-то, наверное, сороковой.

— Сороковой, — подтвердил Сергей.

Когда он вернулся с чеком, рубашка была уже упакована, и девушка снова улыбнулась, протягивая покупку:

— Поздравьте папу.

— Что? — не сразу понял он. — А, да, конечно.

«Совсем девчонка, — снова подумал он. — Зря только губы мажет. Хочет казаться старше, дуреха!»

Утром он уехал в Ольгино.

Он думал, что ему придется долго искать улицу и дом, указанные на бумажке. Оказалось, дом стоял почти рядом со станцией. За невысоким забором, словно стиснутый с боков другими домами, был этот. Старый, давно не крашенный, с маленькими окошками, за которыми виднелись тюлевые занавески, заколоченной маленькой верандой — таким увидел его Сергей и вдруг подумал, что, может быть, в этом дворике он научился ходить, играл, пока не оказался там, в детдоме.

Но память не отозвалась ничем. Он стоял возле приоткрытой калитки, еще не решаясь войти, подняться на крыльцо, постучать и увидеть отца. Ему было просто страшно, как всегда бывает страшно перед чем-то неизвестным и неожиданным.

Сергею даже захотелось, чтобы дома никого не было. Но над длинной железной трубой курился дымок, и он шагнул в узкий дворик, на тропинку, вдоль которой торчали, прутья кустов. Он пересиливал себя и шел, словно делая это назло самому себе. На самом деле он пересиливал страх. Ему показалось, что он не просто постучал в дверь: стук был оглушительным.

Дверь открылась сразу же.

Они долго разглядывали друг друга. Сергей видел невысокого, совсем седого мужчину лет шестидесяти пяти; крупные морщины спускались от носа к уголкам рта; рот был прямой и узкий, как щелочка меж этих морщин.

И седые брови над очками.

Потом Сергей увидел старенький свитер, меховушку-безрукавку, тоже старенькую. Значит, не очень-то хорошо живет отец. В том, что это отец, он не сомневался, хотя не мог себе объяснить эту уверенность.

— Ты ко мне? — спросил тот.

— К вам.

— Сергей? — спросил тот.

— Да.

— Заходи, — отец посторонился, пропуская его в полутемную прихожую. — Прямо иди, там разденешься.

Ему пришлось нагнуть голову, когда он входил в комнату с маленькими окнами. Отец вошел следом и закрыл за собой дверь.

— Большой ты вымахал, — заметил он. — Раздевайся, садись, если пришел.

Он говорил так, будто они не виделись несколько дней, а не много лет. Да что там лет! Всю жизнь, так-то сказать. Но такая встреча вполне устраивала Сергея. Если б отец полез целоваться, он бы, наверное, оттолкнул его.

Он снова повернулся к отцу.

— Что? — хмыкнул тот. — Не узнаешь? Конечно, не узнаешь. Где тебе узнать! Я бы тебя тоже не узнал, наверное. А я не думал, что ты придешь. Открытку от твоей няньки получил и подумал — нет, не придет. Значит, потянуло?

— Какую открытку? — спросил Сергей.

— Ну, что адрес тебе уже даден и все прочее.

Он оглядывал Сергея с откровенным любопытством, будто попал в музей и наткнулся на какую-то непонятную штуковину. Сергей же отвечал ему хмурым, настороженным взглядом. Значит, ошибся. Вовсе не позднее раскаяние или одинокая старость заставили отца поехать туда, в интернат, а вот это ничем не прикрытое любопытство! Не надо было приезжать. Но теперь не надо уходить. Пусть смотрит. И разговор у них будет. Будет разговор! Все надо выложить начистоту!..

Ему стоило труда подавить это внезапное злое чувство. Надо говорить спокойно.

— Ну, будем знакомиться? — спросил он.

Отец захохотал и тут же раскашлялся.

— Ты меня на «вы» величать думаешь?

— Так ведь незнакомы же…

— Ладно тебе, — махнул рукой отец. — Давай, снимай свой нейлон-перлон, я повешу… Вот так-то лучше. Водки нет, да и не могу я водку уже. Вот — чернила пью. — Он нагнулся и, достав из-под стола длинную, похожую на кеглю, бутылку дешевого портвейна, покачал в руках. Потом пододвинул чашку. — Давай для знакомства.

— Я не пью, — сказал Сергей.

— И хорошо, — торопливо и обрадованно кивнул отец. — Вредно, да и мне больше останется. За твое здоровье.

Он выпил залпом целую чашку. Острый кадык ходил вверх-вниз под морщинистой кожей.

— Где мать? — резко спросил Сергей.

— Мать? — удивился тот. — Анна-то Семеновна? На Тарховском. Тебе-то в ту пору годика три было.

— Почему вы меня отдали в детдом?

Он не садился. Ему надо было выяснить это и еще кое-что, и только тогда уйти. Стоило ли садиться?

— Ас кем тебя было оставить? С кошкой, что ли? Вот ты чудак какой!

— А потом?

— Что потом?

— Вы ни разу… Ни разу даже не захотели…

У него вдруг перехватило горло.

— Не мог я, — тихо сказал отец. — Сто раз хотел и не мог. На Дальний Восток подался за длинным рублем. Вернулся, вот эту хату купил… Жена была, не то что твоя мать. Во — железка, рельса была, а не женщина! Ну, а потом… Отвык, стало быть, помаленьку.

Он говорил об этом спокойно, так, будто ничего особенного не случилось и он ни в чем не мог упрекнуть самого себя. Дальний Восток, потом другая жена, потом отвык.

— Тебе же там не худо было, а?

— Ничего было, — согласился Сергей. — Фотографии мамы у вас есть?

— Ни единой, — с уже знакомой торопливостью ответил отец. — О н а  все пожгла. Нашла и пожгла в этой печке. Я же тебе говорю — рельса! В декабре померла.

— Поэтому и приехали в интернат? — усмехнулся Сергей.

Отец ответил не сразу. Он снова налил в кружку вина, густого, темного, впрямь похожего на чернила, и снова жадно выпил. Поставил кружку на стол и, не поднимая глаз, сказал так тихо, что Сергей еле расслышал:

— Ну, а ежели и поэтому?

Он медленно отвернулся к стене; теперь Сергей видел его шею, тоже в крупных морщинах, поросшую седыми давно не стриженными волосами, и узкие плечи под стареньким свитером. Вдруг плечи начали вздрагивать, и до Сергея не сразу дошло, что отец плачет. «Ничего, — зло подумалось ему. — Это не он, это вино плачет». В нем не было ни жалости, ни даже сочувствия к отцу. Он хотел сказать, что сколько раз — и куда горше! — потихоньку плакал сам, мечтал, чтоб у него оказались отец или мать, если уж нельзя сразу обоих, но сдержался.

— Ладно, будет, — должно быть, самому себе сказал отец. Он обернулся и, сняв очки, начал вытирать глаза тыльной стороной руки. — Твоя правда, конечно. Только, как говорится, не суди да не судим будешь.

— Вот как! — усмехнулся Сергей.

— Значит, судишь? — снова очень тихо спросил отец и вдруг словно бы взорвался: — А что ты обо мне знаешь? Вот что ты обо мне знаешь?

Он был заметно пьян. Его движения стали резкими и неловкими. Он не сразу открыл ящик старомодного пузатого комода, уставленного какими-то фарфоровыми статуэтками и слониками. Из глубины ящика он вынул коробку, перевязанную цветной ленточкой. Узелок не поддавался — тогда он рванул ленточку, и на стол, позвякивая, вывалились ордена и медали.

— Вот — «Красная Звезда», «Слава» III степени — видал? Ее за понюх табаку не давали, врешь! Надо было первым против смерти подняться, чтоб «Славу» получить. Медали — вон, пять штук. «За отвагу» — это за что же? За то, что котлы чистил, думаешь? Не-ет, брат ты мой…

Снова он кинулся к комоду. Теперь на столе лежала пачка каких-то бумаг и пожелтевших от времени газет. Отец разворачивал их все теми же резкими, неверными движениями и кидал на другой конец стола, ближе к Сергею.

— Читай, «Герои путины» — это про меня. Вот эта, фронтовая еще — «Как ефрейтор Непомнящий языка добыл». Вот, гляди, — портрет мой. Двадцать тонн селедки за один замет брали. Ты океан видал когда-нибудь? А я десять раз чуть не утоп в нем. Ну? Что же ты обо мне знаешь? Разве я своего не сделал, чтоб ты под немцем не был и сытый ходил?

Сергей подумал, что в этих словах была какая-то, пусть очень далекая, но все-таки правда. Даже не правда, а оправдание. Отец оправдывался! Он стоял над своими рассыпанными по столу орденами, медалями, старыми газетами и грамотами, словно выставив перед собой свидетелей защиты. Сергей молчал. Его поразила эта вспышка и то, что он увидел. Все-таки это были свидетели! Он мог лишь догадываться, что за ними — за всем тем, что лежало на столе, была впрямь нелегкая жизнь.

— Это я уже потом сковырнулся, — уже тише, успокаиваясь, сказал отец. — Водка, будь она проклята… — Он быстро поглядел на Сергея. — А ты кто?

Сергей ждал этого вопроса. Только не думал, что отец как бы пригласит его помериться судьбами.

— Рабочий, — сказал он.

— Рабочий рабочему рознь. И на кладбищах тоже рабочие. «Рабочие кладбища» — так и называются.

— Я — который рознь, — ответил Сергей.

Ему не хотелось вдаваться в подробности.

— Ну, значит, познакомились, — улыбнулся отец. Улыбка у него была странная: чуть растягивался узкий рот, становясь от этого еще у́же и словно бы отделяя все лицо от подбородка. — Не женатый еще?

— Нет.

— Квартиру имеешь?

— Нет, — сказал Сергей. Тогда отец усмехнулся уже недобро. — Вот как! Настоящий рабочий, так сказать, а живешь в общежитии? — Он даже головой замотал: как же так? — Не заработал еще, выходит, на квартиру-то? Так забирай вещички — и сюда, места хватит. Раньше дачникам две комнаты сдавал, а сейчас Ольгино уже не дачное место.

— Спасибо, — сказал Сергей. — Мне и в общежитии хорошо. Я пошел.

— Куда же ты? — засуетился отец. — Сколько лет не виделись…

Сергею захотелось скорее выйти на свежий мартовский воздух, вдохнуть его полной грудью, словно вынырнув из водяной глубины.

— Я еще приеду как-нибудь, — пообещал он. И, видимо, было в его голосе что-то такое, что отец не стал ни спорить, ни просить. Старый, он стоял у старого комода над старыми газетами, орденами и медалями. Впервые за полчаса, что был здесь, Сергей почти физически ощутил эту старость во всем, и не жалость, какое-то подобие жалости все-таки шевельнулось в нем.

— Я приеду, — повторил он. — Вот, рубашку вам купил, да великовата вроде бы. Поменяю и привезу.

— Хорошо, — сказал отец. — Можешь и без рубашки…

Он не пошел провожать Сергея — все стоял там, у комода, с тоской наблюдая, как Сергей надевает шарф, куртку, шапку…

Весь день он бродил по городу — просто так, никого не замечая и никуда не заходя. Перешел Литейный мост, свернул на набережную, оказался возле Таврического сада, потом у Смольного. Дальше, дальше, вдоль Невы, по мокрым тротуарам, ближе к дому…

По Неве медленно шли серые, грязные льдины. Они сходились и расходились, выпячивая острые углы, кружились на одном месте и снова продолжали свой путь по течению. Какие-то черные доски и рваные корзины лежали на них, разломанные ящики, продырявленные бочки… Весь этот хлам Нева уносила в залив, чтобы утопить его там, скрыть от людских глаз и очиститься самой. Вороны перелетали с одной льдины на другую, выискивая себе корм. Пройдет еще немного времени — исчезнут и эти вороны, их сменят белые чайки. Нева! Нева была сейчас как бы сродни ему и созвучна его душе. Нева, уносящая на грязных, закопченных льдинах этот хлам, отбросы, отвратительно каркающих и скачущих ворон, — он не раз и не два видел ее такой, предвесенней, перед чистым ладожским льдом и прилетом чаек, но никогда она не поражала его так, как сейчас.

В общежитие он пришел только вечером. Ноги были мокрыми, пришлось надеть сухие носки. Ребята, его соседи, ушли. Никого не было и в красном уголке, где стоял телевизор. Общежитие казалось совсем пустым.

Он лег, не зажигая свет, закинув руки за голову. Перед ним словно бы прокручивался только что увиденный фильм.

Он заново повторял весь разговор с отцом и подумал, что не заметил даже, как отец живет. Какие-то фигурки на комоде, слоники — это осталось в памяти. И ничего больше.

«Изменилось ли что-нибудь в моей жизни?» — вдруг спросил он себя, и уже не он, а кто-то другой в нем тоже спросил: «А ты хотел бы, чтобы изменилось?» Он ответил этому другому: «Да, хотел. Но ведь я хотел не такого».

Спазма сдавила горло. Он был один, и было темно, и никто не увидит… Но он все-таки боролся, чтоб не заплакать; даже начал потешаться над собой: здоровый мужик, сам себе хозяин, а распускаешь сопли, как последний слабак. Пришлось встать, в темноте нащупать графин и хлебнуть прямо из горлышка.

Тогда зажегся свет. В дверях стоял Лосев. Должно быть, он не ожидал, что здесь кто-то есть.

— Похмеляешься? — весело спросил он. — Я на похмелку пивка принес. Хочешь? Жигули вы мои Жигули…

— Давай, — согласился Непомнящий.

Из карманов пальто Лосев достал несколько бутылок. Сам он был не то, чтобы пьян, а так, вполпьяна. Что-то случилось, если вернулся рано и в таком сносном виде.

— Обещал бригадиру по-божески, — объяснил Лосев. — Трудно бороть самого себя. К девчонке одной раскатился, думал — в кино с ней, то да се, а место оказалось занято. Жаль, хорошая девчонка была.

— Сволочь ты, — тихо сказал Сергей. Лосев изумленно поглядел на него; видимо, ему показалось, что ослышался. — Сволочь, я говорю, — повторил Сергей. — У тебя ж мальчишка, сын.

— Ну, даешь, — сказал Лосев. — Пропагандист и агитатор. А за «сволочь» я тебе кислород-то перекрою.

Он протянул руку к лицу Непомнящего — и тут же полетел на пол, сбитый коротким ударом в челюсть. Спокойно, будто ничего не произошло, Непомнящий вернулся к своей кровати и лег. Казалось, он не слышал, как Лосев поднимался с пола, бормоча: «Ну, ладно… Ну, хорошо… Мы еще посмотрим…»

Потом Лосев собрал свои бутылки и ушел — жаловаться или искать защитников, или просто кого-нибудь, с кем можно было распить «Жигулевское»…

9.

Письмо Владимира Соколова на КамАЗ Саше Головне:

«Здравствуй, Саша!

Давно не писал тебе, потому что очень много дел. И от ребят тоже нет писем. Последнее было от Эрки Кыргемаа. Ему легче всех: в море еще не ходит, сидит на берегу, ждет весну. У нас уже весна пришла. Снега в городе нет. Вот и представь мое положение: я в комитете комсомола отвечаю за спортподготовку, а откуда взять снег для лыжников? Но вообще вроде ничего, справляюсь.

Работаю я уже давно в другой бригаде. Пришлось перейти в новый цех. Туда переводили моего старого бригадира, и я пошел с ним. Конечно, жалко было оставлять ребят, да есть такое слово «надо».

Народ в бригаде подобрался сложный. У нас на прожекторной вроде все было ясно и просто, а тут все не ясно и совсем не просто. Один парень что-то натворил, дали ему срок три года, так он теперь на белый свет как мышка из норы смотрит. Я к нему и так, и этак, поручение какое-нибудь дам — отказывается, чуть не плачет. Он, конечно, не комсомолец, так что ему «надо» не скажешь. А сам, по своей воле, ни в какую!

Другой парень — отличный, настоящий человек, но у меня с ним некоммуникабельность полная. Ну, предположим, я человек не всегда уравновешенный — верно? Потрепаться люблю и все такое. Решил выяснить с этим Шиловым отношения, а он мне: «Ты легко живешь». Мы заспорили. Отчего же это я легко живу? Оттого, что всего в жизни добиваюсь? Я вообще считаю, что жизнь должна быть такой, чтобы все у всех шло нормально.

Впрочем, вовсе не так мне легко и не всегда все дается. В прошлом году срезался на сочинении и в институт не попал. Я подавал на вечернее, а там требования теперь — будь здоров. Так что три раза в неделю хожу на подготовительные курсы и буду осенью сдавать по второму заходу. Плюс работа, плюс комсомольские нагрузки.

Есть еще два парня. Один — так себе, здорово закладывает, а второго я понять не могу. Ты читал Брэма «Жизнь животных»? Там есть про дикобраза. Так вот, этот парень точь-в-точь дикобраз, и с какой стороны к нему не подойдешь — сует свои иголки.

Проводили мы в цехе комсомольское собрание на тему «Твой идеал». Я говорил, что мой идеал — три корифея, которые у нас работают. Это наш бригадир и еще два удивительных мастера: Бабкин и Панчихин. Они могут варить, наверное, с завязанными глазами! Есть у нас такое выражение «ультракороткая дуга». Я нарочно ходил смотреть, как они варят, — мне так и не снилось еще держать дугу! Хотя я кое-что умею все-таки.

Вот я и сказал о корифеях, а тут дикобраз просит слово и начинает катить на меня бочку. Дескать, я дальше мастерства ничего не вижу, и тут же дал прикурить Бабкину и Панчихину: они сами по себе никогда никому ничего не покажут, им — самые выгодные работы (потому, мол, что у Панчихина друг — наш начальник участка Клюев), а остальным, что похуже. А это значит, что мы так и будем работать по третьему-четвертому разряду.

Ребята, конечно, подняли шум, кто за меня, кто за дикобраза, в том смысле, что корифеи (кроме Савдунина) больно много думают о себе, и все им да им.

Потом в нашей многотиражке напечатали заметку. Я ее прилагаю. Почитай и сам суди, каково мне приходится.

Конечно, работа у нас не такая романтическая, как у вас на КамАЗе. Про вас всюду пишут. Ну, а мы дальше многотиражки не ходим…

Дома все в порядке. Батя — член парткома, вкалывает с утра до вечера. Мать меня продолжает воспитывать. Приходится терпеть…»

Из многотиражной газеты завода «Коммунист»

«…Остро и интересно прошло на днях комсомольское собрание во втором сборочном цехе. Тон собранию, посвященному теме «Мой идеал», задал член комитета комсомола завода сварщик В. Соколов. Бывший воин Советской Армии, пограничник, он привел хорошие примеры воинской дружбы, призвал молодых рабочих равняться на лучших умельцев цеха — сварщиков тов. Савдунина, Бабкина, Панчихина… В этом уважении к мастерству старших ярко выражена преемственность поколений нашего рабочего класса.

Тем более непонятным было выступление сварщика С. Непомнящего, недавно поступившего на наш завод. Нашлись в цехе комсомольцы, которые поддержали его сугубо неверную мысль, что, дескать, некоторые рабочие, чьи имена знают далеко за пределами нашего завода, работают ради собственных выгод, славы и т. д. Да, слава приходит к тем, кто честно и хорошо трудится — это прочная, заслуженная рабочая слава, и молодому сварщику надо помнить об этом.

Выявило то комсомольское собрание еще один факт: не все благополучно в бригадах второго сборочного. Не каждая еще стала спаянным, дружным коллективом, в частности та, которой руководит опытнейший сварщик тов. Савдунин…»

«А в общем-то, нехорошо получилось, — думал Соколов. — На кой ляд была нужна еще эта заметка? И так-то в бригаде отношения не клеятся, если не считать той истории, когда Непомнящий напахал и мы навалились на работу. Я же рассказывал о ней корреспонденту, а он только рукой махнул — подумаешь, событие! Вот когда вы (мы, то есть) друг без друга жить не сможете — вот тогда…».

10.

О рубашке, купленной отцу, Сергей просто-напросто забыл. Она лежала в тумбочке, на нижней полке, куда он вообще не заглядывал. Он вспомнил об этой рубашке в конце апреля. Подходили праздники, и Сергей подумал, что надо будет еще раз съездить в Ольгино — быть может, в последний раз. Ему не хотелось ехать, и в то же время тянуло, потому что из памяти не выходил плачущий, старый, одинокий человек.

Рубашку, конечно, не обменяют. Если только там, в универмаге, не будет той девушки. Да и она, наверное, ничего не сможет сделать. Сколько времени прошло — почти полтора месяца! И все-таки однажды, вернувшись с работы, он вытащил из тумбочки сверток с надписью на бумаге «Благодарим за покупку» — и поехал. Ему очень хотелось, чтобы в отделе была та девушка…

Сергей увидел ее еще издали. У прилавка было человек пять или шесть, и он решил обождать. Он стоял далеко от прилавка и глядел на продавщицу, злясь, что покупатели так долго копаются. Как будто лошадь торгуют на ярмарке, а не рубашки покупают. Мысленно он подгонял этих праздных людей, снова поглядел на девушку и вздрогнул: взгляды встретились. Девушка улыбнулась, и Сергей медленно двинулся к прилавку.

Неужели узнала? Или это случайная улыбка, быть может, даже предназначенная вовсе не ему? Он подошел в поздоровался; девушка ответила кивком и отвернулась к покупателям:

— Других нет… И чешских нет… Не ждем…

«Отшивает, — подумал Сергей. — Ну и молодчина!»

Они стояли друг против друга, разделенные узкой полосой прилавка, и опять девушка глядела на Сергея снизу вверх, улыбаясь подкрашенными губами.

— Понравилась папе рубашка? — спросила она.

— Нет, — сказал Сергей. — Велика оказалась. Может быть, еще не поздно поменять?

— Мы не меняем, — сказала она. — А вы что, его размера не знаете?

— Я его вообще не знал, — тихо ответил Сергей. — Первый раз тогда и увидел…

— Как же это? — растерянно спросила она.

— Да так вот. Ну, нельзя так нельзя…

— Погодите. — Она развернула бумагу, кинула рубашку на полку. — Какой вам нужен?

— Не знаю. Не в этом дело. — Он поморщился от того, что не сдержался, сказал лишнее. Ну, а девчонка, само собой, растрогалась, может быть, даже пожалела его — до чего противно! Как будто он из-за десятки здесь давится! Сергей повернулся и пошел.

— Да погодите же! — Девушка обогнула прилавок и догнала Сергея. Теперь между ними не было этой деревянной доски. Оказалось, она еще меньше ростом — как странно! Должно быть, там, за прилавком, у нее какая-нибудь подставка или что-нибудь в этом роде. Совсем пигалица.

— Как же так? — спросила она. — Как же вы можете уйти? Я же сказала, что поменяю.

Она держала Сергея за рукав куртки, словно боясь, что он все-таки уйдет, и сама не замечала этого, а когда заметила — отдернула руку и покраснела.

— Спасибо, — глухо сказал Сергей. — Наверное, номера на два меньше.

Ему не хотелось уходить, но все было кончено. Ему хотелось другого: чтобы девушка снова сказала «погодите». Он не мог напрашиваться сам — проводить ее или, может, в кино… Он не умел этого делать. Сейчас он уйдет, и все.

— Спасибо, — снова сказал он, беря другой сверток. — Выходит, я вас разжалобил, а? Ну, а если наврал?

— Нет, — ответила девушка. — Не наврали.

Сергей вышел из универмага и сел на скамейку в сквере. Сейчас семь часов. В восемь универмаг закрывается. Она выйдет в начале девятого. «Тогда я все-таки догоню ее и тоже возьму за руку. Конечно, я ее разжалобил. У нее даже глаза стали, как две мокрые пуговицы».

Прошел час, потом потянулись очень медленные минуты. Он сидел и смотрел, как из дверей выпускают последних посетителей. В окнах универмага огни горели по-прежнему. А что, если у нее какое-нибудь совещание?

Прошло еще полчаса. На скамейке рядом с Сергеем никого не было, и когда кто-то сел, он даже не заметил этого. Он глядел туда, на двери.

— А я обычно через служебный ход иду, — сказала девушка. — Вы, наверное, замерзли?

Это было так неожиданно и так счастливо, что Сергей не ответил. В пальто, в пуховой шапочке девушка выглядела совсем иначе, и Сергей испугался, что, если бы она выходила через эту дверь, он не узнал и пропустил бы ее.

Ну, разумеется, она великолепно понимала, что он ждет здесь не кого-нибудь, а ее. Простота, с которой девушка сообщила о служебном ходе, лишь подтвердила это. В том, что происходило сейчас, не было никакой игры, никакого ломанья или недоговоренностей.

— Полтора часа просидеть! Конечно, замерзли. Пойдемте, проводите меня.

Сергей поднялся со скамейки. Ему было очень спокойно, как будто до этого уже сто раз он сидел здесь и ждал, и ничего особенного не случилось: дождался, увидел, пошел проводить… Было скользко — он взял девушку под руку, все с тем же спокойствием, ничуть не робея и не спрашивая разрешения.

— Мне еще за картошкой надо зайти и за хлебом, — сказала она. И это, такое обыденное, только прибавило Сергею спокойствия.

— А вы знали, что я вас жду? — спросил он.

— Конечно! Только все наши ухажеры с другой стороны ждут, вон там. А я сразу сюда пошла…

— У вас хорошая память.

— Потому что я вас запомнила? — Девушка засмеялась. — Еще бы! Обычно парни лебезить начинают и хвостами мести: «Разрешите, я вас провожу? Как вас зовут? Что завтра вечером делаете?» А тут появляетесь вы…

— …И начинаю хамить, — усмехнулся Сергей.

— Да, — кивнула она.

— А, может, у меня такой метод знакомства?

— Ну, что вы все время на себя наговариваете? — с досадой сказала девушка. — Будто бы я не вижу.

— Так все-таки как вас зовут? — спросил Сергей.

— Катя.

— А меня — Сергей. Вот и сработал мой метод.

— Перестаньте, пожалуйста!

Он снова испугался — на этот раз, что обидел ее своей глупой болтовней, и вот сейчас Катя выдернет руку и уйдет, убежит от него.

— Просто я не умею шутить, — сказал Сергей.

— Да уж, — подтвердила Катя.

— Я помогу вам поднести до дома картошку и хлеб, и, если вы не захотите, больше никогда…

— Вы же знаете, что я отвечу, — сказала Катя. — Зачем же петлять? А картошку, конечно, поднесете и поднимете наверх. У нас лифта нет, тащить на пятый этаж — удовольствие среднее.

С двумя пакетами картошки в руках он поднялся на пятый этаж. Катя позвонила. Дверь открыл толстый усатый мужчина в голубой рубашке и подтяжках поверх нее.

— Заходите, — сказала Катя. — Тащите картошку на кухню, потом я вас познакомлю.

Толстый усач в подтяжках посторонился, пропуская Сергея в узенький коридор.

У нее была отдельная комнатка — маленькая, тесная, с полками, туго забитыми книгами, репродукциями на стене, узеньким диванчиком и маленьким столом. Казалось бы, ничего лишнего, и все-таки здесь был тот теплый, хороший уют, который умеют создавать только женщины.

Катя наспех познакомила его с отцом и исчезла — готовить ужин. Отца звали Константин Гаврилович.

— Разве мы не были знакомы? — спросил он, вглядываясь в лицо Непомнящего, будто пытаясь вспомнить, где и когда они виделись. — Впрочем, у моей дочери столько друзей, что упомнить всех просто невозможно. Вы вместе работаете?

— Нет, — ответил Непомнящий.

— А, ну да, конечно, — кивнул Константин Гаврилович. — Катя любит неожиданности. Сколько я понимаю, знакомству от силы час, и она даже не знает, кто вы?

Непомнящий рассмеялся: нет, они знакомы не час, а, пожалуй, около двух часов, но не в этом дело, конечно. Он подошел к двери. Константин Гаврилович может не беспокоиться. Он сейчас уйдет и больше никогда…

Катя услышала, что он говорит, и появилась из кухни.

— Никуда вы не уйдете, Сережа. Мы будем сидеть и разговаривать весь вечер. Просто у нас с папой не всегда совпадают представления о жизни. Мама воспитала его домоседом и не очень общительным человеком. Верно, Константин Гаврилович?

Тот усмехнулся в усы: ишь ты! Так сказать, критика снизу, покушение на семейные устои. Однако Непомнящий успел перехватить взгляд, который отец бросил на Катю, и поразился тому, сколько было в нем и ласковости, и восхищения, и, пожалуй, даже какой-то пока ему непонятной печали.

— Ну-ну, — хмыкнул Константин Гаврилович. — Разговаривайте, молодые люди, а я пойду смотреть «А ну-ка, девушки!». В моем возрасте это уже безопасно.

Когда он вышел, Катя кивнула на узенький диван:

— Садитесь, Сережа, и сидите. Вы курите? Можете курить. Только откройте форточку. И не обращайте на моего Константина Гавриловича никакого внимания. Он ворчит потому, что добрей его нет на всем свете. Если бы дома была мама, она бы приняла вас с улыбкой, угостила собственным вареньем, а потом, когда вы уже ушли, закатила бы мне сцену. «Ах, как ты себя ведешь! Ах, какое легкомыслие! Ах, что за современные девушки!»

И снова Непомнящий испытывал удивительное, радостное и вместе с тем тревожное чувство первооткрытия, когда каждая секунда приносит что-то новое и необычное.

— Вы со мной не согласны?

— В чем? — не понял Непомнящий.

— Ну, в моем споре с мамой, — сказала Катя. — Вы не слушали, о чем я говорила?

— Нет, слушал, — торопливо ответил Непомнящий, — но думал о другом. Отец, мать, семейные отношения… Мне все это совсем неизвестно. Пожалуй, я даже начал побаиваться, что вот сейчас войдет ваша мама, и…

Катя махнула рукой: мама в Кисловодске и приедет не скоро.

— Вы знаете, как мы отдыхаем втроем на одну путевку? Покупаем путевку маме.

— Вы что же, не любите ее?

— Маму? Обожаю! Она сделала папу доктором медицинских наук, а меня хотела сделать балериной, фигуристкой, скрипачкой, на худой конец, студенткой обязательно французского отделения филфака. — Ей доставляло удовольствие рассказывать о матери вот так, с легкой иронией. — А я боролась, как могла.

— И стали продавщицей назло маме?

— Почти, — засмеялась Катя и тут же оборвала смех. — Вы знаете, что самое трудное в жизни? Это жить и думать. Я удивляюсь, когда вижу людей, которые живут и не думают. У нас в школе были разные ребята и девчонки. Были, которые не думали. Все просто — окончим школу, а там в институт, даже наплевать в какой, лишь бы в институт. А я уже давно думала: неужели обычную работу должны делать одни неудачники? Ну, которые не прошли по конкурсу или без всяких способностей вообще… Ведь кто-то должен делать обычную работу, верно? Девчонки меня подняли на смех, когда я сказала, что пойду работать в универмаг и учиться на вечернем отделении института советской торговли. Целый год меня так и дразнили — «продавщица». Но мне это нравится, я знаю, что делаю нужное людям. Вот и все.

Это «вот и все» означало: я рассказала тебе все о себе, теперь твоя очередь. Катя села у своего стола поудобней, ожидая, когда же заговорит ее гость, но Непомнящий молчал, курил и глядел в пол.

— Слушайте, Катя, — сказал он наконец. — Зачем вы меня притащили сюда?

— Ну, а зачем вы ждали меня там, на скамейке?

— Вы всегда отвечаете так — вопросом на вопрос?

— Не всегда. Но ведь факт? Ждали?

— Ждал…

— Потому что вам хотелось меня увидеть, — перебила его Катя. — Потому что вам некуда было сегодня деваться. Потому что у вас на душе кошки скребут. Верно? Ну, вот поэтому и притащила.

Все это было сказано так просто и спокойно, что Сергей растерялся. Опять его обескуражила откровенность девушки. Да, конечно, ему хотелось увидеть Катю, и некуда было деваться, и кошки на душе — все верно! Как здорово она понимает это, а он-то считал ее девчонкой, пигалицей, которая хочет казаться взрослее.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Да бросьте вы, — махнула рукой Катя. — Сейчас сварятся макароны, будем ужинать. Вы кого из поэтов любите?

— Больно уж они у вас рядом оказались, — усмехнулся Непомнящий. — Поэты с макаронами. Вообще-то я специально не увлекался. Светлова люблю.

— Я тоже люблю Светлова, — сказала Катя. — Он всегда какой-то неожиданный. И еще очень доверчивый.

«За это она его и любит», — подумал Непомнящий. Его смущение прошло, и только тогда он сообразил, что весь разговор о любимых поэтах был заведен нарочно, чтобы он смог преодолеть смущение. Он поглядел на Катю с благодарностью и снова удивился, как это у нее здорово получается.

И вдруг ему захотелось вскочить, подойти к этой девушке, положить руки на ее плечи, сказать, что никогда в жизни — ни разу, ни единого за все двадцать пять лет, он не встречал такого человека, такую девушку, и сдержался лишь потому, что это могло испугать Катю.

— А вы сами писали стихи? — спросила Катя.

— Ну, что вы, — отмахнулся Сергей. — Я об этом деле понятия не имею. Просто сварщик… Так сказать, обыкновенный человек. Как вы говорите — кто-то должен…

— Обыкновенных людей нет, Сережа. У каждого что-то особенное. Разве не так?

— Нет, не так. В вузе я не учусь и даже не собираюсь — не потяну. Я рабочий, им и останусь. Ну, с годами, с опытом, получу шестой разряд — дальше некуда. У нас один парень на виолончели играет. Я и этого не могу.

— Но ведь…

— Нет, — перебил ее Сергей, — никакого хобби. Кино люблю, книжки люблю — больше про шпионов, уж извините… Вот еще лес люблю, особенно грибы собирать. Даже мечтал когда-то лесником заделаться. Но это так, романтика.

Сейчас он раскрывался сам, торопливо и беспощадно, будто боясь, что сможет приврать что-нибудь про себя. Он понимал, что Катя жила и живет другой, более богатой, что ли, жизнью, чем он, — хотя бы эти книги на полках… Пожалуй, он даже привирал сейчас, но не в свою пользу. Зачем рассказывать, как на утренней зорьке замирает сердце — утки летят, а он не стреляет, стоит и смотрит вслед промелькнувшей стайке. Ружье было — продал. И из общества охотников вышел. Просто перестал платить взносы.

Или об ощущении от хорошо сделанной работы, совсем привычной и все-таки каждый раз новой? Катя просто не поймет, если рассказать. Да и какой из него рассказчик? Ладно, умолчим…

Нет, самый что ни на есть обыкновенный. Ему даже нравилось говорить так. Ни званий, ни степеней, ни наград. В анкете сплошные «не»: не участвовал, не имею, не владею, не избирался. Маловато для двадцати пяти? Конечно, маловато. И даже в общественной жизни не участвует, хотя и комсомолец.

Скорее всего, такой уж характер.

— Характер, конечно, не ангельский, — засмеялась Катя.

— Просто вам хочется, чтобы я был другим? Нет, и не буду, наверное. Слышали такое слово — работяга? Так вот я и есть работяга.

— А слово-то хорошее, — кивнула Катя. — У меня папа тоже работяга. По двадцать часов в день может работать.

— Сравнили! — усмехнулся Сергей.

— Сравнила, — согласилась Катя. Она глядела на Сергея с откровенным любопытством. — А вы знаете, до чего бывает противно, когда к тебе парни в знакомые набиваются и вдруг про себя такое… Один говорит — художник, а оказывается — просто трепач. Другой за артиста себя выдает — один раз в массовке снялся… Был даже такой, что за будущего космонавта себя выдавал, честное слово. А вы даже как-то… Пойдемте лучше ужинать.

Ужинали они на кухне, втроем, Константин Гаврилович ел макароны и ворчал, что вот опять — макароны. А завтра будут пельмени по полтиннику пачка. Пригласил Сергея прийти в субботу: он сам сварит такой борщ, какой не снился шеф-повару «Метрополя».

— Ну, да, конечно, — сказала Катя. — В твоем присутствии есть этот борщ более или менее безопасно. Все-таки ты врач.

— Екатерина! — строго сказал отец. Впрочем, строгости хватило не надолго: тут же он рассмеялся, смех у него был негромкий и добродушный. — Ни во что не ставит родителей! И вы, молодой человек, тоже?

Сергей увидел страдальческие Катины глаза и ответил:

— Нет. Просто у меня не было такой возможности.

— Вот как? — не понял Константин Гаврилович. — Вы что же…

— Не надо, папа, — сказала Катя.

— Извините меня, Сережа, — очень тихо сказал Константин Гаврилович. — Я врач, и не должен забывать об анестезии… Простите, если вам стало больно.

— Ничего, — усмехнулся Непомнящий. — В детстве я, наверное, расплакался бы… А отца я увидел все-таки. Герой войны, два ордена заслужил, потом рыбачил…

Это было все, что он мог и, главное, хотел рассказать. Дальше лежала незримая черта, за которую он не имел права пустить никого, даже Катю.

Все-таки пора было уходить. Он надевал пальто и чувствовал, что уходить ему трудно, как маленькому ребенку с праздника, и что этот праздник кончится, едва он переступит порог и окажется там, на лестничной площадке.

— Так договорились? — спросил Константин Гаврилович. — В субботу на мой борщ.

— Ерунда, — сказала Катя. — Вы зайдете за мной завтра. И будете сидеть на той же скамейке.

Он шел по улице и с удивлением ощущал в себе этот никуда не ушедший праздник. Как будто в жизни что-то вдруг совершенно перевернулось. Он не вспоминал все разговоры — в комнате и за ужином, на кухне, он просто шел и улыбался, и на душе у него было совсем, совсем спокойно, и он даже не задумался над тем, что такое у него впервые в жизни. Быть может, он не задумался потому, что не оборачивался на прошлое: у него были Завтра и Скамейка, к которой Завтра подойдет Катя…

11.

Да, в цехе не скроешь ничего.

Новость, которая распространилась почти мгновенно, была ошеломляющей. Панчихин, знаменитый Панчихин, корифей Панчихин попался на мелкой пакости. Никто не хотел вдаваться в подробности того, как и когда он ухитрялся варить из калиброванного железа кладбищенские оградки, а затем переправлять за ворота… Очевидно, помогали дружки из охраны, но дело не в этом. Панчихин! Кто бы мог подумать, что он пойдет на такое. И еще — передавали от одного к другому — он продавал эти оградки по триста рублей, ни больше ни меньше.

Когда слух дошел до Савдунина, он сразу вспомнил Дом культуры, играющего Бабкина, а потом приход Панчихина и Лосева. Кажется, это Лосев сказал тогда об оградке — дескать, передай Шилову, что есть такая возможность… Значит, они работали на пару? Но в том слухе, что взбудоражил цех, имя Лосева не упоминалось.

Савдунин наблюдал за ним искоса, со стороны. Нетрудно было заметить, что Лосев подавлен, растерян, сам не свой. Панчихина же вообще не было видно. Надо полагать, вызвали к начальнику цеха. Пожалуй, в глубине души Савдунин даже как-то жалел его: что за дурак! Неужели думал, что это ему сойдет? Но и в чем-то жалея Панчихина, Савдунин не мог его понять — как все мы не можем понять тех, кто делает что-то такое, чего мы никогда не сделали бы сами.

Все-таки Савдунин не выдержал и подошел к Лосеву.

— Ты с Панчихиным тоже?.. Ну, оградки эти?..

— Нет, нет, — торопливо сказал Лосев. — Я даже не знал, что он сам их делает. Я у него вроде толкача был, честное слово.

— А если б знал?

Лосев не ответил. Конечно, подумалось Савдунину, если б и знал, то все равно помогал бы «толкать» эти оградки, вот что худо! За десятку, за водку, — эх, куда катится человек…

Итак, Лосев был просто напуган, боялся, что и его притянут к ответу на рабочем собрании. То, что завтра будет собрание, в цехе тоже знали все. Но Савдунину надо было знать другое: как относятся ко всей этой истории его ребята.

Весь день он приглядывался к ним, ни о чем не спрашивая, не заговаривая о Панчихине. И никак не мог определить, о чем они думают. После смены Соколов умчался на заседание комитета комсомола; торопливо ушел Лосев. Неспешно уходили Козлов, Шилов и Непомнящий. Все-таки он чувствовал, что с ребятами что-то происходит. Не могут же они быть равнодушными!

А мнение бригады интересовало его, потому что Савдунину стало больно после той заметки в заводской многотиражке. Больно — хотя он соглашался с ней: да, бригада, в общем-то, пока не склеилась и совсем неизвестно, склеится ли. Он привык к тому, что бригада — не просто сколько-то людей, которые вместе отработали положенные часы, а там — привет! — и до завтра. Может быть, до сих пор Савдунину просто везло в жизни; везло, что рядом всегда были люди, очень скоро становившиеся близкими. Тот же Володька Соколов. Не друг (годами не вышел!), а Савдунин чувствовал в этом парне какую-то крепость, свойственную ему самому, и было приятно, что Соколов вызвался уйти с ним во второй сборочный.

Потом к Соколову добавился Шилов. Но это — всего двое, еще не бригада…

Савдунин стоял с мастером, когда проходивший мимо Клюев сказал:

— Дядя Леша, зайди ко мне.

Он кивнул. Надо было закрыть наряды. Минут через двадцать он поднялся в «киоск». Там было двое — Клюев и Бабкин.

— Садись, дядя Леша, — тоскливо сказал Клюев. У него был вид человека, замученного зубной болью. — Догадываешься, о чем надо поговорить?

Савдунин кивнул.

— Вас в цехе только трое таких, — продолжал Клюев. — Ты, он (Клюев ткнул пальцем в Бабкина) да Панчихин. Ну, сорвался человек, за худой деньгой потянулся. А неприятности могут быть большие. Весь завод уже гудит. Жаль терять настоящего рабочего. Ты как думаешь?

Савдунин молчал. Что он мог сказать? Да, дурак оказался. На чем зарабатывал? С одной стороны — государственное имущество, с другой — людское горе. Подлость?

— Что ж ты молчишь? Неужели тебе-то не жалко?..

— Жалость ни при чем, — сказал Савдунин. — Судят за это.

— Брось, дядя Леша, — поморщился Клюев. — Мы здесь не на митинге. Все свои. Вытаскивать дурака надо. Панчихин в заводе не последний человек, сам знаешь. Мы с Бабкиным решили заступиться за него. Очень тебя прошу…

Савдунин поднялся со стула и начал медленно натягивать берет. Клюев и Бабкин глядели на него снизу вверх, ожидая ответа и уже зная, что именно он ответит.

— Нет, — сказал Савдунин, — не могу. Как же это — не по совести?..

— Ладно, — устало махнул рукой Клюев. — Будь здоров, дядя Леша.

Бабкин остался у начальника участка.

Савдунин не знал, что в это же время Непомнящий и Лосев оказались вместе в битком набитом трамвае. Они не разговаривали с того самого вечера, когда Непомнящий ударил его.

Сейчас Непомнящий старательно отворачивался к окошку, но Лосев все-таки сказал:

— Ну, хватит, может быть? Все-таки вместе живем. Давай считать — квиты. Слышишь?

— Слышу, — он повернулся к Лосеву; черные глаза поблескивали недобро и насмешливо. — До чего же ты простой человек, Лосев! Огурец, а не человек. Девяносто восемь процентов чистой воды.

— Значит, не услышал, — с досадой ответил Лосев. — Я думал, лучше уж худой мир…

— Врешь, братец! — усмехнулся Непомнящий. — Дело не в том. А в том, что твоего дружка под жабры взяли, вот ты и начал искать себе других. Разве не так?

— Нет, не так, — сказал Лосев. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, дело твое, конечно… Но когда я сегодня узнал, что он сам эти оградки… Я же на него как на бога смотрел. Еще бы! Сам Панчихин!

— Да брось ты! — зло сказал Непомнящий. — Все равно не верю. У обоих у вас одно и то же на уме — выпить да закусить.

— Ну, извини, — отворачиваясь, сказал Лосев. Он даже отодвинулся от Непомнящего, насколько мог, в этой толпе едущих. Через две остановки им выходить. Лучше выйти сейчас, чтоб снова не оказаться вместе по дороге в общежитие.

— Погоди, — сказал Непомнящий. — Вот, место освободилось, садись.

— Нам выходить.

— Садись, — по-прежнему зло не сказал, а приказал Непомнящий. — Поедем, куда я скажу. Понял?

— Права качать будем? — прищурился Лосев. — Не советую.

— Какие там права? Я тебе даже бутылку водки куплю — пей. С одним человеком хочу познакомить. Вместе и выпьете.

Лосев глядел на него растерянно, пытаясь догадаться: что это? На трепотню вроде бы непохоже, да этот парень вообще не трепач.

— С каким человеком? — все-таки спросил он.

— Долго рассказывать. Ну, с моим отцом, если хочешь.

Лосев изумленно поднял брови. То есть как это — с отцом? Говорили, что Непомнящий — круглый сирота, детдомовский, а, оказывается, — отец есть?

— Ты же…

— По дороге узнаешь. Ну как, согласен? Бутылка за мной.

— Согласен, — ответил Лосев. Все-таки его не покидало чувство какого-то подвоха. Что-то здесь было не так. «С чего бы это Непомнящему понадобилось тащить меня к своему папане, да еще за здорово живешь покупать полбанки?» Он согласился, потому что день впереди был пустой — ладно, пусть ведет к папане, поглядим…

А для Непомнящего это решение — поехать к отцу именно с Лосевым — было настолько неожиданным, что уже через минуту он пожалел, что позвал Лосева. Ему вдруг представилась эта мрачноватая, с маленькими оконцами душная комната и человек, которого он не мог и не хотел называть отцом — зачем же ехать, да в добавку не одному? «Ничего, — подумал он. — Может быть, поймет. Должен же понять…»

Пути назад не было. В Ольгине в магазине он, как и обещал, купил бутылку водки. Он шел стремительно, не обходя лужи, и Лосев едва поспевал за ним. Вот открытая калитка. Дымок над длинной трубой. Отец дома. Стук в дверь опять оглушителен, как короткая пулеметная очередь.

— Я не один, — сказал Сергей, когда отец открыл дверь. — Это… Словом, работаем вместе, в одной бригаде.

Отец посторонился, пропуская гостей. Непомнящий не глядел на него и не заметил, что старик улыбается как-то жалко, и в то же время радостно.

Потом отец суетился: сейчас поставим картошку или, может быть, яичницу сварганим? Конечно, гостей он никак не ждал, поэтому дома ничего особенного нет. Непомнящий поставил на стол бутылку, и отец удивленно поглядел на Сергея.

— Ты же говорил, что но пьешь.

— А я и не буду. Пейте вдвоем.

Лосев вздрогнул. Несколько минут до этого он разглядывал комнату, неприбранную, давящую — и вдруг понял, зачем Непомнящий привез его сюда.

— Нет, — сказал он. — Я, пожалуй, тоже не буду.

Отец быстро приготовил яичницу и поставил сковородку на стол, рядом с бутылкой. Откуда-то из глубины комода вынул три тарелки. Вилки были старые, алюминиевые, гнутые — не иначе, как из какой-нибудь столовой.

— Что ж, выходит, мне одному?

— Не надо вам, — тихо и мягко сказал Сергей, отодвигая бутылку. — Посидим просто так.

Он заметил, что отец был уже навеселе, и знал, что он не послушается. Так и случилось: отец потянулся через стол и взял бутылку.

— Не надо, — повторил Сергей. — Это я для него вот… для приятеля. Вы же говорили, что не пьете водку, только вино.

— Ничего, ничего, — торопливо сказал отец, отдирая жестяную крышку. — Пойдет, пойдет, голубушка. Спасибо вам, уважили старика. Я понимаю, понимаю тебя — вот сидишь и переживаешь, что выпью, да? А ты думай, что она для меня сейчас вроде лекарства.

Он пил водку один, пил жадно, и словно бы расползался на глазах: опьянение оказалось мгновенным. Прошел час. Отец пытался петь, потом плакал, потом смеялся, рассказывал, как на фронте однажды языка приволок — вот она здесь, статья, в газетке! Все истинная правда! А затем он уронил голову на стол и заснул, пробормотав напоследок: «Эх, орлом был, вороной стал…»

Сергей осторожно снял с него очки и кивнул Лосеву: помоги перенести на кровать. Снял с отца ботинки. Прикрыл ноги краем одеяла. Все. Теперь можно идти. Дверь защелкивается на французский замок…

И опять, оказавшись на свежем воздухе, он почувствовал облегчение.

— Ты поезжай домой, — сказал он Лосеву. — Я немного погуляю.

— Хорошо, — глухо отозвался Лосев. — Ты давай, не сердись на меня. А старика-то жалко все-таки. Ты, между прочим, дверь не закрыл.

— Завтра увидимся, — сказал Сергей.

— Правильно, — кивнул Лосев. — Нельзя его так оставлять.

Непомнящий сел на сырое крыльцо и глядел, как уходит Лосев. На душе было пусто и холодно. Сегодня Катя будет искать его на той самой скамейке. Потом можно объяснить — она поймет, не рассердится. Ну, огорчится, конечно. А может быть и не огорчится, даже подумает — трепач, пустышка, и леший-то с ним…

В новом сборочном цехе это было всего лишь второе собрание. Первое провели несколько месяцев назад — говорили о плане, о задачах коротко, по-деловому; сегодня же предстояла трудная «персоналка».

Савдунин шел на это собрание нехотя. Он не понимал, почему должно быть профсоюзное собрание (где-то кто-то так решил!), а не товарищеский суд, хотя бы. Это в лучшем случае. Дело, что ни говори, отдавало уголовщиной. Он думал: случись такое с кем-нибудь из его или какой-нибудь другой бригады, особых церемоний не было бы, и уже в самом этом предположении заключалась какая-то обидная для него, Савдунина, несправедливость.

В красном уголке было шумно и тесно. Он не сразу услышал, как его позвали: «Дядя Леша, сюда!». Вся бригада была вместе, и ребята махали ему руками: «Сюда, дядя Леша», — и показывали на свободный стул. Значит, заняли место. Он неспешно подошел и сел, и вдруг обрадованно подумал: «Молодцы, что вместе, и стул для меня захватили — тоже молодцы». И только после этого увидел Панчихина.

Тот сидел у окна, отдельно от всех, мрачный, какой-то слинявший, даже неожиданно постаревший — во всяком случае, именно таким он показался Савдунину. И снова, как вчера, Савдунину на минуту стало жалко его.

— Ну, сунут выговорешник, тринадцатую зарплату снимут, — донеслось до него сзади. — Всего и дела то.

— А тебе что, хочется, чтоб он под суд пошел?

— Ничего, отобьют! У него дружков-ходоков много.

— Классный же работяга, понимать надо.

— Вот я и понимаю.

Председатель цехкома — сборщик с пятого участка Кууль уже стучал по графину карандашом; позади него за маленьким столиком устроилась Шурочка, но тишина наступала медленно, нехотя. Обычный ритуал: на учете столько-то, присутствует столько-то, какие предложения? Открыть собрание. Президиум… Шесть человек. Персонально. Голосуем списком? Прошу занять места… Савдунин поднялся и пошел в президиум. Ему хотелось посидеть со своими; зря, стало быть, ребята старались и занимали место…

Кууль говорил, ни на кого не глядя. Казалось, он с трудом выдавливает из себя слова. «Рабочий нашего цеха сварщик Панчихин… в корыстных целях… трижды… продавал по спекулятивным ценам… позорил высокое звание советского рабочего… Кто хочет высказаться?»

— Я хочу сказать, — поднялся Бабкин и, пробираясь меж стульев, пошел к трибуне.

— Отмазывать будет, — тихо сказал кто-то, но все услышали и зашикали.

— Буду, — согласился Бабкин. — И вовсе не потому, что Панчихин мне товарищ. Он нам всем товарищ. Его сначала понять надо. Вы не знаете, а я знаю, какая у него жизнь. Есть такие женщины, которым сколько ни дай — все мало. Вот у него жена именно такая.

— Жена виновата! — хмыкнули в задних рядах.

— Ты, наверное, поэтому и ходишь в холостых, — поддержали шутника. — Нагляделся!

Кууль заколотил о графин, но дело было сделано, все похохатывали — ну и адвокат! Все свалил на жену, а она, бедная, сидит дома и валерианку хлещет, поди, переживая за муженька.

— Дайте сказать человеку.

— Пусть дело говорит!

— Я дело говорю, — сердито бросил Бабкин. — Вы его всегда веселым видите, а у него, черт знает, какая домашняя жизнь. Не надо сейчас трепаться, не до трепотни… Дело серьезное, и надо искать объективные причины. Я его не оправдываю, но понимаю. Вот пока все.

Потом поднялся Клюев и, шагая к трибуне, невольно поглядел на Савдунина. Как будто догадался, о чем тот думал. Савдунин думал о том, кто будет следующим в этой организованной защите. Словечки и шуточки только добавляли уверенности в том, что против Панчихина сейчас большинство, и ссылки на жадный характер жены — вовсе не самое лучшее, что было придумано в оправдание Панчихина.

Начальника участка уважали, и тишина, наступившая сразу, была не случайной. Конечно, все знали о том, что Панчихин и Клюев — друзья, тем более острым было ожидание того, что скажет именно Клюев.

— Я не собираюсь вдаваться в семейные дела Панчихина, — сказал он, — хотя в том, что говорил Бабкин, доля правды есть. Сейчас мы обсуждаем поступок Панчихина, а не его семейные дела. Да, всем нам больно, и все-таки опять прав Бабкин — наш ведь товарищ.

Он вдруг замолчал, потому что от волнения перехватило горло. И все это поняли, потому что, черт возьми, уж кто-кто, а Панчихин действительно не чужой человек, не с улицы забрел, чего ж его прорабатывать, ежели сам все осознал. Вот сидит — лица нет, в гроб краше кладут.

— Да, осудить поступок Панчихина надо, и я сделаю это первым. Но сделать это надо так, чтобы завтра Панчихин работал рядом с нами во многом другим человеком. Чтобы наше слово не убило, а подняло его. Я думаю, со мной все согласны.

Клюев оглядел сидящих перед ним, как бы вызывая несогласных — все молчали. И вдруг поднялась рука.

Клюев увидел сначала эту руку, потом опустил глаза и подумал: кто это? Ни фамилии этого парня, ни бригады, в которой тот работал, он не помнил. Знал только, что с его участка.

— Вы что-то хотите сказать?

Парень поднялся, но к трибуне не пошел. Поправил очки, и Клюев заметил: волнуется.

— Если бы на месте Панчихина был кто-нибудь из нас, — сказал он, — вы бы говорили то же самое? Так же выгораживали бы?

— Ваша фамилия? — спросил начальник участка.

— Шилов.

— Конечно, так же, товарищ Шилов. — Он вспомнил все-таки: этот очкарик — из бригады Савдунина. Стало быть, в бригаде состоялся какой-то разговор.

А Савдунин сидел, пораженный тем, что его мысль, мелькнувшая случайно, была сейчас высказана вслух.

— Неправда, — сказал Савдунин. — Сам знаешь.

Клюев резко повернулся к нему.

— Нет, не знаю. Конечно, с молодого человека, только начинающего трудовую жизнь, спрос, может быть, побольше. Сколько лет Панчихин в нашем заводе? Сколько отдал обществу? Наверное, больше, чем товарищ Шилов, Так что, дядя Леша, этого забывать нельзя.

Савдунин отвернулся, он знал, что ребята сейчас глядят на него, и не хотел встречаться с их выжидающими взглядами. Как знать, если б не Шилов, он не стал бы выступать сегодня. Но теперь он должен был выступить. Никуда не денешься — надо. Он буркнул Куулю:

— Теперь я.

— У вас все, товарищ Клюев? Тогда дядя Леша… То есть товарищ Савдунин.

И опять по красному уголку прошел легкий хохоток, на этот раз потому, что слишком уж долго Савдунин пристраивался за трибуной, не зная, куда девать руки. Клюев сидел в первом ряду, злой, и Савдунин повернул к нему свою бритую голову.

— Может быть, ты и прав, что воспитатель из меня никакой, — сказал он. — Тебя вот воспитывал…

Ему не дали договорить — смех, аплодисменты, и Савдунин долго ворочался за трибуной, недовольно ожидая, когда снова станет тихо.

— Хорошо, что мы все хотим Панчихину добра… Плохо, что с самого начала где-то решили — не давать в обиду. Вон как в моей бригаде думают: ему, стало быть, можно, а нам нельзя?

— И ему нельзя, не передергивай! — крикнул Клюев.

Но Савдунин, казалось, не расслышал.

— Строго спросить надо, я полагаю. Именно потому, что наш старый товарищ. По-честному, по-рабочему. Чтоб второго раза не было.

— Четвертого, а не второго, — сказали из задних рядов.

— Тем более. И деньги за железо вернуть. Ну, а премии и все такое — само собой.

Он слез с трибуны и пошел не на свое место в президиуме, а в зал, к ребятам, где так и стоял свободный стул, который они захватили для него…

12.

На улицу они вышли тоже все вместе. Первым, приподняв на прощание кепку, ушел Савдунин. Потом Непомнящий сказал, что у него дела, и побежал к остановке: подходил его автобус. Лосев, потоптавшись, соврал, что голова болит — спасу нет, может, по кружечке пивка? Никто не захотел пивка. Соколов сказал:

— Ну, двинем ко мне? Надо же договорить.

— Все ясно, — ответил Шилов. — О чем еще говорить?

— Хорошо, что тебе все ясно, — отозвался Соколов. — А мне вот только одно ясно: Клюев дяде Леше сегодняшнего не простит. Запомни мои слова.

Шилов протирал очки и, близоруко сощурясь, быстро поглядел на Соколова.

— На Клюеве жизнь не сходится, между прочим. В случае чего и мы можем свое слово сказать. Только один Козлов промолчит по обыкновению. Промолчишь ведь?

Козлов начал густо краснеть, и Володька поморщился: ну, зачем Шилов так?

— Промолчу, — неожиданно сказал Козлов.

— Паршиво, конечно, зато искренне, — заметил Шилов. — И на том спасибо. Так и думаешь прожить, как зайчик под кусточком — хвостик дрожит и ушки прижаты?

— Перестань, — оборвал его Соколов. — Если не знаешь…

— Знаю, — так же резко сказал Шилов. — Все знаю. Ладно, пойдем куда угодно, договорим.

Ближе всех жил он сам, Шилов.

Когда Соколов вошел в прихожую, его охватило забавное ощущение — будто со всех сторон его окружают сплошные глаза. Пять пар глаз — одинаково голубых, одинаково любопытных, одинаково исследующих глаз — и больше ничего! Потом одни глаза приблизились. Мальчишка был похож на гномика из диснеевской «Белоснежки» — головастый, с треугольным улыбающимся ртом.

— Ты кто? — спросил гномик. Шилов повернул его за плечи и подшлепнул.

— Дуйте отсюда, — приказал он.

— Не буду дуть, — обиженно ответил гномик. И тут же все пятеро исчезли.

— Дисциплина! — сказал Соколов.

Он подумал, что Шилову живется не очень-то легко, и не надо было идти сюда: каждый посторонний человек в таком доме — лишняя нагрузка для хозяина.

Шилов кивнул: проходите.

В комнате было чисто, но не очень уютно. Соколов заметил, что все здесь подчинялось необходимости, исключающей появление каких-либо посторонних предметов. Кресла-кровати, громоздкие и некрасивые, но без них в этой семье — никуда. У Дмитрия, правда, была своя комната — и тоже неуютная, будто ее хозяин здесь только ночевал. Что ж, детей-то шестеро…

Шилов снял с полки какую-то книжку, полистал и быстро нашел то, что искал. Он повернулся к Козлову и начал читать наизусть, не заглядывая в книжку, будто бы она была нужна лишь для подтверждения точности того, что он читал:

— «Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто». — Он поставил книжку на место. — Это Лев Толстой. Здорово, правда?

— Это из другой эпохи, — сказал Соколов. — Что ж, ты думаешь, честные люди у нас не связаны между собой?

— А я как раз к этому и прочитал. Вот Козлов честный человек, а думает в кустах сидеть. Кажется, на этом у нас разговор оборвался?

— Ты хочешь начистоту? — тихо спросил Козлов. Лицо у него покраснело, он волновался. («Или злится? — подумалось Шилову. — Если злится — это хорошо, выйдет настоящий разговор».)

— Конечно, начистоту.

— Ты сказал, что все знаешь обо мне. Ничего ты обо мне не знаешь. Такое пережить, что я пережил, тебе не посоветую. И можете смеяться надо мной, сколько угодно, что я матери звоню, если задерживаюсь где-нибудь. Сегодня не позвонил — она знает, что я на собрании…

Он перевел дыхание. Соколову было неприятно, что они пришли сюда и Шилов все-таки вызвал Матвея на этот откровенный разговор. Зачем? Если человек еще не оттаял, не отошел от прошлого, на черта к его душе подносить паяльную лампу?

— …А я, когда домой ехал с Севера, всю дорогу молчал. Несколько суток почти ничего не ел — лежал на полке и думал, как дальше жить.

— Надумал! — усмехнулся Шилов. — Ну, а если на твоих глазах будут бить женщину? Или грабить прохожего? Мимо пройдешь?

— Я еще не знаю. Понимаешь — не знаю.

— Должен знать, обязан! — крикнул Шилов. — Если не знаешь — пройдешь мимо, это я тебе точно говорю. В каждом человеке должен лежать заряд против любой подлости. Вот у тебя, — он повернулся к Соколову, — когда ты служил, был автомат?

— Был.

— С боевыми патронами?

— Ну, а как же?

— Ты по разным там шпионам много стрелял?

— Ни разу.

— А патроны все-таки боевые были? Вот, братец ты мой, такая и душа у человека обязана быть. — Он подумал: «Рассказать ребятам или не рассказывать об отце, о той истории, с которой началась любовь отца и матери. Ладно, как-нибудь потом…» — Спросишь, а как же поговорка насчет того, что молчание — золото? Старая поговорка, не из наших времен. С тех, когда за слово зуботычину можно было схлопотать, а то и похуже…

— И все-таки попомни меня, — сказал Соколов. — Начальник участка не забудет дяде Леше его слова. Не завтра, а когда-нибудь, при первом удобном случае попомнит. А самое-то паршивое, что этот удобный случай можем подкинуть только мы… Ну, мало ли накладка там какая-нибудь?..

— Ну, а если мы никакого повода не подкинем? — весело спросил Шилов.

Никто из них не замечал, что час уже поздний. За дверью стало тихо — малыши улеглись. Первым спохватился Соколов — пора по домам.

— Ну, будь.

— До завтра.

На лестнице Соколов сказал Матвею:

— Хороший парень, верно?

— Да.

Козлов как-то даже протянул это слово, и оно получилось длинным.

— Только прямолинеен, — сказал Володька. — У него, понимаешь, в жизни все на полках, как книжки: тут хорошее, тут плохое. И не знает, что в жизни не так, а бывает перемешано.

— Нет, — тихо ответил Козлов. — Плохое, это всегда плохое… И, наверное, здорово, когда человеку все ясно — где хорошее, где плохое, и где ему самому быть.

Соколов поглядел на него.

— Да ты философ!

— Нет, — улыбнулся Козлов. — Просто кое-чего начал соображать.

Он спешил: знал, что мать волнуется, хотя он и предупредил ее, что задержится на собрании. Соколов торопливо подтолкнул его к дверце автобуса: давай, двигай. До завтра. И ни он, ни Козлов не знали еще, что увидятся сегодня…

…Его разбудил длинный телефонный звонок, и спросонья он подумал, что так звонит только междугородная. Если междугородная, то только ему — Зойка или Саша из Набережных Челнов, или Эрих из Эстонии, или Леня Басов, — и он вскочил, чтобы опередить Колянича или мать.

— Да, — сказал он, прикрывая рот и трубку ладонью. — Я слушаю.

— Это ты? Володя, ты?

— Я.

Ему все еще казалось, что это Сашка Головня, но больно уж хорошо было слышно, будто звонили из соседней квартиры. И до него дошло, наконец, что это не Сашка, а Матвей Козлов — господи, что там случилось?

— Что случилось?

— Я очень тебя прошу, — сказал Козлов. — Очень, понимаешь… Мать заболела и в больницу ни за что не хочет… С кем, говорит, ты останешься…

— Я сейчас приеду, — сказал Соколов. — Валяй свой адрес. Такси схвачу и приеду.

Мать вышла в коридор, кутаясь в халат и щуря на свету глаза. Кто звонил? Какой друг в два часа ночи?

— Долго объяснять, мама. Возможно, я его привезу сюда.

Она пожала плечами. Она уже привыкла к тому, что сюда вечно кто-то приходил, кто-то ночевал, приезжали в гости друзья Володьки — пограничники. После демобилизации он вернулся сразу с пятерыми, и все пятеро жили здесь, знакомились с Ленинградом. Кого еще он притащит сегодня?

Володька торопливо одевался. Все правильно:

— Будь добра, приготовь чистое постельное белье. Спать он — ну, мой друг — будет на моем диване, а я на раскладушке. Чао!

Автобус с крестом на боку стоял внизу; уже на лестнице остро запахло лекарствами. Володька бежал, перепрыгивая ступеньки. Двери открыты. В коридоре соседи — все в халатиках или пижамах, видимо их разбудила «скорая».

Матвей выглянул из комнаты и сказал:

— Мама, он приехал.

Соколов вошел в комнату и сразу увидел мать Козлова. Она лежала на носилках, а врачи и санитары высились над ней.

— Володя? — тихо спросила она. Соколов опустился перед ней на корточки и торопливо положил свою руку на ее. — Я не могла уехать… не повидав вас… — Теперь он видел бледное лицо с капельками пота на лбу и посиневшие губы. Женщина улыбалась, и он только догадывался, как ей трудно улыбаться. — Он говорил о вас столько хорошего… Вы извините… Я, конечно, поправлюсь… А вы на это время…

— Ну, конечно, о чем разговор, — так же торопливо сказал Соколов. — Я и со своими все согласовал. Вы только ни о чем не волнуйтесь.

— Как не волноваться? — устало ответила она.

— Ну, теперь-то поедете? — спросил врач.

— Да, — ответила она, закрывая глаза. — Теперь можно…

Когда ее увезли и оба вернулись домой, Козлов уперся лбом о косяк: его трясло. Володька легонько стукнул его ладонью: перестань. Он уже знал, что у его матери — инфаркт. Конечно, столько волнений, столько горя — вот сердце держалось-держалось и не выдержало…

— С инфарктами живут до ста лет, — сказал Володька. — Собирай манатки и двинули ко мне. — Козлов оторвался от косяка. Лицо у него было распухшее от слез, глаза совсем заплыли. И все-таки Соколов уловил в них удивление. — Ты что ж, думаешь, я перед твоей матерью трепался, что ли? Собирай, собирай чемоданчик. Тебе уже на диване постелено. Будешь жить у меня — ясно?

Это было сказано так, что протестовать Матвей уже не стал. Он складывал в сумку вещи — тренировочный костюм, тапочки, электробритву, полотенца, а Соколов стоял рядом и только смотрел, чтоб Козлов не положил туда ничего лишнего.

— Консервы есть, — сказал Козлов. — Может, возьмем?

— Консервы? Ну, консервы возьмем. Чтоб не испортились.

Сейчас самому себе он казался очень взрослым, а Матвей — ребенком, за которым нужен глаз да глаз. И таким — очень взрослым — Соколов нравился себе, и нравилось, что он может прикрикнуть на Козлова, не встречая сопротивления, и что его удалось успокоить.

13.

Теперь каждый вечер после смены Козлов ездил в больницу, и это всегда был тревожный путь. Хотя врачи и утверждали, что у матери «самый обыкновенный инфаркт» и что «через десяток дней начнем поднимать», на душе у Козлова было муторно. Конечно, он понимал, что в этой болезни больше всего виноват он сам, и сознание вины было мучительным. Он старался писать спокойные записки, но ничего не получалось. Козлов словно бы срывался, каждая записка была похожа на крик — тогда он рвал ее и торопливо писал другую, похожую на вчерашнюю и позавчерашнюю.

«Все хорошо. Живу у Володи. Его родители очень хорошие люди. Вчера вместе ходили в филармонию (до этого он писал «в театр, в кино…»). Не беспокойся за меня…».

Но его не спасали ни эти походы в кино или театр, ни вечерние сидения у телевизора, ни даже те спокойствие и доброжелательность, которые царили в доме Соколовых. Козлов думал, что Володька рассказал им о нем все — и ошибался. Никто ничего не знал. Просто заболела мать и не хочет, чтоб парень остался один.

На завод, на работу они теперь уходили втроем. Возвращались же порознь: у Колянича каждый день были дела в парткоме, Козлов ехал в больницу, Володька заседал на комитете комсомола или писал очередную статью в заводскую многотиражку, пристроившись где-то в глубине длинного, как железная дорога, коридора заводоуправления.

В один из дней Козлов после больницы сел в другой трамвай и поехал на Измайловский…

Здесь он не был несколько лет. Сердце замерло, а потом начало стучать по-сумасшедшему, когда он вылез на той остановке. Техникум, его техникум был рядом. Еще издали он увидел синюю стеклянную табличку возле дверей. Все было то же самое: дом, табличка, деревья перед входом. Он решил: не зайду. Пройду мимо. Но, проходя, остановился, и подошел к двери. И тогда, не удержавшись, приоткрыл ее и уже не мог не войти. Это было бы сверх его сил — захлопнуть дверь и проскочить мимо.

Здесь, в вестибюле, было тихо и пусто. Только сверху доносились далекая музыка и глухие голоса. Вдоль стен, за стеклами, как и тогда, были выведены расписания занятий; он быстро шагнул к ним и сразу увидел — «Группа Эсв-6». Сегодня вторник? Во вторник у группы семь часов занятий — две «лабораторки», английский, организация труда и нормирование сварки… Это он уже проходил. Успел.

Как странно: люди учатся, уходят отсюда, а все остается — и эта группа «Эсв-6» и те же «лабораторки», и даже фамилии преподавателей те же! По специальности — тот же доцент Киселев. Строгий — спасу нет, все кишки вымотает на зачетах, по три раза одну тему заставит сдавать, а потом с тобой же идет играть в волейбол и кричит, если плохо играешь: «Козлов — ощерились! Нас нельзя победить!»

Здесь он ждал ее. Она сбегала сверху, кидала ему портфель или сумку, скрывалась внизу, в гардеробе, и они вместе выходили на улицу. Об этом не надо было думать. Он давно запретил себе думать о  н е й, потому что  о н а всегда и во всем была права, и в истории с ним — тем более.

Кто-то шел по коридору, и Козлов мгновенно оказался у двери. Открыл ее рывком и выскочил на улицу, будто и впрямь злоумышленник, которого чуть не застали на месте преступления. Бегом — к трамвайной остановке, и только оказавшись в пустом вагоне, перевел дыхание.

Трамвай застрял на мосту через Обводный канал. Он помнил: здесь всегда были «пробки». И вдруг он увидел Шилова. Тот шел по мосту — окликнуть его Козлов не мог, окна были закрыты. Вот поглядел по сторонам — и бегом через набережную. Уже на Измайловском мелькнула его коренастая фигура в старом синем плаще, и Козлов подумал — куда он идет? Живет-то он далеко отсюда.

Через минуту он и думать перестал об этой случайной встрече. Завтра мать поднимут с постели. Через неделю обещают снять карантин (в городе грипп) — и они увидятся… Вот это и есть самое главное: все обошлось, все будет по-прежнему хорошо и тихо. Теперь-то надо особенно тихо, чтобы ничем, даже самой малостью не огорчить мать…

Последствия того собрания, на котором выступил Савдунин и несколько слов сказал Шилов, начали сказываться раньше, чем этого ждали. Уже недели через две Савдунин заметил, что мастер не чередует работу — изо дня в день бригада варит листы. При этом мастер давал Савдунину такие жесткие сроки, что тот не выдержал.

— Не дело делаешь, — сказал он.

— Это распоряжение начальника участка, — сухо ответил мастер. — Листы после зачистки сразу идут на выход. Мы будем держать соседние цехи.

Эту перемену в работе очень скоро заметили и ребята. Соколов, думая, что только он один такой наблюдательный, подошел к Савдунину сразу после смены и тихо спросил:

— А ведь началось, дядя Леша?

— Что? — спросил тот.

— Началось, я говорю.

— Что началось?

— Ну, дядя Леша, чего темнить? Так сказать, ответ на критику снизу. Вы разве не заметили?

— Нет, — коротко сказал Савдунин. — Листы — тоже работа.

И ушел, даже не попрощавшись.

Конечно, подумал Соколов, это он так, в воспитательных целях. Уж что-что, а темнить он не умеет. И, конечно, другой бригадир мог бы пойти к начальнику участка, пошуметь, потребовать, чтобы ему чередовали работу — ведь такая и выматывает, да и менее выгодна с точки зрения зарплаты. Но Савдунин не пойдет. Ни за что не пойдет. Значит, Клюев решил проверить бригаду рублем?

В ту ночь он долго не мог уснуть, ворочался на своей раскладушке и разбудил Козлова.

— Тебе чего?

— Ты не заметил, что…

— Заметил, — сказал Козлов. — Уже несколько дней. Если ты о работе…

— Да. Понимаешь, деньгой хочет взять.

— Похоже на это.

— А там случится, поднапашем — запишут нам одну браковку, другую, третью. Потом вопрос: нужна ли такая бригада? А? Чего молчишь?

— Тебя это еще удивляет? Меня удивляет, что вы молчите.

— Ладно, — оказал Соколов. — Спи. Я думать буду.

Ничего особенного он придумать не мог. Только утром, по пути на завод, в метро рассказал обо всем Коляничу. Тот не поверил. Что, Клюев? Да бросьте вы, хлопчики. Они с Робертом Клюевым здесь бог знает сколько лет, на «Коммунисте». Он же ясен как день, Клюев. Нет уж, слишком красивую интригу придумали для него. Колянич посмеялся: ну и тайны мадридского двора! Детектив под названием «Заговор Роберта». Тут же он оборвал смех:

— Вы думаете, всегда делаешь, что хочется? Ну, а если пошла такая работа? Сколько вы на ней зарабатываете? А в прошлом месяце, когда напахали, сколько получили? Столько же? Так вот, пижоны, кончайте выдумывать всякие страшные вещи.

— Ты это говоришь как отец, старший товарищ или тоже как начальство? — спросил Володька.

— У меня есть еще одна должность, — сухо сказал Колянич.

— Ну-ка? — поинтересовался Володька.

— Я еще коммунист. И Роберт тоже. Нас в партию в один день и час принимали. И я знаю…

— Стоп, Колянич! — сказал Володька. — А что ты скажешь тогда как коммунист про  т у  историю? Ну, когда наш уважаемый Роберт Иванович отбивал Панчихина? Ничего?

Колянич улыбнулся.

— Шустряк ты, как я погляжу. Откуда ты знаешь, что я ничего не сказал? Может быть, скорее ты не все знаешь, а?

Володька схватил его за рукав — расскажи?! Колянич помотал головой: ничего он рассказывать не будет. Работайте, как работали. Ясно? И чтоб вся бригада к концу года на доске Почета висела.

— Значит, какой-то разговор с Клюевым на парткоме все-таки был, — сказал Володька, когда остался с Козловым вдвоем, там, за проходной. — Тогда, может быть…

— Вот-вот, — сказал Козлов. — А ты сразу в бой.

Дня через два бригаде дали другую работу, и вся эта история забылась. Соколов был уверен, что Колянич ни слова не сказал Клюеву по старой дружбе. Козлов думал, что бригаде переменили работу именно поэтому. И лишь Савдунин знал, что просто листы кончились — пошли «обечайки», станины; ну, а если бригаде не дают котлы — на это уже обид нет: квалификация не та…

Конечно, думал он, была маленькая проверка. Не может быть, чтобы так вот совпало… Не может быть, чтоб ребята не заметили, но вот ведь — промолчали все, и работали — не подкопаешься… А то, что Володьку пришлось отбрить — тоже поймет когда-нибудь, почему пришлось…

Ему было легко и спокойно сейчас. Его беспокоило только одно — и он долго думал, пока решился пойти на улицу Бабушкина, где был прописан Лосев. Когда он зашел к своему приятелю-кадровику, тот вылупил на него глаза:

— Тебе-то зачем, старый, по чужим лестницам вверх-вниз лазить? Есть профсоюзная организация, всякие там комсомольские прожекторы…

— Не говори, — вздохнул Савдунин. Он улыбнулся, вспомнив, как несколько месяцев назад принес и отдал Непомнящему две картинки в рамках под стеклом. Для их комнаты в общежитии. На одной был изображен Тадж-Махал — подарок индуса-рабочего, которого Савдунин обучал там, на строительстве Бхилаи. На другой — разведенный Кировский мост; эту фотографию он купил в универмаге. Непомнящий сказал тогда: «Жалко, небось, отдавать-то?» — и он ответил в том же тоне: «Не говори!»

…Наверное, Лосев не знал, что Савдунину было известно многое. Ну, о своих семейных делах, положим, он рассказал сам — просто другого выхода не было, вот и пришлось рассказать. О драке, вернее, о том случае, когда Непомнящий ударил его по лицу, Савдунин знал от воспитателя общежития. Но он должен был выяснить — из-за чего вспыхнула драка. Придется поговорить с кем-нибудь из ребят после смены.

— Дядя Леша, отдохните от нас до завтра, — сказал Соколов. Это было его обычное прощание. Но Савдунин остановил его.

— Закури и подожди, — сказал он.

Соколов ждал нетерпеливо, и когда, закрыв наряд, Савдунин вернулся, парень даже заскулил:

— Дядя Леша, давайте по-быстрому, меня ж весь комсомол ждет.

— Так уж и весь, — сердито проворчал Савдунин. — Что там у Лосева с Непомнящим?

— А, вы об этом… — разочарованно протянул Соколов. — Ну, какой-то междусобойчик вышел. Так сказать, пограничный инцидент, прорыв со стороны Непомнящего…

— Язык у тебя…

— Я серьезно. А впрочем, чего-то мне Лосев плел, я плохо слушал… О сыне его речь шла, а он хотел Серегу пивом угостить, ну, Серега, вместо того чтоб стаканчик хлопнуть, Лосю — раз! Вот и все. — Он помолчал и добавил: — Старая же история, чего ворошить? Они сейчас вроде бы помирились…

— Да, — кивнул Савдунин. — Это я знаю. И что Козлов у тебя живет — тоже…

— Это еще откуда? — вскинулся Володька.

— Ты ничего парень, — сказал Савдунин. — Батька доволен.

Ага, вот оно что — Колянич рассказал!

Володька умчался, а Савдунин еще долго мылся в душе, долго одевался и потом долго искал по карманам листок с адресом. Куда запропастился? Вот — улица Бабушкина, дом…

То, что бригадир время от времени оставляет кого-нибудь после смены, было уже привычным, и наутро никто особенно не интересовался, о чем шла речь? Иногда Савдунин пытался и поругивать: в свое время попало Непомнящему за тот прогар, хотя Савдунин сказал ему всего несколько слов: «В другой раз… не хватайся… Всегда хотите быстрей». Говорил и с Лосевым — после стычки со всей бригадой. И тогда он тоже сказал совсем немного: «Ты подумай… Они ведь могут — выгнать-то».

Сейчас он снова оставил Лосева. Тот ждал бригадира в раздевалке и кивнул на савдунинский шкафчик. К шкафчику была приколота какая-то бумажка. Савдунин отколупнул кнопку — это был пригласительный билет в Дом культуры.

«Дорогой товарищ! Приглашаем Вас на концерт сварщика нашего завода Бабкина. В программе: Бах, Бетховен — сонаты для виолончели. Глазунов — «Песня менестреля» и «Испанская серенада». Давыдов — «У фонтана». Кассадо — «Серенада»…»

— Ишь ты, — покрутил бритой головой Савдунин.

— Сам побоялся пригласить, — зло заметил Лосев. — Другим-то лично передал. Тоже мне — а р т и с т!

— Ну, — остановил его Савдунин, — он талант.

— А чего ж в сварщиках ходит, если талант?

Савдунин, не открывая свой шкафчик, сел на скамейку рядом с Лосевым. Тот напрягся, он не знал, зачем его оставил бригадир. Кажется, ни разу не выпил за неделю и ничего не напахал… Тут же он спохватился: «Чего это я? Не мальчишка и не перед учителем». Закинул ногу на ногу и вытащил из кармана сигареты.

Он ждал, а Савдунину то ли трудно было начинать, то ли он нарочно решил поиграть для начала в такую вот молчанку, — во всяком случае, Лосев не выдержал:

— Ну, так за что сегодня-то на молитву оставил?

— Ты вот что, — сказал Савдунин, — сходил бы домой. Сынишка-то у тебя хворает. Маленький, а уже нервный. Сходил бы ты завтра, в выходной.

— Ты что же, был там, что ли?

Савдунин кивнул. Он казался очень уставшим, будто такое количество слов сразу утомило его больше, чем вся рабочая неделя.

— Ну, а если приду, как она?

Лосев не называл жену по имени. Он мог бы сказать, что она просила его не приходить — не приходить  н и к о г д а, чтобы не волновать, не дергать зря мальчишку. Что не пускала его, когда он все-таки приходил, и что соседи выходили на лестничную площадку и вставали перед ним стеной.

— Ты трезвый приходи. Совсем трезвый. Тут даже для храбрости ни к чему. Мальчишка хворает, я говорю. Пойди.

14.

За два последних года Лосев был дома раза четыре или пять, и каждый раз приходил пьяным. Жена не пускала его в комнату, он начинал кричать, вмешивались соседи, и он оказывался перед закрытой дверью. Раздражение, обида, злость на жену накапливались и накапливались в нем; потом он решил вообще не ходить домой. Жить, как живется. Галина не подает на развод — хорошо, значит, еще цепляется за него. Не требует денег — тоже хорошо, больше останется. Постепенно он перестал тосковать по Кирюшке и уже не злился на Галину. Они были где-то далеко-далеко, будто даже не здесь, не в Ленинграде.

Та вспышка Непомнящего и удар, сбивший с ног, были непонятны. Потом — неожиданная поездка в Ольгино. Оттуда Лосев вернулся с камнем на душе. Ему было понятно, зачем Непомнящий повез его туда. Господи, да мало ли на своем веку Лосев видел пьяниц, и не с такими пил — а тут вдруг его охватило странное чувство: э т о  я! Я — старый, я — все бросивший ради водки, я — никому не нужный, даже собственному сыну, и если сын остался, не бросил меня, то потому, что не я, а он порядочный человек, хотя в этом никакой  м о е й  заслуги нет.

Впрочем, это было не первое потрясение, а второе. Недели три назад Лосев встретил своего давнишнего дружка-приятеля и раскинул руки: «Колька, друг! Сколько лет, сколько зим не заходим в магазин!» И заметил, что тот ответил кислой улыбкой. «По такому случаю и профком не запретит…» — радовался Лосев. «Нет, брат, — глядя в сторону, ответил дружок. — Завязал».

Лосев рассмеялся. Время от времени его дружки «завязывали». У них это еще называлось — «встать на просушку». Причины бывали разные: начинало сдавать здоровье или побывали в вытрезвителе, или неприятности на работе по пьяному делу… Но ничего! Этого-то он как-нибудь уговорит «развязать». И только потом, несколько минут спустя, заметил, что дружок вроде бы норовит отделаться от него.

Лосев обиделся. Вот как? В святые записался? Тот кивнул: «Записался. Два месяца записывали». Значит, лечился человек. Тогда все ясно-понятно. Теперь Лосевым владело простое любопытство. Стало быть, от  э т о г о  д е л а (он пощелкал себя пальцами по шее) можно вылечиться? «Если захочешь — можно». Лосев наседал на него: как лечат, да чем? Вдруг приятель оборвал его. «Знаешь, что я понял там, в больнице? — спросил он. — Что все мы сукины сыны, вот что. С кем ни поговори, у кого ни спроси, почему начал пить, ответ один: жена виновата. Понимаешь — у каждого! И у меня тоже. И у тебя. А какого же тогда черта они нам передачки таскают, плохие-то? Плохие бы плюнули, вздохнули бы да перекрестились, что мы в психиатричке за семью замками. А я смотрю — одному сигаретки «Опал» несут, другому апельсины, мне — курицу жареную. Знает, что я жареную люблю. Так я потом к ней, когда выписался, на брюхе готов был ползти». Лосев усмехнулся: «За курочку-то?» Дружок поглядел на него невидящими глазами. «Значит, не понял, — сказал он. — Ну, пока».

Лосев снова усмехнулся — ему вслед. Ишь ты, праведник! Но как бы он ни противился, как бы ни усмехался, в него уже забралось и жило в нем что-то такое, чего не было прежде. То ли это было еще совсем крохотное, самому себе незаметное ощущение пустоты и однообразия вокруг, то ли смутное чувство правоты этого человека, а значит, и собственной вины. Решил выпить покрепче — не пилось, просто никак не лезла водка.

Через несколько дней Непомнящий повез его к отцу, в Ольгино. А теперь — Савдунин. Все это могло обескуражить кого угодно, не только такого слабого человека, каким был Лосев. И он злился, уже понимая, что все обстоит именно так, как говорили ему тот старый дружок и Непомнящий, и Савдунин. Злился, вспоминая жизнь с Галиной, ее слезы, упреки, просьбы, потом наглухо закрытые перед самым его носом двери, и злился еще больше — но уже не на жену, а на соседей («Зачем вмешивались?»). Он сжигал себя этой злостью, и внезапно обнаружил, что ее больше нет. Все! Кончилась! И снова пустота вокруг.

…К жене и сыну он отправился лишь через неделю. Решил, что неловко являться вот так, сразу. Надо было покуражиться перед самим собой. Что я, мальчик, которому скажи — беги, и он побежит? Конечно, Галка ждет, что он к ней на цыпочках, а он еще недельку подумает.

Все-таки у него тревожно стучало сердце, когда он поднимался по лестнице и звонил. Он был трезв, совсем трезв, ну, разве что только кружку пива выпил после бани и парикмахерской. И пахло от него не пивом, а «шипром». На последнюю пятерку он купил Кирюшке машину. Дороговато, конечно, — игрушка за пятерку. Машина была на длинном шнуре, как собачонка на поводке. Нажмешь на другом конце шнура кнопку — машина урчит и катится. Да, конечно, пятерка за игрушку — многовато, но зато парню удовольствие.

Был выходной день, суббота, утро. Значит, Галина дома и Кирюшка тоже. В субботу с утра обычно у жены начиналась стирка.

Он позвонил и нахмурился. Он заранее решил войти в дом не просителем, а хозяином. Галина не должна чувствовать, что он пришел проситься обратно. В конце концов ему и в общежитии хорошо, и он не останется сегодня дома, даже если к этому пойдет дело.

Дверь открыла Галина.

— Можно? — спросил Лосев.

Она слишком долго смотрела на него.

— Заходи.

— Кирюшка дома?

— Болеет.

Он начал раздеваться: их вешалка была здесь, в коридоре. Вот тогда из-за дверей и раздался нетерпеливый Кирюшкин голос: «Мама, кто там?»

— Ты с ним поспокойней, — попросила Галя. — Уже совсем поправляется, но…

— Что с ним было? — спросил Лосев.

— Много чего, — уклончиво ответила Галина.

На ходу приглаживая еще непросохшие как следует после бани волосы, с коробкой под мышкой, Лосев вошел в комнату. Кирюшка сидел у окна, против света, но все равно Лосев сразу увидел его большие глаза на маленьком, вытянутом, худеньком лице, и вдруг эти глаза начали расти, раскрываться еще больше. Он заметил и то, что Кирюшка не вздрогнул, а как-то встрепенулся, будто хотел соскочить со стула и не смог. Лосев подошел к нему и положил руку на Кирюшкину голову. Мальчик замер.

— Ну, что ж это ты? — строго спросил Лосев. — Кончай хворать, не дело это. А я вот тебе машину принес. Держи.

Кирюшка нехотя взял коробку с подарком и положил перед собой на подоконник. «Наверное, он сидел и смотрел на улицу, — догадался Лосев. — Гулять не выпускают, наверное».

Теперь Кирюшка глядел на коробку, будто боясь развязать веревочку и достать машину.

— Раскрывай, — сказал ему Лосев. — Хорошая машина-то. Как настоящая.

— Спасибо, — тихо ответил Кирюшка, не дотрагиваясь до коробки.

«Ладно, — подумал Лосев. — Освоится. Растерялся малость». Он еще раз поглядел на сына. Вылитая мать. Только очень худенький. И еще — вырос, здорово вытянулся. Ничего удивительного, все-таки два года… Тут же Лосев спохватился: да ведь он просто не узнал меня! Осторожно взял Кирюшку за плечи и повернул к себе:

— А ты что же не здороваешься? — спросил он. — Не узнал, что ли?

Кирюшка сжался, и вдруг, словно подкинутый какой-то пружиной, бросился к Лосеву на шею. Он обхватил его, прижался щекой к щеке, и Лосев чувствовал, как мальчишка давит его из всех своих маленьких сил — молча, без слов, без слез, просто так.

— Ну, что ты, глупенький, — забормотал Лосев, поднимая его на руки. — Ну, здесь я, здесь… Машинку-то посмотрим, а? «Волга» или «Москвич», как ты думаешь?

Он сам чувствовал, что все это получается у него фальшиво и неумело. Кирюшка не разнимал рук. Галя, которая все это время стояла в дверях, отступила в коридор, дверь закрылась. Он был вдвоем с сыном.

— Так «Волга» или «Москвич»?

— Все равно, — шепнул Кирюшка.

Потом они долго играли с этой машинкой, и Лосеву некогда было словом переброситься с женой. Он испытывал странное, уже почти забытое чувство. Такое всегда бывало в детстве после какой-нибудь болезни: выздоровление — еще слабость, но уже возвращенная радость.

— Кирюша, — сказала Галя, — ты съел помидоринку? Возьми в холодильнике.

До Лосева не сразу дошел смысл этих самых будничных слов. Только теперь он заметил в углу комнаты маленький, подержанный холодильник — раньше, при нем, его не было. А там, в холодильнике, значит, помидоры? Это в апреле-то! Он мысленно усмехнулся: вот дает Галка! Мол, гляди, как мы без тебя живем!

Он поглядел на жену и наткнулся на ее спокойный, даже, пожалуй, чересчур спокойный взгляд. Нет уж, милая, меня не обманешь, что вы без меня живете расчудесно и замечательно! Никогда под большими глазами Гали не было этих серых теней. Не было и этих складок у кончиков губ. Конечно, ей нелегко. Тем более мальчишка хворал сколько времени. И ведь не нашла меня, не сказала — помоги, даже денег не попросила ни разу… Лосев шумно вздохнул и отвел глаза.

— Завтракать будешь? — спросила Галя. Надо было бы отказаться, но Лосев сегодня не завтракал. Не успел. Только та кружка пива натощак — и все. Он кивнул. — Масла нет, забыла купить, — сказала Галя; Лосев поднялся. Он сходит за маслом. И тут же вспомнил, что денег у него нет. Копеек двадцать в кармане. Галя вынула из сумочки кошелек и протянула ему. — И чего-нибудь еще. Чего захочешь.

Кирюшка испуганно вскочил на ноги, забыв про свою машину, и переводил взгляд с матери на отца, с отца на мать.

— Я тоже пойду, — сказал он.

— Тебе еще нельзя, — сказала Галя. — Папа скоро вернется.

Лосев торопливо оделся, спросил у жены какую-нибудь авоську и сбежал по лестнице. Гастроном был за углом. В этот ранний час покупателей всегда мало. Лосев обошел прилавки и невольно остановился у винного отдела.

Сколько там, в кошельке, денег? Он поддел ногтем кнопку — десятка, три рубля, два металлических, мелочь… Бутылки стояли, как солдаты разных родов войск перед парадом. Он отвернулся от них и вдруг сказал сам себе — «сволочь»…

Только масло да еще шоколадку Кирюшке… Снова бегом по лестнице. Скорее отдать этот кошелек, масло и сделать вид, обязательно сделать вид, что ничего не произошло, что именно так оно и должно быть. Стол уже накрыт, и кастрюлька с макаронами на столе, и яичница на сковородке.

Кирюшка, успокоенный, схватил свою машину и ушел играть к соседской девочке, Лосев остался с женой.

— Чай будешь или кофе? — спросила она.

— Пожалуй, кофейку, — ответил Лосев.

Они обменивались короткими, ничего не значащими фразами, как бы ходили кругами возле того главного, о чем им предстояло говорить, и будто боялись приблизиться к этому главному, хотя и знали, что все равно придется это сделать.

— Ты сейчас на «Коммунисте»?

— Да.

— Как? Ничего?

— Ничего.

Он ел нехотя, потом Галя вышла на кухню за кофейником. Лосев огляделся и заметил швейную машинку. Раньше, при нем, этой машинки тоже не было. Значит, сбилась и на машинку, и на холодильник. Видимо, шьет помаленьку — себе, Кирюшке, а может быть и на заказ, подрабатывает…

Комната была та же самая и вроде бы не та. Что-то в ней изменилось, но не от того, что здесь появились швейная машинка и холодильник. Он не сразу понял, что именно изменилось, а когда понял, почувствовал все ту же холодную пустоту внутри. Здесь не было его следов. Здесь жили двое, мать и сын, а не трое, как прежде, и поэтому тут были только детские и женские вещи. Как будто, уйдя два года назад, он, Лосев, унес отсюда и самую память о себе. Сейчас он пытался уговорить себя, что это не так, что Кирюшка-то вот все-таки вспомнил его, но тут же подумал: память, конечно, здесь ни при чем, ты наверное, здесь сам ни при чем.

Галя принесла кофе. «Вот мы выпьем кофейку, — думал Лосев, — и тогда будет разговор. О чем? «Как живешь?» — «Как видишь». — «А подробней?» — «Можно без подробностей». Он наперед знал, какие ответы будут на его вопросы. Но Галя сказала:

— Кирюшка ходит по соседям, показывает машину и говорит — папа пришел и подарил…

— Да, — угрюмо отозвался Лосев. Больше ему нечего было ответить. Он чувствовал, что с каждой секундой утрачивает то чувство независимости, с которым шел сюда.

Галя сидела перед ним, не притрагиваясь к еде. Она подперла рукой голову и глядела на Лосева. Взгляд был грустным.

— Ты похудел, — сказала она. — Рубашки сам стираешь или отдаешь?

— Сам, — сказал он.

Он избегал ее взгляда и делал вид, что ничего, кроме этого кофе, его сейчас не интересует.

— Говорят, пить бросил?

— Совсем бросить нельзя. Выпиваю понемножку, как положено.

— Ну, наверное, можно и совсем, если… — Она не договорила. Кирюшка заглянул в комнату, увидел, что отец дома, и снова скрылся за дверью.

— Что «если»? — спросил Лосев.

— Если человек хочет жить по-человечески. Не надоело еще по чужим кроватям мыкаться?

— У меня своей нет, — упрямо ответил Лосев. Он все сопротивлялся, ему все еще не хотелось сдаваться, а у самого сердце сжималось от тоски. Как здесь хорошо! И Галя вовсе не чужая — вон, про рубашки спросила, кто ему стирает, а у самой глаза печальные-печальные.

— Глупость ты говоришь, — тихо сказала Галя. — Придумал глупость и сам же в нее поверил. Знаешь, как я обрадовалась, когда узнала, что ты пить бросил…

— Ты что же… — Теперь не договорил Лосев, но Галя кивнула. Она-то поняла, что он хотел сказать.

— Да, конечно, а ты как думал? Все два года…

Он вскочил, обогнул стол, подбежал к жене, прижал ее голову к своему боку и гладил ее по волосам, по вздрагивающим плечам, и у самого тоже перехватило горло.

— Ведь как хорошо было, — сказала она.

— Ну, ладно, ну, успокойся, — торопливо бормотал Лосев. — Мы с тобой еще не старые. Ничего, успокойся… Если хочешь, я хоть сегодня…

Она поднялась, закинула руки за его шею, и он успел заметить Галину улыбку — не торжествующую, а счастливую.

— Ты куда? — спросил Кирюшка.

— Я скоро вернусь, — ответил Лосев. — У меня вещички в одном доме. Заберу и вернусь.

— Я с тобой, — снова сказал Кирюшка. Он глядел на отца снизу вверх, и в глазах, как в блюдечках, стояли слезы.

Лосев покачал головой:

— Нет, ты болен, тебе на улицу нельзя. А я через час буду, честное слово.

Кирюшка взял его за рукав.

— Пусть идет, — тихо сказала Галя.

Когда они вышли на улицу, Кирюшка вцепился в отцовскую руку. Он не отпускал ее всю дорогу до общежития, даже в автобусе. Когда они вошли в общежитие, Лосев сказал:

— Ты посиди здесь.

— Нет, — испуганно ответил Кирюшка.

И снова чуть не заплакал. «Такой нервный…» — подумал Лосев. Ему не хотелось, чтоб Кирюшка видел ту комнату. Ладно, можно будет чего-нибудь наврать, он поверит. Сейчас он поверит во что угодно.

В комнате никого не было. Лосев вытащил из-под кровати чемодан, побросал туда свои вещи, вынул из тумбочки ящик и опрокинул над чемоданом. Кажется, все. Ему не хотелось ни с кем встречаться, что-то кому-то объяснять. Все это потом, после.

Кирюшка вцепился в ручку чемодана. Ему очень хотелось помочь. Он спешил. Спускаясь по лестнице, забегал вперед, суетливо открыл перед отцом дверь… Хорошо, вахтерша куда-то ушла. Лосев сказал:

— Давай мне свою лапу. Чемодан не тяжелый, сам донесу.

Они шли к автобусу, и Кирюшка то и дело поднимал голову, поглядывая на отца. В автобусе он сел на чемодан, опять не отпуская руку Лосева, и вертелся, поглядывая теперь на пассажиров. «Мы едем домой, — казалось, хотел объяснить всем Кирюшка. — Я и вот он — мой папа».

15.

Письмо Зои Рыжовой Володе Соколову:

«Здравствуй, Володя!

Извини, что письмо будет коротким, потому что я хочу сообщить тебе лишь одну новость. Вернее, это даже не письмо, а приглашение. Мы, я и Саша, приглашаем тебя на нашу свадьбу и думаем, что ты приедешь обязательно. Ведь если б не ты, у нас бы не было такого счастья.

Я давно уже хотела написать тебе обо всем, да откладывала. Помнишь, мы шли с тобой по Московскому проспекту, и я сказала, что выйду замуж лишь тогда, когда почувствую, что без этого человека не могу жить? Таким человеком оказался Саша. Я знаю, что здесь нет ошибки.

Знаю, что тебе, может быть, немножко больно, но ведь мы с самого начала договорились, что всегда будем хорошими друзьями, верно? И, если ты по-прежнему наш самый большой друг, то обязательно приедешь. Мы не представляем, как наша свадьба может быть без тебя.

Обещал приехать Сырцов. Эрих не может — у него в разгаре путина. Лене послали приглашение, но ответа пока нет. А от тебя мы ответа даже не будем ждать — ждем только тебя самого.

Целую тебя. Зоя».

Летний отпуск полагался только двоим — Савдунину и Соколову. Володька попросил, чтобы бригадир отпустил его раньше: женится друг, надо ехать…

Козлов оставался жить у Соколовых. Поначалу он хотел уехать к себе: «Без тебя как-то неловко». Пришлось «подключить» Колянича, и тот сказал, что никуда Козлова не отпустит. «Понял? Вот и выполняй».

Надо было подумать о подарках. Володька помчался на Невский, обошел Гостиный двор и «Пассаж», купил Зое духи (на бо́льшее обычной мужской фантазии не хватает), а Сашке — резной деревянный бочонок для вина. И, выйдя из «Пассажа», решил сфотографироваться: пусть у них будет его портрет, пусть смотрят и думают — если б не он… А что? Разве не так на самом деле?

Фотоателье было неподалеку. С неудобным бочонком под мышкой Володька вошел в маленькую приемную. Пожилая женщина за столом даже не подняла глаз: она раскладывала снимки по конвертам, и когда Володька сказал, что хотел бы заказать большой портрет, коротко ответила:

— Двадцать один на пятнадцать, больше не делаем.

— Ладно, пусть. Но мне надо срочно.

— Срок — месяц.

— Послезавтра, — сказал Володька.

Тогда она подняла глаза и поглядела на него так, будто перед ней стоял беглец из сумасшедшего дома.

— Здесь художественное ателье, а не живопырка,- — сказала она.

— Я могу поговорить с фотографом?

— С мастером, молодой человек, — ответила она. — У нас работают не фотографы, а мастера. Пожалуйста, говорите, сколько хотите, но срок у нас все равно — месяц. — И громко позвала: — Константин Сергеевич, с вами хотят поговорить.

Темная штора отодвинулась, и появился мастер. Володька глядел на него, еще не веря, что такие чудеса возможны. Это был Костька — и в то же время не Костька. У мастера были длинные волосы и тонкие усики над губой, и всем своим видом мастер выражал недовольство тем, что его побеспокоили и оторвали от дел.

— Слушаю вас, — сказал Короткевич, и вдруг его лицо начало расплываться. — Это ты?

— Да, вроде бы, — фыркнул Володька. — А я и не знал, что ты здесь работаешь.

Костька уже тащил его за рукав: заходи, заходи….

Володька оказался в комнате, где был натянут экран, на треноге стоял огромный старомодный фотоаппарат (на аппарате — черная накидка, совсем середина прошлого века!), вокруг — погашенные осветительные приборы; тут же были мягкие кресла, игрушки — медведи и верблюды, куклы и лошадки (снимать детей, — догадался Володька).

Костькину суетливость он принял за радость, и она его тронула. Вот-таки не виделись два года, что ни говори, с того дня, как больного Костьку увезли на аэросанях.

Странно: все это время Володьке не хотелось встретиться с Короткевичем, а сейчас он даже обрадовался случайной встрече. Значит, Костька — мастер, и мечты о юридическом факультете университета по боку? Так сказать, пошел по стопам отца?

— Да, — согласился Костька, — пришлось. Я и не очень жалею. Чистое дело, и в этом смысле тоже… — Он потер большой об указательный палец. — А ты как?

— Я по-прежнему рабочий класс, — сказал Володька.

— Вы тогда ответили на мое письмо и замолчали, — словно не расслышав, сказал Короткевич.

— Так уж получилось, — сказал Володька.

— Я понимаю, — усмехнулся Короткевич. Он не избавился от этой манеры — все время усмехаться. — Не сошлись характерами.

— Немного не сошлись, — согласился Володька. Потом кивнул на осветительные приборы. — А ты, я вижу, и сейчас с прожекторами дело имеешь?

— Приходится.

Они снова замолчали — и вдруг Володьке показалось, что им уже не о чем говорить, все сказано.

Первым нарушил молчание Костька. Он ткнул пальцем в сверток и спросил:

— Это у тебя что?

— Бочонок. Подарок Сашке. Он женится.

— Да ну! — удивился Костька. — А с остальными как, связь держишь?

Володьке вдруг показалось, что все эти вопросы задаются просто так, даже не из любопытства, а потому, что надо о чем-то говорить. Он ответил коротко: «Да, переписываемся». И вдруг Костька сказал:

— Не выходит у нас разговор, а?

— Не выходит, — согласился Володька. — Может быть, потому, что по-разному живем?

— Почему же по-разному? — усмехнулся Костька. — Каждый человек делает свое дело. Я не ловчу, не обманываю. Даже наоборот: придет какая-нибудь кулема, а я на снимке из нее такую красотку сделаю — закачаешься!.. Ты что, хотел портрет заказать?

— Нет, спасибо, не надо, — сказал Володька. Разговор все-таки начался, и ему не хотелось кончать его. — Ты меня не так понял. По-разному — это значит по-разному относиться к жизни. Мы ведь и тогда, на прожекторной…

— Да, помню, — перебил его Костька. — У меня хорошая бутылочка есть. Хочешь — для встречи?

— Не хочу, — сказал Володька.

Костька усмехнулся и развел руками. Как говорится, была бы честь… Он открыл маленький, вделанный в стенку шкафчик: там, на полках, стояли бутылки.

Теперь усмехнулся Володька. Весь человек в этом!

— Значит, по-разному, говоришь? А может быть, мне так нравится? — Костька побледнел, губы поджались. Соколов помнил это недоброе выражение лица, появлявшееся всякий раз, когда Короткевич начинал злиться. — Тебе не по душе моя прическа, бар, даже моя работа? А если мне не по душе ваша прямолинейность? Брось! Каждый человек хочет только для себя, своего, личного. Только одни добиваются этого, не стесняясь, а другие давят в себе эти желания, как клопов, и продолжают бить себя в грудки: «Я рабочий класс! Я без коллектива не человек!» Вранье!

Володька встал. Вот теперь, действительно, все сказано. Теперь Костька не побоялся вывернуть себя. Там, на прожекторной, он и сотой доли не сказал бы. Самое большее, на что его хватило — это прятать от ребят свою паршивую колбасу, потому что она тоже была своей, личной.

— Ладно, Костька, — сказал Соколов. — Я пошел. Валяй, живи и дальше со своим комплексом личной колбасы.

«Называется, встретились! — думал он, шагая по Невскому. — У Сашки и Сырцова глаза полезут на лоб, когда я расскажу им об этой встрече, А может, и не полезут. Просто потому, что этого следовало ожидать».

Провожал Володьку Матвей Козлов. Они ехали в такси, и Матвей, покосившись, спросил, почему Володька грустный. Пришлось ответить: встретил одного парня, вместе служили, оказалось — дерьмецо… Это во-первых. Во-вторых, как поется в песне: «Я на свадьбу тебя приглашу, а на большее ты не рассчитывай».

Козлов не понял, пришлось рассказать ему всю историю с Зоей.

— Я б ни за что не поехал, — сказал Козлов.

— Ерунда, — отмахнулся Володька. — Что ж, значит, если она меня не полюбила, я двух друзей сразу терять буду? Нет, брат, так быстро расшвыряешься. И ты бы поехал. Слушай, — спохватился он. — А у тебя…

— Нет, — отвернулся Козлов. — Была одна. До той истории.

— А потом? Где она?

Соколов спрашивал настойчиво, догадываясь при этом, что причиняет Козлову боль, но теперь он имел право на эти вопросы.

— Вот, почитай.

Козлов достал бумажник, из него — листок бумаги. Это было то, последнее письмо от нее, в следственный изолятор. Володька прочитал и вернул письмо.

— Н-да, сказал он. — И ты еще жалеешь?

— Она права, — коротко сказал Козлов.

— Ладно, — махнул рукой Володька. — Валяй, обманывай себя дальше.

Такси подъехало к вокзалу, они вышли. Через несколько минут Козлов шел по перрону рядом с медленно уходящим поездом, а там, за закрытым окном, Володька что-то объяснял ему на пальцах. Что именно, Козлов так и не понял.

Если какую-либо деталь «заворачивали» из БТК, приемщица обводила мелом часть шва и писала — «Переварить». На этот раз «мел» был огромным: в конструкции, проверенной рентгеном, обнаружили трехсотмиллиметровый непровар. Как положено, из БТК к начальнику участка поступила «браковка»; Клюев поморщился и сунул ее в ящик стола. Потом сам пошел искать мастера, отозвал его в сторонку и сказал:

— Сними двоих ребят из бригады Савдунина. Там на СК-17 Бабкин поднапахал, надо доделать.

На подварку пошли Шилов и Непомнящий.

Ничего особенного в этом не было. И прежде случалось, что ребят с разрядом пониже посылали на подварку. Обычное дело.

Но и в тот день, и назавтра Шурочка не проставила на экране ни одного «синяка». Так сошла Бабкину «браковка». Если бы Клюева все-таки спросили, зачем он покрыл Бабкина, ответ у него был уже готов: у человека ответственный концерт, говорят, даже из филармонии и обкома профсоюза будут гости, вовсе незачем портить ему настроение.

На концерт Бабкина Непомнящий пригласил Катю. Вообще говоря, он не пошел бы, но Бабкин сам передал ему пригласительный билет и не пойти было просто неудобно. Катя согласилась — у нее как раз отгул за субботу, и Непомнящий зашел за ней.

— Ты подожди в столовой, пока я переоденусь, — сказала Катя. — Или, если хочешь есть, иди на кухню и приготовь себе яичницу.

Он взял газеты и остался в столовой. Было слышно, как Катя хлопнула дверцей шкафа — должно быть, достала платье. Он не мог читать: вот она начала переодеваться — зашуршала одежда…

Потом Катя вошла в столовую. Он увидел ее всю, словно бы охватил одним взглядом, — и замер.

— Я тебе нравлюсь? — спросила Катя, поворачиваясь на каблуках.

Непомнящий не ответил. Он сидел, глядел на Катю и думал, что вот эта девушка, совсем девчонка, ни с того ни с сего притащившая его сюда, за несколько месяцев перевернула в нем все. Как, чем? На это он не мог ответить. Он просто приходил сюда, просто сидел, просто разговаривал — с ней, с ее отцом, матерью, подругами — и все. Было в этом доме и, главное, в ней, Кате, что-то такое, рядом с чем он не мог быть прежним. Не мог быть язвительным, например. Или раздраженным. Его ничто не раздражало в Кате. Даже вот это кокетливое: «Я тебе нравлюсь?»

— Что ж ты молчишь?

— А что я должен сказать?

— Ты тюлень, Сережка. Так и не понимаешь, что женщине обязательно хочется услышать о себе что-то такое…

— Ну, а если я не умею?

— Что поделать, — вздохнула Катя. — Пошли?

Было тепло. В этот вечерний час навстречу им попадались только очень хорошие и все понимающие люди. Вернее, так казалось. Непомнящему. В вестибюле Дома культуры его хлопнул по плечу Шилов. Он тоже был не один. Рядом с ним стояла невысокая, с острыми плечами, в простеньком клетчатом платье девушка.

— Сестра, — кивнул на нее Шилов. — Увязалась се мной. Скоро остальные подрастут — представляешь, какая у меня будет жизнь? — Но ворчал он с удовольствием, его так и распирало от гордости старшего. — Сядем рядом?

— Знакомься, — сказал Непомнящий. — Это Катя.

— А вы Шилов, — сказала Катя.

— Ну, — смутился Шилов, пожимая протянутую руку, — зато я тоже догадался, как ваша фамилия.

— Как?

— Мисс Холмс, — пошутил Шилов.

Они поднялись в зал.

Ощущение праздника не покидало Сергея. Ему нравилось и то, что в зале было полно знакомых (все из второго сборочного), он кивал им, они — ему и тут же глядели на Катю. Ему было приятно, что все смотрят на Катю.

— А где остальные из твоей бригады? — спросила Катя.

Непомнящий пожал плечами. Соколов в отпуске, еще не вернулся. Козлов у больной матери — вернее, сегодня ее выписывают. Ну, а Лосев, наверное, возится с сынишкой. Теперь у него все разговоры: «Мы с Кирюхой…», «Вчера мой Кирюха…», «А у Кирюхи…».

Она взяла Сергея под руку. Так ей было удобней сидеть — или это была короткая ласка?

Когда на сцене появился Бабкин, ему долго хлопали. Что ни говори, а все-таки свой. Пожилая женщина-аккомпаниатор заняла место за роялем. Но Непомнящий не замечал того, что происходило там, на сцене, не слышал музыку — только сидел и думал о девушке, которая была рядом и держала его под руку.

А Кате нравилось все. Ей всегда нравилось все, что было предназначено доставлять удовольствие. И ей нравилось, что вокруг так торжественно, начиная от мужских белых воротничков и кончая красным бархатным занавесом. Сегодня ей нравилось, что многие мужчины оглядывались на нее. И то, что рядом был Сергей и что она держала его под руку, ощущая его силу.

— Как здорово! Правда? Если бы ты не сказал, что он сварщик, ни за что бы не поверила! — говорила она Сергею.

Хорошо ли играет Бабкин, он не очень понимал. А сам смотрел, как легким движением головы Катя отбрасывает прядь волос, и сквозь гул голосов и аплодисментов слышал только мягкий звук ее ладоней.

Пожалуй, в другое время он вдосталь посмеялся бы над тем, как выглядел Бабкин. Лицо у него сделалось отрешенным — иначе это выражение нельзя было назвать. Играя, он дергал головой, плечами, точь-в-точь так, как это делал один знаменитый музыкант.

«Во даст!» — сказал кто-то сзади. Непомнящий словно бы очнулся, когда в зале раздался смех. На сцену выбежала Шурочка с букетом цветов, и опять-таки это было «как на самом деле»: Бабкин, ловко изогнувшись, поцеловал Шурочке руку и шаркнул ногой, а Шурочка покраснела и сделала книксен. «Во дает!» — снова восторженно сказали сзади. Катя засмеялась.

Непомнящий опять ничего не видел и не слышал. «Я должен сказать. Сегодня же. А там пусть будет все, что угодно. Прогонит, засмеет, назовет дураком — все равно…»

Праздник жил в нем, и его не могли отравить даже эти мысли о том, что будет через час, после концерта! Он скажет ей все там, на улице, по дороге домой. Это удобнее всего. Он уже знал, что скажет.

Тишина, которая встретила их потом, на набережной, была удивительной. Хотя он предвидел ее заранее. Ощущал и этот ветерок с залива, который ударил им в лицо, едва они вышли к Неве.

Приготовленные заранее слова куда-то ушли, новые казались неуклюжими. Девушка, которая опиралась на его руку, была весела и, разговаривая, поднимала к нему лицо, так забавно сморщенное от ветра. Но она ничем не хотела ему помочь. Сергей слова не мог выдавить из себя. Все слова он потерял, когда с последней решимостью нащупал холодные Катины пальцы и сказал:

— Ты замерзла. Давай сядем в автобус.

Возле ее дома Сергей остановился.

— Ты не зайдешь?

— Уже поздно, Катя.

— Спасибо, — сказала она, приподнялась, быстро поцеловала его и, также быстро повернувшись, исчезла в дверях.

Сергей вынул пачку сигарет, там оставалось две или три штуки. Сунул одну в рот, начал хлопать по карманам — спичек не было. Пустой коробок он выкинул еще там, в Доме культуры, а купить спички в буфете забыл.

— Пожалуйста, молодой человек.

Он обернулся и отпрянул — огонек зажигалки оказался возле лица. Непомнящий прикурил и перевел взгляд с огонька на лицо человека, поднесшего зажигалку.

— Здравствуйте, Константин Гаврилович! — пробормотал он.

— Вы никуда не спешите, Сережа? — спросил тот и, не дожидаясь ответа, предложил: — Пройдемся немного. Я последнее время очень редко гуляю.

Такого, конечно, Сергей никак не мог предполагать, думая, каким будет сегодняшний вечер. Они шли молча, той же дорогой, по которой только что Непомнящий шел с Катей от автобуса.

— Знаете что, Сережа, — сказал Константин Гаврилович, — мне в жизни очень повезло и в то же время очень не повезло. Я возвращаю людей в этот мир, к счастью, к радостям, а изначально имею дело с большим человеческим горем. С болезнями, страданиями, страхом родных. Но сегодня, несколько минут назад, я увидел счастливую дочку и… — Теперь уже он подбирал слова, — и подумал вот о чем: только бы она не ошиблась. Вы должны меня понять. У меня одна дочка.

— Я очень люблю Катю, Константин Гаврилович, — сказал Сергей, и сам удивился тому, как спокойно, как просто у него это сказалось.

Тот кивнул. Конечно, он и не ждал другого ответа. Быть может, его только чуть смутило спокойствие, с которым эти слова были произнесены. Впрочем, что ж — парень видно убежден в прочности своей любви, вот и все.

— Вы уже сказали об этом… ей?

— Нет.

И опять Константин Гаврилович кивнул, на этот раз с удивлением поглядев на Непомнящего. Вот как? Забавно! Стало быть, он признается мне первому? И опять они долго шли молча.

— Катя очень добра, Сережа, — наконец сказал Константин Гаврилович. — Я иногда думаю — что это? Признак ее будущего счастья или источник будущих страданий?

— От доброты, по-моему, еще никто никогда не страдал, — сказал Непомнящий, но Константин Гаврилович мягко перебил его:

— Это вам только кажется. Просто потому, что вы с детства…

— Меня вырастили добрые люди, — резко сказал Сергей.

Казалось, Константин Гаврилович не заметил этой резкости.

— Я плохо знаю вас, Сережа, и совсем уж не знаю, как вы примете ее доброту. Вы — человек взрослый, вы старше ее. Возможно, у вас уже были… знакомые женщины, но дело не в этом… У вас есть курево? Последняя?

— Берите.

— Спасибо. — Он закурил. — Дело в том, что всякая доброта нуждается только в ответной доброте. И любовь тоже. Знаете, как говорил Стендаль? «Любовь — единственная страсть, которая оплачивается той же монетой, какую сама чеканит».

Непомнящий кивнул:

— Я понимаю вас. Вы боитесь, не окажусь ли я фальшивомонетчиком?

— А вы бы на моем месте?..

— Наверное, тоже боялся бы. — Вдруг Сергей засмеялся, и этот смех был неожиданным. — О чем мы вообще говорим, Константин Гаврилович? Катя может хотя бы догадываться о том, что я ее люблю, а я вот — даже не догадываюсь.

Константин Гаврилович недоверчиво покосился на него.

— Не догадываетесь? — спросил он. — Странно. В ваши годы я был более догадливым, черт возьми. Во всяком случае, Сережа, я хотел бы, чтобы вы подумали.

— Нет, — тихо сказал Непомнящий. — Мне уже больше не о чем думать, Константин Гаврилович. И не обижайтесь: все, что вы сейчас сказали, я знал давным давно.

16.

«Ленинград, ул. Цымбалина, дом № 5 кв. 4. КОЗЛОВУ М. Д.

Тов. Козлов!

Предлагаем Вам зайти в дирекцию Ленинградского электросварочного техникума с 12 до 18 часов по вопросу о Вашем восстановлении на дневное (или вечернее) отделение техникума.

Секретарь (подпись)».

17.

Неожиданность поначалу пугает. Козлов испугался, получив это письмо. Прежде всего он подумал, что все-таки кто-то заметил его там, в вестибюле, когда он приезжал. Потом он испугался самой возможности вернуться в техникум. Он не хотел, чтобы его будущее хоть как-то было связано с прошлым, а это письмо звало его к прошлому, пусть и хорошему, но тем не менее тесно связанному с другим…

Он решил — никуда не пойду, письмо матери не покажу. Там все кончено. И только потом, после, успокоив себя, вспомнил: Обводный канал, мост и Шилов. Все встало на свои места — это Шилов ходил в техникум. Теперь Козлов вздохнул совсем легко: «Никто меня не видел».

На следующее утро он, как всегда, вышел из автобуса возле завода, и его сразу подхватило уже привычное движение людского потока. Возле проходной он замедлялся, чтобы за решетчатыми воротами снова вырваться на простор и тогда как бы разлиться на рукава — каждый к своему цеху.

Еще не дойдя до проходной, Матвей увидел голову Шилова с коротким ежиком и рванулся вперед. Его толкали, оттирали, добродушно посмеивались: «Что у тебя там, в заводе, свидание, что ли? Тогда надо пораньше просыпаться, парень!» Все-таки он нагнал Шилова.

— Слушай, — сказал он, — это ты в техникум ходил?

— Во-первых, привет, — усмехнулся Шилов. — Во-вторых, я.

— У тебя что ж там, знакомые?

Тут же Козлов одернул себя. Не надо говорить так резко. Но Шилов спокойно качнул головой, никаких знакомых у него там нет. Просто в техникуме работают хорошие люди.

— Зря ты ходил, — сказал Козлов, отворачиваясь. — Мне туда дороги нет, и не надо больше говорить об этом. Извини, я должен быть вежливым. Спасибо.

— Мне? — ухитрился пожать в этой тесноте плечами Шилов. — Это было поручение бригады.

У них оставалось еще минут десять, и Козлов предложил, кивнув на скамейку в скверике перед цехом: «Посидим?» Ничего не ответив, Шилов ушел в цех. Стало быть, обиделся. Все равно не пойду…

Настроение у Матвея было паршивое. Несколько дней назад его начали посылать только на подварку, будто он не в бригаде работает, а так, мальчиком на побегушках. Еще бы, июнь — конец первого полугодия и второго квартала, в цехе гонка: план, план, план! Корифеи, и те начали «пахать», вот и гоняют ребят на подварку, чтоб все было чистенько на экране, без «синяков» или «южной ночи» — черных квадратиков брака.

Кто-то подошел сзади и обхватил ладонями голову Козлова. Он попытался вырваться, но его держали крепко. Он пощупал руку державшего:

— Ну, оставь, Лось.

— Точно.

Козлов обернулся. Над ним стоял сияющий Володька — ну, стиляга, ну, пижон! Замшевая куртка на «молниях», свитер-бонлон, берет-кепочка, а во рту — кривой мундштук с Мефистофелем.

— Ты чего приволокся? — удивился Козлов.

— Вот те раз! — засмеялся Володька. — Ты бы в учебник арифметики заглянул. Даже по Малинину и Буренину мой отпуск скончался тихо и мирно. Учти на будущее: каждый отпуск хорош только в первые дни… Ну, как тут у нас?

Он сел рядом на скамейку и пыхнул своим «Мефистофелем».

— Да так, — пожал плечами Козлов. — Трудимся.

— Мать выписалась, все в порядке?

— Все в порядке, — улыбнулся Козлов. — Скоро бегать собирается. Сейчас все газеты пишут — надо бегать. А ты как съездил? Гульнул крепко?

— Я-то? — переспросил Соколов, глядя в сторону. — Да так… А городище, между прочим, эти Набережные Челны! Мы тут вкалываем помаленьку, а настоящее дело — там. Понимаешь, меня ребята спрашивают: ты видишь свой труд? Что им ответить? Что сварил какую-нибудь станину и она тебе до свидания не скажет, уйдет — и нет ее? А там все на виду. Построили дом — стоит дом. Отмахали заводище — стоит заводище. Нашего брата, сварщика, нарасхват.

С волейбольной площадки доносились голоса, слышались удары по мячу. Сзади просвистел маневровый дизелек — потащил железо в механический цех. Все это было знакомо и привычно.

Козлов молчал. Словно его обидело, что Соколов так расхваливает КамАЗ. Все, о чем рассказывал Володька, он видел только в кино, в хронике: первые домики, первые фанерки с названиями будущих улиц — а потом и улицы, и белые многоэтажные дома, точь-в-точь такие, как в Дачном, Купчине или на Гражданке…

— Ты на работу завтра выйдешь? — спросил Козлов. Володька кивнул. — Ну, а я пошел станину варить, которая уйдет и до свидания не скажет.

Эта резкость была такой неожиданной, что Соколов оторопело поглядел ему вслед.

Его окликнули:

— Отпускнику привет! Жирку нагулял? Ничего, через недельку снова в отпуск потянет!

Он пожимал протянутые руки, а у самого из головы не шел тихий Козлов, который, оказывается, не такой уж тихий.

В цех Володька не пошел. Надо было зайти в комитет комсомола. Все равно завтра с утра на работу. А Козлов, наверное, просто расстроился, что ему нравится КамАЗ, вот и все.

Увиденное на Каме действительно потрясло Соколова. Там была целая бригада строителей — сплошь пограничники, и на работу парни выходили в перемазанных робах, но непременно в зеленых фуражках. У многих фуражки поблекли, выцвели, и Соколову перед отъездом дали деньги и наказ, чтобы он через Военторг достал и переслал в Набережные Челны пятнадцать новых — от пятьдесят второго до шестидесятого размера.

И то, что на КамАЗе оказались Зойка и Сашка Головня, казалось Соколову вовсе не случайным.

Не случайно, как он понял, была и свадьба. Только тогда, когда он увидел их рядом — Зойку и Сашу, — он внутренне согласился с Коляничем: да, тут настоящее. Все переменилось: был деятельный, энергичный Сашка и тихая, совсем незнакомая, будто замершая от счастья Зойка. Свадьбу праздновали в рабочей столовой, и камазовские девчата постарались на славу — на столе были даже пироги. Под утро все поехали в лес, за Каму. Володька шел с Сырцовым, вдруг Сырцов сказал: «Странно устроен человек, а? Я сначала радовался, а теперь завидую. Ты завидуешь?» — «Я еще радуюсь», — ответил Володька.

Потом они сидели на берегу Камы. Горел костер, и они не сразу заметили, что уже совсем рассвело, Подошла Зойка и села рядом.

— Вы почему ушли, мальчики?

— Давно не виделись, поговорить надо.

— Я не помешаю? — Вдруг она закрыла лицо руками. — Ой, мальчики, как мне страшно!

— Чего тебе страшно?

— Я счастливая дура, — сказала Зойка сквозь ладони. — Вот и страшно, что пройдет…

— С Сашкой не пройдет, — буркнул Соколов. Зойка засмеялась и, протянув руку, положила ее на Володькину.

— Мы уже решили, — сказала она, — если будет сын, назовем Володькой. Владимир Александрович.

Она встала и ушла — к другим гостям, к другим кострам, которые еще долго горели в то летнее утро на камском левобережье.

…Не успел Володька войти в комитет, его встретили тревогой: «В цехе был?» — «Нет еще». — «Иди и забудь о своей спортивной работе. Полугодие трещит. К тому же у вас там опять какое-то ЧП».

Опять ЧП, и опять Панчихин…

На этот раз его «поймало» БТК, и когда у начальника цеха, которому сразу сообщили о случившемся, Панчихина крепко прижали, он не стал оправдываться, Развел руками и сказал:

— Так ведь план!..

Произошло же вот что.

С утра мастер записал Панчихину задание на сварку конструкции «с повышенным требованием». Ему предстояло приварить листовые детали к литью. Вся конструкция «висела» именно на этом литье, и поэтому технолог дал ручную сварку. Дело в том, что в литье могли быть незамеченные дефекты, сварка полуавтоматом могла увеличить их количество.

Но Панчихин-то отлично знал, что производительность сварочного полуавтомата на двадцать пять, а то и тридцать процентов выше ручной. Вот и дал для скорости «проход» полуавтоматом, а сверху покрыл ручной — авось проскочит.

Из БТК сразу сообщили начальнику цеха о браке. Скрыть или замять эту историю стало уже невозможным. Вздыхая и морщась, как от зубной боли, Шурочка вывела возле фамилии Панчихина «южную ночь»… Он стоял рядом — руки в карманах, сигаретка на губе, будто бы ничего особенного не произошло. Ну, хотел побыстрей. Да еще не известно, может, выдержит конструкция, чего ж тут «южную»-то малевать?

— Ты не слыхала, что день грядущий мне готовит? — спросил он у Шурочки, которая всегда слыхала и знала все.

— Вычтут двадцать пять процентов по итогам полугодия, — ответила Шурочка. — И еще эти пацаны из «прожектора» сейчас на тебя «молнию» малюют. Пойди, погляди на антресолях.

Антресолями в цехе называли участок аргоно-дуговой сварки. Там комсомольцы отвоевали для себя закуток, отгородили его фанерой, поставили стол и стулья. В закутке обычно делали цеховую стенгазету и «молнии».

— Двадцать пять процентов — это четыре красненьких, не меньше. Ничего, переживем. А «молния» — чепуха, пусть потешатся.

Все-таки он не выдержал, полез на «антресоли», в закуток, где сейчас выпускалась «молния».

В закутке было двое: Соколов и Козлов. Они обернулись, когда отодвинулась фанерная дверь и Панчихин встал, обеими руками опершись о косяки; фанера начала потрескивать.

— Студия художественного слова здесь? — спросил Панчихин. — Можно полюбоваться? Так сказать, самому герою дня.

— Повесим — увидишь, — сказал Соколов.

— Да ну! — деланно удивился Панчихин. — Ты, товарищ редактор, уж сделай божескую милость, допусти, пожалуйста. А кто рисует-то, кто рисует! Уголовничек! Исправляемся понемножку?

Козлов так и застыл с «плакатным» пером в руке.

Как ему не хотелось идти и писать эту «молнию»! Но Соколов разозлился на него. В конце концов, сколько будем талдычить одно и то же? Или опять в кусты? Так вот, это мое тебе общественное поручение.

Козлов покорно поплелся за ним на «антресоли», и вот — Панчихин: «Уголовничек! Исправляемся понемножку?».

— Слушай, корифей, — резко вскочив, сказал Соколов. — Ты бы шел отсюда, а? И все шел бы, и шел, и шел…

— Значит, не уважили! — вздохнул Панчихин. — Зря. Вспомните еще, пацаны, это уж я честно говорю. Вспомните!

Он с грохотом задвинул дверь, и тогда Козлов осторожно положил перо, будто бы оно могло взорваться в его руке. Он был бледен; губы у него вздрагивали.

— Не могу, — сказал он. И пошел к двери.

Володька хотел было задержать его, но Козлов сказал сквозь стиснутые зубы: «Пусти», — и Володька посторонился. Он слышал, как шаги Козлова прогремели по узенькой железной лесенке, ведущей в цех. Что ж, пусть успокоится. А «молнию» придется дописывать самому: «…вот так в погоне за длинным рублем рабочий-сварщик…» — и, как говорится, далее по тексту.

Эту «молнию» просили, прежде чем вывешивать, показать в партийном бюро, и Соколов старался не «напахать», хотя, конечно, у Матвея почерк в тысячу раз лучше…

И надо будет рассказать дома, Коляничу, как Панчихин обозвал Козлова «уголовничком». Отец все-таки член парткома.

18.

Савдунин ушел в отпуск сразу же, как только вернулся Володька; за бригадира остался Шилов. Никто не удивился такому решению дяди Леши. Но едва Савдунин уехал, бригады словно бы не стало. Каждое утро мастер давал задания на подварку, и Шилов наконец не выдержал.

Когда он пришел в «киоск», к Клюеву, первое, что увидел, удивленно приподнятые брови Шурочки. Она встрепенулась, отодвинула какие-то бумаги и, положив локти на стол, замерла, будто вот-вот должно было начаться какое-то действо, и она боялась пропустить его с самого первого слова.

— Вы по какому вопросу? — недовольно спросил Клюев.

— Ну, для вас это, наверное, не секрет, — сказал Шилов. — Все по тому же. Сколько же можно ребят на подварку посылать?

— Посылаю не я, а мастер.

— Прячетесь вы за мастера, товарищ Клюев.

Начальник участка откинулся на спинку стула. Руки лежали на столе — и вдруг собрались в кулаки.

— Вам не кажется, что в разговоре со мной вы избрали не тот тон? У вас все?

— Да, все.

Вот тогда-то Клюев и сказал о Савдунине — о том, что тот еще не научил бригаду такому важному слову — «надо». Он говорил спокойно, и можно было только догадываться, какой ценой дается ему это спокойствие. Он — начальник участка, он на заводе два десятка лет, а вы, молодой человек, сколько?

— Иногда отношение к работе измеряется не годами, товарищ Клюев.

— Может быть скажете — чем же?

— Порядочностью, — сказал Шилов. — За полгода я успел убедиться, что она здесь не в большой чести. Вы поставили Панчихина на котел. Эта работа не требует сварки на плотность, ее и мы смогли бы сделать. Посмотрите протокол и расшифровку — сколько положено на всю работу? Панчихин будет мусолить ее неделю, а бригада сделает за смену. Так ведь?

— Ну-ка, ну-ка? — с деланной заинтересованностью сказал Клюев. — Очень интересно! Может быть, каждый из вас умеет варить «вертикалку»?

— Котел можно поставить на ролики, и вы это великолепно понимаете. Тогда не нужно будет варить «вертикалку».

Клюев то сжимал, то разжимал кулаки. Конечно, ему приходилось сдерживаться, и Шилов это понимал. Он не хотел одного — переступить ту грань, когда Клюев будет иметь право не сдерживаться. Тогда Шурочка — свидетель, и поди докажи, что ты не вел себя вызывающе. Шилов махнул рукой.

— Давайте уж напрямик, товарищ Клюев. Я не люблю темнить. Жмете на нас после того собрания?

— Жму, — спокойно согласился Клюев. — Скандалистов не люблю, вот что. И на моем участке скандалистов не будет, обещаю вам. Ну, теперь все?

— Нет, — вздохнул Шилов. — Не все.

— Только что было все, а теперь не все, — усмехнулся начальник участка. — Что-нибудь вспомнили?

Шилов стоял и думал: если сказать — поймет ли? Поймет ли, что полгода — еще очень маленький, совсем никудышный срок для того, чтобы появилась бригада. И все-таки прошло уже полгода, и ребята успели понять и принять друг друга. Полно, дядя Леша приучил их к этому слову — «надо». И одергивал, если в бригаде кто-нибудь начинал ворчать — вот, опять на под-варку!..

Он сказал все это. Клюев встал. Это означало — хватит, у меня есть дела поважней.

— Значит, не поняли, — сказал Шилов. — Ну, извините. Конечно, мы будем работать, что даст мастер. Но только до возвращения дяди… — он осекся, — нашего бригадира.

— Да, да, конечно, — согласился Клюев. У него было скучающее лицо.

На следующий день бригада снова работала на подварке.

19.

О том, что их бригада распущена, первым узнал Володька. Тем более неожиданным было узнать это от Бабкина. Тот отвел Соколова в сторонку и, запинаясь и отводя глаза, сказал, что приказ начальник цеха уже подписал, но решено ждать, когда из отпуска вернется Савдунин. Короче говоря, надо бы съездить к нему сейчас. Бабкин огляделся, не видит ли их кто-нибудь, и сунул в руку Соколова клочок бумажки.

— Там его адрес, — сказал Бабкин. — Ну, санатория. Смотайся сегодня по-быстрому.

Володька оторопело глядел на него — значит, бригаду все-таки прихлопнули! Вот так, запросто, взяли и прихлопнули, и никому ни слова, а Бабкин, конечно, знает об этом от Шурочки, которая вообще знает все.

Сразу же после смены Володька ухитрился поймать возле завода свободное такси. Ему повезло — он успел на электричку, которая шла до самого Зеленогорска без остановок. Повезло и в Зеленогорске — возле вокзала стояли свободные машины, и шоферы лениво покуривали в тенечке: вечер был жаркий.

Савдунина он разыскал на пляже. Вернее, не на самом пляже, а в стороне: ему сказали, что Савдунин любит тихие места. И только увидев бригадира, Володька понял почему.

Короткий, квадратный, словно глыба, Савдунин сверху донизу был разрисован татуировкой: орел на его груди нес в когтях бездыханную женщину, синие змеи обвивали руки и ноги, якоря лежали на плечах, как погоны, а цепи свешивались на спину. У Володьки от изумления глаза полезли на лоб, когда он увидел это. Даже поздороваться забыл. Так вот почему в ду́ше бригадир моется отдельно от всех!

— Поглядел — и будет, — сказал Савдунин, нехотя надевая рубашку.

— Вы что же, моряком были? — спросил Соколов.

— Не был. Так, по дурости… Ты как здесь оказался?

Володька опустился рядом с ним на песок. Даже это вечернее солнце жгло немилосердно; хорошо бы забраться куда-нибудь в тень, но, судя по всему, Савдунин не хотел никуда уходить. Он был шоколадного цвета, даже бритая голова стала коричневой — не боится человек солнца!

— Здорово вы подкоптились! — сказал Володька.

— Люблю, — жмурясь, ответил Савдунин. — Это что! Я из Египта приехал — головешка! Жена не узнала. Даже испугалась. Выходит, говорит, с самолета толстый негр.

Володьку удивила эта неожиданная словоохотливость. Потом он подумал: «Что ж, все правильно, размяк дядя Леша в отпуске: солнышко, залив, сосны, никаких забот-хлопот…» Ему стало чуть завидно. Он так не отдыхал ни разу.

— Ты что же, — спросил Савдунин, — с докладом приехал?

Не вставая с раскаленного песка, Володька начал швырять в воду обточенные голыши. Камни отскакивали от воды три, четыре, пять раз, и Володька морщился, если камень сразу же уходил на дно.

— Да говори уж, — хмуро сказал Савдунин. Все его хорошее настроение как рукой сняло. Он начал одеваться, будто вот сейчас, сразу, надо ехать в Ленинград.

Слушал, не перебивая. Володька, поглядывая на него, поразился той мгновенной перемене, которая произошла с ним за эти минуты, даже за одну минуту. Сейчас перед Соколовым был усталый человек, и даже густой загар не мог скрыть выражения тяжелой усталости.

— Ну, — сказал Савдунин, — может, им видней?

Володьке показалось — ослышался.

— Что?!

— Может, видней, — повторил Савдунин, но уже не спрашивая, а как бы утверждая это.

Володька вскочил:

— И это говорите вы?

— Не кричи, — чуть заметно поморщился Савдунин. — Пляж — место тихое.

Он поднялся с песка и начал стряхивать с брюк невидимые песчинки.

— Я не кричу, — снова закричал Володька. — Но это же… Вы что же, ничего не хотите делать?

Слишком много, наверное, было этих песчинок на брюках — Савдунин все смахивал и смахивал их. Потом он разогнулся, и Соколов увидел его усталые глаза, впрочем, Савдунин тут же отвел их и начал надевать туфли, а те зарывались в песок и не надевались.

— Дядя Леша!

— Ты езжай домой, Володя, — тихо сказал Савдунин. — Или выкупайся. Жарко ведь. Хоть вода — и та как щи…

Он пошел, не попрощавшись, и Соколов видел его круглую коричневую голову, глубоко втянутую в плечи. Может быть, потому, что Савдунину трудно было идти по вязкому песку, походка у него была особенно медлительная и какая-то ныряющая. («Значит, он ничего не будет делать. Обиделся. Обиделся и сразу сдался. А если я расскажу ребятам, они тоже могут сдаться»…)

Он смотрел, как уходит Савдунин, а потом бросился в сторону, к шоссе: скорее домой, и пока ничего не рассказывать ребятам, пока надо поговорить с Коляничем, он, наверное, уже пришел.

Но Колянича дома еще не было — дверь открыла мать, а на кухне за столом сидел Козлов, и перед ним стояла чашка с остывшим чаем, к которому он, видимо, так и не притронулся. Когда Володька вошел, Козлов поднял на него глаза, и у Володьки все похолодело внутри — он подумал, что опять плохо с матерью Козлова, но Козлов сказал: «Бригаду нашу распустили». Это было сказано так, будто умер очень близкий человек, и уже ничего, ровным счетом ничего нельзя поделать.

— Погоди, — сказал Колянич, — дай мне хоть пиджак снять.

— В комнате снимешь.

— Кто там у тебя? Матвей? Здорово, Матвей.

— Мне с тобой поговорить надо, срочно.

— Их бригаду распустили, — сказала мать. — Ты понимаешь?

— Ну, братцы, я сначала все-таки вымоюсь.

— Потом. Идем.

— А Матвей?

— Идем, Матвей. Так вот, слыхал? Это твой Клюев.

— Нет. Клюев твой, начальник твоего участка.

— Твой, твой! «Роберт — настоящий человек», — передразнил Володька, — Я хочу поговорить с тобой как с членом парткома.

— Я устал и пришел домой, А правду не ищут дома — по знакомству.

— Вот как? Значит, дома ты уже не член парткома? Вместе с пиджаком все обязанности вешаются в прихожей на спинку стула?

— Я предпочел бы более спокойный тон, Володя. По-моему, землетрясения еще нет.

— Есть! И ты знаешь, что есть. Хуже землетрясения. Шестерым в душу плюнули, вот что! И здесь не только в партком, в райком надо идти, если понадобится!

Козлов сидел в кресле, съежившись. Володька стоял посреди комнаты, глубоко засунув руки в карманы. Колянич уже не перебивал его. («Я никогда не видел его таким. Мне казалось что он еще мальчишка и обязательно удерет на КамАЗ или БАМ, потому что все мальчишки хотят попасть на такие стройки. Даже тогда, когда он вернулся из армии, я думал, что он лишь подрос, и только»…)

— Что же ты молчишь?

— Слушаю тебя.

— Я сказал все, может быть, ты объяснишь, почему такое могло случиться? И что нам делать?

— Что вам делать? Работать. Хорошо работать. Или ты думаешь, что вы живете в пустоте? А завод? Нет, ребята. Напишите-ка в нашу газету для начала. А ты что думаешь, Матвей?

— Я? Ничего… Нет, думаю, конечно. Понимаете, если нас разбросают по разным бригадам, теперь мы все равно будем вместе. Полгода… — Ему нелегко было говорить, он подыскивал слова, словно боясь, что его не поймут. — Если б мы только работали вместе — это одно. А мы, наверное, уже не можем друг без друга. Не знаю, может быть, кто-нибудь другой… а я уже нет. Помнишь, когда Непомнящий напорол?

— Помню.

— Мы ведь не сговаривались помочь ему. Я тогда еще подумал: ерунда, вроде бы. А потом такое хорошее настроение у всех было. Или с техникумом…

— Что с техникумом? — насторожился Володька.

— Это я так. — Но все-таки стал рассказывать, что Шилов ходил в техникум, и показал письмо оттуда. — Ты тогда в отпуске был.

— Ну и как ты решил?

— Как я мог решить? — отвернувшись, сказал Козлов. — Пойду на вечернее. Неловко же — люди хлопотали, письмо вот… Но это я так, к слову. — Он шумно вздохнул. — Нельзя нам, Николай Николаевич, без бригады, без дяди Леши.

20.

Каждую субботу Николай Николаевич Соколов ездил с женой за город, в Назию, в район торфоразработок. Обратно они возвращались с тяжелыми рюкзаками. Люди везли грибы, прикрытые папоротником, везли ягоды, везли окунишек и плотвичку, наловленных в канале. Соколовы же тащили домой корневища деревьев.

Все в их квартире было заставлено удивительными фигурками. Эти фигурки ленинградцы могли видеть на выставке в вестибюле метро «Невский проспект», в кинотеатре «Юность», в заводском Доме культуры. Увлечение было давним и прочным. Один скульптор, поглядев работы Соколова, сказал, что он завидует его таланту, предложил даже вместе работать над монументальной деревянной скульптурой, но Соколов отказался.

Он работал на кухне, застелив пол газетами, чтобы потом легче было собирать стружку. В эту ночь ему не спалось, он ворочался, вспоминая разговор с Володькой, и когда понял, что ему все равно не уснуть, ушел на кухню и начал работать. Корень был мощный, с крупными ответвлениями. В этом бесформенном куске дерева уже виделась фигура быка, нагнувшего крутой лоб с короткими грозными рогами.

Володька спросил сегодня, почему это могло произойти. Он (да и все они, мальчишки!) пока еще не может понять этого — почему. Тут есть сходство с этим кряжистым корнем. Иной человек увидит только уродливое сцепление, корявость, которую природа прячет под землю. А художник разглядит скрипача, вдохновенно взмахнувшего смычком, или стройную фигурку женщины, поднявшей деревянные руки, чтобы поправить деревянные волосы. Есть внешний образ — вещи ли, явления ли, и есть их суть.

Он думал, что вся суть была в Травине.

Когда коммунисты второго сборочного избрали секретарем партийного бюро инженера-технолога Травина, в парткоме были довольны этим выбором. Травин — знающий работник, молодой, энергичный. И работать новый цех начал отлично. Ни одного срыва! На заседаниях парткома второй сборочный обсуждался не раз — ну, мелкие неполадки, недоделки, где их нет, но работа по главным направлениям шла успешно. Приятно было, что начальник цеха и секретарь партбюро великолепно понимают и помогают друг другу. Это ведь партийное бюро провело рейд, чтобы найти скрытые резервы повышения производительности труда. Оно же добилось ритмичности в поступлении металла, оно же… Соколов помнил все, что сделало партбюро, но вот где-то ощущал просчет.

Да, план — основа основ, и за него спрашивают не только с начальника цеха и цеховых служб, но и с партийного бюро. Но план дают люди! Сколько бы Соколов ни вспоминал сейчас, он не мог вспомнить, отчитывалось ли партбюро второго о работе с людьми. И ни разу на парткоме никто не спросил об этом самого Травина. Он был слишком занят делами нового цеха, и в нем было больше от инженера, чем от партийного руководителя. А партком это проглядел, чего уж тут!

Затем — Клюев…

Да, они долго дружили — Соколов и Клюев, и сейчас Николай Николаевич ничуть не завидовал тому, что Роберт его обогнал. В свои сорок шесть лет Соколов был старшим мастером. Клюев моложе его — и уже начальник участка. Хорошо!

Но, видимо, жило в Клюеве и дремало до поры до времени что-то такое, чего он, Николай Николаевич, никогда раньше не замечал. Или нет, неправда, замечал, но думал, что это так — пустяковина, чего там зря думать…

Несколько лет назад Соколов собрался в лес — за корнями, и Клюев сказал, что тоже поедет. Устал, хочется побродить, подышать свежим воздухом, ну, а у соседа он возьмет ружьишко — авось, удастся разжиться какой-нибудь дичинкой. Была весна, газеты объявили о начале весенней охоты — ладно, бери у соседа ружьишко.

Они вышли к озеру и стояли, скрытые густым кустарником. Соколов вздрогнул, когда с неба донеслись трубные голоса и на воду, совсем рядом, за пожухлым, поваленным прошлогодним камышом, начали садиться лебеди. Огромные дивные птицы устало опускались на воду — и Соколов замер перед этим видением. Вдруг рядом что-то щелкнуло — он повернул голову: Клюев взвел курки.

— Если выстрелишь — дружбе конец, — тихо сказал Соколов.

— Да ну тебя, — прошептал Клюев. — Никто ж не узнает. А какая дичина — руками бери…

— Я сказал…

— Брось, Колька!

Тогда Соколов замахал руками и закричал что было силы — «Ого-го-го-го!..» Птицы взмахнули белыми крыльями-полотенцами; им надо было как бы пробежать по воде, чтобы подняться и улететь.

Ни Соколов, ни Клюев об этой истории потом не вспоминали.

Между тем, что по представлению Клюева была распущена бригада, и той историей не было никакой внешней связи. Но, значит, были свои связи в характере самого Клюева, которые можно было бы выразить просто: «Я хочу» или: «Мне так удобно». Так вот, продолжал думать, обстругивая корень, Соколов, могут ли люди с таким характером отвечать требованиям руководителя, ответственного не только за план, но и за человека?

Вообще — могут.

Но вот тут-то не имеют права ошибаться или упускать что-либо из виду Травины. Ни Травины, ни Соколовы, никто, кому партия доверяет свое главное богатство — Человека. Можно починить любую машину, если она остановится, а наплевательское отношение к людям — преступление куда худшее, чем даже выстрел в усталого лебедя. Это «починить» трудно.

Ребята выросли правильные, продолжал он думать. Они не умеют ловчить, у них обостренное чувство доброты и справедливости. Они еще многое не понимают и многого не умеют, но пришли в жизнь, чтобы научиться всему, что было до них, и прибавить свое. «Что нам делать?» — вспомнил он слова Володьки. Это хорошо, что сын считается со мной. Впрочем, не всегда считается, иной раз поступает по-своему — так, как считает нужным и как я никогда бы не догадался поступить. Однажды я посоветовал ему, как и сегодня, написать в многотиражку о том, что в цехе уже год стоит газорезный аппарат, и главный сварщик завода не может найти способ и время освоить его. Володька раздобыл ведро черной краски и написал на ящике, в котором был упакован аппарат:

«Пьедестал памятника главному сварщику тов. Луневу».

К через два месяца аппарат был освоен.

Нет, правильные ребята!

Бык нагнул свою лобастую голову. Во всей его фигуре была еще не проснувшаяся мощь, мышцы напряглись и готовы были взорваться в рывке. У ребят так же вот. Они еще «наращивают мышцы», но их рывок уже заметен. У них КамАЗ, БАМ, Нечерноземная полоса, тысячи заводов… Как это у Горького? «Дети… — это люди, которые идут в мир на великую работу строительства новых форм жизни».

21.

Уже через два дня о приказе знали все. И еще о том, что Савдунин приезжал, говорил с начальником цеха и подал заявление об уходе.

Первое, что испытал Непомнящий, узнав все это, — растерянность. Ему вдруг показалось: в жизни что-то обрушилось, пришла беда, а он бессилен ее предотвратить, потому что она уже пришла, и теперь все пойдет совсем по-другому. Это «другое» пугало. Сергей не сразу разобрался в том, почему вдруг появилась эта растерянность и почему он вдруг испугался будущего.

Когда немного успокоился, на смену растерянности пришли удивление, обида, злость. Он удивился тому, как больно ему расставаться с дядей Лешей. Да скажи ему такое несколько месяцев назад, Непомнящий только усмехнулся бы и ответил что-нибудь вроде: «Была без радости любовь, разлука будет без печали». И еще посмеялся бы над тем, что не знает даже, какой у бригадира голос. Словом, нашел бы над чем посмеяться.

Но теперь…

Все, все вспомнилось.

И как дядя Леша пришел в общежитие, повздыхал насчет неуютности комнаты, а потом принес две картинки: он был весь в этом, со своей неуклюжей заботливостью.

И как он, Непомнящий, «поднапахал», а Савдунин решил отправить его домой, думая, что парень болен, не в себе, — это тоже делалось с той же неуклюжей мужской заботливостью, которую Непомнящий не знал никогда и которая, оказалось, долго помнится.

Мысль о том, что придется расстаться с Савдуниным, приносила боль.

А с ребятами?

Непомнящий смотрел на них и думал, что расставание с ними будет тоже нелегким. С Козловым, над которым он потешился вдосталь — маменькин сынок, на час нигде не может задержаться… Это до того, пока ничего не знал. С Володькой — этим везунчиком, у которого в жизни все хорошо и правильно, и сам он поэтому хороший и правильный. С Шиловым — пожалуй, больше всего с ним, потому что от этого парня исходит какая-то спокойная, уверенная сила. А ведь тоже потешался про себя когда-то — очкарик, интеллигенция, какой от него прок? Глядя на Шилова, Непомнящий неожиданно подумал, что вот кто мог бы стать настоящим другом, только бы не расставаться сейчас…

И даже о Лосеве он подумал с тоскливым чувством, которое обычно появляется перед расставанием, быть может, потому, что отдал ему когда-то часть своих душевных лет.

В общем, странно. Провели вместе полгода и не заметили, что уже трудно друг без друга.

В редакции многотиражки письмо бывшей бригады одобрили. Сказали, что написано грамотно, надо только смягчить кое-какие отдельные слова. Ну, и, конечно, проверить факты. Соколов пробовал шуметь: да чего тут проверять, все точно. Ему вежливо объяснили, что так положено.

Когда они вышли из редакции, Володька сказал:

— Дело кисель. Редакция не пойдет на осложнения с Клюевым. Только что хвалили наш цех, и Клюева в том числе… Все-таки — дипломатия!

— Посмотрим, — коротко сказал Шилов.

…Больше всего Непомнящий боялся сейчас двух выходных дней — он тогда оставался один. Катя работала в эту субботу и воскресенье. Можно только встретить ее вечером и проводить домой. Два дня — один. Конечно, можно предложить ребятам съездить за город, на залив. Удочки — не проблема. Но не хочется ехать без Кати.

В субботу он проснулся, как обычно, в семь, но долго лежал, уставившись в потолок. Странное состояние, когда можно валяться вот так, ничего не делая, хоть до вечера. «Дело кисель, — вспомнилось ему. — Дипломатия». Возможно, Соколов прав, но как же это несправедливо!

Когда встал, все делал нехотя. Нехотя побрился, вымылся. Пошел в «бытовку», нехотя отпарил брюки. Это он сделал скорей по привычке. На пиджаке размоталась пуговица — пришил пуговицу. В комнате никого не было, ребята обычно уезжали на выходные дни кто куда. На столе стопкой лежали книги, он перебрал их, но читать не хотелось. До чего же поганая штука — убивать время!

Конечно, он останется на заводе. В этом смысле ничего в жизни не изменится. Будет работать и подваривать за каким-нибудь Панчихиным.

Панчихин! А ведь именно с него все и началось. Непомнящему представилось вечно улыбающееся, добродушное лицо и широкий, дружеский жест: «Приветствую тебя нежно и категорически!» А за всем этим — рвач. Если Клюев не понимает этого, тем хуже для Клюева. Скорее всего, не понимает. Сам-то ведь он человек бескорыстный. Во всяком случае, Непомнящему хотелось, чтобы все было именно так.

Не раздеваясь, в тренировочном костюме он снова лег на кровать. Странно, подумалось ему, была бригада, и всем казалось, что это просто какое-то объединение разных людей только для работы. А не стало бригады, и почему-то всем захотелось быть вместе. Кроме дяди Леши. Ну, да это понятно — возраст, к тому же обида. Можно только представить себе, что переживает он. Если статью не напечатают в многотиражке, надо пойти в «Ленинградскую правду». Или в партком. Или в райком партии. Непомнящий усмехнулся: а может, сразу в ЦК? Еще бы, событие глобального масштаба: распустили бригаду!

А что? Разве не событие? Сергей даже сел, обхватив колени руками. Плюнуть в душу шестерым — не событие? Да тут кулаками молотить надо!

Стук в дверь был такой тихий и осторожный, что Непомнящий не сразу сообразил, где это стучат. Он крикнул: «Войдите!» — и вошла Катя.

Сергей лихорадочно поправлял смятую постель, приглаживал волосы, бормотал какие-то слова в оправдание беспорядка.

Катя сказала:

— Я была у тебя вчера и не застала.

— Мы сидели у Соколова.

— У тебя неприятности?

— У нас.

Он рассказал ей, что случилось. Катя спросила:

— Хочешь, я схожу к вашему Савдунину? Может, мне будет легче его отговорить?

Непомнящий рассмеялся: глупенькая! На него-то твои чары никак не подействуют.

Катя быстро оглядела комнату, стол с книгами, картинки на стенах и вздохнула:

— Вот как ты живешь…

— Здравствуй, — улыбнулся Непомнящий. — Мы забыли поздороваться.

— Не делай вид, что тебе хорошо, — сказала Катя. — Ты не умеешь врать. Что вы решили делать?

Он подумал: и она тоже переживает. За Савдунина, за меня, за Шилова… Он никогда не видел Катю такой озабоченной. И то, что она была здесь вчера и пришла сегодня ни свет ни заря, тронуло его.

— Тебе скоро на работу? — спросил он, не отвечая на ее вопрос.

— Нет. Я поменялась с девочками. Просто я не хочу, чтобы ты был один эти дни.

— Ты поедешь со мной… сейчас?

— Куда?

— Не спрашивай. Поедешь?

— Поеду.

— Подожди, я переоденусь по-быстрому.

…Он держал Катю за руку, будто боялся, что она может передумать и не поехать. Увидел свободное такси, остановил, втолкнул Катю в машину и попросил шофера подъехать на Невский, к «Северу», а потом на Финляндский вокзал.

Теперь у него в одной руке был большой торт; другой он продолжал держать Катину руку. Возле входа в вокзал была толпа: кто-то кого-то ждал, мелькали брезентовые куртки, горой лежали рюкзаки. Из метро шли и шли люди — с удочками, «авоськами», гитарами… Сергей и Катя попали в этот поток, и он медленно нес их к дверям вокзала. Впереди и позади шли рыбаки, слышались разговоры: «Сначала в Окуневой попробуем…», «Лещ — на горох…», «Брось, там ерши замучают…» У самого входа, чуть сторонясь потока, стояло несколько человек, и Катя не поняла, почему у Сергея вздрогнула рука. До нее донеслось торопливое, заговорщицкое: «А червячков не надо? Опарыш есть, свеженький». Сергей дернул Катю за руку, они проскочили в вестибюль.

Потом они ехали в электричке, и Сергей был мрачен. Он глядел в какую-то одну точку, и Катя, как тогда, на концерте в Доме культуры, взяла его под руку. Казалось, он даже не заметил этого.

— Нам сейчас выходить? — спросила Катя. Электричка уже подходила к Ольгино.

— Нет, — сказал Непомнящий. — Нам дальше.

— Я думала, что ты…

— Нет, я не хочу, — сказал Сергей. — Не могу. Да его и дома сейчас нет.

Он не стал говорить ей, что там, у входа, стоял и продавал червей отец. Да и ехал он не к нему.

Они вышли в Александровне. Катя ничего не понимала. При чем тут Александровка, торт и то волнение, которое так легко угадывалось сейчас в Сергее. Она куда-то шла, Сергей все держал ее за руку, будто тащил за собой — быстрей, быстрей! Наконец, он сказал:

— Вот.

За зеленым забором играли дети. Много детей. Вдруг все они замерли и поглядели на взрослых, остановившихся у забора. Катя все поняла.

— Идем.

Через калитку, по дорожке — на крыльцо; двери распахнуты — дом проветривается. Пустой вестибюль со шкафчиками и еще одна дверка сбоку, ведущая вроде бы в кладовку. Нет, там не кладовка: на полках лежит белье, простыни, наволочки. И пожилая женщина в очках что-то пишет, время от времени щелкая на счетах.

— Тетя Маша!

Женщина подняла голову. Должно быть, она не сразу смогла оторваться от своих записей и смотрела на Сергея, шевеля губами, еще что-то подсчитывая в уме. Только через какое-то время до нее дошло, кто это.

— Господи, Сережа! Что случилось?

Ее словно бы подкинуло со стула. Она не видела девушку — Катя была за спиной Непомнящего.

— Случилось, — сказал Непомнящий. — Вот, — он посторонился, открывая Катю, — это моя жена.

— Господи, — повторила Мария Тимофеевна.

— Это неправда, — сказала Катя.

— Неправда? — быстро повернулся к ней Непомнящий.

— Нет, — сказала Катя, и вдруг, шагнув к Марии Тимофеевне, обняла ее.

22.

Да, впервые в жизни Савдунин понял, что такое бессонница. Он ворочался; жена просыпалась; он испуганно говорил ей: «Спи, спи», — и уходил на кухню. Садился к столику, закуривал, пил из-под крана холодную воду и снова курил — спать не хотелось…

Заявление об уходе с завода уже подано. Слишком велика обида, чтобы он мог или хотел справиться с ней. Пока (пока!) он еще работал. Теперь мастер давал работу ему одному. Стоило ли заводить «листок» на две недели? После смены Савдунин шел с «бегунком» и «отмечался»: задолженностей в профсоюз нет, в библиотеке нет, в спортклубе нет — он никому не должен…

Мылся и одевался он теперь после смены вместе со всеми, в раздевалке, молча, рядом с молчащими ребятами. Как-то он поймал себя на том, что ему чего-то не хватает. Это ощущение было неприятным, мешающим — будто забыл надеть под пиджак рубашку. Потом понял: просто Соколов не говорил ему теперь на прощание: «Желаем вам хорошо отдохнуть от нас». Он привык к этой обычной веселой фразе, и ему не хватало ее.

Савдунин не знал, почему в раздевалке вспыхнула та ссора. Вернее, даже не ссора. Непомнящий с мокрыми после душа черными волосами вдруг ни с того ни с сего встал и, подойдя к Панчихину, громко сказал: «Ну и дрянь же ты!». Когда Панчихин вскочил, Савдунин подумал: будет драка, только этого и не хватало. Он медленно поднялся: как-нибудь еще справится с этими двумя молодцами — но драки не было. Панчихина увел Бабкин. «Наверное, у ребят какие-то свои счеты», — устало подумал Савдунин.

Когда он пришел со своим «бегунком» в цеховой комитет, к Куулю, тот даже руками замахал, как мельница:

— Ты, Леша, это брось. Куда ты пойдешь?

— Ну, — буркнул Савдунин, — слава богу, за то боролись: в Советском Союзе безработицы нет.

Кууль горячился; когда он горячился, эстонский акцент слышался резче. Кууль словно бы забывал русские слова, начинал спотыкаться… «Этто мы должно обссудить». Савдунин махнул рукой: все обсуждено. «Давай, Ян, подписывай, чего уж…» Потом, хочешь не хочешь, пришлось идти с «бегунком» к Травину, в партбюро.

Выл день зарплаты, или, как шутили в цехе, «день сварщика». В партбюро — людно. Травин принимал взносы, и Савдунину тоже надо было платить. Он сел в углу на свободный стул. Наверное, его не заметили. Люди толпились у травинского стола. Вдруг кто-то сказал:

— А верно, что Савдунин заявление об уходе подал?

— Верно, — ответил Травин.

— И вы отпускаете?

— Не хотелось бы, — снова ответил Травин.

Савдунину стало неловко: будто нарочно спрятался и подслушивает. Он тоже подошел к столу — на него поглядели, улыбнулись: «Легок на помине!» Тогда-то Травин и сказал:

— Не передумали, товарищ Савдунин? Вот — коммунисты возражают. Старый кадровый рабочий, всю жизнь можно сказать, здесь, на заводе, и вдруг — нате вам: «по собственному желанию»!

Теперь все, кто здесь был, знакомые и незнакомые, повернулись к Савдунину.

— А вы хотели бы, чтоб я написал «по желанию Клюева»? — спросил Савдунин.

— Клюев тут ни при чем, — тихо сказал Травин. — Это в вас обида говорит. А если поставить себя выше личной обиды?

— Смотря как обидеть, — сказал кто-то. Савдунин не знал этого рабочего. Длинный, с длинными руками, чуть не на четверть вылезающими из рукавов куртки, он смотрел на Савдунина сверху вниз. — Но если уж старые рабочие начинают уходить, бей в колокола, секретарь.

И тогда заговорили, загалдели все сразу: «Разобраться надо…», «Может, человека и впрямь обидели…», «Клюев с характером…» Травин встал, будто он был на собрании и хотел восстановить тишину:

— Товарищи, товарищи…

— А ты, между прочим, сам-то разобрался? — спросил его длинный. — Вы тут полгода только технические вопросы решали.

Травин словно бы не расслышал. Взглянул на Савдунина:

— Что у вас?

Савдунин сказал:

— Взносы. И обходной листок. Я подожду. Очередь, все-таки.

— Вот, — сказал Травин длинному. — Обходной листок. А ты тут шумишь.

— И буду шуметь. Что у тебя произошло-то? — Он положил свою длинную руку на плечо Савдунина — жест был дружеский, а обращение на «ты» вовсе не обидным, Наоборот.

— Личная обида, — сказал он. — О чем говорить?!

В партбюро стало тихо.

— Ладно, давай без очереди, — сказал длинный.

Он смотрел, как Травин заполняет «бегунок», потом записывает в ведомость сумму взноса. Как неуклюже берет в пальцы шариковую ручку Савдунин, чтобы расписаться в ведомости. Савдунин сказал: «До свидания», и вышел. «Плохо, — подумал он, — Становлюсь слезливым стариком».

Крокодиленок с зубастой пастью и немигающими глазками-пуговками глядел на него с буфета, Савдунин вспомнил, как уезжал из Индии. На него, как на всех советских рабочих, надели гирлянды из роз. Розы пахли необыкновенно, до сладкого головокружения. Индийские ребята складывали руки ладошкой к ладошке.

Потом была Асуанская плотина и ученик — помощник Ахмад Хаммам. Это он прозвал Савдунина «Шальгуб» — «Румяное яблоко». Но сначала называл его «эффенди», и Савдунин сердился: «Какой я тебе господин?» Как он сейчас, Ахмад, славный парень, и те двое индийских хлопцев, тоже ученики с Бхилаи, — Прем Захир и Сухел Шарма?

Он нарочно думал о них, вспоминал их, чтобы не думать о других — о Соколове и Шилове, Лосеве, Козлове и Непомнящем.

Соколов оказался прав, говоря, что «дело кисель». Прошла неделя, а письмо бывшей бригады так и не было опубликовано. Володька пошел в редакцию, уже заранее приготовив резкие слова — чего терять-то? Так и скажет: боитесь правды?

Редактора не было, его встретила девушка с университетским значком на кофточке. Должно быть, только что поступила работать в редакцию. Раньше он ее здесь не видел.

— Я насчет письма, — сказал Соколов. — Вы что ж, здесь кухню устроили? Сушите и маринуете?

Девушка удивленно подняла брови. Соколов поглядел на эти поднятые брови и подумал, что он таких еще не видел. Если женщины приклеивают ресницы, то, может быть, уже начали приклеивать брови? Что-то уж слишком красивые они были. И девушка была красивая. Соколова смущал только этот синенький ромбик на ее кофточке. А она глядела на его знак «Отличный пограничник».

— Я знаю о вашем письме в газету, — сказала девушка. — А вы что, так по очереди и будете ходить, справляться?

Теперь уже удивился Соколов: вот как? Кто же еще ходит?

Девушка нахмурила красивые брови, вспоминая.

— Козлов — есть такой? Каждый день ходит.

— Матвей?

— Я не знаю, как его зовут.

— Его зовут Матвей, — сказал Соколов. — Теперь я тоже буду ходить сюда каждый день, пока не напечатаете. Только через неделю уже будет поздно. А вы здесь недавно работаете?

— Недавно.

— Так что же с нашим письмом?

Девушка сняла трубку, набрала номер.

— Это опять я, Крылова, — сказала девушка. — Я по поводу того письма бригады — помните?.. — Она слушала, кивала, сказала, что все ясно, и, положив трубку, повернулась к Соколову.

— Редактор болен, — объяснила она. — Я ему звонила домой. Так вот, не все письма мы должны печатать. Ваше направлено в партийное бюро цеха, и мы ждем ответа.

Соколов кивнул головой.

— «И щуку бросили в реку», как писал ваш однофамилец или даже родственник.

Девушка уже не казалась ему красивой. Ну, так себе, нормальная девушка. А университетский значок нацепила, чтоб все видели — у меня высшее образование!

— Пока что партийное бюро создало комиссию, и она занимается вашим вопросом, — добавила девушка.

Соколов вышел, не попрощавшись. Только в коридоре подумал: «Нехорошо. Она-то при чем? А интересно: Матвей ходит сюда из-за нее, или… Неужели, когда понадобилось, высунулся из своей норы?»

Вторая неделя кончалась, и больше нельзя было тянуть. Может, начинать надо с самого дяди Леши? А то все растерялись и только пускают пену.

Шилов обошел всех и сказал, что завтра с утра собираемся у дяди Леши. В девять — у его дома. Вот адрес. Дома разговаривать легче — попробуем убедить. Тем более, суббота, выходной, а в выходной настроение всегда лучше. Короче говоря, завтра…

Он пришел первым и прохаживался возле дома, где жил Савдунин. Это была «двойка» — второй заводской дом, и здесь селились только свои, заводские. На всех балконах густо росли цветы, с одного на другой перекидывались какие-то зеленые ветки — не то плющ, не то декоративная фасоль: Шилов не очень-то разбирался в этом. Он просто поднимал голову, разглядывал цветы, ветки и думал, что уговорить Савдунина наверняка не удастся, но попробовать надо, и решение правильное — прийти к нему.

Дмитрий никак не мог понять бригадира, и поэтому ему было трудно найти какие-то успокаивающие слова. Пусть начнет говорить Соколов, он все-таки давно знает дядю Лешу. Пусть даже похнычет — вроде, ну как же мы без вас… А уж потом он. В среду Савдунин будет работать последний день. Времени совсем мало…

Кто-то легонько стукнул Шилова по плечу, он обернулся — это Лосев тихонько подошел сзади. Дмитрий с удивлением оглядел его: новенький костюм, белая рубашка, галстук, словно на свадьбу собрался!

— А он дома? — спросил Лосев.

— Не знаю. Наверное, дома.

Шилов не мог объяснить почему, но был уверен, что сейчас Савдунин не может уехать никуда. Не то у него настроение, надо полагать. Сидит, наверное, курит и переживает.

— В другое время, — сказал Лосев, — я бы к нему только с полбанкой пошел. Оно как-то душевней получается. Ты подумай, может…

— Обойдемся, — оборвал его Шилов.

Он вытаращил глаза, увидев, как из подъезда вышли Бабкин и Шурочка. У Бабкина за спиной — рюкзак; Шурочка, одетая по-походному, в брюках и сапожках, несла удочки. Они не заметили Шилова и Лосева, и лишь когда поравнялись с ними, удивленно переглянулись.

Лосев спросил:

— Рыбку удить?

Шурочка вспыхнула и по привычке стала поправлять волосы. Но сегодня они не были собраны в пышную розу, а просто были прихвачены сзади черной резинкой, какие надевают на бутылки с лекарствами, и поэтому Шурочка казалась другой. Бабкин строго ответил:

— Да, рыбку удить.

— На уху не приглашаете?

— Поймать надо, — засмеялась Шурочка.

— Ну, — усмехнулся Лосев, — русалочку-то он, я вижу, подсек…

— Но-но, — так же строго сказал Бабкин. И вдруг, заметив нарядный костюм Лосева, сообразил, наконец:

— Вы что, ребята, к нему?

— К нему.

— Был и я у него вчера, — уже уныло сказал Бабкин. — Вот вместе с Шурочкой были, полтора часа просидели — и ни в какую. Вы, конечно, другое дело. А в понедельник, между прочим, партийное собрание.

— Выступишь? Или в кусты? — прищурился Шилов. За стеклами очков его глаза превратились совсем в щелочки.

— Выступлю, — отворачиваясь, буркнул Бабкин. — Мы пошли, а то на электричку опоздаем.

— А на уху приходите, — крикнула, обернувшись, Шурочка.

Из другого подъезда с хозяйственной сумкой вышел высокий седой мужчина, и Лосев сказал тем уважительным шепотом, который появляется при виде начальства: «Директор».

— Где директор?

— Вон, сам Гончаров. Семья, должно быть, на юге, ну, а он — по-холостяцки. В магазин, должно быть, пошел…

Соколов и Козлов появились почти одновременно. И опять Шилову оставалось одно — удивляться: бритые, в хороших костюмах, фу-ты, ну-ты, действительно, как на праздник!

— Начнешь ты, — сказал он Соколову. Тот согласно кивнул. «Нет, — подумал Шилов. — Не на праздник. Нервничают. И я тоже нервничаю…»

Непомнящего дожидались, уже поругивая его, хотя было без четверти девять, но наконец появился и он. Рукопожатия были короткими.

— Здоров!

— Салют.

— Ну, двинули?

— Давай.

Савдунин был в майке и старых брюках. Он как-то заморгал, увидев нарядных, разодетых ребят, и бочком, бочком подался в комнату: «Я сейчас, на одну минуту…»

— Да ничего, дядя Леша, — сказал Шилов, изумленно разглядывая его руки, разрисованные змеями. — Так даже интересней.

— Заходите, заходите… — Он надел рубашку и начал торопливо застилать постель. — Вот, заспался, — объяснил с незнакомой, извиняющейся улыбкой.

На самом деле он спал часа два — заснул уже утром, а так всю ночь просидел на кухне.

— Садитесь, я пока чайник поставлю. Хозяйка моя на работе… — суетился он.

Ребята переглянулись. Савдунин суетился. Савдунин много говорил. Но они увидели и другое: он рад им.

— Бог с ним, с чайником, — сказал Соколов. — Мы не надолго. Поговорим и пойдем.

— Так не положено, — качнул головой Савдунин. — У меня чаек есть еще из Индии. Для праздников берегу.

Непомнящий подошел к нему вплотную. Его не предупредили, что начинать будет Соколов.

— Вот и устройте нам праздник, — тихо сказал он. — Не уходите от нас, дядя Леша.

Савдунин стоял, словно бы на середине незримого круга. Конечно, он знал, зачем пришли ребята. Он ждал их.

— Так ведь, милые мои, как же я смогу…

— Собрание разберется, — сказал Соколов. — Что там, дети маленькие?

Все шло не так. Савдунин глядел на них и улыбался, но все шло не так, как представлялось Шилову. Вдруг Лосев, дернувшись, тоскливо сказал:

— Эх-ма, опять загулять, что ли?

— Это зачем же? — испуганно и в то же время сердито спросил Савдунин. — Ты в семью вернулся, опять мыкаться хочешь?

— Не я вернулся. Вы меня вернули, можно сказать, курс жизни проложили, а сами — в сторонку.

Савдунин сел на краешек дивана, сжав коленями большие, короткие руки.

— Вы думаете, мне самому просто?

— Конечно, не просто, — сказал Шилов. — Но ведь правда-то есть! И, если хотите, мы еще юнцы, а вы…

— Вы же коммунист! — выпалил Козлов и начал густо краснеть.

Савдунин все кивал, все улыбался — ах, милые вы мои, пришли все-таки.

— Может, вам неудобно заявление обратно брать? — осторожно спросил Соколов.

И тогда ребят прорвало, словно бы они почувствовали какой-то перелом. Они говорили все сразу, они подступали к Савдунину, они просили, требовали, даже угрожали («Загуляю, ей-богу, загуляю!»), и когда он встал, все замолчали, потому что он должен был ответить.

— Спасибо вам, — сказал Савдунин. — Я чайничек поставлю все-таки.

…Они стояли на улице, и расходиться не хотелось. Савдунин высунулся в окошко, заняв собой почти весь проем, и махал им — до послезавтра, до понедельника!

— Ну, кто куда? — грустно спросил Лосев.

— Матвей пойдет в редакцию, — сказал Соколов. — Хотя — вот ведь склероз! — сегодня выходной.

Никто его не понял. Только Козлов покраснел и отвернулся.

— А если собрание не решит? — спросил Лосев.

— Не может быть! — зло сказал Непомнящий. — Решит — не решит. Теперь-то не мы, теперь коммунисты решать будут.

Из окна, сверху, Савдунин видел, что ребята о чем-то разговаривают, не то спорят, не то обсуждают что-то, но вот они отошли к краю тротуара, и Соколов встал перед ними, как дирижер, подняв руки…

— Желаем… вам… отдохнуть… от нас… до… понедельника!

На балконах и в окнах появились жильцы: кто кричит? Кому кричат? Ах, это, наверное, наши, заводские…

23.

В середине июля во всех цехах «Коммуниста» проходили партийные собрания. Подводили итоги первого полугодия. Одни цеха с программой справились, другие отставали. Было известно, что завод задержал выпуск машин для двух новостроек.

Второй сборочный программу выполнил. В заводской многотиражке это было отмечено статьей «Идущий впереди», и автор не скрывал своего удивления по тому поводу, что вот — новый цех, молодой начальник, а как налажена работа во всех звеньях!

На партийное собрание во второй сборочный никто из администрации не пришел: директор, главный инженер и их заместители были в цехах, где «завалили» полугодовую программу. Возможно, поэтому собрание сразу же пошло спокойно, даже благополучно — а, собственно, как же иначе? План перевыполнен по всем показателям, в газете — хвалебная статья, премии обеспечены. Настроение у всех, как на празднике, ну, а если кто-то из ораторов и отметит отдельные недостатки — что ж, конечно, кое-какие недостатки имеются, будем исправлять…

Савдунин сидел и, казалось, не слушал. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним, то мог бы увидеть, что он даже не пошевелился ни разу, будто задремал. Никому и в голову не могло прийти, что все в нем напряжено, что он ждет той минуты, когда секретарь партбюро скажет: «Есть еще желающие выступить?»

Савдунин ждал, когда сможет выступить, хотя ему не хотелось говорить. Но промолчать сегодня он не имел права. И знал, что его выступление пойдет вразрез с остальными — спокойными, даже парадными и не затрагивающими других вопросов, кроме производственных.

— Есть еще желающие выступить?

Вот  о н о!

Савдунин тяжело поднялся с места, и Травин кивнул: пожалуйста. Проходя к трибуне, Савдунин заметил, что Клюев нагнулся к начальнику цеха и что-то сказал ему. Это было само по себе недобрым признаком. Очевидно, предупредил: вот увидишь — сейчас начнет мутить воду…

Каждый раз, поднимаясь на трибуну, Савдунин испытывал страшную неловкость: ему казалось, что в самый нужный момент он не найдет единственно правильные слова, и тогда начнутся смешки и подковырки, и все пойдет не так. Вот и сейчас он долго пристраивался за трибуной, мучительно припоминая слова, с которых хотел начать, и вспомнил, наконец.

— Поработали мы хорошо, — сказал он. — Цех то есть. И про недостатки правильно… Есть и недостатки. Только про главный никто не сказал.

Ему надо было остановиться, как бы снова подумать над сказанным, чтобы не сбиться и продолжить в лад.

— А главный — отношение к людям. Вот здесь совсем не все в порядке.

Он говорил по-прежнему медленно, часто останавливаясь, но именно это придавало каждому слову особую убедительность. Его словно бы прорвало. Что произошло с его бригадой? Почему такое отношение к рабочим? Есть ли другое объяснение, кроме того, что начальнику участка пришлось не по душе суждение членов бригады о Панчихине и о позиции самого товарища Клюева?

Савдунин не замечал, какая тишина стоит в красном уголке. Он только видел десятки лиц, чуть приподнятых к нему, потому что стоял высоко на трибуне. Глаза людей были спокойны, это спокойствие передалось и ему, и вдруг Савдунину стало легко, будто он почувствовал, что почти все они, сидящие здесь, с ним и за него.

— Был я у начальника цеха. Спрашиваю, почему такой приказ? Он отвечает: я должен верить начальнику участка. А если начальник участка ошибается? А если ему захотелось пожить тихо-мирно? А почему бы рабочему с ним не поспорить, если он не прав? Запрещено? Кем? Ты в руководство, товарищ Клюев, сам из рабочих вышел. Да забыл, наверное. Я уж не говорю, что у молодых ребят так подрывается вера в справедливость, в авторитет руководителя…

— Между прочим, один из этих ребят — алкоголик, а другой — бывший уголовник, — громко и зло сказал Клюев.

По красному уголку прошел шум, Травин встал и переждал, пока шум уляжется. Но Клюев уже сделал свое дело: Савдунин мучительно вспоминал, что же еще он должен был сказать.

— А ты что — бог Саваоф? — вдруг так же громко сказал кто-то. — Хочешь только с ангелами работать?

Теперь по залу прошел уже не шум, а смешок. Клюев, сидевший в первом ряду, обернулся — должно быть, он хотел увидеть того, кто это сказал, — и вдруг словно бы наткнулся на десятки смеющихся глаз.

Снова Савдунину стало легко, будто человек, сказавший про ангелов, и этот смех вернули ему утерянные мысли и слова. Но ему уже ни к чему было говорить — все было ясно и так, незачем тянуть время. Ему не хлопали, он шел к своему месту в задних рядах через тишину, но это была все та же, добрая тишина.

Он еще не успел дойти и сесть, как услышал голос Травина, глухой, запинающийся, и это показалось неожиданным, потому что обычно Травин говорил хорошо, гладко, только вставляя, надо не надо, «значит» чуть ли не в каждую фразу.

— …Значит, коммунисты потребовали от партийного бюро разобраться во всей этой истории. Одновременно из нашей газеты поступило — ну, не жалоба, — скажем, письмо бригады. Мы, значит, создали комиссию из трех человек и она доложит вам свое мнение. Только я попрошу обойтись без реплик. Здесь, значит, ораторов нет, и реплики сбивают выступающих. Товарищ Ершов…

Савдунин увидел того длинного, незнакомого рабочего, который несколько дней назад в партбюро начал сразу говорить ему «ты». («Странно, что он со мной даже не поговорил. Какая же это комиссия?») Он не знал, что сегодня Ершов и еще двое коммунистов долго разговаривали со сварщиками, а к бригадиру не подошли нарочно — незачем лишний раз трепать человеку нервы.

Снова прошел легкий смешок, просто невозможно было удержаться от него: после низенького, квадратного Савдунина фигура Ершова на трибуне высилась столбом, и край трибуны уперся ему в живот. Ершов чуть нагнулся вперед и вытащил из кармана сложенную пополам школьную тетрадку, как бы подтверждая слова секретаря партбюро, что здесь, значит, ораторов нет.

И вот тогда Савдунин словно бы отключился от всего: то, о чем говорил Ершов, доносилось до него словно издалека, из-за плотно прикрытых дверей; он слышал лишь обрывки фраз, не вдумываясь в их смысл, только чувствуя все растущую радость от того, что никуда он с завода не уйдет и эти две недели с бессонными ночами забудутся.

Потом он спохватился — надо же послушать! — и вдруг услышал явственно, будто дверь сразу открылась настежь:

— …А затем товарищ Савдунин повел себя неправильно, поддался личной обиде, и вместо того чтобы, как положено коммунисту, добиваться правды, взял да и подал заявление об уходе, — Ершов оторвался от своей тетрадки. — Вот здесь ты, товарищ Савдунин, говорил, как подействовала на твоих ребят, бригаду то есть, вся история. А ты подумал, как на них подействовало твое заявление? Сами же кричим: надо смену растить, бойцов, — а ты кого такими заявлениями вырастишь?

«Твоя правда, Ершов. Сам знаю. Ругай меня, сколько влезет. Главное-то не это. Никуда я с завода не уйду — вот что главное». И опять Савдунин как бы нырнул в себя, теперь уж отгородившись от всего, что происходило в красном уголке. На трибуне стоял Бабкин — и он только видел Бабкина, думая, что надо бы сразу позвонить жене. Волнуется ведь. Телефон-автомат у выхода, две копейки, кажется, есть. Он нащупал в кармане мелочь, но постеснялся вынуть и поглядеть, есть ли там двухкопеечная монета.

Бабкин говорил, что решение о бригаде было крутое и не совсем (он так и сказал — не совсем) правильное. И что он, тоже как член комиссии, считает верным отмену его. Ну, а Роберту Ивановичу (он даже чуть наклонился в сторону Клюева) надо бы сдерживаться, прислушиваться, не то получается: что хочу, то и ворочу!

— Я, к сожалению, эту историю давно знаю. Еще в прошлом месяце Роберт Иванович сказал в сердцах: «Разгоню мальчишек!» Было такое, Роберт Иванович?

— Я и матом ругнусь, случается, — мрачно ответил Клюев. — Может, тоже процитируешь?

— Нет, — сказал Бабкин. — У меня уже все.

И по привычке, как на сцене после концерта, уронил голову на грудь. Ему аплодировали — первому и единственному сегодня, — и он шел, принимая эти аплодисменты всерьез, даже Травин, которому вроде бы ни к чему было улыбаться, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться на своем председательском месте.

Потом он, уже поскучнев, говорил: да, запустили, значит, работу с людьми, и он проглядел эту историю, выводы же комиссии следует признать правильными.

— Подвести черту, — сказал кто-то. — Все уже ясно.

Савдунина окликали, ему протягивали руки — он торопливо отвечал на рукопожатия, неловко, боком пробираясь меж рядами к двери. Он спешил, потому что нервничала жена и надо было скорее позвонить ей.

На улице светило низкое, вечернее солнце и шел мелкий, теплый, «грибной» дождь. Савдунин вышел за проходную и сразу увидел стоящую на другой стороне улицы рядом с газетным киоском женщину с зонтиком — маленькую, худенькую, застывшую в ожидании. Он не замечал парней, которые прятались от дождя под выступом газетного киоска. Он видел только ее, эту худенькую женщину, и думал, что она точь-в-точь такая же, какой была много лет назад, когда он ходил к ней на свидания вместе с Клюевым.

Осторожно, словно в реку, женщина ступила на мокрый асфальт и побежала ему навстречу. Савдунин увидел ее испуганный, выжидающий, спрашивающий взгляд — все-таки отпросилась с работы, не выдержала, примчалась…

— Ты промокла?

— Нет.

Она все поняла.

— Лицо у тебя мокрое.

— Это так, дождик.

— Соленый у тебя… дождик-то.

Они пошли, и женщина все пыталась прикрыть зонтиком круглую, коричневую голову Савдунина, а парни глядели им вслед, но не двинулись, хотя дождь уже утихал, как бы боясь помешать тем двоим, что ушли…

Примечания

1

В Финляндии женщины рожали в бане.

Content

Похвали день вечером

ПУД СОЛИ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

ЗАЯВЛЕНИЕ ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

Примечания