Елизавета Дворецкая

Княгиня Ольга. Огненные птицы

Предисловие

Елизавета Дворецкая шагает вглубь веков со своими героями. Не суетное настоящее и не покрытое туманами будущее её предмет, но прошлое, и прошлое не выдуманное, лишь расширенное с тактом, вкусом и мерой. Летописные герои – княгиня Ольга, сын её Святослав, приближённые – сыновья воеводы Свенельда – обретают жизнь и не по «хотению автора», а в соответствии с эпохой. Перед нами – роман не фантастический, но исторический, жизнь воссоздана с археологической точностью. Киевская земля, десятый век. Только что древляне убили князя Игоря (Ингвара, напоминает нам скрупулезный автор), его вдова Ольга – мстит. Не мстить не может – такова цена державы, у которой одна из главнейших скреп – честь.

«Огненные птицы» начинаются с нашей собственной «красной свадьбы» – посватавшегося к вдове киевского князя древлянского набольшего Маломира жестоко убивает сын воеводы Свенельда, Мистина. И дальше мы идём следом за двумя сторонами, киевской и древлянской, в полном соответствии с принципом «своей правды». Никто не вымазан дёгтем, никто не облачён в белые ризы. Жизнь такова, какова есть, и Елизавета Дворецкая не судит своих героев. «Бесценное русским сокровище честь, // Их клятва: «Да будет мне стыдно!» – слова А. К. Толстого в полной мере приложимы к героям Дворецкой.

Стиль книги не скатывается в архаику, но и не страдает излишней «модерновостью». Всё выверено, взвешено, неспешно в хорошем смысле, даёт вжиться и погрузиться в эпоху. И не просто вжиться – прожить, прочувствовать вкус слова, раздольного и богатого, как и сама Русская Земля.

Настоящий русский роман.

Ник Перумов

Часть первая

В последний миг Маломир все понял. На свою беду – уж лучше бы он ушел к дедам в светлый Вырей с тем чувством победного ликования, с каким пировал на свежей могиле врага. Без этого смертного ужаса…

Ингорева вдова, Ольга, сидела напротив Маломира – будто лебедь, вся в белом. Лицо ее, застывшее, бесстрастное, было почти таким же бледным, как обвивавший голову и шею белый шелковый убрус. Лишь отблески костра бросали красные пятна на ее одежду. Причитала она не много – ровно столько, сколько нужно по обычаю. Маломир и другие деревские нарочитые мужи, приглашенные киевской княгиней на поминальную страву по ее супругу, увидели в этом добрый знак: она оставляет в прошлом первое замужество и готова подумать о новом. Да и что ей остается: муж погиб, Киеву грозит война с Деревской землей, сын Ольги – еще отрок, да и сидит где-то на дальнем краю света. Свенельд, столько лет правивший на берегах Ужа, мертв…

В смерти Свенельда древляне были неповинны, и у Маломира, казалось бы, не имелось особых причин опасаться его старшего сына. Мистина Свенельдич и сейчас держался как друг – подсел к нему, сам наливал меда, взяв кувшин у кого-то из Ольгиных отроков. Длинным боевым ножом с белой костяной рукоятью доставал с блюда кусок жареного мяса, наколов на острие, подал Маломиру на куске хлеба, а киевский отрок, почтительно склонившись, держал перед ними солонку – да не простую, а из чистого серебра. Поминальную страву готовят единую для живых и мертвых, но мертвые не употребляют соли, поэтому живые свою часть солят уже прямо перед едой. Ольга привезла из Киева целый воз дорогой посуды и утвари; деревские старейшины дивились, разглядывая поливные кувшины и расписные блюда – где олени, где птицы, где рыбы или даже пятнистый зверь пард. Серебряные, с позолотой, с резьбой, с самоцветами чаши и кубки – частью купленные у греков, но в большинстве взятые как добыча из Греческого царства еще десять лет назад. Вот как киевские князья живут, собирая дань с десятка племен и торгуя со всем белым светом! Разгорались глаза, невольно думалось: скоро все эти диковины Золотого царства будут наши. А какие припасы привезла Ингорева вдова! Бычка, свиней, овец, кур – без счета. Печеный хлеб, крупа для каши, мука для блинов – коробами. Пиво, стоялый мед и красное греческое вино – бочонками. И все это лилось рекой в подставленные кубки – древляне едва успевали опустошать их.

Мистина поднял кубок, тоже серебряный, навстречу кубку Маломира, снова предлагая выпить вместе. Кубок он держал в левой руке, а правой почти по-родственному приобнимал Маломира за плечи. Нарочитые мужи рядом уже тянули свадебную песню – в их мыслях свадьба Маломира с Ингоревой вдовой была совсем близка. Маломир отпил, опустил кубок, повернул голову к Мистине.

– Вот так… – он с трудом собирался с мыслями, но хотел непременно сказать то, что вертелось в голове. – Подловили мы… лебедь белую… – Он кивнул на Ольгу.

Та подняла голову и посмотрела прямо на него, хотя едва ли могла расслышать эти слова в нестройном шуме попойки.

– Верно же? – Маломир взглянул на Мистину. – Был ты мне раз сватом… с Олеговной… другой раз будешь…

– Истовое твое слово, – улыбнулся тот, и жесткое лицо его от улыбки сделалось ясным и привлекательным, будто солнце.

Лишь взгляд серых глаз, при огне почти черных, вдруг изменился. Из дружелюбного он стал сосредоточенным и безжалостным.

В этот миг Маломир все понял. Понял, что совершил ужасную, непоправимую ошибку, когда согласился пировать на этой страве по своему врагу. Когда сел на кошмы у подножия свежей могильной насыпи вместе с русами – уже второе поколение непримиримыми врагами деревского рода. Зеленая лужайка обернулась губительной топью, но ты уже по плечи в ней и не то что выбраться – крикнуть не сумеешь.

Но сделать он ничего не успел. Не сумел даже увидеть, как кубок Мистины покатился по земле, а его место в руке занял скрамасакс с рукоятью белой кости. Лишь ощутил сильный удар под дых, но не понял, что удар нанесен клинком. В глазах потемнело, и вместе с пронзительной болью навалилась черная бездна. Тьма поглотила лицо Мистины с безжалостной сосредоточенностью в глазах. Тот смотрел уже отстраненно: не как на живого человека, как на бревно или камень под ногами.

Свенельдич-старший выдернул нож, и Маломир свалился лицом вниз ему под ноги, прямо на блюдо с остатками жертвенного мяса. Пение смолкло, со всех сторон зазвучали крики. Мистина вскинул правую руку и ловко подхватил в воздухе рукоять меча, брошенного ему отроком-оружничим, – мечи и секиры были в последней бочке вместо пива, и он сам неприметно подал знак, что пора ее вскрывать. И тут же обрушил клинок на шею еще кого-то из древлян, сидевшего с другой стороны. Кровь потекла по кошмам, красные лужи стали расползаться между блюдами, упавшими кубками, краюхами хлеба, полуобглоданными костями.

Древляне почти не сопротивлялись: уже сильно пьяные, объевшиеся, осоловелые, они не имели при себе оружия, кроме коротких поясных ножей. Иные уже дремали, привалившись к плечу соседа или прикорнув на земле; клинок секиры в руках Ольгиных отроков или меч кого-то из телохранителей Мистины делали их сон вечным. Другие, едва успев вскинуть голову, привстать, получали лезвием по незащищенному черепу, по шее, по плечам. Умирали, даже не успев понять, что происходит.

Перепрыгивая через мертвых и умирающих, русы без задержки обрушивались на нового врага. Числом они уступали древлянам более чем втрое – Маломира сопровождали около полусотни деревских нарочитых мужей с родичами, а Ольга привезла неполных два десятка отроков, чтобы служить им на пиру. С Мистиной было четверо оружников-телохранителей – мужчине такого рода и положения не к лицу показываться без них. И вот уже у них, трезвых и стремительных, оказалось у каждого на счету по двое-трое убитых древлян…

Среди кровавого буйства Ольга оставалась неподвижной – сидела на прежнем месте, сложив руки на коленях, лишь прикрывала глаза, когда клинок проносился вблизи ее головы или чье-то тело падало пообок. И думала: если я сейчас умру, то буду знать, что исполнила свой долг. Без стыда взгляну Ингвару в глаза… Страха не было. Главный страх – что гибель мужа приведет к скорому крушению всей созданной их браком державы, оставит ее сына без наследия, погубит славу и завоевания предшественников – привел ее сюда. И вот она сумела нанести удар. Отомстила за мужа, спасла честь рода. С этим не стыдно умирать. А для дальнейшего у нее есть сын. Святославу тринадцать – он уже мужчина и получил меч.

Мистина заранее велел Эльге во время боя оставаться на месте, чтобы случайно не попасть кому-нибудь под руку. Поначалу он настаивал, чтобы она ушла от могильной насыпи до того, как все начнется, но она отказалась.

– Если я исчезну с глаз, древляне насторожатся. Пока я среди них, они будут спокойно пить и радоваться победе. И я… я хочу видеть, как мой муж будет отомщен.

Она сказала это твердо, как о чем-то, хорошо продуманном, и Мистина не стал спорить. Он боялся за нее, но сейчас не смел возражать. Только-только она вернула ему часть прежнего доверия, и оно казалось ему слабым и хрупким, как едва проклюнувшийся огонек на полоске бересты, раздутый из искры. Она хотя бы снова верит, что он на ее стороне. Пусть будет как она хочет.

– Я не могу этого сделать сама, – она взглянула на него почти с мольбой. – Но я хочу видеть, как это сделаете вы…

«Это сделаешь ты», – говорил ее взгляд. И то, что она доверила его рукам их общую месть, Мистина принимал как величайшую награду. Вручи она теперь ему всю дань деревскую – это пыль перед этим священным правом.

– Будь по-твоему, – Мистина склонил голову. – И ты не с чужих слов будешь знать, что я…

«Что я не предатель», – хотел он сказать, но не мог вымолвить это слово. Как будто, услышав его, Эльга еще могла передумать.

Вдруг еще одна женщина, тоже одетая в белое, с криком бросилась к ногам Эльги. Она не смела поднять головы и прижималась лицом к подолу киевской княгини, будто дитя, прячущееся в коленях матери. Впервые шевельнувшись, Эльга положила руку ей на плечо. Не то пытаясь удержать на месте, не то обещая: если мы умрем, то умрем вместе. Это была ее внучатая племянница, Предслава Олеговна, княгиня деревская. Ее муж, Володислав, оставался с детьми в Искоростене, а она приехала с его дядей и соправителем, Маломиром, на эту страву по Ингвару: он приходился родным братом ее матери. Восемь лет назад брак Предславы с Володиславом был заключен в надежде на мир между русью и древлянами. И вот к чему привели все усилия: Ингвар мертв, Маломир тоже, и само небо кровавым дождем падало на голову двадцатидвухлетней княгини.

Когда Предславу подняли, уже все было кончено. Стихли крики и предсмертные вопли, треск посуды под ногами. Везде вокруг могильной насыпи вповалку лежали тела в нарядной крашеной одежде. Деревские передние мужи оделись в лучшее ради торжества над своим врагом, а теперь предстанут в этом перед госпожой Нави – Мареной и могучим Трояном-Волосом, супругом ее. Кияне Ольгиной дружины явились сюда в белой «печальной» одежде, и теперь эта белизна у каждого, не исключая и женщин, оказалась густо окрашена деревской кровью.

– Славуня, вставай! – Эльга обняла Предславу, не давая ей вновь упасть: бедняжку не держали ноги. – Опомнись! Все кончено! Эй, дайте кто-нибудь воды! Причитать некогда, ехать пора! Потом поплачешь. В седле сможешь держаться? Или найти кого, чтобы тебя везли?

Один из оружников Мистины с готовностью сделал шаг вперед: датчанин Алдан ждал поблизости на случай, если младшей из двух княгинь понадобится помощь.

– Нет, я не поеду с вами! – Предслава говорила с трудом, подавляя рыдания и судорожно сглатывая. Дикое потрясение не давало ей даже заплакать. – Куда же я… мне домой надо… в Искоростень…

– Ты хочешь вернуться? – Эльга нахмурилась. – К чему? Ты теперь будешь им кровным врагом. Поедем со мной, тебе же безопаснее.

– А дети? – Предслава отчасти взяла себя в руки и взглянула ей в лицо. – Они же дома остались! Куда я от них уеду! Что с ними будет без меня!

«А что будет с ними и с тобой?» – мысленно ответила Эльга и вопросительно взглянула на Мистину.

Он как раз подошел к ним: меч его уже был вытерт и убран в ножны на плечевом ремне. Белый кафтан от крови стал черно-красным: первое пятно от той струи, что упала ему на грудь, когда он выдернул клинок из груди Маломира, уже скрылось под новыми потеками и брызгами. Лицо его без слов говорило: медлить нельзя. Малой княгининой дружине предстояло сделать два конных перехода по чужой враждебной земле.

– Она не хочет ехать! – сказала ему Эльга. – Но как я могу ее здесь оставить?

– Она – их княгиня, и муж ее жив, – напомнил Мистина. – И если она не хочет ехать… Прикажи, и она уедет, – он кивнул и взглянул на стоявшего вблизи Алдана.

– Нет, не неволь меня, я должна вернуться к детям! – Предслава умоляюще вцепилась в руку Эльги.

У нее стучали зубы: она еще не осознала всех возможных последствий избоища на страве, но стремление быть с детьми и оберегать их побеждало и ужас, и разум.

Мистина сделал Эльге знак глазами: лучше заберем ее, хотел он сказать, и Эльга с облегчением отметила, что вновь понимает его без слов. Будто и не было этой разлуки, когда он поневоле сидел в Деревской земле и даже делал вид, будто держит руку ее мятежных владык, а она напрасно ждала его в Киеве, не в силах опровергнуть наветы.

– К чему неволить! – Эльга вздохнула. – Всякому своя судьба. Если ты уверена… Но пойми! – Она взяла Предславу за плечи. – Если мы сейчас разойдемся, я больше ничего не смогу для тебя сделать, никак помочь, пока…

– Пусть! Но я сама в Киеве умру, если буду знать, что чада мои там одни среди чужих…

– Поехали! – Мистина взял Эльгу за локоть, собираясь вести с могильной насыпи к лошадям. – Время дорого.

Эльга обняла Предславу на прощание, Мистина бегло поцеловал ее – до замужества Предслава росла в доме его отца. Но мысли его уже были от нее далеко: она выбрала свою дорогу, а ему предстоял еще долгий путь по своей.

Мистина увел Эльгу, подсадил в седло. Его и Эльгины отроки спешно рассаживались по коням, перекрикивались десятские, проверяя своих людей и докладывая о готовности в путь.

Предслава одна осталась близ свежей насыпи. Из живых – одна. Она стояла, бессильно уронив руки и глядя вслед быстро удалявшейся дружине. Вскоре киян поглотила ночная тьма, и лишь грохот копыт еще отдавался над лугом, на дороге вдоль речки Иржи. Но вот затих и он, и наступила тишина. Будто сама жизнь умчалась прочь от нее. Навеки…

Из сотни дышащих, говорящих, поющих, смеющихся людей осталась лишь Предслава. Не верилось, что совсем недавно, в сумерках, здесь звучали голоса, звенели кубки, рокотали струны гуслей и смыков. Полсотни мертвецов усеивали землю вокруг нее, и она не знала, как выйти из их кольца, ни на кого не наступив. Мертвецы будто взяли ее в полон, и ей хотелось кричать вслед уехавшим, молить, чтобы вывели ее из этого жуткого круга.

Но поздно кричать. Она выбрала свою судьбу. Как и Маломир, когда вздумал свататься к вдове погубленного его руками Ингоря киевского. Как вся земля Деревская, что надеялась этим убийством вернуть давно утраченную свободу.

Эти реки крови, что стекли на свежую могильную землю, пролил лишь первый взмах киевского меча. Вслед за ним поднимутся еще тысячи клинков, и удара их не отвратить никому…

* * *

Младший сын Свенельда, Лют, плохие новости узнал в Витичеве. Еще на пристани, пока люди выгружались из лодий, здороваясь с Тормаровыми отроками, он заметил: местные как-то странно на него поглядывают. Кто-то из здешних оживленно что-то рассказывал прямо у сходней – послышались изумленные восклицания. Лют хотел подойти, но Кручай, Тормаров тиун, тронул его за плечо:

– А ты, Свенельдич, к боярину ступай. Велел сразу, как с лодьи сойдешь, к нему идти.

Лют обернулся и увидел Бернишу – одного из Тормаровых телохранителей. Тот кивнул, приветствуя его, и знаком показал: пойдем.

Встречные таращили на него глаза – не то удивленно, не то опасливо. Под этими взглядами Лют невольно чувствовал себя выходцем с того света. Так, бывает, встречают чужаков в разных глухих углах, но не в Витичеве же – крепости, где живет половина большой княжеской дружины и где купеческие обозы в Царьград и Самкрай проходят по шесть раз в год!

– У меня что, хвост вырос? – пробовал пошутить Лют, но Берниша не засмеялся, а только покрутил головой.

Все это было очень странно. Никто даже не спросил у него о новостях Греческого царства, как обычно бывает, когда царьградский обоз возвращается сперва в Витичев, а потом в Киев. Оглянувшись от ворот, Лют увидел на пристани у лодий своих спутников-купцов: они стояли кружком и слушали, о чем им повествует Кручай. Вместо того чтобы самим рассказывать, как там Царьград, как Болгарское царство, как уличи, печенеги, как прошли пороги, что купили да почем… «Не окрестился там? Невесту себе не раздобыл за морем? – шутливо спрашивали его в последние года два. – Дочерей царевых не видал?» Сегодня не спрашивали ни о чем.

Воевода Тормар ждал в гриднице. Его, одного из ближайших приятелей отца, Лют знал с раннего детства, и хотя княжья служба развела бояр – одного к древлянам на запад, другого в крепость на юг от Киева, – тем не менее они виделись несколько раз в год: на пирах у князя или когда случался поход. Тормар, сын Руалда, одного из бояр Олега Вещего, рослый мужчина, был украшением и ратного поля, и княжеских пиров – с ясным лицом, густыми, красиво лежащими русыми волосами и такой же густой, окладистой, но рыжей бородой. Немного близко посаженные глаза придавали ему озабоченный вид. И в волосах, и в бороде его уже белела седина, но Лют, привыкший к нему с детства, заметил ее только сейчас. Наверное, потому, что серые глаза воеводы смотрели на него с непривычной суровостью.

– Будь жив, Свенельдич! – Тормар встал, сделал несколько шагов ему навстречу и обнял.

Но, несмотря на это теплое приветствие, Лют видел: боярин как будто смущен этой встречей. Не знает, как держаться, будто ему вместо давно знакомого парня явилась птица Сирин.

– Как у вас? – продолжал Тормар. – Как съездили? Все живы?

– Слава богам. А как здесь? От отца что слышно?

Едва задав этот вопрос, Лют заметил, как Тормар переменился в лице. Давно зревшее беспокойство захлестнуло душу.

– Садись, – Тормар кивнул ему на скамью возле своего хозяйского сиденья. – Ничего еще не слышал?

– Ничего такого – нет, – подавляя тревогу, ответил Лют. – Что случилось-то?

Тормар глубоко втянул воздух и опустил широкие ладони на колени – будто отталкивался перед прыжком.

– Держись, Свенельдич, – он глянул на Люта, словно пытаясь взглядом передать ему твердости. – Осиротел ты… и мы все тоже. Твой отец погиб. На лову его медведь заломал, вскоре после Купалий. А как приспела осень… князь наш, Ингорь, убит был древлянами. По зимнему пути будет у нас поход в Дерева, княгиня и брат твой уже велели дружину готовить. С полян и то ратников собираем.

В один миг узнать о смерти и отца, и князя – это было слишком много для парня неполных восемнадцати лет. В ушах звенело, кровь бросилась в лицо, загорелись даже уши. Лют сидел, будто секирой по шлему получив. Мысленно повторял услышанное и пытался уразуметь значение этих понятных слов. Отец погиб на лову… а князя убили древляне… Будет поход…

В груди нарастала боль, смешанная с ужасом. Лют любил своего отца. Свенельд не отличался отеческой нежностью, но к младшему сыну был строг и справедлив, а какой еще надо доброты? Главное, растил и воспитывал его для важных дел, а не для возни по хозяйству, что было обычной долей детей челядинок. Это его товары – деревскую дань – Лют уже три года возил в Царьград продавать. В голове грохотало, как будто там сталкивались грозовые тучи. Боль потери, страх перед неизбежными и грозными переменами – для него самого, для всей земли Русской… Ведь сын Ингвара, Святослав, еще отрок – всего год как меч получил. Кто теперь станет вождем руси? Кто будет править огромной державой, раскинувшейся от низовий Волхова до устья Днестра?

– Ты не медли, – добавил Тормар, глядя на него с сочувствием. – Брат небось ждет тебя…

– А он как? – с трудом выговорил Лют.

– Да… Вернулся наконец. Я видел его, три дня тому. Княгиня его привезла назад, как ездила на могилу Ингореву… А до того его все лето в Киеве не видали и… болтали всякое.

– Какое – всякое?

– Да будто бы его древляне хотели на свою сторону перетянуть и против князя биться заставить.

– Что-о? – Лют вытаращил глаза. – Они охренели?

Это было все равно что попытаться заставить орла жить в болоте и питаться пиявками. Мистина Свенельдич, старший сводный брат Люта, с детства был побратимом Ингвара и ближайшим его соратником. Заставить его выступить против князя – все равно что поссорить Ингвара с его собственной правой рукой.

– Я об этом мало что знаю. – Тормар нахмурился, не желая углубляться в слухи и сплетни. – Языком зря трепать не хочу. Поезжай в Киев, там все узнаешь.

До Киева оставалось два перехода по реке. Или один конный, если конь и всадник хороши. Но не гнать же среди ночи! Уехать раньше завтрашнего дня было нельзя, и Лют остался, как обычно, ночевать, но почти не спал. В дружинной избе было непривычно тихо: придавленные тревожными новостями, отроки почти не болтали, а поели и улеглись спать. Все знали, что завтра придется приналечь на весла. Кольбран, старший над всей дружиной, долго еще толковал с купцами и своими ближними оружниками, но и когда они улеглись, на полатях слышалось беспокойное перешептывание. С Евладом, отцовым купцом, своим обычным спутником в торговых поездках, Лют почти не говорил: тот тоже был потрясен новостями, но что толку строить догадки, ничего точно не зная?

Все заботы вчерашнего дня – выгода покупок и продаж, заготовленные близкими подарки, ожидания семейных новостей, дорожные приключения, происшествия на торгу и ругань с Пантелеймоном, царевым мужем, приставленным следить, чтобы русы покупали только разрешенные к заморской продаже виды паволок и только в установленном размере, и как им перед отъездом пытались всучить гнилые канаты – все забылось, развеялось. То, что ждало впереди, было гораздо важнее.

Чем больше Лют свыкался с мыслью о смерти отца, тем сильнее делалась боль в груди. Брови ломило, но он только жмурился, не в силах облегчить душу слезами. Он никогда не видел, чтобы мужчины плакали. И сам отучился от этого дела за много лет до того, как ему вручили настоящую секиру. Получить меч сыну челядинки просто так, потому что исполнилось двенадцать, было нельзя. Меч такому, как он, требовалось заслужить. Он знал это с детства. «Ревут только бабы и холопы, – говорил ему, еще дитяте, Свенельд. – В тебе моя кровь датских конунгов, но от матери тебе досталась холопья кровь. Посмотрим, что победит. Норны решают, кем человеку родиться, но кем ты себя покажешь – зависит от тебя». Лют знал, кем он хочет себя показать. Он посчитал бы, что опозорил отца и брата, если бы позволил холопьей крови взять в нем верх над их кровью. И до сих пор у него получалось неплохо – не зря же отец доверял ему, пусть и под присмотром опытных людей, сбывать деревских бобров, куниц, меха и мед.

А теперь… Лют потерял не только отца. Он утратил положение в роду, свое место в мире. Сын воеводы и челядинки, в день смерти Свенельда он неведомо для себя получил свободу. Но и все. По закону ему, побочному сыну богатейшего боярина, не полагалось никакого наследства. Ни хвоста беличьего. Теперь он мог распоряжаться самим собой и тем, что было на нем надето. Останется ли он в роду – зависело от воли старшего брата, Мистины Свенельдича, законного наследника.

Но какие сокровища могут быть дороже воли! Права распоряжаться собой! Выросший при дружинах, Лют не боялся остаться с судьбой один на один. Он знал, куда деваться такому, как он. Даже если его служба не понадобится новым владыкам Киева, в Царьграде, в Средней этерии, куда охотно нанимают варягов, ему будут очень рады. И нужные знакомства у него имелись – недаром же русские купцы что ни год по три месяца жили в стратонесах предместья Святого Мамы, где как раз и стоит по зимам Средняя этерия.

Какое там спать! Душа его этой ночью была как море в бурю – волнами накатывала то боль потери, то тревога о судьбе всей земли Русской, стоявшей на грани больших потрясений, то кружащее голову ощущение свободы. Сейчас Лют еще сам не знал, чего хочет и к чему ему стремиться. Так, наверное, чувствует себя лист, оторванный от ветки и уносимый сильным ветром в неведомое. Неподвижно лежа на скамье, Лют закрывал глаза и ощущал этот полет.

В одном он твердо был уверен. Как бы ни повернулась дальше его судьба, главная цель у него осталась прежней. Гибель его ждет или возвышение – не так уж важно. Важно – доказать всему свету, что кровь конунгов в нем сильнее жидкой холопьей крови. Всему свету – и самому себе.

* * *

Зрелище было настолько жуткое, что Берест не верил своим глазам. Стоял, как бдын, на краю луга, шагах в десяти от свежей могильной насыпи, и судорожно сглатывал. Потом, когда смысл увиденного подошел к сознанию поближе, его все же скрутило – вывернуло. Но с рассвета он еще ничего не ел – мать, пока варила кашу, послала его посмотреть, чего отцы со стравы не идут, неужели пировали до свету? Все же не Купалии на дворе – жатва прошла, ночью и особенно перед зарей холодно. Поэтому сейчас Берест лишь давился мучительными судорогами пустого желудка, кашлял и сглатывал. Закрыл глаза – но и так перед взором стояло это: пожухлая, еще зеленая трава, а на ней десятки человеческих тел, похожие на кучи брошенной одежды. Нарочитые мужи носили варяжские кафтаны, у иных даже с полосками цветного шелка на груди – в разное время полученные в дар от Свенельда и самого Ингоря. Теперь все это облегало изрубленные, окровавленные тела. Хорошая ткань была испятнана уже почерневшими потеками крови. Стояла жуткая вонь от распоротых животов и разрубленных секирами черепов. Прыгали над телами вороны, испуская истошные гортанные крики. Огненным сполохом метнулась прочь лиса.

И было тихо. Ни звука, ни вздоха, ни стона. Только ветер шевелил траву по краям истоптанного луга.

Вытерев рот рукавом, Берест обернулся: надо уже взять себя в руки. Он не дитя, не отроча – восемнадцать лет сравнялось. Три года как за ралом ходит, на Мокошиной неделе жениться будет…

Это сон? Или морок? Собрав всю волю, он заставил себя сделать шаг ближе к могильной насыпи. На глаза попалась среди травы отрубленная кисть руки, где в пальцах еще был зажат засохший, надкушенный кусок баранины… И Берест снова поспешно отвернулся, сгибаясь пополам. Не держали ноги, но сесть на холодную землю он боялся. Казалось, сама земля источает смерть и втянет его в себя, умертвит, как этих всех…

Полсотни лучших мужей деревских! Только на днях они съехались сюда, в Малин, к старинному святилищу племени маличей на Ирже, чтобы увидеть, как князь Маломир встретится с киевской княгиней Ольгой, вдовой недавно убитого неподалеку, на Тетереве, князя Ингоря. Она сказала, что должна принести жертвы на могиле мужа, проводить его дух к дедам, а потом уже говорить о новом замужестве. Берест сам видел, вместе с другими маличами, как она приехала. С нею было два десятка отроков, припасы к пиру – и все. Казалось бы, чего опасаться? Отцы толковали, что из затеи этого брака едва ли что выйдет: даже пусть Ольга встанет с Маломиром под свадебный рушник, русь и кияне после этого не признают ее своей госпожой, и Маломир получит жену, пусть знатную и красивую, но не власть над Киевом. Однако это все было делом будущего. Вчера Маломир созвал всех старейшин земли Деревской, кто только мог успеть приехать: самих древлян – с берегов Ужа, Норыни и Уборти, маличей – с Тетерева. Только от случан никого не было, но их, с западных окраин, ждать пришлось бы долго. А Ольга была уже здесь, и Маломир не хотел откладывать день своего торжества. Пусть все увидят, как склонится перед ним жена Ингоря, родная племянница Олега Вещего!

Многие из Малина видели, как готовился этот пир. Берест с братьями сам помогал расстилать на земле кошмы и овчины, рубить и возить дрова для костров. Киевские отроки даже дали им по пирогу. В сумерках молодежь отправили домой. Вчера Берест жалел об этом. Теперь не мог опомниться от холодной жути – дозволь ему и братьям боярин Гвездобор задержаться, и сейчас они лежали бы здесь, на этой окровавленной земле, холодные, как сама осенняя земля…

Гвездобор… он ведь где-то здесь должен быть… От новой мысли волосы шевельнулись на голове. До этого Берест был просто поражен видом пяти или шести десятков изуродованных тел, но теперь сообразил: а ведь и все малинские старейшины, приглашенные княгиней киевской на погребение, тоже где-то среди этого трупья… Нет! Он снова схватился за горло, но сглотнул и с усилием перевел дух. От этой мысли, казалось, мозги покрывались льдом. Они же пошли вместе с Гвездобором, старшие родичи и главы окрестных весей. Лисун, Молибож, Костыря… дед Мирята, дядька Родима… И никто из них не… не вернулся в весь… иначе уже давно была бы поднята тревога…

Но может, кияне их в полон взяли? Пытаясь успокоить себя этой мыслью, Берест сделал еще три шага вперед, заставляя себя вглядываться в лица.

Ему случалось видеть мертвецов. Чуть не всякий год кто-нибудь да помирал, и он видел, как провожают родовичей на краду, устроенную на жальнике. Прошлой зимой Лихоню порвал медведь – вот на его тело было страшно смотреть. Но этих было слишком много сразу, слишком неожиданно… не к тому они готовились… Пробивало дрожью при виде этих выпученных или полуприкрытых глаз, оскаленных окровавленных зубов, искаженных лиц. Почти все эти лица Берест знал.

Он еще раз окинул взглядом луг. Не брали кияне пленных, все здесь… Увидев знакомый затылок и сутулые плечи деда Миряты – прямо на затылке чернел пролом от лезвия секиры, – Берест отвернулся. Нечего искать уцелевших. Надо людей звать.

А вот потом с ним случилось такое, о чем было стыдно вспоминать. Сделав шаг, он вдруг боковым зрением уловил движение и услышал сдавленный стон. Но за эти долгие жуткие мгновения Берест настолько свыкся с мыслью, что вокруг него одни мертвецы, что, когда одно из тел шевельнулось и привстало, с ним случилось то, что бывает с беспортошными мальцами… почему им портов и не полагается. Он прирос к земле, чувствуя, как в портах стало мокро и липко… И смотрел, не в силах шевельнуться, как лежащее поодаль от прочих тело – в белой одежде, густо забрызганной темно-красным, – тяжело поднимается с кошмы…

Это была женщина. Живая она или мертвая, Берест сразу не понял. Лицо бледное, как белая ее свитка, запавшие глаза… Однако лицо знакомое…

Сварог-отец, да это же княгиня! Предслава Олеговна, из Искоростеня, жена Володислава! Она увидела Береста и потянулась к нему, сидя на земле; вид у нее был такой, будто она сама не очень понимает, на каком она свете. Вся ее одежда и даже часть лица были в крови, но сразу не удавалось понять, куда она ранена. Берест понимал, что должен подойти, помочь ей, перевязать, если еще не поздно, но не мог сдвинуться с места. Только подойди, прикоснись – и сам очутишься во власти Морены, хозяйки этого пира кровавого…

Княгиня огляделась и зарыдала. Без удивления и потрясения – у нее уже было время осознать, что случилось. С полным пониманием огромного горя, что обрушилось на землю Деревскую.

Этот звук горького женского плача наконец вернул в тело Берестову душу, что до этого все болталась где-то над затылком, привязанная тонкой серебряной ниточкой. Это не сон и не морок. Эта полусотня изуродованных мертвецов – правда. И ему, Бересту, Коняеву сыну, придется сейчас идти с этой правдой к людям…

* * *

Прибытие царьградского обоза было важным событием осени в Киеве и всегда привлекало много народу. Но сегодня людей на пристани у Почайны было больше обычного, и еще с лодьи Лют заметил кучку белых «печальных» кафтанов. Сам он был одет в обычную дорожную одежду, только вывернутую наизнанку – наряжаться в цветное платье, как обычно делали перед приходом в город, дабы показать успех похода, сейчас было неуместно. У сходней его ждал Альв – сотский оружников Мистины, тоже в белом кафтане. Молча обнял Люта, похлопал по спине, выражая сочувствие.

– Мистина у княгини. Хочешь, ступай к нему, или дома увидитесь. Но это уж ближе к ночи.

– Нам еще разгрузиться надо.

– Все у вас хорошо? Людей не потеряли?

– Один умер летом у Святого Мамы, съел чего-то не то. А так все целы.

– Хорошо. Люди нам теперь понадобятся.

Альв ничего больше не стал рассказывать: после Витичева путники уже знают самое главное.

Вот почему так много людей: сойдя на причал, Лют разглядел, что в городе все четыре вышгородские сотни. Многие знакомые – и оружники, и десятские, и Енарь Шило, Иворов сотский, – подходили к Люту здороваться, тоже обнимали и хлопали по спине. Не все любили Свенельда, но тяжесть этой потери – и для рода, и для державы в целом – все осознавали не хуже Люта.

Иные не приближались, лишь посматривали с любопытством со стороны, и в их глазах Лют видел отражение тех же вопросов и ожиданий, что томили его самого. На такие взгляды он привычно отвечал сосредоточенно-вызывающим взглядом, заставляя отводить глаза.

Очень хотелось поскорее увидеть брата. Теперь Мистина стал вершителем его судьбы, и казалось, один взгляд в это знакомое лицо откроет Люту его грядущую участь. Со дня смерти отца Мистине принадлежало право решать, быть младшему брату человеком или нет. Судя по тому, что он прислал на пристань Альва – свою правую руку, Люту не грозило быть отторгнутым от дома и рода. Но что будет теперь с самим Мистиной? При Ингваре его положение было нерушимо, но того больше нет… И Свенельда нет, а значит, многочисленные враги отца и сына теперь попытаются отыграться за все свои потери.

Десять лет назад Свенельд с младшими домочадцами перебрался из Киева жить в Деревскую землю, и в поприще от Искоростеня у него был свой городец. Возвращаясь из Царьграда, Лют и Свенельдова дружина всегда сначала останавливались в Киеве, чтобы дать отчет Мистине о его доле товаров и денег, а заодно рассказать на княжьем дворе заморские новости. Мистина со своей семьей и дружиной занимал старый отцовский двор, который и сейчас, десять лет спустя, все еще называли Свенельдовым. Сюда Лют попал уже почти в темноте: когда проследил, как перевозят в клети товары из лодий. Киев изменился: на улицах, пристанях и торгах замечалось многолюдство и тревожное оживление. Лица были мрачны, полгорода обрядилось в «горевую» белую сряду, остальные носили обычную одежду, но, как и Лют, швами наружу. Князь был общим отцом всему русскому и полянскому роду, смерть унесла его совсем недавно.

Но он уже был отомщен. Еще в Витичеве Лют услышал о походе княгини Эльги в Деревскую землю: с двумя десятками отроков она отправилась на могилу Ингвара и там приказала перебить с полсотни упившихся деревских старейшин. С самим Маломиром, ее незадачливым женихом, во главе. Рассказывая об этом снова, вышгородские оружники расправляли плечи, на лицах отражалась гордость своей госпожой. Вышгородская половина дружины уже почти десять лет принадлежала Эльге, и теперь отроки, не бывшие в тот день с ней, гордились этим делом, как своим.

Во дворе перед жилыми избами Люта встретила Ута – его невестка, жена Мистины и двоюродная сестра Эльги. Через нее Свенельд стал сватом самого Олега Вещего, и скромную, трудолюбивую, самоотверженную Уту в семье очень почитали. Вид у нее был изможденный; при виде младшего деверя на глаза набежали слезы, но быстро высохли – она уже все выплакала.

Обняв парня, Ута провела его в дом, усадила, пыталась покормить. Но он не мог есть, а только глядел на нее, желая и не смея спросить: как… От Енаря он еще на пристани услышал – Ута и ее дети были при том, когда Ингвар погиб. Все случилось у них на глазах. Но как они попали на берег Тетерева, да еще в такой страшный час?

– Все это из-за нас… – Ута сидела, уронив руки на колени, и от ее одетой в белое худощавой, малорослой фигуры веяло тоской и неутолимой болью. Она исхудала за эти лето и осень, черты лица заострились, сделав ее старше ее неполных тридцати лет. – Из-за меня и детей. Если бы мы не поехали на погребение… но кто же мог знать?

И вот тут Лют узнал самое для него страшное. Понял, почему русы – и в Витичеве, и в Киеве – так странно на него смотрели. Убийство Ингвара не состоялось бы, если бы не измена Свенельдовой дружины. Лет пятнадцать безраздельно пользуясь всей деревской данью, его оружники разбогатели, завели семьи и хозяйство, носили греческие кафтаны и желали, чтобы после смерти господина все осталось по-старому. Для этого им требовался новый, такой же влиятельный вожак, способный отстоять свои и их права перед Киевом. Его они надеялись найти в Мистине, но тот обманул их надежды: отказался ради деревских бобров изменить Ингвару и русской державе. Пытаясь его принудить, старшие Свенельдовы оружники сговорились с древлянами и устроили похищение Мистининой семьи: жены, четверых детей и сестры-девицы. Их спрятали в болотах, в тайном старинном святилище, куда знали дорогу меж топей лишь самые сведущие из местных. И оттуда их сумел вызволить Ингвар с двумя десятками гридей. А на обратной дороге их ждала засада на реке Тетерев: древляне во главе с Маломиром и остатки Свенельдовой дружины, уже к тому времени перебитой Ингваром. Последнюю битву русский князь принял на берегу, на глазах Уты и детей[1]. Гримкель Секира, его сотский, был убит стрелой в тот миг, когда держал на руках Велесика – шестилетнего сына Мистины. Сейчас мальчик, тоже одетый во все белое, жался к коленям матери, и лицо его было не по годам сурово.

– Я все понял, – подняв глаза к молодому стрыю, сказал он, когда Ута умолкла перевести дух. – Гримкель и его люди погибли, чтобы спасти нас. Когда у меня будут свои оружники, я буду им как брат и отец. Потому что вождь и дружина – это отец и дети, братья и… братья.

Ута притянула его к себе и поцеловала в голову. Она сама учила его этому, и он, сын и внук воевод, крепко запомнил страшный урок своего детства.

А вот Лют снова сидел, как дубиной по шлему ударенный. Сейчас он хуже шестилетнего дитяти понимал, что ему думать обо всем об этом. Сигге Сакс… Эллиди с его серебряными бусинами на косичках темной бороды… Четверо братьев Свеновичей, ловких по торговым делам: двое из них обычно летом ездили в Царьград продавать деревскую дань, а двое – зимой на моравский путь с полученными взамен греческими паволоками. При отце оставались Рановид и Туробор – значит, прибывшие с ним из Царьграда Евлад и Бер лишились братьев… А Турило, Ашвид, Берняк… Парни – Ольтур, Лис, Кислый, Болва, Регни, Ловец… Его наставники и приятели, те, с кем он всю жизнь с семилетнего возраста сидел за одним столом в отцовской гриднице – сперва здесь, потом в Свинельдовом городке. И они… предатели? Убийцы? Их руками едва не была погублена Ута с детьми, а потом и сам Ингвар отправлен в Валгаллу… Это не укладывалось в голове.

Зато было понятно, почему на него так все смотрят. Свенельд погиб на охоте, ни в чем не изменив господину. Но дружина его предала русь и тем заставила русов в его сыновьях видеть почти тех же предателей.

– Мы со Свенельдичем хоронили их, – Ута называла мужа по отчеству. – Нас Маломир привез в Искоростень и за Свенельдичем послал. Вот, сказал, Ингвар твоих чад захватил и хотел в Киев увезти, а я отбил и тебе вручаю… Как он не зарубил его на месте… только из-за нас. А вернуться мы не могли. Не знали, что нас в Киеве ждет, а тут весть пришла – Эльга сама едет. Тогда мы поехали к ней навстречу. С древлянами вместе. И потом… вместе с ней в Киев ускакали. А там, на могиле, никого живого не осталось… Предслава только. Как у меня о ней теперь сердце болит… Эльга… с нами опять дружна и от наветов защищает. Но люди косятся на нас. Ты ведь приметил уже?

Лют кивнул. Он думал, что потерял отца и князя… а оказалось еще хуже – под угрозой была родовая честь.

* * *

Мистина приехал домой только ночью. Вместо троих-четверых телохранителей, как обычно, сейчас при нем был полный десяток, и это лучше всяких слов сказало Люту, как нехороши их дела. Он встречал брата у дверей избы, во дворе; сойдя с коня, Мистина обнял его, но как-то отстраненно. Лицо его, обычно бодрое, сейчас выражало смертельную усталость, черты казались огрубевшими, веки опухли, как будто он очень мало спал.

Старшего и младшего Свенельдова сына разделяло семнадцать лет. Старший был заметно выше ростом (Лют горячо надеялся, что еще подрастет в ближайшие годы), но черты лица были почти те же: острые скулы, глубоко посаженные глаза. У Мистины от давнего перелома носа осталась горбинка, а Лют унаследовал от Свенельда глаза цвета ореха, которые при разном освещении меняли оттенок – от серо-зеленого до светло-карего. Красивые светло-русые волосы Мистина зачесывал назад и связывал в длинный, до лопаток, хвост. Люту, как человеку более низкого положения, эта красота не полагалась, и остриженные по греческому обычаю волосы спереди закрывали половину лба, а по сторонам он заправлял их за уши – отросли за время долгой обратной дороги. После лета под жарким солнцем Греческого царства его светлая кожа приобрела буроватый оттенок – обычное следствие первоначальной красноты, и выгоревшие волосы казались еще светлее. Черты младшего брата еще дышали юностью: нечто детское сохранилось в очертании свежих ярких губ, в пушистых прямых бровях, в чисто выбритых щеках с ямочкой справа – он уже брился, но права носить бороду, как парень неженатый, еще не имел. Однако в твердых очертаниях челюсти, в крепкой шее и покатых мускулистых плечах уже сказывалась заложенная в него мощь, которая будет крепнуть с каждым годом. В этих юных чертах заметнее было выражение горестной растерянности, будто чувству еще негде было там скрыться, спрятаться. Правильные черты старшего брата к тридцати четырем годам огрубели, на высоком открытом лбу виднелись тонкие продольные морщины, в очертаниях губ, таких же ярких, появилась жесткость, и напряжение всех бед придавало ему выражение лишь утомления и замкнутости. Братья казались разными и в то же время очень близкими, как один и тот же человек на разных ступенях своей жизни. У старшего уже многое было позади, и место свое в жизни он давно нашел. Он хорошо знал, чего хочет, его понимание своего пути уже прошло через суровые испытания, но зато он был за этот путь спокоен. А судьба младшего еще таилась в темном источнике норн.

До этого дня сводные братья не знали друг друга близко. Старший был уже взрослым мужчиной и воеводой, когда младший еще бегал в рубашонке и рубил бурьян деревянным мечом. Подрастал Лют в земле Деревской, и в последние восемь лет они виделись то здесь то там, по три-четыре раза в год. Теперь, когда не стало Свенельда, главы рода, они вдруг оказались наедине и взглянули друг на друга новыми глазами. Каждый будто задавался вопросом: да что он за человек-то, мой единственный брат?

От этого Лют не знал, что сказать. Оба они понесли большую потерю, но не причитать же, как бабы? Ой, дескать, горе-то какое, ну кто бы подумать мог…

– Ни с кем в городе не поцапался? – почти сразу спросил Мистина.

– Нет.

– Я Альва послал к тебе, чтобы видели: ты мой брат, и кто тебя тронет, со мной переведается.

– Так все плохо? – вырвалось у Люта.

– Пока Эльга за нас – не так чтобы очень плохо. Я сам отомстил за Ингвара, на моем ноже, – Мистина коснулся белой рукояти скрама на поясе, – была Маломирова кровь. Я ее привез – от сорочки кусок отрезал и вытер – и в гриднице боярам и старцам показал. Тебе покажу, но после – Эльга лоскут у себя заперла. Она верит мне… говорит, что верит…

Он закрыл глаза и замолчал, но видно было, как глазные яблоки тревожно перекатываются под опущенными веками. Маломирова кровь – еще не все. Еще до того скрам Мистины окрасился собственной его кровью. Это была цена возвращения доверия Эльги. Он отдал во власть княгини свою жизнь, но об этом знали только они двое. Гибель Ингвара нанесла ужасный удар державе русов, но если бы она разрушила доверие между его женой и его воеводой, это дерево не устояло бы. Вдвоем они дали первый ответ беде, одержали первую победу и тем проложили себе дорогу к дальнейшей борьбе. Но сколько еще всего оставалось впереди…

– Ты же был при погребении отца? – тихо спросил Лют.

– Да. – Мистина кивнул. – И Ингвара тоже. Для него и гридей выложили общую краду. Древляне не хотели делать ему русскую могилу, да и что я мог дать ему с собой? При них были только походные пожитки. Даже меч Ингваров не нашли.

– Как так?

– Его добивали в реке. Она видела, – Мистина прикусил губу и оглянулся на дверь, куда вышла Ута, оставляя братьев наедине. – Он отступал в реку и получил сразу две смертельные раны уже по пояс в воде. Он упал назад, и меч выпал в воду. Эти псы спешили его добить, не догадались поискать меч, а его же сразу унесло. Но оно и к лучшему. Они не отдали нам оружие, то, что потом собрали. Сказали, что это их добыча и они ее богам поднесут. Не знаю, как бы я спал, если бы тот стервец Гвездобор, или Маломир, или Сакс получил Волчий Зуб и ходил хвастался.

Мистина невольно прижал ладонь ко лбу, заслоняясь от такого позора.

– Пусть лучше в реке лежит…

– Так все это затеял Сакс?

Старший отцов оружник, правая рука Свенельда… Опытный толковый человек, сильный воин, Сигге был опорой дружины и своим влиянием на нее уступал лишь самому вождю.

– И его приятели, «старики», – кивнул Мистина. – Эллиди, Ашвид. Они всем заправляли и соблазнили всю дружину. Пойми, – легко угадывая смятение брата, Мистина шагнул ближе и положил руку ему на плечо, – отец никогда бы такого не позволил. Отец был верен Ингвару, как своей чести. Ты был еще мал, в годы между первым и вторым походами на греков… Тогда здесь тоже было все непросто… Ингвар ушел в дань, а зимой Грознята черниговский и Хельги Красный предлагали мне не пускать его назад, взять Эльгу в жены и самому сесть на киевский стол.

– Что-о? – впервые об этом слыша, Лют вскинул голову и вытаращил глаза.

Он знал, что род отца очень хорош и по женской ветви связан родством со Скъёльдунгами. А матерью Мистины к тому же была дочь князя ободритов, так что старший сын Свенельда унаследовал королевскую кровь от обоих родителей. Но представить его на киевском столе, мужем княгини… Почти как если бы ему предложили один из двенадцати престолов в Асгарде.

– И поначалу это могло бы получиться. Но отец показал мне плеть, – Мистина взглянул на ларь у двери, где лежала его плеть, в ту же памятную зиму подаренная ему Свенельдом. – И я понял, что он не советует мне этого делать, – Мистина улыбнулся, думая о том, чего не мог рассказать Люту. – И как день ясен, он был прав. Понимаешь? Отец не хотел даже киевского стола для меня, потому что это была бы измена. Лишнее честолюбие губит. И он вовсе не желал делать Дерева своим наследственным владением и отнимать у киевских князей, после того как сам захватил для них эту землю. Те люди, что пошли против Ингвара, предали и своего покойного вождя тоже.

Лют молчал. Тяжко было думать о предательстве тех, с кем он вырос, но теперь хотя бы становилось ясно, на чьей стороне он сам. На той, где отец.

– Что теперь? – наконец спросил он.

– Мы скоро пойдем туда, – как о вполне обычном деле ответил Мистина. – За моего побратима Ингвара я отомстил. За Ингвара – князя русского – мстить будем мы все. Весь род русский. А что касается нас, тебя и меня… нам придется не быть раззявами в этом походе, чтобы ни одна сорока не смела даже мысленно обвинять нас в предательстве. Понимаешь? – Мистина наклонился ближе к брату и взглянул ему в глаза, карие при свете масляного светильника на столе. – Сейчас, когда мы с Эльгой уже развернули удачу лицом к себе, найдется немало отважных витязей, желающих стяжать себе славу на деревской крови. Но мы с тобой должны быть на острие этого меча. Обязаны – перед собой, перед памятью отца, перед честью наших предков Скъёльдунгов.

И даже в этот тяжкий час Лют воспрянул духом от этих слов. Его знатный брат, сын ободритской княжны, сказал «мы» о нем и о себе, как о равных, признал и его, сына челядинки, таким же потомком старинного рода датских конунгов.

– Мы должны быть впереди всех. Пусть даже умереть – но не отстать и никого не пропустить вперед. Теперь нас лишь двое, мужчин нашего рода, ты и я. И если к тому дню, когда последние уцелевшие древляне будут брошены к ногам Эльги и Святослава, мы оба будем живы – с меня приличный меч.

Лют не сдержал улыбки – в первый раз с того часа, когда шел за Бернишей к Тормару, чтобы узнать все эти новости. Приличным мечом в семье назывался рейнский клинок, так называемый «корляг» с клеймом и золоченым набором – какой был у Свенельда и какой сейчас лежал на скамье, снятый Мистиной вместе с плечевым ремнем. Для Люта получить такой было бы почти то же, что сесть в круг двенадцати богов на небесных престолах.

Но дело-то не в этом. Лют опустил голову, с трудом подбирая слова для того, что переполняло грудь.

– Каково бы ни было мое оружие… – выдохнул он, – пусть оно убьет меня, если я не докажу… что я сын своего отца…

По жестким чертам Мистины вдруг расплылась улыбка, и от нее это усталое лицо стало ясным и красивым, будто солнце. А в глазах его мелькнуло некое чувство, какого Лют не привык там видеть. Добрая усмешка… радость… даже любовь. Но Мистина тут же прикрыл глаза, будто желал спрятать от него их влажный блеск, и опустил голову.

* * *

Это был самый жуткий день за всю Берестову восемнадцатилетнюю жизнь. Сначала он под руку вел – скорее волок – княгиню до веси. Она едва переставляла ноги. У избы он посадил ее на завалинку, ушел в огород и там снял изгаженные порты. Обтерся жухлыми лопухами и в одной рубахе пошел в избу – звать своих. Долго втолковывал заспанному отцу и матери: русы всех убили. Нет, не пьяные лежат. Мертвые. Он хорошо посмотрел. Зарубленные. Да, все – и бояре, и отроки их. Одна княгиня уцелела, вроде ранена, пусть мать ее осмотрит. Русов никого там нет. Ни одного человека. И лошадей их нет.

Надев чистые порты, пошел по соседям. Малина – весь большая, двадцать шесть дворов. Здесь, при Малиной горе, стояло самое старое святилище на Тетереве и притоках, самое сердце племени маличей. В ней жил сперва один род, потом к нему подселились соседи, потом все опять перероднились между собой, и сейчас малинцы, хотя делились на три рода – Сушиновичи, Новаки и Радятичи, – невест друг у друга не брали и девок отдавали только на сторону. Здесь, при святилище, исконно жил глава маличей, старший над всеми родами по Ирше и Тетереву. Раньше он именовался князем, но, когда лет полтораста назад маличи перешли под руку древлянского князя с берегов Ужа, стал боярином.

На Гвездоборов двор Берест отправился первым делом. Застал здесь только боярыню и челядь: оба Гвездоборова сына, Стан и Гостята, пировали с отцом на могиле… Он так и не смог сказать женщине, что она потеряла разом мужа и обоих сыновей.

– Идите на могилу русскую, – только и сказал Берест. – Людей возьми. Худо там…

И ушел, оставив ее думать, что боярин так упился вчера, что теперь от похмелья не в силах поднять головы.

В недолгом времени над Малином поднялся истошный плач. Из своих было зарублено восемь человек – все старшие, главы семей, приняли кровавое питье Маренино. Да еще с два десятка малинских бояр, приехавших из соседних волостей, с их отроками. Старшими над маличами внезапно оказались Коняй – отец Береста, и дядька Мезенец. Им пришлось распоряжаться всем делом: поднять мертвецов, устроить толком… Уложить их пристойно, на спину, сложить руки стоило большого труда – тела крепких мужчин, потерявшие много крови, быстро окоченели. Кое-кому пришлось заправлять в брюхо выпущенные кишки. Для иных пришлось искать отрубленные кисти – видать, люди в последний миг жизни безотчетно пытались защитить голову. Берест сомневался, все ли руки разложили по принадлежности, но молчал. Он свое уже отбоялся: работал молча, стиснув зубы, когда другие отроки и даже мужики вокруг него то и дело отбегали в сторону – кого тошнило, кого слабило от ужаса и вони… Кто-то вдруг принимался судорожно хохотать, до икоты, и таких Коняй успокаивал оплеухой. У иных, когда поднимали родного отца или деда, слезы капали на руки. Женки причитали непрерывно. Детей всех заперли в избах.

Но вот собрали, уложили, прикрыли тела чем нашли – вотолами, шкурами, даже мешками. Парни стояли, разведя в стороны воняющие руки, и ошалело глядели друг на друга.

– Портище теперь сжечь только, – прохрипел Мезенец.

Выпачканные запекшейся кровью и разной гадостью из разрубленных внутренностей трупов, сорочки и порты больше никуда не годились. Пятен этих никакой золой не вывести, а тени ужаса смертного – и подавно.

– Как же мы их всех… на крады класть будем? – спросил Комель, братанич Мезенца, в изумлении разглядывая длинные ряды вытянутых на траве тел. – Дров не напасешься…

– Не сами же мы! – Коняй сбросил наземь испачканную рукавицу и дрожащей рукой вытер лоб. – Люди-то не наши. Надо в Искоростень к князю посылать. И княгиню везти. Пусть свои за ними приезжают.

Лошадей, на которых прибыли старейшины, русы угнали с собой, и оказалось, что ехать можно только на тех трех, что имелись у Гвездобора. Туда, к загородке, где ночевал малинский скот, русы не сунулись. А ведь могли бы и избы подпалить, с запоздалым страхом думал Берест. Дождя давно не было, из-за чего озимые не сеяны, кровли сухие…

– Ты и поезжай, – велел ему отец. – Верхом же умеешь, не зря учился.

– Да куда мне… – Берест опешил, – отроку да к самому князю…

– Мне здесь надо быть. Женки нипочем не хотят при мертвецах без мужиков оставаться.

И так уже две старые бабки сновали вокруг луговины: одна держала совок с горящими углями и пахучими травами, а другая щедро сыпала маковое семя – это средство мешает мертвецам вставать.

После первой растерянности Берест даже обрадовался: убраться бы подальше от этого мертвого воинства. Маренина рать за этот жуткий день ему опостылела так, что хоть падай. Стоило закрыть глаза – и перед глазами вставали эти лица, эти руки, кровь на полотне… Вонь так прочно впуталась в волосы и забилась в нос, что и спешная баня не помогла.

– Как я спать-то буду? – буркнул он сестре, Мотылице, вытирая мокрую голову.

– Я весь год теперь не буду спать! – отчеканила та, тараща глаза, и выразительно застучала зубами.

Мотылице было пятнадцать – в самой поре девка. На той же Мокошиной неделе ее сговорили вести замуж – в Доброгощу, за Зеленцова сына Радко. Но при мысли о свадьбе Берест содрогнулся. Князь Маломир тоже про свадьбу думал… с Ольгой киевской… а теперь лежит с глубокой смертельной раной в груди. Он умер мгновенно, как сказал дядька Мезенец, даже, наверное, не понял, что умирает. Удар был нанесен очень опытной твердой рукой. От подола его сорочки оказался отрезан лоскут – видать, убийца оружие вытирал.

Назавтра отправились втроем: стрый Стеблина, отцов младший брат, Берест и княгиня. Та, к удивлению малинцев, оказалась даже не ранена. Вся ее одежда была испачкана лишь чужой кровью. Мать дала ей во что переодеться, и теперь та ехала в простом повое, в материной нарядной плахте и белой свитке, что осталась от помершей снохи. Предслава по-прежнему была бледна и молчала, иногда прикусывала губы. Только иногда начинала дрожать, но не подавала голоса. Судя по глазам, была не совсем в себе, и Берест старался не смотреть ей в лицо, но был рад, что она хотя бы молчит. Лучше не спрашивать и не знать, что с ней там сотворили и почему она, жена Володислава, осталась жива единственной из полусотни. Почему русы не убили ее, не полонили, не увезли с собой. Пусть Володислав сам спрашивает…

* * *

От Малина до Искоростеня – сорок поприщ. На хороших конях верхом этот путь одолевают за день с небольшим, и на место малинцы прибыли назавтра к полудню. Когда впереди показался городец на вершине буровато-желтой, с красным отливом гранитной кручи близ Ужа, княгиня чуть ли не впервые подала голос.

– Я сама все расскажу мужу моему и людям, – сказала она. – Вы только подтвердите.

Берест вздрогнул, переглянулся со Стеблиной. Тот сделал знак бровями: оно и к лучшему. Оба они не представляли, как сообщать князю такие вести.

Пока они проезжали предградья, мало кто оглядывался на двоих незнакомых отроков и женку: княгиню не признали в простом платье и глядели по большей части на коней. Вот Гвездоборовых коней, судя по окликам, кое-кто признал. Проехали через мост над ручьем и ворота вала с частоколом поверху, между избами городца к княжьему двору. И лишь тут какая-то баба вдруг ахнула:

– Княгиня-матушка! Да что с тобой случилось?

Берест даже улыбнулся невольно: баба заметила, что княгиня потеряла свое платье. Если бы это были все потери земли Деревской!

– Позовите князя сюда, – не сходя с седла, распорядилась Предслава. – Пусть выйдет ко мне. И созывайте всех мужей немедля. Важную весть я принесла вам.

На площадь в середине городца торопливо вышел Володислав. Берест знал в лицо младшего из двух князей-соправителей, но так близко видел его в первый раз. Володислав был старше его лет на пять, не больше; ниже среднего роста, довольно щуплого сложения, тот издали в глаза не бросался. Черты у него были довольно приятные, лишь высокий выпуклый лоб словно нависал над лицом; темные брови с надломом у внешнего конца напоминали плавный и грозный очерк распахнутых в полете крыльев черного коршуна. Взгляд серых глаз, устремленный на княгиню, сразу выдал тревогу.

– Что на тебе за платье? – спросил он жену, сам сняв ее с коня. – Где стрый Малко?

Предслава мягко отстранила его и выпрямилась, сцепив опущенные руки.

– Черную весть я принесла тебе, Володиславе. Тебе и всей земле Деревской.

– Что такое? – Володислав нахмурился. – Не приехала Ольга? Обманула?

– Свенельдич утек, да? – выкрикнул кто-то из мужчин в толпе.

– А я говорил: нечего было отпускать его с женкой и чадами! Сидели бы здесь!

Даже ожидая подвоха, в Искоростене и подумать не могли о том ужасе, какой случился на самом деле.

– Уже успела, видать, Ольга другого мужа сыскать себе! – пошутил кто-то. – Царя греческого!

Предслава даже не глянула на говоривших. Одетая простой женкой, она вдруг обрела величавость, какой Берест в ней прежде не видел. Обвитое льняным убрусом лицо было бледно, черты заострились, а голубые глаза из-под светлых, золотистых бровей смотрели из такой глубины, будто душа ее пребывала в Нави. Она видела только своего мужа, и Берест подумал вдруг: она не то хочет ему сказать, что сказали бы они со Стеблиной. Что-то иное, свое, только им, князьям, понятное.

– Стрый твой Маломир убит. И все старейшины деревские, что были с ним на могиле Ингоревой, убиты. Эльга отомстила за мужа своего и убийц Ингоревых отправила за ним следом. Беда горькая пришла к тебе, земля Деревская, и еще худшие беды идут вслед за нею.

Предслава развязала седельную сумку, достала какое-то белое тряпье, развернула. Это оказалась ее одежда – шелковый убрус, кафтан из тонкой шерсти. Все было забрызгано ржаво-красными пятнами засохшей крови.

– Вот кровь старейшин деревских, на той страве пролитая.

На княжьем дворе стояла тишина: люди со всего Искоростеня слушали княгиню и не верили ушам. А Предслава – бледная, спокойна и ужасная в этом спокойствии – была как сама Карна, посланница Марены, возвещающая смертным их горькую участь.

– Еще есть время, – продолжала она, не сводя глаз с Володислава и будто пригвождая его взглядом к месту. – Сейчас долги уплачены сполна. За Ингореву голову взята русами Маломирова голова, за гридей Ингоревых – деревские нарочитые мужи. Если предложишь Эльге сейчас мир – она примет. Но если промедлишь… это, – она показала на свой кафтан, повешенный на седло, – будет лишь первая кровь деревская…

– Мир? – тихим и страшным голосом повторил Володислав, будто не понял ее. – Мир предложить? Этой суке… стерве… мой стрый… он мертв? Ты сама видела его мертвым?

Предслава молча повела рукой в сторону Стеблины и Береста, предлагая им вступить. Стеблина сглотнул и с чувством обреченности шагнул вперед. Поклонился, будто пытаясь своей почтительностью смягчить страшную весть.

– Истинно, княже. Верно все княгиня сказала… про Маломира и бояр. Все мертвы лежат… Изрублены на страве… на могиле прямо… мы поутру нашли их. Думали, что-то долго не идут… запировались… а пошли – там живого нет. Безоружных, пьяных, иных даже спящих… порубили, покололи…

В толпе закричали бабы. В Искоростене и поблизости жило еще несколько бояр – Обренко, Турогость, Найден, Пятунко. Их семьи осиротели, и за эти мгновения, пока Берест говорил, ужасная правда дошла до сердец.

– И наш тоже? – бабы одна за другой с выпученными глазами проталкивались ближе к нему. – И Любовед мой?

– И Туряга?

– Не может быть!

– Брешут они!

– Послушай меня, земля Деревская! – перекрывая шум, княгиня сделала шаг к толпе, протягивая к людям сжатые руки; Берест видел, что они дрожат. – Еще есть время! Просите у Киева мира! Сейчас! Иначе к весне запустеешь ты, земля Деревская! Эльга исполнила месть свою – она примет мир! Не дайте руси времени поднять на вас меч! Еще не поздно!

Она кричала, понимая, что на вече ей говорить не дадут. Володислав схватил ее за руки и грубо потащил к жилой избе. У навеса стояли, держась за няньку, двое княжеских детей: мальчик лет шести и девочка чуть моложе. Теперь они с плачем потянулись к матери, Предслава пыталась подойти к ним, а муж толкал ее в избу, торопясь скорее убрать от глаз толпы. Над площадкой в окружении дворов взвился шум, крик, бабий вопль и плач.

Назавтра Стеблина и Берест отправились домой, с обратным поручением: Володислав, ныне единственный великий князь древлян, приказал старейшинам всех двенадцати колен деревских собраться к Искоростеню на вече немедленно, не дожидаясь первого снега. Княгини они больше не видели, но ее бледное, полное отчаянного прозрения лицо, ее срывающийся голос преследовали их днем и ночью. Даже мертвецов заслонили.

Вместе с ними из Искоростеня и окрестностей снарядился целый обоз из десятка волокуш – забирать тела для погребения…

* * *

Несколько дней в Малин тянулись волокуши: собранные Маломиром старейшины с Ужа, Тетерева, Норыни, Уборти отправлялись по родовым жальникам. Приехавшие за ними еще порой спорили: где чья шапка и где чей нож. За отрубленные кисти, слава чурам, споров не велось. А когда ушли наконец последние, Коняй и Мезенец собрались в Искоростень сами: на княжеское вече.

Вернулись мрачные. Вече в этот раз напоминало большие поминки. «А се покон восьмой: по мертвым печаловаться и сряду горевую носить до седьмого колена», – отвечает каждый семилетний отроча, доказывая свое право выйти из детищ. Все мужи передние явились в белом печальном платье. Не нашлось никого, кто не был бы связан с кем-то из погибших той или иной степенью родства, да и едва ли могло найтись: для единой земли Деревской один обычай – се покон первый. Случане, своих людей не потерявшие, обрядились «в печаль» из уважения к памяти Маломира. Теперь княгиня Предслава не выделялась белизной одежд: вся земля Деревская разделила с ней потери. В длинных обчинах святилища на Святой горе близ Искоростеня несколько дней шли поминальные стравы, княгиня сама разносила блины, кашу и мед. На краду с Маломиром возложили шлем, меч и топор, доставшиеся ему как добыча после битвы на Тетереве. Шлем был Ингорев, прочее каких-то его гридей – собственный меч киевского князя утонул в реке. И Гвездана, старая Маломирова жена, сама пожелала быть удавленной и лечь с ним на огненную постель. «А се покон десятый – честна жена, что за мужем в Закрадье своей волей идет». Верность мужу и древним обычаям делали Гвездане честь, но всеобщая мрачность от этого лишь возросла.

Вече собралось на площадке святилища над Ужом. Принесли жертвы богам, прося защиты и наставления. Удивительно, пугающе смотрелись возглавляемые Володиславом молодые мужчины-жрецы: те, кто стоял здесь перед идолами еще в недавние дни, теперь сами вошли в Сварожий Вырей.

На лицах отражалась тревога. Слишком резко судьба выдернула многих из уютной тени отцовской мудрости, не дала времени приготовиться к этой ноше. И ладно бы кто-то один, но ведь сразу десятки новых бояр озирались в надежде на совет и видели вокруг такие же растерянные лица. А испытания им предстояли непростые.

Лишь Володислав был разгневан, но не растерян. Он с малолетства носил звание князя деревского и привык, что решать дела о войне и мире придется ему. Не вняв мольбам жены, он не намеревался просить у Киева мира. Он призвал древлян собрать ополчение и сделать набег на полянские селения вдоль Рупины или Днепра – отомстить за убитых бояр. «А се покон пятый: мстит родич за родича до седьмого колена». Иные родичи погибших его поддержали, но многие были против – особенно случане.

– А вы нас-то спросили, посоветовались, прежде чем Ингоря бить? – с негодованием спрашивал князь случан, Будерад. Это был еще не старый, лет тридцати с небольшим, рослый мужчина, плечистый, с полным красным лицом, окруженным рыжей бородкой; привлекали внимание его блестящие темно-золотые, будто мед, волосы, остриженные в кружок, но довольно длинно. За эти волосы его прозвали Медовая Голова. – Девятый покон: дела войны и мира, до всех древлян касающиеся, решаются общим голосом на вече. Забыли дедову науку? Нарушили покон, вот и втравили всю землю Деревскую в новую войну! Навлечете гибель напрасную! Жена у тебя, Володиша, поумнее тебя – просить бы тебе мира у Ольги со Святославом!

– Уж теперь упились они кровью, не захотят больше! – поддержали его свои старейшины.

– Чтоб им захлебнуться ею!

– И так вон вся земля печальными рубахами покрылась, будто снегом! Дождетесь, все в могилы поляжем! Не останется от нас, как от обров, ни племени, ни наследка!

– Кто с позором жить готов, тому лучше не жить и вовсе! – горячо отвечал им молодой князь. – Пусть лучше я в землю лягу и род мой сгинет, чем под русью буду дальше жить! Пусть лучше сын мой дитятей умрет, чем будет русским холопом век тянуть!

– Мы уж видели, как русь просьбы о мире встречает! – с ним рядом встал Коловей, сын боярина Любоведа.

Это был крепкий, чуть выше среднего роста, плечистый молодец, не особо красивый, но приятный лицом, с темно-русыми кудрями над широким лбом. Ему было лет двадцать пять, и он остался главой своего весьма обширного рода – Любоведичи насчитывали более сотни семей, а на Ингоревой могиле остались, кроме самого Любоведа, еще пятеро их старейшин.

– Маломир Ольге мир сулил, брак и любовь – она его острыми мечами в сыру-землю-мать уложила, вместо пива свадебного кровавым питьем напоила! Ума лишиться надо, чтобы у этих зверей мира искать и хоть одному слову их верить! Да скажи они, что огонь горяч, а трава зелена – я и в том нынче не поверю русам! Они к нам с мечами пришли – мы к ним с топорами пойдем! Пусть меня гром разобьет на этом месте – не знать мне покоя, пока за отца не отомщу!

Увлеченное его горячностью, в итоге вече согласилось, что собирать ополчение придется – поневоле, ибо в миролюбие русов никто не верил. Но когда собирать? Сколько отроков высылать? Где им быть – в Искоростене? Или ждать на порубежных реках? И сколько ждать? С какого срока? Внезапно получившие право голоса говорили каждый свое, но принять общее ясное решение оказалось так же трудно, как возвести дом из сухого песка.

Порыв Володислава сделать набег на полянские селения вече не поддержало. Когда людей уже не держали ноги, а многие сорвали голос, сошлись на самом простом решении: когда князь получит весть, что русское войско близко, он разошлет гонцов, и ратники от каждого рода соберутся к Искоростеню для решительной битвы. Володислав, Коловей и их сторонники убедили людей, что Ольга одолела бояр лишь подлостью, а в открытом поле обезглавленная, потерявшая князя русь не добьется успеха.

– Будем сами себе господами, Перуном клянусь! – Володислав простер руки к идолу, ради этого дня одетому в сорочку и красную шапку, будто живое существо. – Здесь наша земля, здесь могилы дедовы, и не будет у земли Деревской иных владык, кроме нас! Будут боги с нами, обретем волю, войдем в былую силу, и сами еще полян оттесним назад за Днепр, откуда Кий их привел! Пусть к хазарам своим идут жить, а весь правый берег наш будет!

Он ошибался. Он не понимал, что связи и выгоды киевских владык уже проросли землю Деревскую насквозь, опутали сами дедовы могилы, протянулись до крайних западных пределов света белого и что вырвать их ему уже не под силу. На их месте вырастут новые, и жить сам по себе, как поколения назад, никакой род славянский более не может.

Собрать воев можно было только после первого снега, и то ненадолго. Русские князья держали постоянную дружину – восемь сотен отроков, с конями и оружием, оплачивая все это из собираемой дани, а зимой уводя кормиться на покоренные земли. Те же князья, что сами платили им дань, у себя оружников держать не могли: вместо этого им приходилось кормить оружников киевских. В случае надобности приходилось собирать ополчение, и то из десяти дворов приходил один ратник. Из оружия у него имелись лук, рогатина и рабочий топор, пересаженный на более длинную, в два локтя, рукоять и тем превращенный в боевой. Щитами князь мог снабдить только первый ряд, шлем и кольчугу имел разве что он сам. Но пока все шло мирно, собственная военная сила малым князьям и не требовалась: русь защищала их от чужих, а родовая знать могла участвовать в их набегах на еще не покоренные земли и тем приобретать добычу и славу. Однако если малый князь ссорился с русью, то надежд одержать верх в ратном поле было у него не много.

Нынче осенью, казалось, боги подарили древлянам удачный случай. Ингорь был застигнут с малой дружиной и погиб, и мнилось, что обезглавленная русь будет покорна. Кто мог тогда противостоять им, Володиславу и Маломиру, двоим сильным мужам во главе многолюдного племени – овдовевшая женщина? Отрок двенадцати лет? Мистина, правая рука Ингоря, тогда находился со своей семьей здесь, в их власти – так им казалось. Но все расчеты обманули: Мистина вывернулся из рук, а жена в белых печальных одеждах нанесла смертельный удар могучему мужу. Когда будет нанесен следующий?

Ожидание беды нависло над землей Деревской, как черная градовая туча, бросало тень уныния на каждую душу. И все же, когда пали первые струи кровавого дождя, это оказалось полной неожиданностью…

* * *

Под вечер зарядил несильный, но упорный дождь; весь лес наполнился влагой, толстые суконные плащи отяжелели от воды. Копыта коней мягко стучали по грудам влажной листвы и хвои. Однако, встав на ночлег, огня не зажигали. Можно было найти в лесу овраг поглубже, развести костер на дне и прикрыть со всех сторон щитами, чтобы ниоткуда даже зоркий глаз не различил света. Но дым в огнивицу не спрячешь, а быть обнаруженным раньше времени Лют никак не хотел. В мирный год, может, и не каждый пойдет любопытствовать, что за неведомые люди жгут костер в овраге, но сейчас древляне должны каждого куста бояться.

– У нас многие считали, что ваш отец хочет сделать Дерева своим наследственным владением, – шепотом продолжал начатую в дороге беседу свей, Адальстейн. К Мистине он перешел из гридей Ингоря после гибели вождя, не желая дожидаться, пока приедет новый, юный господин. – Свенельдовы люди жили богато: им и одежды греческие, и мечи рейнские, все им, и где у нас дань делится на восемь сотен, у них – всего человек на двести.

– Но отец сам был не княжеского рода, – объяснял Лют, тоже на северном языке. – Он родился в Ладоге…

– Альдейгья, я знаю, мы же ее проезжали. Но ведь о многих людях рассказывают, что они нашли себе свое королевство где-то очень далеко от дома…

– Мой отец нашел себе королевство – это Русская земля. Он не раз говорил мне об этом, еще пока я был ребенком. Он хотел, чтобы я это понимал. Он говорил мне: с единым войском всей Русской земли я дойду куда дальше, чем со своей дружиной, и моя воеводская доля дани будет больше, чем доля любого мелкого конунга. Старайся сделать большой свою державу и возрастешь вместе с ней. А если рвать ее на клочки, как плащ, – все останутся с негодными клочками, которыми даже срам не прикрыть.

– Многие люди с ним бы не согласились! – хмыкнул Олстен Гусляр. – Быть князем – это честь, желанная многими!

– Быть самой большой лягушкой в своем болоте, – насмешливо поправил Лют. – Так Мистина говорит.

– А ты сам как думаешь? Ведь ты мог остаться наследником конунга, а не воеводы.

– Я… – Лют слегка поджал губы. – Я мало что знаю пока… но я верю отцу. Я знаю, на чью сторону встал бы он.

Он не привык к вопросам, что думает он сам. Люту рано было рассуждать, чьим наследником он хотел бы остаться: месяца два-три назад он был сыном челядинки, несвободным человеком без права на наследство. Судьба наградила его свободой, старший брат признал членом рода – ко всему этому Лют еще не привык и не пытался сам решать, что хорошо для семьи в целом. Слава богам, для этого есть Мистина – человек очень умный и опытный.

Для налета Мистина дал брату два десятка своей собственной дружины. Десятские его, Доброш и Турбен, были людьми бывалыми, но и Люту уже хватало навыка, чтобы со всех сторон оврага расставить спрятанных дозорных. Между селениями полян на Рупине и началом земли Деревской за Здвижем, ближе к Тетереву, на целый переход простирались заболоченные, пустынные леса; здесь никто не жил постоянно, и лишь охотничьи ватаги с той и другой стороны приходили сюда на зимний промысел. Однако по пути через Здвижанский лес Лют был настороже. Всю дорогу от Воловичей – крайнего полянского селения – он ожидал, что на дороге впереди обнаружится засека, а возле нее почти непременно будет засада. Перед бродами на Здвиже и Тетереве высылали вперед дозор – проверить безопасность переправы, где отряд будет уязвим. Но дорога оказалась свободна. Это настораживало, но не поворачивать же назад оттого, что все идет хорошо?

Целью его был Малин – святилище на горе и те дары, что древляне принесли богам после избиения Ингвара и его гридей. Дорогу туда Лют хорошо знал: всякий год ездил с отцом от Ужа в Киев по сухому пути, здесь всего-то пять днищ. А всякую зиму, когда Свенельд отправлялся через землю Деревскую по дань, Лют вместе с его дружиной пробирался вверх по Тетереву, и этот путь тоже пролегал неподалеку от Малинской волости. Не раз он встречался с сыновьями Гвездобора малинского, Гостятой и Станом. Старший давно имел свое семейство, а младший был лишь на год старше Люта, и они не однажды развлекались вместе: ездили на лов, играли в кости, скакали верхом наперегонки. Однажды Лют даже взялся учить Станко играть в тавлеи, но приковыляла Гостятина трехлетняя девчонка, польстилась на красивые фишки желтого и красного стекла, утащила их с доски и ударилась в рев, когда пытались отнять… Лют улыбнулся правой стороной рта, вспомнив об этом, потом прикусил губу.

Все трое уже мертвы – и Гвездобор, и оба его сына. Но Лют с негодованием на самого себя гнал из сердца сожаление. Этим летом, уже после смерти Свенельда, Гвездобор похитил Уту, сестру Соколину и четверых детей Мистины. Его люди увезли их в болотную глушь, и среди провожатых был Гостята. Засунули женщину, двух девок и троих мальцов в самые топи, где они и так чуть не померли, а их еще грозили убить! Думая об этом, Лют стискивал зубы и раздувал ноздри от негодования. В Киеве Соколина живо ему расписала, как им жилось на том чертовом Игровце!

В ожидании зимнего похода Лют по утрам упражнялся с братовыми телохранителями и оружниками. Почти каждый день с ними какое-то время проводил и сам Мистина, и Лют из кожи вон лез, чтобы показать, что в строю от него будет толк. Несколько раз Мистина брал его с собой в разъезды по полянским городкам: он встречался со старейшинами, предлагая им идти в поход на древлян. Поляне откликались охотно. Племя их происходило от того же, что древляне, дулебского корня, но с тех пор как лет двести назад в Киеве был заключен союз троих князей-побратимов и главенствующее положение занял Кий, выходец из северских антов с левого берега Днепра, его подданные-кияне уже не считали себя едиными с прочими потомками дулебов. По Рупине Мистина сразу, как только они с Эльгой вернулись с Ингваровой могилы, расставил дозорных, разослав оружников вышгородских сотен во все селения.

– Знать бы, что там у них, у древлян? – часто задавался вопросом Лют. – Володислав вече созвал, это уж верно. Чтобы он смирился – не поверю, наверняка воевать затеет. Но сейчас он войска не соберет – веснякам работать надо. До зимы, значит, будут ждать.

– Как и мы.

В Киеве имелась большая княжеская дружина, что вместе с боярским ополчением составило бы тысячу человек. Но нельзя было начинать поход, пока в Киев не приедет Святослав. Тринадцатилетний сын Ингвара уже второй год жил на севере, в Новогороде. Нельзя было мстить за отца без сына, за князя – без его преемника. Однако прибыть в Киев Святослав мог никак не раньше Коляды, скорее даже к концу просинца. До тех пор предстояло ждать не меньше трех месяцев.

А вести из земли Деревской подоспели раньше. В Киев явились три десятка беженцев, женщин с детьми и кое-кто из челяди – домочадцы погибших оружников Свенельдовой дружины. После череды кровавых событий они еще жили на привычном месте, в Свенельдовом городке, на своих хозяйствах, не зная, что с ними теперь будет и куда податься. Но после погребения избитых на Ингоревой страве бояр древляне разграбили и сожгли русский городок. Деревские жены Свенельдовых оружников вернулись по своим родам, а привезенным из Киева осталось бежать назад. Им еще повезло, что их не поубивали и не обратили в холопы.

Узнав о гибели отцова городка, Мистина только рукой махнул: иного он и не ожидал. Лошадей и самое ценное имущество он сумел вывезти, но скотину, припасы, разный домашний скарб пришлось покинуть. Не плакать же было по горшкам – потеряли они куда больше.

Лют рассердился сильнее. Для него отцов двор на кручах над Ужом был почти родным домом: он там вырос. А теперь и дом – в углях и все имущество, кроме его пожитков для поездки в Царьград, – в золе и пепле. Уезжая оттуда ясным весенним днем, глядя, как отец машет ему рукой на прощанье, мог ли он думать, что никогда больше не увидит ни отца, ни дома! Теперь уже – совсем никогда. Дом последовал за своим господином на тот свет.

– Опричь их возьми! Я этим гадам отомщу! – негодовал Лют, и Мистина невольно улыбался, видя этот решительный взгляд исподлобья. – За дом моего отца… нашего. Что ты смеешься? Давай у них что-нибудь разграбим и сожжем! За дом нашего отца мы же можем отомстить, не дожидаясь князя! Это наше право! Это наш долг! Прости… – Он вдруг опомнился: не ему указывать старшему в роду, что делать.

– Боюсь, если мы сожжем дом Володислава, Святша поймет этот как ловы в его угодьях.

– Ну, другое что-нибудь.

– Малин! – воскликнула Соколина. Она теперь жила у старшего брата, и Лют вновь, как при отце, видел ее каждый день. – Где нас держали первые дни, пока на Игровец не увезли!

– Истинно! – Лют обрадованно ткнул в ее сторону пальцем. – Малин! После лесов на Здвиже туда за один день… или за одну ночь добраться можно, прямо по дороге. Гвездяты в живых нет… и с ним же и другие полегли? – он взглянул на Мистину.

– Родичей семь-восемь с ним было, – тот кивнул.

– В веси-то одни бабы остались, – Лют многозначительно поднял брови. – Метнемся туда и назад – Володислав и узнать не успеет, не то что людей собрать.

– А если, – Мистина подался к нему, опираясь о колени, – он уже собрал людей и ждет на дороге – тебя, меня… кого-то вроде нас?

– Ну… – Лют слегка задумался. – Ты же хочешь знать, собрал он или не собрал?

Мистина помолчал. Он хотел это знать. Но не ценой жизни своего единственного ныне кровного родича.

– Ты сам сказал, – тихо, но азартно напомнил Лют. – Мы должны быть на острие этого меча…

– Сколько людей тебе надо? – как у равного, спросил Мистина.

– Три десятка. В Малине примерно столько дворов. А больше вести – слишком заметно.

– Ну-ка давай, – Мистина окинул взглядом стол и придвинул к Люту расписную греческую чашу с колотыми орехами для детей. – Расскажи мне, в каком порядке ты людей поведешь по дороге.

– Туда или обратно?

– Обратно. С добычей и полоном.

Лют хмыкнул: он, что ли, раззява чащобная? Или ему десять лет? Или он зря уже четыре года разъезжает по свету с отцовскими купцами, два раза в Царьграде был, раз – в Сугдее, раз – в Самкрае. Взял два ореха и выложил на дальний от себя край стола.

– Это передовой дозор.

– Сколько от него до основного отряда?

– Чтобы видно было. Ну, шагов сто, глядя по местности.

– Дальше?

– Дальше я, – Лют быстро огляделся и схватил яблоко, чтобы отличать свое положение от мест оружников. – И со мной еще трое. Дальше полон, – он поставил чашу, – охрана здесь и здесь, потом возы с добычей, которая сама без ног, при каждом по человеку. Потом скотина – еще двое здесь…

Мистина внимательно выслушал весь порядок, добавил по одному ореху в передовой и замыкающий дозор и удовлетворенно кивнул:

– Дам тебе своих Доброша и Турбена, они у меня по двадцать лет, люди надежные. И из ваших царьградских возьми десяток, какой сам хочешь. Все верхом. Выезжаете на заре из Воловичей. На второй день к вечеру будете на месте. Отдыхаете в лесу. Чуть рассветет – входите в Малин. От своих – никуда! Окрестные веси не трогать, по волости людей не рассеивать. Ни в коем случае! Будет кто вякать, что-де мы так еще в трех весях добычу возьмем, – от моего имени в зубы. В тот же день назад!

– Я с тобой! – горячо воскликнула Соколина. Летние злоключения не поумерили ее бойкости.

– Нет! – в один голос отрезали оба брата.

– В Воловичах я буду вас ждать, – Мистина снова взглянул на Люта. – Если вдруг что…

Лют поджал губы, чтобы сдержать рвущееся из души ликование. Мистина с оставшейся частью своей дружины будет прикрывать его на случай погони, но все же отпускает. Он, Лют, станет острием меча, что первым пронзит пределы земли Деревской!

Мистина смотрел в его глубоко посаженные узкие глаза, в которых горел вызов самой судьбе, и замирало сердце от понимания того, что он видит самого себя, начавшего все с начала.

* * *

До того страшного дня, когда луг усеяли мертвые тела, жители Малина не успели даже отсеяться с озимой рожью: земля была сухая, и тянули до последнего, ожидая дождя. Теперь тянуть было уже некуда, а число работников-мужчин поубавилось. Посоветоваться стало не с кем – дед Мирята и дядька Родима, наилучшие знатоки всех обычаев земли-матери, сами были посеяны в нее черным прахом, чтобы когда-нибудь взойти в новых поколениях рода Сушиновичей. Пришлось заканчивать посев как сумели. А пришла пора молотить: снопы на гумне подсохли. Работали даже отроки не покладая рук, до ранних осенних сумерек. Бабы и девки возились со льном: настало время мять и трепать.

И вот наконец под вечер засыпающий, усталый Перун послал дождя на пашни. Стало быть, все сделали верно, думал Берест, вытянувшись на полатях, близ уже спящих младших братьев. Завтра – на гумно, молотить.

Только перед сном у него оставалось немного времени подумать. Если бы не эти все напасти, до свадьбы теперь оставалось бы седмицы две. Какая она там, Ладомерова дочка? Своей невесты Берест никогда не видел: ее для него выбрали старшие. На Купалиях дед Мирята с Ладомером условился, что на пятницу Мокошиной недели, под вечер, как водится, невесту доставят в Малин. Хотелось бы, чтобы была красивая, думал Берест с закрытыми глазами, пытаясь хоть около этих мыслей отогреться от всех горестей и тревог. Дед Мирята только сказал, что рукодельная и все у нее как надо. Ухмылялся и подмигивал. Мать говорила, худую девку дед не выбрал бы, он разбирается… Да что теперь думать? Этой осенью какие свадьбы? Ладомер ведь был на той страве, Берест сам его видел с разрубленной головой, подле деда Миряты… На Марениной свадьбе привелось им вместе погулять…

Утро пришло незаметно. Младшие братья сопели рядом. Берест уже какое-то время не спал, когда осознал, что снаружи доносится шум – непривычный ранним утром, на самой заре. Даже подумалось, поздняя осенняя гроза грохочет, Перун напоследок палицей своей поигрывает. Грохот копыт – будто целый табун промчался вдоль веси, между двумя рядами дворов. Приснилось? В Малине ведь только три лошади. Приподняв голову, Берест вслушался. Оконце было немного отволочено, и сквозь щель он уже ясно различал вдали крики и грохот.

Что это может быть? Берест соскочил с полатей. Одновременно отец отдернул занавеску и высунулся с лежанки.

– Поди глянь, – велел он, увидев старшего сына уже на ногах, и потянулся к своим черевьям.

Берест тоже сунул ноги в черевьи, схватил с лавки пояс и, обвязываясь на ходу, выскочил за дверь.

Шумели возле Гвездоборова двора. На глаза попался Комель – тоже высунулся из своей избы, напротив. У боярских ворот виднелось несколько всадников, и там среди них метались люди в белых сорочках. Птицей из ворот вылетел еще один – Гвездоборов холоп Махала. Берест потянулся протереть глаза. Это сон?

Со двора доносились вопли, женский визг. Подбежал отец – едва обувшись и набросив свиту на сорочку. В руке его был топор, и тут до Береста дошло.

Он метнулся назад в избу – взять второй топор под лавкой. Уже направляясь бегом назад, услышал снаружи конский топот и свист. Закричала женщина – уже совсем близко, возле избы. Так закричала, будто земля вдруг разверзлась под ногами.

А выскочив наружу… Берест едва не упал, наткнувшись на тело. Отец лежал на дороге лицом вниз, в руке был топор.

– Батя, ты что?

Берест кинулся к нему, взял за плечи, хотел поднять. Отец не шевелился… а приподняв его, Берест невольно вскрикнул и отшатнулся.

Через лоб и переднюю часть головы пролегала глубокая рубленая рана. Залитое кровью лицо – чужое, ужасающее… Кровь затекла даже в рот, от вида окровавленных передних зубов Берест чуть сам не упал назад.

Вдоль дворов мчался всадник – страшный, как навь с железной головой и железным телом, с секирой в руке. К Бересту он сейчас был обращен спиной и удалялся к дальним дворам.

Сейчас бы лук! Но пока достанешь, пока натянешь, стрелы отыскать… Ну и дубина – почему не подумал, что надо оружие держать наготове?!

Мысли бежали сразу во все стороны. Чуть опомнившись, Берест вновь метнулся к отцу. Надо перевязать… Едва понимая, что делает, Берест поволок его к избе – неподвижное тело казалось очень тяжелым.

От Гвездоборова двора к Новакову концу, что выходит к святилищу, неслись люди – женщины с детьми, отроки, два молодца. Это были Бурегостевы домочадцы – их двор крайний возле Гвездоборова. Бежали они к городцу, и Берест сообразил: надо с ними. Чужаки уже высаживали дверь в Медункину избу. Издали казалось, что они из железа – точно, нави. Ворвались, и вскоре оттуда вылетели, выброшенные невидимой силой, и сам Медунка в одной сорочке, и его простоволосая баба, и двое детей-подростков.

От Коняевой избы чужаков отделяло только три двора. Берест затащил отца под навес у двери, уложил на рогожу и метнулся внутрь.

Мать уже стояла перед лежанкой, Мотылица, босиком и в свитке, тянула за ворот брата Огневку, чтобы просыпался скорее.

– Там… бесы какие-то… бьют наших… бежим… – Берест сдернул Огневку с полатей, потом ухватил второго брата, Журчалку. – Живее! Отец… помогите занести… он сам не может…

Сейчас бы убраться подальше, укрыться, пересидеть. Огородами – в овраг, а там на дальнем конце лес.

Кучей вывалились на крыльцо. Мать и Мотылица кинулись к отцу, запричитали. Над весью стоял крик – человек десять малинцев, почти одни женщины, бежали в сторону святилища. У Слепакова двора трое мужиков дрались рогатинами с двумя всадниками; тусклой молнией над схваткой летало лезвие меча.

Это же русы, вдруг сообразил Берест.

Не навьи никакие вырвались по осени. Русы, те самые, что перебили с полсотни бояр и отроков вместе с Гвездобором. Они вернулись. И не знатная жена Ольга и услужливые отроки с заискивающими улыбками, а воины в шлемах и кольчугах, с мечами, копьями, боевыми топорами.

Давно темнившая небо туча рухнула на землю железным градом. От смертного страха путались мысли.

– Бегите, бегите! – Берест бросился назад к крыльцу, схватил мать и сестру за руки, толкнул вперед. – В городец!

Увлеченные общим потоком, те понеслись за всеми. Берест поневоле было побежал следом и тут увидел: на том конце ждала стена из всадников. Глаз в смятении не мог их подсчитать, казалось, там целый строй, будто железный тын, полсотни или сотня. Все бегущие попадали прямо к ним в кольцо; ударами плетей и криками русы принуждали людей валиться наземь и закрывать голову руками.

Это ловушка. Одни гонят туда людей, а другие хватают. Нельзя к городцу бежать!

Берест подался назад. Мимо него рванулся Огневка, и Берест почти безотчетно поймал его, потянул назад.

– Пусти! – десятилетний младший дрыгал ногами и вырывался. – Там мама!

Берест и сам всем сердцем рвался за матерью и сестрой: стремление быть вместе со своими в человеке сильнее и страха, и ума. Но вспомнил, чему учил дед Мирята: стой заодно, а беги врознь!

Не выпуская Огневку, Берест развернулся и побежал меж дворов к гумну. Это было высокое, куда выше обычной избы, длинное, из нескольких срубов, бревенчатое строение, общее для всех Сушиновичей. Сейчас, после жатвы, здесь аж сердце заходилось от радости изобилия: на вешалах – крепких сосновых жердях с длинными сучьями висели колосьями вниз снопы ржи и пшеницы. Высокие двери, способные пропустить нагруженный снопами воз, были не заперты, внутри стоял запах пыльных колосьев и дыма. Сюда совсем недавно свезли снопы ржи, высушили, только начали молотить… Берест пихнул Огневку в гущу снопов, велел сидеть тихо. Огляделся. Руки пустые… топор же был! Выпустил в избе, когда стягивал Журчалку, а потом не вспомнил. Но и был бы топор в руке – если сюда явится бес на коне, срубит его, как малец сшибает палкой трухлявый гриб. Цеп взять… Против копья не сойдет.

Берест живо взобрался на верхние балки, ближе к выходу. Через высокие распахнутые двери совсем близко слышались конский топот, свист, выкрики – частью по-славянски, частью на чужом языке – надо думать, варяжском. Запах дыма сгущался. Они что, избы подожгли? Гвездоборов двор – уж верно, оттуда дым повалил раньше всего.

Неужели это она – война? У Береста появилось несколько мгновений, чтобы подумать и понять, что происходит, но осознание оказалось куда хуже, чем замешанный на недоумении ужас. Война, о которой говорилось на вече в Искоростене? Сейчас, еще до первого снега? Но где же то ополчение, какое князь велел собирать? Никаких гонцов в Малин не прибывало.

Отец… Видение тела, с расплывающейся по светлым волосам и по лицу кровью, так ясно стояло перед глазами, будто Берест прямо сейчас на это смотрел, но ум отказывался верить. Они оттащили отца к дверям избы… или внутрь? Он очнулся? Успели мать и Мотылица его перевязать?

Выбраться бы отсюда поскорее и найти всех своих…

У дверей раздался шум, и на гумно по всходам для возов ворвался всадник. В руке у него был пылающий витень из пеньки. Бересту ударило в лицо душным запахом горящей смолы.

Всадник огляделся, примериваясь, куда бросить огонь. Да понеси тебя желвак! Берест даже зубами заскрипел от злости. Жито, труд всего села от весны до осени, жизнь… А им только бы жечь…

Он передвинулся по балке. Вытащил поясной нож – тот с вечера висел на поясе в ножнах. И когда всадник размахнулся, чтобы бросить витень в гущу снопов, Берест прыгнул с балки ему за спину.

Сразу вцепился одной рукой, как клещ, а второй полоснул ножом по горлу и спихнул с седла вниз. Катясь по земле, тот схватился руками за горло, а Берест живо перебрался в седло и подхватил поводья. И направил коня обратно за дверь.

Не сразу ему удалось совладать с чужой лошадью, и поначалу он скакал, лишь пытаясь удержаться и не глядя по сторонам. Пролетел через облако дыма, чуть не задохнулся – за Гвездоборовым тыном мощно горело, не иначе как сам дом и клети. Глаза резануло, и не сразу ему удалось поднять веки, чтобы оглядеться сквозь дымные слезы. Раз или два лошадь перепрыгивала через тела на земле – некогда было разглядывать, кто там, но сейчас Берест порадовался, что ему попалась дружинная лошадь, приученная скакать через лежащих людей. Путь в поле, а за ним к лесу был свободен, и Берест ударил лошадь пятками.

На скаку оглянулся на Малин-гору. Ворота святилища были открыты, у подножия ждали трое или четверо всадников. Тех малинцев, кто пытался бежать сюда в поисках спасения, переловили на подходе.

И в тот же миг всадники у начала моста увидели его. Раздались крики: один прямо с седла натянул лук, и не вздерни Берест лошадь на дыбы, был бы убит – стрела пролетела прямо перед мордой. Двое тут же устремились за ним.

Теперь спасение было в скорости. Догонят – зарубят без разговоров. Решат, что он убил того всадника… дай чур, чтобы это оказалась правда! Хоть одного бы из этой стаи прикончить…

Хорошо, что Станко научил его ездить верхом, чтобы было с кем скакать по лугу наперегонки, когда отец отсылал его пасти коней. Берест на скаку огляделся: к седлу были приторочены два мешка, из одного торчал косяк тонкой, белой как снег льняной тканины, из-под него выглядывал край глиняного расписного блюда. Это блюдо он знал: с Гвездоборова двора, греческое, в Киеве было куплено. Боярыня так им гордилась, по великим дням, для лучших гостей на стол подавала. Берест за таким столом не сидел – только у двери случалось постоять, с другими отроками, посмотреть, как отцы и деды едят и говорят о своем, о важном… Жива ли теперь боярыня… та изба, тот стол и полки уже горят, дым досюда достает… Весь привычный мир внезапно рухнул в дыму, грохоте копыт и истошных криках, и лишь осколки его зацепились за седло чужого коня.

А потом Берест нашел кое-что, чему обрадовался сильнее, чем блюду. К седлу была привязана секира на рукояти с резьбой. Да он теперь вооружен!

Грохот копыт за спиной приближался – у тех двоих тоже были хорошие кони, а владели они ими лучше. Доносились злые азартные крики на чужом языке. Но и лес был уже близко – еще зеленый, с проблесками желтизны в березовых ветвях, густой.

Спасет ли? Конь начал уставать – видно было, что он уже проделал немалый путь. Этак не уйти.

Перед поворотом тропы Берест решился: придержал коня, живо соскользнул наземь, сильным шлепком по крупу послал коня вперед, а сам метнулся на дрожащих ногах в заросли. Не выдай, батюшка-лесовик! Русы не сразу разглядят, что теперь преследуют коня без всадника. Прислушиваясь, не трещат ли ветки за спиной, Берест несся через знакомый лес, прыжками, будто олень, одолевая бурелом. Поскользнулся на влажной листве, покатился в овражек… распластался на земле и замер, вдруг осознав, что грудь разрывается, сердце сейчас лопнет, а поднять голову нет сил.

Он лежал на дне оврага, уткнувшись носом во влажный мох, щеку царапал жесткий брусничник. Сорочка прилипла к мокрой спине, а в руке была намертво зажата рукоять варяжской секиры.

* * *

Малин-городец изначально укреплен был самими богами – высотой мыса над Иршей, крутыми склонами, глубокими оврагами, где к тому же густо росли кусты. Человеческие руки лет полтораста назад выкопали ров, насыпали вал, отделявший площадку от берега, и попасть внутрь можно было только по тонкой земляной перемычке. Окажись там внутри вооруженные люди – могли бы очень неплохо обороняться, особенно имея запас стрел. И не раз жители Малина и округи спасались там от врагов, прятали женщин, скот и пожитки, пока мужчины отбивали напасть в поле.

Но сегодня десяток Доброша никого сюда не пропустил, весняков переловили и усадили наземь на пустыре у крайних дворов. Когда Лют проскакал через селение, уже все двери в избы стояли нараспашку, жители выгнаны, люди Турбена обшаривали укладки, выбирая припасы и пожитки поценнее. На утоптанной мокрой земле лежало пять-шесть тел – мужчины, пытавшиеся дать отпор, были зарублены или убиты сулицами с седел. Путь к святилищу был свободен.

Ворота вала запирались на простой засов, чтобы их не распахивало ветром. Лют оставил коня снаружи, у начала тропы, с тремя оружниками, и пошел через перемычку пешком. За ним следовал хирдман – свей Рандольв.

– Там есть золото? – оживленно спросил он по дороге.

– Едва ли, – Лют, тяжело дыша после скачки, мотнул головой. – Откуда у древлян золото… это же не греки.

– Жаль. У фризов в храмах мы всегда находили золотые чаши, красивые ларцы, шелковые одеяния.

– Нам здесь не это нужно.

Они вошли на площадку вершины и остановились, оглядываясь. Полукругом, лицом к входящим, стояли пять богов: Перун в середине, по бокам его Сварог и Волос, по краям – Мокошь и Зареница, судя по вырезанному близ руки кольцу. Все пять идолов украшены влажными от дождя венками из колосьев – после недавних Дожинок. Жертвенная площадка перед ними чисто выметена и пуста.

Лют огляделся. Вдоль вала стояли три обчины, по числу колен племени маличей. Все три были тоже заперты лишь на засовы: кто бы стал туда ломиться? Он устремился к той, что посередине – шире и длиннее других.

Распахнул дверь – в лицо ударило затхлостью и влажным холодом. С Дожинок здесь не разводили огня, помещение остыло.

– Посторожи! – приказал Лют Рандольву. – Я проверю внутри.

– А что, если там все-таки есть золото? – крикнул тот ему вслед.

– Я позову тебя, клянусь!

Лют легко мог дать такое обещание – никакого золота он найти не ожидал. Древляне хоть и жили на торговом пути с морованами, от которых везут красивые женские подвески и бусины, но необходимость платить дань руси не много средств им оставляла на узорочья, а торговля вся была в руках русских купцов. Лют знал об этом лучше всех – всей дальней торговлей в земле Деревской распоряжался его отец. Свенельдовы люди ездили летом и в Царьград, зимой – на запад к волынянам, а никто другой заниматься этим права не имел. Богам в жертву приносят от них же полученные дары: часть скота, жита, молока, меда, богиням – тканину и «волну», то есть чесаную шерсть. Долю богов на священных пирах сжигают, остаток поедают сами.

Но сейчас, в этом святилище, Лют надеялся найти недавние плоды Маломировой победы… «Мы их богам поднесем», – какие-то такие слова Мистина слышал от Маломира, когда перед погребением Ингвара и его гридей обсуждалась судьба найденных при них пожитков и оружия. Ничего особо ценного при них не было: простая походная одежда, серая и бурая опона, накидки из волчьих шкур. Дорого было лишь оружие гридей и украшения – перстни, обручья, гривны. Все, что удалось подобрать, древляне поделили между собой и разобрали по домам. Но часть они непременно должны были поднести богам. Лучшее, конечно, Маломир увез в Искоростень и там возложил к идолам на Святой горе, но не может такого быть, чтобы Гвездобор ничего не припас для своих собственных богов!

Дверь Лют оставил распахнутой, чтобы было побольше света. Бревенчатые стены – по велик-дням их увешивают вышитыми рушниками, – длинные, чисто выскобленные пустые столы. Старые дубовые скамьи, до блеска выглаженные седалищами многих поколений маличей. В дальнем конце старинный очаг, обложенный камнями, а над ним два высоких чура: один с бородой – дед, а другой без – баба. Очаг перед ними пуст, зола убрана.

Лют прошел вперед, оглядывая стены. Где-то здесь. Вот! У стены за очагом виднелась большая дощатая укладка. Она уже была заперта на настоящий врезной замок. Ключ, надо думать, хранил у себя боярин, он же главный жрец. Но не стоит труда искать: у Люта имелся при себе ключ ко всем замкам. Его секира. Отцовский подарок пятилетней давности, врученный перед первым его заморским походом.

Он откинул дощатую крышку. Отшвырнул в сторону полосатую вотолу, прикрывавшую содержимое. Турьи рога с резьбой, один даже с потемневшей серебряной оковкой – Лют выложил его на стол. Горшки… красивые греческие чаши с росписью… Вот!

Под горшками лежали два шлема: один северный, с полумаской, другой хазарский, с обломанными орлиными перьями на макушке. Первый был насквозь пробит ударом секиры, прямо над лбом. Лют осторожно провел пальцами по краям пролома. В груди повеяло холодом. Через этот пролом вошла чья-то смерть… выпорхнула чья-то душа… кого-то из Ингваровых гридей. Лют знал их не слишком хорошо – в лицо, по именам, но близко ни с кем не сходился. Дружил с ними Мистина – с юности он был их сотским, и их «старики» до сих пор сохраняли с ним тесную связь. Эти люди были знамениты и уважаемы среди всей руси. Иные из них провели с Ингваром всю жизнь, с отроческих лет. И пали с ним в один час. Такой жизнью и такой смертью можно гордиться. На миг Лют ощутил даже зависть. Но потом вспомнил: он теперь не просто свободный человек. Он из рода, где нанимают хирдманов, а не нанимаются. Если не обманет надежды брата и покойного отца. Если кровь вождей в нем победит.

Лют еще раз глянул в укладку… и ему будто пахнуло в лицо жаром. От волнения загорелись уши. Под шлемами лежал походный стяг – «малый ворон». У каждого из пяти десятков гридей был свой «ворон», и два из них Ингвар взял в свой последний поход. Толстая серая шерсть, на ней черной нитью вышит расправивший крылья ворон – тот же, что на Ингваровых печатях. Княгиня Эльга сама вышивала их все, после того как они заняли киевский стол. Белая оторочка по краям. Петли для древка. Древка никакого не было: надо думать, в час битвы «малый ворон» лежал у знаменосца в заплечном коробе или в мешке. Они же шли по реке на лодках и не знали, что на излучине, у завала из притопленных коряг, им придется принять бой.

Чуть дрожащими руками Лют вынул стяг. С надеждой заглянул под него, но увидел только груду льняных сорочек, рушников и несколько красных шапок с опушкой – одеяния богов на велики-дни. Порылся в них на всякий случай, но без особой надежды. Надо думать, второй «малый ворон» хранится в святилище Искоростеня: ведь Маломир и Гвездобор поделили добычу.

Свернув стяг, Лют сунул его за пазуху. Никакому золоту он бы не обрадовался больше. Уцелевшие три десятка гридей, которых Ингвар не брал с собой, этой осенью ходили как волки среди людей – обозленные и несчастные. Они рвались поехать с Эльгой на ту страву, но она не взяла их: уж очень их лица, их безжалостные глаза выдавали, кто они такие. Они потеряли вождя, собратьев, два стяга. Вместе с ними была потеряна их честь, а с нею и удача. Если он вернет им хотя бы одного «ворона»… Лют невольно улыбнулся, мысленно представляя их лица. Да они его на гору на руках понесут.

Шестеро были с ним в этом набеге – те, кто не стал дожидаться Святослава, а сразу попросился к своему старому сотскому. Мистина всех принял: этих людей он хорошо знал и не сомневался в их надежности. Вот они сейчас завоют от радости, когда он им покажет, что нашел!

С рогом и двумя чашами под мышкой Лют вышел на двор. Рандольв, стоя у двери, смотрел в сторону веси – оттуда густо несло дымом и запахом гари. Боярский двор на краю селения, похоже, горел уже вовсю.

– Держи! – Лют вручил хирдману рог в оковке. – Но это взято у богов, и придется отдать на Святую гору в Киеве, иначе боги покарают нас за грабеж. Идем к нашим.

– Не много же было у них удачи! – Рандольв разочарованно скривился и взвесил рог на руке.

– Сколько ни есть, а и та теперь наша.

У подножия горы их ждал при лошадях только один человек – Доброш, десятский. Лют хотел спросить, а где остальные, но тут сам увидел – Снарь и Альстейн возвращались от леса, ведя третью лошадь без всадника.

– Какой-то тролль мчался к лесу на Асбьёрновой лошади! – издали крикнул Альстейн на северном языке. – Лошадь мы поймали, но тролль ушел.

– Где Асбьёрн? – Лют быстро сел в седло и тронулся им навстречу.

– Не знаю, поехали искать.

– Давайте, парни, живее! – Их догнал Доброш. – Если загорятся другие дома, мы в таком дыму своего носа не найдем!

* * *

Отдышавшись немного, Берест сел на мху и попытался подумать. Варяжская секира лежала перед ним, будто небольшое чудовище, – хищная, опасная, чуждая и в то же время красивая – глаз не отвести. На острое лезвие надет узкий чехол из дуба, тоже с резьбой – вроде как змеюка вьется, и примотан тонким кожаным ремешком. Вещь была дорогая – это сказывалось и в серебряной насечке на обухе, и в резьбе гладкого дерева рукояти, искусно вытесанной из елового стволика. Уж не боярина ли какого он с коня ссадил? Вот бы самого главного у них!

Ветер шумел в вершинах, но в лесу было тихо. Лишь сороки стрекотали. Если бы вокруг шарились два коня со всадниками, уж их-то он услышал бы. Потеряли след, ушли?

В одной сорочке, мокрой от пота, на осеннем ветру Берест скоро зазяб. Прихватив секиру, пополз к краю оврага. Прислушался, внимательно оглядывая окрестности, выбрался наверх. Его тянуло назад – к Малину, узнать, что там происходит, жив ли еще кто-нибудь! Но не умнее ли будет бежать со всех ног к соседям, к тем же Здоровичам? В Доброгощу? А то и на них нагрянут…

Или уже нагрянули? По затылку пошли мурашки. Если на землю Деревскую пришло целое русское войско, то наверняка рассеялось по городкам и весям. И в каждом сейчас творится то же, что и здесь! У Береста чуть сердце не остановилось. Если так… то и помощи искать негде.

Что же никто не предупредил? Берест едва не застонал от досады. А кто должен был? На вече уговорились ждать вестей от князя и на том успокоились. А князю кто должен был весть подать?

Вот я и должен, подумалось. Тот, кто уже видел врагов, но сумел уйти. Единственный из всех? От этой мысли стало куда холоднее, чем от ветра.

Идти в Искоростень? Пешком тут пути на два дня, не меньше. Без платья, без куска хлеба… без обмоток на ногах даже. Добраться до Истомичей, тут поприща два, а там дадут какую свиту… даже лошадь, у них есть одна.

Нет. Будто споря сам с собой, Берест помотал головой. Сперва выяснить, что со своими.

Крадучись, тронулся в обратную сторону, к Малину. Не зря он с семи лет с отцом и дедом ходил на ловы: никто не услышал бы, как Берест идет по лесу, зато ни звук, ни движения не оставались для него незамеченными.

Однако русов он застал только в самом селении. Лежа под кустами опушки, он видел, как горят Гвездоборов двор и еще два ближних к нему. И гумно горело – Берест понадеялся было, что со снопами вместе сгорел и тот рус, но вспомнил, как прятал там Огневку, и отогнал эти мысли. Догадался ли малец выскочить, пока русу было не до него? Пока огонь не разлетелся по снопам, было время открыть вторые ворота наружу.

Гады! Змеи поползучие! Хотелось передавить их всех за жито на гумне… а кто бы стал есть тот хлеб? Где все малинцы, родичи и соседи? Живы ли еще?

Людей в охваченном огнем краю селения не было. Пришлось дать здоровенный крюк, чтобы незаметно подобраться с другой стороны, зато теперь Берест всех увидел. Женщины, дети, отроки сидели на земле, на пустыре перед святилищем, сжавшись в тесную кучу для тепла. Долетали звуки плача и причитаний. С кромки оврага Берест разглядел с краю троих мужчин. Руки у них были связаны, у Лызгача на плече краснело кровавое пятно, у Миряги был разбит лоб. Больше никого. Ни Мезенца, ни Комля, ни Задорки, своего троюродного брата и лучшего приятеля, Берест разглядеть не мог.

Снова встало перед глазами тело отца с кровавым проломом на лбу. И впервые ясно обозначилась мысль: да был ли отец жив, когда он тащил его к избе?

Нет, лучше не думать о худшем, пока ничего не ясно.

В кучу на расстеленной бычьей шкуре были свалены разные пожитки: тонкий лен, хорошая опона, бобровые шкурки, две-три медвежины. Особенно-то поживиться гадам здесь было нечем. Тут не те палаты, что у княгини киевской, с золотых блюд серебряными ложками не едим, паволоками не утираемся.

Трое-четверо всадников объезжали пленников, поигрывая кто плетью, а кто секирой или мечом. Остальные русы, спешенные, толпились у костра. Лежала разрубленная свиная туша, часть мяса уже жарилась на отодвинутых от пламени углях. В корыте были навалены короваи – от разных хозяек, видно, вынесли, что нашли в избах. Русы хохотали, жадно ели хлеб и сало, разложенные на круглом щите, толкали друг друга в плечи, радуясь добыче.

Один сидел поодаль, и на горле у него виднелась широкая белая повязка с пятном крови. С досадой Берест признал в нем своего руса с гумна. Живучий, гад! Горло ему расцарапал, но до яремной жилы не достал.

Человек пять толпилось возле кого-то одного, разглядывая то, что он им показывал, – что именно, Бересту издали было не видно. Но русы очень веселились: орали что-то по-своему, смеялись, били друг друга по ладоням. Вот из круга вышел парень – примерно ровесник Береста. Среднего роста, светловолосый, с правильными чертами загорелого лица, улыбающийся во весь рот. Эта сияющая счастьем улыбка делала его похожим на Ярилу, что ездит весной по полям на белом коне. В последние годы Ярилой Малинской волости был Станко… черным прахом он в сыру-землю ушел… из-за этих вот…

Чему они так радуются? На ходу молодой русин засовывал что-то за пазуху. Что нашли? Рог, что ли, из святилища уволокли?

За спиной кто-то тихонько свистнул. Берест едва порты не замочил от неожиданности и резко обернулся, сжимая рукоять чужой секиры. Но в пяти шагах на дне оврага позади увидел Межака – старшего Лызгачова сына.

– Я это! – прошептал тот. – Не скачи, заметят.

Берест торопливо соскользнул к нему. Оказалось, Межак тоже запомнил науку деда Миряты и сразу кинулся в огороды. В лес убежал Липняк, сын покойного Томилы, и Комлева баба с дитем. Межак знал, где они сидят, но больше никого пока не видел.

Неужели все прочие там, в кольце у русов?

– Их что, уведут? – недоверчиво спросил Берест. – В Киев с собой?

Сам понимал: а как же иначе, русь издавна торгует полоном. Говорят, за волынянами, хорватами и лендзянами живут чехи, а у них еще более крупный рынок в граде Праге. Не для того русы всех малинцев собрали и держат, чтобы пирогами угощать!

– Но надо же как-то… – начал Берест и запнулся.

Своих надо было как-то выручать! Не может же такого быть, что мать с сестрой, родичей и соседей, своих, самых близких, составлявших для него почти весь род людской, уведут на продажу, как… каких-то чудинов полоненных?

Но как? Он, Межак, еще один отроча… и женка… Варяжская секира… Хороши себе три могучих витязя – прям Усыня, Горыня и Дубыня из дедовых сказок!

– К Истомичам бежать! – горячо зашептал он, хотя с такого расстояния русы их голосов не услышали бы. – К Здоровичам! Пусть собираются быстрее! Может, отобьем! До князя-то далеко.

– К Истомичам бежать придется – не загинаться же в лесу, – зашептал Межак в ответ. – А чтобы отбить… Где ты у них таких витязей видел, чтобы на конных русов идти?

– На дороге подстеречь – и стрелами. Дорога-то на Киев одна!

– У тебя лук есть?

– Нет… Секира вон есть!

– Ух ты! – Межак в восхищении подался ближе. – Как достал?

– А! – Берест отмахнулся. Рассказывать о своем подвиге как-то не тянуло. – Пошли отсюда.

Они пробрались вдоль оврага до дальнего конца, где за кустами можно было прокрасться в лес. Передвигались ползком. Укрывшись за деревьями, Берест обернулся. Из такой дали сидевшие на пустыре весняки казались стаей серых и белых гусей.

Боги вовсе не забыли о малинцах. Войдя в лес, Берест и Межак почти сразу наткнулись на Вьюху – старшего сына дядьки Родимы. Это был крепкий и толковый молодой мужик, лет на семь старше двоих отроков. За ним пробирался еще один отрок – четырнадцатилетний Ярец.

И вот их стало пятеро: один мужик и четверо подростков. Не считая бабы с младенцем и еще одной девчонки, через песий лаз ускользнувшей с Гвездоборова двора. Ушли подальше в лес, стали держать совет. Все сходились на том, что надо бежать к соседям, просить помощи, послать весть князю в Искоростень. Расходились, куда именно бежать. К Истомичам, что живут в сторону Искоростеня, или к Здоровичам? Вьюха, как самый старший из уцелевших, настоял, чтобы идти к Здоровичам – оттуда была родом его жена, сейчас попавшая в полон. У малинцев за последние годы было высватано оттуда немало невест, и не бросят же отцы и братья своих родных без помощи?

Помощи у Здоровичей можно было дождаться скорее, в этом Вьюха, пожалуй, был прав. Имелась сложность: Здоровичи жили в той же стороне, откуда пришли русы. А что, если там они уже побывали? Или там побывал кто другой из их же породы? Но гадания и споры Вьюха быстро пресек.

– Русы прямо сразу с места не тронутся, – сказал он. – Пока добычу соберут, пока отдохнут. Может, они до завтра у нас просидят! А нам время дорого. Раньше них успеем пробраться.

– И еще такое дело… – подумав, добавил Берест. – Если полон отбивать – нужно в ту сторону идти, куда его поведут. Чтоб не догонять потом.

– Отбивать хочешь? – Ярец хмыкнул, потом его лицо скривилось, будто он пытается не заплакать. – Тоже, осилок[2] нашелся! Ты их мечи видел? И в бронях все, в шеломах… А мы… – он оглядел свою серую сорочку и порты, развел пустые руки.

– Там моя мать, сестра и… и еще люди, – упрямо добавил Берест, не желая заранее делить родню на живых и мертвых. – Я не осилок, но… Перун поможет покон исполнить! А будем сложа руки сидеть – как потом перед могилами дедовыми показаться? Сгинет род, и доброй славы не останется!

Лесными тропами семеро беглецов пустились со всех ног. Оглядываясь и видя над лесом дым, Берест всем сердцем молился: пусть еще хоть кто-нибудь окажется спасен. Не хотелось думать, что из отрока хорошей семьи, почтенного рода и славного племени, он в одно хмурое утро превратился в сироту убогого.

Вдруг он сбился с шага и застыл посреди тропы; идущий позади Межак с ходу наткнулся на его спину и едва не упал.

– Ты что? – возмущенно крикнул он, подпрыгивая и тряся ушибленной ступней. – Заснул?

Ушедшие вперед, за Вьюхой, остановились и оглянулись.

– Я… вспомнил… – пробормотал Берест. Он будто в изумлении глядел перед собой, но видел то, что осталось позади. – Я видел… кто их привел…

– Кто? – Вьюха вернулся, прочие обступили Береста.

– Я же видел его… среди них…

Теперь он сообразил, почему при виде веселого светловолосого парня в середине оживленного кружка чем-то обрадованных русинов вызвал в памяти Станко. Он раза три видел их вместе – когда Свенельд по разным надобностям проезжал через Малин. Младшего Гвездоборова сына и…

– Это был младший Свенельдов сын. Лют.

– Старший, стало быть, на страву приезжал, а младший нынче подоспел… – пробормотал Вьюха. – Оба при деле…

– Сам змей старый помер, а все нет нам покоя от его змеиного рода! – с возмущением и обидой запричитала Комлева баба, на одной руке держа младенца, а другой поднося к мокрым глазам конец повоя. – Да за что же на нас так боги огневались? За что диды отступились? За что?

Вьюха и Берест молча взглянули друг на друга. Они знали, что привело обоих сыновей покойного воеводы под склоны Малин-городца…

* * *

На заре следующего дня Берест и пятеро его спутников сидели, притаившись, в кустах перед бродом на Тетереве, и ждали, когда на дороге покажется русский отряд с их полоном и прочей добычей. Чтобы от Малина попасть в Киев, нужно сначала целый день идти вниз по Ирше – или вдоль нее – на запад, туда, где она впадает в Тетерев. Здоровичи жили не близ этой дороги, а за рекой, южнее, поэтому чужаков даже не видели. К облегчению уцелевших малинцев, в Здоровичах все были целы – и избы, и люди. С гумна доносился ладный перезвон цепов – здесь жизнь шла обычным порядком. При виде порядка изб, где тянулся дым из низких окошек, женки несли от реки воду, стучал у поленницы топор, пустая загородка посреди веси ждала назад отогнанную пастись скотину, – воспоминания о разорении Малина показались жутким сном.

На той страшной страве из Здоровичей погибли четверо, и все вышедшие парням навстречу были «в печали». Подумалось мельком: изобилие белой «печали» в Деревах будто торопит первый снег… Будто люди решили сами выбелить землю, не дождавшись, когда в положенный срок это сделает Марена.

Здесь старшим остался Ладовек – младший брат Ладомера. Это был среднего роста, еще не старый мужчина, рано поседевший: белая как снег пушистая борода не шла к гладкому, румяному лицу и по-молодому бодрым, живым глазам. Теперь ему принадлежало право решать судьбу Берестовой невесты. Парень лишь раз или два огляделся, мельком подумав, что и она должна быть в этой толпе испуганных женок и притихших детей, что стояли вокруг и ждали, чем кончится разговор. Но узнать ее он все равно не смог бы, а спрашивать было не время.

Страшные вести вызвали бурные споры. Те, у кого дочери и сестры были отданы в Малин, звали помочь соседям и родичам. Те, у кого близких там не было, стояли за то, чтобы хватать жен, детей и скотину и бежать в лес, прятаться в болотном городке, куда чужаки, к тому же конные, вовек не проберутся. Предлагали послать весть князю и даже готовы были дать для этого лошадь: коли вече так решило, то надо исполнять.

Но князь в Искоростене получит весть только на второй день. Пока он соберет людей, пока они, пеши, дойдут до Малина – минует дней пять-шесть, а то и вся седмица. Русы с их добычей будут уже в Киеве. И если нет той волшебной скрыни, из которой по слову колдуна выскакивает целое войско, то надо как-то самим управляться.

– Так оно и бывает, отроче, – сочувственно вздохнул дед по имени Щепа, рослый, худой старик с тонкой пегой бородой. – Кто первый у ворога на пути случается, тому судьба пропасть. Стопчут его, как в поле обсевки. Войско соберется, да уже других боронить станет.

– Единого мы рода с малинскими, единого колена, – напомнил робким Ладовек. – Покон дедов велит своим помогать. Коли нарушим завет, чуры нас проклянут.

В итоге сошлись, что пятеро мужчин, наилучших стрелков, возьмут луки и устроят засаду на пути отхода русов, а прочие будут спасать своих. Дед Щепа тоже вызвался в засаду: он славился как хороший ловец, а крепости рук еще не утратил.

– Близ брода, на нашей стороне, горочка такая слева, а справа – кусты, – рассказывал Ладовек, чертя хворостиной по земле. – Вот здесь, на горочке, если залечь да разом всем выстрелить, как покажутся, то можно пятерых снять. Мы выждем, пока русы на брод зайдут, а полон будет еще на этой стороне.

– Надо выждать, пока первые на тот берег ступят, а тут вы стреляйте по тем, кто еще на броде, – предложил Вьюха. – Люди упадут, кони упадут, может, раненые биться будут. Тем, кто перешел, дорогу обратную перекроют. Вот нам и сподручнее будет.

– Ладно придумал, – кивнул Ладовек. – Кого сможем, снимем. А тут уж вы бегите – если будут связаны, узы режьте, тащите в лес. Кто сумеет, убежит. Мы, может, раза два выстрелим, а там уходить придется. В кустах конные не догонят авось. А вы бегите в лес как можно глубже. Там уж если будут гнаться за вами…

И развел руками: помочь еще как-то было не в его силах. Но малинцы были благодарны и за это: без помощи соседей у них не осталось бы надежды вытащить хоть кого-то.

Уговорившись, тут же сели в три челна и тронулись вниз по Ирше. Предстояло до ночи, опережая русов, попасть к броду, осмотреться, выбрать место и залечь. Как скоро к нему подойдут русы, знать было невозможно, и Берест не находил места от тревоги. Только бы успеть!

– Не ерзай, – буркнул ему молчаливый коренастый мужик, в чьем челне сидели Берест и Липняк.

Больше он ничего не сказал, даже во время бурного спора в селении молчал, но, когда Ладовек спросил, кто пойдет с луками на брод, первым шагнул к нему.

Войдя в Тетерев, спрятали челны в кустах ивы на той стороне. Листья уже начали желтеть и сыпаться, но зеленые держались еще густо, обещая успех задуманному делу. В сумерках осмотрели ближнюю часть дороги. На влажной земле следы большого конного отряды были хорошо видны – отпечатки множества копыт, разбитые комки навоза. Но проходил он только на запад, и следы уже размыло дождем. Значит, с полоном русы еще не возвращались.

На ночь устроились тут же, перед бродом в кустах. Без огня, без хоть какого-то крова, коротать осеннюю ночь было невесело, но Берест, съежившись на куче лапника и уткнувшись носом в поджатые коленки, почти не замечал холода и сырости. У Здоровичей беглецам выдали по свите, чтобы не замерзли; серая либо бурая шерсть не только защищала от холода и влаги, но и надежно скрывала среди зарослей. Берест так устал за этот день, что ломило все члены, но сон не шел. Завтра на заре… Удастся ли хоть кого-то спасти? Или их самих зарубят, пока они будут возиться, пытаясь поясными ножами перерезать мочальные путы? Как будут связаны пленники? Сколько их окажется? Сумеет ли он увидеть мать и других своих или придется спасать тех, кто окажется ближе? Чем больше он об этом думал, тем безнадежнее казалось затеянное; Берест стал гнать из головы мысли, чтобы не утратить мужества.

Отроки рядом шептались о том же. Вьюха молчал, но его нахмуренный лоб выдавал такие же тяжкие мысли. Где-то среди пленных будет его жена, может, два их чада… и сестры… и братья…

– А у них копья да секиры… – шептал Ярец. – Как даст по голове секирой – враз голова пополам…

Его как будто завораживала эта жуть, и он никак не мог остановиться.

– Спите вы уже! – прикрикнул Вьюха наконец. – А то пойдут наши, а вы будете глазами хлопать!

На какое-то время Берест и правда заснул, но проснулся от холода, еще когда было темно. Развести огонь – было нечего и думать, и даже встать и попрыгать, чтобы разогнать кровь, он не решался. Постепенно темнота редела, вот уже стала видна дорога – ее отсюда, до поворота, можно было разглядеть шагов на сто.

– Идите, – велел Ладовек, когда его родичи проснулись и стали готовить луки. – Вдруг уже и появятся?

Малинцы пересекли дорогу и спрятались в кустах. Теперь позади них была река, чуть правее – брод, к которому спускалась дорога, а еще правее – горка, где в зарослях притаились стрелки. Расчет был на то, что все русы обратятся туда, откуда в них полетят стрелы, и отроки смогут подбежать к полону с другой стороны. Берест утешал себя: Ладовековы родичи – опытные ловцы, белку за сто шагов снимают с дерева. Лучшие из своих. Неужели не попадут в русина, да верхом на лошади, когда он будет прямо у них под носом, посреди брода?

Снимут они не более пятерых. Но и остальные хоть на какой-то миг растеряются… может, отойдут назад, может, вступят со стрелками в бой… так или иначе, у малинцев будет несколько мгновений, чтобы подбежать к веренице полона и разрезать путы хотя бы у нескольких. Дальше этого Берест пока не думал.

Но и он, как Ярец, не мог отогнать видения – чужая секира летит железным клювом птицы-нави сверху на его ничем не прикрытую голову… Свою секиру он взял с собой и засунул сзади за пояс – вдруг пригодится. Но если ему с земли придется драться с всадником… только на богов и надежда.

Может, не пережить ему этого утра. И эта вот грязная дорога, зеленые с желтизной деревья, белый туман в гуще кустов – последнее, что он видит на свете. Недолго пожил… Жениться даже не успел… Зато если и приведется здесь пасть с разрубленной головой… как отец… хоть перед чурами будет не стыдно. Если отец правда погиб… он будет рад, что старший сын не опозорил род и хотя бы попытался спасти мать и сестру… если им больше не на кого надеяться.

Стал накрапывать дождь. Младшие отроки ерзали, не в силах лежать неподвижно, но до белизны костяшек сжимали свои поясные ножи с коротким лезвием. Каждый сам выковал себе нож – так положено для будущего мужчины. Из местного железа, кривоватые, эти ножи с простыми деревянными рукоятями были их единственным оружием против секир и мечей русов.

Уже совсем рассвело. Берест во все уши вслушивался в звуки леса вокруг дороги – движение большого отряда дает о себе знать издалека. Подумал с опозданием: надо было кого-то из младших посадить за поворотом, пусть бы подал знак, когда завидит русов, птицей какой-нибудь покричал… Но поздно… да и нельзя им терять ни одного человека. Еще одна пара рук, еще один нож – еще один, двое, трое спасенных родичей…

Шумел ветер в кронах. Не весело шумел, как поздней весной, когда шум свежей березовой листвы будто окатывает тебя искристым, бодрящим, будоражащим шелестом, в который вплетены солнечные отблески. Тревожно шумел, холодно, и в шуме этом слышалась безнадежность перед скорой смертью всей зелени.

Ничем не нарушив тишины, из-за поворота показались два всадника. За ними еще один. Берест вздрогнул всем телом, кто-то рядом охнул – вроде Липняк, Межак на него шикнул. Берест глубоко вдохнул, готовясь выбежать, когда увидит толпу полона…

Но позади третьего всадника никого не было. Верховые приближались к броду, а дорога за их спинами оставалась пуста.

– Где наши все? – шепнул Ярец. – Они же должны…

– Тише! – оборвал его Вьюха.

Берест не оборачивался к ним, напряженно переводя взгляд со всадников на дорогу близ поворота. Вот сейчас…

Ну где же? Где?

Что пошло не так? Где малинцы?

– Они всех убили! – выдохнул Ярец и резко втянул воздух, собираясь закричать.

Берест обернулся и резким движением схватил отрока в охапку, одной рукой зажимая рот, другой опрокидывая наземь. Ярец вырывался и глухо вопил сквозь ладонь. В этот миг Бересту хотелось его придушить.

А три русина были уже близко, шагах в десяти. В шлемах, в кольчугах поверх серых некрашеных свит из толстой вотолы. Оглядели местность по обе стороны брода. Ярец утих, лишь хлопал глазами, как корнями обведенный[3]. Отсюда Берест ясно видел лица всадников: все средних лет, у одного русая борода и немного сплющенный нос, у двух других бороды рыжеватые, у первого – заплетенная в две косички. Сосредоточенные лица, глаза внимательно обшаривают заросли… Круглые щиты все трое держали на левой руке перед собой, так что только глаза и были видны.

Не замедляя хода, двое стали подниматься на горку, где лежали стрелки. Один тронулся прямо на Береста и его товарищей. У Береста пропало дыхание; всадник на гнедом коне казался огромным, двигался медленно, как во сне, но приближался быстро. Надвигался, как туча… как гора каменная…

А потом краем глаза Берест заметил справа движение. И будто очнулся: дальше все стало происходить очень быстро.

В верховых полетели стрелы. В щит одного вонзились две стрелы, под вторым вскрикнула и забилась лошадь, и всадник исчез из седла. Зато третий, тот, что ехал, раздвигая конем ветки, прямо на отроков, закричал во все горло что-то непонятное, развернулся и поскакал через дорогу на горку.

Сверху из зарослей вылетела еще одна или две стрелы, а потом два уцелевших руса врубились в кусты. Щиты они теперь забросили за спины, держали поводья левой рукой, а в правой у каждого появилось по сулице. Судя по крикам, шороху и качанию ветвей, пятеро стрелков пустились наутек, как и было оговорено. Оба руса метнули сулицы им вслед, не прекращая погони, и схватились за секиры. Оба непрерывно кричали. Ржала лошадь, третий русин висел на поводьях, удерживая ее, и тоже кричал что-то по-варяжски.

И вот тут стало ясно, где остальные. Донесся давно ожидаемый грохот множества копыт – из-за поворота вылетели полтора-два десятка всадников, строем по двое, и на полном ходу ринулись к горке у переправы. Не снижая хода, взлетели вверх, прорубаясь через заросли. Недавнюю тишину сменили топот, треск ломаемых веток, азартные крики.

Полон там, за поворотом! Где-то там, за деревьями, отсюда его не видно!

– Бежим туда! – пользуясь тем, что всадникам не до них, Берест вскочил и схватил за плечо Вьюху. – Бежим, они там!

Не высовываясь на дорогу, они пустились вдоль нее по опушке. До поворота оставалось шагов сто. Но бежать здесь было нелегко: мешали бурелом, грязные лужи и скользкие кочки. Липняк запнулся о торчащий корень, упал, растянулся во мху.

Уже одолев полпути, Берест услышал справа громкий топот копыт. Выглянул из-за деревьев: прочь от переправы скакали трое. Теперь он бежал с ними наперегонки, но скоро отстал. А на тропе вновь загрохотали копыта…

Едва дыша, Берест выбежал к повороту. И наконец увидел полон и с ним прочую добычу – два воза с разными пожитками, малинское стадо… Пленники были связаны по двое и привязаны к пропущенным между рядами длинным жердям. Между опушкой и полоном стоял еще один всадник с сулицей в руке и пристально вглядывался в заросли. Едва на него не наткнувшись, Берест остановился, вцепился в березу, ища опоры. Грудь разрывалась, сердце едва не выпрыгивало.

– Мати! – вскрикнул кто-то у него за спиной, и к толпе пленников рванулся Ярец.

То ли правда увидел мать в толпе, то ли показалось… Берест отчаянно взмахнул рукой, пытаясь его поймать: не видишь, дурень, тут сторож! Сторожа Ярец не заметил. А тот мигом обернулся на голос и шум движения: не успел Ярец сделать и трех шагов, как рус метнул сулицу. На звук, сквозь ветки.

Полетело несколько срезанных листочков. Ярец застыл на бегу, нелепо взмахнул руками, будто хотел ухватиться за воздух, и упал на спину. Сулица вошла ему прямо в середину груди и пробила тощее тельце насквозь.

Берест задохнулся. Перестал дышать, прижался к березе, будто младенец к матери. На него плеснуло холодом – раскрылась пасть Нави, совсем рядом. Ствол был толстый и почти такого же цвета, как выданная ему свита – серовато-белая. Берест прильнул к березе, стремясь слиться с ней, войти в ствол, стать его частью, спрятаться под корой… Ноги отнялись, он боялся двинуться, чтобы не выдать себя.

Но русин в заросли не пошел. Еще посмотрел и отвернулся к дороге. Когда Берест смог вновь перевести взгляд на толпу полона, вокруг ездили уже, кажется, все три десятка русов. Они тяжело дышали, возбужденно перекрикивались. В руках у каждого еще были обнаженный меч или секира. Двое держали длинные копья. Когда один поехал мимо Береста, он заметил, что на длинном лезвии блестит красное… И невольно зажмурился.

На тело Ярца он не мог смотреть – тут уж понятно было, что мертв. Опомнившись и пользуясь заминкой русов, Берест крадучись отодвинулся дальше в заросли. Соваться вперед больше не было никакого смысла. Русы уже все вернулись к своей добыче.

Но откуда они знали, что над бродом их ждет засада? Никто не мог их предупредить. Они что – колдуны? Почему они оставили полон и основной отряд за поворотом?

С дороги послышался шум движения. Мимо замершего Береста прокрался Вьюха, и Берест двинулся за ним.

Тело Ярца лежало на прежнем месте, но перевернутое. Сулицы в теле не было. По дороге мимо тянулся полон, между ним и лесом ехали два всадника. Потом еще два… Берест вглядывался сквозь ветки, пытаясь найти кого-то из своих, но разглядел только Задорку: тот шел, со связанными руками, как все, привязанным к жерди. В паре со стрыем Стеблиной…

Тут Берест сообразил, что не так: полона шло куда меньше, чем было жителей Малина, сидевших на пустыре под охраной в то страшное утро. Здесь будто «молодые» паверечницы, где девки и молодухи собираются отдельно от старших баб. Ни одной из тех, у кого уже есть женатые дети и завелись внуки. Но и детей младше лет одиннадцати-двенадцати тоже не было. Ни одного старика… только отроки и молодцы… Пленники были одеты в теплую одежду – хотя и не всегда свою, казалось, им раздали ее, кому что попалось, – обуты, в шапках и теплых платках. Даже появились котомочки за спиной. Все брели, уныло глядя под ноги, стараясь не смотреть на русов. Лишь самые бойкие из отроков и девок тайком бросали взгляды в заросли. Они ведь слышали шум и поняли, из-за чего была задержка, – кто-то пытался их спасти! На иных лицах еще пылала надежда, никак не желавшая уходить даже после того, как все успокоилось и обоз тронулся дальше.

Где все остальные? Их отпустили? Убили? Помня недавнее зрелище на лугу после стравы, Берест невольно закрыл глаза, но так еще яснее увидел пустырь между крайними дворами и святилищем, заваленный изрубленными телами. Только теперь не бояр – матерей, бабок, дедов и детей… Всех тех, за кого торговцы челядью много не дадут.

Позади полона два воза везли наваленные пожитки. На одном полулежал, прислонясь к мешкам, тот русин с перевязанным горлом и тоже с копьем в руке. Видно, сидеть в седле еще не мог, но злобно зыркал по зарослям. Потом брела скотина, ее подгоняли трое конных русов. Вот они прошли, и казалось, уже все. Но когда Берест хотел выйти на дорогу, показались еще три всадника со щитами за спиной, отстающие от отряда шагов на сто.

Сил бегать больше не было. Живот подводило от голода – лишь вечером сжевали по краюшке, а утром только попили воды. Горло пересохло, слегка мутило. Руки и ноги дрожали от изнеможения. Берест черпнул горстью воды прямо из впадины во мху – уже все равно.

Когда Берест и Вьюха вышли к броду, там лишь бурлили взбаламученные струи, а подъем на той стороне был сплошь залит водой и покрыт множеством следов ног, колес от двух возов, конских и коровьих копыт.

Хотелось утопиться прямо здесь, на броде, в невысокой грязной воде.

– П-пойдем, поищем… – хрипло сказал Вьюха и кивнул на горку. – Что там м-мужики…

В глубине зарослей, шагах в двадцати от переправы, они наткнулись на Ладовека и его родичей. Один сидел на земле, и Ладовек торопливо перевязывал ему лоскутом от подола сорочки рану в плече: тот постанывал и скрипел зубами. Один лежал на земле, и его никто не трогал. Подойдя ближе, Берест увидел того молчаливого мужика, который первым без слов вызвался идти сюда. Открытые глаза неподвижно смотрели в небо сквозь ветки. На груди, поверх серой свиты, виднелось кровавое пятно, совсем небольшое, рядом лежала варяжская сулица – вошла в спину и пробила насквозь.

– Они как будто знали, – Берест с усилием поднял глаза на хмурое лицо деда Щепы. – Что их здесь у брода ждут. Как они могли знать? Кто им сказал?

– Сказал? – Дед Щепа дернул углом рта и немного развел дрожащие от усталости руки – ему нелегко пришлось, пока спасался бегством от всадника в густых кустах неровного берега. Подол его бурой свити был весь в грязи. – Опыт им сказал, отроче. Опыт…

* * *

За устьем Ирши, ниже по Тетереву, начиналась уже другая волость племени маличей. Ближайшая весь их называлась Рощуки. Прежде чем отправиться от брода восвояси, Ладовек решил завернуть к ним – узнать, не было ли у них разорения, и попросить хоть каких дерюг прикрыть двух покойников. Взяв один челн, поехали двое – он и Берест. Прочие остались ждать, прикрыв тела пока лапником. Теперь можно было и у костра погреться – таиться уж нечего.

До Рощуков было всего поприща три. Налегая на весла челнока, Берест и сам не знал, какой надеется застать весь – целой или разоренной. Радоваться, что русы обрушились пока только на Малин, или досадовать. Почему не на Рощуки! Здесь им даже ближе! Пусть бы другие какие отроки, чужие, прибежали в Малин со страшным известием, а их отцы и деды, живые и здоровые, судили, как беде помочь.

Но вслух Берест не задавал этих вопросов. В душе он знал ответ. Летом, перед жатвой, Гвездобор похитил семью киевского воеводы – Свенельдова старшего сына, когда тот отправил жену, сестру и детей из Искоростеня в Киев. В засаде на лесной дороге участвовали многие мужчины – и оба боярских сына, и Мезенец с братом, и Родима с Вьюхой, и Слепак, и Лызгач. Все Мирятины сыновья, и они, Берест с отцом, и Задорка со своим отцом тоже. Да все почти. Они с Задоркой еще гордились, что боярин так высоко оценил их искусство обращения с луком – признал годными для боя. Правда, стрелять по человеку Бересту тогда не пришлось, и никому не пришлось. Гостята Гвездоборович выстрелил один раз, в землю под ноги переднему коню, и этого хватило. Гвездобор заранее уверял, чтобы не боялись: битвы не будет, русы сразу бросят оружие. Так и вышло. Они бросили оружие, и малинцам осталось лишь его подобрать и отвезти пленников – десяток отроков и киевскую боярыню с детьми – в городец. Там их заперли в обчине, но ведь худого ничего не сделали. Только Станко разок молодую девку пощупал, она как завизжит… «Руки убрал!» – Берест так и слышал ее звонкий голос: в двенадцать лет она уже привыкла указывать. Еще через день или два Гостята увез пленников куда-то вверх по Тетереву. Берест и отец в той поездке не участвовали, и куда дели семью воеводы, им было неизвестно. Но Гвездобор объяснял, что пока эта женка с детьми в их руках, земле Деревской ничего от киян не грозит. А все-таки было тревожно: ведь те дети были родные Свенельдовы внуки, а от всего, что с ним связано, добра ждать не приходилось. «Унесли змеенышей, – бормотала тогда бабка Лытуша, – дождетесь, чудище-змеище за ними прилетит…» И Берест ждал невольно, что верхом на туче грозовой со змеиным посвистом явится сам покойный Свенельд… после смерти в куда более страшном облике, чем был при жизни.

Когда Свенельдов сын пришел за своей семьей с целым киевским войском, тех в Малине уже не было. Гвездобор тогда сбежал и долго прятался где-то в болотах. Вернулся к тому дню, когда Маломир подготовил засаду на Ингоря. Думали, что больше нечего бояться…

Поначалу эта борьба для древлян ведь складывалась удачно. Стоило умереть Свенельду, десять лет державшему всю землю Деревскую в кулаке, как его отроки от одной стрелы под ноги побросали оружие. Многие из них пошли под руку Володислава, желая служить ему против той руси, что осталась в Киеве. Одолели самого Ингоря и два десятка его гридей – самых лучших воинов. И Гвездобор был в той битве, кровь Ингоря и гридей на нем тоже. Послали свата к его вдове, Ольге, и она обещала явиться на переговоры. Прямо сюда, почти одна, отдавая себя во власть князей деревских… Почему же им было не счесть, что Перуна за бороду схватили?

Береста, ясное дело, никто никогда не спрашивал, что он обо всем этом думает. Он и сам не знал. На то отцы есть – думать. «А се третий покон – да повинуются чада отцу и матери»… – учат всякое детище еще до семи лет. Берест в ученье от других не отставал и знал: его черед думать придет, когда он сам станет отцом, а то и дедом. Отцов и дедов чуры умудряют… А он только глядя на то, что творилось в родной волости, не успевал дивиться.

Но вдруг оказалось, что он почти один – ни отца, ни деда. Вспоминая лето, Берест связывал тогдашние события с нынешними, и его аж мутило от понимания: корни этих бед оттуда тянутся. Летом они думали, что смерть Ингоря – делу конец, а было самое начало. И то, что происходило вчера и сегодня, тоже не конец. Но что будет дальше, завтра? И как он пойдет в это завтра – один, как в поле обсевок, без отца, матери, деда и прочих старейшин? Всяк человек в своем роду, а без рода нет человека…

Берест едва не пожалел, что не попался в руки русам и не бредет сейчас в Киев в одной связке с Задоркой. Тогда ему не приходилось бы думать, мучительно разбираться, что происходит, и пытаться угадать будущее. Пленник не имеет своей воли, холоп не взрослеет. Он может иметь детей, но никогда не станет отцом. Отцом ему и его детям всегда будет хозяин.

Со своими вместе даже в полоне, видно, легче, чем одному на воле… И все казалось, будто он оторвался от своих случайно, как в лесу заплутал, а вот сейчас выбредет на верную дорогу – найдет своих и опять все пойдет ладно… От мысли, что ничего уже не поправить и прежней жизни не вернуть, жить дальше не хотелось вовсе.

За этими мыслями Берест не заметил, как добрался до места. Рощуки – весь из десятка разбросанных по горушке меж оврагами дворов – выглядели неповрежденными. Бабы трепали лен, мужики молотили рожь. Кое-кто заметил сверху чужой челн у реки, но большого оживления это не вызвало. Здесь ничего еще не знали.

Вытащив на берег челн, пошли сразу к гумну, на перезвон цепов. Такой простой звук, такой знакомый, веселящий душу. Цепы звенят – значит, урожай собран, будет зима и осень с хлебом. Пиво варить, молодцев женить… И день выдался такой ясный – Берест только сейчас заметил, что идет под ярким солнцем и в чужой свите, слишком для него широкой, даже жарко. Берест подавил вздох. Малинское гумно сгорело – и цепы, и снопы… Негде на свадьбах плясать.

Да и пора ему уже бросить мысли о женитьбе. К чему шапку шить, когда головы нет?

И хорошо, что он даже не успел узнать, красивая ли она…

Завидев гостей, весняки оставили работу, с удивлением столпились вокруг. Берест кое-кого из здешних знал в лицо – их старейшина, Хотимир, порой наезжал к Гвездобору. И с ним вместе погиб на страве… И снова стало жутко от мысли: Ольга киевская одним ударом проредила лучших мужей по всей земле Деревской! Берест сам видел тела, но теперь осознавал, как глубоко, как далеко разлился яд от того удара. Куда ни приди – везде печальные сряды белеют.

Новый рассказ получился дольше: пришлось поведать не только о разорении Малина, но и о неудачной попытке отбить полон. О двух покойниках: Молчане и Ярце. Весняки слушали, на глазах меняясь в лице. По глазам было видно: каждый примеривает на себя и свое селение. Губы шевелились, вознося молчаливую благодарность богам и чурам. Что стоило русам проехать от брода чуть севернее!

– Вот вам… боярыня-то киевская, – качнул головой какой-то здешний дед. – Я тогда еще Гвездяте говорил: не тронь чужих женок, и твою не тронут. Да он себя самим Перуном стал почитать.

– Малинцы нам воли от руси искали, – возразил Ладовек. – Или вам нравилось дань платить, дедов позорить?

– Уж лучше бобрами платить, чем кровью, детьми своими! Вот теперь и взяли – не по белке с дыма, а головами человечьими!

Местные значительно переглядывались, явно думая о чем-то своем, не известном гостям.

У Ладовека здесь была родня, и их отвели к Плескачу – поесть и передохнуть. Мужики остались на гумне, и вслед вестникам сразу же понесся шум горячего спора. Берест невольно глянул на Ладовека, тот – на него. Старейшине было не к лицу держать совет с отроком, но Ладовек слегка развел руками, словно говоря: вот, и эти теперь спорят! Пусть бы хоть их Сварог и Перун наставили на ум! Однако пережитое Малином и Здоровичами едва ли наполнит чье-то сердце ратным духом…

Плескачова женка собрала на стол: поставила горшок похлебки из репы, соленых грибов и поджаренного на льняном масле лука с мукой. Уже был свежий хлеб-новина. Пока гости ели, хозяйка отыскала косяк изгребины – покрыть тела для дороги. Засиживаться Ладовек с Берестом не могли – близ переправы их ждали свои с двумя покойниками, а еще предстоял обратный путь до Здоровичей, успеть бы к ночи. Поклонились хозяйке в благодарность за хлеб и пошли с Плескачом к челноку.

А возле челнока их ждали – Нетеша, нынешний рощуковский старейшина, и с ним еще двое весняков. У Береста сердце оборвалось: что это такое? К чему такие проводы?

– Вы ведь князю весть послать думаете? – начал Нетеша, здоровенный, полноватый мужик с рыжеватой бородкой на мясистых щеках.

– Придется, – ответил Ладовек.

– От нас гостинчик ему передайте.

– Гостинчик? – Ладовек удивился, как будто ему посреди поля битвы совали печеных «жаворонков» в ветошке. – Что такое?

– Да вот… – Нетеша переглянулся со своими родичами. Вид у всех был недовольный. – После того побоища… когда Маломир с Гвездобором волка нашего киевского подстерегли… отроки глупые вздумали идти на реку нырять, – он бросил взгляд на какие-то избы, где, видимо, жили озорники. – Да и выловили рыбу – золото перо. А нам такого пера не надобно. От таких перьев одни беды заводятся. Они вот, – он показал на Береста, но обращался к Ладовеку, как к старшему, – малинские, вздумали боярыню киевскую у себя держать, вот им как боярыня аукнулась. Про нас прознают – беда будет похуже той. А нам не надобно. Пусть князь у себя хранит. Ему боги помогают.

– Ты о чем речь ведешь? – Ладовек его совсем не понял. – Что за басни? Какая еще рыба?

– Да вот она, – Нетеша кивнул себе под ноги.

На песке лежало что-то длинное, локтя с два, но шириной не более ладони, завернутое в плотную серую опону и даже обвязанное мочальной веревкой. На рыбу было совсем не похоже. Палка… Дубинка…

Наклонившись, Нетеша поднял «рыбу» и вручил Ладовеку. Тот принял и взвесил на руках. Тяжело!

– Железо? – он вопросительно взглянул на Нетешу.

– Навроде того.

– Железные рыбы у вас в Тетереве завелись? Не темни, Перемыслич. Что здесь такое?

– Да зачем тебе знать? Свезите к князю, пусть он глядит. А мы велим женкам вам короваев на дорогу дать.

– Так не повезем. Сказывай, что здесь.

Нетеша мялся, переглядываясь с родичами.

– Или сам вези, – Ладовек снова положил «рыбу» на песок. – С короваями своими.

Охота была брать вещь, которую Хотимирова чадь не хотела держать у себя, ожидая от нее бед! Будто малинцам невзгод не хватает!

Нетеша взглянул ему в глаза, тяжко вздохнул, с усилием наклонился через круглое брюхо и принялся развязывать веревку. Его родичи вертели головами, будто ждали подхода беды прямо сейчас. Берест не лез вперед, но с любопытством ждал обещанной «рыбы». Что там такое выловили здешние отроки в Тетереве?

Развязав веревку, Нетеша осторожно развернул вотолу… и Берест невольно охнул от изумления. Рядом потрясенно вздохнул Ладовек. На серой вотоле среди песка лежала сама молния, остро и ярко блиставшая под лучами осеннего солнца.

Это был меч – один из тех русских мечей, коими земля Деревская много лет держалась в неволе. Полоса железа чуть поуже ладони – серая, с густо лежащими черноватыми разводами. Глубокий дол, почти до того места, где клинок чуть сужался к скругленному концу, ближе к рукояти – «пятно», с десяток выбитых в железе черных неведомых знаков. Два острых лезвия по краям – и смотреть страшно, как бы глаз не порезать. Сама рукоять была из хорошо обработанного дерева – вроде бы дуба, зато навершие, похожее на шапку с круглым верхом или половинку яблока, и перекрестье были покрыты сквозным узором из литой бронзы с позолотой. Меч недолго пробыл в воде – может быть, лишь несколько дней, и ничуть не пострадал. Нетеша говорил что-то, показывал, в какой стороне отроки ныряли тайком от старших, как потом спрятали находку на гумне, боясь показать и не решаясь расстаться с этаким сокровищем… Берест едва слушал, не в силах оторвать глаз от меча. Со здешней молодежью он не водился, но хорошо понимал ныряльщиков, не убоявшихся холодной осенней воды. Они в Малине тоже слышали, что меч Ингоря в том бою пропал – тело киевского князя вытащили на берег с пустыми руками. Но даже не стали жалеть – боги взяли свою плату за победу, и хорошо. А здешние, зная свою реку и что куда она уносит, решили попытать счастья. И река вернула не нужное ей оружие.

– Жирята, вон, пошел снопы проверять, увидел мышь, стал разгребать, да и нашел! – рассказывал Нетеша.

– Не мышь то была, – качнул головой Ладовек, не отрывая глаз от находки.

– Да уж ясное дело.

– И ты хочешь мне это отдать?

– У себя не хочу держать, – Нетеша замотал головой. – Если за воеводскую женку Малин разорили, то за Ингорев меч нас всех… на клочки разорвут! До пса последнего. Не надо нам этого! Пусть у князя будет. Ему боги помогают!

Берест глубоко дышал, пытаясь справиться с волнением. Нетеша уже заворачивал меч снова в опону и перевязывал веревочкой, а Берест все не верил, что дальше эта пойманная молния Перунова поедет с ними. В этом вот сером осиновом челне! Будто и правда рыба щука!

Это было не просто оружие. Это было невиданное чудо. Как если бы Солнцева Сестра обронила свое веретено золотое, а простая девка шла по лугу и нашла. Осколок Занебесья, почти немыслимый на земле. Не стоило даже думать, сколько может стоить меч русского князя. Для таких вещей не существовало цен. Как измерить его ценность в коровах, в локтях тканины, в коробах жита? Пусть даже в бобрах. Все равно что солнечный луч на бобров оценивать.

Меч так и стоял перед глазами. Частичка совсем другой жизни.

– Вот так… случай… – Ладовек все не мог решиться. – И правда, что ли… взять?

Он глянул на Береста. Не смея открыто кивнуть, навязываясь со своими советами старшему, тот невольно сделал знак глазами: да! Ведь Ингорев меч боги послали! Будто плату за потери…

Видя огонь в глазах отрока, Ладовек усмехнулся.

– Чего радуешься? – негромко сказал он, пока Нетеша укладывал меч в челнок. – Ты ведь его в Искоростень и повезешь.

– Я? – Берест чуть не сел.

– А кто же? Баба Лытуша? Мне недосуг, а более у вас в Малине бойких и справных не осталось. Ты же был в Искоростене.

– Так я… то… княгиня…

– Князя уведомить надо. Я тебе даже лошадь дам. Своих-то не осталось ни одной?

– Всех свели… – Берест вновь помрачнел и отвел глаза.

– Световекову внуку я лошадь доверю. Ты отрок честный и неробкий… уж показал себя.

– Да чего я показал…

Похвала Береста не обрадовала, а, напротив, пристыдила. Они ведь так никого и не спасли. Только потеряли двоих: из малинцев – дурня Ярца, а из Здоровичей – того молчаливого стрелка.

– Пока не густо нам счастья выпало…

– До сего дня – да, не густо. А вот дальше как пойдет… – Ладовек проводил глазами уложенный на дно челнока меч. – Может, нам боги как раз счастья и послали. Ты его Володиславу отвезешь. Гляди, не оброни! – попытался он пошутить. – Считай, доля всей земли Деревской у тебя в руках будет.

* * *

Когда Берест выводил Ладовекову лошадь из ворот, перед соседней избой стояла стайка баб и девок. Вьюха и Межак на двух одолженных Здоровичами челнах уже повезли тело Ярца и живого, слава чурам, Липняка вверх по Ирше до Малина, а Бересту предстояло ехать по берегу верхом. Он рассчитывал по дороге успеть раньше них. Ему предстояло первому увидеть, что там в Малине теперь… При мысли об этом сердце обливала жуть, смешанная с нетерпением. Ничего хорошего его там ждать не могло – но уж узнать бы поскорее, что именно…

Выслушав прощальные наставления Ладовека, уселся в седло. Не так уж ловко пока получалось – Ладовек придерживал лошадь. Как справился с той киевской лошадью, когда прыгнул на круп с балки гумна, – сам теперь диву давался. Будто чужая сила тогда в него вселилась. Чуры помогли. А теперь, проведя двое суток на ногах, выжав из души и тела все силы без остатка, Берест был как истрепанная ветошка.

А ничего ведь не закончилось. Только начиналось.

Подобрав поводья, случайно взглянул налево – на стайку баб. С краю стояла девка – среднего роста, с русой косой, перекинутой на плечо. В «полной печали», как и две бабы возле нее. Стояла, уронив руки, и смотрела на него. И в ее голубых глазах, широко расставленных на миловидном округлом лице, Берест вдруг увидел всю жизнь свою – и прошлое, и загубленное будущее.

Поймав его взгляд, девушка отвернулась. А он тронул коня и поехал к броду – переправляться на ту самую Киевскую дорогу. Но взгляд голубоглазой потянулся за ним. Не то чтобы она смотрела ему вслед. Берест не знал: может, она смотрит, может, нет. Но ее взгляд будто покоился на нем, опускаясь с самого неба, норовя залить этой чуть разбавленной голубизной все пространство в душе.

С дальнего двора слышался многоголосый плач – над тем молчаливым стрелком, что жизнью заплатил за одну лишь попытку отбить малинцев. Не только Ладомеровы домочадцы теперь в «полную печаль» оделись. Так что, может, это вовсе и не она была. А может, и она. Ей-то сказали, за кого собрались было вести в Малин…

Но что теперь? Сговор тот остался в сказке, что давно закончилась. Решил же не думать.

Берест ехал по дороге, навстречу следам ушедшего отряда. Навстречу заполнившим всю ширину грязной дороги отпечаткам копыт, лошадиных и коровьих, и человеческих ног. Они, пленители и пленники, и сейчас еще шли где-то между Тетеревом и Здвижем, с каждым шагом удаляясь от дома и приближаясь к Киеву. Всадник на добром коне от Малина до Киева доберется в два дня, а бабы и коровы брести будут дней пять. Но теперь они все равно что на том свете. Больше не догнать. В жизни земной не свидеться.

Не верилось, что с разорения Малина идет лишь третий день и русы, приведенные Свенельдичем-младшим, даже не успели доставить свою добычу в Киев. Казалось, это было сто лет назад… и не с ним самим было, а дед Мирята сказку сказывал про удалого молодца и Змея Горыныча. Но из этой сказки ему не выбраться. Змей промчался над Малином, все мертвы лежат, и нельзя вернуться из той жуткой сказки к обычной жизни, лишь тряхнув головой и опомнившись.

К седлу, будто осколок Перуновой молнии, был привязан меч Ингоря киевского, для надежности закутанный в мешковину.

Часть вторая

Лют явился в Киев гордый, как шестилетний малец, впервые наловивший карасей и притащивший их на прутике к материнской печи. Как девчонка, набравшая лукно боровиков больше себя величиной. Набег прошел удачно: взяли полона почти полсотни человек, почти два десятка коров, не считая свиней и коз. А потери – один раненый оружник и одна раненая лошадь, но Свейн пересел на свободную лошадь Асбьёрна, пока тот ехал на возу. Все прошло гладко, не считая мелкой стычки у брода через Тетерев – но там в зарослях сидели всего пять-шесть смердов с луками, которые и по две стрелы не успели выпустить по передовому дозору, как пустились бежать. Олстен Гусляр клялся, что подбил одного сулицей, но искать тело в кустах Лют запретил – не бобер чай, шкуры не снимать.

Толпы сбегались на улицы посмотреть на первую добычу грядущей войны, и Лют изо всех сил сжимал губы, чтобы не улыбаться во всю ширь лица. Но счастливый задор бил из глубоко посаженных глаз, серо-зеленых при ярком свете дня.

Это был его первый взятый с бою полон и скот. Поскольку оружники были не его, а брата, то Мистине полагалась половина той части, что следует вождю, когда будет выдана награда отрокам. Лют понимал, что богатый брат не нуждается в малинском тряпье и девках, но тот не собирался портить ему торжество пренебрежением к добыче. Челяди на Свенельдовом дворе хватало и полон решили продать жидинам из Козар.

– Оставь себе пару девок, если хочешь, – предложил Мистина. – Они твои, имеешь право.

Лют ненадолго задумался. Такое не считается настоящей женитьбой, но, имея собственных челядинок-наложниц, он отроком зваться уже не будет.

– Некогда мне с ними возиться, – он улыбнулся и помотал головой, не в силах скрыть торжества. – Вся война впереди, я себе получше найду!

Среди малинских девок, строго говоря, посмотреть было не на кого: малорослые, худые. До них ли ему, когда на него теперь таращат веселые глаза боярские дочери в серебряных уборах?

Назавтра пришел Шемуэль бар Яир, имеющий хорошие связи среди рахдонитов, осмотрел полон и стал торговаться. Полон тем дороже, чем дальше увезен от родных краев. У сарацин, как рассказывают, невинная светловолосая дева стоит свой вес в серебре, то есть это будет восемьсот с чем-то гривен! В сто с лишним раз больше, чем в Царьграде дадут! В сарацинских странах, за Гурганским морем, Лют не бывал и считал это купеческими байками, но что в Царьграде девушка или юноша стоят по десять золотых номисм, то есть по семь гривен, знал хорошо. Человек средних лет идет подешевле – за восемь златников, пожилой или ребенок – за пять. Здесь же Шемуэль, отлично знавший, что Свенельдичи хотят поскорее сбыть товар с рук, предложил всего по две гривны за дев и отроков. Упирая на то, что пленники здоровы и не измождены, Мистина выторговал по три гривны за самых дорогих, по полторы – за средовеков и отроков до пятнадцати лет. Шемуэль уступил: ему неумно было ссориться с воеводой, который, если будет на то воля Всеблагого Бога, зимой приведет еще сотни пленников.

– Я так понимаю, ни одной невинной девы там не осталось? – усмехнулся хазарин в свою редкую степняцкую бороду. – При таких-то удалых молодцах… Мне прислать старую Нааму проверить или сами признаетесь?

Стоявшие вокруг оружники стали ухмыляться в ответ. За пять дней обратного пути у них было время взять долю своей законной добычи, которая, хоть и имеет известную стоимость в серебре, никак не может быть отдана назад. На продаже невинных дев они заработали бы больше, но жажда мести мятежному племени была так сильна, что, как сказал Асбьёрн, он бы съел этих девок, если бы только мог.

– Ну, что будешь делать со своей долей, недорезанный? – смеялись оружники, подталкивая Асбьёрна локтями. – Новую секиру себе закажешь, да ведь?

– Да я… да если я встречу того черта… я ему глотку порву вот этими зубами! – сипел Асбьёрн, бывший хирдман Ингвара.

Старая секира была ему дорога не только стоимостью, и было очень стыдно лишиться ее из-за какого-то сельского мокрохвоста!

Асбьёрн еще носил повязку на горле поверх длинного, но, к счастью, неглубокого пореза. В миг удара он успел опустить подбородок, и лезвие ножа скользнуло по бороде. Борода понесла урон, и за это Асбьёрн тоже был очень зол.

– Ему понадобилась твоя борода, потому что своя еще не выросла! – смеялись оружники.

Теперь они могли смеяться – к ним вернулся хотя бы один из двух потерянных стягов. В самый день приезда Лют, уже в сумерках, отнес его в княжью гридницу и при всей дружине передал Эльге. Она обняла его и поцеловала, припала к плечу, не сдерживая слез. До того она мало знала Свенельдича-младшего, при редких встречах лишь посматривала на него с любопытством: ее забавляло его большое сходство с Мистиной, хорошо заметное ее женскому взору. Но вот он доказал, что сходство это не только внешнее. Как ей сейчас нужны были такие люди! Она отомстила за кровь своего мужа, лишив жизни его убийцу, но сколько еще предстояло сделать до того дня, когда честь руси будет восстановлена полностью, а влияние ограждено от посягательств. Каждому из бывших с Лютом оружников она от себя подарила по скоту, а ему самому – витое золотое колечко. Он надел его и поцеловал, весело глядя на княгиню. Видел бы его сейчас отец! Молчал бы, усмехался, а в глубине сердца гордился младшим отпрыском.

Назавтра к вечеру Шемуэль пришел забирать полон.

– Что у тебя – скоты или ногаты? – Мистина взглянул на высыпанную посреди стола кучу серебра. – Будем считать или взвешивать?

– Взвешивать, – жидин достал весы и мешочек с гирьками. – Здесь то и другое вперемешку. Слишком много в последние годы привозят тяжелых скотов, уж могли бы сарацины наконец навести у себя какой-то порядок в этом важном деле!

В былые времена все привозимые от сарацин серебряные скоты были равны по весу, и для получения гривны серебра требовалось лишь отсчитать двадцать скотов. Но в последние годы стали привозить более тяжелые, и серебро приходилось перевешивать. Дирхемы правильного старинного веса называли ногатами, и часто, набрав их два десятка, пробивали и нанизывали на крепкий ремешок. Но таких «связанных» гривен у Шемуэля нашлось только три, а остальную кучу серебра понадобилось взвесить, причем дважды: на весах покупателя и на весах продавца, чтобы не было споров.

Все это заняло немало времени. Но вот жидин удалился, уводя полон, а после его ухода на столе, где с двух сторон сидели оба брата Свенельдичи, осталась россыпь серебряных скотов и ногат. Отсюда вождям предстояло взять десятую часть, чтобы поделить остальное на двадцать частей.

– Отвезли бы мы их сами в Царьград, вдвое больше получили бы! – Лют повертел в пальцах потертую ногату. – Ну да кляп с ними! К весне у нас полону будет столько, что Тородд умается лодьи долбить!

Он смотрел на кучку серебра так, будто надеялся взглядом заставить ее вырасти в десять раз. А лучше в двадцать. Лют не раз видел и держал в руках куда больше и серебра, и золота – после сбора деревской дани Свенельд отправлял с ним в Царьград или Самкрай сотни куньих шкурок, из которых каждая стоит две с половиной ногаты, или бобровых – на ту же цену пара. Но сейчас перед ним лежали его собственные скоты, честно взятые с добычи.

– Не тужи, что пока не много, – Мистина легко угадал его мысли. – Я в свой первый поход – на уличей – пошел когда-то с отцом. И когда я взял свою первую добычу, ее взяла отцова удача, не моя. А это – твоя. Она у тебя есть. Это доказано делом. Ты привез добычу и не потерял ни одного человека. Ты начинаешь приобретать славу удачливого вождя, и вот увидишь – к тебе начнут проситься.

Он оказался прав: едва по Киеву разошлось известие об ударе Свенельдича-младшего на Малин, как появились отроки – сыновья русов и полян, кто желал наняться к нему. Пока Лют был вынужден им отказывать: его средств не хватило бы дать им оружие, а пользоваться щедростью брата он не хотел. Но славы ему досталось: приходя к Мистине выпить пива, старые Ингваровы хирдманы и бояре киевские смотрели на него с одобрением и не жалели похвал. Лют понимал: они хвалили бы каждого, кто сумел бы хоть как-то пощипать древлян. Но он не упустил подброшенный судьбой случай, а этим и правда можно было гордиться.

Через день, утром, когда Лют во дворе еще обменивался последними ударами тупого топора с Алданом, братовым десятским, Мистина вышел из избы и окликнул его.

– Держи, – он вручил Люту меч, один из своих, с рукоятью черного дерева, с серебряным набором, с узором из черненых мелких отверстий на яблоке и перекрестье. – Поверти. Привыкай к весу. Алдан покажет. Как привыкнешь, будешь прутья рубить.

И уехал с четырьмя телохранителями на княжий двор, где проводил часть всякого дня. Лют ошалело смотрел ему вслед, ощущая в руке непривычную тяжесть меча. Потом взглянул на него, как на живое существо, с которым предстоит познакомиться и – очень важно – подружиться.

Мистина хочет, чтобы к тому дню, когда младший брат получит собственный меч, он уже умел им пользоваться. Меч ведь берут не для того, чтобы неумелым обращением опозорить дорогое и благородное оружие. И вот эта его вера в грядущий успех была Люту дороже, чем куча серебра хоть во всю избу.

* * *

Не все в Киеве обрадовались успеху Свенельдича-младшего. «Привыкай, – улыбнулся Мистина. – Так весь век и будет».

Лют мог бы радоваться тому, что у него теперь имеются завистники – слава богам, есть чему завидовать. Однако дело оборачивалось худо. Мистина рассчитывал, что успех одного из Свенельдовых сыновей притушит недовольство среди киевской знати, но ошибся.

– Поедешь со мной к Эльге? – спросил Мистина утром, дня через три после победоносного возвращения брата. – Она сказала, у бояр есть к нам разговор.

По лицу его Лют сразу угадал: разговор неприятный. И Мистина сказал «к нам», а не «ко мне», как оно, скорее всего, и было. Поэтому Лют сразу кивнул, хотя сам лучше бы остался и еще повертел мечом. Он восхищался ловкостью, с какой своим оружием владели Мистина, Альв, Ратияр, Алдан… За клинком в их руках порой было невозможно уследить – так быстро он двигался, казался летучим змеем из железа, которого человек лишь поймал за бронзовую голову и едва удерживает близ себя. У троих старших Свенельдовых оружников тоже были мечи; подражая им, Лют еще в детстве играл палкой навроде этого: вращая кистью, вращая локтем, перед собой, сбоку, над головой, за спиной, перебрасывая из руки в руку… В обращении с палкой и с деревянным детским мечом он достиг немалой ловкости, но настоящий меч – это другое дело. Он казался живым, в нем была часть души хозяина, и Лют жаждал, чтобы у него в руках поскорее оказался не братов, а свой собственный меч – верный спутник будущих битв до самой могилы.

Но сейчас он без лишних слов поднялся и взял с ларя свой новый белый кафтан – заботливая Ута приготовила для деверя «печальную сряду» еще до его приезда. По лицу Мистины он видел: сражаться приходится не только в ратном поле, сражения бывают и без оружия. И самые опасные их враги, надо думать, не в Малине сидели…

Он невольно глянул на стену, где висела его секира, но Мистина коротко мотнул головой:

– Я ничего не беру.

В своем городе, в мирное время, воевода не нуждается в оружии. Ну а телохранителям его положено иметь при себе по должности…

Сегодня Ута, причесывая Люта, впервые собрала ему волосы назад и связала ремешком, чтобы не лезли в глаза – для этого они достаточно отросли с весны. Взглянула ему в лицо и удивленно покачала головой. У Свенельдича-младшего лицо было более вытянутое и худощавое, чем у Мистины, но сейчас, когда волосы его не заслоняли, сходство со старшим стало бросаться в глаза. Лют живо вызвал в ее памяти двадцатилетнего Мистину – каким она его узнала близ своего родного дома у реки Великой, почти пятнадцать лет назад.

– Ты совсем уже вырос, – выдохнула она, впервые увидевшая Люта трехлетним дитятей.

И сама себе усмехнулась: только сейчас поняла? Сейчас уже он легко поднимет ее на руки, но не она его.

Когда сыновья Свенельда ехали по улицам к княжьему двору – оба в белых «печальных» кафтанах из тонкой фризской шерсти, с серебряным позументом на груди, в синих плащах с шелковой полосой по краю, – люди разглядывали их, почтительно кланяясь, и потом смотрели вслед. За последние лет пятнадцать Мистина Свенельдич добился в городе уважения как никто другой; следуя за ним с отставанием на конскую голову, Лют гордился им, но и чувствовал, что после набега на Малин вполне достоин держаться рядом.

В княжеской гриднице было многолюдно. На длинных скамьях вдоль стен сидели с одной стороны, как еще при Олеге Вещем было заведено, старейшины крупных родов, проживающих в Киеве и в окрестностях, а напротив них – бояре-русины, потомки Олеговых хирдманов. С одной стороны – земля Полянская, а с другой – вооруженная русь, почти столетие назад взявшая над ней высшую власть.

С удивлением Лют приметил среди русов не только Ивора – тот со своими четырьмя сотнями из Вышгорода давно уже был в Киеве, – но и Тормара витичевского. Почему Тормар оставил свою крепость, ради чего явился в Киев?

Ближе всех к княжескому престолу на возвышении сидели двое: рослый мужчина с сединой в бороде – Олег Предславич, родной внук Олега Вещего, бывший киевский и бывший моравский князь. Сейчас он был лишь изгнанником, а благодаря родству с деревскими князьями привез Эльге весть о гибели мужа и сватовство Маломира. В кровавой страве он не участвовал, ссылаясь на то, что Володислав – его зять, но сохранял и при Эльге все права близкого родича. Рядом с ним сидел красивый собой, рослый молодой мужчина с рыжей бородкой и длинными, заплетенными в косу рыжими волосами – Пламень-Хакон, или Акун, как его звали славяне, родной младший брат Ингвара.

Возле них оставалось свободное место для воеводы. Мистина прошел туда, на ходу здороваясь со всеми; четверо его телохранителей остались у дверей, среди других таких же, а Лют без раздумий сел на пол возле ног брата, как с детства привык сидеть возле ног отца. Уселся и окинул лица вызывающе-веселым взглядом: ну, кто на нас? На него смотрели с любопытством. Многие хотели знать, как Мистина поступит с сыном Свенельда и челядинки, став ему «в отца место» – оттолкнет или приблизит? Впрочем, прими Мистина другое решение, показал бы себя глупцом, а за глупца его не считали даже самые ярые недруги. В одно лето Мистина потерял отца-воеводу и князя-побратима, двух ближайших людей, чьей опорой был и на кого сам опирался. Где ему было искать поддержки, как не в другом сыне своего отца?

Вошла Эльга, и все в гриднице встали. Она была в белом – белое платье, белый хенгерок с серебряными застежками на груди, белый кафтан, отделанный лишь тонкой полосой бело-синего шелка. Ожерелье из крупных жемчужин и смарагдов – очень много лет назад Мистина привез ей его как дар от будущего мужа. Белый шелковый повой обвивал голову и шею. На тридцатом году княгиня была еще так свежа и хороша собой, что затмила бы любую молодую деву.

Скользя взглядом по лицам – никого не пропуская, – и приветливо кивая, княгиня прошла к престолу. Села на левую половину, на обшитую куньим мехом подушку. Правая, мужская сторона, оставалась непокрыта, и на ней лежал позолоченный шлем Ингвара. Эльга сама велела положить его сюда, хотя каждый взгляд на него разрывал ей сердце и вынуждал сдерживать слезы. С этим шлемом сам Ингвар как будто был здесь – но его не было. И не будет больше никогда. Его лицо – с простыми чертами, порой сосредоточенно-нахмуренное, когда он пытался уловить ход уж очень сложной мысли, но решительное и честное, живо стояло у нее перед глазами. Не верилось, что эта бровь, сломанная рубцом от давней, времен войны с уличами, раны, и шрам галочкой возле переносицы, и рыжеватая бородка уже много дней как обратились в прах. Никогда больше не будет с ней ее мужа, ее товарища и соратника, с которым они вместе почти двенадцать лет назад взошли на Олегов стол. Теперь она одна.

Пока не приедет из Новогорода сын и не займет свою половину престола.

Когда Лют встретил взгляд Эльги, ему показалось, будто глаза ее и улыбка на неуловимо краткий миг стали теплее. Словно она тайком выделяет его из всех, как будто он ей ближе и дороже, чем прочие. И поразила красота ее смарагдовых глаз – точно как камни в ожерелье, только ярче. Дрожь пробрала от восхищения. Почему он раньше не замечал, какая это красивая женщина? Был слишком юн для этого?

Невольно Лют коснулся витого золотого колечка у себя на мизинце и оглядел гридницу. Белые кафтаны – как на нем и Мистине, как на Эльге и Акуне – едва не превосходили числом цветные. Более половины гридей из погибших в один час с Ингваром приходились сыновьями, внуками, младшими братьями, зятьями кому-то из бояр, русских и полянских. Общая печаль собрала здесь цвет киевской знати. И она же должна была вскоре повести их в бой.

Чашник поднес Эльге большой турий рог, окованный позолоченным серебром.

– Да благословят боги совет наш, да не оставят нас деды мудростью своей! – с привычным усилием Эльга подняла рог на двух руках, потом поднесла к лицу, отпила немного и передала Пламень-Хакону. – Да примут боги с честью великой дух мужа моего Ингоря и дружины его!

– Да славны будут Перун и Волос, боги наши, – сказал он. – Да примут боги с честью великой дух брата моего Ингвара и дружины его!

– Да славна будет княгиня наша Эльга, – Мистина принял у Акуна рог, – князь наш Святослав, и да примут боги и деды с честью великой дух князя нашего Ингвара!

Все склонили головы. Мистина отпил и передал Тормару. Остальные сели.

Рог неспешно поплыл дальше вдоль скамей. Эльга вновь села и оглядела собрание.

– Прибыл гонец, – начала она, – от деверя моего, Тородда сына Ульва, посадника нашего в земле Смолянской. Он со своей дружиной и Равдан, воевода Станиборов, ведут нам на подмогу три сотни ратников. Решили не дожидаться Святослава с его дружиной, а выступить поскорее. К первому снегу можно их ждать в пределах земли Русской. А вы что скажете, мужи нарочитые? Тормар?

О состоянии витичевских сотен она знала, но хотела, чтобы бояре услышали все сами. После Тормара старейшины родов рассказали, сколько каждый готов выставить и чем ратники будут вооружены. Каждый из этих людей правил родом численностью в несколько сотен голов и мог собрать дружину человек из тридцати-сорока. Ларник возле ее престола – морованин Благомил, царапал бронзовым писалом по воску дощечек, отмечая численность и потребности каждой дружины.

– Я знаю, никто из нас не посрамит памяти Ингвара, когда двинем мы рать на землю Деревскую, старый Олегов уклад защищать, – продолжала Эльга, поглядев на турий рог, что к тому времени уже доплыл до дальнего края скамьи. – Но войско без воеводы – что меч без рукояти. Мистина Свенельдич много лет был воеводой Ингвара, и я себе другого не ищу. Но на днях иные из вас говорили мне, – взгляд ее остановился на Честонеге, – будто не доверяют ему. Скажите сейчас, при мне, при нем и при дружине, – в чем причина? В чем его винят?

Лют подобрался, его глаза, устремленные на боярина, сердито сузились. Честонег был главой старинного и многочисленного рода Избыгневичей; благодаря отцу он вошел в свойство с самим Вещим и сейчас считался сватом княжеской семьи. Именно его полянские старейшины снаряжали говорить с князьями.

Честонег оглянулся на сидевших близ него – Войнилу, Видибора, Дорогожу – и поднялся. По виду полянские бояре уже мало отличались от русских: надевали такие же кафтаны с отделкой из греческого шелка, лишь пояса у них были тканые, а не кожаные с бляшками, какие оружники добывали у противников – хазар и печенегов.

– Не я говорю – земля Русская говорит, – начал Честонег. – Деды наши в свои времена отдали власть над собой Олегу Вещему. Мы, мужи полянские, внуки их, приняли Ингоря. Не все меж нами гладко шло, боги видят, но мы от своего слова не отступали и по край могилы были ему верны. Его обида – наша обида. В том мы на золоте клялись перед ликами богов и на том стоим. Вот рать собираем, чтобы за кровь его и прав попрание мстить, чтобы сыну его и тебе землю Деревскую вновь в покорность привести. Но хотим знать – нет ли измены близ престола Олегова? Не получит ли деревскую дань тот, кто сам в гибели Ингоря виновен?

Он едва покосился в сторону Мистины, но всем ясно было, о ком он говорит. Лют стиснул зубы и набычился от негодования. Мистина остался невозмутим: ни один мускул на лице не дрогнул. В чертах его отражалось лишь легкое, отстраненное любопытство, будто говорившее: ну, чего я еще не слышал?

– Если боги нас не оставят, с той земли не так много будет дани, чтобы приходилось о ней спорить! – воскликнул Пламень-Хакон.

Всю жизнь это был сдержанный и ученый вежеству человек, послушный сын строгой матери – королевы Сванхейд. Но череда суровых событий минувшего лета ожесточила его.

– Рано пироги делить, пока мука еще в колосе стоит, – Эльга качнула головой. – Когда земля Деревская будет в покорность приведена, кому ею править, решит Святослав, по совету с дружиной.

– Все это лето Свенельдич был в Деревах, – горячо заговорил Себенег, не в силах дождаться, пока Честонег соберется с мыслями. – Все то лето, пока там черные замыслы вынашивали. И когда Ингоря с дружиной убивали – тоже! Сестрич мой, Собигнев Светимович, с князем голову сложил! Почему ты был с его убийцами? – Он прямо глянул на Мистину.

– Ты знаешь почему, – отчасти устало ответил Мистина. – Себенег, или ты не слышал, как мою боярыню с детьми древляне в полон взяли? Или мало разговоров об этом было?

– Почему Володислав и Маломир вернули тебе семью без выкупа, едва лишь расправились с Ингорем? Не потому ли, что ты им сие сотворить помог?

– Потому что у них хватило ума догадаться, что вы меня об этом спросите! – как ни был Мистина готов к этим разговорам, в стальных глазах его блеснула ярость. Вдвойне подлый замысел Маломира продолжал жалить, когда сам Маломир уже был мертв. – Они убили моего князя, пока я сам в Деревах оставался, и не нужно им было иных средств, чтобы удерживать меня там. Но как только я увидел путь к мести за моего побратима – я не колебался ни мгновения. И тут есть кому это подтвердить.

– Я собрала вас сюда, потому что знаю об этих подозрениях, – подала голос Эльга, и все обратили взоры к ней. – И вот что я вам скажу, мужи русские и полянские, – голос ее немного звенел от волнения, но был тверд. – Я не позволю обвинять Мистину Свенельдича в предательстве. Он свершил свою месть за побратима и мою месть за мужа. Его рукой, его оружием был убит Маломир. Он принес мне кровь из сердца Маломира. Хотите увидеть ее? – Она пристально взглянула на Честонега, потом на Себенега. – Он сделал это за себя и за меня. У меня на глазах. Этот долг я никогда не смогу ему вернуть, но отплачу хотя бы моим доверием. И тот, кто желает его обвинить, пусть сперва совершит нечто не менее великое.

– Месть-то он свершил, – сказал Дорогожа, самый старый из бояр и Волосов жрец, – да как знать, может, он тем самым и видока ненужного с дороги убрал?

– И уверена ли ты, княгиня, чем ему обязана? – подхватил Видибор. – Может, вот этим как раз… – Он кивнул на белый подол ее кафтана.

– Но… – Эльга бросила на Мистину отчаянный взгляд, – почему вы вините его? В чем была его корысть?

Сидя довольно близко, Лют видел, что Эльга вся едва ли не звенит от сдержанного волнения, но не понимал его природы. Гнев, негодование? Страх? Зато плечом своим возле колен брата ощущал, что Мистина сам напряжен, как согнутый в кольцо харалужный клинок.

– Нам неведомо, как они там из-за дани деревской после Свенельда разобрались, – с неохотой промолвил Трюггве, один из сотских большой дружины. С Ингваром погиб его сын Радорм, и он, как и другие в схожем положении, не мог оставить без внимания эти подозрения. Его белый кафтан говорил сам за себя. – Что, если кто, – сотский исподлобья, но прямо взглянул на Мистину, – недоволен остался?

– Слыхали мы еще до жатвы, – крикнул полянин Озрислав, – будто бы и в Свенельдовой смерти не все чисто! Коли правда – то и другой причины искать не приходится! Покон таков: мстит сын за отца!

– Да уж ты бы помолчал! – с досадой прикрикнул на него Честонег сквозь возмущенный гул вокруг. – Что ты, как баба, язык на привязи держать не можешь!

– Так ты сам мне сказал!

Иные не сдержали смеха. Эльга, не скрываясь, прикусила нижнюю губу. На глазах ее выступили слезы от досады и горечи. Что в Киеве ходят слухи, обвиняющие Ингвара во внезапной смерти Свенельда, она знала еще с тех самых пор, как сюда дошла весть об этой смерти. Знала со слов не кого иного, как Честонега. Тогда она не опровергла обвинения прямо, хотя пыталась. Подумала, что если полянам нравится верить, будто князь сам избавил их от Свенельда, то зачем спорить?

И вот чем тогдашняя уступчивость ей аукнулась!

– Если кто винит меня в смерти Свенельда, то это подлая ложь! – Пламень-Хакон вскочил на ноги, и теперь, высокий и стройный, в белой одежде и с ярко-рыжей головой, и впрямь напоминал пылающий факел с рукоятью из льда. – Я не причастен к порче его оружия, и целью того коварства был я сам! Это меня хотели убить Свенельдовы люди, но судьба решила иначе, и боги покарали их, отняв у них такого достойного вождя! Но они не сошли с волчьей тропы предательства, и всех их ждала бесславная гибель! Ты же веришь, что я не причастен? – обратился он к Мистине.

Когда-то они уже говорили об этом – в какой-то избе Малина, куда пришли еще без намерения причинять вред земле Деревской. Третьим при том разговоре был Ингвар.

– Я верю тебе, как собственному брату, – ответил Мистина и встал. – И коли уж, – он медленно положил руки на свой блестящий серебром печенежский пояс, и вдруг стало казаться, что его очень много: он будто заполнил собой всю гридницу, нельзя было смотреть ни на что, кроме него, – коли та змея еще шипит, мне не к лицу уклоняться от боя за свою честь. Раз уж никто никому не верит и все всех подозревают, пусть боги рассудят нас. Если вы, мужи русские и полянские, считаете меня виновным в гибели моего князя и побратима, а с ним и ваших сыновей, то дайте мне соперника из вашего числа. Я буду биться с ним. Хоть до крови, хоть до смерти. И боги покажут, за кем правда.

Повисла тишина. Уже много лет Мистина был лучшим бойцом во всей дружине Ингвара, и в тридцать четыре года не уступил бы тем, кто на десять лет моложе. Он был живым воплощением мужской, воинской, державной мощи, и как раз те люди, что сейчас его обвиняли, лучше всех знали, на что он способен. Ни меча, ни иного оружия, кроме скрамасакса с белой костяной рукоятью, при нем не было, но это лишь делало его еще более опасным на вид. Заключенная в нем самом губительная мощь была важнее железа в руках.

– Но сначала пусть они дадут соперника мне, – с гневом произнес Пламень-Хакон и шагнул вперед. – Ведь если Мистина виноват в смерти Ингвара, значит, Ингвар и я виноваты в смерти Свенельда! Я не потерплю такого попрания чести моего брата и моей! Так и знайте! – он обжег сердитым взглядом полянских бояр. – И я убью того, кто посмеет бросить это обвинение мне в лицо! Кто из вас решится называть меня подлым убийцей?

Никто не отвечал, бояре отводили глаза. Никто не мог повторить позорящего обвинения, глядя в лицо брату покойного и зная, что доказывать поклеп придется с оружием в руках.

– О боги, вразумите этих людей! – воскликнула Эльга. – Я не верю своим ушам! Вы взялись было защитить честь моего мужа, а сами до того договорились, что обвинили его в убийстве бывшего кормильца, почти отца названого! Какой поход в Дерева! Какая защита уклада Олегова, когда вы на лучших мужей поклепы возводите! Мне… перед сыном моим будет стыдно! Он приедет, взглянет на дружину отцову, а тут…

Она втянула воздух, не в силах продолжать: на ее смарагдовых глазах ярко блестели слезы.

– Прости, княгиня, – первым ответил Себенег, сколь горячий, столь и отходчивый. – Кто же знал…

– Уж больно дело то смутно, – подхватил Дорогожа, но более мирным голосом. – Хотелось бы правды дознаться, да как бы хуже не вышло.

– А ты погадай, – буркнул Тормар; его простое и ясное лицо сейчас было хмурым и недовольным.

– Все мы, русы и поляне, уже сотню лет одно имя носим – кияне, – взяв себя в руки, продолжала Эльга. – На всех на нас Русская земля стоит. И до тех пор ей стоять, покуда мы заедино. А пустыми раздорами меж собой, да пока еще земля на могиле Ингоревой не осела, мы только древлян и прочих врагов своих порадуем!

– Не видать им той радости! – ухмыльнулся Ивор. – Вели-ка, княгиня, пива подать, мы на погибель врагов наших и на славу земли Русской выпьем!

Эльга улыбнулась ему, тайком переводя дух. Положила руку на шлем рядом с собой на престоле. И казалось, сам дух покойного молча взирает на свою дружину верную сквозь отверстия железной полумаски.

* * *

В гридницу внесли столы, бояре принялись угощаться свежим хлебом, жареным мясом, соленой и вяленой рыбой. Челядинки разносили в кувшинах пиво и мед. Все повеселели, зазвучали бодрые голоса, призывы к богам и обещания скорой победы. Многие подходили к Мистине, чтобы выпить вместе с ним, и он, дружелюбно и снисходительно улыбаясь, двигал свою чашу навстречу любой протянутой к нему. Ивор что-то увлеченно толковал Пламень-Хакону, дружески обнимая за плечи.

Убедившись, что всё уладилось и все довольны, Эльга покинула свое место и удалилась из гридницы. Улыбаясь, прошла через двор по мосткам к жилой избе. И лишь у себя, когда никто не мог ее видеть, она убрала улыбку и закрыла лицо руками. Потом села на скамью; ее пробирала дрожь. Если бы хоть кто-нибудь из этих псов наряженных… то есть мужей нарочитых… упомянул о том, в чем Мистина в самом деле был виноват перед покойным побратимом, она бы умерла на месте!

Кто бы знал, чего ей стоило задать свой главный вопрос! И какого ответа она страшилась! Как никому другому ей было известно, отчего у любого на месте Свенельдича-старшего была бы причина желать Ингвару смерти. И так же хорошо она знала, что он этой смерти не желал. Сегодня они прошли по краю пропасти – в который уже раз. И это в ту пору, когда вся держава русская под угрозой. Лишь боги могут уберечь от гибели и Русь, и ее князей. Кроме богов, над ними никого нет.

А судьба будто назло заставляет ее отказываться от главной опоры – именно сейчас, когда поддержка советом и делом нужна ей, княгине киевской, как никогда.

Он не придет сюда. Ума хватит держаться подальше. А если придет, она велит его не впускать. Как бы ни было ей из-за этого тяжело…

* * *

Когда Свенельдичи приехали наконец домой, на языке у Люта вертелись десятки вопросов. Он был возмущен, но и отчасти озадачен. Мистина, которому полагалось возмущаться еще сильнее, был скорее озабочен; временами он стискивал зубы и в глазах его вспыхивала ярость, но тут же он делал глубокий вдох и прикрывал глаза, стараясь успокоиться. Все было не так просто, как казалось на первый взгляд; у Люта хватило ума это понять, поэтому он молчал, ожидая, пока брат сам заговорит.

Но когда они приехали на Свенельдов двор и отдали коней, Мистина лишь снял и отослал в избу плащ и кафтан, попутно сказав что-то отроку. Тот вернулся вдвоем с товарищем, оба несли по простому некрашеному щиту и по учебному мечу из дуба.

– Давай, – взяв меч и щит, Мистина кивнул Люту на место напротив себя. – Меч тебе не топор, им сплеча не рубят, и щит с одного удара им не расколешь. Зато он быстрый и ловкий, – Мистина стремительно крутанул рукоять меча в кисти, так что клинок будто своей волей описал размытый круг, держась, однако, за руку хозяина, будто привязанный невидимыми узами, – и жалит, как змей. Это оружие для умелых и ловких. – И приглашающе кивнул: – Бей. Не в щит – попробуй обойти его и попасть в меня.

Вот так Люту досталась опасная честь, которую не приняли мужи нарочитые: встать против Мистины Свенельдича с мечом в руке. Но никто на свете не обрадовался бы этому случаю сильнее.

* * *

В этот вечер Лют пошел спать весь в синяках, но очень довольный. Брат нещадно гонял его по двору, хотя Лют видел, что тот, более рослый, мощный и опытный, действует в половину своей силы. И ему в голову не приходило обижаться: эта наука постигается через боль. Тебя бьют, и много бьют, а когда тебе это надоедает, ты приучаешься не делать ошибок.

Наутро он надеялся продолжить, но Мистина, когда служанки убрали посуду, лишь кивнул, приглашая его остаться за столом.

– Идите к матери, кошечки, – велел он дочерям и вслед затем свистнул телохранителю: – Посиди под крыльцом. Я занят.

Это означало, что в хозяйскую избу нельзя допускать никого – даже боярыню. До сих пор Лют был в числе тех, кто в таких случаях оставался по ту сторону двери. Сейчас сосредоточился: надо думать, Мистина хочет поговорить о вчерашнем обвинении и о том, как им быть дальше.

Но речь пошла совершенно о другом.

– Слушай… – Мистина прошелся по избе, потом снова присел к столу. – Сбили меня с толку вчера эти желваки бородатые, жабу им в рот… Чуть про самое важное не забыл.

Лют выразительно приподнял пушистые брови. Что может быть еще важнее?

– Гонец пришел вчера на заре, Тородд со смолянами вот-вот будет здесь. А он привезет… – Мистина пристально взглянул брату в лицо. – Ты знаешь, что он привезет?

Лют похлопал глазами: опять он как глупый отрок. Что такое он должен знать?

– Видишь ли, – Мистина тоже двинул бровями, отыскивая осторожные, но ясные подходы к делу, – отец погиб слишком внезапно… это по-всякому горе, но с его смертью оборвалось много разных дел, которых он никому не успел передать. И я не знаю, чем и в какой мере он делился с тобой. Я знаю, что он доверял тебе, что ты парень толковый и верный родовой чести. Но здесь дело такое… что о нем на всем свете знает столько людей, сколько пальцев на руке.

Взгляд Люта ясно говорил: он в число этих осведомленных не входит. Впрочем, Мистина не удивился. Брат все-таки еще слишком юн, чтобы отец, сам будучи в силе и в ясном уме, стал с ним делиться без нужды.

– Сейчас я тебе расскажу, что знаю. А ты потом расскажешь мне, знаешь ли хоть что-нибудь. Здесь любая мелочь может пригодиться. Но ты ведь понимаешь…

Лют понимал. Он еще не знал, о чем речь, но знал, как ведутся дела, требующие таких подходов. Поэтому без напоминаний поднял руку ко рту и выразительно поцеловал свое новое золотое колечко. «Да буду я рассечен, как рассекаются золотые кольца вождем для награды дружины, если окажусь недостоин доверия…» Это самое колечко свили когда-то из кусочков золотой проволоки, оставшихся после разрубания более крупного кольца или обручья.

– Прошлой зимой Сигге Сакс ездил в Плеснеск продавать паволоки, – начал Мистина.

Лют кивнул: помню. Так шло уже не первый год. Весной люди Свенельда – в последние годы это были сам Лют и при нем для совета Евлад и Бер – отвозили в Царьград меха и воск деревской дани, покупали взамен паволоки и коприны, привозили их на Русь, а зимой Свенельд отправлял их на запад. Через земли древлян – в Плеснеск к бужанам или Волынь – волынянам, оттуда – к лендзянам, далее к вислянам в город Краков, оттуда – к морованам в Прагу, а оттуда – в Баварию. А бавары по Дунаю увозили греческие шелка еще дальше на запад, где в них одевались знатные саксы, швабы, корляги. Этот торговый путь, весьма древний, был вымощен если не золотом, то уж точно серебром, и обладание частью его стоило дороже, чем вся деревская дань. Оттуда текли богатства в Свенельдовы лари, поэтому у воеводы имелось так много завистников и в Деревах, и на Руси. Понимая это, Лют вчера возмутился, но не удивился: как день ясно было желание бояр использовать любой предлог, лишь бы утопить Мистину, в котором видели преемника старого воеводы и наследника его достояния.

– И встречался он там с некими мужами из города Регенсбурга, что на Дунай-реке, – продолжал тот. – Были те мужи посланцами Генриха, нового герцога Баварского. Желает, дескать, он, Генрих, ради любви и уважения поднести великий дар брату своему, Отто кейсару, что ему года три назад отдал Баварию во владение. Хочет он, чтобы у брата его Отто кейсара был мантион из белых горностаев с черными хвостиками. И если кто ему доставит пять сорочков горностаев, то он расплатится с благородной щедростью.

По лицу младшего брата Мистина ясно видел: Лют слышит о горностаях для Отто кейсара в первый раз. Плохо, ну так что же… Это только дедам жидинов козарских их бог какую-то кашу прямо с неба в чисто поле посылал, Манар Коген когда-то рассказывал…

– И Сигге с теми баварами условился, что привезет горностаев в нынешнюю зиму. И тут же гонца послал к отцу, а тот – к Анунду на Волгу. О цене договорились. Нынче осенью Анунд через Тородда, через смолян, должен товар прислать. И Тородд уже на подходе. Отрок от него мне передал поклон, – Мистина помахал простой веревочкой с пятью узлами, – а стало быть, товар при нем.

Лют внимательно слушал, стараясь все усвоить. С горностаями он еще ни разу дела не имел: от славян возили бобра, куницу, белку, зайца, но черную лису, соболя и хороших, дорогих горностаев доставляли от Анунда конунга с Волги, а тот их получал из каких-то вовсе неведомых краев – не то от бьярмов, не то прямо из Йотунхейма. Зато Люту было известно, что знатью западных стран горностаи ценятся высоко и стоят там свой вес в золоте.

– Но это все, что я знаю, – закончил Мистина. – А теперь чего я не знаю. Где назначена встреча с баварами? Генрих ведь тоже не дурак, чтобы трубить о таком сокровище на весь свет. Он ведь не будет поручать это дело проезжим жидинам и пошлет своих верных людей, так?

– Надо думать, так, – Лют кивнул.

– Ой как нам надо думать! – Мистина покрутил головой. – Тут есть о чем. Мы не знаем, куда должны приехать эти бавары. И когда. Известно только, что нынешней зимой.

– Едва ли отец такое дело в незнакомом месте затеял бы. В Волынь наши не ездили. Только в Плеснеск. У нас же с Етоном докончание… ты знаешь, – Лют усмехнулся. Стараниями не кого иного, как Мистины, знаменитый договор между киевскими князьями и Етоном плеснецким и был заключен семь лет назад.

– Это скорее всего. В знакомом месте легче извернуться, если что, и там никто тебе не удивится, когда всякую зиму ездишь… Но что за люди приедут? Могут быть бавары, могут саксы. А может, Генрих пришлет морован или ляхов – я не знаю, с кем он в дружбе. У меня вот разные люди есть для разных дел… Это все знали Сигге и Ашвид. Кто с ними договаривался. Но они теперь… – Мистина развел руками. – С ними разве что вёльва поговорит.

Лют подумал. Ашвид, его косички в длинной бороде, украшенные серебряными бусинами тонкой моравской работы… Говорили, он погиб возле Малина, в тот день, когда Ингвар разгромил Свенельдову дружину и перебил почти всех. Сигге Сакс, сотский Свенельдовой дружины, тогда ускользнул с немногими людьми и вернулся в Искоростень, к Володиславу. И вместе с Маломиром и древлянами подстроил засаду и убийство Ингвара. А потом…

– Алдан принес мне его голову, – медленно выговорил Мистина, и каждое слово падало, тяжелое, будто камень. Опираясь локтями о стол, он закрыл лицо руками и потер пальцами закрытые глаза. – Я им сказал: не упустить суку ни за что. Взять как угодно – живым, мертвым, по частям… Лучше живым. Не знаю, как бы я с ним сторговался, что мог бы дать в обмен за все то, что знал об отцовых делах только он… Не жизнь. Живым я бы его не отпустил, даже если бы он сулил мне солнце и луну. Но он же так просто и не дался бы, а людей, способных против него выстоять, у меня на той могиле было всего четверо. Алдан его зарубил, я ему за это отдал все, что на теле нашлось.

Лют кивнул, кусая губу. Знакомый ему меч Сигге Сакса он уже видел у Алдана – оружника Мистины, который год назад перешел к нему от Ингвара.

– Лучше пусть все пропадет, это легче перенести, чем если бы гад уполз, – Мистина опустил руки. – Иначе мне пришлось бы, помимо этой войны, еще искать его по всему свету белому. Не подстригать бороды, не мыть и не чесать волос, как тот Харальд из Северного Пути[4], пока не найду его и не прикончу. Теперь его грызет Нидхёгг, так ему и надо. И он хотя бы никому другому не расскажет про нашу сделку…

Мистина глубоко вздохнул, положив кулаки на стол. Лют почти видел весь груз всевозможных долгов и обязанностей, каменной горой лежащий на его широких плечах. И осознал: на киевском столе после Ингвара осталась Эльга – женщина, а второй наследник, тринадцатилетний отрок, еще даже не прибыл из Новогорода. В Киеве хватает опытных, умных, толковых и надежных людей, но все же у вооруженных рук дружины должна быть какая-то одна голова. И после смерти Ингвара этой головой остался Мистина. Не потому что хотел высшей власти. Потому что много лет был ближайшим доверенным лицом и князя, и княгини, и теперь вес утраченной опоры всей тяжестью лег на него.

А смерть родного отца оставила ему в наследство и семейные дела. Порой такие же непростые, как державные. И надо же было, что Отто кейсар возжелал мантион из горностаев именно в тот год, когда на пути разгорается война!

– Дороги-то теперь неспокойны, – заметил Лют.

– Это первое, – кивнул Мистина. – К Коляде должен прибыть Святослав со своими, и после Коляды надо будет войску выступать. А пропустить это дело я никак не могу – наша честь родовая на кону, ты вчера сам слышал. Значит, нужно все дело уладить за два-три месяца и вернуться. Ждать санного пути – времени нет. Когда он установится, мы с войском в Дерева пойдем. В Плеснеск поедем верхом, между Рупиной и Росью по дороге.

Лют поморщился невольно, представив этот путь по осенней грязи и колдобинам.

– Грязь-то что… – Мистина опять встал и прошелся, – древляне рядом. С этой стороны они, после Малина, настороже будут. Горностаи наши по цене – как вся их годовая дань. А очень много людей я в охрану дать не могу, чтобы сильно в глаза не бросалось. Мне и так боярам надо соврать что-то, почему меня перед самой войной в Плеснеск понесло.

– Как – почему? – Лют с лукавым удивлением поднял брови. – А у старичка подмоги попросить? Союзник он нам или как?

– И то дело! – Мистина усмехнулся. – Но от старичка суть дела надобно утаить. У баваров и далее за скору мыта не берут. А в Волыни и в Плеснеске берут. На тот товар, чем Генрих обещал расплатиться, тоже. Отец такие товары через Волынь тайком возил.

Лют слегка поджал губы. Эта новость его не удивила: он догадывался, что иногда, при перевозке очень дорогих и небольших по весу товаров, отец уклонялся от уплаты мыта. Потом поднял брови:

– Товар? Генрих не скоты обещал?

– Зачем нам его скоты?

Лют подождал, потом не выдержал:

– И что это?

Мистина подошел и наклонился к нему, опираясь о столешницу:

– «Корляги»[5] это будут, братка. «Корляги».

Лют тихонько присвистнул.

– Много?

– Десять. По два на каждый сорочок. Генрих согласен дорого заплатить, потому что в их немецких странах горностаев, помимо нас, ни за какие скоты не достать. Два меча отцу назначались – за устройство всей сделки и помощь его людей, а уж он выплачивает скотами Тородду за перевозку. Остальные получает Анунд, поскольку товар его. И он отправит к сарацинам, а они дадут два веса в золоте за каждый.

Лют сидел, стараясь согнать с лица ошеломленное выражение. Говорят, что в Стране Франков, где куют эти мечи, клинок без набора стоит недорого – восемьдесят четыре денария, чуть меньше трех гривен. В Северных Странах за такой меч, снабженный набором из серебра и меди, дают уже две гривны золота или двадцать четыре гривны серебра. И понятно было желание возить такой товар тайком: кому же охота каждому князю по дороге отламывать по десятой части от стоимости? А бывают ведь еще такие «корляги», с клеймом лучшей рейнской мастерской и с драгоценным тонким набором из золота и серебра, что стоят свой вес в золоте. Если это пересчитать в серебро, то будет примерно триста гривен. Вся дань деревская в иной год давала лишь две стоимости таких мечей.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Уж верно, не для потешки старший брат все это Люту рассказал.

– Я прямо сейчас из Киева уехать не могу. – Мистина положил перед собой сцепленные руки. Лют посмотрел на них: эти руки держали стольный город. – Пусть бояре поуспокоятся. Для начала ты поедешь в Любеч. Дождешься там Тородда. Заберешь у него горностаев и привезешь сюда. Едва ли древляне полезут через Днепр, но боги заботятся о том, кто сам заботится о себе. А отсюда мы возьмем полсотни и поедем в Плеснеск. Как и где будем искать тех баваров – я еще не знаю. Хоть в воду, жма, смотри… И на поиски у нас не вся зима, а только половина. Ты подумай. Может, вспомнишь что. Может, отец при тебе обмолвился о чем-то таком, но ты тогда не заметил, потому что не знал дела.

– С кем я поеду?

– С вашими царьградскими. Пять десятков пока хватит. Все понял?

– Все.

– Ну а дальше поглядим. – Мистина встал и положил ему руку на плечо. – Но ты вот что помни…

Лют задрал голову, чтобы увидеть его лицо.

– Если все пройдет успешно, то я знаю, откуда возьмется приличный «корляги» для тебя. Из тех двух, что отцу на долю назначались.

Лют глубоко вдохнул. Если все пройдет успешно… да тут на гору стеклянную без когтей железных заберешься!

По сравнению с обещанным «корлягом» даже то, что ему, в его неполных восемнадцать, отдавали под начало пять десятков отцовской торговой дружины, с которой он ездил в Царьград, было почти мелочью.

* * *

Только через девять дней Берест наконец пустился в путь к Искоростеню. Если русы не тронули других весей, значит, пока их целью был один лишь Малин, и задержка не имеет значения. Вернуть пленников и Володислав не смог бы: пока он соберет ратников и пустится вдогонку, те дойдут до Киева. А позаботиться о своих погибших, кроме Береста, было некому.

В Малине он застал не ту мертвую пустынь, какой опасался. Тех пленников, кого не стоило вести на продажу, русы не убили, а просто оставили на месте. Словно очески на гребне, когда выбрано лучшее волокно, среди полусгоревших изб толклись полсотни стариков, старух и детей. Иные дворы сгорели полностью, иные остались лишь закопченными от пожара по соседству, но целыми. Некогда оживленное, большое селение ныне наполняли вонь гари и чуть заметный трупный дух.

После ухода русов меж дворов осталось лежать два десятка мертвых тел. Мужчины, кто пытался сопротивляться. Старые женщины, что никак не желали выпустить из рук уводимых детей. На краю пустыря старухи подобрали и Берестову мать…

– Как девку вашу стали тащить, руки вязать, она уж так кричала, не пускала, все цеплялась… – рассказывала ему бабка Козица, и слезы текли по морщинам на ее щеках, как по канавам. – А там один взял меч да рубанул…

Тела к приезду Береста уже лежали под навесом избы. Отец и мать – рядом. Не обмытые, в той же одежде, в какой застала их смерть, с засохшей кровью и полуоткрытыми глазами – некому было вовремя опустить им веки. Их прикрыли мешками от мух, но Бересту казалось, и сквозь мешковину взгляд их не отрывается от сына и вопрошает: что ты сделаешь, чтобы отплатить за нас?

А се покон пятый – мстит родич за родича до седьмого колена…

Только брат Огневка обнаружился живым – единственный из всей семьи. Он все-таки выскочил из гумна, пока огонь не разгорелся и пока тот русин валялся на земле, зажимая руками окровавленное горло. Гумно сгорело не полностью: переменился ветер, и после ухода русов старики и старухи бросились вытаскивать уцелевшие необмолоченные снопы. Теперь от колосьев густо несло гарью, но почти половина урожая была спасена и уложена в обчинах городца.

Пять дней Вьюха, Берест, крепкие старики и старухи, полуслепые от слез, рубили и таскали из лесу сушняк для крады. Предстояло похоронить два десятка тел. Родичи из Доброгощи и Здоровичей прислали несколько мужиков на помощь, но большинство боялось далеко отходить от своих домов – а вдруг снова русы?

Несколько дней над Малином висел душный дым погребальных костров с привкусом горелой плоти. С покойными приходилось класть лишь кое-что из самой старой одежды – порой лишь рукавичку и пустой горшок. Угостить их на прощание стало нечем. Русы увели всю скотину, выбрали все заготовленные припасы. Уцелевшим смотрела в глаза голодная зима, и ясно было, что к весне малинцы заметно поубавятся в числе. Остались самые слабые, и не было больше молодых и сильных, чтобы позаботиться о них. Из молодых мужчин спасся один Вьюха. С дружиной из нескольких стариков и двух десятков уверенных старух ему предстояло бороться за то, чтобы род малинцев хоть когда-нибудь мог возродиться. Хорошо хоть, часть сирот родичи из других весей разобрали к себе. Огневку взял брат матери из Истомичей. Бересту жаль было расставаться с последним родным человечком, но там отроча не умрет с голоду.

Каждый вечер Берест, Вьюха и те из стариков, что посильнее, к темноте приходили на жальник и разводили костры на свежих холмиках земли. В первые дни после погребения ушедшим слишком страшно на том свете – живые должны сидеть с ними, греть огнем мерзнущие души. Бывает, сидят по три ночи, но когда смерть была особо страшной – и по семь или девять ночей. Сторожа собирались у одного костра, чтобы самим не было так жутко, но говорили мало. Не находилось утешающих речей, а толковать о своем горе уже не было сил.

– Я вчера ночью змейку видел огненную, – шептал Межак, – вон там, на могилке. Смотрю, она извивается, тоненькая такая. Вверх из земли лезла. Побыла и пропала…

Сидеть полагается до первого петушиного крика, но всех петухов русы выловили. Прикидывали, глядя на небо, когда кончается ночь, и брели домой. Недолго поспать, и опять за работу.

На десятое утро, в последний раз поклонившись родовой могиле, Берест вновь оседлал Ладовекову лошадь и пустился в путь. Даже оглядываться не тянуло. Тот день – или скорее то утро на переправе – будто отрезало, отрубило всю его прежнюю жизнь, привычки, мысли о будущем. Все это определял род – но рода больше не было. Он остался один, и единственное, что связывало его с прежним Берестом, – это обязанность мести. Для нее чуры оставили его среди живых, и только о ней ему и приходилось заботиться.

Путь в один день с небольшим, что еще недавно оказался ему удивительным приключением, теперь, во второй раз за немногие седмицы, стал почти такой же обыденностью, как в минувшей жизни – пройтись до покоса. Слишком многое Берест с тех пор пережил, чтобы дивиться такой малости, как уехать за день пути от родного очага. Проезжая через большие и малые веси, он везде оставлял за собой испуг и смятение. Невольно вспоминал сказку о трех всадниках в лесу – сам он, в своей «печальной» сряде, стал как Белый Всадник, и по следам коня его шла Марена-Смерть. Казалось, ямки на дороге от копыт его беловато-серой лошади – ее очень кстати звали Рыбка – должны немедленно затягиваться белой коркой льда.

Берест опасался, что не застанет князя в Искоростене, что тот уедет собирать войско. Но Володислав оказался дома. Челядины узнали Береста – помнили, как он привез княгиню с могилы Ингоря, – и встретили его с испугом. Будто знали, что этот малинский отрок добрых вестей не привозит.

Володислав сразу вышел к нему во двор. Бересту бросилось в глаза, что князь тоже в «печальной сряде», будто они братья. А, ну да, ведь Маломир, погибший, надо думать, первым, был молодому князю родным дядей по отцу.

– Коняев сын из Малина? – Князь хмурым взглядом окинул стоящего перед ним отрока, держащего в поводу свою лошадь.

Среднего роста, крепкий, с немного вздернутым носом, густо покрытым веснушками. Серые глаза – слишком строгие для такого юного лица. Светлые, немного вьющиеся волосы лежат на загорелом лбу – кожа темнее волос. И отбеленный до снежной белизны лен «печальной» сорочки под серой, явно с чужого плеча шерстяной свитой.

– Будь жив! С чем на сей раз? Отец прислал?

– Некому меня посылать было, – вырвалось у Береста; упоминание об отце, вполне понятное, всколыхнуло в душе подавленную боль. – Нет в живых отца моего, Коняя, Световекова сына. Убили его русы, что в Малин приходили оружной дружиной, и с ним еще двадцать мужей и жен.

Он рассказал, что случилось – в Малине и на броде. Рассказал, как потом вернулся в Малин и что там застал.

– Святилище сожгли? – почти с надеждой спросил Володислав.

Если да, то повод к мести появится у самих богов. Но посланец покачал головой:

– Только забрали оттуда кое-что, из обчины. Рог с серебром и те два шелома, что боярин богам поднес… от отроков Ингоревых.

– Он же три шелома брал!

– Два богам, один себе. У него на дворе был. Где сейчас, не знаю, его двор без остатка сгорел. Должно быть, русы забрали.

– А стяг Ингорев же в святилище хранили?

– Там. – Берест помнил, как Гвездобор положил вышитый руками киевской княгини стяг к подножию дубового Перуна.

– Забрали?

– Да. Сорочки божьи оставили.

– Они за этим и приходили, – раздался рядом голос княгини.

Берест не заметил, как она подошла – привык видеть поблизости одетых в белое. Обернулся на знакомый голос, низко поклонился. Сердце потянулось к этой женщине, что разделяла с землей Деревской общую печаль… но тут он вспомнил, что княгиня приехала на поминальную страву по Ингорю, пока все древляне еще были живы, уже одетая в «печаль». Она носила «печаль» по Ингорю, родному брату своей матери. И тепло на сердце сменилось отчуждением, враждебным чувством к этой молодой женщине с изможденным от горя лицом.

– За стягом, – продолжала она. – Потерять стяг – бесчестье.

– Сжечь надо было! – гневно крикнул Володислав.

Предслава опустила глаза, но по лицу ее Берест прочел убеждение: они и тогда пришли бы…

– По стягу нечего тужить, – сказал он. – Я, княже, кое-что получше привез. Дозволь показать…

– Получше? Что такое?

– Отроки в Рощуках, что на Тетереве, ныряли да выловили рыбу – золото перо…

Володислав изменился в лице – он-то сразу понял, о чем может идти речь.

– А ну пойдем, – он кивнул на свою избу. – Не во дворе же такие чудеса раскладывать…

Берест вопросительно взглянул на княгиню: не войдешь в дом без позволения хозяйки. Предслава кивнула, на лице ее явно отражалась тревога. Что-то получше стяга? Что?

Отчасти с робостью Берест шагнул, наклонившись под притолокой, в княжескую избу. Поднял глаза, огляделся. Сам не знал, чего ждал, но изба оказалась самая обыкновенная: такая же, как у всех, печь из крупных камней, полати для детей и челяди, горшки и блюда на полках. Горшки, правда, оказались все ровные, красивые, моравской, видимо, работы, какие не бабы дома лепят, а делают умельцы на особом вращающемся круге. Занавеска перед хозяйской лежанкой – из блестящего плотного шелка. На лавках новые овчины, цветные подушки, а вместо одной-двух укладок, где простые люди хранят пожитки, здесь их было четыре. Самая большая – с заморской резьбой, украшенная пластинками литой узорной бронзы. Сразу видно – Предслава в ней свое приданое привезла.

– Показывай, – Володислав остановился перед лавкой, куда падал свет из отволоченного оконца. – Что за рыба – золото перо?

Берест положил сверток мешковины на лавку и стал неуверенными руками развязывать ремешки. Те не поддавались, и Володислав бросил ему костяное путлище. Наконец Берест развернул мешковину…

Предслава вскрикнула, Володислав охнул.

– В Рощуках сказали, его это. Ингоря.

Володислав впился взглядом в меч, потом, с трудом оторвавшись от него, вопросительно взглянул на Предславу. Княгиня подошла ближе, вгляделась.

– Это «корляг», уж это верно, – сдавленным от волнения голосом подтвердила она. – Из хороших, – она наклонилась, вглядываясь в разводы на клинке. – С «пятном».

Володислав протянул руку; Предслава вздрогнула и дернулась, будто хотела ему помешать, но сдержалась. Князь взялся за рукоять и поднял меч с лавки. Отступил на шаг и взмахнул им, примериваясь к весу.

– Как птица летает… – пробормотал он со смесью восхищения и неприязни.

У него никогда не было такого меча. Знаком власти и оружием славянских князей был топор, и хотя у знатных варягов и руси принято, чтобы невеста дарила жениху меч на свадьбу, Предслава привезла из Киева только греческие одежды. Русские князья в ту пору слишком нуждались в хорошем оружии сами.

Лицо Володислава сияло, будто золоченая рукоять меча делилась с ним своим блеском.

Через день князь деревский созвал на Святую гору всех мужей, кого успели оповестить.

– Вновь русы черное дело содеяли, – говорил Володислав, стоя перед идолом Перуна, одетого в «божью сорочку» и красную шапку, с секирой у подножия. – Набежали оружной дружиной на Малин, мужей и жен посекли, дев и отроков в полон увели. Привел их знакомец наш – младший сын Свенельдов. Нельзя нам, мужи деревские, терпеть обиду и разорение, людей наших погибель. Не пора ли нам за обиды посчитаться?

– Посчитались уже! – выкрикнули из толпы. – После того избоища Свенельдов городец разорили, а сын его теперь Малин разорил.

– Так что же теперь – обиды спускать? – вперед шагнул Коловей, Любоведов сын. – Нам на головы кровь родичей ливмя льется – а мы мешком прикроемся, да и все?

– Не пора ли нам дружину собрать оружную и по киевским рубежам пройтись? – продолжал Володислав. – Я думал до зимы обождать, чтобы от работ не отрывать руки, да видно, не дали нам боги времени ждать!

– Верно говоришь! – воскликнул Коловей. – Я пойду с тобой! И мужи рода моего пойдут! Ну, кто еще с нами? Есть неробкие? Есть дедов своих внуки или все подверженцы?[6]

В толпе раздались согласные выкрики, но не так чтобы очень густо.

– Мы по их рубежам пройдемся, они по нашим пройдутся! – заговорили там. – И ни единого живого не останется!

– На мир надеяться нечего, и не желаю я с русами мира! – отрезал Володислав. – Кровь стрыя моего Маломира не отомщена. Нет у нас иного пути, мужи деревские, кроме Перуновой тропы! Не посрамим дедов своих! Надо сейчас, зимы не дожидаясь, собрать воев и ударить. И нам Перун добрую весть подал.

Гомон притих – все стали вслушиваться. Перун подал весть?

– Слушайте меня, мужи деревские, и всем родам своим поведайте! – Володислав возвысил голос. – Сами боги нам верное обещание дали – ждет нас победа. Русы князя своего лишились и меч его утратили. А сей меч отдали боги в наши руки. Вот он, Ингорев меч золотой!

Володислав поднял на вытянутой руке меч, до того скрытый под мешковиной. По толпе полетел изумленный крик, потом настала тишина – люди тянулись, затаив дыхание, стараясь получше разглядеть диво.

– Тетерев-река отняла меч Ингорев, вырвала у него и тем в наши руки жизнь его отдала, – продолжал Володислав. – А после сама и нам даровала. Вынесла Тетерев-река Ингорев меч на крутой берег. Отдали боги его нам, а вместе с ним и всю силу киян передали в наши руки. Теперь наша она, сила ратная, благословение Перуново. Срам и стыд нам будет перед богами и дедами, если убоимся.

Тут уж робким пришлось умолкнуть.

– Слава Перуну!

– Слава дедам нашим!

– Не убоимся тропы Перуновой!

– Веди нас, княже!

Все рвались вперед, поглядеть на меч поближе, но прикасаться к нему Володислав никому не позволил – святыни не лапают кому вздумается, их через спущенный рукав берут с почтением. Но и так острейший клинок с разводами, золоченая рукоять тончайшей работы поражали не привыкших к такой роскоши древлян.

– Это сколько ж он стоит? – толковали в дальних рядах. – Коров пятнадцать дать…

– Пожалуй, мало будет.

– Или двадцать…

– Ты, Жданка, купец знатный – и солнце в коровах оценишь!

Договорились собрать ратников и ударить по полянским селениям у Рупины. Поспорили, не пойти ли на Днепр, но решили, что в болота у Здвижа будет сподручнее отступать, если у русов найдутся силы отразить набег.

– Меч Ингорев – это залог верный, от богов дар, – вздохнул Красила, младший брат покойного боярина Обренко. – Одно вот мне душу томит: у нас-то один такой меч, а у русов, я слыхал, их сотня будет…

– Не последний это дар нам от богов наших! – улыбнулся Володислав. – Пошлют нам счастья – и у нас другие мечи заведутся, не хуже этого.

– Откуда же? Сами только черви заводятся…

– А вот увидите! – уверенно пообещал Володислав. – Слово мое княжеское: кто Перуновой милостью себя витязем покажет, тот зимой от меня такой же меч получит!

* * *

Прежде чем дать мужам деревским это смелое обещание, Володислав провел бессонную ночь. Правду сказать, хорошо спать ему за последние полгода доводилось редко. Перед зажинками погиб на лову Свенельд, и на этом закончилась спокойная жизнь земли Деревской. Со смертью старого волка забрезжила впереди свобода, прекрасная, как сама Заря-Зареница, но вместе с тем отлетел покой. Все стало меняться, и меняться слишком быстро. Зимой хотели собрать вече, чтобы решить, платить ли дальше дань руси или воевать с ней; но еще осенью стало ясно, что ни о какой дани больше нет речи и неминуемо будет война. Казалось, со смертью Ингоря киевского победа оказалась в руках. Но русь ответила жестоким ударом, лишила Володислава старшего родича и главного советчика, вместо одной головы взяла полсотни – да самых умных, мудрых голов. Посоветоваться стало не с кем. Все, кто привык решать за свой род, были убиты на Ингоревой могиле. Сменившие их сыновья и внуки только кричат, как лягухи по весне, – одни в упоении своей новой важностью, другие от испуга. Редко попадаются такие, как этот Коняев сын из Малина, – способные без лишних слов хотя бы попытаться что-то сделать.

Когда Володислав увидел привезенный меч, в мыслях мелькнуло смутное воспоминание. Он слышал что-то связанное с дорогими заморскими мечами. Слышал в такое время, когда было не до того…

«Не бойтесь, что у них мечи! – говорил русин Сигге Сакс, когда они с Маломиром лишь только обдумывали, как бы подстеречь Ингоря с его малой дружиной. – И с мечом человек не отобьется, если на него нападут двое-трое с копьями. А потом у нас будет побольше мечей! Уже этой зимой их привезут прямо сюда. Ну, почти сюда. Нужно будет проехаться до Плеснеска, и после этого ты сможешь вооружить самыми лучшими мечами еще десять человек».

Сигге Сакса Володислав знал очень давно, чуть ли не всю жизнь. Много лет тот был возле Свенельда каждый раз, когда воевода объезжал землю Деревскую, собирая дань для Киева. Володислав с детства помнил его глаза – веселые и безжалостные. Это холодное веселье в них пугало сильнее, чем самая горячая ярость. Сакс был из тех, кому нравится убивать. Свенельд держал при себе несколько таких, кому можно было поручить любые грязные дела. Десять лет назад Сигге поселился вместе со Свенельдом на берегах Ужа, за полтора поприща от Искоростеня. Завел в предградье собственный двор, взял у древлян жену, купил челядь, скотину и жил богато, получая, как Свенельдов сотский, свою долю с дани и прибылей от торговли. За десять лет такой жизни он располнел, поседел, из одной поездки в Царьград привез длинный шрам – от правой стороны лба, через переносицу и почти до края челюсти слева. В длинных волосах он заплетал по сторонам две довольно неряшливые косички. К платью цветному он пристрастия не имел и в толпе оружных отроков ничем не выделялся – кроме взгляда. Но когда разъяренные избоищем на страве древляне пришли громить русские дворы, в скрынях у него нашлось столько всего… Паволоки, расписная посуда, цветные кафтаны, пояса в драгоценных бляшках, серебряные ногаты связками по двадцать штук, женское узорочье моравской и варяжской работы…

Никто тогда не заботился, что сам Сигге Сакс погиб на той же страве, от рук тех же киян. Об этом никто не думал, когда прозвучал призыв стереть русов с берегов Ужа, чтобы следа не осталось…

Бурные, кровавые и горестные события заслонили в памяти Володислава тот разговор. Но теперь, увидев Ингорев меч, и впрямь посланный самими богами – уж конечно, река не отдала бы каким-то глупым отрокам такое сокровище, не будь на то воли богов, – Володислав вновь вспомнил о мечах из Плеснеска.

Полностью сути дела Сигге тогда не открыл. Поведал лишь, что грядущей зимой Свенельд должен был доставить в Плеснеск, что в земле Волынской, пять сорочков белой веверицы[7] откуда-то из дальних краев и там обменять на десять харалужных мечей. Легко получить шкурки, как он сказал, удастся едва ли – Ингорев брат, который их привезет, уже будет знать, что бывшая Свенельдова дружина в ссоре с его наследниками. Но можно будет попытаться перехватить их, когда скору повезут в Плеснеск – Свенельдичи не захотят нарушить уговор, лишиться и прибыли, и выгодных связей. Ну а если не выйдет завладеть дорогим товаром, то всегда останется возможность открыть тайну этой сделки плеснецкому князю Етону. Это даст свою выгоду, и немалую: разозлившись за обман, старик Етон разорвет союз с Киевом и встанет на сторону нынешних врагов – древлян. Сигге уверял, что хорошо знает Етона – недаром же много лет ездил к нему с товарами. Он брал эти переговоры на себя и обещал достать для древлян могучего союзника. Тогда князья деревские будут спокойны за свои западные рубежи, зато киевским русам придется очень плохо, перекрой им Етон пути к моравским и баварским торгам.

Как именно найти в Плеснеске тех людей, что привезут мечи, Сакс не сказал. Главные тайны он держал при себе, чтобы его не обошли при дележе добычи. И теперь Володислав вспоминал его со смесью сожаления и досады: со смертью Сигге и еще одна возможность нанести киянам тяжкий удар ушла из рук…

А что, если не ушла? Ведь он знает не так мало: что мечи привезут зимой в Плеснеск. Если открыть это Етону, он, князь, сумеет в собственном городе и найти нужных людей, и заставить их показать утаенный товар. Можно взять с Етона клятву, что он отдаст древлянам хотя бы несколько мечей. Но кому бы мечи ни достались – вручит Етон их древлянам, возьмет себе или отошлет назад, не желая ссориться с властителями баваров и саксов, – он поймет, что русам веры нет и что куда лучше ему стать другом древлянам, а не им.

Половину ночи Володислав ворочался, раздумывая, как лучше поступить. Эй, стрый Малко! Как тебя сейчас не хватает! Отца Володислав почти не помнил – того убили русы, когда младший сын был нестриженым детищем. После смерти Олега Вещего покоренные им древляне сбросили узду и несколько лет вели войну с Олегом-младшим, наследником деда. И проиграли ее, когда Свенельд вернулся из поездки на север, в Остров-град, с войском наемников-варягов. Тогда погиб и отец Володислава, князь Добронег, и старшие братья. От мужчин семьи остались двое – Маломир и Володислав. Русы позволили им сохранить власть при условии, что деревским князем будет провозглашен не зрелый муж – брат покойного Добронега, а его трехлетний сын. Зато они пообещали Володиславу в жены Предславу Олеговну – правнучку Вещего. И свадьба состоялась десять лет спустя, когда в Киеве сидели уже другие хозяева, но столь же враждебные древлянам. Едва Ингорь, когда-то привезенный в Киев как заложник, подрос и стал мужчиной, как матерый волчище сожрал Олега Предславича, как перед этим – деревских князей. И отдал киевский стол своему выкормышу.

Казалось, война эта идет давным-давно. Конечно, не в день избоища на страве она началась. И даже не в день их победы над Ингорем. Умер Свенельд, и известие это ударило в лицо, как порыв свежего ветра. Древляне, сдается, даже опьянели малость от этого вкуса внезапной воли. И когда Мистина Свенельдич приехал хоронить отца, он, Володислав, метнул свою шапку на куньем меху к подножию чура и объявил, что прежней дани Дерева давать больше не станут.

Не своей волей Володислав объявил о разрыве договора. По совету с ними всеми – Обренко, Пятункой, Турогостем, Любоведом… Где они теперь? Случалось им спорить, но все же Володислав часто находил помощь и опору в их уме, мудрости, знании справедливых дедовых обычаев. Но нету их больше. Никого. Хоть ступай на их могилы да ложись там спать, чтобы хоть во сне явились, посоветовали что…

Советоваться пришлось с Коловеем, Красилой и Миляем. Из новых своих соратников Володислав уже выделил этих троих. Прежде за них говорили старейшины их родов, но теперь, заняв освободившиеся места, наследники показали себя не худо. Коловей, самый молодой из всех, удалец собою, был отважен и предан, а Красила, мужчина лет тридцати пяти, имел простецкое лицо с широким носом, но был на деле куда умнее, чем на вид.

– Надо к Етону послать прямо сейчас верного человека! – настаивал Красила. – Нам подмога нужна поскорее. Откроешь ему, что за лжецы его друзья киевские, глядишь, к зиме он нам уже и войско в подмогу пришлет. Не жди, пока беда под Искоростенем в рога затрубит – тогда искать подмоги поздно будет.

– Тогда ты и поезжай, – решил Володислав.

– Я? – Красила так удивился, будто ему предлагали нарядиться березкой на Ярилин день.

– А у меня тут народу густо? – Володислав выразительно оглядел избу, где сидели они втроем. – Нету у меня других-то, кому бы я верить мог. Ты поедешь с Етоном толковать, а мы с Коловеем и Миляем будем войско собирать и к рати готовиться. Верно, друже?

– Верно! – Коловей широко улыбнулся, показывая промежуток между крепкими передними зубами, будто его зазывали с девками круги водить. – Это дело по мне в самый раз!

– Да с кем же я поеду? – Красила развел руками. – Тут путь не близкий, хоть десяток отроков надо взять, а у меня и лошадей столько нет. И хозяйство нельзя оставить без людей совсем.

– Поищем тебе и людей, и коней, – пообещал Володислав. – Помните, други: силу Ингореву боги нам отдали. Сколько раз они нас примучивали – но уж в этот раз мы одолеем, чтоб мне глаза лишиться!

* * *

Это место назвалось Божищи. В прежние времена в окрестных лесах близ реки Рупины обитал род Завишичей. Было их много – четыре веси. Но сгинули они в прежних войнах сперва с Олегом Вещим, а потом с его наследниками. Кого перебили, кого угнали в полон, кто ушел на полуночную сторону, за Тетерев. Жители остались только в одной веси, а старое родовое святилище оказалось заброшено. Последние Завишичи сами с трудом припомнили сюда дорогу. Но место было хорошее: всхолмление среди чащи, окруженное болотами. В былую войну, лет двадцать назад, Завишичи скрывались здесь от врагов и устроили укрепление. Поверх земляного вала поставили частокол из крепких бревен, а проход через вал на площадку загородили дубовыми воротами. За минувшие годы частокол поветшал, и пришлось десяток бревен заменить, зато теперь это было крепкое место, где легко разместилась вся Миляева дружина. Жить можно было в двух обчинах, где легко устроилось бы хоть сто человек. Только крыши подновить. Когда-то жители четырех весей собирались здесь на пиры, а теперь на широких земляных скамьях постелили лапник, и на них спали Миляевы отроки.

Передав Володиславу Ингорев меч, Берест хотел вернуться домой, но князь не пожелал его отпустить.

– Куда ты собрался – с бабами старыми в углу сидеть? – Володислав даже рассердился, когда Берест на другой день после веча пришел прощаться. – А с русью воевать кто будет? Я один? Ты не слышал, что вчера мужи нарочитые решили? Будем рать созывать, вооружаться и пойдем руси мстить за обиды. А он домой собрался! Ты отрок толковый и неробкий, как раз таких мне и надо. Оставайся у меня, воли я тебя не лишаю, кормить и одевать буду, а там, глядишь, и до добычи дело дойдет. Смотри – отличишься, возьмешь добычу, добудешь жен, и новый род от тебя пойдет, могучий и славный!

Берест сперва растерялся: домой он хотел ехать по привычке, не зная для себя иного места на свете белом, кроме полусгоревшей веси над Иршей. «А се покон четвертый – где могилы дедовы, там земля твоя…» Но князь прав: без рода у него не осталось иных дел и целей, кроме мести. А в одиночку мстить руси – такое только в сказках бывает. Он же хотел, чтобы князь собрал войско. Но из кого это войско должно быть собрано? Да из таких, как он, Берест Коняев сын. Волшебной укладки у князя нету, чтобы оттуда готовая рать выскочила.

А войско было нужно – война подбиралась все ближе. С первым снегом на Днепре обнаружилось сотни три-четыре русских оружников: они пришли не от Киева, а сверху по Днепру, заняли деревский городок Нелепов и стали оттуда делать набеги на окрестные веси. К Искоростеню потянулись беженцы с рассказами о разорении и угонах в полон. Туда Володислав послал боярина Коловея с теми, кого успел к тому времени собрать. Но приходилось ждать, что и с юга, от Рупины и Здвижа, где Дерева соседили с полянами, тоже будут набегать разбойные дружины руси. Туда Володислав отправил Миляя – еще одного сына боярского, кто хорошо показал себя в первых схватках на Днепре. Миляй собрал дружину из своего рода – полтора десятка отроков. К ним Володислав добавил Береста: имея настоящую боевую секиру и лошадь, тот оказался в числе лучших в малой Миляевой дружине. Кроме Рыбки, там имелось еще лишь три лошади. Прочие отроки, вооруженные кто рогатиной и луком, кто пересаженным на более длинную рукоять рабочим топором, шли пешком. Пополнить дружину Миляю предстояло в тех самых местах, которые ему назначили оборонять.

По пути к Рупине Берест побывал в Малине – посмотреть, как там дела. Весняки собрались в уцелевшие от огня избы и перебивались как могли: дети ловили рыбу и ставили петли на зверя, старухи копали коренья и собирали ягоды, бруснику и клюкву. Вьюха ходил на лов, и помогали ему самые крепкие из стариков и старух.

– Ничего, переживем! – обещали они. – Не покинут чуры… тебе бы остаться, а? Ты уж совсем молодец…

– Не могу, бабушка, – вздыхал Берест, понимая, что надо бы остаться и помочь им выжить. – Я останусь, другой останется, а потом придут русы и все веси и городки по одному пожгут.

Уехал он не в одиночестве: на крупе Рыбки позади него сидел Липняк.

– Забери меня отсюда! – чуть не со слезами молил тот. – С тоски я тут помру. Как примутся вечерами бабки причитать, а мальцы мамку звать – хоть беги да топись!

– Воевать хочешь?

– А чем я хуже тебя?

Липняку шла шестнадцатая зима: для копья его руки еще были слабы, но с охотничьим луком он справлялся. Только вот лук для него еще предстояло где-то раздобыть. Отец его умер еще прошлой зимой, а кияне угнали двух сестер и мать. Липняк был у нее старшим, и ее, крепкую нестарую женщину, любой грек охотно купил бы для работы по хозяйству, пусть и не по той цене, по какой пойдут ее дочери. Липняк остался совсем один – как Берест.

О Божищах Миляю рассказали в одной деревской веси на Рупине. В округе помнили про старое капище, хотя там давно никто не бывал. Место было наилучшее: есть где разместить людей, скрытно – чужой не найдет, и близко от рубежей – появятся враги, можно будет сразу выступить навстречу. Дней десять или больше Миляй с Берестом и еще двумя всадниками объезжали окрестности, собирая народ. Рассказывали о разорении Малина, о том, как Тетерев-река даровала древлянам Ингорев меч, о сражениях на Днепре. Весняки колебались: все понимали, что для противостояния давнему врагу требуется войско, но никто не хотел в такое тревожное время оставлять семью и хозяйство. Тем не менее рать собиралась: работы в поле закончились, и почти каждая семья, послушав про Ингорев меч, отпускала отрока либо крепкого пожилого мужика. К новолунию под началом у Миляя было без малого семь десятков человек. С такими силами можно было самим сходить в набег на ближайшие полянские селенья. Миляй уже отправил разведчиков – по два-три человека – в разные полянские веси, посмотреть, что там можно взять и нет ли там киевских дружин. Дай Перун удачи – и тогда, как обещал Миляй, будут и припасы, и скотина, и платье, и оружие, и, может, даже кони.

Кони были очень нужны. Пока же лишь четверо – Берест и Липняк по очереди на Рыбе, сам Миляй и его младший брат Тверд на их гнедом, Шептун и Гостимир на своих – несли дозор, объезжая веси. Пахали древляне на волах, и лошади для поездок имелись только у старейшин. Никто, ясное дело, расставаться со своей скотиной не желал, и лишь боярские сыновья, отпущенные отцами постоять за землю Деревскую и поискать ратной славы, приезжали верхом. Князь же едва сумел достать десяток лошадей для боярина Красилы, отосланного с важным делом на Волынь, к плеснецкому князю Етону. Тот поехал, чтобы склонить Етона в этой войне на сторону древлян. Лишь десять лет назад князь плеснецкий, давний недруг киевской руси, заключил с ней союз, но теперь Володислав обещал этот союз расстроить.

К подчинению этого края Киев стремился не зря: здесь пролегала старая Моравская дорога. Уж лет сто русы, приходившие с верховий Днепра, от Киева поворачивали на запад и между верховьями Рупины, Роси, Тетерева, Случи и Горины пробирались на Волынь, в Плеснеск, куда Володислав едва не послал Береста с боярином Красилой. Все реки к северу от дороги впадали в Днепр и Припять, к югу – в Днестр, и торговая дорога пролегала по возвышенности между истоками больших рек, откуда мелкие речки-дочки питали своих матерей.

И вот на этой-то дороге Берест и Гостимир в один хмурый день слякотного месяца грудена обнаружили следы конного отряда…

Сколько ни готовились они к этому дню, ради которого стали ратниками, а дрожь пробрала до костей и волосы на голове шевельнулись. Отряд прошел огромный – сотни отпечатков копыт плотно покрыли дорогу и обочину, многократно наслаиваясь друг на друга. Казалось, тут целое войско… вся киевская рать. Прошли не так давно, следы и разбитые комки конского навоза были еще свежими.

Переведя дух, стали разбираться. В отряде были только верховые: ни следов от ног пленников, ни коровьих копыт, ни колес, какие вели Береста в его горестном возвращении от Тетерева к Малину. Только кони. Но очень много – так не подсчитать, лишь ясно, что много десятков. Берест и Гостимир поспорили немного, куда ехать по следам: вперед или назад. Гостима хотел пойти назад и проверить, что дружина оставила позади – разоренье?

– Может, кто-то в тех весях видел их, сразу и скажут, кто это, сколько их, – убеждал он.

Однако дымы над лесом не висели. День выдался ясный, красивый – снизу всевозможных оттенков желтые и красные листья, сверху голубизна неба, лишь чуть оттененного сероватыми тучками. В самом воздухе была пронзительная ясность – гарь пожара отроки учуяли бы за много поприщ.

– Не трусь! – хмыкнул Берест, понимая, что боярский сын просто опасается ехать вслед отряду. – Кто нам должен рассказать? Тебе бы еще блюдо самовидное, да? Чтобы дома у мамки сидеть и все, что на белом свете делается, видеть. Это тебе в волхвы-чародеи поступать надо было, а не в ратники. Сами и разведаем. И Миляю расскажем: кто, сколько и куда. Мы для того сюда и посланы.

Гостима – рослый, худощавый, с большими глазами, как у олененка, и оттопыренными ушами – больше не спорил. Он был на пару лет старше Береста, и дома на Тетереве его ожидала молодая жена, но в их паре старшим стал считаться Берест. Как-то само получилось. Может, пережитое сделало его старше тех, кто еще не сталкивался с врагом лицом к лицу. А может, ему было нечего терять, и поэтому он мог думать только о деле.

Стараясь не шуметь, они тронулись вслед за отрядом по той же дороге. Гостима заметно побледнел и мертвой хваткой вцепился в поводья, тревожа лошадь.

– Мы сразу всех не увидим! – предупредил Берест. – Позади будут ехать двое-трое. Вот их мы можем догнать. Весь отряд будет перед ними еще шагах в ста. Так что высматривай всего два-три хвоста, а не целое войско.

– А ты откуда знаешь?

– По опыту, отроче, по опыту! – усмехнулся Берест, мельком вспомнив доброго деда Щепу из Здоровичей.

Когда-то – лет сто назад – он сам стоял, запыхавшийся и взмокший, на обочине дороги близ брода и смотрел, как проезжают позади русинского отряда трое замыкающих с щитами на спине.

– У них могут быть щиты на спине, – добавил он. – Щиты яркие, их издалека видно.

– А что, если они… на нас… – пробормотал Гостима, меняясь в лице. – Вдруг им кто нашу дружину в Божищах выдал…

Тропа, отходившая от дороги и ведущая через выморочную весь, а потом через влажный лес к Божищам, еще лежала впереди. На миг Берест и сам ощутил холод в груди, но тряхнул головой:

– Да подожди ты! Портки намочить еще успеешь. Разведаем сперва. И вот что! – решил он. – Скачи-ка ты в Божищи! Передай Миляю, что здесь большая дружина едет на заход солнца. Пусть ведет людей к Збыславу – если эти туда направляются, Миляй может их опередить. Ну, или пусть сам думает, – опомнился Берест.

Что это он взялся боярину указывать?

Обрадованный Гостима ускакал. Збыслав был старейшиной последних Завешичей, живших в единственной уцелевшей веси. Боги их ведают, что русы хотели там взять, но Миляй мог провести людей через лес и устроить засаду. Жаль, подумал Берест, нельзя быть сразу в двух местах.

Берест легонько подогнал Рыбу: он увидит и услышит троих всадников впереди раньше, чем они сумеют далеко позади себя уловить шлепки по грязи одной-единственной лошади…

* * *

Для дружины о двуконь путь от Киева до Плеснеска мог занять дней десять. «Может, тебе придется там задержаться, – говорил Люту Мистина. – Мы приедем раньше, чем обычно прибывают купцы, и наших саксов-баваров, или кто они там, придется ждать. Я ждать не могу. Если не удастся сделать быстро, заканчивать придется тебе одному».

С первой частью дела Лют справился без труда. В Любече он дождался Тородда, показал веревку с пятью узелками и получил товар – пять мешков из плотной кожи, крепко зашитых окрашенной красной нитью и запечатанных личной печатью Анунда конунга. Если бы кто-то вздумал распороть мешок по шву и вытащить пару шкурок, то следы трудно было бы скрыть – где взять нити точно такого же красного цвета? Так что увидеть бьярмских горностаев Люту не удалось.

– Да я сам их в руках не держал, – сказал ему Тородд. – Говорят, мех у них погуще и побелее здешних, но тоже тепла не дает. Зато честь!

Тородда Лют почти не знал, но при виде его сразу в памяти вставал Ингвар – родные братья были очень похожи. Тородд был таким же невысоким, как Ингвар, коренастым и приземистым, но более общительным и дружелюбным, а с лица его с рыжеватой бородкой почти не сходила улыбка. Два года назад Ингвар захватил Смолянскую землю, отбив ее у русина Сверкера. Смолянский стол в городе Свинческе получил Станибор – потомок древних князей днепровских кривичей, а Тородда Ингвар посадил в городке Смолянске, неподалеку от Свинческа. Там он держал дружину, собирал дань с кривичей и отсылал в Киев по Днепру.

В этом году дани не будет – вместо объезда Тородд отправился с дружиной и смолянской ратью мстить древлянам за старшего брата. Смолян возглавлял Станиборов воевода по имени Равдан. Лют передал им распоряжение от Мистины: не ходить в Киев, а ждать Святослава здесь, присматривая, чтобы древляне не тревожили полянские городки на Днепре.

– Так мы сами их потревожим! – тут же сказал Равдан, молодой и задорный. – Чего время терять?

Пройдя из Любеча вниз по Днепру до устья Припяти, они выбрали самый крупный из ближайших деревских городков и решили его захватить, чтобы, устроившись там, делать набеги вглубь владений. Люту очень хотелось поучаствовать в захвате еще одного города, но Мистина распорядился строго: получишь товар – и сразу в Киев.

Пять крепко зашитых кожаных мешков со свинцовой печатью Анунда конунга весили совсем не много – любой из пяти мешков легко поднял бы и ребенок. Какие же они, эти бьярмовские горностаи, если за каждый из этих легких мешков герцог Баварский дает по два хороших «корляга»!

– Иной товар не столько стоит, сколько пользы дает, а столько, насколько его хотят получить! – сказал Евлад, опытный купец, знавший все хитрости обращения с весами и гирьками и все тонкости пересчета серебра и золота от Северных Стран до Царьграда. – У них там, за Дунаем, без мантиона из горностая приличному королю и уважения нет, тут заплатишь сколько скажут. Они, короли саксов и франков, уж столько лет мостятся царьградского василевса важностью превзойти – без горностаева мантиона им никак нельзя.

Впрочем, видеть горностаев Лют не очень-то и хотел. Ожидаемые взамен «корляги» волновали его куда сильнее. Даже сейчас, в дороге, укладываясь спать – иной раз в темной избенке какой-нибудь придорожной веси, а иной раз в шатре, на лапнике, укрываясь толстой вотолой, – он перед сном вспоминал все виденные им «корляги»: отца, Мистины, Сигге и других. Пытался угадать, каким будет тот, что достанется ему. Гибкий, как змея, прочный, как камень, с глубоким долом, где выбито имя мастера: клинок можно согнуть в кольцо, и он распрямится, ничуть не поврежденный. В навершия и перекрестья рейнские мастера вбивают тонкие узоры из золотой, медной, серебряной, бронзовой проволоки, и они сияют, будто солнце. Меч кажется легким в руке хозяина, но на голову врага падает со всей тяжестью неминуемой смерти… Об имени для меча Лют пока не думал. Нельзя подбирать имя, пока не увидишь своего «корляга» и не подержишь в руке. Ингваров меч, с которым тот отправился в свой последний поход, звался Волчий Зуб – Мистина говорил…

В междуречье Рупины и Роси уже попадались деревские селения, и однажды дружина даже встала в одном из них на ночлег. Весняки успели убежать в лес, даже скотину почти всю угнали, но до них Мистине не было дела. Ничего, кроме съестных припасов, овса и сена для лошадей, оттуда не взяли. Время сейчас было Мистине дороже всего, и иные веси по пути просто проезжали, не оглядываясь. В передовой дозор он посылал целый десяток, и тот проверял все места, пригодные для засады. Конечно, совсем незамеченным отряд из полусотни человек и более чем сотни коней не пройдет, но Мистина недаром попросил Тородда засесть на Днепре и оттуда тревожить древлян – чтобы Володиславу было не до полуденных окраин.

Но пока, вот уже третий день, все шло спокойно. Шатры и припасы везли тоже на лошадях, и отряд проходил в день поприщ по сорок. Сильных дождей не было, снег принимался идти несколько раз, но тут же таял на ветвях и желтой листве полуоблетевшего леса. На рассвете дорожную грязь схватывало иглистой коркой льда, иней лежал на желтых и бурых листьях, но скоро все оттаивало. Вот обратно, надо думать, придется ехать по снегу и льду – на этот случай взяли ледоходные шипы для себя и лошадей.

Мистина с телохранителями ехал ближе к голове отряда, после передового дозора. Эльга не хотела его отпускать… Да разве он сам хотел куда-то ехать? Боярам – киевским и дружинным – он объявил, что отправляется в Плеснеск повидаться с Етоном. Между плеснецким князем и киевским уже без малого десять лет имелся договор, но волынская русь издавна соперничала с киевской, и все понимали: неизвестно, как Етон себя поведет теперь, когда киевский князь убит и зимой ожидается война с древлянами, Етоновыми восточными соседями.

– Етон должен от меня услышать, как у нас обстоят дела, – сказал Мистина в старой Олеговой гриднице. – И мне подтвердить, что он наш друг. Едва ли он захочет вмешиваться в это дело на нашей стороне – сошлется на свою старость. Но нам и того хватит, чтобы он не вмешивался на стороне древлян. И я ему напомню, как он передо мной меч целовал на мир и дружбу. А по пути проверю наши рубежи близ Рупины. Времени прошло довольно – Володислав мог подготовить ответный набег. Со стороны Днепра ему грозит Тородд со смолянами, а на Рупине его можно ждать.

Однако княгиня была недовольна.

– Зачем ты едешь на самом деле? – спросила она, когда через день Мистина зашел к ней в избу попрощаться.

– Я же сказал…

– Ты не все сказал! – Эльга подошла ближе и снизу вверх пристально взглянула ему в лицо. Она слишком хорошо его знала, чтобы он мог ее обмануть. – Не догадываешься, что сейчас опять пойдут разговоры? Скажут, что-то Свенельдич к древлянам зачастил… Чего тебе там понадобилось в такое время?

– Я еду… – Мистина глубоко вздохнул. – Мой отец взял на себя одно обязательство… и я должен его исполнить. Я не могу допустить, чтобы его память была опорочена нарушением слова… а это слово стоит самое меньшее гривен двести пятьдесят… Добрая слава дорога… в глазах таких людей.

– Каких людей? Етона?

– Нет. Герцога Баварского, Генриха. А может быть, и самого Отто Саксонского.

– У Свенельда были дела с такими людьми? – Эльга пришла в изумление.

Она слышала об этом впервые! Может быть, Ингвар что-то знал?

– Это торговые дела. Ничего больше. Но сделка очень дорогая. Если она сорвется, все, до самого Рима, будут считать, что Дерева больше не в нашей власти. И на следующий год торговля пострадает. Купцы не поедут, мы много потеряем на царьградских паволоках. Ты сама понимаешь, как некстати нам будет опозориться перед всем белым светом сейчас, когда нам могут потребоваться сильные союзники. И средства.

Эльга опустила глаза, прижала кончики пальцев к бровям. Гибель Ингвара пошатнула землю Русскую, привела в движение самые отдаленные связи. Король восточных франков Отто слишком далеко, ему нет дела до происходящего здесь. У русских князей нет с ним договоров, а русские купцы в Баварии подчиняются тамошним законам и правилам торговли. Но неужели ради него Мистина должен бросить Киев в такую пору, когда сама земля вот-вот треснет под ногами!

– Ты же мне веришь? – Мистина осторожно взял ее руки и отвел от лица.

Княгиня смотрела в сторону. Вид у нее был изможденный и замкнутый. Неудивительно: она сейчас несла такой груз, какой не всякому мужчине по плечу.

– С тобой останется Хакон, а он доказал, что на него можно положиться. И Ивор. И Тормар. Если что случится, здесь совсем недалеко Тородд. Да и киевские наши мужи. Я ни за что не уехал бы, даже ради тысячи гривен золотом, если бы хоть немного опасался за тебя…

Она не отнимала рук, но молчала и не поднимала глаз. По ее напряженному лицу Мистина видел, что она удерживает слезы. Эльга – такая же женщина, как все, но никогда не пытается слезами горючими растопить мужское сердце. Она стыдится своих слез, как слабости: раз уж ей достался на долю груз мужских обязанностей, она должна быть сильной, как мужчина. И она сильная, потому что чувства мягкого женского сердца не мешают ее уму принимать решения.

– Я скоро вернусь. Через месяц буду назад. Снег едва ляжет.

Княгиня все молчала и не смотрела на него. Если она сейчас скажет «нет», Мистине придется подчиниться. В эти мгновения Лют, не зная об этом, был очень близок к чести ехать в Плеснеск самому, без старшего брата.

Мистина расстегнул несколько верхних пуговок и просунул руку Эльги к себе под кафтан, на левую сторону груди. Прижал ее пальцы к тому месту, где под сорочкой еще краснел на коже закрывшийся небольшой порез – от его собственного скрамасакса. Как напоминание: моя жизнь в твоей власти.

– Да! – Эльга отняла руку и шагнула назад. – Поезжай.

Она хорошо знала, что бывает, если подпустить его слишком близко. Так близко, чтобы чувствовать его дыхание, его запах… Когда возвращается ощущение, будто она сама в его воле, хотя он ничего, казалось бы, для этого не делает. И начинает казаться, что все на свете не важно, кроме вот этого – пьянящего ощущения его близости…

– Ступай.

Она отвернулась и быстрым шагом отошла в другой конец избы.

– Я тебя люблю, – тихо сказал Мистина вместо прощания и вышел.

Эльга не обернулась, будто не слышала.

Он вырвал у нее это разрешение, заставив гнать себя прочь.

Если думать о себе, он бы предпочел, чтобы она приказала ему остаться.

Но он не мог думать только о себе. Порой тот, кто держит в руках больше всего власти, наименее свободен в своих поступках. Если, конечно, достоин этой власти.

* * *

– Они к переправе сперва пустят дозор! – говорил запыхавшийся от стремительной скачки Берест, для ясности чертя прутом по земле. Миляй, Тверд, Гостимир и другие толпились вокруг и тянули шеи, чтобы ничего не упустить. – Если там какая заваруха окажется, засада, тогда все почти поскачут своим на выручку. Полон… то есть лошадей, полона у них на сей раз нет, – должны оставить вот здесь! – Он ткнул прутом позади изображенного тремя точками передового дозора. – При нем будут бережатые, но мало. И если засесть заранее вот здесь, если быстро выбежать сразу гурьбой, то можно вытащить… увести сколько-то лошадей.

– Да нам хоть бы десяточек голов раздобыть, – промолвил Миляй.

– А не порубят нас? – с опаской спросил Гостимир.

– Они ж вдогон пойдут, если не постреляем их, – добавил Тверд.

– А если и не постреляем…

Берест помнил, что в прошлый раз из восьми стрел, которые пять стрелков успели выпустить, в цель попало лишь три: у непривычных к сражениям ловцов дрожали руки. Чтобы с равным хладнокровием стрелять в зверя и в человека, привычку надо иметь. «Опыт, отроче, опыт…»

У Береста пока имелся опыт лишь стычки у брода, и брод он выбрал для нового нападения. Здесь он хоть как-то мог предсказать, как поведут себя русы, и прикинуть, как им противостоять. Посоветоваться было не с кем: старейшины, имевшие опыт прошлых войн с русами, убиты на Ингоревой могиле. Прочие же отроки, и того не знавшие, смотрели на Береста как на посланца самого Перуна.

Он все же сумел увидеть весь отряд. Приметив сперва яркие пятна круглых щитов за спинами замыкающих, срезал путь через лес и подполз к дороге шагов на десять. Увиденное ободрило: верховые шли о двуконь, а значит, оружников было вдвое меньше, чем лошадей. Всего-то с полсотни. При них не было никаких возов, заводные лошади несли какой-то груз в седельных мешках – видать, съестной припас и разные нужные в пути пожитки. Мысль о своем численном превосходстве горячила. Русы все верхом и лучше вооружены, опытны в сражениях – это было видно по лицам, спокойным и сосредоточенным. Большинство средних лет, зрелых мужей и юных отроков мало. Зато древляне знают местность – почти все были родом из ближних краев, да и Берест с Миляем успели все облазить на конный переход в обе стороны.

Лошади! Если удастся отбить десяток-другой заводных лошадей, это очень усилит Миляеву дружину. Даст опыт и уверенность хорькам вроде Гостимы, который очень хочет быть, как витязь из преданий, но при виде только лишь следов от коней киевских оружников спал с лица. Потому что здесь убить могут. И Берест уже видел, как это бывает.

Но в прошлый раз русов было три десятка. Нынче – пять или около того. Если их просто обстреляют из кустов перед бродом, они не пойдут туда всей дружиной – у лошадей останется слишком много охраны, чтобы пешие, неопытные и слабо вооруженные отроки смогли взять добычу.

– На том берегу засядем, – Миляй взглянул на более высокий западный берег. – Там отроков с луками поставим.

Миляю было чуть меньше тридцати лет; к прошлым войнам он не успел и никогда ни на какую рать не ходил, но быстро смекал, как быть, за что Володислав и выбрал его в воеводы. Между ними имелось нечто общее: как и князь, Миляй был невысокого роста, обычного сложения и на первый взгляд казался моложе истинного возраста. Красотой его вполне обычное лицо не отличалось: вздернутый нос, острые скулы, клочковатая бородка и высокий, выпуклый лоб, на который волосы выступали мыском между двух залысин. Он часто хмурился, но даже так его лицо сохраняло отпечаток доброго нрава.

– У нас даже щитов нет! – зло напомнил ему брат, Тверд. – Они вскачь переправу пройдут да посекут нас, как бурьян под тыном!

– Под тыном! – Берест радостно ткнул в него пальцем. – Засека! Хоть три-четыре дерева свалим, притащим, за ними укроемся, оттуда будем стрелять!

– Так они увидят!

– И пусть видят! Нам же надо, чтобы они все на переправу поскакали! Чтоб лошадей оставили! Смотри, лес совсем близко. Как они на гребень взойдут, мы в лес бегом. В лесу не поймают.

– А если догонят и порубят?

– Ступай с бабами лен чесать – там не порубят, – отрезал Миляй, и все притихли.

Это война. Теперь иначе никак.

Берест хотел, как в прошлый раз на Тетереве, посадить засаду с луками на ближнем берегу, но Миляй возразил: конные русы прижмут стрелков к реке и покрошат. Вспомнив Молчана и его неподвижный взгляд в небеса, Берест признал его правоту. Да и к чему распылять силы? Увидев на том берегу засеку, русы, не зная, что за ней, и так бросят на нее главные силы, оставив с лошадьми меньше людей. На это был расчет, и Берест непрерывно молил Перуна, чтобы так все и вышло.

А долго думать было некогда: с каждым ударом сердца где-то обрушивались на землю четыре сотни копыт. Все ближе и ближе. Едва успели объяснить людям, что нужно делать. Хорошо, когда хватает рук: живо срубили три-четыре дерева, затащили на гребень берега позади брода. Посадили за ними стрелков, позади них на всякий случай – отроков с топорами. Вместо щита у каждого была крепкая дубина для левой руки – отводить вражеские удары и прикрывать голову. Не щит, но лучше, чем пустая рука!

Берест помнил отрубленные руки, которыми старейшины на страве кровавой прикрывались от мечей…

Из-за поворота свистнули – идут! Берест припал к холодной земле – под покровом жухлых влажных листьев та содрогалась от грохота сотен копыт. А может, это кровь стучала в ушах. В груди холодело, но голова горела. Вместо страха Берест чувствовал лишь азарт. Вся жизнь сосредоточилась в ближайших мгновениях, когда на дороге покажутся всадники и нужно будет выпустить первые стрелы… А дальше нечего загадывать.

* * *

Спереди, где в ста шагах шел дозор, донесся звук рога. Засада.

– Стоять! – вмиг забыв обо всем, о чем думал перед этим, Мистина вскинул руку. – Ратияр, Лют, готовиться! Доброш, Турбен – при лошадях.

Мистина поднял щит на левую руку и в окружении своих телохранителей проехал вперед – оценить размер угрозы. Оружники двух названных десятков поспешно освобождались от заводных лошадей, передавая поводья остающимся, надевали шлемы и готовили оружие. Люди Доброша и Турбена, подхватывая ремни, отводили заводных и грузовых лошадей назад.

Выехав к броду, Мистина сразу увидел на той стороне, на высоком берегу, засеку – несколько свежесрубленных ветвистых деревьев. Кто за ними, много ли людей – отсюда было не видно. Десяток Алдана, разделившись на две части, мчался к зарослям по обе стороны переправы – проверить, нет ли засады.

Но в зарослях оказалось чисто. Подумалось, может, засеку готовили вовсе не на них, но нет – видно, что деревья срублены только что.

Десяток Алдана вернулся, и Мистина знаком отдал приказ – вперед.

– Ру-у-усь! – заревели оружники, вскачь устремляясь к переправе.

Когда первый ряд был в воде, сверху полетели стрелы. Заржала раненая лошадь, кто-то рухнул с седла в воду.

И только тут в мысли Мистины вернулось виденное и не отмеченное: в этом первом ряду мимо него проскакал Лют. В руке секира, глаза в щели между кромкой шлема и бармицей полны азарта – будто к веселью боится опоздать.

* * *

В буре криков и туче брызг Лют проскакал через брод. Оружники орали так, что под шлемом закладывало уши. Щит принял удар: в него вонзилась стрела. Из сосновой доски под слоем бычьей кожи высунулось железное жальце. Кто-то слева вылетел из седла прямо в воду, но оглядываться было некогда: Лют видел перед собой берег, мокрый песок, испятнанный свежими отпечатками ног. Чем быстрее они окажутся наверху, тем меньше стрел по ним успеют выпустить.

Стрелы летели густо – били по ним с полтора десятка луков. Из его людей двое карабкались на берег пешком, остальные сидели в седлах; все спешили, чтобы не дать время стрелкам позади засеки выстрелить снова.

Но, когда приблизились шагов на пять, из-за стволов уже не стреляли. Засека была высокой, с торчащими во все стороны большими ветками, но ширина поляны позволяла ее объехать. Однако оборонять свою «крепость» стрелки и не пытались – у самой опушки виднелось с два десятка убегающих серых и бурых спин.

– За ними! – кричал впереди Ратияр.

Лют с седла выпустил по серым спинам две стрелы, но не попал и вскачь помчался к опушке, увлекая за собой остальных.

В лесу древляне не стали отбиваться – просто разбежались. Лют вломился в заросли, кинул щит за спину, перебросил поводья в левую руку, в правую взял секиру. Погнал коня туда, где качались ветки, отмечая путь убегающих древлян. Мелькнула в зарослях спина под бурой свитой – этого беглеца он наметил для себя и старался не упустить.

Деревья расступились, выпуская на поляну; ее пересекал ручей, делая излучину и среди зарослей осоки устремляясь к близкой реке. Мужик в бурой свите, не оборачиваясь, но слыша за собой фырканье коня, раздвигающего ветки, пустился бегом через поляну. Хотел скакнуть через ручей, но попал в яму и провалился по колено. Замешкался на миг, пытаясь выбраться, и этого хватило. Лют придержал коня, заученным движением выхватил из чехла на седле сулицу и метнул древлянину в спину. Острие вошло прямо между лопаток, и мужик завалился в воду лицом вниз.

Лют проехался по краю поляны, прикидывая, стоит ли добраться до тела и забрать сулицу. Но нет: ступит в яму конь, сломает ногу, а его выученный чалый стоит дороже, чем сулица. Поскакал вдоль поляны, перемахнул ручеек в более узком месте, остановился. Огляделся, прислушался. Обычных звуков леса никакое движение уже не нарушало. Но это не значит, что здесь никого нет. Лют снова поднял щит и поехал обратно к опушке. Пора трубить сбор – если вылавливать в лесу людей, вооруженных луками и успевших спрятаться, это может закончиться большими потерями. Древлянам хватило ума разбегаться поодиночке, а гоняться по чаще за пешими, знающими местность, да еще по листве – пустое дело. Вот зимой они бы не ушли: следы видно, а по глубокому снегу конь идет куда быстрее человека.

Две лошади лежали в воде брода – одна еще билась и вскидывала голову, другая лишь покачивалась в потоке, застреленная насмерть. Близ воды на той стороне лежало два неподвижных тела. Еще человек пять сидели, зажимая раны. Кое-кто из людей Алдана уже был там и занимался перевязками. Валялся в камнях брода красный щит, из него торчало четыре-пять стрел.

Взятый Лютом в этот поход «царьградский» десяток Владара собирался медленно. Люди возбужденно переговаривались, двое ссадили наземь раненного стрелой и перевязывали ему бедро. Лют пересчитал их – кого-то не хватало.

– Свена нет, – подсказал Владар. – Шмеля.

У него в десятке было два Свена: Шмель и Щербатый.

С другой стороны поляны собирались люди Алдана и Ратияра. У них тоже пропали двое. Лют подъехал к ним, и тут с той стороны переправы, где остался Мистина, донесся звук рога. «Все ко мне!»

* * *

Вступать в ближний бой с русами не требовалось: нужно было лишь заставить их бросить силы в заросли, чтобы пять оставшихся десятков во главе с Миляем могли выскочить и увести лошадей, сколько получится. С ними был и Липняк. Берест уже немного обучил его ездить на Рыбе и надеялся, что отрок справится с русинским заводным конем.

– Добудешь коня – твой собственный будет! – пообещал он отроку. – Сам вершником заделаешься, что твой боярский сын!

У парней горели глаза, но иные были бледны и с трудом сдерживали дрожь. Самые младшие даже не были вооружены – им требовались свободные руки, чтобы вскочить на взнузданных, но неоседланных лошадей и рвануть назад по дороге. А потом – на тропу, где шагов через двести приготовлена еще одна засека. Своих она пропустит, а перед чужими рухнет ветвистыми стволами, отрезая путь. Важнее всего – оторваться.

Берест стремглав летел в глубь леса. Он втолковал своей засадной дружине: убегать врассыпную, никто не беги за братом и сватом, только одиночкой. Но сам хотел лишь скрыться с глаз, а там поглядим. У него еще оставалось четыре стрелы, не уносить же их просто так? Увидел густую кучку молодых елочек, едва в рост человека. Нырнул под зеленые лапы, присел, наложил стрелу и застыл в ожидании, стараясь дышать ровнее и вглядываясь в лес.

Там, откуда он прибежал, послышалось фырканье лошади. Из-за деревьев, шагах в двадцати, показался всадник. Щит был у него за спиной, в руках лук; привстав в стременах, он выцеливал себе добычу меж ветвей.

Берест застыл, едва дыша, однако отметил: ты меня не видишь.

Весь мир забылся. Кто кого приметит первым? Один-два вдоха на то, чтобы прицелиться, а дальше дышать будет только один из двоих…

Всадник шагом продвигался вперед. К Бересту он был обращен боком. Берест прицелился под поднятую правую руку, где в кольчужном полотне оставался проем. С двадцати шагов и дитя не промахнется…

Миг – и стрела вошла всаднику под мышку. Русин завалился из седла влево, но застрял ногой в стремени. Лошадь прошла еще несколько шагов и встала – тело зацепилось в зарослях и не пускало ее дальше.

Берест быстро огляделся, прислушался. Вспомнил того коня, на каком умчался из подожженного малинского гумна. Выскочил из-под елок, пробежал, пригнувшись, меж деревьями, высвободил ногу мертвеца из стремени, подобрал поводья…

И вздрогнул: совсем близко взревел рог. Звук обрушился на него, как удар плети. Трубили на поляне у засеки над бродом. Берест живо вскочил в седло и рванул вперед, в заросли. Жаль, не успел хоть пояс или шлем снять с русина…

С той стороны реки вновь запел рог – уже другой. Уметь бы еще разбирать, что за знак русы подают. К бою? К отходу?

Битва разбросала Миляеву дружину: от засеки все разбежались по лесу, а те, что ждали на дороге, сейчас уже должны с добычей мчаться через лес к Божищам. Надо пробираться туда.

На обычной дороге к Божищам сейчас должны быть русы, ехать придется обходным путем. А очень хотелось попасть на ту дорогу и поскорее узнать: хоть что-то удалось?

Опомнившись, Берест попытался осмылить, как все прошло. И вспомнилось кое-что, виденное сквозь ветки засеки, пока русы мчались через реку.

Он или не он?

В одном всаднике на броде Бересту померещилось нечто знакомое. Серая простая свита, на ней кольчуга, сверху тоже серый плащ – ничего приметного, но память отзывалась, как на уже виденное. Лицо всадника закрывала кольчужная завеска – бармица, между нею и краем шлема были видны только глаза – глубоко посаженные, узкие от азарта и веселые. Эти веселье и азарт скрытого под железом лица пугали, будто перед тобой настоящий выходец из Нави.

Неужели снова он? Тот, что разорил Малин? Лют, Свенельдов сын…

Жаль, что не он пустился вдогонку за Берестом. И, будь на то воля Перуна и чуров, уже сейчас Берест мог бы отомстить за Малин и малинцев.

Конь вдруг остановился. Головой к нему, ногами к дороге, на желтой листве лежал лицом вниз кто-то из древлян. Берест пока не так хорошо всех знал, чтобы узнать со спины, но явно же, что свой. Под лопаткой небольшое пятно крови – на бурой грубой вотоле кажется черным.

Соскочил наземь, подошел, придерживая поводья, одной рукой осторожно приподнял голову. Лицо незнакомое. Проверил – мертв. Огляделся, запоминая место – вернуться за телом со второй лошадью, когда все утихнет.

Лишь бы набег удался. Лишь бы жизнями платить не зря…

* * *

Мистина не пошел сам на брод, а остался на ближнем берегу. Четверо телохранителей с поднятыми щитами стояли вокруг него, а он наблюдал, как оружники поднимаются по откосу. Вот сверху покатилась подстреленная лошадь, всадник вылетел из седла, проскользил по грязному склону, но вскочил, с щитом и секирой в руке, и вновь побежал вверх, немного прихрамывая.

Лют на своем чалом был уже наверху, близ самой засеки; управляя конем только ногами, в одной руке он держал щит, в другой сулицу. Метнул в ветви засеки, подхватил из петли секиру и устремился в обход.

«Только бы не нарвался!» – мелькнула у Мистины мысль, и прояснилось смутное неудобство на сердце. Лют оказался отважен почти до безрассудства – не так уж удивительно, при его-то родстве. А его юный ум слишком прямо воспринял слова Мистины, что они двое должны быть в этой воне впереди. Но Мистине ли не знать, как легко и быстро теряют жизнь – в один миг и навсегда… Сколько раз он это видел.

Сзади, с дороги, послышался шум. Мистина обернулся – ему отсюда было видно то место, где остались заводные и грузовые лошади.

Жма! По обе стороны дороги из кустов полетели стрелы, и тут же замелькали меж ветвей лица. Много – будто муравьи из кучи, на дорогу посыпались десятки людей в серых, белых, бурых свитах. На глазах у Мистины четверо из десятка Доброша полетели из седел, а древляне уже бежали к ним, норовя схватить коней. У многих в руках были топоры и копья. Какая-то лошадь мчалась прочь, унося тело, застрявшее в стремени; кричал Доброш, отгоняя к переправе коней с драгоценным грузом, а прочие его люди пытались управиться с пятью-шестью лошадьми, которых приходилось каждому держать.

– Йотуна мать!

Мистина свистнул телохранителям, выхватил меч и поскакал назад, заходя к нападавшим со стороны. Хагни выстрелил с седла, и бородач прямо перед ним упал. Но тут же толпа обернулась к новой угрозе, и перед мордой вороного вырос железный частокол рогатин. Чьи-то руки потянулись к узде, кто-то даже ухватился; сердитый вороной шагнул вперед, древлянин повис на узде, теряя землю под ногами, а Мистина с размаху раскроил ему мечом голову. Древляне отшатнулись, но тут же кто-то сунул к воеводе лезвие рогатины – едва успел отбить. Халлорм повалился с подстреленной лошади; краем глаза Мистина успел заметить, как телохранитель вскакивает на ноги и, закрывшись щитом, с диким яростным воплем бросается на древлян перед ним.

Носились туда-сюда перепуганные лошади, разбрызгивая грязь из-под копыт, а между ними шла кровавая драка. По двое-трое древлян нападали на всадников, кого-то уже стащили с седла и рубили.

– Назад! – орал Мистина, видя, что от такого числа не отбиться. – К броду! Труби «Все ко мне!».

– Лошадей лови, лошадей! – отчаянно кричал кто-то из гущи толпы.

Отбиваясь, уцелевшие русы отступали к переправе, ближе к своим. Гул схватки прорезал звук рога. Кое-кто из древлян еще дрался с оступающими всадниками, но большинство бросилось ловить разбегающихся лошадей. Истоптанная дорога, только что кишевшая людьми и животными, быстро пустела: русы отходили к переправе, лошади неслись во все стороны и путались в зарослях, древляне хватали их, вскакивали на хребты и гнали назад по дороге. Кое-кто уцепил даже двух.

Со стороны брода донесся шум копыт: на призыв рога мчались человек восемь из десятков Алдана и Ратияра.

– Лошади! – кричал Мистина. – Лошадей увели, йотуна мать! За ними, жма, живее!

* * *

С восточной стороны брода собралось с десяток раненых – все стрелами, да какой-то из Алданова десятка вывихнул руку, падая с раненого коня. У засеки Лют велел остаться Владару с пятью оружниками, а сам поскакал назад, отыскивая Мистину.

Там, где отряд остановился при первых звуках стычки, нашлось с десяток человек. В кучу было согнано десятка полтора заводных лошадей, все перепуганные, беспокойные. Увидев среди стоящих всадников синий плащ Мистины, Лют направился туда.

– Переправа чиста! – весело доложил он и тут же осекся: таким свирепым он лицо своего брата не видел, кажется, еще никогда. – Что такое?

Убит кто-то из десятских?

– Лошадей у нас угнали голов тридцать! И один мешок пропал, распятнай их в глаз! – Мистина аж скрипел зубами от злости.

– Из тех? – охнул Лют.

– Из Анундовых, жма! Одна лошадь пропала, на какой был мешок! Нас оттянули на переправу, а сами высыпали из лесу, и к лошадям! У Турбена чуть не перестреляли всех, у них двое убитых, четверо раненых, прочие едва ушли!

– Куда? – Лют быстро огляделся. – Угнали куда?

– Доброш погнал за ними. И все, кроме этих, – Мистина взмахом плети указал на оставшихся возле него оружников. – Авось догонят. А нет – вон у тех спросим.

Лют проследил взглядом за указующей плетью. Среди заводных лошадей сидели на земле трое – древляне. Два мужика и отрок лет четырнадцати-пятнадцати. У всех были связаны руки, у одного мужика на лбу среди волос сохла кровь, другой был ранен в плечо.

Не так-то просто управиться с перепуганными чужими лошадьми. Кое-кто получил копытом между ног, а одного незадачливого ловца злая лошадь, признававшая только своего хозяина, угостила кованым копытом по лбу и раскроила череп, не хуже воеводы с его «корлягом» по имени Вороново Крыло. На дороге виднелись несколько тел убитых налетчиков, кого свои, разбегаясь, не успели подобрать или не заметили в суете.

У обочины лежали три тела в кольчугах.

– У нас много… – Лют подался вперед.

– Пока я знаю про пятерых, – с досадой ответил Мистина. – Да раненых с десяток. Двое «тяжелых…». Почти все стрелами.

– Они что – знали?

– Едва ли, – Мистина качнул головой. – Явно же, что все готовили второпях. Но их до желвака много. Только здесь было с полсотни.

– Да ну!

– Я сам видел, как они из кустов полезли. Наши деревские сваты, жма, тоже не на вечерницах порты просиживали!

Мистина издалека осмотрел пленников, оценивая, что за люди, потом кивнул телохранителю:

– Подведи ко мне. По одному.

И отъехал немного в сторону. О том, что именно хранится в мешках с печатью Анунда конунга, не знали даже оружники. Скорее всего, древляне позарились на лошадей. Пять лошадей с ценным грузом были распределены среди надежных людей, но один был убит наповал стрелой из зарослей. Особо меткий ловец попал ему в глаз и ускакал на оседланной лошади, уводя другую, прикрепленную к ней поводом. Остальных четырех с Анундовыми мешками увели свои – пустились вскачь к основным силам, едва увидели нападающих, и оказались под прикрытием Мистины и его телохранителей.

Лют снял шлем, стал рукавом вытирать мокрый лоб и шею. Хотелось пить – послать бы отроков за водой… И вдруг он тронул коня и подъехал к брату, который, сидя верхом, разговаривал уже со вторым из пленников.

– Я этого знаю! – Лют показал на отрока плетью. – Малинский, да?

Липняк вздрогнул. Он и так едва стоял на ногах от слабости, боли и страха. Выбежал со всеми из-за кустов, кинулся к одной лошади – ее уже схватил кто-то, шарахнулся от второй, побежал к третьей… Схватился за узду, другой рукой за гриву, подтянулся, как Берест его учил, перебросил ногу и почти уже сидел на спине, как лошадь взвилась на дыбы и неопытный всадник полетел наземь. Ушибся всем телом – не был бы таким легким, переломал бы кости. Знал, что надо встать или хотя бы открыть глаза, пока не затоптали, но было страшно и хотелось, чтобы все поскорее само собой кончилось, а его чтобы какая-нибудь неведомая сила перенесла в безопасное место… Наконец он разлепил тяжелые веки и попытался встать; ноги дрожали, от боли стояли слезы, и все расплывалось перед взором. Потому не заметил близко всадника, а тот налетел прямо на него, лошадиная грудь опять сбила наземь. Вот-вот тяжелое копыто встанет на спину и раздавит, как лягушонка, мокрое место останется… Вокруг кричали и дрались люди, носились кони, в лицо била грязь из-под копыт. Липняк пытался отползти к зарослям, но едва не попал под еще какую-то лошадь и замер, сжавшись в комок и всякий миг ожидая смерти.

А потом кто-то спрыгнул на землю рядом с ним, перевернул и быстро скрутил руки. Вокруг уже были одни русы, а спасительные заросли так далеко… В мыслях все спуталось, он и не понимал, как так получилось. Своих никого нет – только еще двое пленных, он не помнил, как их зовут, это были весняки из окрестностей.

Но вот Липняка подняли и повели к старшему над русами. Рослый всадник казался слишком большим для вороного коня с лохматой челкой, и от него исходила такая уверенная, величавая властность, что и без богатого пояса в серебре было ясно, кто здесь старший.

Липняк поднял глаза… и задохнулся от страха. Он узнал воеводу в лицо. Свенельдич-старший. Мистина не так часто появлялся в земле Деревской, но Липняк видел его совсем недавно. В вечер стравы по Ингорю. После которой близ свежей могилы осталось с полсотни изрубленных трупов… Будто злой дух, владыка Нави, он проходил по земле Деревской, оставляя позади себя груды мертвых тел. Оказаться прямо перед ним было все равно что перед самим Кощеем.

Его серые глаза смотрели прямо на Липняка. Этот спокойный взгляд заставлял дрожать: казалось, само внимание столь весомого человека может раздавить тебя, козявку. Ты виновен уже в том, что вынудил его тебя заметить.

А к тому же за этим спокойствием угадывалось бешенство. Всадник на вороном коне нависал над Липняком, как туча грозовая. И по глазам его было ясно: ему нет дела до того, кто стоит перед ним. Он знать не хочет, как тебя зовут и чей ты сын. Ему чего-то от тебя нужно, и он намерен это получить.

– Тебе годков сколько, отроче?

Отрок молчал, и Мистина концом плети приподнял ему подбородок. Серебро холодило кожу, слышался легкий звон колечек на рукояти.

– Лет, спрашиваю, сколько, дитятко?

– Я не дитятко… – пробормотал Липняк, обмирая от собственной дерзости. – Шестнадцатая зима пойдет.

Пятнадцать, значит, хотя на вид меньше. Всего на два года моложе Люта…

– Куда ускакали ваши люди? – спросил Мистина, отгоняя лишние мысли, и лишь плеть, сделанная из обломанной втулки копья, богато отделанной серебром и медью, подрагивала в сильной руке. – Ты ведь это знаешь.

Липняк молчал, но отвести взгляд не мог. Эти серые, как сталь, не знающие жалости глаза завораживали и подчиняли. От всадника исходила повелевающая сила, отчего он казался огромным, как гора, а ты маленьким, как букашка.

– Я хочу знать, куда угнали наших лошадей, – продолжал Свенельдич. – И я это узнаю.

Было ясно: это так. Все будет, как он сказал.

– Но у тебя есть выбор. Или ты скажешь сразу, и тогда останешься цел. Или ты будешь запираться, и тогда… ты все равно скажешь мне все, что я хочу знать, но перед этим будет очень больно. Или первым успеет сказать кто-то из них, – не глядя, Свенельдич показал плетью на двоих весняков. – И тогда ты потеряешь один или даже оба глаза понапрасну.

– Этот малинский! – К ним подскакал другой русин, молодой. – Я его помню.

Липняк еще раз вздрогнул и глянул на второго русина.

Свенельдич-младший! Они оба здесь, сыновья старого волка. Один погубил полсотни лучших мужей деревских, а другой разорил Малин.

Да что же такое? Почему чуры его покинули? Ни в лапах медведя, ни в зимней полынье Липняк, казалось, не мог бы чувствовать себя столь безнадежно пропавшим, чем сейчас, когда эти двое сидели на своих конях по обе стороны от него и поигрывали плетьми.

Он как будто падал в какую-то холодную пропасть и никак не мог долететь до дна. Весь мир исчез – остались только эти двое и неминуемая мучительная гибель. Даже с тех пор как сгинули родичи, впервые Липняк испытывал такое мертвящее чувство своего одиночества перед лицом бездушной, холодной смерти.

Зачавкали по грязи копыта – вернулись с тропы еще с десяток русов. Один подъехал к Свенельдичам.

– Ну? – Воевода подался к нему.

Тот обреченно мотнул головой:

– Засека в лесу. Через тропу с одной стороны овраг, с другой бурелом, не объехать. Оттуда обстреляли. Один убитый, – он оглянулся на лошадь, где через седло было переброшено неподвижное тело. – Дальше я с десятком не пошел. Отрежут и всех перестреляют…

– Пусто б их побрало! – Свенельдич-старший выбранился и в досаде взмахнул плетью в воздухе. Потом перевел дух. – Десятских – ко мне.

Липняк сел на землю – больше не было сил стоять. Несколько русинов съехались к воеводе и окружили их, но отрок не смел поднять голову и взглянуть на них. Перед глазами переступали копыта – вороного и чалого. Кони волновались, чувствуя беспокойство всадников.

– У нас угнали почти три десятка лошадей и с ними один Анундов мешок, – объявил Мистина. – И этот мешок мне нужен, без него дальше не поедем. Поэтому так… Ратияр, ставишь дозоры. Алдан, человек пять на переправе, на всякий случай. Сейчас отдыхаем, но недолго. У нас есть трое пленных, и скоро я буду знать, где мое добро.

* * *

В Божищи Миляевы отроки возвращались все вразброд – по двое, по трое, небольшими стайками и в одиночку, с разных сторон. Гурьбой прибыли только те, кто угонял русинских лошадей, – почти тридцать всадников. Затея со второй засекой себя оправдала: когда перед ними вдруг упали три ветвистых дерева, а навстречу полетели стрелы, русы дружно развернулись и во весь мах поскакали назад. Едва успели поймать лошадь со своим убитым.

– Не много же им надо! – смеялись удачливые ловцы. – И чего боялись их столько лет?

Берест добрался до урочища много позже, когда в обчинах уже развели огонь и варили кашу. Гостима под навесом чистил новую лошадь – одну из трех десятков, привязанных к длинной жерди.

– Всех людей привели? – спросил Берест.

Гостима обернулся. По лицу его еще блуждала улыбка лихорадочного ликования. Он был очень горд успехом и никому на свете не сознался бы, что летел на чужой лошади, как птица, чувствуя, что сама Марена сидит на крупе позади него и хохочет. До сих пор спине было холодно. И при том хотелось прыгать от радости. Все удалось! Боги помогли! Они взяли добычу и вернулись невредимыми! Только дурень Излюбка не усидел на неоседланной лошади и посреди дороги вылетел в кусты, а лошадь убежала было назад на Моравскую дорогу, да ее поймали и все же привели стрелки с засеки у оврага.

– Всех? – Гостима призадумался. – Как я тебе всех приведу, если пошло нас полсотни, а лошадей взяли двадцать девять? Кто не с добычей, те после подойдут. Иди лучше взгляни, какова наша добыча!

Лошади были хороши – все сильные, сытые и гладкие. При них нашлось немало всякого добра: свернутые вотолы, два шлема, один подвешенный к седлу щит, съестные припасы, сорочки, черевьи и всякие обычные дорожные пожитки. Шесть сулиц и еще одна секира – эту взял себе Миляй, а свой топор отдал кому-то из родичей. Кое-кто, не теряя времени, уже и нарядился в новые рубахи.

У одной лошади нашелся в седельной сумке необычный мешок – из кожи, обшитый по краю красной нитью, со свинцовой печатью. К тому времени как Берест подошел, его уже вскрыли – просто разрезав кожу вдоль шва.

– Ты гляди, дрянь какая! – Мужик по имени Долгай, что сам и завладел двумя лошадьми сразу, уже вытащил из мешка несколько небольших белых шкурок и теперь теребил в руках. – Не мех, а одно посмешище! Ворс короткий, густоты никакой… у нас белка лучше!

– Ишь, лоснится! – другой мужик взял у него шкурку и потер пальцами. – Повылезет все разом, и одной зимы не проносишь. Это горностай. У нас не берут его – толку чуть.

– Да в нем тепла никакого. Белка лучше.

– Одна радость, что беленький да мягенький.

– Мне отдай, я себе шубу пошью! – Какой-то отрок выхватил у Долгая шкурку и напялил себе на маковку. – Буду что твой боярин русинский!

Он завилял бедрами, видимо, изображая важную походку русинского боярина; вокруг засмеялись. Долгай шлепнул его шкуркой; шкурка с головы упала наземь.

На смех подошел Миляй. Уразумев, в чем дело, осмотрел шкурки и мешок, повертел свинцовую печать, а потом взялся за бороду.

– Дурни вы дурни… Нечайко, а ну подбери! Давай сюда! И вон ту тоже! Долгаша, – Миляй вложил шкурки в руки добытчику. – Прибери пока шкурки и мешок. В обчину отнеси. Может, это вы хорошую добычу взяли.

– Да чего хорошего – ни ворса, ни густоты… У иного пса шкура получше. Вот был у моего деда один пес…

– Береста найдите-ка мне, паробки, – распорядился тем временем Миляй. – Может, он что слышал…

Берест ходил по площадке между валов, отыскивая Липняка. Но никто его не видел и не мог сказать, вернулся ли он. Зато его самого нашел Тверд и повел в обчину.

Миляй сидел на своей лежанке – покрытой овчиной куче лапника. Прежде в длинных избах стояли столы и скамьи для общинных пиров, но их вынесли наружу – ратникам нужно было место где спать, и когда был дождь или сильный ветер, они ели прямо здесь, поставив миски на колени или теснясь впятером-вшестером на земле вокруг горшка. Перед боярином лежал мешок необычного вида: из плотной хорошей кожи, прошитый красной нитью. Кому придет в голову красить в красный нитки для мешка? Это русы совсем умом рехнулись! Куны девать некуда! С одной стороны мешок был небрежно разрезан нетерпеливой рукой, поверх него лежали две небольшие шкурки – вроде беличьих.

Даже в полутьме избы в глаза бросалась их необычайная белизна. Как сливки. Как сметана. Как свежевыпавший снег… Они почти сияли.

– Вот, взяли у них! – Миляй кивнул на мешок. – Присядь-ка. Ты же ведь при князе был, когда боярина Красилу в путь собирали?

– Был. Князь меня с ним хотел послать, да передумал.

– Ты не слышал, о чем они говорили? Князь обещал, что вот Красила назад приедет, может, мечи нам харалужные привезет. Что Свенельд в Плеснеске по зиме их купить собирался, тайком от старого князя тамошнего, и коли их замысел подлый Етону выдать, то он не киянам, а нам отныне верным другом станет.

– Был такой разговор… – стал припоминать Берест.

Володислав не особо стремился сохранять едва приоткрывшуюся ему тайну и не гнал прочь отроков, кого назначал Красиле в бережатые.

– Но только князь не ведал, какие люди те мечи привезут.

– Вроде нет… Но ему тот русин сказал… которого на страве зарубили…

Берест невольно зажмурился: он своими глазами видел тучное тело Сигге Сакса и его голову с длинными, спутанными светлыми волосами – в трех шагах, отдельно.

– Он сказал, что будто покупать те мечи Свенельдовы люди будут за скору какую-то дорогую. Уж не она ли это? Вроде про горностаев речь шла, только не простых, а из дальних краев каких-то, чуть ли не за хазарами.

Берест взял с мешка легкую белую шкурку, повертел. Выделана очень хорошо, но сама шкурка едва ли того стоила: мех не густой, явно ломкий. Забавное черное пятнышко на конце хвостика.

– Так… за дорогую. Дорогая скора – это куница. Или соболь. А это что? – Берест бросил шкурку назад на мешок. – Может, они стоят чего… я не ведаю.

– Что делать-то нам? – Миляй, непривычный решать такие дела, вопросительно взглянул на него. – Если так, если эти русы ехали не воевать, а мечи покупать… Приедет Красила к Етону, что скажет? Одни слова! А докажет чем? Да вот чем! – Миляй показал на мешок. – Шкурками этими. Мол, вот такой товар кияне привезут на мечи менять…

– Да, оно бы неплохо. Но ведь Красила-то давно уехал.

– До места не доехал еще. Ему ехать от Искоростеня сперва по Ужу вверх, потом по Случи вверх. Пока еще догребет.

– Ты чего хочешь-то от меня? – Берест взглянул ему в глаза. – К князю, что ли, отправить шкурки?

– К князю – да. Пусть решает с ними, он разберется, чего они стоят. Нам здесь с них никакой корысти – там если сорочок, так на кожух не хватит. Дитяте разве малому. Да пока ты до князя доберешься – поздно будет.

– Чего – поздно?

– Свези ты Красиле шкурки две-три.

– Куда – Красиле? – не понял Берест. – Ты ж сам сказал, он в Плеснеск уехал.

– Да и ты поезжай в Плеснеск, дубовая твоя голова!

«Сам дубовая!» – едва не ляпнул боярину Берест.

– Как я поеду? Я тебе купец? Откуда мне дорогу знать… да и все.

– Дорога – вон она! – Миляй ткнул рукой в сторону полуденного леса. – Это ж Моравская дорога, она в Плеснеск и ведет! Не по рекам, а по сухому! Русы по ней сто лет уже ездят. Не заблудишься. Если что, у людей спросишь.

– Ты что… шутишь?

– Да какие шутки! – Миляй всплеснул руками. – У нас что тут – вечерница? Ты отрок вроде умный, а… глупый. Я ж тебе все растолковал. Будут эти шкурки у Красилы в руках – он враз Етону все докажет, и будет наше дело слажено!

– Да если б князь приказал… А мы чего своим умом? Куда нам такие дела разбирать? Мы что, бояре или старцы мудрые?

– Я думал, ты уж уразумел! – Миляй устало посмотрел на него. – Нету у нас больше отцов и дедов, старцев мудрых и смысленных. На Ингоревой могиле они все головы свои седые сложили. Мы вместо них остались. Ты, я, Красила, Коловей… да еще дурни разные. К князю ехать – время потерять. Самим решать надо. По-иному нынче никак. Ты же сам говорил – кроме нас, не осталось осилков в земле Деревской.

– Так я про войско говорил…

– И для рати, и для совета – теперь все это мы. Мы теперь в земле Деревской – мужи нарочитые. Век бы мне не видать такой чести, да вот так богам поглянулось.

Берест призадумался, вертя в руках почти невесомую пушистую шкурку. Нелепо было думать – самому решать такое дело… Своей волей да к чужому князю ехать! Как будто во сне забрался на небесный свод и пытаешься разглядеть оттуда свою обычную жизнь.

– Так это мне вперед русов по той же дороге ехать придется. Они небось уже тронулись дальше. Мне их не обогнать.

– Заводных коней у них почти не осталось, все они наши теперь, – напомнил Миляй. – А у тебя будет конь заводной, ты вдвое быстрее них поскачешь. И товарища тебе дам, только не мешкай. Прямо сейчас и снаряжайся. У них, может, раненые есть, они пока в себя придут, пока что… Тропочками проберетесь к переправе, погляди, прошли уже или нет, да и поезжайте. Ну, хоть попытайся! Я бы сам поехал, да на кого эту всю дружину брошу? Мне князь ее поручил.

Хотелось ответить: «Нет, куда мне?» Но все, у кого Берест привык спрашивать совета и от кого ожидать указа, были мертвы. Отец, дед, дядька Родима, боярин Гвездобор… Он один на свете, и это значит, что некому за него думать. Теперь его род – эта вот Миляева дружина. Земля Деревская ждет от них помощи. И Красила поехал за помощью…

Берест молча взял две шкурки и сунул за пазуху.

– Ночью постараюсь оторваться, – сказал он, вставая. – Они же станут где-то ночевать… Я тем временем вперед уйду.

– Так и сделай!

– Второго коня сам себе выберу… Если Липняк не нашелся еще, возьму Косача с собой. Он отрок толковый.

– Бери кого хочешь! Хоть Твердяту тебе отдам. Поспешай, отроче! Нелегкая тебя дорога ждет, да чуры не оставят! Проберешься!

Берест вышел и направился к лошадям. Сам не верил, что, едва выскочив из схватки, едва отдышавшись, толком не поев, отправляется в другую, и впрямь весьма опасную и долгую, дорогу.

Миляй угадал, что за шкурки попали к ним в руки и для чего предназначались. Он лишь не догадался, как дорого они стоят в глазах русов. Так дорого, что за ними кияне полезут хоть в Навь через Огненную реку.

И что самое опасное место сейчас не на Моравской дороге, а здесь, в Божищах…

* * *

Лошади были на месте. Малинский отрок уверял, что увести их отсюда некуда, что дружина боярина Миляя живет здесь и только здесь может хранить всю свою добычу. Еще в ранних сумерках убедились, что он сказал правду: лошадей выгнали из городца поить. Там внутри не было колодца, а на три десятка лошадей воды не натаскаешься.

Если бы речь шла только о лошадях, то отбить их можно было бы сейчас, на водопое. Но никакого груза при них, понятное дело, уже не было, а вернуть требовалось не столько самих лошадей, сколько груз одной из них. Вон той, гнедой черногривки, которую вел получивший стрелу в глаз бедняга Бури…

Холм, на котором стояло городище, возвышался среди болотистого леса, но был свободен от растительности. Сам вал не особенно высок – как обычно в тех городцах, что изначально устраивались как святилища и лишь после, от военной нужды, становились укреплениями. Вал был явно очень старый – про такие обычно ходят предания, как их возводили осилки, ушедшие потом жить под землю, или выдают за могилу какого-нибудь древнего Колебана-волота. Поверх вала шел тын, намного новее и крепче, явно от последней, Олеговой войны. С внешней стороны тын превышал человеческий рост раза в полтора, но с внутренней доходил человеку только до груди. Это было видно, потому что внутри городца по валу описывал круги дозорный. Ворота, единственный проход внутрь вала, тоже были новые, дубовые. И запертые.

Русы попали сюда в самом конце короткого дня предзимья – едва успели оглядеться, как сумерки сгустились, обещая непроглядную, глухую ночь. Почти тридцать лошадей не унесешь на руках – они оставили на тропе четкий след кованых копыт, комки навоза. Но вести дружину по этому следу Мистина счел неразумным. Может, за первой засекой, на которую наткнулся Доброш, уже не было стрелков, но дальше могла обнаружиться еще одна. И сколько их будет? Каждая могла стоить русам потерь, а Мистина и так был зол из-за шести убитых на переправе и дороге. Нужно было искать обходной путь, чтобы подобраться к похитителям с такой стороны, откуда они не ждут.

Малинский отрок обходной путь помнил нетвердо, но изо всех сил старался вспомнить. Не раз терял едва заметную тропу, морщил лоб, пытаясь узнать приметы. Говорил, что сам ходил здесь всего раза три-четыре, и то всегда вместе с местными. Хорошо, что совсем недавно здесь кто-то один проезжал верхом, и порой попадались отпечатки копыт.

Двоих древлян, связанных, везли позади на заводных лошадях. Их оставили на случай, если отрок не справится. На то, чтобы вытянуть из них нужные сведения, ушло бы время, да и как знать, куда еще заведут? А с малинским отроком Мистина договорился быстро.

– Послушай, у тебя ведь была в Малине семья? – с неожиданным дружелюбием сказал он, после того как разослал своих людей.

Липняк молчал. Повадка киевского воеводы так быстро сменилась с безразлично-угрожающей на приветливую, как будто он сей миг узнал в этом дрожащем, тощем отроке своего приятеля. Но Липняк не поверил этому дружелюбию. Будто оборотень прямо на глазах оборотился…

– Ты что, был сирота? – оживленно подхватил Свенельдич-младший и улыбнулся. – У тебя в Малине никого не было и тебе не за кого мстить?

– Есть! – собравшись с духом, Липняк хотел взглянуть на них, но взгляд, будто к нему были привязаны каменные грузила, не поднялся выше витой серебряной гривны на груди старшего воеводы. – Есть у меня за кого мстить! – отчаянно продолжал он, стараясь думать, что покойные родичи сейчас видят его из Вырея. – Мать у меня увели! И сестер двух!

– К нам попали три женщины из твоей семьи? – Старший воевода едва ли не обрадовался этому известию. – И ты единственный мужчина, от кого они могут ждать помощи?

Липняк молчал, не пытаясь больше поднять глаз. Над ним издеваются. Какая от него помощь, щенка слепого? Сколько ни учил отец его, сынка единственного… И себя-то не уберег…

– Ты можешь им помочь. Хочешь, чтобы они получили свободу и вернулись домой?

Вот тут Липняк поднял взгляд. Старший воевода смотрел на него не как поначалу: его серые глаза казались понимающими и добрыми, лишь чуть отстраненными. Поневоле возникало чувство: это друг. А с таким могучим другом сам Змей Горыныч не страшен…

Только он сам и есть Змей Горыныч.

– Сдается мне, брате, он нам не верит, – воевода мельком глянул на своего младшего брата: тот смотрел на Липняка с лукавой улыбкой на ярких устах. – А напрасно. Мы ведь ему предлагаем честную сделку. Он показывает нам дорогу к тому месту, где держат наших лошадей, а я даю волю его матери и двум сестрам. Сразу, как только вернусь в Киев. Да неужели свои мать и сестры не стоят в его глазах каких-то чужих лошадей? Что покон родовой об этом говорит?

Липняк не хотел ему отвечать, но в памяти само собой всплыло крепко затверженное еще в раннем детстве. «А се покон седьмой – род свой превыше всего береги, во всякой беде родичам помощь подавай по всем своим силам».

– Послушай, отроче! – ласково, как родному меньшому брату, сказал Лют и даже слегка наклонился к пленнику. – Мы тебе истовое дело предлагаем. Твоих мать и сестер жидины увезут на Волгу, продадут за море Гурганское, и будут они там всю жизнь сарацинам ноги мыть. И все такое. И по тебе плакать, потому что ты умрешь прямо сегодня, еще и звезды не взойдут. И очень больно умрешь. А кто-то из тех двоих, – он кивнул в сторону, где сидели двое других пленников, – все равно покажет это ваше урочище. Второй глаз пожалеет, как первый вынут ножом каленым. И мы вернем наших лошадей. Но только ты умрешь, отчаянно желая смерти поскорее, а твои женщины сгинут в чужих краях. А можешь ведь жить дальше. Со всей семьей. Разве не лучше?

Все это Липняк видел очень хорошо. И мучительную смерть, и возвращение домой, в Малин, чтобы снова жить с матерью и сестрами… Эта прежняя жизнь и сейчас еще казалась ему совсем близкой, как будто она потерялась где-то неподалеку. Нужно лишь чуть подождать – она вернется.

Берест сказал ему, что так оно и бывает. К тому, что жизнь изменилась навсегда, привыкают не сразу.

– Вы…

Он запнулся, не смея в лицо сказать Свенельдичам «вы обманете».

– Думаешь, мы лжем? – безо всякой обиды отозвался старший. – Напрасно. Посмотри на меня.

Он сказал это мягко, без давления, но в низком уверенном голосе его была колдовская сила. Простым словам она придавала силу не приказа даже – заклинания, способного передвинуть и дерево.

Липняк поднял глаза, будто очарованный. Медленным, плавным движением Свенельдич-старший вытянул из ножен свой меч. Черные разводы на клинке – будто прожилки в гладком дереве, «яблоко» и перекрестье – черненого серебра с варяжским узором.

– Если я солгу, то да не подаст мне помощи Перун, да не защитит меня мой щит, да поразит меня мое же оружие, – произнес Мистина и с благоговением слегка прикоснулся губами к основанию клинка. – Такой клятвой скрепляют договоры между державами. Если ты думаешь, будто я могу нарушить ее из-за отрока вроде тебя, то ты глупец. И род такого глупца не достоин спасения.

– Так ты правда… их отпустишь?

– Правда! – Мистина улыбнулся, будто переводя торжественное обещание на понятный простаку язык.

Липняк невольно следил глазами за мечом, пока воевода убирал его в ножны. Это был первый «корляг», который он видел в жизни, и в мечах он разумел, как барсук в поконе вирном, но не требовалось много знать, чтобы понять огромную ценность этой вещи. Сам вид клинка и набора говорил: это сокровище, это святыня. Свой меч киевский воевода не предаст, чтобы меч не предал его.

Выбор оказался очень прост. Мучительная смерть себе и близким, чтобы дорогу к Божищам показал кто-то другой. Или…

– А не долго ли ты с ним толкуешь, воевода? – Один из телохранитей, стоявший в трех шагах, положил руки на пояс, окидывая Липняка оценивающим взглядом. – Отдал бы ты мне его сразу – он бы у меня уже сейчас заговорил, соловьем запел, касть облезлая!

– Мы уже столковались, – воевода улыбнулся Липняку, будто лучшему другу. – Ведь правда?

* * *

Мало радости – без огня и крова сидеть в мрачном лесу предзимья под дождем. Однако когда в сумерках небо заплакало, русы обрадовались. Мистина с благодарностью смотрел на плотно затянутый пеленой темнеющий свод; холодные капли стекали по его лицу, слух ловил бесчисленные шорохи и шелест, производимый дождем в лесу. Боги на их стороне. Уж кому, как не Мистине, было знать, как мерзко и противно нести дозор в непроглядную, дождливую ночь предзимья, когда вся летняя зелень уже мертва, а снег еще не пришел ее хоронить. Промозглый осенний холод куда хуже зимнего, и стоишь, полуслепой и полуглухой, один против безграничной непроглядной тьмы, и все то жуткое и неведомое, что есть в этой тьме, – против тебя…

Мистина знал все это куда лучше, чем те двое древлян, что с наступлением темноты появились на валу и стали ходить каждый по своей половине круга: один слева от ворот, другой справа. Отсюда не было видно самих дозорных, но видны были смоляные витени у них в руках. Каждый доходил до костра у ворот – там наверняка тоже сидели люди, – потом снова брел к дальней стороне. Там дозорные встречались, разворачивались и возвращались назад. Раз или два каждый подходил к тыну вплотную, перегибался через верх, доходивший до груди, и заглядывал в ров. Но едва ли свет витеня достигал дна – разве что освещал покатый склон под самым тыном.

Понимают ли эти двое, что их самих из темноты видно куда лучше, чем им самим видно в этой темноте хоть что-нибудь? Что чавканье грязи под собственными ногами заглушает звуки приближения врага? Едва ли. Эти люди несут дозор впервые в жизни. И времени приобрести опыт у них не будет.

После утренней стычки дружина Мистины уменьшилась на десять человек: шестеро убитых, четверо раненых и не пригодных к бою. Десяток Доброша, со всеми легкоранеными, остался при лошадях, на урощище Мистина мог бросить лишь около тридцати человек. Расположились в лесу, шагов за полтораста от городища. Им могло бы сильно навредить, оставь Миляй дальние дозоры – скрытые в лесу шагов за сто от Божищ, – но Липняк сказал, что такого не водится. Древляне несли дозор, охраняя себя и добычу, но особенно не ждали, что русы придут к ним сюда.

– Дренги, поджигать мы ничего не будем, – сразу сказал Мистина, когда лазутчики осмотрели городище и вернулись на поляну. Близ воеводы стояли десятские, остальные теснились вокруг; в быстро густеющей тьме оружников почти не было видно. – Там мой груз, и он мне очень дорог. Начнись пожар – от него и пепла не соберешь, и это будет большое несчастье. Я с Анундом за такой товар полвека не расплачусь, а про урон чести и не говорю. Так что сами ничего не поджигаем и стараемся, чтобы строения не загорелись. Слишком темно, искать мешок придется долго, а спросить, я думаю, будет уже не у кого. У кого есть мысли, как брать эту кочку?

Мысли были у многих. «Мы в Греческом царстве города брали, – напомнил Ратияр. – Ираклию помните? После нее вот это – как два пальца облизать».

– Их там больше, чем нас, – заметил Алдан. – Раза в два.

– Значит, каждый прикончит двоих.

– Мне мало двоих! – возмутился Асбьёрн.

– А девки там есть?

– Только лошади. Пойдет?

– Тьфу на тебя!

Пока оружники перешучивались, Мистина окинул свою дружину внимательным взглядом. Густая тьма уже не позволяла разглядеть лиц, к тому же спрятанных под низко надвинутыми кожаными и шерстяными худами, но он узнавал своих людей по смутным очеркам.

– Ратияр! Нужны двое – снять дозорных. И еще десяток – на тех, кто у ворот.

– У ворот я с моими справлюсь. На тын лезть – нужен аркан.

– Найди Самантая и Узу. Подползаете с той стороны. Они накидывают петли на колья. Скажи им, что есть одна попытка. Промахнутся – опозорят предков перед Господином Синего Неба. Но кол – не дикий жеребец, и бросать не издалека. Лезете вдвоем. Ты и…

– Я! – произнесли из тьмы сразу несколько голосов.

– И Сигдан.

– А ты, – Мистина не столько увидел, сколько угадал во тьме, где стоит в напряженном ожидании младший брат, – поведешь людей в ворота, когда они откроются.

Лют выдохнул, стараясь не выдать радости. Что его пошлют лезть через тын и снимать дозорных, он и не ждал: для таких дел ему предстояло набираться сил, опыта и умения еще лет пять. Но брат все время давал ему возможность получать опыт в таких делах, где он справится. А если что – вокруг хватает тех, кто десять лет назад брал Ираклию Понтийскую…

* * *

С приходом полной темноты русы подобрались к самой опушке, и теперь от городища их отделяло с полсотни шагов. Отсюда было видно, как два факела неспешно описывают каждый свой полукруг, встречаются у ворот, немного ждут – видимо, дозорные на стене болтают с дозорными у ворот, – и снова расходятся. Раз от раза они задерживались все дольше, и дивиться тут нечему: даже с факелом в руках мало радости шлепать по холодной грязи, ловя ухом шорохи дождя во тьме. Совсем не то, что сидеть в теплой избе с девками и басни слушать, как весняки привыкли об эту пору.

Костер за воротами бросал вверх желтые и багряные отсветы. Едва ли близ него могло быть много народу – человека три-четыре. Не толпой же они там сидят, на дожде и холоде, когда рядом две теплые обчины. Прочие, надо думать, уже спят, утомленные налетом и обрадованные добычей.

Разделившись на две части, десяток Ратияра бесшумно исчез в темноте. Одну половину возглавлял он сам, другую – свей Сигдан. Никакого железа они не надели, даже гривны с «молоточками Тора» оставили, чтобы не звякнуть не вовремя. Накидки из волчьих шкур защищали их и от дождя, и от взгляда. Чтобы легче было взобраться на скользкий склон вала, прикрепили к черевьям ледоходные шипы. Зато те, кто ждал на опушке, уже были снаряжены полностью – кольчуги, шлемы. Им предстяло взять на себя основную рубку.

Темнота была, «как у медведя в заднице, когда он в берлоге спит», как сказал Снарь. Пока оружники шепотом обсуждали, бывал ли он в том месте и кого может туда вколотить, если есть сомнения, Лют не сводил глаз с факелов. Вот два кусочка пламени постояли у ворот – людей отсюда нельзя было рассмотреть. Пошли назад и исчезли с глаз – дальше по валу их мешал видеть сам холм. Через какое-то время вновь появились. Опять отошли…

Ратияр и прочие уже должны были обогнуть холм. Сейчас, пока факелы у ворот, у них было время накинуть арканы на колья, влезть на тын, перемахнуть на ту сторону и взять дозорных в наибольшем отдалении от костра. Через глухую темень над площадкой городища те, что у ворот, тоже не видят ничего, кроме факелов. И когда эти факелы вновь приблизятся к ним, они не разглядят, что за руки их держат. Пока не станет слишком поздно.

До опушки донесся крик – совсем слабый на таком расстоянии. Кто-то у костра успел подать голос.

– Вперед! – велел Мистина.

Он не стал ждать условного знака. Чутье подсказало: пора. Если древляне в обчинах тоже услышали этот крик, то счет пошел на удары сердца.

Карабкаясь на холм и помогая себе сулицами, оружники на полпути услышали сверху волчий вой – тот самый знак от Ратияра.

Ворота раскрылись им навстречу. Пылал костер, освещая ближайшее пространство и короткие стены вытянутых вдоль вала обчин. С одной стороны под навесом стояли три десятка лошадей. У костра лежало несколько тел – четыре, пять, – а из темноты, где должны находиться двери обчин, раздавались шум и крики.

Человек по пятнадцать кинулись к каждой обчине. Порубили всех, кто успел выбежать, ворвались внутрь. Это было важно: не дать древлянам запереться в обчинах. А теперь битва по большей части переместилась под крышы, в тесноту. «Русь!» – непрерывно орали оружники, чтобы в темноте не убить друг друга.

Не все успели проснуться. Кто-то успел вскочить и взяться за оружие. Светлые сорочки древлян были хорошо видны в полумраке обчин; вооруженные и опытные, слаженно и быстро действующие русы прошли из конца в конец, очищая строения от людей, как их северные предки очищали корабли. Все, что сопротивлялось, шевелось, забивалось в углы… Но внутри не было ничего, кроме подстилок, одеял и прочих пожитков. Ни укрытия, ни защиты.

Но вот все стихло. Десятские проверили своих – раненых прибавилось, но убитых у русов не было. Взяться за луки древляне не успели.

В каждую из двух обчин принесли огня со двора. Раздвинув пожитки и тела, развели по костру прямо на полу, отодвинув все заслонки на оконцах. И стали искать.

Помня, где нашел «малого ворона», Лют сразу, едва вытерев лезвие секиры и тяжело дыша, устремился в дальний конец обчины. Чуров, этих «дедов» и «бабок», тут не имелось: оставляя святилище, последние Завишичи вынесли их отсюда и сожгли, как и идолов с площадки. Но очаг сохранился, и старая рассохшаяся скрыня возле него тоже.

Мешок лежал на крышке скрыни.

– Здесь! – ликующе заорал Лют. – Мистиша! Он здесь!

Мистина подошел к нему. Поднесли поближе два факела. Мистина глянул и выругался: печать Анунда на месте, но вдоль прошитого красной нитью шва виднелся длинный неряшливый разрез.

– Да кляп те в рот! – Мистина обтер руку о свой кафтан и просунул ее в разрез, чтобы оценить размер освободившегося места. – Шкурки три не хватает. Пусто вас побери! – В досаде он пнул голову какого-то покойника, оказавшуюся близ его ноги. – Кой вам тур в этих шкурках! Ну что, дренги! – Он оглядел лица вокруг себя. – Дурная весть у меня для вас. Как рассветет, будем вытаскивать трупье наружу и обыскивать тут все.

Вокруг тихо взвыли. На хорошую добычу в этой глуши никто не надеялся, а возиться с мертвецами радости мало.

– Без этих трех шкурок нет сорочка, а без пяти сорочков нет моей сделки, и память моего отца будет опозорена. Потерпите, парни, приедем в Плеснеск, там я вам устрою пива и девок. А сейчас вот так, жма!

* * *

Осмотрели все. Тела – проверили, что ни у кого нет нужной шкурки за пазухой. Постели из подстилок и вотол. Мешки и короба. Разобрали на доски скрыню. Перерыли все седельные мешки, сваленные в кучу у двери обчины. И одну шкурку нашли – в изголовье постели близ очага. Но только одну, а в мешке их оказалось тридцать семь. Две исчезли невесть куда.

– Они их, должно, Володиславу отослали, добычей похвастаться, – сказал Альв, пока оружничий зашивал разрез на мешке. Урон уже не скроешь, но так хоть больше ничего не вывалится. – Ловить будем?

Мистина вздохнул, стараясь успокоиться и не злиться. Злостью горю не поможешь. Альв был прав: кто-то отсюда точно уехал. Вчера древляне угнали с Моравской дороги двадцать девять лошадей, и из этого числа трех под навесом не хватало. Седло и мешки с лошади покойного Бури тоже исчезли.

Лют стоял поблизости; глаза припухли от бессонной ночи, на лице усталость и ожидание новых вызовов судьбы. Мистина взял его за плечо, вгляделся и улыбнулся. На носу красная свежая ссадина. Пушистые брови приподняты, в ореховых глазах лукавая мольба…

Один из лучших даров его непростой судьбы. И стоит он куда больше, чем пришлось заплатить. Спасибо вам, девы источника…

– Нет, – Мистина пожал плечо Люта и выпустил. – Ну их сквозь землю! Искать и догонять троих чертей, ускакавших еще вчера к Искоростеню, мы не будем. Повезем как есть. Баварам я скажу, что эти две шкурки потребовались богам в уплату за провоз… они христиане, но поймут. За эти две я им скотами заплачу. И смилуйтесь над нами, боги, – он поднял лицо к серым низким небесам, подставляя под редкие капли холодного дождя, – чтобы таких развлечений нам по дороге больше не встречалось. Недаром же я посвятил вам всех этих людей! – И он взмахнул рукой в сторону выложенных длинными рядами трупов.

* * *

Часть русов ушла в лес за дровами – хоронить своих покойников. Деревских оставили лежать у вала. Другие русы тем временем затопили очаги в обчинах и сварили кашу. Липняку тоже дали поесть – своей миски он не нашел, но взял какую-то, что закатилась в угол. В темноте обчины кровь на земляном полу была не видна, но запах уже ощущался. Отчасти он ждал, что его убьют теперь, когда он больше не нужен, как убили двоих других пленных. Но ждал не так чтобы со страхом. То есть он боялся, но не смерти. А того, что придется ответить перед чурами, когда он уже вот-вот перед ними окажется. Ведь это он привел сюда русов. Из-за него оказалась перебита вся Миляева дружина. Может, кто-то успел в суете перескочить через тын, скатиться в ров и убежать в лес, но едва ли таких было много…

Он же не знал, что их всех убьют. Просто не думал, как русы поступят, когда найдут Божищи. Воевода же сказал, что ему нужны лошади…

А если бы знал? Что бы это изменило? Ведь седьмой покон… Липняк поискал мысленно, есть ли среди двенадцати поконов родовых что-то о защите не своих родовичей, но не нашел. Есть про гостей – но какие же они ему гости?

Или теперь вот эти все – Миляй, Тверд, Долгай, Нечайко и прочие – ему свои? Берест говорил, что да, но с этим Липняк свыкнуться не успел.

Погребение заняло целый день – пока складывали крады, пока те прогорали… Тел на них русины возложили не шесть, а семь – один раненый умер. Еще не остывшее кострище засыпали землей – ждать было некогда. Переночевали, выставив по дозорному на вал с каждой стороны света. Дозорные стояли без огня, не двигаясь с места, и сменялись четыре раза за ночь.

Утром стали собираться в путь. Оседлали лошадей, которые паслись вокруг городища, здешних вывели заодно со своими. Липняк сидел в углу, когда какой-то рус, проходя мимо, заметил его и вопросительно кивнул на него воеводе. Тот приподнял брови, будто вспомнил, потом сделал знак подойти.

Липняк встал и подошел. В голове было пусто.

– Возвращайся к себе домой и жди, – сказал ему воевода. – Ждать придется до зимы. Я вернусь в Киев, может быть, к Коляде, и тогда прикажу отпустить твоих. Скажи только, как их зовут.

– Томила был мой отец, – прохрипел Липняк пересохшим горлом.

– Запомнишь? – воевода глянул на оружничего, тот кивнул.

– Значит, зимой, – подтвердил тот и встал.

Со двора доносились шум, стук копыт. Потом все стихло. Липняк сидел и ждал, но весь мир будто вымер. Только что здесь было много людей, все ходили, говорили по-славянски и на своем варяжском языке… почти как раньше, только теперь это были другие люди. А вот теперь – совсем никаких. Он здесь один…

И лишь выйдя наконец наружу, Липняк увидел других людей. Многие десятки. Они лежали длинным валом, один на другом. Похожие на кучи брошенной как попало одежды. Он старался туда не смотреть.

Делать здесь больше нечего, надо уходить. Выбираться из леса, искать дорогу к ближайшей жилой веси, а оттуда – домой, в Малин.

Воевода же сказал: иди домой и жди. А там никто не узнает, что у него за спиной остались семь-восемь десятков мертвецов…

* * *

На лесной тропе Лют верхом догнал Мистину и поехал рядом.

– Ты правда собираешься отослать назад тех баб?

– Само собой. Жидин не отдаст их за те же скоты, за какие покупал, но даже если он запросит за них царьградскую цену, это все же дешевле, чем мое слово. Дороже моего слова не стоит даже царица Элена со всеми пятью Константиновыми дочерьми, а тут какие-то… Томилины бабы.

– Ты не волнуйся, воевода, – успокоил его Турбен. – Веса в серебре даже жидин не посмеет потребовать ни за одну! Он не за целых их покупал!

Вокруг захохотали, пытаясь взбодриться. До Плеснеска предстояло еще дней шесть пути по осенней грязи, под дождем и влажным снегом…

* * *

Обнаружили избоище отроки, несколько дней назад посланные Миляем на развед к ближайшим полянским весям. Но никак нельзя было понять, что и из-за чего здесь произошло. Десятки трупов, уже поклеванных воронами и погрызенных лисицами, молчали. Дожди размыли следы на лесных тропах…

Больше люди никогда не возвращались в урочище под названием Божищи. С годами завалился и сгнил тын, обчины обветшали и обрушились. Постепенно выветривалась память о том, что это было за место, но даже когда от святилища остался лишь холм с оплывшим, заросшим валом, окрестные жители старались к нему не приближаться. Старики говорили, место уж очень нехорошее…

Часть третья

За истоками Случи и ближних притоков Днестра земля Деревская заканчивалась. Веленеж был последним городцом, до которого доходил Свенельд, собирая деревскую дань. Дальше Лют никогда не бывал. Отсюда Моравская дорога вдоль верхнего течения Горины вела прямо к Плеснеску – старому поселению племени бужан, где лет сто назад утвердился княжеский род из руси. С днепровскими или волховскими русами волынские были никак не связаны и утверждали, что появились здесь раньше, чем Олег или даже Аскольд – в Киеве. Из-за выгод обладания Моравской дорогой – ею пользовались еще до того, как Олег Вещий проложил торговый путь на Царьград, – между Киевом и Плеснеском с давних пор шла вражда. Честь заключить мирный и союзный договор выпала Мистине – семь лет назад, когда Ингвар собирал новое войско для вторичного похода на Греческое царство. По этому договору, ни много ни мало, юный Святослав становился наследником Етона плеснецкого. Тот прожил уже без малого восемь десятков лет, но детей у него не было. Почтенный возраст не позволял надеяться, что рожаницы из своего облачного колодца выловят для него хоть лягушонка, как сказал Люту Мистина, сильно того насмешив. Взамен Етон получил все выгоды торгового договора с греками: его купцы с товарами в составе киевских больших обозов следовали в Царьград, а там жили, получая месячину от греков, наряду с людьми Ингвара и прочего союзного ему княжья. Но подчинен Киеву Плеснеск не был и дани не платил.

Сагу о Етоне Лют еще в детстве не раз сышал от отца: о том, как молодой Етон на собственной же свадьбе поссорился с Олегом Вещим и был им проклят. «Сколько бы жен ты ни брал в дом, сколько бы лет с ними ни прожил, не будет у тебя ни сына, ни дочери», – сказал тогда Вещий, и проклятье сбылось. К нынешней зиме Етон пережил уже трех знатных жен, но ни княгини, ни многочисленные наложницы не принесли ему ни единого чада. Люту не терпелось повидать это ходячее диво, но Мистина качал головой:

– Не думаю, что тебе стоит с ним знакомиться.

– Почему? – Лют взглянул на воеводу с лукавым недоумением – правая бровь поднялась выше левой.

Мистина покосился на него с седла: свежему лицу нипочем долгая дорога под дождем и снегом, ореховые глаза блестят, яркие губы улыбаются, щетина над верхней губой и на подбородке показывает очерк будущей бороды – точно как у самого Мистины. И эти брови… Как будто мягкая лапка касается сердца… что за черт?

Много лет Мистине не было особого дела до существования Люта, и он оказался не готов к тем чувствам, какие это знакомство вызвало в нем сейчас. Нет, парень вышел достойный, стыдиться своей крови нечего. И это чувство теплого солнечного луча прямо на сердце было приятно, но рождало тревогу и желание держать все опасности подальше от этого парня…

Хотя бы те, где подставлять голову пришлось бы безо всякой пользы.

– Я не хочу, чтобы Етон тебя видел, – прямо ответил Мистина. – Видишь ли… Я – тот человек, который вынудил его принять в наследники чужого сына, потому что своего не будет. Глядя на меня, он неизбежно об этом вспомнит. И если при этом перед ним будут стоять два сына нашего отца…

– Такие прекрасные и доблестные, как мы! – со смехом подхватил Лют.

– Да. – Мистина прокашлялся в кулак, слегка простуженный после путешествия. – Он может тебя сглазить. Вольно или невольно. Если человек хоть раз встречался и говорил с Одином, в нем не могла не задержаться часть высшей силы. А любить нас ему не за что. Я бы и сам предпочел с ним не видеться, не так уж он хорош собой, чтобы я жаждал этой встречи. Но мой приезд скрыть не получится.

– Меч в огнивице не утаишь, – хмыкнул скакавший рядом Ольвид, его телохранитель.

– Меня там знают. Так что мне придется идти прямо к нему и просить гостеприимства, как это пристало при нашей дружбе. Но тебе лучше оставаться в гостевом доме и присматривать за этими чертовыми… Анундовыми белками. Довольно мы за ними гонялись!

Мистина стиснул зубы и сердито выдохнул. Столкновение с древлянами близ Рупины уменьшило его дружину на восемь человек: семеро были убиты, еще одного, тяжелораненого, пришлось оставить в последней полянской веси. Прочие пострадавшие в схватках и засадах могли сидеть в седле, их раны потихоньку заживали, но Мистина был очень раздосадован потерями.

Разорище в лесу он почти не вспоминал. Отнятые жизни чужих не могли вернуть жизнь погибшим своим. Одно утешало: он мог быть почти спокоен за земли, оставленные за спиной. Едва ли после такого разгрома Володислав быстро соберет на южных рубежах еще одну дружину.

Когда вдоль Горины и далее начались поселения бужан, никакой разницы с оставленными позади в глаза не бросалось. Как и древляне, бужане были потомками древнего и славного племени дулебов, и память о них еще жила в преданиях о дедах. Народ небогатый, бужане о греческих паволоках, золоте и серебре знали больше понаслышке, а сами, как и жители земли Деревской, носили простую домотканую одежду, почти без украшений, лишь девы вплетали в волосы простые проволочные колечки, а женки пришивали их на очелья.

Плеснеск был крупнейшим поселением не только в этих краях, но и, пожалуй, на всем правом берегу Днепра. Начало ему было положено еще дулебами, задолго до появления здесь волынской руси: возведены первые земляные валы с тыном на холме, выстроены земляные избы и святилище с полуденной стороны от города. Лежащий на важном и древнем торговом пути, Плеснеск со временем сильно разросся: помимо княжьего двора, внутри валов стояли дворы бояр и мастерские разных умельцев. У подножия холма раскинулось предградье. Здесь дома были разные: и полуземлянки, и наземные избы. Много жило здесь ремесленников, в том числе морован родом, что в последние полвека бежали со своей родины на восток, спасаясь от угров. Здесь лепили ровные красивые горшки и кринки при помощи круга, который вращали ногами, и продавали на восток, в Дерева. Вокруг Плеснеска раскинулись поля, с вершины холма можно было видеть еще несколько весей.

Увидев город еще издалека, Лют присвистнул:

– Да он больше Киева будет!

– Пожалуй, да, – Мистина кивнул. – Торговые люди сюда тянулись, еще пока Киев был только поворотом на дороге с верховий Днепра на Мораву. Стоим! – Он поднял руку, отдавая дружине приказ остановиться.

Чтобы не пугать жителей и не тревожить господина, полагалось заранее уведомить его о своем приезде. Поэтому Ратияр с десятком поехал к Етону, а прочая дружина осталась ждать в перелеске за какой-то весью. Вернувшись, Ратияр привел с собой плеснецкого боярина, тоже русина, по имени Стеги, и десяток его отроков. Со Стеги Мистина был давно знаком: когда Ингвар шесть лет назад заключал договор с греками о мире, дружбе и торговле «покуда солнце светит и мир стоит», в числе русских послов был Стеги от Етона. Теперь он, дружески обняв Мистину, поведал, что Етон все еще жив – это была важная новость насчет человека, которому пошел восьмой десяток лет, – дома, вполне здоров и рад будет вновь увидеть Мистину Свенельдича. Хоть и очень удивлен его внезапным появлением.

Через улицы предградья поехали к воротам в город – над ними возвышалась деревянная высокая башня, из-за чего ворота казались разинутой пастью вала. За валом, не в пример обычным родовым городцам, где только площадка да пара обчин вдоль края, потянулись новые улицы, дворы, избы. Чужаку здесь было немудрено и заблудиться. Княжий двор стоял за особыми тыном, князь жил в большом строении из нескольких соединенных срубов, на каменной подкладке. Здесь же стояло еще несколько изб и клетей – для гостей, челяди, разных припасов.

Как гостя самого князя, Мистину с дружиной разместили в гостевом доме. Это был вполне привычный для русов длинный дом с двумя очагами, земляными лежанками, где днем сидели, а ночью спали, с полатями наверху. После долгой трудной дороги Мистине и его людям требовалось время, чтобы привести себя в приличный вид и достойно предстать перед князем, поэтому Мистина передал поклон и просьбу о встрече завтра. Сегодня ему прежде всего требовалось в баню.

«Не в мои годы быть любопытным, – через Стеги передал ему в ответ Етон. – Но если верны слухи, то в этот раз ты расскажешь мне не меньше забавного, чем в прошлый».

– Слухи? – Мистина оглянулся на своих людей. – Ну, само собой. Кто-то уже наболтал. Хотелось бы знать кто…

Однако назавтра, очутившись наконец в просторной гриднице Етона, Мистина увидел только приближенных Етона. Старый князь ждал его на почетном хозяйском сиденье, а его окружали лица, по большей части уже знакомые Мистине: воевода Семирад, старший Перунов жрец Чудислав, другие бояре, как и в Киеве, частью русины родом, частью – бужане. Предки здешних русинов и впрямь жили среди потомков дулебов очень давно: язык, на котором они говорили, в основе северный, сильно изменился в устах поколений, так что киевские русы понимали его с некоторым трудом. Волынские русы по старой памяти называли свой язык «северным», но Сигдана, Рандольва, Адальстейна и других свеев из дружины Мистины, говоривших на настоящем языке Свеаланда, тоже понимали не сразу.

На господина Плеснеска и его округи Мистина глядел с любопытством: не так часто встретишь человека, живущего уже третий срок. Столь долгая жизнь была Етону дарована самим Одином. Снять проклятье Олега Вещего оказалось не под силу даже владыке Асгарда, и таким путем он пытался смягчить участь своего далекого потомка. Но яблоками Идунн[8] боги с Етоном не делились, и на восьмом десятке лет он уже напоминал развалину прежнего человека.

– Будь жив! – Мистина поклонился.

Надо сказать, очень редко в своей жизни он, потомок датских конунгов по отцу и ободритских князей по матери, отвешивал столь низкие поклоны. Ингвара, своего побратима, он после долгой разлуки обнимал, а так низко кланялся разве что его матери, королеве Сванхейд из Хольмгарда.

– И ты будь жив! – кивнул Етон. – Что так смотришь? Дивишься, что я еще жив? Не загадывай – как знать, кто из нас кого переживет?

Слава асам, что не взял с собой Люта, мысленно отметил Мистина. При всей его отваге он испытывал неприятное чувство под взглядом этих выцветших глаз на морщинистом лице в старческих пятнах – будто на тебя смотрит мертвец. Лет тридцать назад Етон вынес из какого-то сражения перелом носа; это часто бывает, если в битве получаешь по лицу краем щита, но если у Мистины от такого же удара еще в шестнадцатилетнем возрасте на носу осталась горбинка, то нос Етона был почти расплющен и сильно искривлен. Теперь на нем, чуть ниже переносицы, виднелась сухая красная ссадина. Едва ли кто бил плеснецкого князя по носу – видно, это была какая-то старческая незаживающая болячка.

– Как мне жаль, что я не застал тебя молодым, – не выдавая своих мыслей, Мистина улыбнулся. – До сих пор я встречал только одного человека, равного мне ростом, – Олега Предславича. А по тебе и сейчас видно, что ты был очень высок. Может, и превосходил нас, как знать?

Етон взглянул на Семирада:

– Покажи ему зарубку.

– Идем, – воевода кивнул Мистине и подвел его к одному из украшенных резьбой столбов, что в два ряда тянулись вдоль помещения, служа опорами кровли.

– Вот, – Семирад поднял руку и показал на зарубку на столбе близ среднего очага. Чтобы достать до нее, воеводе, человеку среднего роста, пришлось изрядно потянуться. – Это отметка роста князя, сделанная, когда ему было двадцать пять лет.

Мистина примерился и присвистнул. Отметка находилась на полголовы выше его собственной макушки. Понятно, почему Амунда сына Вальстена с юных лет прозвали Йотуном – что на языке волынской руси звучало как Етон. Он отличался великаньим ростом и великаньей же уродливостью лица. Вот только, подумал Мистина, время распорядилось этими дарами неодинаково. Рост сгорбленного старика стал с тех пор гораздо меньше, зато уродливость лица с годами только увеличивалась.

Однако в чертах Мистины отражалось лишь почтительное восхищение.

– Как это было предусмотрительно, – заметил он, возвращаясь к княжескому престолу. – Знавших тебя в юности уже не осталось среди живых, а столб – надежный свидетель для удивления будущих поколений.

– Это Вальда придумала, – пояснил Етон. – Моя первая княгиня. Так и сказала: когда ты состаришься, а эти все перемрут, никто и не поверит, что ты был так высок. Надо, дескать, сделать отметку в надежном месте, сейчас, когда ты, слава богам, наконец перестал расти.

А ведь, пожалуй, подумалось Мистине, молодая княгиня Вальда полвека назад любила своего мужа, раз ей пришло в голову увековечить его рост. Любила вопреки внешности… или как раз за это. И вёльва не предскажет, за что женщина полюбит мужчину. Кого за силу, а кого и за слабость…

– Какой мудрой была твоя первая княгиня! – искренне восхитился Мистина и невольно оглянулся, отыскивая женщину, которая подала бы ему приветственный рог.

В прошлый раз, семь лет назад, это была Семирадова боярыня. Сейчас с рогом возле престола стояла женщина помоложе, в варяжском платье с наплечными застежками.

– Это Катла, – кивнул на нее Етон. – Стегина женка.

Боярыня была куда моложе мужа – видимо, взята уже после поры греческих походов. Приняв у нее рог, Мистина вежливым поцелуем доброго гостя коснулся ее губ, но при этом улыбка в глазах словно говорила: ты лучшее, что я вижу в этом городе. Катла опустила глаза, морща губы, чтобы не выдать удовольствия.

Вернув Катле рог, Мистина вновь перевел взгляд на Етона:

– А ты, я вижу, так и не сыскал новой госпожи, достойной занять место на середине женской скамьи?

– Невеста не подросла еще, – угрюмо пошутил Етон. – Изволь сесть. – Он показал на второе почетное сиденье, напротив своего. – Будь у меня жена, она бы уже умерла от любопытства. Мы слышали, у вас лето выдалось бурное. В прошлый раз ты приезжал куда каким щеголем, наши все слюной изошли, глядя на твое платье греческое, да и уговорили меня на тот союз. Тоже портищ расписных захотели… А нынче, вижу, ты в жалях[9], – он окинул взглядом белый кафтан Мистины с серебряным позументом на груди. – Умер твой отец, это ведь правда?

– Если бы только отец!

Усевшись, Мистина принялся за рассказ. Говорил он долго: о гибели Свенельда на лову, о ссоре Ингвара со Свенельдовой дружиной.

– Я слышал, что твой князь порубил дружину твоего отца, – кивнул Етон. – Не знал, верить ли. И как же ты после этого остался при Ингоре?

– Мой отец никогда не одобрил бы и не позволил своей дружине того, чего желали эти люди, – оторвать Дерева от владений киевских князей и править ими самим. Они и попытались это сделать лишь после его смерти. А я никогда не предам памяти отца и не пойду против его воли. Мне не пришлось выбирать, на чью сторону встать.

Если до этого Мистину слушали с любопытством, то дальше он рассказывал в такой тишине, что было слышно, как постреливают дрова в очаге. О гибели Ингвара. О мести Эльги за мужа на его могиле. Лишь сам Етон иногда нарушал безмолвие, переспрашивая какое-нибудь слово; порой он подносил широкую ладонь с большому морщинистому уху, как делают глуховатые, надеясь лучше услышать.

– Ровно блуд взял[10] древлян и князей их, – закончил Мистина, – когда они сочли, будто с гибелью Ингвара и русь вся сгинула и некому больше встать против них. Ведь знали они, что с Ингваром погибло всего два десятка его гридей, а большая дружина – восемь сотен человек, да бояре русские и полянские, да все родичи, великие бояре русские и князья, – все живы. С чего возомнили, будто Эльга беззащитной осталась и рушник свадебный Маломиру поднесет? Дивно, да спросить более некого. Будто сглазил их кто, черные руны похоти и безумия вырезал для них.

Он невольно взглянул на серебряную пластинку, висевшую на груди Етона на одном колечке с «молоточком Тора»: на ней были выбиты в два ряда старинные руны, похожие на ветви без листвы. Какое-то заклинание – надо думать, здоровья и долголетия. Мудрый человек оберег делал – сколько лет сохраняет силу.

– И что же ты и твоя княгиня хотите от меня? – помолчав, спросил Етон. – Помощи? Войска?

– Княгиня пожелала, чтобы ты от меня услышал всю правду об этих событиях. Она и с нею вся русь киевская верят, что ты нашей дружбе не изменишь и поддержишь нас, если будет к тому нужда. Или хотя бы откажешь в поддержке нашим врагам. А они, мнится нам, ждать себя не заставят.

Пристально глядя в лицо Етону, при этих словах Мистина заметил на нем проблеск смущения, недовольства.

Жма, так и есть! Здесь уже кто-то был! Древляне уже просили Етона о помощи против киевских русов. И если Етон об этом умолчал и теперь прикидывается, будто слышит о гибели Ингвара и о мести Эльги впервые… то очень удачно, что Анундовы горностаи и Генриховы мечи вынудили Мистину приехать сюда самого.

* * *

Етон и правда уже слышал об этих событиях – дней пять назад к нему прибыл боярин Красила с поклоном и речами от Володислава, князя деревского.

– Вы, бужане, и мы, древляне – одного старинного корня, дулебского, – говорил он. – Деды наши братьями были, князь бужанский один всем владел, отсюда и до Днепра, а роды деревские и дреговичские, да и полянские тоже – были его дети и жили во всем с бужанами заедино.

– Это правда, да только слышал я, еще до нас, до руси, пошли между внуками дулебскими раздоры и стал всякий род жить и править сам по себе, – не без ехидства отозвался Етон.

Он не пропустил намек: признай он древлян «братьями», помоги им отбиться от Киева – и последний деревский князь сулит признать его «старшим братом» над собой. Но не спешил радоваться: от иной родни убытку больше, чем пользы.

– Пошли у нас свои князья, это верно, но князья-то наши добрые. Землей Деревской они управляли мудро, по обычаям дедовским, чуров чтили, богов молили. А как пришли русы из Киева да стали наши земли воевать, тут и кончилось наше счастье. Дани стали требовать непомерные, жен и детей в полон уводить, девиц и отроков грекам да сарацинам продавать. Десять лет Свенельд из нас кровь пил, а как не стало его, сам Ингорь пришел и стал дани требовать, вдвое больше прежней. Никакого терпения у людей не достанет. Возмутились мужи деревские, собрались и убили Ингоря с дружиной его.

Красила стал рассказыть, как было дальше: как через Олега Предславича, своего свата и племянника Ольги, Маломир предложил ей мир и брак, как она пообещала обсудить свадьбу после поминок по прежнему мужу, а сама вместо этого приказала перебить с полсотни упившихся мужей деревских.

– Эх вы, древляне! – вздохнул Етон. – Живете у себя в лесу и не ведаете, что в мире делается. Вина греческого нюхнули – всякий ум вон. Видно, не доезжали до вас те гости торговые, что рассказывали: у Отто, саксонского короля, много лет война с вендами, что тоже вашего, славянского корня. Так один его муж тоже старейшин вендов три десятка зазвал к себе на пир, вина и меда выставил, пил сам с ними, а как они упились, приказал отрокам их порубить. Слышали бы вы – остереглись бы на киевские меды-то налегать…

– Не ездят к нам гости торговые, – угрюмо ответил задетый Красила, сам одетый в «печальную» белую свиту. – По Моравской дороге от вас прямо на Киев идут! Там торг ведут, а мы эти узорочья моравские да паволоки греческие только на русах и видим! А ведь нашими трудами, нашими бобрами, да куницами, да медом, да воском те паволоки оплачены! Теперь как бы не пришлось и повыше цену платить – девицами да отроками! Свенельдов сын меньшой, Лют, уж налетел на Малин, с полсотни отроков и девиц увел!

– Меньшой Свенельдов сын? – удивился Етон. – У него разве два сына? Я одного только знаю, Мистину.

– Тот старший – воевода Ингорев. А то меньшой – он при отце жил. Сам из отроков не вышел, борода еще не отросла, а зубы уже волчьи!

Етон засмеялся: рассказ об удали младшего Свенельдича его скорее позабавил, чем рассердил.

– Вот ты смеешься, – Красила подался ближе к нему, гневно раздувая ноздри широкого носа, – а они ведь не только нам недруги, а и тебе!

– Да ну что ты! – с мнимой небрежностью ответил Етон, явно предлагая разъяснить подробнее. – У меня с киевскими ряд положен. От Ингоря и сына его Мистина мне тут меч целовал: дескать, мир нерушимый, дружба верная, во всем заедино…

– Вот сейчас я тебе поведаю, сколь у вас дружба верная, – не без угрозы пообещал Красила. – Князь мне повелел тебе сию тайну открыть.

– Тайну? – С недоверием, но отчасти с любопытством повторил Етон и приложил ладонь к уху. – Давай твою тайну, поглядим.

– Свенельд всякий год к морованам товары свои возил, верно?

– Сюда он товары возил. Такой у нас уговор: его товары до Плеснеска, далее мои люди торговые.

– И мыто платил?

– Как положено.

– А того ты не ведаешь, что часть товаров своих, да самых дорогих, Свенельд от тебя утаивал! И в нынешний год, на эту зиму, был у него уговор с баварами от князя Генриха: Генриховы люди мечи дорогие с ручками позлащенными привезут, а Свенельд им взамен – шкурки горностаевы. На сколько там гривен товару – я не ведаю, это же как звезды на небе счесть! А мыта он не думал платить, тайком хотел провезти.

Етон насупился. Он-то знал, сколько может стоить дорогой меч «с золоченой ручкой». Из Баварии их и правда порой возили на восток, обменивая на серебро или золото, на дорогие меха или отборную челядь. Или на греческие паволоки – самые лучшие и дорогие шелка из Царьграда порой вывозили тайком, обходя царские запреты. Когда эти сделки проходили через княжьих мытников, Етон получал десятую часть стоимости. Обычно – самим товаром.

– Много ли тех мечей?

– Сказывали, десять.

– Кто сказывал?

– Был у Свенельда лучший муж в дружине, звали его Сига Сакс…

Етон наклонил голову: Сигге он знал. Уж лет десять тот чуть не всякую зиму приезжал в Плеснеск с товарами и являлся к князю с поклонами и подарками от своего господина. Если тайну выдал Сигге, скорее всего, это правда.

– И когда же приедут Свенельдовы люди? А саксы?

– Того мы не ведаем. Всей-то правды Сига не открыл, а потом и голову сложил свою, с лучшими мужами деревскими заодно.

– Дурное дело – полагаться на слова мертвеца, который к тому же предал своего господина, – Етон прищурился. – Как я могу ему верить, если знатные люди, куда более достойные, обещали мне дружбу?

– Или ты мне не веришь?

– Чем ты можешь подтвердить свои слова?

– К присяге пойду, от сырой земли-матери съем, и пусть земля подо мной треснет, пусть Перун меня молнией убьет, если лгу!

Етон не смотрел на Красилу, размышляя. Сделка представлялась вполне возможной. Но Сигге, поссорившись с наследниками своего покойного господина, мог и оболгать их. Мог солгать и Володислав, пытаясь перетянуть плеснецкого князя на свою сторону. Красила, может, и не лжет, но откуда ему в точности знать такое сложное дело, к которому он сам не имел касательства?

– Я сам разберу, где здесь истина, – решил наконец Етон. – А ты и твои люди покуда здесь побудете.

– Доколе? Меня князь ждет назад.

– Подождет. Если ты правду сказал, то зимой приедут люди Свенельда и люди от Генриха. И уж тогда выяснится дело: проведаю я, что за товар у них при себе и охочи ли они мне мое законное мыто платить.

Чего Етон не ожидал, так это того, что от «Свенельдовых людей» приедет родной старший сын покойного владыки Деревов. Тот, что семь лет назад стоял перед его престолом как посол от киевского князя Ингоря. От удивления Етон даже не сразу вспомнил про горностаев и мечи. А когда вспомнил, то даже охнул: приезд Мистины, пожалуй, подтвержал рассказ Красилы.

Все сказанное Мистиной звучало весьма убедительно. Но Етон был бы недостоин мудрости своих лет, если бы до сих пор верил людям на слово. Особенно тем, кто, как сам он знал, в ловкой, искусной игре – как словами, так и мечом – не знают себе равных.

* * *

Лют, как и было уговорено, к Етону в гридницу не пошел. Мистину сопровождали только Альв и телохранители, а остальные могли отсыпаться с дороги или идти бродить по городу, если была охота. Но Мистина приказал, чтобы не менее двух десятков всегда оставалось на месте и не спускало глаз с драгоценных мешков. Приехав не по торговым делам, русы не просили выделить им клеть для товаров, и Анундовы мешки сложили в углу гостевого дома, среди припасов и седел, лишь прикрыли дерюгой, чтобы красная нить и печати не бросались в глаза. Уж Етон, а тем более его мытники, узнали бы печать Анунда конунга, не раз ими виденную, а после этого догадаться о содержимом мешков не составило бы труда.

«Береги личико, моя деточка!» – насмешливо сказал Мистина Люту, перед тем как пойти в гридницу, и даже слегка толкнул его ладонью в грудь, будто припечатывая к стене. Но Лют не обиделся, а, напротив, расплылся в улыбке. Это напомнило ему давние годы, когда он был мальцом, а старший брат, уже тогда взрослый мужчина, поднимал его на одной руке и подбрасывал чуть ли не в небо. Мать тогда была еще жива – бегала вокруг, испуганно охая, но не смела отнять свое вопящее чадо у старшего хозяйского сына. Она умерла, когда Люту было десять, и он довольно смутно помнил ее лицо. Теперь понимал, что мать была совсем молода и весьма миловидна – неудивительно, что воевода выделил ее из толпы челяди и приблизил. На ее беду в ту же пору появилась другая полонянка – уличанка Владива, рослая, чернобровая, пышнотелая. Ее дочь Валка – иначе Соколина – родилась в один год с Лютом, а Милянка, его мать, оказалась забыта господином…

Этим Мистина хотел сказать, «не лезь никому на глаза». Но сидеть в темноте гостевого дома было уж очень скучно, и Лют, надвинув худ поглубже на лицо, уселся среди оружников на завалинке под стеной. Те переговаривались, заново рассказывали новичкам – в основном свеям, недавно нанятым в дружину, – сагу о ссоре Етона с Олегом Вещим.

Прислушиваясь одним ухом, Лют вдруг заметил, что в двух шагах от него стоит некто знакомого облика – худой старик с костистым лицом и седой бородой на впалых щеках – и дожидается случая вставить слово. Простая «печальная» одежда, валяная шапка в руках…

– Эй! – свистнул Лют. – Ты кто? Чего надо? Ты ведь не Етонов человек?

– Ох ты отче Свароже… Свенельдич! – Седой повернулся. – Батюшка! – Он низко поклонился парню, что годился ему во внуки. – Не признал меня? Я ж Лунь, госпожи Томилицы тивун и ключник… то есть господина Ашвида, да постелет ему Перун облака пуховые…

– Лунь… – Лют нахмурился, и тут до него дошло: – Ашвида, ты сказал?

– Ты меня не припомнишь, вижу, да и не беда. Я госпожи Томилицы слуга, мы ж своим двором жили у воеводы в предградье.

– Томилицы?

– Ашвидовой вдовы, господина моего покойного…

Оружники уже замолчали и с любопытством следили за их беседой; свеи взглядами спрашивали у русов, в чем дело, а иные, кто посообразительнее, делали друг другу и Люту выразительные знаки.

– А ну иди сюда! – железным голосом – уже почти как у Мистины получалось, – сказал Лют и, живо встав на ноги, крепко взял старика за плечо.

Он еще не связал все концы, но в мыслях полыхнула зарница: важно! Ашвид, заодно с Сигге Саксом, ездил прошлой зимой в Плеснеск и договаривался с баварами о сделке. Ашвид погиб еще раньше Сигге, и узнать у него уже ничего нельзя, но прямо здесь откуда-то взялся его человек!

В гостевом доме, без чужих ушей, можно было говорить свободно, суть дела скоро разъяснилась.

Томилицу Лют знал не очень хорошо, но кое-кто из оружников Мистины припомнил молодую, пышную, быстроглазую молодушку, жену Свенельдова десятского. После того как Свенельд обосновался на Уже близ княжеского Искоростеня, его люди стали всякий год ездить в Плеснеск и заводить связи с торговыми людьми. Через несколько лет, разжившись, Ашвид на свою долю прибыли обзавелся хозяйством и посватался к дочери одного купца из Плеснеска. Все завидовали такому хорошему браку: Ашвид получил молодую красивую жену, богатое приданое, родственные связи с плеснецкими торговцами, а к тому же люди Свенельда теперь в поездках находили удобное пристанище у его тестя.

Выросшая в большом городе на перекрестке торговых путей, Томилица была умом проворнее иных пожилых баб, всю жизнь знавших лишь свой угол и круг ближней родни. Когда до Ужа дошла страшная весть о том, что Ингорь порубил близ Малина всю Свенельдову дружину, другие вдовы лишь причитали и взывали к богам, не зная, что с ними будет и как дальше жить. Томилица не стала дожидаться, пока сны подскажут выход, а немедленно, обрядив весь дом в «печаль» по господину, приказала собираться. Скотину она живо продала за ту цену, какую дали, – покупатель, боярин Обренко, еще радовался такой выгодной сделке с напуганной «русской» вдовой, – приказала уложить на возы всю домашнюю утварь и отбыла по Моравской дороге назад в родные края. Иной родни у Ашвида не было, она осталась сама себе хозяйка, и наследства ни с кем делить ей не пришлось.

Об этом Люту и оружникам рассказал Лунь. Лют слушал, вытаращив глаза. Дивился сообразительности молодой женки: сами боги вовремя увели ее из Свенельдова городца, который позднее, после избоища на страве, древляне разграбили и сожгли. В Киеве были беженцы оттуда – эта весть и побудила Люта устроить налет на Малин. То, что вдова Ашвида уцелела и оказалась здесь, в Плеснеске, он понятия не имел. И это показалось истинным чудом.

Однако Томилица не знала ничего о событиях после гибели Свенельдовой дружины. И очень хотела знать.

– Госпожа низко кланяется воеводе Мистине и его людям, просит вестей, что со Свенельдовым городком, – закончил Лунь. – Уж как она была бы благодарна, если кто навестил бы ее и беседой порадовал.

– Иди, – шепнул Ратияр, наклонившись сзади к уху Люта. – Ступай к ней. Нас она не знает, а тебя знает. Поболтай с женкой, может, выведаешь что!

В дружине Мистины только Лют был с Томилицей знаком – не слишком близко, так, видел мельком. Но она уж точно знала всю семью покойного господина.

– Ступай, ступай! – закивал Доброш. – Воеводе самому к ней идти невместно, да она и оробеет, а ты парень молодой да пригожий – она обрадуется.

И тайком подтолкнул его локтем.

Лют задумался было: Мистина приказал никому в Плеснеске на глаза не показываться. Но брата не спросишь – он у Етона и раньше ночи не вернется. А время, может статься, дорого…

– Далеко живет твоя госпожа?

– Да два шага здесь – под городом рядышком. У отца своего, Радая, и сидит.

После битвы на Моравской дороге Мистина счел, что брату пора иметь собственных телохранителей, и выделил двоих – Сигдана и Сварта. Втроем они проехали через улицы Плеснеска и вниз по холму, за ворота, к предградьям. Долговязый Лунь, болтая руками, торопливо шел вперед и показывал дорогу. Оказалось и впрямь недалеко – когда взвоз спустился с холма, двор купца Радая был третьим по улице. Двор богатый – с просторной наземной избой, мостками от ворот и между клетями. Лунь убежал в дом и почти тут же вернулся, растворяя дверь пошире и кланяясь: пожалуйте.

Зная свое дело, Сигдан шагнул через порог первым. Быстрым пристальным взглядом окинул все углы и встал у двери. Потом вошел Лют. Хозяева ждали, выстроившись перед печью: плотный пожилой мужчина с усами на моравский обычай, по бокам от него две женщины – молодая и старая. В углу на даре сидела нянька с трехлетним дитем. Пожилая держала чашу. На телохранителей – крепких мужчин с простыми сосредоточенными лицами и очень внимательными глазами – они взглянули отчасти с опаской, но без удивления: Лунь предупредил, что явился сын самого Свенельда.

Как и Лют, хозяева были в «печали». Отметив это, Лют тряхнул головой. Эти неотвязные белые пятна уже которую седмицу преследовали его везде, куда ни пойди, – в Киеве, в земле Деревской, и даже здесь, на Волыни. Будто Марена в приступе злого веселья толкнула полную бочку смертной белизны и плеснула по ветру – всем досталось, всех попятнало…

– Гость в дом – боги в дом, – хозяин шагнул навстречу и поклонился. – Пожалуй, Свенельдич, к нашим чурам!

– Благо вам, дому и домочадцам, – Лют с достоинством поклонился, чувствуя себя совсем зрелым мужем: ранее ему не приходилось одному, без отца, ходить по важным людям.

Так всегда бывает: истинно взрослеешь не когда годы выходят, а когда старшие над тобой уходят к дедам.

Хозяйка поднесла ему медовую чашу; Лют приложился губами сперва к чаше, потом к увядшей щеке хозяйки. Молодая женщина не сводила с него глаз, и Лют все поглядывал на нее. Истинно, это она, Томилица, Ашвидова жена. Он много раз видел ее, в стае других женок или одну. Был и на свадьбе Ашвида, но, тогда отрок лет двенадцати, глядел больше на пироги, чем на молодую. Знал бы он тогда, что лет через шесть будет впиваться в нее глазами, будто перед ним царевна, Костинтинова дочь!

Его с почтением усадили за стол (телохранители остались стоять у двери), принялись угощать. Хозяин разломил хлеб, хозяйка поднесла берестяную солонку.

– И не ведали мы, что оба сына воеводы приехали, – говорил Радай, – слыхали, что Мистина Свенельдич, да и подумали: может, не погнушается, поведает нам, как там на Уже-то дела…

– Я не мог… отказать в просьбе жене… то есть вдове нашего старого… верного человека моего отца, – Лют очень старался говорить гладко и важно, как Мистина, но получалось пока не очень. – Но в Плеснеске никому не следует знать, что здесь мы оба, мой брат и я. Понимаете? – Он пристально взглянул на всех троих по очереди, и хозяева закивали. – Я доверяю вам, ибо вы – родичи нашего верного человека… Ашвид много лет достойно служил отцу… и я был очень рад узнать, что его вдова благополучно избегла опасности и увезла в целости имущество и челядь. Ей, надо думать, сами боги послали вещий сон, да? – Он впервые прямо взглянул Томилице в лицо и улыбнулся.

Молодая женщина не сводила с него глаз, и во взгляде ее были волнение, ожидание, изумление. Даже потянуло ей подмигнуть. Несмотря на унылый вдовий повой и убрус, Лют вдруг заметил, что бывшая жена пузатого Ашвида лишь года на три-четыре старше него самого. Ашвид, как человек уважаемый и состоятельный, высватал молодую девушку, намного моложе себя. В ту пору разница между отроком и молодухой была огромна. Но теперь, когда Лют успел вырасти, а она не успела постареть…

– Мы никому не скажем, – впервые заговорила Томилица, лишь беглым взглядом попросив позволения у отца. Голос ее, как звучный напев свирели, ласкал слух. – Не ждала я тебя увидеть… Ты теперь при брате киевском? Что там, на Уже? Цел ли двор наш? Что в земле Деревской?

– А вы ничего не знаете? – Лют перевел взгляд с нее на Радая.

Уж купец-то мог слышать…

А, впрочем, откуда? Самые судьбоносные события случились в пору жатвы и после нее, к тому времени летние обозы давно ушли, а для зимних и сейчас еще только упряжь ладят. В Плеснеске не знают еще ни о чем – даже о гибели киевского князя.

– Тебя боги увели из нашего городца, – повторил Лют, глядя в ее темные глаза. – Сгорел наш городец. Сожгли его древляне. И там уже война…

Обе хозяйки ахнули. Лют принялся рассказывать. О гибели Ингвара, о сватовстве Маломира за Эльгу и о поминальной страве, на которой погиб Сигге Сакс – последний из Свенельдовых людей в Деревской земле.

Слушая его, Томилица принялась плакать.

– Неужто худо мы богов молили? Послали нам напастей, всех погубили! Зачем муж мой… ведь сам он хотел в Регенсбург ехать…

– В Регенсбург? – Лют подался к ней. – Он туда собирался? Зачем?

– Не ведаю зачем, а говорил зимой, что сам будто поедет… и зачем не поехал, зачем Рыскуна послал? Был бы сейчас жив, уже вот-вот бы воротился… А теперь ушел во дороженьку дальнюю, невозвратную… Опустело мое витое гнездышко… осталась я вдовой, горькой горюнщицей… кто меня теперь будет кормить-поить… в нужде моей, в горести…

Ее мать тоже принялась утирать слезы по зятю, а Лют с трудом сдерживал нетерпение.

– Ты сказала, Рыскуна послал? – повторил он, едва в причитаниях наметился роздых. – Куда послал?

– Так они же с Сигге вместе хотели ехать в бавары. – Томилица утерла глаза и вновь взглянула на гостя. – Ашвид и Сигге. Товар какой-то забирать. А весной передумали. Послали Рыскуна, и Требиня с ним поехал. Чего передумал? Что за блуд его взял? Ехал бы сам – проездил бы все лето до самой осени и не попал бы… Марене в зубы ее железные. Уж сейчас был бы со мной, ладо мое милое… Сам же говорил – дело важное, абы кому не доверишь…

– Рыскун и Требиня… – пробормотал Лют.

Этих двоих он знал хорошо. Рыскун был еще одним из старших оружников Свенельда, и ничего удивительного, если ему доверили важное дело. Так, выходит, он жив? Не порублен вместе с другими Свенельдовыми отроками под Малином, не заколот на страве, как Сигге и последние остававшиеся при нем? Эта поездка была решена уже после того, как Лют весной отбыл в Царьград. И вот оказывается, двое из доверенных отцовых людей летом были в отъезде и не знают еще ни о чем: ни о смерти своего господина, ни о тех событиях, что это несчастье повлекло за собой…

– Вот же горя послали боги! – качал головой Радай. – Отнесем, жена, завтра жертву на Божью гору, что научили дочь вовремя домой воротиться. Осталась бы на старом месте – все бы начисто разорили, и сама была бы еще жива? Однако очень худо… Воевода Свенельд своим людям добрым господином был, мы его только добром поминаем… – Хозяин мялся, не зная, кто сейчас с кем в дружбе. – И его люди… уж верно, они с Мистиной раздору не хотят…

Лют смотрел то на купца, то на его дочь, отчаянно соображая. Уж Мистина на его месте живо бы связал концы и уже знал, что говорить, а чего не надо! А в душе кипела радость, и стоило труда ничем ее не выдать. Рыскун и Требиня! Вот кто привезет от баваров мечи в обмен на Анундовых горностаев! Мало того что теперь он знает их имена. Он знает их самих.

Вот только не предскажешь, как с ними дело обернется. Уж больно все переменилось со дня их отъезда. Будь эти двое челядинами, каких знатные люди посылают со своими товарами, Мистина просто унаследовал бы их за отцом – вместе с товарами. Но эти двое – свободные люди. Дорогим товаром они распоряжаться не могут, но тайна этой сделки – сама по себе товар.

– Мой брат… – начал Лют, и все умолкли, глядя на него, – стал наследником всего имущества нашего отца. Он будет рад принять всех людей отца, кто сохранил ему верность. И мой брат выполнит все обязательства, какие не успел выполнить отец, когда… земля так внезапно его позвала. Люди отца приедут к тебе сюда? – спросил он у Радая, догадавшись, отчего тот так мнется и тревожится.

Бужанскому купцу не хотелось оказаться замешанным в смертельную вражду между наследником Свенельда и его бывшими слугами. Простое, в общем, торговое дело вдруг оказалось частью цепи кровавых раздоров.

– Свенельдовы люди у меня стояли, с тех пор как… – Радай кивнул на дочь, имея в виду ее замужество. – Ко мне и приедут, куда ж?

– А когда?

– Да к первому снегу обещали. Уж скоро.

– Я буду очень рад… мой брат Мистина будет очерь рад, – поправился Лют и встал, – и вам благодарен, если вы нам весть подадите, как эти люди появятся. У них на руках остались кое-какие отцовы дела, и заканчивать эти дела будет мой брат. Передайте им это. Их не было в земле Деревской этим летом, они ничем себя не запятнали, и опасаться им ничего не нужно. Они ведь верны своему господину, и их новый господин будет к ним справедлив.

Прощаясь, Лют снисходительно поцеловал еще влажную от слез, свежую щеку Томилицы. Удивился, что ему пришлось для этого слегка наклониться к ней – и не заметил, как за последние годы бывший отрок перерос бывшую молодуху. Томилица быстро взглянула на него – он не понял, что было в ее взгляде, но уж точно не тоска горькой вдовы. Она будто впервые его узнала сегодня – того мужчину, которым незаметно для нее стал младший воеводский сын.

Назад Лют и двое оружников ехали, переглядываясь и усмехаясь. Вечерело, над Плеснеском сгущались ранние, цепкие и властные сумерки набирающей силу зимы.

В этот же час по Моравской дороге в стольный город бужан въезжали еще двое – отроки в простой одежде, каждый с заводным конем в поводу. И кони, и всадники выглядели усталыми и очень хотели обрести наконец хоть какой-нибудь приют.

Если бы они попались на глаза Люту и его оружникам, кияне, возможно, узнали бы трех своих лошадей, потерянных в стычке на Моравской дороге. Но когда отроки, расспрашивая прохожих, отыскивали путь к гостиному двору, Лют уже въезжал в княжьи ворота, надеясь, что Мистина вернулся от Етона и он сможет поведать ему свои новости прямо сейчас.

* * *

Ни пешему, ни конному судьбы не обогнать. Как ни спешил Берест, злая Недоля поймала его в силок. Им с Косачом удалось выйти на Моравскую дорогу, опережая киевский отряд – по следам было видно, что те здесь еще не проходили. Два дня отроки гнали, благо имели заводных коней. Но уже к концу второго дня Берест почувствовал себя худо. Его бил озноб, голова отяжелела, кожа пылала. Как ни крепился он, надеясь, что хворь устанет трястись весь день на коне под дождем и отвяжется, но напрасно: злая лихоманка уже угнездилась у него в груди, в тепле и уюте, и неспеша поедала жертву. Утром Берест, перемогаясь, все же сел на Рыбу и хотел ехать дальше, но через поприще начал заваливаться с седла – Косач едва успел его подхватить. Как вернулись в придорожную весь – Берест не помнил. Он почти лежал на шее Рыбы, а Косач вел ее и двух заводных.

В этой веси Берест пролежал в жару три дня. Он даже был в сознании, но от слабости не мог поднять головы. Хозяйка поила его отваром брусничного листа, настоем бузинного цвета. Днем и ночью, наяву, во сне, в полубреду – Береста не оставляла мысль о дороге. Закрывал глаза – по сторонам неслись желтые полуоблетевшие деревья, навстречу мчались ветки, внизу чавкала грязь под копытами Рыбы. «Надо спешить!» – билось в голове. Слышались ржанье, громкие голоса поблизости, произносящие непонятные слова на варяжском языке… Иной раз мягкая женская рука касалась его лба, протирала влажной ветошкой, подносила какое-то питье…

– Шкурки мои где? – то и дело спрашивал он.

– Все здесь, не тревожься, – отвечал незнакомый девичий голос. – Лежи тишком.

Потом появился Косач.

– Да вот они, шкурки твои! – тот показал, что две белые шкурки лежат под подушкой, набитой уже свалявшимся пухом рогоза. – Что ты, как оборотень о своей кожурине…

Берест сжал мягкую пушнину горячей рукой, и явь опять тихо уплывала в марево. Марево было не черным, а тускло-огненным, с неприятным зеленоватым оттенком.

Только на четвертый день Берест наконец встал, а на пятый смог пуститься в путь.

– Обогнали они нас уже, – теперь, когда они покинули весь, рассказал Косач. – Как ты свалился, я смекнул: дорога тут рядом, могут и сами здесь встать. Отвел лошадей в лес, сам при них два дня просидел. Те и правда переночевали, да тебя не тронули. Лежит отрок хворый, чего им? Талица сказала, они сунулись в избу, тебя увидали, заразы испугались да ушли. Не спросили даже ничего.

– Какая Талица? – Берест вспомнил девку лет четырнадцати, мельком виденную в избе.

– Да дочка… хозяйкина… – Косач отвел глаза. – Добрая девка такая. Ну, а как они утром ушли, я с лошадьми воротился.

– Постой… – Берест, еще плохо соображая, обернулся к нему. – Ты видел, как русы прошли?

– Ну?

– И что? Они, выходит, на… на сколько дней от нас отстали?

– На… – призадумался Косач. – На два. А теперь уж обогнали на два дня.

– Как же у них так быстро выходит? Они уже дня на четыре должны отстать! Мы же о двуконь!

– Так и они!

– А их сколько?

– Человек сорок. Я не считал всех-то.

– Сорок человек – о двуконь? Мы же тридцать голов у них угнали!

Косач только развел руками: а мне почем знать?

Теперь Берест и Косач шли следом за своими врагами. Расспрашивая в весях, где русы уже проехали, скоро они выяснили немало. И Мистину, и Люта знали в лицо. Значит, Берест не ошибся, когда на переправе узнал Свенельдича-младшего. Но здесь оказался и старший! Теперь при них было лишь сорок человек – около десяти, выходит, они на Моравской дороге оставили. Но у этих сорока человек была при себе без малого сотня лошадей. Выходит, угнанных они вернули? Как это вышло? Что с Миляем, Божищами, всеми людьми? Об этом никто по пути не знал: кияне не вступали в беседы с весняками. Береста разрывало на части от беспокойства: хотелось скакать назад, чтобы узнать, как там свои, но ему же нужно добраться до Плеснеска, найти там Красилу и передать эти две клятые шкурки! «Крысы белые, белки бесхвостые, кому от них какая польза! Ну их к летуну, одно беспокойство!» – бранился он, но не смел нарушить приказ Миляя.

Кое-чем их подкармливали по пути в весях, куда просились на ночлег: покон гостеприимства все помнили. Раз застрелили двух глухарей. Общипали несколько кустов зрелой лещины, так что в целом не голодали. Если не было дождя, то ехали, пока не сгущалась тьма и не прятала дорогу, и тогда устраивались возле долго тлеющего костра прямо под ветвями. Поспешали изо всех сил.

И все же до самого Плеснеска Берест больше не увидел впереди знакомых ярких круглых пятен – щитов за спинами замыкающего дозора. Русы достигли цели раньше, опередив их на несколько дней.

* * *

Когда Лют торопливо рассказал, как сходил в гости к Радаю, Мистина прижал ладонь ко лбу.

– Ну, я помню, ты велел личико беречь… – запоздало оправдываясь, добавил Лют. – Так пока ты вернешься, я хотел поскорее…

Мистина опустил руку.

– Отец гордится тобой… – промолвил он, будто открывал священную тайну.

Во взгляде его было выражение, которого Лют не понял.

– Да ну… – Лют отвел глаза, мельком подумав о Свенельде за столом у Одина.

– Истовое слово говорю тебе. Ты человек и удачливый, и сметливый. На днях сходишь к ним снова. Я бы пошел и сам, но об этом Етону уж точно донесут, а ему не надо знать, что мы водим дружбу с купцами, имеющими связи у немцев. Рыскун и Требиня… уж понятно… отец послал надежных людей посмотреть товар на месте… Чтобы не подсунули дрянь какую. И ведь я их летом не видел, – припомнил Мистина. – Мне не до того было, чтобы расспрашивать, где кто, но если бы Требиня летом был в Деревах, уж эту рожу я бы не пропустил…

Лют выразительно поморщился. Требимира, хорвата родом, он не любил, и никто его не любил. Это был страшный человек – внутри и снаружи. Ему можно было поручить любое, самое грязное дело, и он бы выполнил его, без колебаний и с удовольствием. Мистине самому приходилось ему такие задания давать, но и он предпочитал не сталкиваться с Требиней без нужды.

Через день Лют навестил Радаев двор снова. Томилица уже не плакала, а улыбалась ему, даже обронила тайком: надо же, был отрок, а стал молодец молодцом! Вырос – как из воды вышел! Лют подмигнул ей тайком от родителей – а как же? Но беседовал больше с ее отцом. Радай, разговорившись, рассказал, что давно торгует мехами, перекупая их у русских купцов и продавая саксам, уграм и чехам. Из одной державы в другую дорогие товары перевозили доверенные люди какого-нибудь высокородного человека – князя, короля, а в христианских странах дальней торговлей порой занимались епископы и монастыри. Но в чужих городах им требовались посредники, и из них понемногу росло сословие городских торговых людей под покровительством местной власти. Радай рассказывал, какие меха пользуются спросом у баварской и саксонской знати: соболь, куница, белка, лиса. Почем они у немцев стоят: шесть марок серебом за соболий кафтан или за кунью шубу, а шуба из белки – всего одну марку.

В другой раз Лют расспросил бы, что это за марка в Восточно-франкском королевстве и как соотносится с гривной, но сейчас ему мешала Томилица: она стояла у отца за спиной, и блестящие глаза ее то и дело притягивали ответный взгляд Люта. Она привыкла к тому, что младший сын воеводы – еще отрок, и раньше ей, замужней женщине, не было до него никакого дела. И вот отрок внезапно стал мужчиной, да таким, мимо какого ни одна женщина не пройдет, не взглянув. Чему дивиться – многие женятся раньше его лет. Но она-то не девчонка, она мать, вдова! Однако и у нее сердце будто обдавало теплой волной при виде этого лица, где юная свежесть сочеталась с вполне зрелой мужественностью. Эта гладкая кожа, пушистые брови, глаза – карие в полутьме избы, – будто древесная почка в росе, в них еще виден вчерашний отрок, которого хочется с материнской нежностью прижать к груди. Но жестковатые черты, лукавая улыбка правой стороной рта, покатые мускулистые плечи, крупные сильные кисти рук с белыми отметинами от давних ссадин, крепкая шея словно говорят: в материнской нежности он уже не нуждается. От женщины ждет совсем другой любви и готов одарить ее всем нерастраченным пылом юных сил. Поймав наконец пристальный взгляд – словно вопрошающий: «Чего ты хочешь от меня?» – Томилица опомнилась, отвела глаза и отошла к оконцу. Что он о ней подумает? Едва овдоветь успела, а уж пялится на парней!

– Люди Генриховы, Хадрат и Ландо, летошнюю зиму ко мне пришли сперва, – рассказывал Радай, и Лют с усилием принуждал себя слушать его, а не глядеть на женщину у окна. – Я их свел с зятем и товарищем его, Сигге. Как они там меж собой сговорились – то уже дело не мое. А назначили в начале зимы нынешней съехаться, каждый со своим товаром. Уж очень, говорили, сильно желает Гених брату своему старшему, Оттону, на Рождество накидку какую-то особую поднести. Не знаю, соболей он хочет, что ли. Так… – Радай с тревогой заглянул в глаза Свенельдичу-младшему, – будет дело-то наше? Я тут не покупаю, не продаю, но я же людей свел… добрая слава моя…

– Дело будет, – понизив голос, заверил Лют. – Как люди приедут, ты тут же нас уведоми. Неужели твоей доли совсем нет?

– Товар не мой… – Радай отвел глаза.

– Но скотов парочку тебе же обещали? – настаивал Лют: Мистина подсказал ему, о чем надо спросить.

– Ну… пять. Четверть гривны.

– Вот и будет тебе четверть гривны. Только не замедли, чтоб как только они здесь, твой холоп сразу к нам.

Радай обещал не замедлить. Уходя, Лют снова поцеловал Томилицу, глядя так, будто только ради этого и приходил. Этому Мистина его не учил: кровь подсказала. Заставь женщину думать о тебе, и она уцепится за любую возможность о себе напомнить…

И когда небольшой обоз из Регенсбурга пришел в Плеснеск, старый Лунь стучал в двери гостевого дома на княжьем дворе, еще пока приезжие распрягали лошадей…

* * *

Как полагается, первым бавары посетили Етона. Людей могущественного баварского герцога тот принял благосклонно и пригласил к себе за стол. Вместе с хозяином их слушал и Мистина. Етон всякий день звал его к себе и подолгу занимал воспоминаниями о былых годах. «Прям влюбился в меня, раздряба[11] старая, раздуй его горой!» – шепотом бранился Мистина, возвращаясь в гостевой дом. То дело, ради какого он приехал, требовалось сделать тайком от гостеприимного хозяина, а тот почти не отпускал его с глаз, будто старый муж – жену молодую.

– Да уж это мало радости, – ухмылялись оружники. – В Люта, вон, кое-кто попригляднее собой влюбился!

– Везучий парень!

Эта неразлучность создавала неудобства не только Мистине. Когда через пару дней Етону донесли, что тот деревский муж, Красила, снова просит повидаться и говорит, что имеет великой важности весть, Етон не смог сразу его принять. Ему вовсе не хотелось, чтобы Мистина и Красила встретились перед его престолом. Красиле было велено ждать, и за ним послали уже почти ночью, когда Мистина ушел к себе.

Но наутро Етон вновь пригласил Мистину: не желает ли он послушать, что расскажут бавары? Новости у тех имелись. Минувшим летом между саксами и уграми состоялась большая битва, а юному герцогу Швабскому, Лиудольфу передана была еще одна область – Алемания.

– Этот Лиудольф – ведь сын Отто от той его королевы, что недавно умерла? – припомнил Етон.

– Да, и герцог Лиудольф объявлен преемником короля нашего на его престоле. Королева Эдгит, его мать, да упокоит господь ее чистую душу, скончалась уж три года назад, – склонил голову бавар по имени Ландо. – Прекраснейшая это была женщина, и вся наша держава скорбит по ней. Совсем юным – шестнадцати лет – наш король вступил с нею в брак, когда отец его, Генрих, выбрал ее из двух сестер Этельстана Английского, дочерей Эдуарда и Эльфледы. Королева наша была так благочестива, так добра и милосердна, что король и сейчас, три года спустя, едва оправляется от скорби. Но, поскольку господь наш в милосердии своем, посылая людям горе, вслед за тем посылает и радость, смерть доброй королевы Эдгит все же принесла и пользу Оттону. Наконец он примирился со своей матерью, королевой Матильдой, а благодаря ей – и со своим братом Генрихом. Ведь Генрих, если вы слышали, не раз пытался сам взойти на престол, но саксы сочли, что права Оттона выше.

– Милосердие – первая добродетель нашего короля, – подхватил Хадрат, – и он последовал просьбе матери: примирился с братом и пожаловал ему герцогство Баварское. Теперь нет у короля более верного подданного, чем герцог Генрих. Доблестно он ведет войну с уграми, и хотя в прошлом году потерпел от них… небольшое поражение, на сей год он вновь взялся за меч и вторгнулся сам в их пределы, дошел до реки Тиссы, захватил там множество добычи и пленных.

Оба купца неплохо говорили по-славянски, и неудивительно: уже лет сто этим языком пользовались все, кто вел торговлю между Днепром и Дунаем. Более того: как они рассказали, сам Отто знает славянскую речь – на этом языке говорит часть его подданных, хоть и не всегда покорных. При упоминании иных предметов, – герцога Генриха, его преданности брату, – Ландо и Хадрат посматривали на Мистину. Радай уже пояснил им, что вести дело нужно будет с этим человеком, но так же хорошо они понимали: Етону об этом знать не полагается.

– Если вы найдете время навестить меня, я буду рад расспросить вас об уграх, – заметил Мистина. – Для нас весьма важна война, которую ведет ваш государь. Ведь часть земель, ими захваченная, раньше принадлежала роду Моймировичей, а он в родстве с моими князьями. Олег Предславич, племянник княгини Эльги, сейчас в Киеве – ему пришлось бежать из своих владений, и в этом виноваты угры.

– Благодарю, своим приглашением ты делаешь нам честь, – Ландо поклонился ему. – Едва будет исполнен наш долг перед владыкой этого славного города, – он поклонился Етону, – как мы будем рады навестить тебя и рассказать обо всем, о чем ты только хочешь знать.

* * *

Назавтра бавары навестили Мистину в гостевом доме и остались так довольны приемом, что решили через несколько дней сами дать пир для него и его людей. Больше полагаясь на своих единоверцев христиан, бавары стояли на гостином дворе у морованина по имени Базил. За день до пира там принялись запекать свиную тушу и печь хлеб; послали за свежей рыбой, купили разной лесной птицы. В назначенный день жена Базила зажарила глухарей и перепелов, приготовила изысканное блюдо под названием «голова сарацина». Для этого промытый свиной желудок требовалось начинить рубленой свининой вперемешку с курятиной, размоченным хлебом, яйцом, луком, чесноком и даже кое-какими греческими приправами, а потом обжарить на вертеле.

Но вот «голова сарацина» изжарилась, челядин послан уведомить знатного гостя, что его ждут… и еще один челядин… «Голова сарацина» остывала, жареные перепела сохли, к огорчению хозяйки, а русы все не ехали.

В то время как Базил и бавары ждали Мистину возле накрытого стола, он стоял в Етоновой гриднице, а вместо угощения перед ним лежали на полу пять кожаных мешков с печатью Анунда конунга…

Мистина не обязан был просить у Етона позволения съездить к кому-то в гости, но, конечно, уведомил его, почему нынче вечером не придет в гридницу. «Уж лучше б ты со мной остался», – передал ему в ответ Етон, и теперь Мистина понял почему.

А еще он понял: его сдали. Пять небольших и легких мешков с горностаями вынесли из дома уже в седельных сумках, и чего такого, если знатный гость везет подарки для добрых хозяев? Никто из чужих не мог видеть красную нить и Анундовы печати.

– Погоди-ка, воевода, – послышалось сзади, когда Мистина уже хотел сесть на своего вороного.

Он обернулся: перед ним стоял Семирад.

– Задержись ненадолго, – сказал тот, но чутким ухом Мистина уловил напряженность в его якобы дружелюбном голосе. – Дельце одно есть… с воробьиный нос…

– Что такое? – Мистина убрал руки от седла и шагнул к Семираду.

– Да тут… безделица, – даже Семирад, человек опытный, неробкий и преданный своему господину, медлил, снизу вверх глядя в стальные глаза Мистины. Спокойный и как бы «закрытый» взгляд не выдавал тревоги и не позволял заглянуть тому в душу. – Некие люди говорят, – Семирад указал на троих, стоявших позади него, – будто в седельных сумках у тебя некие… некая рухлядь мягкая… и это их рухлядь.

Не воеводское дело – разбирать чужую поклажу, но к киевскому воеводе и послу простого челядина не отправишь.

Мистина глянул на тех троих – незнакомые лица, простые белые свиты… Один – средовек с широким лицом, толстым носом и глубоко посаженными глазами, двое – отроки. Взглянул пока без большого внимания: он насторожился из-за упоминания мягкой рухляди в его сумках, но еще отчасти надеялся, что это просто какой-то вздор.

– Какая – «их»? – с нажимом повторил Мистина, самим голосом требуя разъяснений. – Их блуд взял, если они ищут свое добро в моей поклаже?

– Блуд, не блуд… А только принесли они жалобу князю, и князь велел…

– Ну?

– Поклажу твою осмотреть.

Повисла тишина. Мистина медленно положил руки на пояс. В чужом городе при нем был скрам и меч на плечевой перевязи, но пока его ладони не касались рукоятей.

– Етон приказал осмотреть мою поклажу?

– Истинно.

– Я хочу его видеть.

– Увидишь. Но сперва пусть твои люди вынут то, что в сумках седельных лежит. И с этим пойдем к князю.

Суровый взгляд Семирада говорил: он не шутит. Мистина медленно обернулся.

За его плечом обнаружился Лют. В гости к баварам Мистина его не брал, и ему полагалось сидеть в гостевом доме, но он, услышав от оружников, что здесь залаз какой-то, вышел и встал за спиной брата.

– Иди в дом, – тихо, но таким голосом, который сам принуждал к повиновению, проговорил Мистина.

– Нас кто-то сдал! – возмущенно шепнул Лют. – Я с тобой!

– Сдал. Но ты – мой Бальдр, иди в дом и сиди там. Здесь я разберусь.

Мистина повернулся к оружникам и сделал знак: доставайте.

Видя, что брат с ним больше не разговаривает, Лют попятился к дверям дома и остановился в тени навеса. Сил не было уйти, когда над головой Мистины, быть может, вот-вот зазвенят клинки.

И при чем здесь Бальдр?

Отроки вынули из седельных сумок два дерюжных мешка – небольших и самого неприметного вида.

– Их должно быть пять, – сказал Семирад, подтверждая догадки о доносчике.

Мистина снова сделал знак, и с коней Альва и Ратияра сняли еще три мешка.

– Теперь все?

– Пока все.

– Идем, – Мистина кивнул на гридницу.

Етон сидел на своем месте среди мягких, обшитых куницей подушек. Вошедшего встретил угрюмым взглядом. Мистина поклонился; он был сосредоточен, но почти спокоен. Его не поймали за руку, а взяли, потому что кто-то сдал. А это оставляло простор для перестроения кораблей… Пусть неширокий – но недаром Мистина родился в день начала весны, когда проснулся подо льдом сам волховский Ящер. «Выноси, отец!» – Мистина коснулся науза, висевшего на груди под одеждой. На медвежьем клыке искусный резчик, давно покойный брат Свенельда, вырезал с одной стороны голову ящера, а с другой – хвост. Сейчас ему понадобятся все дары его покровителей: сила медведя, ловкость ящера и упорство текучей воды…

– Это что – гостинцы ты для баваров приготовил? – мрачно спросил Етон, когда пять мешков положили на пол перед престолом.

– Истовое слово ты сказал. Добрый человек в гости без гостинца не ходит, я, чай, вежеству учен.

– Ну, показывай, чем баваров хотел радовать? Любопытно мне.

– Любопытство свойственно многим. Даже порой мужчинам… – Мистина остановился перед престолом, над мешками. – Но прежде удовлетвори мое любопытство: с чего ты послал шарить по чужой поклаже?

– Явились ко мне люди, – Етон указал на тех троих, мужа и отрока, что вошли в гридницу вслед за Семирадом, – и пожаловались, будто у тебя рухлядь, и та рухлядь – их.

– Украл я ее, что ли? – с нетерпеливой насмешкой воскликнул Мистина.

– А выходит, так!

Мистина повернулся и внимательно осмотрел троих жалобщиков. В его сосредоточенном взгляде не было ни злобы, ни гнева, но это почему-то пугало сильнее всякой злобы. Даже Красила, зрелый муж, не трус, осознал причину славы Свенельдича-старшего: попасть ему на глаза уже означало подвергнуться опасности. Но стиснул зубы, стараясь хранить спокойствие. Не он придумал обвинить Свенельдича в краже. Это придумал сам Етон. Он, авось, и вытянет…

– И чем они докажут, что здесь их добро? – Мистина показал на мешки, все еще скрытые под дерюгой.

– Видать, печати там их господина.

– И кто их господин?

– Володислав, князь деревский.

– Брешут, – насмешливо ответил Свенельдич. – Откуда у него печать? Торговые дела не он вел, а мой отец.

– Так докажи.

– Я готов поклясться на моем мече, что на этой поклаже нет печати Володислава деревского.

– На твоем мече ты мне уже клялся! – сорвался наконец Етон, больше не в силах изображать невозмутимость. – Мир и дружбу сулил! Во всем заедино! Пока солнце светит и мир стоит! А сам тайком товары дорогие возишь! Там не Свенельдова печать!

А вот это я маху дал, подумал Мистина. Что стоило еще в Киеве надеть сверху другие мешки и наложить печать Свенельда? Она ведь у него – с тех дней, когда он приехал хоронить отца и получил от Соколины ключи от всех его укладок и ларей.

– Не уболтаешь ты меня больше! – гневно продолжал Етон. – Я тебе не девка! Показывай. Или я своим отрокам велю!

– Снимите дерюгу, – велел Мистина оружникам.

Пять мешков из хорошо выделанной кожи показались на свет. Мистина сам взял один и поднес Етону. Тот вгляделся, потрогал свинцовую печать высохшими пальцами.

– Анунд?

В самом этом имени был ответ о содержимом мешков.

– А внутри что?

Мистина слегка склонил голову к плечу:

– Ты так любопытен, что нарушишь чужую печать? Печать другого конунга, равного тебе?

– Чужую? – Етон оттолкнул его. – Здесь моя земля и все мое! Я знаю, что там!

– Тогда ты знаешь больше меня.

– Дайте! – Етон протянул руку в сторону древлян.

Красила подошел – будто к двум волкам, что могут вот-вот броситься, – сунул руку за пазуху и извлек две небольшие пушистые шкурки.

Белые, как сметана. Как сливки. Они почти сияли…

У Мистины что-то дрогнуло в лице. Вот они! Те самые две, которых не хватало! Ради которых его отроки понапрасну обшарили семь десятков трупов. И теперь он уже по-новому взглянул в лицо Красиле – пристально и с досадой.

– Ах вот они где… – проговорил он вслух. – И кто из вас, подверженцев, вскрыл мешок с печатью чужого конунга – ты, человече? Или сам Володислав?

Мистина знал, что Володислав, сидящий в Искоростене, не успел бы приложить руку к мешку с Моравской дороги. Ведь чтобы доставить сюда, шкурки должны были увезти почти сразу после налета…

А что, если Володислав сам возглавлял ту дружину на дороге? Мелькнула безумная, сладкая и горькая в своей несбыточности надежда – чтобы Володислав был среди тех семидесяти трупов… Тогда грядущая война уже, считай, закончена… Оружники знали молодого деревского князя в лицо, но никто не пытался найти его среди тех залитых кровью мертвецов. Искали шкурки за пазухами, в лица была охота всматриваться, так что могли бы пропустить…

– Кто вскрыл – не моя печаль, – ответил ему Етон. – А то мне печаль, что ты… Забыл ты мой хлеб-соль! – с гневом и досадой он стукнул кулаком по подлокотнику. – Я тебя как друга принимал! А ты с князем твоим… обмануть меня… Дары? Гостинцы? Как же! Хлебало у тех баваров маловато – такие гостинцы кушать! Я знаю, что ты взамен хотел взять! Знаю! Мимо мыта товары возишь! А пел мне здесь – княгиня на рать собирается, подмоги просит! Так я и поверил тебе – чтобы ты да с поля ратного ушел за мной, старым пнем! Знал я, что вы лукавы, кияне, да все же мнил, за вами совести водится хоть немного! А взабыль и того нет! Вот сейчас велю вас всех в поруб, товар себе заберу – и этот, и тот. Пусть твоя княгиня мне поклонится, коли ты ей нужен!

– Тише, Етоне, – негромким и почти ласковым голосом ответил на это Мистина, глядя на него с легкой тревогой, которая относилась к самому же Етону. – Не горячись так. Посла в поруб – остынешь и сам пожалеешь. Мы же не на торгу, чтобы в драку лезть. Тебе не по летам… и мне не по званию. Давай поговорим, как люди разумные.

Етон перевел дух, сделал знак – отрок понес ему кубок. Мистина глянул – тот самый кубок, из которого Етон пил на пирах и который он, Мистина, подарил плеснецкому князю семь лет назад. Из своей греческой добычи.

– Ступай за мной, – отпив из кубка и немного отдышавшись, Етон при помощи двоих отроков встал с престола и слез со ступенек. – И это возьмите, – он кивнул слугам на ближайший мешок. Тот самый, где вдоль шва шел крепко зашитый, хорошо видный длинный разрез.

Они пришли в спальный чулан: Етон проводил здесь ночи, в старческой бессоннице ворочаясь на пуховых перинах широкой лежанки, очень старой, со звериными головами на столбах, а его отроки – на медвежинах на полу, всегда готовые к услугам. Сесть здесь можно было только на какой-нибудь из больших, окованных бронзой и медью ларей, в которых Етон хранил свои сокровища. Мечи, секиры, огромная кольчуга на стене – как железный ковер, – копья в изголовье давно уже не покидали своих мест, рукояти оружия остыли, забыли ладонь хозяина… Окинув чулан беглым взглядом, Мистина вдруг вспомнил, как его позвали для столь же непростого разговора к лежанке королевы Сванхейд… давно, лет двенадцать назад. Помотал головой, подавляя непонятную для Етона улыбку. Нет. Лучше в поруб…

– Чего веселишься? – Етон бросил две шкурки на мешок, уселся на лежанку и взмахом руки отослал отроков. – Дверь прикройте. Думаешь, извернешься, змей?

«Думаю, извернусь», – мысленно ответил Мистина, а вслух сказал:

– Уверен, мы договоримся.

– Уверен ты! Ты признаешь, что пытался провезти мимо моих мытников дорогой товар, – Етон ткнул в мешок на полу, – и тем оскорбить меня обманом?

– В желании оскорбить тебя, того, кто всегда был ко мне так добр, я не признаюсь даже между двух костров.

– Оставь словес плетение для девок! Мне от тебя дело нужно.

«Вот сразу бы так», – мысленно отметил Мистина.

– Может, мы и договоримся, – добавил Етон. – Если ты не будешь слишком упрям. И твоя княгиня.

– Что тебе нужно от моей княгини? – Мистина перестал улыбаться.

Етон ответил не сразу, а некоторое время рассматривал его, будто прикидывал цену. Мистина и сам был умелец по части таких взглядов, но чем дольше Етон молчал, тем более худшими ожиданиями наполнялся его собеседник.

Старая раздряба надумал разорвать договор? Лишить юного Святослава своего наследства? Это сейчас не большая беда. Женщине и отроку на киевском столе не до приобретения новых земель – удержать бы то, чем они уже владеют.

– Сколько ей лет? – наконец произнес Етон.

Мистина помолчал: ему не понравился этот вопрос. Потом обронил:

– Будет тридцатая весна.

– А ты ощетинился, – Етон прищурился. – Будто… волк, когда чужак посягает на его добычу.

– Ты сам произнес это слово! – резко ответил Мистина. – Не успел прах Ингвара остыть на краде, как его жена стала добычей, желанной для многих.

Мельком он вспомнил Маломира, левая ладонь ощутила рукоять скрама, который он тогда, на страве, вогнал древлянину под дых… И быстро отвел взгляд от Етона, не желая, чтобы старый князь увидел в его глазах отблеск того клинка.

– Эльга – не просто моя княгиня. – Теперь неподвижное лицо Мистины не выдавало его чувств ничем, кроме самой этой неподвижности. – Ингвар был моим побратимом. Моим ближайшим другом всю жизнь. Я узнал его в ту пору, когда его начали малым дитятей выносить на двор и учить ходить. В Хольмгарде, откуда мы оба родом.

– И не будь он князем, ты теперь женился бы на его вдове?

– Я женат на ее сестре. Но если бы Эльга не занимала такое высокое положение и нуждалась после смерти мужа в мужской защите, у меня она обрела бы ее скорее, чем у кого-то другого.

– Отец ее жив?

– Погиб лет пятнадцать назад.

– А другая мужская родня есть?

– Только Торлейв. Это младший брат ее отца. Отец моей жены.

– Младший брат отца – это значит, брат Олега Вещего?

– Да. Тот был старшим из троих, а Торлейв – младшим.

– Почему я никогда о нем не слышал?

– Он живет очень далеко отсюда. Близ Плескова, это стольный город северных кривичей. Сам он не занимает никакого престола.

– И кроме него – никого? В прошлый раз ты говорил, что у нее есть братья.

– Ее родные братья погибли, все трое. Есть еще Асмунд, родной брат моей жены. Он со Святославом в Новогороде. Ну… и сам Святослав.

– Он совсем отрок!

– Ему сейчас пошла четырнадцатая зима. Он получил меч. И он был соправителем своих родителей с того лета, как они сами заняли киевский стол. Так что тебе достался в наследники князь, а не дитя.

– К слову о наследнике. Я пораскинул умом… Если уж сын Эльги – мой наследник и все равно что мой сын… ты сам меня уговорил на это, без тебя мне бы и на ум не взошло… Будет лишь справедливо и разумно, если Ольга станет моей женой.

Вот теперь Мистина, как Етон в давний день их первой доверительной беседы, не смог даже выговорить «что?», а лишь уставился на старика, всем видом выражая недоумение и недоверие.

– Но зачем тебе… жена? – вырвалось у него; даже его железное самообладание порой давало трещину.

– Для того же, для чего тебе, она мне не требуется, – буркнул Етон. – Хотя бывают и чудеса: иной раз дети родятся у таких людей, от кого никто уже этого не ждет. Знаешь, как в байках: жили старик со старухой, и не было у них детей…

Мистина почти овладел собой, но на лице его отразились недовольство и вызов: старый черт слишком много себе позволяет.

– Мы что, на павечернице? Само собой, по зимам водится рассказывать саги и сказки, но я не хотел бы, чтобы сказки эти плелись о моей госпоже. Зачем ты завел этот разговор?

– Коли так случилось, что я овдовел и Ольга овдовела, а земли наши граничат… почти, и между ними остались лишь древляне – сами боги указывают нам путь. Если Ольга станет моей женой, то древляне больше и не квакнут: мы вдвоем… то есть ты и Семирад – прихлопните их, как комара меж ладоней. Зато когда я умру… если боги не пошлют сыновей… ваш Святослав получит всю мою землю.

– Ты помнишь, мы положили ряд, что он и так ее получит. А за это твои купцы уже пять лет берут у греков месячину и прочее, будто ты тоже посылал войско на Романа, как и мы.

– Я буду жить еще долго. Сам Один даровал мне жить три срока, а мне лишь только семьдесят три… или семьдесят четыре. Мне отведено еще лет двадцать пять. Как знать – я и Святослава вашего могу пережить! А согласись Ольга выйти за меня – и наши земли объединятся уже сейчас. Так дело будет вернее!

– Но к чему тебе жена? – Мистина начал терять терпение.

Он не знал, что думать об этом нелепом сватовстве. Еще более нелепом, чем от Маломира. Может, Етон всего лишь дурачится и злит его?

– Я скажу тебе, – Етон немного наклонился к нему.

Мистина с трудом заставил себя не шевельнуться, подавив желание отстраниться. Даже ему, мужчине, была не слишком приятна близость старца, от которого исходит душный запах дотлевающей жизни. А каково было бы женщине, отданной ему во власть? Молодой женщине, принужденной терпеть и покоряться объятиям этих костлявых рук!

– Если боги мне детей не пошлют, мой род угаснет и память о нем сотрется. Как от обров – ни племени, ни наследка! И не вспомнят люди лет через сто, кто такой был Етон! С кем был в родстве, где сражался, где правил… если только сам я не сумею создать себе прочную славу. Такая жена, как Ольга, мне в том поможет. Смотри, какая прекрасная выйдет сага! Тебе-то должно хватить ума понять! Олег Вещий проклял меня и моих жен бездетностью – моей последней женой станет его родная племянница и наследница. Жена, которая так роскошно отомстила за прежнего мужа, взяв за одну его голову пятьдесят голов его врагов! А если она сама еще не стара, то, как знать, может, она и после еще не хуже дела сотворит. Я хочу, чтобы о ней и ее деяниях рассказывалось в моей саге! В «Саге о Етоне»! У тебя сколько чад?

– М-м… – от столь резкой перемены разговора Мистина не сразу вспомнил, сколько у него детей. – Пятеро.

– А сыновей?

– Двое.

– Ты можешь надеяться, что славу рода подкрепят и продолжат подвиги сыновей. Но когда весь род у человека – он сам, он один, поневоле он должен быть честолюбивым за весь род! Так что вот! – Етон хлопнул ладонью по красно-белому тканому одеялу. – Я прощу тебе эту проделку с горностаями, если ты поедешь назад в Киев как сват от меня за Ольгу и постараешься склонить ее принять мое сватовство! И поклянешься мне на твоем мече, что сделаешь это!

Мистина глубоко втянул воздух, на миг прикрыл глаза. «Прости меня, мама!» – для себя самого неожиданно обратился он к духу давно умершей матери, которую совсем не помнил.

И посмотрел на Етона:

– Ты меня ошеломил… Я не сразу с мыслями собрался. Но если уж ты желаешь от меня такого дела, к тому же с клятвой… мне придется рассказать тебе всю правду про этих горностаев!

* * *

Беседа затягивалась. Народ собирался в гриднице и во дворе; телохранители Мистины протолкались почти к двери спального чулана, отроки Етона косились на них, но не трогали – приказа гнать не было. Никто не знал, чего ждать. Ползали безумные слухи – будто киевского воеводу поймали на краже рухляди у каких-то гостей, но в это не верил никто. Зачем красть какую-то рухлядь тому, кто, по всеобщему убеждению, унаследовал за отцом право сбора деревской дани?

Но вот открылась дверь княжьего спального чулана. Мистина вышел, небрежным знаком велел отрокам забрать мешки и направился во двор, к своему коню. Из-за пазухи кафтана у него торчал белоснежный пушистый мех. Пять мешков снова погрузили в седельные сумки, и киевский воевода с телохранителями и десятскими поехал куда собирался – к баварам.

«Голова сарацина» пережарилась и уже остыла, жареная птица подсохла, налитое в кувшины пиво подвыдохлось. Но это уже не заботило баварских гостей, ожидающих для себя бед куда хуже пропавшего ужина. Однако явился к ним Мистина – а не Етоновы отроки – и извинился за опоздание, улыбаясь.

– Наша сделка состоится, – негромко сказал он Ландо, понимая, что только об этом бавары и думают. – Никто вас не тронет. Но это по-прежнему тайна. Ради целости ваших голов и имущества вы не должны говорить об этом деле ни с одним человеком на свете.

– А наш товар…

– Показывайте, – кивнул Мистина. – Мне самому не терпится увидеть, ради чего я, жма, терял людей на грязной дороге, лазил по болотам, обыскивал трупы и… да простят меня боги за то, что еще я сделал!

Уже в темноте Мистина вернулся в гостевой дом. За ним отроки внесли длинный, из крепкого дуба сколоченный, окованный железными полосами ларь.

Лют молча встал навстречу брату. Он извелся за этот бесконечный день, когда не знал, что делается с Мистиной, но даже не мог быть рядом с ним. Сейчас уже не было сил на вопросы.

– Давай, Альв, – Мистина кинул сотскому ключ.

Ларь отперли. Развернули кабаньи шкуры. На стол выложили в ряд некие предметы в кожаных чехлах, в два локтя длиной и в мужскую ладонь шириной. Каждый чехол был завязан и запечатан.

– Их десять, – сказал Мистина. – Я отдал баварам пять полных сорочков, хотя один, в разрезанном мешке, им и пришлось пересчитать. Но счет сошелся, и я получил плату полностью. Два из них наши. Один – твой. Но печати нарушать нельзя, поэтому выбирай как есть.

У Люта забилось сердце. Наверное, сиди перед ним десять невест с закрытыми лицами, он бы волновался меньше. Выбрать себе меч – быть может, выбрать судьбу, жизнь и смерть. Вслепую?

– Они хороши, я верю, – подбодрил его Мистина. – На месте их смотрели Рыскун и Требиня, им какую ни есть дрянь не всучишь.

– Ты их видел? – Лют вскинул глаза. – Рыскуна и Требиню?

– Нет, они от меня прячутся. Пока не разобрали, враг я им или друг. Но мне важна не их дружба. Дело они знают хорошо.

– Хорошо-то… – Лют снова посмотрел на выложенные в ряд мечи. – Да у каждого своя душа…

– Это судьба. Доверься своей удаче.

Лют оглядел завязанные чехлы – все одинаковые. Осторожно ощупал три-четыре, проверяя длину клинка и ширину рукояти. Окажется узкой под ладонь – придется переделывать… В Киеве Ингваровы гриди ему рассказали: из Свинческа привезли «корляг» погибшего Сверкера – клинок от франков, а набор делали на месте, потому что рукоять оказалась мала. И златокузнец из тамошних русов взял для яблока и перекрестья узоры с золоченых женских застежек, принадлежавших старой королеве Рагноре, матери Сверкера. Сверкер называл его Поцелуй Валькирии…

Лезет же в голову… Он увидит свой меч и после этого придумает ему имя… Как ребенку… «Но ведь дитя себе тоже нельзя выбрать! – вдруг осенило Люта. – Ни один отец не может заказать себе сына именно такого, как хочется. Какого рожаницы пошлют, того и расти…»

Лют провел рукой над выложенными в ряд мечами и выбрал один.

– Вот этот…

– Бери и второй, – подсказал Альв. – Они, должно быть, братья, коли рядом лежат.

Лют кивнул. Мистина двинул бровью: два выбранных «корляга» забрал его оружничий, остальные снова убрали в ларь.

– Посмотришь?

– Завтра. – Лют даже не чувствовал нетерпения, ему нужно было отдохнуть от волнения выбора. – Так что! – Он шагнул к Мистине. – Как ты выкрутился?

Но тот откинулся к стене и закрыл глаза. Прижал ладони к лицу и потер.

– Не могу! – глухо сказал из-под ладоней. – Не знаю, как боги не убили меня на месте за то, что я сделал! Может, я и расскажу тебе, – он опустил руки и взглянул на брата. Морщины на лбу, складки от крыльев носа к углам рта углубились, будто за этот день он прожил несколько лет. – Но уж точно не сейчас!

* * *

– …Я скажу тебе всю правду об этих горностаях. Но прежде, – Мистина придвинулся к Етону, пристально и требовательно глядя в глаза старика; под напором его взгляда недоверчивость в Етоновых глазах сменилась растерянностью, – но прежде поклянись, что от тебя об этом не узнает ни одно живое существо… живое или мертвое! Возьми свой старый меч, – он кивнул на стену, – и поклянись! Без этого я не скажу ни слова!

Изумленный Етон сделал слабое движение; Мистина живо встал, потянулся и снял со стены один из трех висевших там мечей в ножнах. Очень длинных и тяжелых – длиннее обычных. Каковы же были те руки, для которых ковали эти мечи лет пятьдесят назад! А теперь кожа на ножнах потемнела, серебро оковки почернело… давно их не касалась сильная хозяйская рука. И дорога этим мечам лишь в темную могилу. Но и смерть старика не освободит их: Етон ведь уже не погибнет в бою и не попадет в Валгаллу…

Мистина положил меч на колени Етону; тот взялся за рукоять чуть дрожащей рукой. И ему пришли те же мысли, но принесли не отстраненное сожаление, а горечь.

– Говорят, люди родятся вновь, – пробормотал он. – Как ты думаешь – правда?

– В сагах есть, что иным удавалось. Но я пока не видел.

– Не завидуй долгой жизни. А то пожалеешь, что не успел умереть на поле боя, пока еще мог выйти туда… не только чтобы умереть!

Мистина дернул углом рта. Он уже столько раз в своей жизни бывал на грани смерти, что если и думал, как же именно в конце концов умрет, то без сердечного трепета. Вместо ответа он слегка потер верхнюю часть груди – где остались уже едва заметные, тонкие шрамы из битвы под Ираклией Понтийской…

– Ну так чего ты хочешь? – Етон невольно проследил за его рукой. – Чтобы я поклялся…

– Что ни одно существо, живое или мертвое, никогда не узнает от тебя того, что я сейчас тебе расскажу. Это такая тайна… что даже нам с тобой лучше знать об этом как можно меньше. Со временем, возможно, она и перестанет быть тайной. Но когда это время придет, ты уж сам это поймешь, обещаю.

– Да буду я расколот, как золото, моим же оружием, – Етон на ладонь вытянул меч из ножен и, склонившись к коленям, прикоснулся бледными губами к основанию клинка.

Так он мог бы приложиться ко лбу или к руке прекрасной, желанной женщины, обладать которой уже не в силах…

– Так в чем дело? – Етон переложил меч на одеяло лежанки и посмотрел на Мистину.

– Как ты знаешь, – Мистина глубоко вдохнул, – Эдгит, супруга Отто, умерла три или четыре года назад. Такому человеку не годится сидеть на престоле без королевы. А Эльга, как ты теперь знаешь… тоже вдова…

– Троллева матерь! – охнул Етон, вытаращив на него глаза.

Мистина слегка кивнул, опустив веки, будто говоря: да, именно так, как ты подумал.

– Ни один из них не сыщет себе пары лучше: Отто – мужчина в расцвете сил, ему еще нет сорока. Эльга – прекрасная женщина на тридцатом году. Оба они высокого рода, умны, правят могущественными державами. Мудрено ли, если, лишившись супругов, они ищут новых друг в друге? И теперь ты поймешь, почему я привез горностаев для передачи людям Генриха – для Отто.

– Почему? – пробормотал Етон. Ошеломленный, он был не в силах разгадывать загадки.

– Горностай – это почти та же куница. Посылая Отто в дар горностаев, она дает понять, что не прочь найти в нем нового господина…[12] Но раз Эльга – вдова и одежды ее белы, то и куницы тоже белые.

– Так это… ее сватовство? За Отто?

Мистина снова опустил веки, ненавидя самого себя. Великолепие собственной выдумки не радовало, а скорее пугало своей правдоподобностью.

– И что Отто? – Етон подался к нему, вообразив, как землями на восток и на запад от его владений совместно правят высокородные супруги. – Согласен?

– Ты сказал, будто знаешь, что бавары привезли для меня. Что они привезли?

– Мечи привезли… «корляги».

– Ну если Отто в ответ прислал мечи… сам догадайся, в чем суть ответа.

– Он согласен?

– Я бы счел такой ответ за согласие. Но Эльге не пристало выходить замуж в белых одеждах вдовы, и пока Отто обещает ей военную помощь. Коли будет в том нужда, эти десять мечей превратятся в десять тысяч. Вот таков смысл этого обмена дарами. А я что-то не слыхал, чтобы за брачные дары где брали мыто, так что… твой упрек мне был несправедлив. Но я на тебя не в обиде, ведь ты никак не мог знать сути дела.

– Но древляне баяли… – Етон нахмурился.

– Ну а им-то откуда было знать? Сигге Сакс солгал, когда изменил моему отцу. И пытался совещание наше разрушить, чтобы от Эльги союзника отвадить. Ведь если нас поддерживает Отто, древляне против нас будут что лягушка против двух медведей. Ну а теперь, пожалуй, – Мистина встал и взял с мешка две белые шкурки, – пойду-ка я делу венец подведу. Заждались меня Генриховы люди.

Етон не ответил, и он вышел. Когда Мистина проходил через гридницу и двор, лицо его не выражало ничего.

Может, опомнившись, Етон и усомнится. Но не захочет ставить под удар свою седую голову, мешая брачным переговорам таких людей, как княгиня киевская и король германский, если это все же правда…

Уже сидя в гостевом доме и глядя на баварский сундук, Мистина сам едва верил тому, что сделал. И не знал еще: Один подсказал ему эту мысль – во спасение или Локи – на погибель.

Она бы уж верно его убила, если бы узнала… Мистина закрыл глаза – при мысли о том, что Эльга могла бы проведать, как лихо он просватал ее за Отто, ему стало жутко.

– Ну хоть расскажи… – подал голос Лют, – при чем здесь Бальдр.

Мистина поднял веки, но еще немного помолчал.

В конце зимы Люту будет восемнадцать! А он даже не знает, как парня воспитывали…

– Ты ведь знаешь сагу о Бальдре?

– Где «доброго Бальдра стали тревожить зловещие сны»?

– Да. Помнишь, когда Бальдра уже возложили на погребальный костер, Один что-то шепнул мертвому сыну?

– Помню…

– А что шепнул?

– Разве об этом кто-то знает? Никто ведь не слышал. Только сам мертвый Бальдр…

– Никто не слышал, но мудрые люди давным-давно догадались… Говорят, что Бальдр – сын Одина.

Мистина вгляделся в напряженно-ожидающие глаза брата. Карие при тусклом свете огня, они были полны почти детского желания узнать взрослую тайну. Только подумать: этот самый человек промчался мимо него на стрелков позади древлянской засеки, твердо зная, что стрелы всегда попадают в кого-нибудь другого… и в этом тоже сказалась его юность.

– Но на самом деле Бальдр – и сам Один тоже. И Локи, виновник смерти Бальдра, – тоже Один. Всеотец существует в трех обликах. Однажды он принес себя в жертву самому себе, чтобы обрести мудрость и поймать огненные руны в черной тьме. И во второй раз он тоже совершил подобное приношение: своей волей – волей Локи – пронзил свое сердце – сердце Бальдра. В облике Бальдра он сошел во тьму Хель, чтобы там переждать, пока будет рушиться мир и гибнуть боги. А потом, когда из нового моря возникнет новая земля, он возродится и станет править миром.

– «Горе забудется, Бальдр возвратится…» – очарованно пробормотал Лют. – А на самом-то деле возвратится Один?

Никогда раньше Мистина не рассказывал ему сказок. Первый рассказ, услышанный от старшего брата, казался средоточием всей божественной мудрости.

– Но… почему я – как Бальдр?

– Потому что ты, – Мистина слегка ткнул его пальцем в грудь, – это я. И если со мной что-то случится, ты должен выжить и… сделать то, чего я сделать не успел. Теперь понял?

– Да. Как Бальдр – это Один, так я – это ты.

– Истинно.

– Только не такой умный… – Лют жалобно наморщил свои пушистые брови, – а жаль!

Оружники вокруг засмеялись.

– Ну а теперь можно я наконец пойду спать? – Мистина снова прикрыл глаза. – Жить как в саге – хорошо, но очень уж утомительно…

* * *

В тот же день как Свенельдич-старший вышел от князя, унося за пазухой две горностаевые шкурки – те самые, из-за которых Берест чуть не сдох на грязной дороге, – Красила пытался еще раз увидеться с Етоном. Но тот не велел впускать древлян.

– Пусть убираются с глаз моих, – передал через тиуна рассерженный старик. – Налгали с три короба, чуть с киянами меня не рассорили. Нет у меня с ними больше дела.

И если б только это… Красила, Берест и Косач своими глазами видели: мешков у Мистины было пять. В их числе тот, с длинным разрезом сбоку, что отроки оставили в Божищах у Миляя. Русы вернули угнанных лошадей. Раздобыли увезенный мешок с горностаями. Все это могло иметь только одно объяснение, и от него волосы на голове вставали дыбом.

– Может, как-то выкупили… – пробормотал Косач, побледневший от мысли: не возьми его Берест в товарищи, останься он в Божищах… был бы сейчас жив или нет?

Берест покачал головой. Никаких переговоров о выкупе лошадей и груза между Мистиной и Миляем он и вообразить не мог. Миляй не стал бы продавать добычу ее бывшим владельцам. А если русы все же нашли место, где скрыли их добро…

– Может, они нашли Божищи… – начал один отрок из спутников Красилы, Радива.

– Как нашли?

– Ну, на дороге в полон кого взяли? Раненых?

– И что?

– Выпытали дорогу… А там сказали: отдайте, мол, лошадей и поклажу, мы уйдем. Пришлось бы Божищи приступом брать – у них не сорок человек осталось бы.

Берест хотел верить, что так и было. Долго сидеть в осаде в Божищах не вышло бы – нет воды. А выходить в поле против русов… Древлян больше, но у киян шлемы, щиты… Если Миляй и решился на это, то дело кончилось худо…

– Пора нам, сынки, восвояси собираться, – решил мрачный Красила. – Не будет здесь дела. Пел я Етону про дулебский род и единый наш корень, что твой Велесов внук, а все же он – сам рода русского, а волк волку бок не вырвет. Давайте-ка до дому! Я же ведь из-за старого пня Свенельдича татем выставил, он еще за клевету с меня спросить может. Выйду за чужую вину ответчик! Етон теперь, коли с ним помирился, не сознается, что сам и выдумал, будто скора краденая у него. На меня переложит. Прям Недоля злая нам прядет! Готовое было оружие в руках, чтобы киян с бужанами навек рассорить! Поди пойми, что Свенельдич ему наплел… Как корнями обвел!

Берест молчал. Перед глазами темнело от досады на судьбу и от ненависти к русам. Свенельдичи убили полсотни лучших мужей деревских. Малин разорили вразор, на их руках сохла кровь его, Береста, отца и матери, на них – горе угнанных сестры, младшего брата и прочих родичей. И, может быть, кровь Миляя с его дружиной. При мысли об огромной рати мертвецов хотелось спрятать лицо в ладонях, чтобы не видеть, но во внутренней тьме этот окровавленный строй выступал только яснее.

И оба они, сыновья старого волка Свенельда, были здесь, в Плеснеске. Почти рядом – на княжьем дворе. Пировали у Етона, обделывали свои дела, ходили по гостям, гордясь собою… И чем он, Берест, Коняев сын, им отплатил? Где «род свой береги всего превыше»? Где «мстит родич за родича»? Только и сумел, что секиру взял с чужого коня, да так ни разу и не пустил ее в дело, потом одного оружника застрелил в лесу. Может, еще одного на переправе – видел, что тот упал, но убитый или только раненый, разглядывать было некогда. Свенельдичи опережали его на многие десятки отнятых жизней. И он, сколь ни было ему это ненавистно, обязан был стремиться сравнять счет. Иначе как в глаза чурам глядеть на том свете? Отцу и матери? Киселяя, скажут, родили и вырастили мы, не мужа честного… Только подверженец не мстит за своих. Не захотел или не сумел – не важно. Един обычай для всех древлян – се покон первый. И кто поконов родовых не исполняет, не древлян тот.

– Свенельдич-меньшой тут себе и девку завел, – со смесью ненависти и зависти пробурчал Радива.

– Что? – Берест повернулся к нему.

– Я его соследил раз, мы с Катуном ходили, – отрок кивнул на приятеля. – От увоза близехонько, двор купеческий, купец Радай живет. Выходила женка молодая, вдова тоже, прощалась с ним. Целовала даже вроде.

Он презрительно скривил губы.

– Это их, Свенельдовская женка, – добавил Катун, житель окрестностей Искоростеня. – Из Свенельдова предградья. Встрешник знает, как здесь оказалась.

– Да она, видать, бежала, – сказал Красила. – Иные дворы там пусты стояли, уж когда пришли… после избоища того. И у купца на дворе двое Свенельдовых людей стоят – Рыскун и тот, красноглазый бес… Требимир.

– И меньшой ходит к бабе? – Берест посмотрел на Радиву и Катуна.

– Раз ходил, а было ль еще – не ведаю.

Берест напряженно думал. Пока они еще не уехали… и русы не уехали… Мистина извернулся, сумел сохранить дружбу и доверие Етона, а они, древляне, оказались виноваты… И здесь, совсем рядом, ходит тот, кто виновен в гибели Малина… Тот, кому он, Берест, обязан мстить за родичей. Нужно ловить случай. Будет ли иной – только рожаницы ведают.

Он пристально оглядел отроков.

– Вот что, братие… Не кончено наше дело. Горностаями не вышло их взять… – он понизил голос, чтобы не слышал сидящий поодаль Красила, – так у нас секиры есть.

* * *

Двулезвийный клинок в два локтя длиной. Шириной как три Лютовых пальца, сложенных вместе. На клинке «пятно» – бавары сказали, надпись означает «Ульфберт», имя семьи мастеров, из города Золингена на верхнем Рейне, где мечи куют с незапамятных времен. Имя было одно из лучших: прочесть его никто в дружине Мистины не мог, но, услышав, что это оно, все уважительно закивали. Высокое, тонкое перекрестье с зауженными концами. Высокое округлое навершие, как и перекрестье, покрытое сплошным узором из чередующихся кусочков серебра и меди. Рукоять, в основе деревянная, плотно обмотана черной кожей. Ножны с серебряной оковкой, красной кожи, прочные, призванные служить своеобразным щитом для бедра, когда клинок у хозяина в руках. Вещь дорогая, богатая, сверкает и дышит роскошью, будто жар-птица в золотых перьях.

Даже Мистина, увидев, что выбрал Лют, покрутил головой, удивленный силой его слепой удачи. Взял, повертел, положил на два пальца, уравновесил, одобрительно кивнул: точка равновесия – на ширину ладони от перекрестья, лучше нет для удобства быстрых ударов.

– Как назовешь?

– Не знаю… посмотрю, как себя покажет, тогда пойму, – выдохнул Лют.

Ему было жарко, в груди разливалось тепло. Он уже любил свой новый меч: тот оказался прекрасен и могуч, как… как дочь великана из сказания, богиня Скади или солнечная богиня Суль – Солонь по-славянски. Весь день он не выпускал рукояти: крутил, вертел, рубил воткнутые в землю прутья, примеряясь к непривычному еще клинку. Здесь нужна не сила удара, как с секирой, а ловкость: при такой остроте лезвий даже коснуться противника, особенно в незащищенное место, достаточно для того, чтобы ранить. Может быть, смертельно. Жалит, как змей…

Мог ли он мечтать, когда еще деревянным мечом рубил крапиву и полынь, в которой видел греческую пехоту… То есть мечтать-то он мечтал, но чем лучше понимал стоимость и значение таких вещей, тем сильнее сомневался, что ему, сыну челядинки, когда-нибудь приведется взять по-настоящему хороший меч в руки. Подумать только – полгода назад он был несвободным! И сколько бы ни любил его Свенельд, он не мог бы вручить меч сыну Милянки, пока не дал бы ему волю перед дружиной. Этого он сделать не успел. Люта освободила судьба. А брат вручил ему меч. В груди кипела горячая любовь, не различавшая их и не делившаяся между ними двоими – Мистиной и мечом. Эти два образа – старшего брата и нового меча – сливались в сознании Люта, и он был готов умереть, но не опозорить этих двоих! Показать и доказать, что достоин их огненной, железной, золотой мощи!

Пока Лют забавлялся с новой «игрушкой», Мистина послал к Радаю, приглашая Рыскуна и Требимира навестить его. С отцовскими посланцами он еще не виделся, но свидание это было необходимо. С Требимиром он был знаком очень давно: Свенельд подобрал того где-то на Днестре, еще пока сам Мистина был не старше Люта. Рыскун появился у воеводы лет шесть назад, но, человек ловкий до счета и понимания разного товара, добился доверия господина по торговым делам.

Говорил в основном Рыскун – человек моложе тридцати лет, невысокого роста, с рыжей бородой, острыми чертами подвижного лица, желтыми глазами; в ловкой его повадке смешалось подобострастие перед высокородным господином и лукавство: дескать, вас почитаем, но и себя не забываем. Требимир больше молчал: его держали в дружине не для разговоров. Однако именно его лицо – огрубевшее, в шрамах, с налитым кровью жутким красным глазом, следствием давней раны, – придавало куда больше убедительности речам Рыскуна.

– Благо тебе буди, Свенельдич, что не погнушался повидаться с нами! А то мы уж не ведали, что думать, как дальше быть. Уехали мы от господина сильного с дружиной верной и могучей, а еще до дома не доехали – нет ничего, ни господина, ни дружины. Боги помогли, что дело наше сладилось – а то вышли бы мы без вины обманщики перед Генрихом, тогда вовсе хоть в воду от позора… Обмани мы его поневоле – хоть в Греческое царство беги, да и там найдут, пожалуй…

– Дело сладилось, – успокаивающе отвечал Мистина. – Поедете теперь с горностаями к Генриху, как люди верные и честные.

Получив от Генриха мечи и поручившись за сделку от имени своего господина, теперь они должны были доставить назад горностаев. Товар был, но везти его им предстояло от имени уже другого хозяина. А Мистина, держась перед ними как господин, отчетливо понимал: эти двое могут погубить его, вздумай они побеседовать о товаре с Етоном. Обнадеживало то, что никто не знал, что именно он сказал старому князю. Но что, если Етон, обдумав услышанное, пожелает расспросить купцов? В их руках был ключ к его ловко выдуманной лжи: ведь они знали, что обмен «дарами» задумывался еще прошлой зимой, пока Ингвар был жив и ни о каком новом браке для Эльги не могло быть и речи. Поэтому Мистине очень хотелось, чтобы эти двое немедленно оказались где-нибудь не ближе Дуная.

– Диво… как же ты про дело проведал? – Рыскун заглядывал ему в глаза своими лисьими глазами.

– От отца, – Мистина слегка двинул бровями. – Он же рассказывал мне, в Киеве товар идет через меня.

– Ты лучше спроси, откуда проведал Етон, – вставил Требимир. – Я уж думал, все, сейчас придут Семирадовы паробки с нас головы снимать… Распотешусь напоследок…

– А Етону донесли древляне. Люди Володислава. Те самые, что сожгли отцов городок и ваши дворы тоже. Уж вы-то, верно, не будете так глупы, как Сигге, Ашвид, Эллиди и прочие, кто вздумал изменить господину?

– Как вышло, – Требимир подался к Мистине, – что друзья мои мертвы, все люди твоего отца мертвы, убил их Ингвар, а ты сидишь здесь как посол от Ингваровой вдовы?

– Иных из них – как Сигге – убил уже не Ингвар. Они погибли после его смерти, от рук моих людей и по моему приказу, – Мистина тоже подался к нему. – Люди отца предали его волю и переметнулись к Володиславу. Они пытались заставить меня предать моего князя и побратима. И если вас двоих тянет на ту же тропку, скажите об этом сейчас. Мне еще не поздно послать к Генриху своих верных людей.

– Тебе?

– Товар моего отца – теперь мой. И поручение было от отца, оно тоже мое. Заменить посланцев я вправе. Мне не нужна даже тень подозрения в измене.

– Незачем искать других, когда мы и есть твои люди – если ты не откажешься от нашей службы, – торопливо вставил Рыскун. – Видно, древляне посулили нашим товарищам уж очень хорошую долю.

Его губы улыбались, но взгляд стал жестким.

– Посулили-то хорошую – как в ловушку для раков кладут кусок тухлого мяса, заманивая на погибель. Вот так же обошелся с вашими товарищами Володислав. Когда древляне грабили отцов город, никто не спрашивал, на чьей стороне были хозяева дворов.

– Расскажи-ка нам все с начала, чтобы не собирать разные слухи.

Рассказать было о чем, и беседа вышла долгая. Вечерело, и Лют уже хотел идти в дом, как к нему подошел кто-то из Етоновых челядинов:

– Там, господин, отрок явился, тебя просит повидать.

– Что за отрок? – Лют взял у оружничего ножны на ременной перевязи и осторожно вложил в них свой новый «корляг».

– С Радаева двора, от госпожи, Ашвидовой вдовы.

– Что? – удивился Лют. – Где он там?

Отрок мялся у ворот: ветер предзимья продувал его потертую свиту. Лицо незнакомое, но выговор – деревский, как у всех потомков малого племени ужан. Лют, выросший в тех же краях, и сам говорил по-славянски почти так же.

– Прислала меня госпожа Томилица, велела кланяться, – отрок чуть приплясывал от холода. – Просила прийти к ней, как еще потемнеет чуть-чуть. Ей, сказала, зазорно у всех на виду говорить, стыда боится, да уже очень весть у нее важная – про тех двоих гостей, что к воеводе пошли, – издалека он подбородком указал на гостевой дом, где остался Мистина. – Как бы, говорит, не вышло худого чего вам от тех людей, а говорят они не то, что в мыслях имеют. А она вам добра желает и боится… как бы не вышло вам от них беды.

– Сейчас прийти к ней? – нахмурился Лют.

– Покуда те двое у воеводы сидят. Как воротятся к Радаю – тогда какая ж беседа?

– И то верно…

Лют призадумался. Ничего дивного, если Рыскун и Требиня говорят одно, а думают другое. После измены старших Свенельдовых оружников того же самого вполне можно было ожидать и от этих, близких приятелей Сигге. Томилица могла слышать кое-что из их разговоров в доме ее отца – кто же оглядывается на женку? Вспоминая ее взгляд – смятение и призыв. – Лют ухмылялся про себя. Уж конечно, он нравится ей больше Требини, и она будет держать его руку против тех двоих!

У Мистины бы совета спросить… Но брат сидит как раз с теми двоими, от которых следует это свидание утаить. Когда они уйдут – будет поздно. Значит, сейчас.

– Хорошо, передай, я приду, – решил Лют.

– Как потемнеет еще чуточку – так и иди, – отрок поклонился еще раз. – У ворот я тебя буду ждать – в клеть проведу, там она будет. Чтобы отец с матерью не слыхали.

Лют не торопясь вернулся к гостевому дому, присел под навесом. Мысли сами собой неслись к темной клети, где ждет его взволнованная молодая женщина. Может, правда хочет измену открыть… А может, остаться с ним наедине тайком от домашних… Ну… одно другому-то не мешает… Может, измена не так уж страшна, чтобы не дать времени… руки погреть…

Но вот «потемнело еще чуточку», а гости от Мистины не выходили.

– Меч оставишь? – спросил Сварт, когда Лют велел им с Сигданом собираться.

– Н-нет! – Лют взялся за серебряную рукоять.

Расстаться со своей новой любовью даже ненадолго у него не было сил. Если показать Томилице… она вся медом изойдет от восторга.

К мысли, что теперь ему почти везде нужно ходить с телохранителями, раз уж брат ему их дал, Люту даже не пришлось привыкать. Так поступали все знатные мужчины, которых он знал: Мистина, отец, их приятели-бояре. А здесь, в чужом краю, где едва избегли одной беды, но впереди могут ждать и другие, взять их с собой было так же естественно, как надеть кожух перед выходом из дома.

Куда они уходят, тайком сказали только Олстену – все десятские сидели с Мистиной в доме. Лют оглянулся на дверь. Мистина знает, что он раньше ходил к Радаю. И даже сказал: «Твой отец гордится тобой». Почему-то Лют верил, что Мистина знает, как там их отец в Валгалле. Он умный, ему видно…

Темнота сгущалась, вот-вот Рыскун и Требиня соберутся восвояси. Пора.

Пока втроем шли через город – Сигват позади Люта, Сварт слева, – темнота смыкалась вокруг. Зимой ночью светло от снега, что щедро отражает свет луны и звезд, но в пору черного предзимья этот слабый свет пропадает в земле, мало помогая путнику. Люди, строения, тыны чернели в синем воздухе. Прохожих попадалось мало: жители заканчивали дневные дела и расходились по избам.

Спустились по увозу, поскальзываясь и посмеиваясь: надо было шипами ледоходными подковаться. Вышли к первым дворам предградья. Миновали первый двор и темный промежуток между ним и следующим. Дворы и избы здесь были разбросаны без порядка, между ними оставались пустыри, и здесь никто не выложил мостков, как делают на богатых дворах. Хорошо, что грязь подмерзла и не так липла к черевьям.

Возле дальнего угла тына какой-то отрок прислонился к бревнам, по виду ничем не занятый. Кинул в рот орех, разгрыз, сплюнул скорлупу. И чего мерзнет, про себя удивился Лют, ждет, что ли, кого? Вроде нет, не тот, что к нему приходил, да и тот обещал ждать уже возле Радаевых ворот, а до них еще через пустырь идти…

Больше он ни о чем подумать не успел. Когда до отрока возле тына оставалось пять шагов, тот вдруг сдвинулся с места, а из-за угла появились еще двое. Даже в сумерках Лют различил и понял хорошо ему знакомое движение – оба разом вскинули над плечом по сулице, размахнулись и…

Сварт бросился вперед, на ходу выхватывая меч, и на миг закрыл от него нападавших. Потом упал – одну сулицу отбил в полете мечом, но вторая вошла под вздох. Лют снова видел противников: теперь руки у них были пустые, и они тянули из-за пояса топоры. Но это отметил уже в движении: одним длинным броском Лют кинулся вперед, сокращая расстояние, меч свистнул, описывая короткую дугу, и самым концом лезвия вошел в горло разбойника. Второй замахнулся секирой и тут же взвыл, падая, – обратным движением Лют перерубил ему руку возле локтя. Тот, что стоял на углу, вскинул топор, метя Люту в голову, но невидимая сила отшвырнула его назад и припечатала к бревням тына – в грудь ему с хрустом вошла секира Сигдана.

За спиной послышались быстрые шаги. Лют крутанулся назад – вдоль тына к ним бежали еще двое. Те, похоже, не увидели, что тройка впереди полегла и сражаться придется равным числом. Один взмахнул рукой – о кольчугу на груди Сигдана звякнуло лезвие ножа.

Видя, что двое русов с мечами в руках мчатся им навстречу, те двое развернулись и пустились бежать назад. Один поскользнулся: кожаная подошва поехала по гладкому льду лужи, тот замахал руками, пытаясь удержаться на ногах. Пары мгновений Люту хватило, чтобы его догнать – меч обрушился беглецу на затылок и раскроил череп. Но тут же Лют и сам заскользил от силы удара, сбился с ноги. А когда вскинул глаза, последнего из нападавших уже не было – свернул в проход между дворами. Там, в тени высоких тынов, висела непрогляная тьма. Слыша впереди шорох торопливых шагов, Лют кинулся было туда.

– Стой, йотуна мать! – заорал сзади Сигдан.

Лют обернулся, тяжело дыша:

– Уйдет ведь!

– Хрен с ним! А если там еще засада? Давай назад к нашим.

– Сварт…

– Он – всё. – Сигдан сунул под мышку меч Сварта – Лют и не заметил, как он успел его подобрать, – и быстро сделал знак, которым в дружине обозначали убитых. – Давай на гору.

Лют прошел вперед, Сигдан, с обнаженным мечом в руке и дико озираясь, последовал за ним. На ходу Лют отогнул полу свиты и потер клинок о подол рубахи. На мече еще осталась кровь, а вытирать клинок его крепко приучили еще в ту пору, когда оружие у него было деревянное. После одной-двух взбучек от отца за зеленую «кровь» его растительных врагов Лют привык тщательно отчищать свой деревянный клинок от пятен. Теперь он делал это не думая – как в те мгновения схватки его тело само делало что нужно, не дожидаясь советов ума.

* * *

Проход между дворами внезапно вывел на пустырь. Берест, лесной житель, едва не заметался, вдруг оказавшись в опасности и без всякого укрытия. Это не родной дедов лес близ Малина, где он от двоих конных легко ушел. Оставалось одно – бежать, пока хватает сил.

За последними дворами предградья простирался пустырь, но под ногами была дорога – Берест смутно видел ее при свете звезд. Дорога шла вверх, но Берест не бросал ее, боясь запутаться в кустах. Шума погони позади он сейчас не слышал и стремился уйти как можно дальше, пока русы не взяли след.

Боясь споткнуться, как бедняга Катун, Берест бежал, больше глядя под ноги. Казалось, он все еще слышит хруст разрубаемой острым железом черепной кости. Еще раз… и еще… Чуть не уткнулся в пологий вал на верху подъема, усыпанный влажными, холодными палыми листьями. Попробовал перелезть, соскользнул, поднял голову, вгляделся. Никакой стены, как в Божищах, поверх вала не было.

Да это же святилище здешнее! Берест остановился, переводя дух. Только ветер шумел, не донося звуков человеческого присутствия. Шаги за спиной давно стихли. Он пошел вдоль вала, пытаясь разобраться, помогли ему боги, приведя сюда, или наоборот. В проеме вала обнаружились ворота – две створки на столбах. Берест ощупал их – заперто, но лишь на засов. Вынул засов, вошел и прикрыл створку за собой.

На площадке было тихо и темно. Под светом звезд поблескивала влажным камнем вымостка перед идолами, с двух сторон, как в Божищах и в Малине, темнели длинные бревенчатые обчины. В святилище близ большого города никто не жил постоянно, жрецы приходили сюда в нужное время, когда полагалось молить богов. Значит, из смертных он сейчас здесь один.

Было очень неуютно, ветер одевал зябкой дрожью. И звезды с неба – дедовы очи, – и окутанные мраком идолы будто смотрели на него и вопрошали: «Чужак! Что ты делаешь здесь? Не кровь ли на твоих руках?»

Берест потер руки о подол свиты. Крови на них не было – он ведь только метнул нож… и попал русину прямо в грудь. Уже было взликовал – готов! – а тот бес продолжал бежать. Бессмертный он, что ли? От растерянности они с Катуном подались назад – два клинка сверкали прямо в глаза, а поднять секиру он не успевал…

Только сейчас Берест сообразил – на русине под свитой была кольчуга. Стрелой он бы ее пробил легко. Сулицей – тоже. А вот ножом – нет. Не вышло.

Напряжение отпускало, и начинало трясти. За ними с Катуном бежали двое, а не трое. Значит, хоть одного Косач и Радива все-таки положили. А потом русы убили их… За Свенельдичем и его отроком ведь никто сзади не бежал. Их там было трое впереди, его товарищей. И – никого?

Косач, Радива, Намолка… Может, из них троих кто-то убежал? Катун… Хруст кости под ударом острого железа…

Там, близ Радаева двора, – четыре или пять мертвых тел, – холодея, осознал Берест. И куда ему теперь деваться? Русы уже подняли своих… вздыбили весь город…

Возвращаться на гостиный двор к Красиле нельзя! Сейчас опознают кого-нибудь из убитых древлян и придут туда! Возьмут Красилу и прочих… Повяжут…

Но они же ни в чем не виноваты! Они даже не знали. Красила может клятву дать, что не причастен… Но Берест и отроки – его люди, он отвечает за них, даже если не знал. Однако отвечает все же не кровью. Его могут присудить к вире… Но если сам Берест покажется в городе, его убьют. Он ведь покушался не на простого гостя, а на брата киевского воеводы! А у того здесь целая дружина, и сам Етон на их стороне! Волк волку бок не вырвет…

С открытого пространства хотелось поскорее убраться. Однако Берест заставил себя пройти через площадку и вымостку к идолам. Он не бывал здесь при свете дня – Красила принес жертвы, прося покровительства в чужой земле, еще до того как Берест и Косач приехали. Но догадался, что Перун – вот этот, самый высокий, в середине.

– Не гневайся, отец! – Берест склонил голову. Голос дрожал, хотя говорил он совсем тихо. – Я пролил кровь на твоей земле… но это кровь русов, а они – враги и мне, и этой земле. Я искал мести… законной мести… за моих родных… Как покон родовой велит. Твоим людям я зла не чинил и не желал. Прошу, помоги. Не выдай врагам моим.

Прислушался, но было совсем тихо. Никакого знака. И ничего при себе, ни хлебной корки – поднести. Вынул поясной нож, отрезал прядь волос, с почтением опустил к подножию идола. Показалось, гул ветра донес вздох исполинской груди.

«На покой мне пора, а вы тревожите! – сам вместо Перуна ответил себе Берест. – Стелет Дева Марена облака пуховые, клонит меня в сон, силы не те…»

– Прости, отец! – снова попросил Берест и отошел от идола.

В малинском святилище позади одной обчины была клетушка для всякого разного, что неуместно хранить близ чурова очага. Зная об этом, Берест обошел площадку – и впрямь нашел клетушку, притулившуюся позади одной обчины, между нею и валом. Ощупал низкую дверку – засов. Хорошо, нет железного замка, какой не откроешь без ключа. Да и зачем – кто же станет красть у богов?

Отворил дверь, зашел внутрь, прочь от ветра. Перевел дух, огляделся – темно, хоть глаз коли. Пощупал стену, нашел лавку. На лавке шкура и мешок, на ощупь – с травами. Лег, накрылся кожухом. И как будто растекся усталым телом. В голове словно били пестом по железу. От мешка под головой исходил горьковато-пряный травяной дух. Не думал, что уснет, но вот расслабился немного – и будто растворился в темноте.

* * *

Когда Лют вбежал на княжий двор и устремился к гостевому дому, Мистина как раз попрощался с Рыскуном и Требиней. Увидев у порога своего брата – запыхавшегося, с обнаженным мечом в руке, – он переменился в лице и встрепенулся, безотчетно протягивая руку к своему оружию. По лицу Люта он понял – не от упражнений с новой игрушкой младший так упарился.

– Напали… на нас… – выдохнул Лют. – В предградье… внизу… пятеро… Сварт убит.

– И мы четверых положили, – добавил на северном языке вошедший за ним Сигват. – Это все были простолюдины, они были вооружены, но владели своим оружием не очень хорошо.

– Кто?

– Не знаю, – Лют мотнул головой. – За углом ждали. Слова не сказали, сразу сулицы метнули…

– Тела где?

– Там остались…

– Живо! – Мистина оглянулся на оружников. – Бегом! Показывай где.

Набросив плащ на кафтан, сам пошел за всеми.

– Куда ты ходил? – быстро спросил Мистина по дороге.

– Меня Ашвидова вдова позвала… что-то про тех двоих сказать хотела…

Сейчас Лют еще удивился мельком, как злодеи узнали, что он пойдет здесь в это время. Подумать дальше не успел – пришли.

На месте схватки еще ничего не изменилось, хотя вокруг собрался народ. Принесли с десяток смоляных витеней, дрожащий свет озарял разбросанные по земле тела. Слышалось негромкое, выжидающее гудение. В убитых никто не признал своих, поэтому причитаний и возмущения не было – все ждали, пока дело разъяснится.

Мистина вышел в круг света и огляделся. Телохранители встали по четырем сторонам от него, отделяя от толпы.

– К князю послали? – спросил он у всех, кто сейчас его видел.

– Послали! И к воеводе побежали, – вразнобой ответили несколько голосов.

Мистина подошел к телу Сварта. Тот так и лежал на месте, где принял смерть. Сулица навеки вбила в отважное сердце несколько разбитых железных колечек, обручила с Фрейей[13].

Перед Свартом, шагах в трех, лежали два чужих тела, еще одно – рядом, под тыном. По их расположению Мистина сразу увидел рисунок боя. «Эти – оба мои», – глазами показал ему Лют, и Мистина движением век ответил: я понял.

Мистина молча ждал. Лют недоумевал, чего тот медлит: тело Сварта нужно же поднять, перенести в дом… Что он лежит, как пес, на грязном пустыре… Будто уловив его мысли, Мистина не глядя сделал ему легкий знак рукой: погоди.

А Люту вспомнился шестилетний братанич Велесик, младший сын Мистины. «Я все понял, – сказал он Люту, когда тот приехал в Киев из Царьграда. – Гримкель и его люди погибли, чтобы спасти нас. Когда у меня будут свои оружники, я буду им как брат и отец. Потому что вождь и дружина – это отец и дети, братья и… братья». И вот у него на глазах случилось то же самое. Сварт отдал свою жизнь за его, Люта, жизнь. Как положено телохранителю. В этой должности при Свенельдиче-младшем он пробыл всего-то несколько дней. Но выполнил свой долг не раздумывая. Он ведь знал, что рано или поздно так будет. Знал уже тогда, когда ему предложили эту должность и он согласился. Не за восемь гривен в год, которые будет получать вместо обычных пяти. А за честь отдать жизнь за своего вождя и раньше него войти в Валгаллу.

«Я буду им как брат и отец…» Лют надеялся, что и он сам тоже все понял.

На дороге послышался шум шагов, заблестела вереница огней. Появились люди: Колобер, Етонов сотский, и с ним десяток отроков.

– Что здесь за чер… – начал сотский и наткнулся взглядом на Мистину. – Опять ты, Свенельдич?

– Не помню, чтобы меня ранее заставали над пятью трупами. Разбойники напали на моих людей. Один мой человек погиб, – Мистина кивнул на тело Сварта. – Ты видишь это?

Колобер подошел, наклонился. Ему поднесли два факела, чтобы как следует осветить мертвеца.

– Ты видишь в его теле сулицу, нанесшую смертельную рану?

– Вижу, – подтвердил Колобер.

– Пусть твои люди подойдут и тоже посмотрят. И если есть здесь нарочитые мужи плеснецкие, их тоже прошу, – Мистина скользнул глазами по незнакомым лицам в толпе.

Еще несколько человек с опаской подошли и осмотрели трупы, закивали: да, мы видели.

Только после этого Мистина дал знак Люту: тот придержал тело, а Мистина выдернул сулицу.

– И теперь, – с сулицей в руке Мистина взглянул на Колобера, – я заявляю о своем праве мести за убийство моего человека и требую, чтобы Етон отыскал виновных!

* * *

При сотском осмотрели оставшиеся четыре тела, но никто из местных этих людей не признал.

– Вот этого я видел, – Мистина кивнул на одного. – Мне неизвестно его имя, но он – из людей деревского боярина Красилы. Пусть за ним пошлют.

Не зря Мистина так внимательно осматривал Красилу и его спутников. Будто знал – пригодится.

– Ты правда хочешь им мстить? – шепнул Лют, пока они везли тело Сварта на княжий двор. – Ну, мы должны, да?

– Мы взяли четверых за одного. Те двое, что метнули сулицы, мертвы, так что ты и Сигдан уже отомстили. Но я хочу знать, кто и почему это подстроил. Пусть Етон клешнями пошевелит. Это его город. Ты уверен, что тот последний не к Радаеву двору побежал?

– Уверен, – угрюмо ответил Лют.

Сейчас, когда все поутихло и в мыслях прояснилось, он сообразил: его провели, как мальца. Выманили из дома на женку. Так Томилица причастна к этому или нет? Ее отрок приходил или нет? Тот по всему был деревского рода, но челядь Томилицы и была привезена с Ужа. Сама она помогла его выманить в сумерках за пределы княжьего двора или те стервецы просто прикрылись ее именем? Из встреч с ней Лют не делал тайны, и о том, что он ходит к Радаю, мог знать кто угодно.

Неужели ее зовущие глаза ему лгали?

Етон в такое время уже спал, но поднялся, велел себя одеть и вышел в гридницу.

– Что ты опять натворил? – с досадой воскликнул он, увидев Мистину. – Ни днем, ни ночью мне от тебя покою нет!

– Я натворил? – не скрывая злости и возмущения, отозвался Мистина. – В твоем городе напали на моих людей! Беззаконно, из-за угла! Один мой человек убит, и я требую, чтобы четверо виновных были опознаны как можно скорее!

– Опознаны? Они живы?

– Нет! Лежат на дворе. Одного из них я видел с тем древлянином, что обвинил меня в краже его рухляди. Я за ту клевету с него еще не взыскал! Расшиби меня летун, если остальные не деревского же рода!

Красила, когда отроки Семирада его привели, отказываться от своих людей не стал.

– Горе-то, горе! – кричал он над телами, выложенными в ряд во дворе. – Сынки! Сынки мои! Да какой же злодей вас жизни лишил, да кто же обездолил меня, старого, в земле чужой!

Через открытую дверь его крики были слышны и в гриднице.

– Приведите сюда, – морщась, велел Етон.

– Это вы! – едва войдя, Красила дрожащей рукой указал на Мистину; лицо древлянского посланца было искажено горем и потрясением, зубы стучали, щеки тряслись. – Княже! Что это делается! Да люди они или волки? Доколе же их земля-матушка носить будет? Доколе Перун, Сварог, боги наши и чуры терпеть будут гибель детей своих? Ах ты, зверь лютый…

Не помня себя, он было бросился к Мистине; двое телохранителей перехватили его и оттеснили. Мистина не двигался, сверху вниз глядя на обезумевшего древлянина.

– Наших мужей нарочитых они сгубили в одну ночь пятьдесят человек! Малин вразор разорили! – кричал Красила из-за плеч Ольвида и Чернявы. – А теперь и здесь! Набросились… звери ненасытные! Что тебе корысти в смерти детей моих! Крови ждешь, волк! Не упился еще! Вупырь ты, а не человек!

– Так ты что же – киян обвиняешь? – спросил Етон.

– А кого же? Не на них ли кровь наша?

– Твои отроки напали на моих людей, – Мистина шагнул ближе. – Впятером. На троих. Трое ждали за тыном с сулицами наготове, двое пропустили вперед и потом пытались ударить в спину. Один мой человек убит. И ты хочешь сказать, что не знал об этом?

– Ложь!

Красила и правда ничего не знал о задуманном нападении. Берест не стал посвящать его и пятерых старших его спутников, позвал с собой только Косача и молодых. Понимал, что Красила не позволит им устраивать смертоубийство в чужом городе. Но в жажде хоть как-то отплатить киянам не стал думать, почему этого не следует делать и чем может затея обернуться. Недолгий опыт научил его думать только до первого броска, до первой пущенной стрелы. Каждая схватка еще казалась ему началом и концом всего.

– У вас один убитый! У меня – четверо! Может, и больше, где еще один отрок мой – не знаю. И ты брешешь, будто мы напали?

– Ваших было пятеро! Моих трое. Да неужели мои стали бы нападать на вас?

– С чего знать, что ваших трое было? Может, десяток или больше!

– Видоки есть? – спросил Етон.

Из тех, кто толпился в гриднице и во дворе, желая знать, чем кончится ночной переполох, видоками никто не назвался.

– Один из тех людей сбежал, – напомнил Мистина. – Пусть его найдут.

– Кто это? – спросил Семирад.

– Ты сказал, кто-то из твоих исчез? – обратился Мистина к Красиле. – Как его имя?

– Берест, – угрюмо глядя на него, ответил древлянин. – Коняев сын. Из Малина.

* * *

Разбирательство отложили: завтра воеводские отроки обойдут улицы и попробуют отыскать видоков. А заодно и сбежавшего бойца. Етон убрел назад в спальный чулан, ворча, что старым его костям днем и ночью нет покоя, остальные тоже разошлись. Тела пока положили в холодную клеть и заперли, ключ оставил у себя Семирад.

Рыскун и Требимир вместе со всеми ждали в гриднице. Выходя, Мистина сделал им знак идти за ним, а во дворе притянул к себе Рыскуна и тихо сказал:

– Видишь, что творится? А это все по делу нашему. В нем уже трупов почти столько же, сколько тех горностаев. Не хочешь, чтобы стало на два больше, берите товар, баваров и валите все отсюда! Чтоб завтра вас тут уже не было, пока старик не докумекал вас попытать!

Рыскун многозначительно поджал губы: дескать, понял. Мистина кивнул и ушел в дом. Может, хоть здесь несчастье поможет и избавит его от этих двоих, очень неудобных послухов.

Собравшись в гостевом доме, кияне стали наконец укладываться спать. Почти не говорили: очевидное все понимали и так, а неведомого разговор между собой не мог им открыть. Сигдан, пристроившись возле масляного светильника, латал дыру на груди свиты, в том месте, на какое пришелся бросок ножа. Благо кольчуга не пустила клинок глубже, и дыра вышла небольшая.

– Если тот черт из Малина… – Сидя на лежанке, уже без кафтана, Мистина взглянул на брата, – то хоть что-то становится понятно.

Лют повел голым плечом. Он стоял без сорочки, а Доброш осматривал, нет ли на нем не замеченных в пылу сражения ран.

– Да говорю же – нет на мне ничего, – с обидой сказал брату Лют. – Я что, дитя тебе, не понимаю?

– Я когда у Ираклии с поля вышел, на мне четыре раны было, – Мистина показал пальцем на верхнюю часть груди, – а я их не чувствовал. Хотя у меня битва была совсем не первая. Только потом мне кто-то сказал: погляди, ты стоишь в луже крови…

– Тормар сказал, – напомнил Снарь.

– Было, – кивнул Ратияр.

– Ты и Ждан меня тогда из-под коня вытащили, да? – Мистина глянул на Альва, и тот кивнул.

– Так у вас там катафракты были, да пехота… а у меня пятеро раззяв каких-то. Так быстро все случилось, они ко мне и не подошли. А так да – у малинских есть причина мне мстить, – Лют слегка улыбнулся правой стороной рта.

– Да и не у них одних… – Мистина вспомнил полсотни тел на Ингваровой могиле.

– Зато теперь я знаю, как назову свой меч.

– И как? Древоруб? – пошутил Мистина. – Убийца древлян то есть?

– Нет. Я назову его… Телохранитель. В память о Сварте. Он первым принял удар. А мой меч – вслед за ним. И не подвел. Я в первый раз вышел с ним из дома, и он спас мне жизнь.

– Да уж! – хмыкнул Альв. – Твой меч сегодня утратил девственность, хотя даже имени еще не получил. Бойкий парень!

– Ну давай нарекать, раз придумал, – Мистина встал. – Верба, тащи корчагу.

– Баварскую?

– Ее.

Ободренные успехом сделки, Хадрат и Ландо на прощание подарили Мистине три корчаги вина. Оружничий принес одну; Мистина вынул свое Вороново Крыло и ловким движением срубил засмоленное горлышко – будто ножом срезал.

Его десятские и те оружники, что имели мечи, встали в круг между лежанок. Такой обряд обычно проводят в освященном месте, но ждать до утра и идти в здешнее святилище не хотелось: как знать, не найдется ли для нового оружия работа уже завтра? В середине круга встал Лют с обнаженным мечом в руках. Верба налил вина в большой дружинный рог и подал Мистине.

– Я призываю богов в свидетели того, как вручаю меч моему родичу Люту и как он дает мечу имя, – начал Мистина, с которого начинался круг. – Да будет клинок его гибок, как змея, несокрушим, как камень, остер, как взор Одина. Да пребудет с ним удача, да пройдут они вместе весь свой земной путь и вместе уйдут к богам, когда настанет их срок.

Он отпил и передал Альву. Рог обошел круг из восьми человек, в конце Сигдан передал его Люту.

– Я принимаю меч, что вручил мне мой…

– Родич! – негромко, но значительно подсказал Мистина.

– Родич мой Мстислав, – послушно повторил Лют, веря, что здесь какая-то особенность, которую тот лучше знает. – И я клянусь, пока кровь моя не остынет в жилах, я не опозорю трусостью и изменой моего меча и моего рода. А иначе – пусть не послужит защитой мой щит и пусть поразит меня мое же оружие! Да буду я расколот, как золото!

Он поцеловал витое золотое колечко на мизинце, отпил вина из рога, потом поставил меч клинком в плахи пола и плеснул на навершие:

– Я даю тебе имя – Телохранитель!

Оружники вокруг закричали. Лют встал на колени, Мистина взял его меч и поднял у него над головой; Альв стал лить остаток вина из рога так, чтобы оно стекало по клинку к лицу Люта, и тот под крики и смех оружников ловил его ртом. Темно-красное вино текло по его лицу, по горлу, по голой груди, будто омывая в крови будущих битв. На лице его с полузакрытыми глазами было хмельное упоение, словно он уже переполнен вином и оно не помещается внутри. Он и правда был как пьяный от азарта схватки и животного торжества своей победы над смертью.

– Пусть клинок твой будет пьян от вражьей крови! – по-варяжски и по-славянски кричали оружники.

– Будьте неразлучны на пиру воронов!

– Пусть валькирии упьются этим вином и никогда не пожелают твоей крови!

– Как крепок и неуязвим этот клинок, так будешь невредим ты сам!

«Выпить со своим мечом» считается обязательным в обряде наречения, хотя в разных дружинах это делают по-разному. С закрытыми глазами стоя на коленях и опираясь на рукоять меча, Лют чувствовал себя не на земле, а где-то в иных мирах. Огромным настолько, что вся чернота ночного неба легко помещалась в груди. Вино валькирий – кровь всех на свете битв текла по его телу, закаляя и делая неуязвимым, как Сигурда – кровь дракона. При мысли о едва миновавшей его смерти он не испытывал страха – лишь волнение от близости непознанного. И легкую досаду: он еще недостаточно прославился, чтобы умирать, его и вспомнить будет почти нечем.

Но теперь Лют был на верном пути к славе. Несколько месяцев перевернули его жизнь. Он стал свободным человеком. Вождем победной дружины, почти тем самым «дарителем колец», какого воспевают скальды Севера. Обладателем меча, доказавшим удачу и свою, и нового оружия. Теперь он в дружине младший из тех, кто носит меч. А значит, стоит на голову выше тех, кому эта честь не суждена.

Рог опустел. Сев на лежанку, Мистина приложился к корчаге и поставил ее к себе на колени. За эти дни он нагородил столько лжи, что позавидует сам Локи. Но в этот миг – быть может, самый важный в жизни Люта – не солгал перед богами и не дал парню произнести ложное слово об их родстве… Его меч – это его судьба, его жизнь и смерть. С его освящением все должно быть чисто.

Жма, он не может даже напиться, чтобы отдохнуть от всего этого! Отдыхать рано, никто ведь не знает, что принесет им утро и от чего приведется проснуться. Но вид упоенного лица Люта, его залитой вином груди прогонял заботы и сегодняшнего, и завтрашнего дня. Сердце щемило от пронзительного, горячего чувства всемогущества. У него теперь есть свой Бальдр. Тот, с кем он бессмертен.

Мистине уже знакомо было чувство причастности к божественной мощи. То, что иной раз родится из близости с другим человеком и столь огромно, что не нуждается в названии.

* * *

– Ой, баба, смотри! Ворота не притворены!

Летава, пятнадцатилетняя внучка бабы Бегляны, в удивлении отпрянула от створки.

– Не может быть! – Бегляна, морщинистая и хромая, но уверенная и бодрая старуха, подошла к ней и наклонилась. – И впрямь! А сама ведь затворяла.

– С дарами приходил кто? – сказала вторая ее внучка, Излада, на год моложе сестры.

Утром небо хмурилось, обещая скорый снегопад. Изморозь хрустела под ногами, острый холодок покалывал кожу, до рассвета замерзшую грязь припорошило мелким сухим снежком. Входит в мир Дева Марена, чтобы властвовать в нем, постепенно старея, до самого Медвежьего дня. Пора было готовить встречу Зимней Невесты. Возглавлять Маренины обряды предстояло Бегляне – одной из самых старых женщин в Плеснеске, самой уважаемой и сведущей в сложном деле моления богов. Но Марена предзимья – юная дева, и прибирать святилище перед приходом хозяйки черных лебедей Бегляна взяла молодых внучек. Годы пройдут – она в могилу ляжет, а внучки сменят ее на Божьей горе. Успеть бы обучить их всему нужному, как ее когда-то обучала бабка. Жены их рода издавна служили на Божье горе и на жальнике близ нее – с тех пор как пришли сюда первые поселенцы-дулебы.

Однако каменная вымостка перед идолами была пуста – с дарами со вчерашнего дня никто не приходил.

– Подметите пока, – Бегляна кивнула на вымостку, усыпанную палыми листьями. – А я платье разберу.

Она направилась к обчине – «божьи сорочки» и рушники для обрядов хранились в обчине близ очага. Две девушки пошли в клетушу за метлами. Но, едва отворив дверь и войдя, тут же выскочили и со всех ног побежали к бабке.

– Там чужой человек! – наперебой тараторили они и жались к старухе, будто она могла защитить их от мужчины.

Во всемогущество бабки, главы рода, они верили твердо.

– Человек? Да еще чужой? – удивилась Бегляна. – Померещилось вам? Кому здесь быть? Домового увидали?

– Домовой – мелкий и волосатый, – жалобно возразила Летава. Это была девушка с пышной рыжей косой, золотыми бровями и мягкими чертами лица, миловидная, чему не мешал широковатый рот; на утреннем холоде ее белая кожа пламенела румянцем, оттенка сладкого на вид, как сок свежей малины. – А там парень молодой…

Бегляна слегка переменилась в лице. Еще не видя «домового», она сообразила – кто это может быть. Не тот ли, сбежавший из вчерашнего побоища под увозом? Весь город слышал шум, а утром у колодца уже менялись слухами.

– Вы, – она схватила обеих внучек за рукава, – вперед меня не лезьте. Я сама взгляну, что за парень у вас…

– Не у нас… – протянула Излада. – Он, видать, и ворота растворил…

Бегляна прошаркала через площадку. Дверь клети еще стояла открытой, пропуская свет. Внутри было холодно, почти как снаружи. Была б зима, подумала мельком старуха, неведомый гость мог бы замерзнуть во сне.

Но он не замерз – когда старуха подошла, у него уже трепетали ресницы. И правда, молодой парень, среднего роста, с побледневшими веснушками на носу, спутанные светлые волосы падают на глаза. Свет и голоса уже нарушили крепость его сна – лишь Бегляна приблизилась, как веки его поднялись, а потом он сел на скамье.

Заморгал, в изумлении глядя на незнакомую старуху и явно не понимая, где находится. Оглядел тесную клеть – лари, метлы, ступа в углу.

– Ты кто такой? – спросила старуха. – Чего это в божьем доме разлегся, будто у себя?

Берест глянул на дверь – оттуда на него смотрели два свежих, изумленных девичьих лица. Снова посмотрел на старуху, соображая, где он и что это значит. Все три в простых серых свитах, перетянутых цветными ткаными поясами, из-под них видны плахты: у девок полосатые, у бабки – черная. Драку вчерашнюю он помнил хорошо, но дальше…

– Я где? – хрипло спросил он.

Не евши, не пивши, после сна в холоде на жесткой лавке, он был почти без сил. В голове висел туман от запаха сушеной травы.

– На Божьей горе, – пояснила старуха. – Кто ж тебя принес сюда, если не помнишь?

– Боги и привели, – Берест наконец вспомнил, как бежал вверх по темному склону и как нашел этот приют. – Ты – служительница здешняя?

– Я – Бегляна, богинь, матушек наших, жрица. А ты кто? Какого отца-матери сын? – прищурилась старуха, уже очень много лет принимавшая чуть ли не всех новорожденных в Плеснеске и почти всех помнившая.

– Не знаешь ты моих отца-матери…

Вспомнив родных, Берест вдруг осознал, что лица их кажутся очень-очень далекими. Будто это не его родители, а какого-то другого парня, которого он почти не знал. Тот парень жил в Малине, работал на лугах и на гумне, пас и кормил скотину, собирался минувшей осенью жениться на Ладомеровой дочери из Здоровичей… Может, и женился – там, в том краю за тридевять земель, где он и сейчас живет. По-прежнему с отцом, матерью, сестрой Мотылицей, двумя братьями… А он, тот Берест, что сидит в клети при чужом святилище, – совсем другой человек. Сколько раз он с тех пор перерождался, с трудом спасая свою жизнь и отнимая чужую, – и не скажешь.

– Не наш ведь ты? – допытывалась Бегляна.

– Не ваш. Из земля Деревской я, из Малина. Коняев сын, Световеков внук. Был. А теперь сирота я, один, как береза в поле. Убили русы киевские весь род мой – деда, родичей, отца и мать. Сестру и брата в полон увели.

– Ты вчера под самую ночь… был там, под увозом? – Бегляна вгляделась в его осунувшееся лицо с опущенными глазами.

– Я там был, – не поднимая глаз, подтвердил Берест. – И враг мой кровный там был. Тот самый, что Малин город и весь род мой вразор разорил.

– Кто это?

– Лют, Свенельдов меньшой сын.

Бегляна подошла к другой лавке и села. Две девушки, видя, что ничего ужасного не происходит и бабка беседует с незнакомцем мирно, тоже вошли и встали у двери, прижавшись одна к другой.

– Ты есть хочешь? – почти безотчетно, по привычке матери и бабки, спросила Бегляна.

А сама припоминала тем временем: да, говорили, что во вчерашней буче были замешаны кияне и сам воевода, Мистина Свенельдич.

Берест кивнул. Живот уже подводило от голода, хотя мысль о еде была неприятна.

– Укрыться думаешь здесь от врагов своих?

– Боги защиту дают всякому, кто просит. Я ведь вашим людям, плеснецким, зла не сделал.

– Это верно. Не знаю, как и быть с тобой, – Бегляна подперла щеку рукой. – По лицу видать, что парень честный. Но воевода киевский зол, желает, чтоб нашли ему убийцу. Не по росту ты, паробок, себе врага выбрал. Напряла тебе Недоля на веретено кривое…

– Баба… – подала голос от двери Летава. – А может, мы его покормим сперва?

* * *

Только ближе к вечеру Мистину опять позвали к Етону. В гриднице он застал множество народу: Семирада, Чудислава, других плеснецких бояр. Между Катлой и Говорушей, женой Семирада, стояла, опираясь на клюку, сгорбленная бабка с коричневым от многолетнего загара морщинистым лицом и удивительно светлыми, бойкими глазами. И бабам дело есть до ночного смертоубийства… Сбоку от княжьего престола стояли Красила и трое его людей. Судя по удрученному, но смирному виду, беглеца с места схватки в их числе не было.

– Худо дело! – сказал Мистине Етон. – Обошли отроки все дворы, все избы – никто не видал потасовки вашей, никто в доме беглецов не укрывает. Давай-ка рассказывай, как дело было.

– Трое моих людей в сумерках сошли с увоза… – начал Мистина.

– Которые? – Етон окинул взглядом его телохранителей и двоих десятских.

– Они в доме.

– Давай-ка их сюда.

Мистина подавил вздох. Но делать было нечего, и он мигнул оружничему. Верба убежал и тут же вернулся с Лютом и Сигданом.

– Ой, матерь троллей! – Етон откинулся на спинку сиденья. – У меня в глазах двоится? Это что – твой сын? Похож, как второй башмак! Побочный, видать, для законного уж больно он взрослый!

Лют фыркнул, не сдержавшись, а Мистина стиснул зубы и резко вдохнул.

– Это мой брат, – внятно, как глухому или дурачку, произнес он. – Младший сын моего отца.

– Не твоей матери?

– Нет. Но он дорог мне, как если бы был сыном моей матери. И всякий, кто задумает причинить ему зло, пожалеет об этом! Его вызвал некий отрок – один из тех, что сейчас лежит мертвым у Семирада под замком, – и передал, будто купец Радай, знакомец наш, просит его к себе. И брат пошел, взяв своих телохранителей. Теперь уже ясно, что приглашение было ложным, а Радай ничего о нем не знает. Он может подтвердить это клятвой, если пожелаешь. У того двора двое вышли им навстречу и метнули сулицы. Один телохранитель был убит. Вдвоем с другим брат отразил нападение, и в это время сзади к ним подбежали еще двое. Один метнул нож, – Мистина бросил на пол простой нож с деревянной рукоятью, подобранный у тынов, – и второй человек был бы убит, не окажись на нем кольчуги. Брат зарубил еще одного, а второй убежал. И ты не знаешь, где он? – обратился Мистина к Красиле.

– Вам виднее! – ответил тот. – Небось в реку сбросили уже тело, по весне всплывет! Не верю я, чтобы мои отроки на такое дело пошли! У нас четверо убитых! Они в кольчугах были! – с обвиняющим видом обратился Красила к Етону. – И мечи с собой! В гости к купцу они шли, да, блины есть и меды распивать! В кольчуги нарядившись! Кто кого ждал за углом, кто смерти чужой искал!

– Вы осмотрели у них в доме, что там нет этого парня… Береста? – Мистина глянул на Семирада.

– Осмотрели. Вчера вечером хозяин его видел, а ночевать не приходил.

– С чего ему прятаться, – Мистина перевел взгляд на Красилу, – если не виноват?

– Стало быть, не прячется, а в живых уж нет, – угрюмо ответил тот.

– Никто из вас, я вижу, за своими людьми злого умысла не признает? – спросил Етон.

– Нет, – почти разом ответили оба.

– Но у них была причина напасть, – добавил Мистина. – Ты сам сказал, что тот отрок был родом из Малина. А брат не так давно совершил набег на Малин и увел оттуда полон. Это была попытка мести.

– Это вы добить пытались, чтобы уж мстить вам было некому! Знаем мы ваш обычай!

– Довольно! – Етон хлопнул по подлокотнику. – Надоели вы мне. Никто на себя вины не берет – присуждаю вам поле!

Красила невольно охнул; Мистина улыбнулся и вместо ответа положил руки на пояс, всем видом выражая готовность.

Он даже слегка расслабился. Телохранители были нужны ему по положению, да и к тому же в любой схватке такой, как он, обладатель золоченого шлема вождя, был первой целью противников. Но в каждом движении его, в мягкой походке хищника, в спокойном и сосредоточенном взгляде сказывалась воинская мощь. Сейчас ему предложили самый простой и легкий для него выход. Мистина и сам был бы рад, если бы все сложности можно было решить с мечом в руках. Как это предпочитал делать его покойный побратим…

Древлянин изменился в лице. Решение Етона для него означало почти верную смерть: в ратном поле он был Мистине не соперник и понимал это. Однако не мог и отступить, опозорив всю землю Деревскую.

– Силой своей гордишься? – крепясь, Красила устремил на Мистину отчаянный, но твердый взгляд. – Мнишь, сила твоя поможет тебе? Оружием гордишься, мечом харалужным? Мнишь, меч твой поможет тебе? Боги не на силу глядят, а на правду. Выпили вы нашей крови деревской целую реку, а все не упились. Перун предел положит жадности твоей. Присудил князь поле – пойду с тобой на поле! – Он бросил шапку на плахи пола между ними. – Перун за меня встанет, потому что правда за нашим родом, деревским! И мечом своим не гордись. Какой он ни есть у тебя, хоть сто гривен стоит – а самый-то дорогой свой меч потеряли вы! Отняли его у вас боги и нам, древлянам, отдали! С ним и сила ваша к нам в руки перешла. То самих богов воля и знак. И не боюсь я тебя.

– О чем ты говоришь? – Мистина, спокойно его слушавший, при этих словах нахмурился. – Что вам отдали боги?

– Когда бился наш князь Маломир с Ингорем вашим, сама Тетерев-река у Ингоря меч из рук вырвала, на глубину утянула и в волю нашу его жизнь отдала. А после, как уж погребли его, вынесла Тетерев-река меч его золотой на крутой бережок. И теперь у нас он, у Володислава в Искоростене.

– Врешь! – сиплым голосом выдохнул Мистина.

У него стиснуло горло; он переменился в лице и впился глазами в Красилу.

– Разрази меня Перун, если вру! Привезен Володиславу меч Ингорев с Тетерев-реки и у него теперь. Я своими глазами его видел!

– Опиши! – забыв, о чем они только что говорили, Мистина шагнул к нему. – Какой он?

– Такой… с ручкой золоченой.

– С какой ручкой? На что похожа? – Мистина сделал быстрый знак, и оба телохранителя, Альв, Ратияр и Лют передвинули свои мечи с бока, из-под плащей, так чтобы Красила мог их видеть. – Какая рукоять? На шапочку похожа? Острую, округлую или из трех долей? Из пяти?

Красила сморщил лоб. Золоченую рукоять он помнил, но мелочи в голове не задержались.

– Такая… грибком вроде. Как жар горит!

Мистина подавил досадливый вздох. Это описание подходило почти к любому из дорогих «корлягов», украшенных серебром, золотом или медью.

Ингваров меч! Волчий Зуб, довольно новый, раздобытый в ларе убитого перед этим свинческого князя Сверкера. В Свинческе издавна жило много русов, к ним постоянно ездят гости из свеев, и там у состоятельных людей имелось немало «корлягов» – с наборами частью рейнской, а частью свеаландской или даже местной работы. Из того зимнего похода гриди Ингвара привезли полтора десятка «корлягов», а два из княжьих запасов тот взял себе – Волчий Зуб и Поцелуй Валькирии. Первый Ингвар в ту осень взял с собой, второй остался в Киеве.

Мистина в том смолянском походе не был. Чуть не поседел потом, слушая, как, пока Ингвар осаждал Свинческ, местные «лесные братья» умыкнули Эльгу и потом вернули в обмен на Сверкерову дочь. Сидел тогда, подсунув руки под себя, чтобы сдержать порыв дать любимому побратиму в зубы. Взял жену на войну – так гляди за ней, жма!

Он, Мистина, сам придумал, чтобы Эльга отправилась в дань и на взятие Свинческа вместе с мужем. Вспомнилось, как еще летом они обсуждали это… ее глаза, когда они заключали свой новый договор… и где были его руки, когда она наконец расслабилась, сдаваясь, и наклонилась к его лицу…

Он почти ощутил сейчас тот поцелуй. Накатил жар, забилось сердце, в душе заныла тоска. Йотуна мать! Эльга, драгоценнейший смарагд земли Русской… Теперь ей не на кого больше положиться – только на него. Потому что Ингвара больше нет! Она ждет его в Киеве. Он обещал ей вернуться поскорее – едва ляжет снег.

– Мой меч при мне, – Мистина положил руку на черненую рукоять Воронова Крыла. – Назначь время, Етон, только не тяни. Мне восвояси пора.

* * *

– Князь говорит: коли никто из вас на своих людях вины не признает, присуждаю вам поле, пусть Перун покажет, за кем правда. А ваш боярин говорит: не боюсь, пойду на поле, потому как правда за мной и меч у нас есть русский, Ингорев…

Берест, хоть и был голоден, даже перестал жевать и слушал, ловя каждое слово. Рыжая Летава, похожая на веселую летнюю веверицу, сидела напротив него с лукошком на коленях, уже выложив хлеб, сало, печеные яйца, две репы и связочку вяленых карасей.

– Красила пойдет со Свенельдичем на поле? – переспросил он. – Со старшим?

– Ну да, с воеводой. Свенельдич просил поскорее срок назначить, дескать, недосуг ему. На третий день уговорились. Здесь, на Божьей горе, на месте священном, у богов на виду.

– И что, – Берест взглянул на девушку исподлобья, ожидая приговора судьбы из ее ярких, как спелая малина, уст, – до смерти?

– Ну да. Свенельдич сперва сказал – чтобы из круга вытеснить, а ваш сказал: нет, до смерти. Мне, говорит, жизни своей жалеть нечего, а вот если с Перуновой помощью тебе по заслугам воздам…

Берест опустил лицо, впиваясь пальцами в нечесаные волосы.

Красила будет убит. Зарублен киевским мечом прямо здесь, перед этими вот богами, под чьим покровительством Берест жил с ночи.

Внутри вала Божьей горы он был в безопасности: никто не возьмет его отсюда силой, ни Мистина, ни даже Етон. И все же он умолил Бегляну не выдавать, что он здесь. Защита богов не помешает Семираду или еще кому-то из бояр прийти сюда, задать ему вопросы и перед ликами этих вот богов взять клятву, что ответы правдивы. И ему придется признать, что это он все устроил: придумал, как выманить младшего Свенельдича с княжьего двора, поставить Намолку к тыну сторожить, Косача с Радивой посадить за углом тына с сулицами. Сам он, вдвоем с Катуном, притаился в проеме между дворами и ждал, пока Свенельдич пройдет мимо него. И он, и Намолка знали Люта в лицо – Свенельдова сына многие в земле Деревской знали. Правда, расчет был на то, что к молодой вдове парень пойдет один. Тогда все было бы кончено единственным броском – уж один из двоих не промахнулся бы, разоритель Малина рухнул бы на мерзлую грязь, пробитый насквозь, а они тихо исчезли бы… Его бы только утром и нашли. Сулицу вынуть – и никаких следов. Это было так просто, что Берест оставил дело Косачу и Радиве, а себе назначил зайти сзади, если у тех не сладится и Свенельдич побежит назад.

Русов оказалось трое. Но и троих впятером бояться было не с руки.

И вот… он один из пятерых выжил. А теперь за его вину погибнет и Красила! Пусть Свенельдич с оружием в руке впятеро сильнее – беда не в этом. Беда в том, что Красила не знает правды, а боги знают. И поразят его смертью за неведомую ему вину.

– А про меня говорили что-то? – Берест опустил руки и взглянул на девушку.

Она смотрела на него с сочувствием. Знала бы она, как он был себе противен.

– Ваш боярин говорил, небось убили тоже и в реку сбросили. – Летава вздохнула.

– Сходишь к нему?

– К боярину вашему?

– Да. Скажи, пусть не боится, я выйду… к князю пойду. Только пусть он отроков за мной пришлет, а то меня эти прямо во дворе зарубят, слова сказать не дадут…

– Не ходи никуда! – Летава вскочила и даже попыталась загородить собой дверь. – У тебя, спасибо чурам, боярин есть – как он скажет, так ты и сделай. Ты сам уж вон чего придумал! Слушай лучше, что старшие говорят! А сам будешь думать, когда станешь старшим!

Судя потому, как привычно она это выложила, слышала не раз. Видать, от бабки. Или от матери. Береста тоже с детства этому учили. И вот оказалось, что старших над ним больше нет, а учиться думать уже некогда…

* * *

Берест не удивился, когда уже в темноте Летава вернулась, ведя за собой Красилу. У того был при себе коровай хлеба в рушнике и кусок мяса в миске.

– Это я богам принес в благодарность, что хоть ты нашелся! – Он потряс своими дарами, сложил их на лавку и подошел обнять Береста. – Сынок! Я уж и тебя оплакал, думал, совсем горе, и тела даже нет, чтоб хоть погрести по-людски! Думал, мало беды, что сгинул, так еще и бродить будет упырем голодным… будто эти бесы киевские! Так чего ты надумал? – Он отстранился. – К князю идти? Тебе в видоки нельзя, ты отрок, да и сам в деле…

– Я повинюсь перед ним, – Берест потупился от стыда. Признаться самому Красиле, как подвел его и товарищей, было куда тяжелее, чем Етону, хоть сиди с тем в ряд еще десяток князей. – Правду открою. Моя во всем вина, боярин. Прощенья просить не смею, не заслужил я. Коли меня Етон русам отдаст – пропадай моя голова. Да не хочу, чтобы ты за мою вину смерть принимал.

– Какую правду? В чем сознаешься?

Не поднимая глаз, Берест все рассказал: что и как он задумал, как все было устроено и что из этого вышло. Красила слушал молча. Потом отошел, сел на лавку и взялся за голову.

– Ой, деды, деды мои… – бормотал он, раскачиваясь. – Чем же мы вас, деды наши, прогневили? Чем богам досадили? Или худо молили? Или дурно угощали, не почитали? Заветы и поконы нарушали?

Берест молчал. Чем тут оправдаешься? Из-за него погибли четверо своих – тех, кто мог заменить ему братьев. Но даже его выдача не избавит от позора Красилу – он из древлян старший, он за все, что они, безумцы, натворят, в ответе.

– Ну вот и смерть моя… – наконец Красила поднял голову, но на Береста не глядел. – Здорово пожил – пятый десяток кончается, пора и честь знать. Да если бы с честью… Смерть приму наглую, позорную. И себя, и весь род деревский срамом покрою, будто облаком.

– Да не ходи на поле! – взмолился Берест. – Зачем твоей еще кровью зверей этих радовать! Слух пойдет – опять русы древлян побили, боги их, древлян, неправду обличили! Я себя выдам Етону, ты… примешь… признаешь…

– Что вина вся наша, а я перед ним лгал, хоть и по неведению. Ой, деды мои! – Красила снова спрятал лицо в ладонях, не в силах вынести на старости незаслуженный позор.

– Ну, хочешь я пойду в реку брошусь? – в отчаянии предложил Берест.

Ему уже было все равно. Белый свет опротивел и все, что в нем. А пуще всего опротивел он сам, молодец неудалый.

– Сиди, – Красила махнул рукой. – Подумать надобно, как быть… Я-то мнил, моя правда, боги мне дадут на поле одолеть. А зарубил бы я Свенельдича – вторую голову бы снес у змея.

– Да голов у них этих больно много… Думали, одна, оказалось, три. Теперь думаем, три, а выйдет девять… двенадцать…

– Не напасешься витязей – за каждую голову змееву дорого платить приходится… – вздохнул Красила. – За Ингореву – полсотней… да оружника одного – четырьмя.

– Ты свою хоть сбереги. Если и ты сгинешь – кто с нашим князем останется? Я уж не верю, что Миляй жив… – мрачно добавил Берест.

Приглядевшись к Мистине и его людям поближе, он теперь понимал: не миром они своих лошадей и горностаев вернули.

– Да уж… За честь и правду жизнь поставить не беда, а вот даром волкам бросить… Ох! Деды-деды… Ты сиди пока тихо, – Красила встал и надел шапку, – а я поразмыслю и тебе дам знать.

Из двери Берест видел, как Бегляна разожгла огонь на камнях перед Перуном, как Красила передал ей хлеб и мясо для богов. Долго говорил что-то, глядя в неподвижные лики идолов… Объяснялся перед теми, кто над ним старшие.

Уже в сумерках задремавшего Береста привел в чувство знакомый звук – ржанье Рыбы. Потряс головой: приснилось, что ли? Выглянул из двери клети. И правда, Рыба! Знакомая серая лошадь была привязана у клетушки, а Красила тихо толковал о чем-то с Бегляной возле вымостки. Больше никого на площадке Божьей горы не было. Берест вышел, погладил Рыбу по морде, прижался к ней лицом. Теперь даже эта лошадь казалась другом, поминком от прежней мирной жизни. Хотя давным-давно он должен был вернуть ее Ладовеку. «Световекову внуку лошадь мою доверю…»

Что лошадь! Он самого себя-то не может вернуть в прежнее стойло. Сгорело оно…

Шел мелкий снег, наполнял замерзшие ямки следов, будто чаши – белой крупной мукой.

Поговорив со старухой, Красила подошел к Бересту и кивнул на дверь. Отрок вернулся в клеть, боярин вошел за ним.

– Вот что надумали мы, – Красила сел и положил ладони на колени, будто подводя итог раздумьям. – Погибать ни за что нам не с руки. Да и тебя выдавать – жалко, все же наш отрок, деревский. И вот что. Уедем мы отсюда тайком. Нынче же ночью. К утру до Случи доберемся, а там в лодки сядем свои. Вниз по реке живо до Припяти домчимся, а там уж почти дома. Да тебя с собой не могу взять: за домом нашим русы приглядывают. Не прячутся даже. Увидят – сам смекаешь.

– И как же?

Сколь ни готов был Берест ответить за вину, остаться одному, когда свои уезжают…

– А ты еще денька три-четыре обожди, пока все утихнет. Авось и русы уедут, а тогда кому ты здесь нужен будешь?

– И как же я потом?

– Я тебе Рыбу твою привел. Будто бы богам в дар, старуха согласилась, пусть постоит пока. Хорошо, старуха добрая попалась. А там ты кобылу возьмешь, да и скачи. Хоть за нами к Случи, хоть по Моравской дороге. Отсюда бы выбраться живым, да и слава богам.

– А за благоволенье такое вы вторую кобылу богам-то поднесли бы, шелопуты! – сказала от двери Бегляна.

* * *

Мистина вошел, так широко улыбаясь, что Лют привстал. А Мистина свистнул оружничему:

– Всем скажи – собираемся. Уезжаем.

– Куда? – удивился Лют.

– Домой. В Киев.

– А как же…

– Не будет поля. Сбежали древляне.

– Сбежали?

– Собрали пожитки, к полуночи вышли, взяли лошадей, по двое сели и уехали к Случи.

– А наши что? Стерегли же…

– Ночью Истуга прибежал, мне рассказал. А утром уж Етону довели. Я у него сейчас был – он спрашивал, хочу ли я, чтобы за ними погоню снарядили.

– А ты?

– А я, – Мистина наклонился к лицу брата, – сказал: да пошли они в тур! Пусть проваливают к Ящеру в зубы! Была мне забота их ловить!

– Когда едем? – К ним подошел Альв.

– Завтра на заре. Припасов сегодня возьмем, и больше ждать нечего. О боги, как же я хочу домой! – Мистина потянулся во весь свой рост, почти доставая поднятыми руками до балок кровли.

Лют проследил за ним с завистью: брат возвышался среди собственной дружины почти на голову. Даже отца превосходил. Говорят, его мать была для женщины высокого роста – вот и сказалось.

«По жене соскучился?» – хотел было пошутить Лют, но прикусил язык. Сосредоточенная решимость в глазах Мистины была нацелена на что-то более далекое, чем собственный дом и семья.

– А ты пока иди с Радаем простись, – Мистина взглянул на него. – От меня поклон передай. С ним нам ссориться не с руки. Да и пригодится еще – не в последний раз мы здесь.

Лют слегка нахмурил брови. Что Радай непричастен к делу, Мистина уже выяснил. О Томилице никто речь не заводил, но Лют с тех пор не раз думал: знала она или не знала? Ведь ее мужа убили гриди Ингвара – а из них здесь, в дружине Мистины, почти десяток есть. Ашвид погиб, будучи во вражде с Мистиной, виновен в похищении Уты и детей. Прямой вины Мистины в гибели Ашвида не было, его люди тогда остались в стороне. Родовой долг напрямую не вынуждал Радая искать мести за зятя. Но как знать, что творится в голове у молодой вдовы? Может, ей-то понадобился виноватый? Весь Плеснеск который день толкует о мести Эльги за Ингвара – с ужасом и восхищением. Не вздумала ли Томилица взять ее за пример?

Люта позабавила бы отвага женки – не будь на кону его собственная голова и не поверь он перед этим, что эта женка на него положила глаз. Неужели только завлекала этими робкими улыбками и зовущими взглядами… как Эльга Маломира притворным согласием обсудить сватовство?

Встретили его только Радай с женой. Томилицы не было. Спрашивать о ней Лют не собирался – была охота! Встревоженный Радай суетился, пытаясь показать дружбу к киянам. Зная далеко не все, он тем не менее был напуган опасностью дел и связей, к которым прикоснулся только с краешку.

И лишь когда Лют, уже простившись, вышел – Сигват впереди, Искрец, поставленный вместо Сварта, сзади, – на углу избы показалась женщина и помахала ему ладонями перед грудью. Не то пыталась привлечь внимание, не то показать, что руки пусты.

– Свенельдич! – вполголоса выдохнула она. – Не уходи. Погоди чуточку.

– Ну? – Лют шагнул к ней. Лицо его казалось надменным, и за этой надменностью угадывалась скрытая обида. – Что скажешь?

– Не уходи так, поговори со мной! – Томилица прижала руки к груди, потом поманила его к себе, показывая за угол, где их не было бы видно со двора.

И не успел Лют решить, стоит ли идти, как Сигват скользнул вперед со скрамом в руке. Исчез за углом. Показался, кивнул и снова исчез.

Лют последовал за Томилицей, подавляя улыбку. Его что, теперь и до постели будут провожать?

Но в закуте между стеной избы и тыном Сигвата не было – нес дозор за следующим углом.

– Что ты так глядишь на меня, будто туча черная! – горячо зашептала Томилица, придвинувшись ближе к Люту и умоляюще сжав руки. – Тебе сказали, будто с нашего двора зовут, да? Человек твоего брата приходил – Альв, да? Он рассказывал…

– Мне сказали, – Лют сжал обе ее руки и притиснул женщину к стене избы, как будто распял. В глазах ее появился испуг, но она молчала и не противилась. – Сказали, будто ты меня к себе позвала и измену тех двоих, Рыскуна и Требини, открыть обещала.

– Нет… нет… клянусь… землей-матерью… дитем моим клянусь… чтоб не дожить до завтра… – бормотала она, от испуга не находя связных слов. – Как бы я могла? Ты же… сын… господина нашего… Узнала бы я измену… сказала бы тебе. Но не было…

Глядя ей в глаза почти вплотную, Лют видел в них испуг, но это был честный испуг. Она боялась не разоблачения, а самого подозрения, пятнавшего ее честь и даже, пожалуй, задевавшего что-то в сердце.

– Я бы не могла! – даже не пытаясь высвободиться из крепкой хватки, она умоляюще склонила голову к плечу. – Я тебя только теперь и узнала, когда в Свенельдовом городце мне не жить больше… да и городца нашего нет. Но уж как узнала… я бы умерла лучше, чем тебя на погибель завела. Ты… сокол ты ясный, никогда на веку моем я такой красоты не видала… сама бы жизнь отдала за тебя…

Испуг исчез из ее взгляда, теперь она лишь всматривалась в глаза Люта, и в чертах ее проступало наслаждение. Растворяясь в его глазах, она уже готова была забыть, о чем меж ними шла речь. Свежесть его юного лица вызывала в ней нежность, а твердость черт и острота взгляда – трепет перед мужской силой. Все вместе наполняло восторгом и томлением, от чего Томилица едва стояла на ногах.

Взгляд Люта смягчился. Он давно уже знал, без каких забав не обходятся ночные купальские и колядные гулянья, в его руках бывали челядинки и пленницы. Но впервые женщина пыталась сказать ему о любви. Вдова отцовского оружника, купеческая дочь, была ему не ровня, но все же она и не из тех девчонок, что уже года два-три пялили на него глаза и глупо хихикали.

Он ослабил хватку, и Томилица, высвободив руки, положила ладони ему на грудь. На лице ее появилось умиротворение и покорность. Лют наклонился – она оказалась ниже него на полголовы – и припал к ее губам. И те раскрылись ему навстречу с готовностью и облегчением, без слов говоря: нет для меня награды милее, чем дарить тебе мою любовь…

* * *

– Уехали твои русы!

Улыбаясь, Летава поставила лукошко на край скамьи. Развязала теплый платок и бросила сверху. На вьющихся рыжих волосах сидело вышитое очелье с двумя простыми колечками. Белая, как сметана, с теплым ягодным румянцем, она была так хороша, что Берест не мог не улыбнуться ей в ответ.

– Они не мои. Трясовица б их всех взяла.

– Ты осторожнее. Здесь боги слышат!

– Да и хорошо. Взяли бы боги жизнь мою, а взамен извели бы все их племя – я б хоть в огонь кинулся, – с досадой, что такого уговора никто ему не предлагает, ответил Берест.

– А ты снов вещих не видишь тут? – полюбопытствовала Летава.

– Вроде не было.

– Все-таки тут Божья гора. У нас кто хочет вещий сон, на Вальстенову могилу ходит. Там если спать, то непременно вещий сон увидишь. Только теперь уж не время – Марена пришла, пожалуй, к земле примерзнешь.

Внучка Бегляны приходила к Бересту каждый день. Приносила поесть, рассказывала, что делается в Плеснеске. Поуспокоившись, Берест стал скучать в своем заточении и с нетерпением ждал ее прихода.

Красила и уцелевшие его отроки уехали вчера в ночь. Русы – на другое утро. Сколько знала Летава, Мистина не требовал от Етона погони, и убрались кияне по Моравской дороге. Но Берест не был спокоен за своих – от этих волков любой пакости можно ожидать. Может, они и уехали так скоро, чтобы тайком нагнать древлян и прикончить всех до одного…

От этого беспокойства ему не терпелось самому скорее пуститься в дорогу. Будь его воля – уехал бы на другой же день, как Летава принесла ему радостную весть об отъезде русов. Но женщины уговаривали подождать – Плеснеск еще не успокоился и обсуждал странные и страшные события.

Но вот Летава сама сказала, что пора ему в дорогу.

– Послезавтра Чудислав назначил Марену встречать. Здесь народ соберется, в обчинах пир будет, князь придет жертвы приносить. И лошадь твою…

– Рыбу? – вскинулся Берест.

Летава засмеялась: ей все казалось очень смешным, что лошадь зовут Рыбой.

– Ее же твой боярин сюда как дар богам привел. А она и нестарая еще, и серая – в самый раз для Марены. Князь ее и помолит[14]…

– Нет, мне моя Рыба самому нужна. Да она и не моя. У нее истовый хозяин есть. Я ее еще вернуть должен… если выйдет, – Берест вздохнул.

– Тогда завтра поутру и отправляйся, – Летава тоже вздохнула. – До зари, пока не рассветет еще. Я приду тебя проводить, хочешь?

– Не надо. Увидит еще кто тебя…

– Да я тихонько проберусь…

Летава так смотрела на него, будто ждала чего-то. Чего? Кто он ей? Не своего племени даже.

– Только как же… Рыба-то исчезнет. Хватятся, скажут, божью лошадь украли.

– Я скажу, что видела, как Марена позвала ее, она и ушла прямо в небо, – Летава улыбнулась и встала с лавки. – Я приду, припаса тебе принесу на дорогу.

– Да я справлюсь. Добуду чего-нибудь.

– Упрямый ты какой! – с обидой воскликнула Летава. – Ему как лучше хотят… ну и оставайся со своей Рыбой!

Она метнулась к двери и пропала. Берест озадаченно смотрел ей вслед. И чего такого сказал?

* * *

Последней своей ночью в Плеснеске Берест почти не спал. Бегляна и внучки принесли ему старый «дедов» овчинный кожух и три овчины, так что спал он, тепло укрытый, а лицо прикрывал валяной шапкой. Хотел перед дорогой выспаться получше, но, едва накатывала дрема, как он вздрагивал и просыпался в испуге: утро! Светает! Открывал глаза, видел глухую тьму и снова расслаблялся.

Но вот почуял: пора. Есть не хотелось, и он рассовал по седельным сумкам те припасы, что еще оставались: полкоровая, несколько вяленых рыбин, пяток реп. Умылся, дал овса Рыбе. Поить придется у реки – Беглянины внучки, не в силах таскать воду на гору, водили лошадь на водопой по три раза в день. Воды оставалось только умыться.

– Спасибо вам, боги бужанские, что укрыли, ворогам не выдали, – держа Рыбу в поводу, Берест поклонился идолам на площадке. Положил отломанный кусок коровая – щедрое подношение, при его-то скудных запасах. – Если прогневил чем, простите. Не по злому умыслу… судьба моя нелегка такая.

Кованые копыта Рыбы легонько процокали по краю каменной вымостки. Ворота заскрипели, отворяясь. Берест вывел Рыбу, обернулся, держа повод, чтобы наложить засов… и тут в спину уперлось что-то твердое и, даже через кожух ясно, железное.

– Не дергайся, окунек, а то у меня острога-то острая, – сказал за спиной незнакомый голос.

Но говорили по-славянски и со здешним выговором. Может, и русы… но не киевские. А он уже дрожью облился, чуть в портки не пустил: думал, подстерегли все же.

Кто-то вынул у него из руки повод Рыбы, отвел лошадь в сторону. Берест проследил за ней и увидел направленное к нему лезвие копья. Древко держал какой-то мужик. Возле него стоял еще один – с секирой.

Берестова секира была у него за поясом сзади… Именно что была – едва он о ней подумал, как чьи-то руки выхватили ее оттуда.

– Теперь повернись.

Берест повернулся. Позади него обнаружились даже два копья, и оба теперь смотрели острыми клювами ему в грудь.

– Лошадь, богам отданную, прямо из святилищ увести задумал? – произнес старший над копейщиками – средовек в свите темной шерсти. – Знаешь, что за такие дела бывает? Вместе с лошадью к Марене пойдешь.

– Это моя лошадь, – обронил Берест.

– Сейчас князю расскажешь, кто ты и чья лошадь. Руки давай.

Ему связали руки и повели вниз с Божьей горы – по той самой дороге, по какой он сюда прибежал ночью после драки. За ночь опять выпал снег, и никто еще до них не запятнал чистейшее белое полотно на дороге. Рыбу кто-то вел сбоку от него, но никто на нее не садился.

– Ты же здесь порезвился, да? – на памятном пустыре спросил старший.

Берест не ответил, но тот не настаивал.

Поднялись по увозу к городу, прошли по улицам до княжьего двора. Здесь Берест успел побывать только раз или два. Дымила поварня, сновала челядь. Берест думал, что князь так рано не встает, придется ждать до света – если не до полудня. Но его почти сразу провели в гридницу. Здесь только расставляли столы для завтрака гридей, челядинки носили в корзинах хлеб и раскладывали на длинных деревянных блюдах. Челядины разводили огонь в двух очагах, дым шел вверх, под кровлю, и тянулся к оконцам. Девка размешивала в лохани жидкое тесто для блинов.

– Стань здесь, – старший указал ему место возле дверей.

Берест остался ждать, глядя на суету служанок. Страха особого не было – мало ли он перебоялся разных страхов за это время? Совсем недолгое, если подумать. Девки еще лен сушили после мочки, когда все это началось… когда Маломир и Ольга киевская съехались к Малину, а наутро он нашел на лугу полсотни трупов… Если подумать, тот Берест, каким он прожил свои восемнадцать лет перед этим, умер в тот самый миг, когда он увидел это все, осознал, что случилось. Когда его стошнило – вот это и была его смерть. Он только не понял. Думаешь ведь, что смерть – она какая-то другая… что гром грянет с молнией, тучи в небе сомкнутся, земля-матушка содрогнется от ужаса, Марена явится тебе въяве, от земли до неба ростом…

– Оглох! Иди! – Его подтолкнули древком копья. – Князь тебя зовет, чащоба!

Берест очнулся и вскинул глаза. На княжьем престоле появился Етон – сидел, скорчившись среди подушек, похожий на лесовика на гнилом пне. Кривой нос, седые волосы, брови внешним концом будто обнимают морщинистые веки. Кажется, лицо в такой глубокой старости зарастает шерстью, уподобляя человека его пращуру-зверю.

Берест сделал несколько шагов вперед.

– Ближе подойди! – приказал Етон. – А то не услышу тебя.

Еще шагнув, Берест оказался возле ступенек престола. Етон и правда был очень чудной, похожий на огромного паука. Будто тело его с годами усохло, а кости перестали в нем помещаться и скрючились. Даже шея искривилась. Блеклые глаза под морщинистыми веками смотрели пристально и безо всякого удивления.

– Говорят, лошадь хотел у Марены свести?

– Это моя лошадь, – повторил Берест. – Я сюда на ней приехал. И Красила мне ее привел.

К престолу подошел тот десятский в темной свите – в тепле гридницы он ее распахнул – и положил на ступеньку перед Етоном Берестову секиру.

– А ну! – Етон сделал знак, чтобы поднесли поближе. – Поди ж ты! – Он провел сухими пальцами по насечке, по дубовому чехлу на лезвии, по резьбе елового древка. – Это ж откуда у тебя такая? Не говори, что батька сковал, не поверю.

– С бою взял, – буркнул Берест, не особенно ожидая, что ему поверят в этом. Он и сам, лучше узнав киян, стал сильнее дивиться своей тогдашней удаче. – Когда русы Малин разоряли и гумно подожгли.

– И за то ты тех русов у Путилина двора дожидался, будто волк в ночи?

– Это они – волки. А мне покон велит за родню мстить.

– Отважный какой!

Етон помолчал, рассматривая парня. Не красавец, но собой приглядный, и лицо смышленое. Вид истомленный, но упрямый. И страха в нем особо не заметно. Что сбежавший от русов бойкий древлянин сидит на Божьей горе, князь знал с того самого дня, как его обнаружила там Бегляна. Старуха жалела парня, на беду свою нажившего врага в киевском воеводе, но хозяином города и святилища был Етон, и она не посмела скрыть от него единственного со стороны древлян живого участника той драки. Ведь в первую голову за убийство чужака отвечает старейшина той земли, на какую упало тело, а это он – Етон.

Но князь не спешил. Кияне и так получили четыре деревские головы за одну свою, будет с них. Опомнившись от возмущения и удивления, Етон сообразил: Мистина взял с него клятву молчать, а сам никаких клятв ему не дал. Даже в том, что его рассказ о сватовстве между Ольгой киевской и Оттоном германским – правда. Уж не дурачат ли его на старости лет?

– Ты, отроче, при князе вашем, Володиславе, давно состоишь? – наконец Етон прервал молчание.

– Да я не состою при нем. Он предлагал мне остаться, обещал воли не лишать, да я к Миляю в дружину пошел. Я не холоп, чего мне при князе тереться? Я русов бить хотел.

– Миляй – это воевода ваш лесной? Что мешок с горностаями взял?

– Долгай ту лошадь взял… а так да, Миляй был у нас старшим.

– Князь вам про горностаев поведал?

– Ну… – Берест с трудом вспоминал теперь, от кого и когда об этом узнал. – Вначале князь, да.

– Когда?

– Я ему Ингорев меч привез… Он после этого, как меч народу показал, завел разговор, что еще мечи привезут.

– Ты привез? – Об этом Етон слышал впервые. – А сказал ваш боярин, будто Тетерев-река принесла.

– Ну, почти так…

– Давай сказывай, – с любопытством, будто ему долгим вечером посулили занятную байку, велел Етон.

Берест начал рассказывать, как к нему попал Ингорев меч. Про Рощуки, а заодно и как его занесло в Рощуки. Про первый его бой с русами у брода через Тетерев – неудачный. Про Малин. Но это все Етон слушал не слишком внимательно, похоже, думая о своем. Потом спросил:

– Стало быть, Володислав давненько знал, что горностаев сюда из Киева повезут, а от саксов – мечи?

– Вроде так. С лета еще.

– С лета… Вот ведь змей лукавый! – с досадой прошипел Етон и сжал кулак на подлокотнике. – Да и я тоже хорош, дурень старый…

Если все затевалось в то время, пока Ингорь киевский был жив, то его жена не могла искать нового мужа и слать другому властителю «белых куниц». Но после того как Ингорь погиб, торговая сделка могла обрести новый смысл. И если кто-то знает об этом, то один только Мистина. Он был как раз тем человеком, который мог и знать правду, не известную больше никому, и выдумать байку, чтобы провести старого дурака.

– Вы ведь хотели, чтобы я Свенельдича в шею прогнал, а с Володиславом задружился? – Етон взглянул на стоявшего перед ним деревского отрока.

– Сожрут они нас, древлян, потом и другим не поздоровится, – угрюмо ответил Берест. – А вместе и отбились бы.

Он уже не верил, что хоть кто-то встанет против Киева, кроме древлян, которым деваться больше некуда. Свенельдич, ровно Кащей, мог очаровать и подчинить даже гору каменную.

– Выйти с вами против них я не могу, – произнес Етон, но вопреки смыслу слов Берест услышал в его голосе некое благое обещание. – Я меч целовал на дружбу и мир… а коли Свенельдич и солгал, за руку мы его не поймали. Нарушу мир первым – боги меня моим же оружием поразят. А я хочу пасть от меча, – он горько усмехнулся, будто выражал желание совсем несбыточное, – но не от своего! Ты поезжай к Володиславу и ему передай: коли будет дело его совсем худо, пусть пошлет ко мне. Я, может, поддержу чем…

– Поезжай? – повторил Берест.

– Я отдам тебе твою лошадь. Марене сам уж поднесу, другую выберу. Близняк! – кликнул Етон своего тиуна. – Вели покормить вот этого. И припасу ему выдай на дорогу. Дорога-то будет неблизкая…

Тиун увел отрока в поварню – не с гридями ж его сажать. Етон опустил голову, ссутулился, будто у него уже не было сил держать собственные плечи. Он целовал меч перед богами, что после смерти оставит свою землю Святославу, Ингореву сыну. Тот договор и защищал его от посягательств слишком уж бойких киевских русов, и ставил под угрозу – а что, если им надоест ждать? Он, Етон, собрался жить еще долго, а Святослав уже, говорят, почти взрослый… Самое лучшее – дать ему другого врага и постараться, чтобы этот враг не был повержен слишком быстро.

И даже если Свенельдич все же солгал… Вспоминая правду древлян и ложь киянина, Етон будто взвешивал мысленно то и другое на невидимых весах. И против воли чувствовал: если даже нанадежным и ломким мечом лжи Свенельдич выигрывает бой с правдой… На киевского жеребца поставить будет вернее.

Часть четвертая

Выбора, куда ехать из Плеснеска, у Береста особого не было. Именно ему Етон дал тот ответ, за которым приезжал боярин Красила, и этот ответ нужно было доставить в Искоростень. Не желая ни гнаться за Красилой вдоль Случи, ни ехать по памятной Моравской дороге, высматривая впереди щиты замыкающего дозора киян, Берест отправился к верховьям Тетерева, а оттуда двинулся через Малин к Искоростеню. Уже принимался идти снег, но замерзшая дорога меж лесов и полей была еще видна. Случится сильный снегопад – придется ждать, пока встанет Тетерев, а дальше пробираться по льду.

Всю осень и начало зимы над землей Деревской собиралась гроза, и все от мала до велика ощущали ее давящее дыхание. Знали: спокойная жизнь кончилась. Близ верховий Тетерева бродили смутные слухи о каком-то избоище в лесах на Рупине, но своими глазами никто его не видел. Далее на восток все слышали о разорении Малина. Не раз Береста останавливала стрела, вонзившаяся в землю под копытами Рыбы, и хриплый голос из гущи ветвей спрашивал, чьих он будет, куда направляется и кто идет за ним. Берест, несмотря на опасность, радовался таким случаям: древляне уже не были беспечны и готовились за себя постоять.

Но разговоры с весняками не радовали. Никто не хотел идти в войско к Искоростеню, оставив дом и семью на милость киевского князя. Бабы ворчали и открыто бранили князей: и вздумалось им с русами ссориться, жили хоть и не богато, да спокойно. У Береста зрела мысль, что он сделал бы на месте Володислава, но кто ж его спросит?

Малин оказался пуст, на снегу между дворами – ни единого следочка. На месте сожженных русами изб высились снеговые кучи с торчащими обгорелыми жердями. Берест обошел все уцелевшие избы: признаков нового налета не нашлось, жители ушли по доброй воле и унесли все пожитки, какие смогли. Остались только лавки да разная худая утварь. Гумно вымели, ни единого зернышка не оставили. Куда ушли? У кого где родня, туда, надо думать, и подались. Кто в Истомичи, кто в Доброгощу… Подумал было завернуть к материной родне, проведать брата Огневку, но не стал. Не хотелось даже на день возвращаться в ту жизнь, где у него был род, прочный корень, дедовы могилы, весь веками устоявшийся обычай. Где он точно знал, что с ним будет завтра, через год, через десять лет… Как он будет жениться, какие имена давать детям, кто и как станет его хоронить… Все это теперь казалось сном. Да и что в нем осталось от прежнего Береста, Коняева сына, того, кого могли бы узнать братья матери? Сукман от Здоровичей, овчинный кожух из Плеснеска, варяжская секира… С того дня, когда Берест покинул Малин, он убил уже несколько человек. Пусть это были русы, ненавистное племя, причинившее земле Деревской столько горя… Но иногда ему снилось лицо матери, и она смотрела на него с ужасом.

В Искоростене его поджидала дурная весть. Здесь уже знали, что вся дружина Миляя в Божищах уничтожена, но поначалу никто не мог рассказать, как это вышло. Не нашлось ни одного живого человека, кто знал бы суть дела. Только когда приехал Красила, знавший про две горностаевых шкурки, кое-что прояснилось. Берест, словно пряжка, соединил два конца повести. Он видел кожаный мешок, снятый с лошади из киевского отряда: сперва – в Божищах, а потом – Плеснеске, вновь у киян. Они вернули отнятое добро – и теперь стало известно, какой ценой.

Его не спрашивали, кто предложил напасть на киевский отряд и угнать лошадей. Наоборот, хвалили, что сумел добраться с двумя шкурками до Плеснеска, а там еще и подстроил нападение на Свенельдича-младшего. А главное, за то, что сумел добиться от старого Етона хоть такого, полупризрачного обещания помочь.

В целом посольство в Плеснеск принесло куда меньше пользы, чем надеялся князь и оставшиеся при нем лучшие мужи. При упоминании Мистины Володислав едва не скрипел зубами. Он хорошо помнил тот летний день, когда все началось. Не перед кем другим – перед Мистиной он швырнул к подножию чура свою шапку и сказал: «Мы не дадим вам больше дани». И теперь в Мистине для него воплощалось все то зло, что из этого произросло.

После поездки на Волынь Берест жил у Володислава среди челяди, работал по хозяйству и ждал, когда придет пора для другого дела. Призыв князя не остался без ответа: с разных концов земли Деревской в Искоростень собралось уже около пяти сотен ратников. Частью их разместили в ближних весях, частью отправили в сторону Днепра – к городу Нелепову, уже занятому русами Тородда и смолянами. Те пока не шли дальше, ограничивались налетами на окрестные поселения, чтобы к вечеру вернуться в Нелепов. Часть весей им удалось ограбить и увести полон, частью жители разбежались, и теперь вокруг Нелепова все селения стояли пустыми. Иные вовсе сожгли. В Искоростене появились беженцы.

Как положено зимой, девки и бабы собирались на павечерницы – пришла пора прясть. На девичьи собрания звали парней, и Береста тоже звали. Как за человеком по-своему именитым, за ним всякий раз являлось посольство из двух-трех девок, с поклоном от своей баяльницы и приглашением пожаловать на павечерницы. Берест был в недоумении: какой им с него прок? На павечерницы женихов зовут, а из него жених как из волка серого – ни рода, ни дома. Он соглашался, отчасти смущенный незаслуженной честью, но всякий раз дело кончалось одним: парни собирались в кучку вокруг него или молодого боярина Коловея и толковали все про то же – про войну и русов. Никто уже не хотел слушать излюбленных зимних баек про «кости, приходите к нам в гости». Все хотели про налет на Малин, на Нелепов, про полон, про оружие, щиты, приемы русов. И оказалось, что обо всем этом Берест знает больше всех. Никому другому не случалось столько раз, как ему, встречаться с русами в вооруженных схватках. Часто просили показать варяжскую секиру – первую во всей земле Деревской воинскую добычу этой зимы.

На девок он и посмотреть как следует не успевал…

– А весняки в ратники еле ползут, потому что вот уйдут мужики сюда, к Ужу, а с Рупины русы в их пустые веси и зайдут, как волк в овчарню. Мне в одной веси говорили: вот пришел бы князь с дружиной, встал бы между нами и Рупиной, мы бы все к нему подтянулись!

Тут Берест слегка лукавил: он сам спрашивал весняков, пошли бы они в войско, если бы оно стояло между их избами и русами.

– А куда там, на Рупине, войско девать? – отвечал ему Коловей. Он всегда являлся на павечерницы с гуслями, но едва успевал тронуть струны, как завязывался обычный разговор и становилось не до песен. – Зима нынче, на снегу раз переночуешь, другой, но нельзя так невесть сколько жить!

– Если бы знать, когда русы придут! – подхватывали вокруг.

– Послать бы им сказать: так и так, назначим поле битвы, мол, через две седмицы…

– Но не до весны же они будут мочало мять!

– Хоть в воду смотри!

– Не в воду надо смотреть, а на Днепр, – сказал один молодец, Изнег. – Известное дело, чего они ждут. Святослава они ждут! Он теперь – киевский русский князь. Без него нельзя им начать такого дела. А поедет он в Киев по Днепру. Сказал бы кто князю – послать на Днепр дозор, Святослав – не синица, не пропустишь. У него небось войско целое при себе будет.

Как и Коловею, ему было лет двадцать пять; невысокий, основательный, он источал ощущение неторопливой силы, за что получил прозвище Медведь. Лицо у него было круглое, волосы спускались на низкий лоб мыском.

– На Днепре уже Турд стоит, – напомнил Коловей.

– Так в рога не трубить – мол, мы тут. Мы ж древляне! Нет ловчее нас ловцов! Не управимся волчонка отследить, чтобы стая нас не приметила?

Незадолго до Коляды в Искоростень приехал боярин Величар и привел дружину почти из тридцати ратников. Десять лет назад он единственный из всех именитых древлян участвовал в походе на Греческое царство. Тогда его многие осуждали: ишь, русов руку держит, у стремени князя киевского по доброй воле ходит. После разгрома в Боспоре Фракийском, когда греки жгли русские лодьи «олядным огнем», Величар оказался в той части войска, о которой даже Ингорь ничего не знал. Все уж думали, сгинул. Но в такую же мрачную пору предзимья, когда перестали ждать, Мистина привел половину того войска назад, и в числе уцелевших был и Величар. Домой он привез хорошую добычу – серебряные чаши, шелковое платье, шлем и пластинчатый доспех. До сих пор он и его родня на всех сборищах выделялись яркостью дорогих нарядов, пусть один кафтан, самый ношеный, боярыня порезала на полоски и обшила нарядные сорочки всем детям, невесткам и зятьям. Сыновей и зятьев Величар привел с собой девять человек, дома с матерью оставил только младшего, что родился уже после похода на греков.

За минувшие десять лет бывший силач заметно растолстел и дышал с трудом. Одышка и нутряная хворь порой надолго укладывали его в постель. На Ингоревой страве Величар не был по нездоровью, и несчастье помогло: хворь спасла ему жизнь. Только теперь, когда уже ложился снег, Величар довольно оправился, чтобы явиться к князю.

– Что вы тут, паробки, плетень пинаете? – сразу сказал он, при помощи двоих отроков с трудом сойдя с крепкого конька. – Вы воины или девки за пряжей? Дожидаетесь, покуда Святослав придет и рать приведет?

– Посоветуй, что делать-то? – попросил его Володислав. – У нас и сведущих в ратном деле нет совсем, и в войско народ вяло тянется.

– Потому что дела ратного не видит, вот и вяло тянется!

Усевшись в княжьей избе, Величар вытер потный лоб под темными кудрями и изложил свой замысел. Тот был несложен. Русы уже заняли устье Припяти: городец Нелепов и две-три ближние к нему веси. Но их там не слишком много: только дружина Турда, Ингорева брата, и смолянские вои, всего около трех-четырех сотен.

– А у тебя тут уже сотен пять, – говорил Величар Володиславу. – Чего сидишь – ударь на них, выбей из Нелепова. Сам Перун тебе время посылает – как подойдет Святослав, их не три сотни там будет, а как бы не три тысячи. А сейчас пошлет нам Перун удачи – вся земля Деревская возрадуется, глядишь, и у нас три тысячи будет.

– Людей хотелось бы сберечь, – возразил Красила. – Что толку растопыренными пальцами бить? Потери напрасные только.

– Так и у русов здесь не кулак, а один палец! – для наглядности Величар выставил собственный палец, довольно толстый. – А у нас против их пальца уже два! Сломаем один двумя-то!

Володислав только обрадовался. Собранным воям хотелось дела, ему хотелось победы – хоть какого-то успеха, удачи в борьбе, которая пока приносила лишь потери.

До Коляды времени оставалось мало, и выступили на днях. В числе княжьих отроков шел и Берест, с рогатиной на плече и своей варяжской секирой за поясом. Довольный, что наконец-то обязанность принимать решения, которые кому-то будут стоить жизни, лежит не на нем и не на молодых раззявах вроде него, а на князе и опытном в ратном деле Величаре. Для древлян этот толстый, одышливый боярин был чем-то вроде Ингорева меча: на нем задержался отблеск страха и славы Греческого похода. Верилось: человек прошел огненную пасть Боспора Фракийского, где молнии падали на русские лодьи и вмиг сжигали суда и людей, в сражении под Ираклией выстоял перед строем одетых в пластинчатые доспехи греческих всадников и вернулся домой прямиком через Греческое море, через злую печенежскую орду близ порогов – он уж верно знает, как поступать в любом ратном деле.

Снега навалило еще не так много, чтобы он мешал передвигаться, и на четвертый день к вечеру дошли до Нелеповской волости. Весь под названием Вырь была занята смолянскими воями, в десяти избах их стояло около сотни. До самого Нелепова оставалось поприща два.

– Сейчас ночуем, – сказал Величар, которого ради дородства везли на санях обоза, с припасами и оружием, – а перед рассветом и навалимся. Пойдет дело хорошо – как здесь закончим, пойдем на Нелепов. Если здесь всех перебьем, туда весть подать не успеют, – навалимся изгоном, глядишь, и городец назад отобьем.

Глядя на него, и весняки полнились верой в победу. Величар, толстый, малоподвижный, тем не менее был так спокоен и уверен, будто владел неким наузом, приносящим верную победу.

Развели костры в логу – без них холодную ночь было бы не вынести, – но дым терялся в ночном небе. Кое-как подремали, выставив дозоры, на ломаном лапнике у огня. Но мало кому удалось заснуть. Привычные к зимней охоте древляне привыкли и ночевать у костров, но волнение перед битвой, почти у всех – первой в жизни, мешало сильнее холода.

Еще во тьме вышли на дорогу и двинулись вперед.

– Пока дойдем, рассветет чуток, – утешал шагавших рядом Медведь. – Ровно столько, чтобы своих от чужих отличать, а больше и не надо.

Впереди несли боевого чура: деревянное изображение Перуна, ведущего древлян в бой. Вооружены все были рогатинами, топорами, у многих имелись луки. Володислав и Величар ехали верхом: только у них были шлемы, у боярина – даже греческий пластинчатый доспех, плотно облегающий выпяченный живот. У пояса Володислава блестела золоченая рукоять Ингорева меча. Пришла пора пустить его в дело. Вид у молодого князя был воинственный и вызывающий – будто у сокола, что нацелился на добычу. А ведь он, в свои двадцать два года, тоже ехал на первую в жизни битву.

За пару перестрелов от веси в лесу близ дороги вдруг зазвучал рог: дозор, оставленный русами, заметил опасность. Ему откликнулся другой – на перестрел ближе к веси. Иные из древлян устремились было на звук, но Величар остановил их:

– Стой, куда! Тур с ним! Что толку дозор бить, когда уж протрубили! Давай все бегом, пока там не поднялись!

Побежали, торопясь преодолеть оставшееся до веси расстояние. Та не была ничем ограждена, и вот уже впереди показались на подкладке темно-синего неба полузарытые в землю избы. Везде уже скрипели двери, раздавались крики.

– Дерева! – заорал во всю мочь Володислав, верхом влетая к первым дворам. – Бей!

И чуть не поплатился за лихость: возле всадника тут же свистнуло две-три стрелы, но спросонья и в темноте стрелки не смогли прицелиться как надо.

Полуодетые русы бежали из всех изб, из клетей, из гумна и даже из бань близ ручья, теснились в узких низких дверях. Иные даже не успели накинуть кожухи, и теперь их белые сорочки ясно были видны во тьме. Началась рубка. В Выри стояли смолянские ратники, у них тоже не было ни шлемов, ни кольчуг, ни мечей и щитов; навстречу деревским рогатинам устремлялись такие же рогатины и топоры.

– Дерева! – орали одни, чтобы отличить своих от чужих в темноте и сутолоке. – За Дулеба!

– Смоляне! – кричали другие. – За Крива!

– Володислав!

– Станибор!

Князь верхом носился туда-сюда, с седла рубя мечом всех смолян, кто подворачивался; тычком копья его ранили в бедро, но он пока не замечал этого в горячке боя. Его не учили обращаться с мечом, но тот сам летал, как молния. Одного касания острым лезвием, особенно в открытую часть тела, было довольно, чтобы нанести рану; из-за этого казалось, что меч наделен волшебной силой и несет смерть одним своим прикосновением. «Будто серп Маренин!» – мелькнуло в мыслях Володислава. Русы дают своим мечам имена. Если так, то Серп Марены – хорошее имя.

Величар не ввязывался в схватку накоротке: сидя в седле, он выцеливал белые рубахи и пускал стрелы одну за другой – почти всегда попадал. Крики, скрежет железа, стук по дереву раздавались уже по всей небольшой веси. Между избами, возле стен, внутри строений, даже у череды низких банек у ручья – везде метались темные очерки сражающихся, звучали вопли боли и крики торжества.

Продолжалось это не слишком долго. Уступающие числом, захваченные почти врасплох, смоляне были едва ли не все перебиты. Сколько-то их, наверное, успело уйти, пользуясь темнотой, убежать к лесу или по дороге к Нелепову. Пленных не брали: измученные ожиданием войны и досадой первых поражений, древляне в каждом ратнике киевского войска видели голову Змея и стремились срубить ее раз и навсегда. Раненых добивали, обрушивая секиру на незащищенную голову. Вскоре по площадке меж изб уже нельзя было пройти свободно, не наступив и не споткнувшись о тело.

Отрок Володислава трубил в рог, созывая всех своих. Древляне собирались к князю, тяжело дыша и опустив топоры или вскинув на плечо рогатины. У всех эти клинки, предназначенные для зверя, впервые попробовали человеческой крови. Ратники распахнули кожухи, поснимали шапки, умаявшись на смертной жатве; глотали снег, но не сразу им удавалось найти клочок, не истоптанный и не покрытый кровавыми брызгами.

– А и хрен! – Медведь взял горсть снега возле кровавого пятна. – Сколько лет они нашу кровь пили, теперь мы малость выпьем.

Берест потер снегом лезвие своей секиры, потом почистил полой кожуха. Вот и он нашел для нее настоящее дело. Для него это был первый бой накоротке, он помнил свой замах, удар, как будто они все длились и длились. В сердце еще кипели страх и шальное веселье – напиток настоящего боя. И крепло ликование – одолели! Вырь осталась за ними, смоляне выбиты отсюда.

– На Нелепов! На городец! – кричали вокруг.

– Княже, веди!

– Перуну слава!

– Не опомнились пока!

Близ устья Припяти русской рати должно быть не более трех сотен, и почти треть из этого числа уничтожена. Древляне тоже понесли потери – десятка четыре было убитых и раненых. Но и так их оставалось куда больше, чем у смолянского воеводы в Нелепове и близ него. Нельзя было терять времени.

Володиславу в тепле избы перевязывали бедро – лишь когда все стихло, он ощутил боль и заметил, что красная влага леденеет на портах и обмотках. Но останавливаться он не собирался – не теперь, когда Перун наконец-то обратился к ним благосклонным лицом. Отроки вывели его из избы под руки и посадили на коня, подведенного прямо к навесу. При своем невысоком росте наездником он был ловким и уверенным и мог справиться с конем, даже будучи раненым. Сумерки редели, воздух яснел, уже можно было разглядеть все строения и многочисленные тела на снегу.

– Собирайте стрелы! – приказал Володислав. – Берите у них из оружия кому чего надо, и пойдем на Нелепов!

Он чувствовал волну удачи – пока она не спала, все получится. Будто сам Перун в спину подул…

Пока оправлялись, рассвело. Оставив раненых в Выри, тронулись к Нелепову. Дорога была нахожена и накатана – видно, с городцом поддерживали связь. Несмотря на усталость после боя, шли бодро, переговаривались, везде звучали восклицания, полные лихорадочного оживления:

– Тут на меня выпрыгивает, а я ему – н-на!

– Что, Хотенка, в порты не навалил со страху?

– Гляди, рогатина какая! Видно, что варяжский кузнец делал.

– Да у них там, у смолян, полно варягов…

Вдруг спереди раздался свист, навстречу строю побежал отрок, размахивая сулицей:

– Идут! Идут они!

Володислав резко послал коня вперед и выехал на гребень берега, обогнав строй. Отсюда уже был виден совсем близко Нелепов – вал на мысу, поверх него бревенчатый тын, – а по крутому увозу от ворот спускалась черная толпа. Над головами колыхался целый лес рогатин. По виду толпа была вдвое меньше древлянской.

– А ну вперед! – заорал Володислав. – Бей!

Древляне устремились навстречу. Увидев их, смоляне – как видно, спешившие на помощь своим в Вырь, – остановились, смешали ряды. Потом подались назад и покатились в ворота городца.

– Наддай! – вопил Величар. – Навались, братки, живее! На плечах их в город влетим!

Но смоляне едва успели покинуть городец и были к нему гораздо ближе, чем древляне – к ним. Пока древляне добежали, они уже все зашли внутрь. Ворота затворили, на подбегающих древлян обрушился дружный залп из полусотни луков. Стрела вонзилась в шею лошади Володислава; даже без крика лошадь завалилась, так что он едва успел выдернуть ногу из стремени, чтобы не оказаться придавленным. Жилы оледенели от мысли: чуть правее – и стрела вошла бы в его грудь, сейчас живая лошадь несла бы висящее в седле мертвое тело. Последнего князя деревского…

Еще две стрелы ткнулись в землю рядом с плечом и головой. Володислав распластался, прячась за лошадиной тушей.

– Да стреляйте же, бесовы дети! – кричал позади Величар. – По заборолу!

Осознав, что с ходу в городец не прорваться, древляне отступили и сами взялись за луки. Дружной стрельбой согнали смолян с боевого хода, и отроки выволокли Володислава на безопасное расстояние.

– Меч не потерял? – буркнул Величар, когда князя подвели к нему и усадили на сани. – Это тебе наука… А то разогнался!

– Береги уж себя! – попросил Коловей. – Один ведь ты остался из князей.

– Еще Будерад у случан есть, – напомнил кто-то.

– И где он, Будерад! Как на вече кричать – так он самая горластая жаба на болоте, а как на рать идти – что-то его рядом не случается!

– Откуда там забороло-то, в Нелепове-то? – прищурился Величар. – Отродяся не было.

– Видать, устроили сами. – Володислав ощупал повязку на бедре под портами.

Нелеповский городец был святилищем, как почти все такие городцы. У него имелся тын поверх вала, выстроенный в прошлую войну, но боевоего хода там никогда раньше не было. И судя по дымам, строений внутри стало больше, чем две старые обчины.

– Что дальше делать будем? – спросил Коловей.

– Если брать городец, то порок нужен – ворота ломать, – решил Величар. – Ступайте, отроки, в лес, несите бревно подлиннее и покрепче.

Взяв топоры, десятка два ушли в лес.

– Там должен Турд сидеть, брат Ингорев, – Володислав, поднятый на запасного коня, вглядывался в строй голов между вершинами тына, но лиц, конечно, на таком расстоянии разобрать не мог. – Если бы этого удалось взять…

– Добыча знатная была бы, – кивнул Величар.

– А как по-твоему, – Володислав повернул к нему голову, – Ольга теперь может за деверя выйти? Турд ведь из того же рода, тех же владений наследник.

– Он и так женат на ее сестре родной.

– А! Запамятовал, – Володислав знал об этом со слов Предславы. – У них еще один брат есть, неженатый, Акун. Он летом приезжал к Свенельду.

Володислав задумался, вспоминая. Летом он, при помощи пары Свенельдовых отроков, расставил ловушку для Акуна, надеясь, что тот свернет себе шею во время охоты. Но Акун уцелел, зато на том же лову погиб Свенельд. И началось… Старый воевода был как столп, на котором держался старый порядок. Его не стало – и рухнула неволя. Смерти Свенельда Володислав и Маломир не хотели, а значит, устроили ее сами боги. Боги отдали древлянам жизнь Ингоря и его меч, – Володислав опустил глаза и прикоснулся к холодной золоченой рукояти. И хотя русы огрызаются, боги не покинут землю Деревскую. Дерева будут свободными.

Под стенами Нелепова тоже имелась весь – здесь и жил род Нелеповичей. Старейшина его, боярин Сыровец, был убит, когда русы напали на городец впервые, жители почти все оказались в плену и уже были уведены в Киев: держать их здесь просто не было места. В избах предградья размещались смолянские ратники, но теперь все они набились в город, а в опустевших избах грелись древляне.

К полудню из лесу притащили бревно, годное для порока. Собрались и поволокли его к воротам. Смоляне, прячась за вершинами тына, с заборола встретили густым роем стрел. Расстояние было невелико, и промахнулся мало кто. Пришлось, бросив бревно и уволакивая раненых, вернуться в предградье. После недолгого совещания сняли двери с нескольких клетей и погребов. Прикрываясь ими сверху, как щитами, вновь поднялись по откосу к брошенному бревну. У смолян оказался недурной запас стрел – железные жала густо сыпались сверху, отыскивая щель. Древляне теснились у бревна: один нес само бревно, другой держал дверь над ним и над собой.

Кожаные подошвы черевьев скользили по обледенелому склону. Стрельба сверху не прекращалась. Каждый раненый тут же становился огромной помехой – он не мог уже ни тащить порок, ни держать над собой щит из двери, а ручки дверей для этого далеко не так удобны, как ручки настоящих щитов. Но и отойти назад раненые не могли – двоих-троих, кто попытался отбежать, застрелили на склоне.

Наконец подобрались ближе, ударили бревном в ворота. Но едва качнулись назад, чтобы нанести второй удар, как стоявшие сзади с разгону поехали вниз, увлекая с собой и бревно, и товарищей, державших его передний конец. Не устояв на ногах, покатились к подножию кубарем, стараясь увернуться и не попасть под тяжелое бревно. Стрельба поутихла – сверху несся хохот смолян, которые от смеха не могли целиться.

Торопливо, провожаемые стрелами, отошли к веси, укрылись за избами. Бревно бросили у подножия.

– Был в Ингоревом войске варяг один, – вспомнил Величар, – не скажу, как звали, он тогда в олядном огне сгорел, после пролива не видал его больше никто. Так он рассказывал: вот так же они, варяги, как-то город Париж у франков осаждали. Так сорок тысяч воев положили.

– Сорока тысяч у меня нет, – угрюмо отозвался раздосадованный Володислав. – И что же, взяли?

– Про Париж не помню. А Ираклию мы со Свенельдичем взяли, и еще перед ней городов с десяток, а там стены были поболее этих, да каменные. Лесницы надо вязать, на стены лезть. Одни лезут, другие стрелков с заборола отгоняют.

– Но ведь потеряем много?

– Без этого никак. Мы со Свенельдичем тогда по тыще на каждый город клали, а то и больше.

Он говорил «мы со Свенельдичем», будто они управляли войском вдвоем, хотя таких, как Величар, бояр с дружиной у Мистины тогда было под началом десятка четыре.

– Да ну тебя в тур с твоим Свенельдичем! – поморщился Володислав. – Брат он тебе, что ли?

– Тогда был навроде брата… Над войском старший – как отец, хоть годами он меня лет на десять моложе. И вот хочешь знать, что сейчас Свенельдич сказал бы?

– Нет! – резко ответил Володислав. – Не хочу. А что?

– Он сказал бы: хватит, жма, ратоборствовать, вели людям кашу варить!

* * *

Пока варили на кострах кашу, пошел снег. Плотно затянутое тучами небо не обещало прояснения – что не диво в хмурый месяц стужень. Ели по очереди, набиваясь в избы и теснясь возле поставленных наземь котлов. Но в двенадцать избушек и три баньки нелеповского предградья четыре с половиной сотни ратников поместиться не могли. Разве что в три слоя укладывать, как сказал Медведь.

Стали обсуждать, как быть дальше. Поближе к князю собрались немногие здесь бояре – Величар, Коловей, Истислав, – и те мужики, кто считался старшим в своей ватаге.

Можно было дождаться конца снегопада и вновь пойти на приступ. Но как знать, когда он закончится – об эту пору может и три дня идти.

– А на шестой день – солноворот! – Величар ткнул пальцем вверх. – Тут уж не до войны будет, ближе к своим чурам надобно держаться.

– Но и эти, – Коловей показал в сторону городца, имея в виду смолян, – век в осаде сидеть не могут. Колодца же там нет?

– Вода с неба валится, – напомнил кто-то из сидевших вокруг. – Собирай да топи.

– А дрова? А припас?

– Кто же знает, сколько у них там всего этого?

– И не ждут ли они подмоги откуда? Из Киева, из Любеча, из Чернигова?

– А у Турда и еще в округе силы есть!

На ночь решили остаться здесь: как только возбуждение схлынуло, так все сразу ощутили, до чего устали. К тому же попытка осады принесла полтора десятка убитых и два десятка раненых, что остудило задор. Володислав объявил, что раненых уложат в избах, а остальные будут ходить греться по очереди: часть в избе, часть снаружи у костров. Благо в дровах недостатка не было. Привычные лесные жители разложили костры, способные неспешно гореть всю ночь. Величар расставил дозоры вокруг Нелепова и даже сам трижды за ночь их объехал.

И не зря: в тот же предутренний час зазвучал уже древлянский рог, поднимая своих на бой. С полуночной стороны подходила дружина человек в двести. Видно, кто-то из сумевших невредимым покинуть Вырь предупредил Турдовых ратников, стоявших в весях далее на полуночь.

Теперь древляне побежали наружу, натягивая полушубки: сидевшие у костров вскакивали, хватаясь за древки рогатин.

– Стройся, стройся! – кричал Володислав, верхом мчась вдоль короткой улицы предградья. – Здесь, чтобы к городцу они не прошли!

Древляне выстроились, отрезая подступавших от города. Перед строем держали вместо щитов те самые двери, снятые с погребов и бань. Смешно, однако помогло, спасло десятки жизней: вскоре из сумерек полетели стрелы.

– За Крива! – орали впереди. – За Турда!

– За Дулеба! За Володислава!

Выстрелив по разу, два неровных строя сошлись.

И тут в Нелепове, о котором древляне в угаре сражения почти забыли, открылись ворота и наружу потекла темная толпа.

Древляне не сразу заметили нападение сзади: там не кричали, лишь стрелы вдруг начали бить в спину и бока и выкосили десятка два из крайних рядов. На счастье древлян, смоляне в городце растратили свой запас во время осады, но и так положение Володиславовой дружины стало незавидным: их еще не зажали с двух сторон, но уже загоняли в клещи. Смолянскую рать из городца возглавлял всадник в золоченом шлеме, рубя древлян мечом. Володислав подумал – Турд, но разглядеть всадника не мог.

– Назад! – кричал Величар, изо всех сил погоняя коня вдоль строя. – Отходим! К лесу отходим! Зажмут!

Отбиваясь, древляне стали отступать. Сначала их преследовали, но вскоре с той стороны тоже затрубил рог, созывая своих назад. Смоляне остались в предградье, а древляне втянулись в лес и двинулись обратно к Выри.

Володислав ехал в голове строя. Болело раненое бедро, но сильнее мучила досада. В предградье пришлось бросить и раненых, и тела погибших – вчерашних и нынешних. Остановив коня, он знаком велел прочим идти дальше, а сам стоял, смотрел в сером утреннем свете на проходящих мимо него ратников и прикидывал, сколько у него осталось людей. Выходило, примерно столько же, сколько он видел у смолян на поле: и тех, что вышли из самого Нелепова, и тех, кто явился к ним на помощь. Еще даже не меньшинство, чтобы отступать.

Но это не гриди, привычные к мысли, что смерть ждет их на поле боя, и готовые к встрече с ней в любой день. Это ратники: едва ощутив свою слабость, они теперь смогут уверенно биться лишь при большом численном превосходстве.

– Отдохнем и вернемся? – с надеждой спросил Володислав Величара, дождавшись, когда тот в своих санях поравняется с ним.

– Теперь не будет дела – только жизни понапрасну класть! – отмахнулся тот. – Людей у нас теперь равно с ними, дрова и воду они в городец натаскают, припас у них есть – недаром же они всю волость обчистили. Могут хоть до Велесова дня сидеть. А вот нам не посидится. Сейчас снег идет, а к ночи, я чую, метель завернет.

– Домой, стало быть?

– В Искоростень, да. Надобно теперь готовиться самого важного гостя встречать.

– Велеса? – Володислав мельком подумал о жертвах солноворота, которые теперь приносить ему – старшему в своем роду…

– К Рогатому мы сами придем, как черед настанет в землю ложиться. Я про Святослава. Это у нас так, запевки. А вот как он подойдет, тут самая гудьба и начнется.

* * *

Долгие праздники Коляды – пора страшная и веселая, но в Киеве в первую зиму после гибели Ингвара страшного в ней было куда больше, чем веселого. Тех «дедов» и «чуров», кто в эти сумеречные короткие дни и долгие темные ночи приходит в гости, теперь незримо возглавлял сам князь – тот, кого все кияне еще хорошо помнили живым. Эльга не могла оставаться дома: приготовила стол, разложила ложки по числу умерших родичей, а сама с маленькой Браней ушла к сестре. Ута тоже накрыла стол в старой Свенельдовой избе, пригласила к столу дух покойного свекра. Обычно она звала заодно с ним и дух Витиславы – давно умершей законной жены воеводы и матери Мистины. Но в этот год ложек стало на две больше: ради Люта и Соколины Ута пригласила и духи их матерей, Милянки и Владивы. Умершие рабынями, те сами не заслужили этой чести, но Ута сделала это ради их детей, первый год живущих свободными людьми и полноправными членами семьи.

Мистина тоже не имел большой охоты веселиться – уж очень тяжелый для него выдался год. Но положение не оставляло выбора: в солноворот с утра он заколол свинью в честь богов, вечером в гриднице подавали угощение для своей дружины и для всех, кто зайдет на воеводские меды. Вид его, в белой одежде поднимающего братину во славу и память сперва отца, потом побратима-князя, внушал трепет. Казалось, Навь властвует над всеми, кто еще задержался на белом свете, наползает, подчиняет, берет дань с этой части мира живых.

Лют впервые проводил зимние праздники без отца, в семье брата. Развлекал Эльгу рассказами о своей последней поездке в Царьград: теперь наконец и вздорный василик Пантелеймон пригодился, и Димитрула – молодая дочка харчевника в предместье Святого Мамы, что всегда так задорно улыбалась светловолосому молодому русу. Не рассказал он только о том, что меч Ингвара Тетерев-река вынесла на бережок и отдала древлянам… Эльга была ему благодарна за попытки ее развеселить, а Лют с этих дней стал смотреть на нее по-другому. Раньше это была княгиня – госпожа, на которую приходилось взирать снизу вверх. А теперь он осознал: эта женщина в белых одеждах вдовы – сестра его невестки, родня, семья. К тому же перед Колядой у них появилась еще одна семейная связь: Пламень-Хакон, младший брат Ингвара, взял в жены Соколину – сводную сестру Мистины и Люта. Почтительности к княгине у Люта не убавилось, но появилась глубокая убежденность, самая подкладка душевной силы: он должен быть готов все сделать ради Эльги не только потому, что она княгиня, но и потому, что родня первой должна вставать на ее защиту. Подставлять свои плечи под тот груз, который этой женщине приходится нести. А он, Лют Свенельдич, новый обладатель прекрасного меча, уже доказал, что от него будет толк.

Все знали, что Святослав совсем близко – в Любече. Он и его собранные с северных земель дружины спешили в Киев изо всех сил, но поспели добраться только до Любеча, а там уж пришлось остановиться и воздавать честь богам. Путешествовать во время Колядных празднеств нельзя, да и глупо гневить богов и дедов перед началом войны.

От Любеча до Киева – три конных перехода или пять пеших. Легко было высчитать, когда Святослав появится в Киеве. С нетерпением его ждали все. Эльга ждала своего единственного сына – теперь уже навсегда единственного. Дружина – вождя, который поведет их в поход на древлян. Разная чадь, простая и мудрая, – нового князя, господина над русью и полянами. И все эти ожидания устремлялись к отроку тринадцати лет от роду…

Эльга не видела сына около двух лет – с тех пор как после похода на смолян Ингвар отослал его на Ильмень, в Новый город. Счел, что пришла пора разделить наследие своей семьи – имущество матери и братьев в старом Хольмгарде – и владения великого и светлого князя русского. При жизни четырех поколений Хольмгард был стольным городом Приильменья. Но теперь его владыки – Ингвар и Святослав – стали чем-то большим, а Хольмгард превращался лишь в старую родовую усадьбу. Великому князю русскому и подчиненным ему словенам Приильменья требовался новый город, и юный Святослав, князь-отрок, пробовал свои силы в городе-отроке, в котором первые избы были ровесниками своему владыке.

Но расправить крылья там юный князь не успел – его позвал великий киевский стол.

У Почайны юного князя встречали Тородд и Мистина. Хакон и другие родичи ждали у Эльги. Сначала, как водится, была шумная возня, приветствия, восклицания: все обнимали приезжих, едва дав им снять кожухи. Вместе с юным князем прибыл его кормилец Асмунд – брат Эльги и Уты, и сын Уты – Улеб.

Увидев сына, Эльга поразилась, как он вырос. За эти две зимы Святослав заметно вытянулся, хотя матери еще не перерос. Но куда сильнее он изменился душой: от нее уехал отрок, исполняющий волю отца, а вернулся юный князь, хорошо знающий свои права и обязанности.

На следующий день назначили принесение жертв и возведение на престол. Но, когда схлынул шум всеобщих приветствий, когда Мистина и Тородд увели Асмунда пить пиво, а мать и сын остались почти вдвоем, оказалось, что молодой князь приехал уже недовольный. За время долгой остановки в Любече Святославу рассказали обо всем, что успело случиться до Коляды, – о походе Эльги на могилу мужа, о налете Люта Свенельдича на Малин, даже о поездке Мистины к Етону плеснецкому.

– Мы отправимся сразу, как только мои люди отдохнут с дороги, – сказал он, когда Эльга спросила, сколько он задержится в Киеве. – Я и так слишком сильно опоздал. Но это твоя вина. Зачем ты начала без меня! Ты не должна была начинать месть, пока я не приеду.

– Маломир сватался не за тебя, – улыбнулась Эльга. – Только у меня был этот случай, и боги не простили бы, упусти я его.

Недовольство сына ее удивило: она ждала, что он будет восхищаться ее силой духа и отвагой, как это делали все вокруг.

– Да леший бы взял его и его сватовство! Ты не должна была туда ехать и ничего делать, пока я не приеду. А я уж сам показал бы этому гаду, какое он имеет право свататься к моей матери, убив моего отца!

– Но я не могла упустить такой случай! – повторила Эльга, изумленная тем, что ей приходится защищаться и оправдываться после своего подвига. И перед кем – перед сыном. – Маломир не ждал от меня беды, он был пьян от своей удачи и мнил, что схватил Перуна за бороду. И все его люди думали, что мне теперь остается только плакать и принимать их волю. Нельзя было упустить такую добычу! Сами боги послали мне этот замысел, и боги его благословили. Нам все удалось, мы убрали разом и Маломира, и полсотни его бояр. Мы обезглавили древлян, и теперь они вполовину слабее, чем были!

– Слабее! Да уж, это верно! – с досадой воскликнул Святослав. – Но какую я теперь добуду славу, когда мой противник ослаблен, все равно что закопан в землю по пояс. Мне нужна настоящая честь, а такая дается только победой над сильным врагом! Я бы сделал не так: послал бы к ним, чтобы они собрались все вместе и приготовились к бою, и тогда победа над ними принесла бы мне истовую славу! Я только вступаю на княжий стол, а уже вынужден начинать с бесчестной победы! Ты лишила меня…

Продолжить ему не удалось: Эльга шагнула ближе и с коротким сильным замахом влепила чаду пощечину. Святослав прикусил язук и отшатнулся; на лице мелькнула растерянность, в голубых глазах заблестели слезы от боли и обиды. До сих пор его били, только когда учили оружному и рукопашному бою.

– Как ты смеешь, щенок! – гневно крикнула Эльга. – Ты обвиняешь меня, будто я отняла у тебя честь! Обвиняешь в бесчестье! Я – твоя мать! Я чуть не умерла, пока тебя рожала, вон, спроси Уту, она подтвердит, – княгиня кивнула на свою сестру. Вместе с Улебом та в ужасе смотрела на ссору, стараясь вжаться в стену. – Я три дня лежала в горячке, даже Мальфрид считала, что я умру! Благодаря мне ты, единственный мне судьбой обещанный сын, родился в Киеве, а не в медвежьей берлоге! Не в том паршивом городце на Ловати, куда меня хотели отдать замуж. Благодаря мне ты получил Олегов стол, когда тебе было три года от роду! Ты не знаешь – и никогда не узнаешь! – всего, что я сделала, чтобы у тебя не было соперников на этом столе! Я позволила изгнать из Киева моего брата Хельги, потому что выбрала твоего отца и тебя! Что я сделала, чтобы у твоего отца не было других сыновей, кроме тебя! Тебе не пришлось бы винить меня, если бы ты сейчас сражался с двумя-тремя братьями! Если бы я не думала о тебе, я уже была бы снова замужем, ты знаешь об этом? Вся родня и дружина хотели выдать меня за Хакона, и тогда ты и он имели бы равные права на этот стол! И тебе, самое лучшее, пришлось бы ждать, пока он умрет. А потом сражаться с его сыновьями – от меня или не от меня. Но я всю жизнь думала только о тебе! Я много раз отнимала у себя самое дорогое, чтобы сохранить для тебя твое наследство. А ты, глупое теля, думаешь только о себе. Отрасти свою честь и славу, а не пытайся отнять у матери! Время сосать грудь для тебя давно прошло.

Святослав опустил голову. Свое звание соправителя и единственного наследника он принимал как должное и никогда не задумывался, чьими трудами оно было ему вручено и чем оплачено. Но не менее слов его поразило и смутило пылающее гневом лицо матери, ее горящий, твердый взгляд.

Он-то думал, что пришел в Киев занять пустующий стол. Но, похоже, мать считает звание соправительницы не пустой оговоркой.

– Прости, матушка, – он подошел к ней, опустив лицо с пылающей щекой. – Но я тоже должен… Орел кричит рано…

– Святша, ты только вступаешь на престол, – умиротворяюще сказала Ута, стараясь поскорее водворить мир и согласие. – У тебя впереди еще лет пятьдесят славной жизни и целая вечность славной памяти. Дай же твоей матери достойно завершить… – она запнулась, поскольку завершать жизнь двадцатидевятилетней княгине было рановато, – свое правление, чтобы уйти в сиянии славы.

– Я никуда не собираюсь уходить, – уже не так гневно, но суховато и твердо поправила Эльга. – Я была соправительницей Ингвара, как и ты, – она взглянула на сына. – Мы владели этим престолом втроем. Теперь нас осталось двое – ты и я. Таков был уговор между моим Олеговым родом и родом твоего отца. Послухи живы и сейчас здесь – Асмунд, полянские бояре. Нет только Торлейва и… Хельги, – она вздохнула, вспомнив самого старшего и самого обаятельного из своих братьев. – Но мои права – на всю жизнь. Даже когда ты женишься, я буду сидеть на своей половине престола, пока не умру. Я своим браком с Ингваром создала Русскую державу от Хольмгарда до Днестра, и я не раз уже не позволила ей развалиться. В тот день, когда я пришла на могилу Ингвара, я это сделала для того же – чтобы не дать моей державе развалиться и не оставить моего сына без наследства.

– У древлян же было два князя, – шепнул Улеб, когда Святослав отошел от матери и сел рядом с ним. – Они прикончили старого, а нам, то есть тебе, остался молодой. Уж этот от нас не уйдет!

Святослав не ответил, но взглянул на него с досадой. Эльга показала им лоскут от рубахи Маломира с кровью его сердца, и Святослав уже знал: эту кровь пролил и этот лоскут отрезал скрамасакс в руке Мистины, Улебова отца.

– Зачем ты с ним так? – Ута, страдая сильнее, чем если бы кто вздумал побить ее саму, положила руку на руку Эльги. – Он ведь князь, он не должен даже допускать мысли, что кто-то может его… ударить.

– Даже князь, даже василевс цареградский не имеет права попрекать бесчестьем свою мать, – вполголоса отчеканила Эльга. – Это Асмунд его научил, будто он после богов теперь первый, так пусть не разгоняется – перед ним еще есть я! И стол Олегов он получает не от Ингвара, а от меня! От Ингвара он получил бы только свой Хольмгард и сидел бы всю жизнь над Ильменем, на гусельках играл!

Эльга могла бы сказать еще немало – о том, на что она решилась и чем пожертвовала, чтобы сохранить для сына единую и могучую державу, которую тому не придется делить с соперниками. Но иные подвиги таковы, что лучше хранить их в тайне, и она надеялась, что они умрут вместе с ней, сохраненные лишь в ее памяти.

И еще в памяти того, кто разделял с ней ее заслуги и позор, кто был ее острейшим мечом в борьбе за державу и будущее. Тот, кто знал, чем Святослав ей обязан, больше, чем знал даже Ингвар.

* * *

Давно ли, казалось, Ингвар поднимал трехлетнего сына над тушей жертвенного коня перед началом похода на греков и его тоненький детский голосок вливался в общий крик: «Перуну слава!» И вот Ингвар сам ушел в небеса по Перуновой тропе, и на вершине Святой горы перед жертвенником стоит Святослав. Его стрый Тородд оглушил жеребца молотом – на такой удар у отрока еще не хватило бы сил, – но он сам нанес уложенному коню удар в горло. Пристально наблюдавшие за ним бояре переглянулись и чуть заметно кивнули: для тринадцати лет удар поставлен недурно. Глазами показали Асмунду: молодец, выучил как надо.

– Лет через пять я покажу тебе, как приносят богам людей, – негромко сказал ему Мистина, пока все направлялись от Святой горы к княжьем двору. Белые кафтаны были забрызганы кровью, отроки впереди несли большие котлы с жертвенным мясом – долей людей.

– Почему не сейчас? – Святослав живо обернулся к нему. – Я уже имею право!

– Приносящий такую жертву и себя немного отдает во власть Марены, а ты еще слишком юн, чтобы защититься от нее. Я знаю… со мной такое бывало.

– И что?

– Еле выплыл, – Мистина слегка улыбнулся, вспоминая черное море, звезды в вышине и вторящие им огни палат Морского Царя – где-то очень глубоко под собой.

Народ собирался чуть ли не с рассвета, и гридям приходилось расчищать проход для бояр. Гридница была плотно забита людьми, толпа занимала и весь широкий княжеский двор. Витали запахи из поварни – жареного и вареного мяса, рыбы, свежего хлеба. Котлы с кониной унесли варить.

Вот появилась Эльга с сыном. Святослав – стройный, светловолосый, в белом кафтане с полосками серебряной тесьмы и голубым шелком на груди, был так хорош, что по двору прокатился изумленный гул. Эльга шла рядом с ним, в таком же наряде, и смахивала слезы со щек.

Казалось, давно ли она сама была отроковицей, чью судьбу решали родичи. И вот, оглянуться не успела, как жизнь почти пролетела. Десять лет она была киевской княгиней, супругой светлого князя русского – и вот рядом с ней идет к Олегову столу уже новый князь, ее дитя, новое колено Олегова рода. И не она, мать, а другая, молодая княгиня имеет право идти по левую руку от него. Земная доля Эльги уже на том свете, и все эти месяцы она не могла отделаться от чувства, что сама скользит по грани яви и Нави.

Под приветственный крик дружин они вступили в гридницу. Под стук оружия по щитам прошли к престолу. Держа сына за руку, Эльга повернулась к людям; грудь ее вздымалась, смарагдовые глаза от слез блестели ярче, и казалось, в этой красоте и величии сосредоточено все благословение богов, отпущенное Русской земле.

– Бояре и дружина, русь и поляне, мужи нарочитые и мудрая чадь! – начала Эльга, и крики стихли. Глубокое волнение слышалось в ее звучном голосе и проникало в самую глубину души всякого, кто ее слышал. – Десять лет мы столом Олеговым владели втроем: муж мой Ингвар, сын мой Святослав и я. Князь наш Ингвар ушел с честью в палаты павших, сын наш единственный, Святослав, по праву явился ему на смену. Будьте все видоками, как взойдет он на отцовский и дедовский стол.

– Сначала мы должны услышать, каков его род, – по обычаю сказал Честонег. – Если ты, отроче, желаешь наследие твоего отца получить, сперва расскажи, кто были ваши деды.

Свой род Святослав знал с самого детства. Всем рассказывают предания о богах и великих витязях древности, но не все при этом слушают о собственных пращурах. Начать пришлось от создания мира – как появились сперва великаны, потом боги, потом люди, потом старинные королевские роды Севера. Как ильменский князь Ратибор взял в жены королеву Ауд – иначе Уту – и от нее пошел род норманнских конунгов, произведший на свет Харальда Боезуба и его потомков, что основали Хольмгард.

Но вот Святославу вручили рог с медом и позволили первым выпить за своих предков, признавая за ним права потомка. Юный князь низко поклонился матери; взяв за руку, Эльга возвела его по ступеням.

Святослав повернулся к правому сиденью. Эльга взяла лежащий там меч в ножнах – тот самый Поцелуй Валькирии, что Ингвар привез из Свинческа после победы над Сверкером, – и передала Святославу.

– Прими оружие отца твоего и сокруши им всех врагов наших. Волею богов, рода и дружины дается тебе власть над русью, землей Русской и всеми данниками ее, чтобы ты раздвигал пределы ее и во славу богов наших взращивал славу рода русского.

Святослав немного выдвинул меч из ножен, прикоснулся губами к основанию клинка, где рейнские мастера выбили знак креста.

– Пусть поразит меня мое же оружие, если я буду виновен в трусости, жадности, обмане, если изменю чести рода и замараю память предков. Пусть я голову сложу на поле, но не упущу ни пяди земли, что род мой завоевал, и новые владения к ней прибавлю.

У Эльги на глазах блестели слезы волнения, и то же волнение отражалось на многих лицах. Казалось, перед сборищем в гриднице стоит юный бог – стройный отрок, первый в этой части мира имеющий наследственное право на власть над такими огромными просторами. Ни отец его, ни Олег Вещий не обладали истинным правом на земли северной и южной руси. Святослав воплощал саму державу русов – новую, едва входящую в силу, но уже глядящую далеко, в самый окоем. Смотревшим на него в этот миг казалось, что на их глазах происходит новое рождение мира.

Тородд помог Святославу повесить перевязь на плечо – для отрока меч был слишком длинным и касался пола концом ножен. Потом взял и подал золоченый Ингваров шлем – тот, что сияет над полем битвы, как солнце в тучах, указывая место вождя и наполняя сердца воинов огнем ратной доблести. Святослав приложился к нему губами, потом прижался лбом к куполу, будто стремясь слить свои помыслы с отцовскими. Повернулся, держа шлем перед грудью, и так опустился на новую кунью подушку. Эльга села рядом с ним.

– Это, – с сильно бьющимся сердцем Святослав повернулся к Эльге, и она подалась ближе к нему, – тот самый меч, который был с отцом, когда он… Или его с ним похоронили, да?

– Нет, – с неохотой ответила Эльга. – Это Поцелуй Валькирии – из Свинческа, а он взял с собой Волчий Зуб. И он утонул в Тетереве. Меч. Выпал из руки, когда отец сражался по грудь в воде… и река унесла его. Но так вышло куда лучше, чем если бы он попал в руки Маломира.

Лют покосился на Мистину; они видели, как Эльга и Святослав вдвоем смотрят на меч, а значит, разговаривают о нем. То, что Мистина в Плеснеске услышал от Красилы, они предпочли утаить от дружины.

– Древляне могли и налгать, – говорил Мистина. – Но если они сказали правду… это очень плохо. Это большое несчастье, и оно не станет меньше, если все наши о нем узнают. Но что проку знать? Если Волчий Зуб у Володислава, мы не увидим его раньше, чем возьмем добычу. Вместе с его головой.

А Лют мысленно добавил: ну а если будет случай его вернуть, не так уж худо, что о нем знаем только мы…

После клятвы князя богам дружина принесла клятву князю: каждый из воевод и бояр целовал свой меч, присягая на верность. Это была большая честь – приносить клятву при начале нового княжения, становиться камнем в основании нового славного века. Оба сына Свенельда сделали это в числе первых. Прошло то время, когда Лют на таких собраниях сидел на полу возле ног отца или старшего брата – теперь он занял место рядом с Мистиной, и меч его внушал восхищение и зависть.

Мысли всех собравшихся занимала грядущая война. О ней думали уже не первый месяц, к ней готовились, кое-кто уже успел отличиться. Свенельдич-младший ходил в набег на Малин. Свенельдич-старший по пути к Етону разбил деревскую дружину на Рупине. Равдан, смолянский воевода, отбил нападение Володислава на захваченный Нелепов, пока Тородд в Киеве сватал Эльгу за своего младшего брата Хакона.

Почти сразу, едва были подняты братины за богов, павших и предков, зашла речь о начале дела. Ждать было больше нечего: в Киеве собралась почти трехтысячная рать. За длинными столами сидело столько знатных, облеченных властью людей, сколько даже эта славная палата никогда еще не видела. Здесь были родичи Ингвара – его родные братья Тородд и Хакон, двоюродный брат Ингвар из Ладоги; были родичи Эльги – плесковские и шелонские князья, был Грозничар – черниговский князь, женатый на родной сестре Эльги, Володее. Со Святославом приехал его кормилец Асмунд – не происходя сам из княжеского рода, он приходился Эльге двоюродным братом и тоже был родным племянником Олега Вещего.

Оглядывая собрание самых роскошных «печальных» кафтанов, какие только можно соорудить из лучшей фризской шерсти, греческих шелков, свеаландских серебряных позументов и моравских зерненых пуговок, Мистина невольно думал: оно могло бы быть и еще роскошнее, привези он с собой Семирада или кого другого из Етоновых бояр. Попытку старого плеснецкого князя присвататься к Эльге он утаил даже от нее самой, надеясь, что отвадил Етона от этой мысли. Но и так множество знатных людей обещало споры и борьбу за воеводское звание в походе.

Уже почти двенадцать лет киевским воеводой при Ингваре был Мистина. Но Ингвара больше нет, а его наследник не унаследовал любви обоих родителей к Свенельдичу-старшему.

– Как выступать будем, княже? – начал Тормар.

Этот рослый, яснолицый человек с густыми русыми волосами и такой же густой рыжей бородой, немолодой и опытный, во всем облике которого сказывалась воинская мощь, с ожиданием смотрел на тонкого светловолосого отрока. Но перед ним был не просто отрок. Законный наследник правящего рода, Святослав воплощал всю его мощь и мудрость. Он окроплен жертвенной кровью Перунова жеребца и возведен на стол своих предков – теперь его устами говорят боги.

– Кто из вас знает пути в земле Деревской? – Святослав с высоты стола оглядел бояр.

– Я знаю, пожалуй, лучше других, – ответил Мистина. – И еще лучше – мой брат Лют, он почти десять лет прожил в Деревах вместе с отцом и не раз ездил с ним по дань. Он знает все те городцы и большие веси, куда древляне свозили дань по гнездам, и пути между ними.

– Сколько у вас из Свенельдовой дружины осталось людей? – спросил Тормар.

– Оружников четверо у меня, один среди гридей. Да двое торговых людей, но эти хорошо знают лишь Моравскую дорогу.

– Мало. Проводники нужны.

– Проводников на месте возьмем! – крикнул Ивор. – В Греческом царстве и то находили, а тут чего не найти. Как пойдем-то, княже? Всем войском или по дружинам?

– Я пошлю вызов Володиславу, – Святослав с решимостью взглянул на бояр, – пусть он соберет своих людей и готовится выйти со мной на ратное поле.

– Ты дашь ему выбрать время? – спросил Мистина. – И место?

Святослав смутился. Нельзя позволять противнику что-то выбирать, это он знал.

– Я назначу ему место и время.

– А если он не примет этот вызов? И нападет где ему будет сподручнее?

– Как – не примет? Ведь он потеряет честь!

– Он вот-вот потеряет свою землю, – напомнил Тородд. – И все племя свое.

– Какая ему честь? – воскликнул Хакон. – Маломир на Ингвара напал тайком, в засаде подстерег, о чести не думал. А тогда при Ингваре была лишь дружина малая. Ныне же мы тремя тысячами идем.

– Но если Володислав все равно будет разбит, он может хотя бы уйти с честью!

– Мы поможем ему! – сказал Мистина, и все удивленно взглянули на него. – Мы вынудим его собрать войско.

– Как? – с неохотой Святослав обратил к нему взгляд.

– Наступаем дружинами, с двух сторон – с устья Припяти до Ужа, и от Рупины по дороге на Малин. Веси и городцы разоряем. Древляне все бегут от нас вперед – с разных сторон к Искоростеню. Все, кто сможет, соберутся туда, к своему князю. И мы подойдем следом. Ему другого пути не останется, кроме как всю свою рать на поле вывести.

– Коли все разорять, то нескоро мы новую дань оттуда увидим, – вздохнул Честонег.

– Мне не нужна их дань! – воскликнул Святослав. – Мне нужна месть! Я хочу, чтобы за кровь отца они пролили реки крови! Чтобы кровь древлян наполнила по самые берега тот Тетерев, куда влилась кровь моего отца! Пусть там не будет дани целых десять лет, но пусть все знают: племя, что подняло руку на русского князя и его дружину, сгинет без наследка, как обры!

– Кого ты желаешь видеть своим воеводой? – спросила Эльга.

Святослав говорил то, что ему и полагалось. Но ее коробила эта ярость на лице и в речах тринадцатилетнего отрока. Люди вокруг нее не отличались милосердием к врагам, но они хотя бы знали, чего стоит человеческая жизнь. Жизнь своих, чужих… своя собственная. Для отрока же не существовало ничего, кроме него самого, и ничьи жизни не имели цены. Как сказал ей когда-то Ингвар, и умение миловать врагов приходит со зрелостью.

– Я хочу, чтобы воеводой был мой кормилец Асмунд.

Выбору никто не удивился: из всех, чье имя могло быть названо, двоюродный дядя и кормилец был наиболее близок к юному князю.

– Мне невместно, – Асмунд качнул головой. – Здесь мужи есть познатнее меня.

– Ты братанич Вещего! – Святослав с вызовом взглянул на него.

– Мы не за Вещего мстить идем, а за Ингвара. А у него два родных брата остались, рода княжьего.

– Тогда пусть Акун! – Святослав взглянул на Пламень-Хакона, которого знал по тем полутора годам, что прожил близ него на Ильмене.

– Но Тородд старше меня! – возразил Хакон. – Я не встану впереди моего старшего брата!

– Ему и надлежит… – подтвердил Асмунд.

– Хорошо, пусть будет Тородд, – Святослав благосклонно взглянул на стрыя.

Он мало знал Тородда: тот отправился в Смолянскую землю как раз тогда, когда Святослав прибыл на Ильмень. Однако Тородд, улыбчивый, приветливый и основательный, всем нравился и почти не имел врагов.

Бояре закивали в знак согласия. Тородд встал и поклонился: сперва братаничу и Эльге, потом дружине.

– Благодарю за честь. Только нельзя мне одному. Мои люди на Припяти стоят, я с Припяти и пойду. А тем, кто с Рупины пойдет, свой воевода нужен.

– И кто это должен быть?

Тородд немного развел руками: разве непонятно? Но Святослав продолжал вопросительно смотреть на него, и он кивнул на Мистину:

– Свенельдич, кто же еще? Из всех нас, кто здесь, – Тородд окинул взглядом столы, не упустил ли кого, – он один по чужой земле большое войско водил. В Греческом царстве, в Вифинии. За Пропонтиду Хельги Красный прошел, мы о нем и не знали, и у него всего две тысячи было. Ингвар тогда, раненый, назад повернул, в Болгарское царство, с малой дружиной. А Мистина нас с семнадцатью тысячами по морю повел на запад – до Пафлагонии, до Ираклии Понтийской. Мы с ним были – Тормар, Ивор, Острогляд, Ведислав, – да думал он за всех за нас.

Святослав поджал губы, не глядя на Мистину. Обидевшись на мать за то, что начала дело мести без него и тем украла у него кусок славы, он не мог обойти и Мистину – того, кто послужил ее орудием, чья рука вонзила клинок в грудь Маломира. Но мать могла привести отрока в чувство, напомнив, чем он ей обязан. Мистина этого сделать не мог. Заслуг у него имелось не меньше, но часть из них следовало держать в тайне, а упоминание об иных – как о том походе по Вифинии десять лет назад – лишь усилило бы ревность юного князя.

– Мистина Свенельдич с детских лет был побратимом твоего отца, – напомнила Эльга. – Не было у нас слуги вернее, да уж и не будет. Пусть бояре скажут. Они подтвердят: он умен, отважен, но осторожен, не боится боя, но не жертвует людьми понапрасну. Он удачлив в добыче и справедлив при дележе. Нет другого человека, кто был бы теснее и крепче связан с нашим родом, помимо кровного родства. Кто-то из вас, мужи нарочитые, может возразить?

Эльга обвела пристальным взглядом лица. Ей была понятна тень смущения – отражение сомнений, о которых уже говорилось в этой гриднице. В тот день, когда Мистина звал обвинителей на поле, а никто не встал.

– Пусть Свенельдич будет, – сказал Ивор, и все закивали. – Он на рать храбро водит, да и живыми назад приводит.

– Будь по-вашему, – обронил Святослав.

На лице его отражалось недовольство этим решением, но возразить десяткам опытных в ратном деле знатных мужей юный князь не посмел. Асмунд и Эльга одобрительно кивали, а он считал неразумным перед войной ссориться с матерью и кормильцем. И все же Мистина ясно видел в этих приятных, напоминающих лицо Эльги чертах враждебность, которую Святослав еще не умел скрыть.

Но откуда Святославу знать? Он, Мистина, не раз провинился перед Ингваром, но побратим доверял ему и не разделял чужих подозрений. Перед Святославом он не был виновен ни в чем, кроме пролития крови Маломира. Ничего другого тот в свои тринадцать лет знать не мог. Или… сердце вещует?

– Сам я буду с войском Тородда на Припяти, – объявил Святослав. – И мы увидим, кто из нас окажется возле Искоростеня первым. Оставляйте после себя только пепелище, – он с вызовом взглянул на Мистину, чуть ли не впервые за весь пир, – но не медлите. Я никого ждать не стану.

* * *

Из восьми сотен большой княжеской дружины, дожидавшейся его в Киеве, Святослав получил под начало лишь половину – четыре витичевских сотни Тормара. Остальных – четыре вышгородских сотни Ивора – взяла себе Эльга. К изумлению и бояр, и собственного сына, и всего города она объявила, что тоже отправляется в поход.

– Но зачем? – Святослав, услышавший это прямо на пиру после своего возведения на отцовский стол, был изумлен. – Ты мне не доверяешь? Я – не дитя, я… – назвать себя мужем у него пока не повернулся язык, – я справлюсь сам! Без… – он отчаянным усилием проглотил рвущееся «без нянек и мамок», – без женщин!

Он бросил быстрый гневный взгляд на Мистину, уверенный, что этот человек, самый близкий советчик матери, подбил Эльгу на это безумное дело. Но тот смотрел на нее с не меньшим изумлением, тоже явно слыша об этом впервые.

– Я доверю тебе, – Эльга улыбнулась сыну. – Но не забывай: нас двое на этом столе и права наши равны. А значит, равны и обязанности. Я буду править Киевом и землей Русской, когда ты будешь ходить в полюдье, по дань или в иной какой поход. Но этот поход в Дерева – за наше право на наследие Ингвара, за то, чтобы держава русская оставалась единой. Мы должны быть в нем оба, ты и я. Ну а тревожиться, будто я собираюсь с тобой нянчиться, нечего. Ты будешь в одном войске, а я в другом.

– Ну… – Святослав отвел глаза. – Пусть так. Хотя… не дело для жен – ходить под ратным стягом.

– И не для отроков безусых, неженатых, – улыбнулась Эльга. – Пойми, сыне: род наш высокий, престол наш золотой ребенку дает права взрослого, а жене – права мужа. И обязанности.

Больше юный князь не спорил: ведь если требовать полного соблюдения порядка, то и у него самого окажется меньше прав, чем у его матери. Вдова при невзрослых детях – глава дома и полная хозяйка над сыновьями, пока они не женятся.

– Я жениться хоть сейчас готов, – вполголоса добавил Святослав. – Ведите невесту, за мной дело не станет.

Эльга повернула голову и окинула его изумленным взглядом: ничего мужского она пока в этом ясном лице не видела. Вопросительно посмотрела на Асмунда: правда?

– Невеста пусть годик подрастет, – ухмыльнулся тот, – мы ее в Свинческе видели, как сюда ехали.

Теперь ждать было больше нечего, напротив: каждый день простоя войска вынуждал зря расходовать припасы. Назавтра же начали готовить обоз. Несмотря на снегопад, Эльга выехала к дружинным домам – еще от Олега оставшимся длинным зданиям для сбора рати – посмотреть, как идет дело. Сопровождала ее молодая невестка, Соколина Свенельдовна: выйдя за Хакона, из дочери челядинки та стала чуть ли не первой среди киевских боярынь, имеющей право находиться ближе всех к княгине, кроме Уты. К тому же Соколина отлично ездила верхом, умела стрелять – даже с седла – и собиралась сопровождать ее и в поход.

Весь берег был занят людьми. Грузили сани, на ровном лугу, где снег был вытоптан до земли, непрерывно шла учеба: стрельба по кругам из соломенных жгутов, метание сулиц.

– Шаг! Шаг! – разносился голос Пламень-Хакона, с коня отдающего приказы длинному строю щитов.

Вот он проскакал вдоль строя, проверяя, насколько ровно. На нем был шлем, сверкающий позолоченным куполом – чтобы ратники привыкали соизмерять свои передвижения по этому светочу битвы.

– Ох, ох! – со смесью насмешки и восхищения пробурчала Соколина, глядя вслед супругу новобрачному. – Разогнался-то…

На том краю поля показалась кучка всадников. Отрок в шапке с куньей опушкой удивительно смотрелся среди зрелых бородатых мужей, и оттого яснее становилось то, что отрок этот – живое солнце державы.

– Будь жива, княгиня, – сказал позади Эльги знакомый низкий голос.

Княгиня обернулась: загляделась на сына и не услышала сзади чавканье копыт по влажному снегу. Возле нее обнаружился Мистина с телохранителями.

– Поговори со мной, – тихо попросил он, чтобы не услышали их сопровождающие.

Эльга тронула коня и отъехала на несколько шагов.

– Ты собираешься меня отговаривать?

– В прошлый раз опасность была куда больше, но тогда ты на уговоры не поддалась. Но зачем тебе это нужно?

Эльга поехала шагом вдоль края поля; Мистина двинулся за ней, Соколина и телохранители остались на месте. Она знала, что он ее об этом спросит, но еще не придумала, как лучше ответить. Наконец княгиня обернулась:

– Я должна быть там. Не думай, что мне очень хочется снова видеть… то, что я видела на могиле, но… Святша…

Эльга сжала зубы и сердито выдохнула. Огляделась, убеждаясь, что их никто не слышит, и добавила:

– Он меня напугал. Пока я его не видела, он вырос. Слишком вырос. Он уже хочет, чтобы все это принадлежало только ему. И честь, и слава, и власть. Но ему тринадцать лет! Не двадцать, не семнадцать… Когда Ингвар стал киевским князем, ему шел двадцать второй год. А у Святши еще ни ума, ни опыта, ни знания… Еще лет восемь или десять ему будет нужен кто-то, кто сумеет его осадить. И не Асмунд. А чтобы держать его в руках, я должна показать, что не слабее его. Чтобы ему было нечем передо мной гордиться. Мы оба с ним князья и соправители, мы равны – и не важно, что я женщина.

– У нас два князя… – Мистина улыбнулся, напоминая о чем-то давно минувшем, – просто один из них приходится другому матерью.

– Как-то так, – Эльга кивнула, но не улыбнулась. – И еще… ты тоже думаешь, что в Деревах нужно не оставить живого места? Как он сказал – только пепел.

– Чтобы потерять деревскую дань на ближайшие лет десять или больше?

– Дело не только в дани. Мы уже убрали всех, кто был перед нами виноват. Всех, кто затеял этот мятеж, кто поднял руку на Ингвара. Остался только Володислав, но, чтобы убрать его, не обязательно уничтожать все веси и городцы!

– Князь так приказал.

– Вон тот князь так приказал, – Эльга слегка указала концом плети в сторону Святослава. – А вот этот, – она указала на себя, – прикажет брать таль, а старейшин приводить к присяге. Сейчас их покорности мешает только Володислав. Когда его не будет, новые бояре не так уж захотят терять свою власть, которую получили и удержали благодаря нам.

– Можно и договориться. Но не сразу. Поначалу надо жечь. Чтобы те старейшины хорошо видели, какой у них нынче выбор.

– Ты со мной согласен?

– Что мне в том пепелище? Полон продать можно, вон жидины наши от радости сами не свои, весь день у меня под воротами толкутся, предлагают загодя сторговаться. А от трупов, как поведал Один, нет совсем никакого толку.

Они шагом ехали вдоль края поля. Эльга молчала, закусив губу, но Мистина, поглядывая на нее, заметил влажный блеск глаз.

– И это мой родной сын! – перехватив его взгляд, шепотом воскликнула она. Обида острой болью терзала ее сердце. – Ради него одного я сбежала от медведя и порвала с чурами! Мне тогда предсказали, что у меня будет всего один сын, и я поняла: если я не хочу, чтобы он родился в лесу и стал волхвом, мне придется бежать и дать ему другого отца! Я порвала с родом, поставила под удар все, всю свою судьбу, честь, жизнь! Я чуть не умерла, когда он родился! Всю жизнь я… ты знаешь… готова была на все, лишь бы он получил все вот это! – Она взмахнула плетью, не в силах сразу обрисовать все многосложное наследие семьи. – А он попрекнул меня, что я украла кусок его чести! Мой родной сын!

Рукавицей из белого горностая она сердито стерла слезы со щеки. Мистина не ответил, глядя перед собой. Его отец когда-то тоже имел повод с негодованием воскликнуть: «И это мой родной сын!» Напоминание о давнем своем позоре Мистина теперь постоянно видел перед собой.

– И вот теперь, когда я думала, что он возьмет на себя… что мне станет легче… что я смогу на него опереться… я должна бороться с ним! За мое достоинство и чтобы он по детской заносчивости не загубил все, что я столько лет растила и оберегала! И поэтому мне придется идти в поход посреди зимы. Пусть даже я простыну и умру!

– Не умрешь, – утешил ее Мистина. – Я придумал. Пошлю к Казанаю и попрошу у него взаймы юрту. Зимой она ему не нужна. Или куплю. Там можно разводить огонь и жить, почти как в избе. Если не лучше.

– О! И правда! – оживилась Эльга. – Как я не додумалась. Сейчас же пошли.

Мимо них прошла какая-то ватага – после учений назад в дружинный дом, отдыхать и обедать. На ходу все кланялись княгине и воеводе; Эльга кивала с коня, улыбаясь и скользя приветливым взглядом по лицам. По ее виду никто не догадался бы, что сейчас не древляне казались ей самым страшным врагом – а собственный ее юный сын, впервые обнаруживший честолюбивую волю. Мы привыкнем друг другу и все у нас наладится, думала Эльга, глядя, как Святослав сошел с коня возле соломенной мишени и метит сулицей в середину круга. Два года они прожили врозь – те самые годы, когда человек взрослеет. За это время он слишком изменился. Но ведь это тот же ребенок, которого она совсем, казалось, недавно носила на руках, кормила с ложки…

Но стоило Эльге вспомнить острый взгляд этих сине-голубых глаз, как по спине продирало холодом. Тот ребенок, что уехал в Новогород, не вернется никогда. А мужа, что идет ему на смену, она совсем не знает. Когда закончится эта война, возможно, начнется другая. Какой должна быть победа в той войне?

– Поедем, я тебе еще кое-что покажу, – позвал ее Мистина.

Они проехали к дружинным кузням у ручья. Вовсю шла работа: из окошек тянулся дым, раздавался звон множества молотов и молотков. Снег вокруг почернел от рассыпанного угля. Для похода требовалось много стрел и сулиц – как можно больше.

Мистина приказал что-то отроку; тот сошел с коня, исчез в кузне, сразу же вернулся, неся в кулаке что-то маленькое. Воевода взял у него вещичку и поднес Эльге.

Она взглянула и удивленно подняла брови. На ладони Мистины лежал наконечник стрелы – это она догадалась, – но очень странный. Обычного вида были втулка и острие, но часть между ними представляла собой два железных стержня с промежутком между ними, перекрученных навроде свитня.

– Что это? – Эльга подняла глаза на Мистину.

– «Огненные птицы». Зажигательные стрелы. Берется трут и обматывается паклей. Помещается вот сюда, внутрь, как бы в гнездышко. Пакля поджигается. Потом надо немного обождать, чтобы занялся трут. И можно стрелять. Если просто намотать паклю на обычный наконечник и поджечь, то в полете ветром огонь собъет. Поэтому из попыток что-то поджечь простыми стрелами ничего не выходит. А так пакля сохранит тлеющий трут, и когда стрела воткнется в солому крыши, он разгорится, снова подожжет паклю и все, что вокруг.

– Ох, как хитро! – У Эльги заблестели глаза. – Так, значит, когда рассказывают, как Хаддинг, осаждая Хандвана в неприступном городе, велел привязать птицам под крылья ветошь и поджечь…

– На самом деле было вот это! – Мистина качнул в руке зажигательный наконечник. – Птица с горящими лапами в гнездо не полетит. А вот такая птица, железная, еще как полетит!

Эльга сняла рукавицу и взяла у него огненосный наконечник. При этом она коснулась пальцами ладони Мистины и чуть-чуть задержала так. Подняла глаза к его лицу – взгляд его изменился, будто раскрылся ей навстречу. Он понял: это не просто так, это его награда. Пока лишь воспоминание о том, что когда-то между ними было, но если она готова вспомнить, значит, былое может и вернуться.

– А насаженные есть? – деловито спросила Соколина. – Дайте мне лук, я хочу попробовать!

* * *

Долго собиралась гроза над землей Деревской, а разразилась быстро.

Никто не прислал в Здоровичи тревожной вести. Дорога на Искоростень пролегала от них за несколько поприщ, и беженцы, стремясь быстрее уйти от наступающей беды, сюда не заворачивали. Свои два ловца ходили в лес проверять звериные петли, а вернулись бегом и без добычи: русь идет, уже в Старице! Глядели на небо – серые облака, никакого дыма. Не верилось, что это, давно ожидаемое, и взабыль пришло, в двух поприщах, уже здесь.

– Бегом все в лес! – Ладовек носился по веси, размахивая руками, будто не людей, а кур пугал. – На Вертунову заимку пока держите, там видно будет! Живее, живее!

Женки с перепугу хватали то одно, то другое. Пытались одеть вопящих детей, кто ловил кур и совал в мешок, кто тянул корову за веревку на рогах…

– Бросай корову! – надрывался Рагоза, пытаясь вытащить из ворот волокушу. – Жита давай в мешок!

– Как без коровы, да как же я свою кормилицу брошу этим сквозьземельникам!

– На все касти корову, детей бы унести!

Казалось, все что-то делают – торопясь, напрягая все силы. Собирали теплые вещи, припасы. Вертунова заимка – это старая тесная изба и клеть, стоящие пустыми с тех пор, как лет пять назад умер Вертун, старый волхв. Там только дети поместятся, а остальным как? Жить на снегу? И как долго?

Без отца, без брата Ветляна и мать возились дольше – тяжко без мужских рук в доме. Невестка, Градовница, раза три прибегала к ним от стрыя Ладовека, но и у них там тоже были не готовы.

А потом… все как рассказывал тот парень, Берест из Малина… Коняев сын, за которого отец-покойник успел Ветляну просватать, да не успел отдать. На тропе из леса показались всадники – двое, четверо… десяток… два десятка… Гром не грянул, не сверкнула вновь лиловая зимняя молния, как было дня за три до Коляды. Зимний день оставался совсем обычным, как всегда, и оттого чужие всадники казались мороком. Женки подняли визг, будто пытались разбудить себя от страшного сна, мужики схватились за топоры и приготовленные копья… Всадник прямо с седла натянул лук, свистнула стрела и вонзилась в грудь Рагозе. Тот упал, выронил рогатину, и капли крови на снегу были как рассыпанная брусника…

А всадники мелькали уже и на другом конце веси. Мужики побросали топоры – русов было больше раза в два, и все тропы, все пути к бегству уже были отрезаны. По снегу бабы с детьми все равно далеко не убегут. Из Малина и без снега мало кто убежал… Жителей согнали в одну кучу. Женщины прижимали к себе детей, подростки жались к матерям и друг другу. Вокруг стояли всадники в кольчугах и шлемах, похожие на железных выходцев из Нави. Градовница цеплялась за Ветляну и дрожала. Мужа ее, старшего Ладовекова сына, еще до Коляды снарядили в княжеское войско. И где же то войско? Когда русь пришла, между нею и весняками никого не оказалось.

Шли последние мгновения жизни, и каждое падало тяжелой каплей.

– Смотри… Марена… – дрожа, прошептала Градовница. – Пришла сама за нами…

Из леса выехали еще несколько всадников, а за ними – женщина на почти белой лошади. Медленно падал пушистый снег, женщина неслышно двигалась под его покровом, и казалось, ее белые одежды, белое строгое лицо составляют одно целое с белым пухом небесных лебедей. От этого зрелища кровь леденела в жилах, хотя день был не морозный. Шла оттепель, но женщина на белом коне несла не просто холод. На ее коне сидела смерть, приходящая порой вот таким же тихим, но неумолимым шагом…

Ветляна и не удивилась, что они наяву видят богиню. Может, так и положено, да те, к кому Марена является в их последний час, уже не могут об этом рассказать.

Белая женщина остановила коня возле крайней избы. Отроки помогли ей сойти, провели внутрь. Хозяева избы, Лазгота с семейством, стояли среди пленных и тоже с изумлением наблюдали за этим зрелищем.

К толпе подъехал русин, поигрывая звенящей плетью. Из-под плаща виднелась рукоять меча – золотая и серебряная, как солнце и звезды. Глянув ему в лицо, Ветляна изумилась: да он совсем молодой еще, безбородый.

– Ой тя сквозь землю! – охнула мать. – Это ж сам князь ихний…

– Да ты что… – не поверила Градовница.

– Истовое слово!

– Кто среди вас старший? – выкрикнул всадник.

– Это я! – отозвался из гущи толпы Ладовек и стал проталкиваться ближе.

Жена было ухватилась за него, не желая отпускать, но он тряхнул связанными руками, отцепляясь.

– Ты, что ли, князь киевский Святослав? – крикнул кто-то из толпы.

– Нет! – Всадник засмеялся, и его лицо, освещенное белозубой улыбкой, стало таким красивым, будто это сам змей-летавец. – Я не Святослав. Я – Лют Свенельдич. А тебя как звать?

– Ладовек я, Размолвы сын.

– Пойдешь со мной.

– Куда?

Но Лют Свенельдич не ответил, а повернул коня и поехал прочь. Какой-то рус древком копья подтолкнул Ладовека в ту же сторону: давай, шевелись.

Ладовека увели.

– Ой ты мой кормилец, ладо мое милое… – запричитала Полетуша, будто муж ее уже умер. Казалось, съедят его там живьем.

– Казнить будут… – Градовница задрожала, не отпуская руку Ветляны. – Ужасно как-нибудь.

Весняки ждали; иные причитали, другие застыли в смертном ужасе. Им же рассказывали, как было с малинцами – и что теперь будет с ними. Молодых привяжут к длинной жерди и уведут в полон, продавать за три моря; всех, кто станет противиться, зарубят на месте… избы сожгут… стариков бросят помирать с голоду на пепелище…

Но пока почти ничего не происходило. Русы толклись возле всех изб, заходили внутрь, слышался грохот и стук – надо думать, обшаривали укладки, проверяли подполы, где они были. Из Стевидовой избы вытащили бабу с двумя младшими – пыталась спрятаться в подполе. Втолкнули к остальным.

А Ладовека ввели в избу – хорошо ему знакомую, но сейчас полную чужих людей. У стола сидела та женщина в белой длинной шубе на горностае; теплый платок белейшей шерсти она опустила на плечи, и голову ее обвивал белый шелковый убрус. Она единственная в избе сидела; вокруг нее стояли несколько мужчин, все в кольчугах и шлемах. У одного шлем был позолоченный, и в нем Ладовек сразу признал знакомого.

Мистина Свенельдич.

– Ты старший в этой веси? – спросил воевода.

– Я, – Ладовек без вызова, но прямо взглянул ему в лицо. – После брата моего, Ладомера… что на могиле Ингоревой голову сложил.

– Князь киевский, Святослав, приказал за кровь отца своего всю землю Деревскую выжечь и все реки ее кровью древлян наполнить. Но мать его, Эльга, не желает напрасного разорения и людям погибели. Поэтому выбирай. Или вы даете нам таль, клятвы покорности и дань – тогда останетесь в живых. А не хотите – мы забираем весь род ваш в полон, а избы сжигаем. И будет здесь место пусто.

– Как в Малине, стало быть, – Ладовек глянул на Свенельдича-младшего, что его привел и теперь стоял возле брата.

– Хуже. Негодные в челядь будут перебиты.

– Клятвы, значит, желаете… – Ладовек, уже готовый к самому худшему, пытался осмыслить, есть ли вбыль надежда выжить.

– Ты и другие мужи с дедовых могил земли съедите, что покоряетесь князьям киевским и не поднимете оружия против киян – ни нынешней зимой, ни до конца жизни. У тебя мы детей возьмем в таль, они будут жить в Киеве – год или два, а там поглядим. Отроков и девиц заберем каждого десятого в челядь. Дань – треть от жита, птицу и мелкую скотину, скору – сколько найдем. Коров и хлеба, чтобы вам до весны дожить, оставим.

При упоминании дани отроками и девицами Ладовек вздрогнул и хотел было возразить.

– Иначе… – Мистина быстро черкнул пальцем себе под горлом.

Не то привычность этого стремительного движения, не то спокойный и безжалостный взгляд его глаз заставили осознать: другого выбора нет. Другой – куда хуже предложенного, полная гибель. Ни племени, ни наследка…

Ладовек опустил голову. Сам воздух вдруг навалился на плечи, будто каменная гора.

Земля с дедовых могил… Величайшая святыня для каждого… деды будут послухами клятвы внуков… и позора их вечной неволи.

– Княгиню поблагодари, – так же спокойно, но непререкаемо посоветовал Мистина. – Она дарует вам жизнь.

Ладовек перевел взгляд на лицо женщины. Язык во рту будто окаменел.

За все это время она не сказала ни слова, он даже голоса ее не слышал. Смерть молчалива… Наверное, такой же она явилась брату Ладомеру – в последние его мгновения на свежей Ингоревой могиле. Била дрожь – не от страха за себя, даже не от страха перед гибелью рода, а от ощущения близости чего-то иного, необыденного, неземного. Будто века слились в этой молчаливой белой жене.

Но сейчас в глазах ее была жалость. Не в пример брату, смерть даровала Ладовеку милость пережить эту встречу.

* * *

В Искоростене знали, что после Коляды тысячное войско со стягом Святослава прошло вниз по Днепру, от Любеча в Киев. Все было ясно, что вот-вот начнется обещанная Величаром «гудьба». Володислав рассчитывал, что сам Святослав с основными силами русов будет наступать от Киева, по дороге на Малин. Почти сразу он и сам, со всеми, кого удалось собрать – сотен шесть ратников, – двинулся по той же дороге навстречу грозе, надеясь пополнить войско по пути.

Но не дошли и до половины пути. Навстречу по дороге тянулись беженцы со страшными рассказами: русы наступают, растекаясь крупными отрядами по весям, убивают всех, кто не успел убежать, избы сжигают, не оставляя ничего. Их так много, что противиться им – только гибнуть зря. Завидев дымы в стороне Днепра, весняки бежали в лес, в тайные городцы; бросали даже скотину, лишь бы уберечь жен и детей.

Всех мужчин из числа беженцев Володислав забирал в войско. Но не добравшись даже до Малина, он уже потерял все юго-восточные окраины и всех ратников, каких мог там набрать. Встречать русов с неполной тысячей, что у него сейчас была при себе, все старейшины считали безумием. Пришлось возвращаться на Уж – спеша изо всех сил, чтобы успеть собрать как можно больше людей для решающей битвы.

А когда Володислав вернулся в Искоростень, оказалось, что беда даже ближе, чем он думал. Одновременно такой же поток беженцев катился с востока, от устья Припяти. И сумевшие спастись уверяли, что Святослав именно там! А значит, это он с основным войском будет близ Искоростеня уже через два-три дня.

Окрестности Искоростеня забурлили: все избы предградья, все ближние веси были заняты беженцами. Княгиня Предслава целыми днями ездила по округе, принимая и пытаясь устроить их под крышу, обеспечить хотя бы самым необходимым. От подступающих киевских дружин многие бежали из домов, едва успев набросить кожух, и остались без ничего. У иных не нашлось даже кресала, чтобы развести огонь и погреться по пути. Почти все княжеские запасы уже были розданы. Жили в гумнах, в банях; чуть ли не в погребах. Ходили греться и спать в тепло по очереди. Ждали невесть чего. Даже если Володислав разобьет русь и можно будет вернуться по весям – как жить зимой на пепелище? Чем жить, когда все хозяйство порушено? Бабы причитали, и уже поговаривали, что полона ждут как избавления – там хотя бы в тепло посадят и покормят.

Одно было хорошо: все мужчины из беженцев, кто не попрятался по лесам, теперь собирались к Искоростеню. С каждым днем их становилось больше, рать деревская росла, как на дрожжах. Володислав, Величар, Коловей – все, кто хоть что-то понимал в ратном деле, – целыми днями обучали новых ратников. Даже Берест.

Однажды он наткнулся на беглецов из Доброгощи – соседней с Малином веси, где жила дальняя родня. Поговорили немного, но о других – о Здоровичах, Истомичах, Рощуках – в Доброгоще не знали. И как их искать теперь? Вся жизнь стала бурным морем, по нему носились щепки прежних семей и родов, и никто не знал, к какому берегу их прибьет. Если не утянет на дно. Если они не мертвы сейчас – все те добрые люди, что старались помочь малинцам в беде, пока это была лишь их беда.

По очереди с другими Берест ездил в дозор – навстречу русам. Видел в восточной стороне дымы горящих весей – трех, четырех, пяти… Каждый день дымы становились ближе. Через те места он проходил с княжьей ратью не так давно, по пути к Нелепову. До Искоростеня войску Святослава оставался какой-нибудь день пути.

– Завтра, много – через день, они здесь будут, – сказал Володислав, собрав своих новых бояр в обчине Святой горы. – У нас теперь полторы тысячи воев, у них – столько же или больше. Насколько больше – не ведаю. Там стяг Святослава, значит, он идет.

– А Свенельдич где? – спросил кто-то.

– Видать, с тем войском, что в Малине. И последняя надежда наша – попытаться Святослава разбить, покуда Свенельдич не подошел. Дать им соединиться – можно сразу на краду всем ложиться, их будет слишком много. А поодиночке…

– Разобьем? – спросил полный надежды одинокий голос.

– Даст Перун милости… разобьем, – Володислав старался держаться бодро, но его взгляд выдавал, что помыслы его уже где-то за гранью мира живых. – Но если не выйти Святославу навстречу сейчас, то завтра придется их двоих встречать. Слишком дешево отдадим и внуков Дулебовых род, и всю землю Деревскую.

– Навстречу пойдем?

– Пойдем на Размыслово поле, – начал Величар. – Я уж думал…

Он не только думал. Когда вчера стало ясно, что с восточной стороны грозовая туча подойдет вплотную раньше, чем от Малина, Величар сел на коня и с отроками съездил вперед, туда, где во влажном стылом воздухе ощущалась гарь пылающих весей. Объехал местность, посмотрел и выбрал поле – такое, где древляне, даже уступая числом, при умелом руководстве и отваге ратников имели бы надежды на победу.

Кто-то охнул: Размыслово поле отстояло от Искоростеня всего на поприще. Неумолимый враг был у самого порога.

– Там с одной стороны у поля ручей, с другой – овраг с кустами, – начал объяснять Величар, рисуя полными руками в воздухе перед собой. – Коли мы между ними встанем, поле перегородим, а у ручья под скатом засадный полк укроем…

– Да зачем силы делить! – воскликнул Коловей. – Они два полка-то один за другим и разобьют!

– Помолчи, Колошка! – осадил его Величар. – Ты еще отрочатей при мамке был, а я уже в Греческом царстве под Ираклией бился. Засадный полк – большое дело. Там, на поле, для всех сразу и места не хватит. Забыл уже, как от Нелепова мы бежали, чтобы нас в клещи не зажали меж городцом и той дружиной? Теперь сами зажмем. Если с умом распорядиться – с тем и победим. Я в засадном полку сам встану. А ты с князем вместе на челе пойдешь.

Довольный этой честью, Коловей больше не спорил. Стали делить, какая ватага на каком краю встанет.

Володислав не снимал руки с золоченой рукояти Ингорева меча. Завтра тот засверкает, как молния, над головами дружины Ингорева сына. Дальше мысли не шли. Завтра будет последний день жизни.

* * *

Размыслово поле – клин старой пашни между ручьем и заросшим кустами оврагом. Ручей было замерз, но грянула оттепель, и он вновь вскрылся, раздулся от талой воды. На черной пашне лишь в бороздах лежали остатки грязноватого снега. С рассвета деревское войско выстроилось на западном краю пашни. Мокрая земля липла к ногам. Большинство воев пригнал сюда наступающий с разных сторон враг, но, собравшись вместе и увидев, как их много, древляне приободрились. За боевым чуром Володислава следовало более полутора тысяч человек, каждый с топором, или с копьем, или с луком. Три десятка молодых, крепких, решительных бойцов с хорошим оружием Володислав собрал к себе в ближнюю дружину – чтобы бросить ее на помощь туда, где будет наибольшая опасность. Четверых надежных парней назначил своими телохранителями – чтобы оберегали в гуще сражения. В число их попали Медведь и Берест с его варяжской секирой. Мало кто пока, кроме боярина Величара, мог похвалиться такой добычей, как эта секира. Берест был доволен – даже не столько честью, сколько тем, что у князя будут свои телохранители. Как они важны, он знал лучше всех. Если бы не телохранители, младший сын Свенельда уже месяц как был бы мертв. Его оружник принял в грудь сулицу, предназначенную Люту. Берест понимал: выпади случай, и ему придется сделать то же. А случай в бою не замедлит… Но страха не было, была лишь решимость сделать свое дело как можно лучше. Что ему в жизни, сироте безродному? А князь – залог победы всего рода деревского, всей земли. Не сплошать бы. Покон второй – «да володеет землей Деревской род Дулебов» – оставался одним из немногих, что еще держался под ударами судьбы, и за него Берест без раздумий отдал бы жизнь. Уцелеет род Дулебов – устоит и земля Деревская.

Засылая конные дозоры, Володислав теперь знал о перемещениях киевского войска. Последнюю ночь оно стояло станом близ Размысловой веси, в той же волости. Княжьи отроки видели конный дозор киян – надо думать, русы тоже знали, что им предстоит сражение. Первое большое сражение в войне, где до того они лишь примучивали беззащитных весняков.

Древляне встали сплошной стеной, глубиной в несколько рядов, перегородив свой край поля от ручья до оврага.

Русы подошли перед полуднем. Дружина за дружиной, они выстраивались на другом, более узком краю клина. Не торопились, но в том, как постепенно росли и густели вражеские порядки, было нечто жуткое.

Володислав разъезжал перед своими дружинами, вглядываясь в русский строй. Не в пример древлянам, среди киевских полков замечалась разница. Справа, у большей части воев, вооружение было такое же, как у древлян, – значит, это ополчения. Полянское, северянское, смолянское и те словене с Ильменя, что привел с собой Святослав. Край строя с левого крыла отличался: там виднелось немало кольчуг, шлемов, щиты имелись у всех, а не только у первого ряда – значит, это стоит большая княжеская дружина. Но не вся: Володиславу удалось насчитать четыре «малых ворона», родных братьев того стяга, что хранился в укладке на Святой горе. Значит, половина. Это тревожило.

– Не спрятали бы и они засадный полк, – сказал он Величару. – Еще сотни три-четыре оружников Ингоревых должно где-то быть.

– Они, видать, на Малинской дороге. Иначе откуда там целое войско? Святослав со Свенельдичем Ингоревых отроков поделили меж собой.

– Ну и слава Перуну! Сперва этих разобьем, потом тех.

Но вот Величар уехал к своим трем засадным сотням. Уже был полдень, но день выдался сумеречный, будто само небо угрюмо хмурилось в ожидании того, что сейчас предстоит. Над полем летали вороны, искали грань между явью и Навью, между живыми и мервыми. И не находили.

Движение в рядах киевского войска прекратилось. Темная толпа, похожая на ходячий лес копий, двинулась вперед. Деревский строй дрогнул, щиты переднего ряда сомкнулись, над ними качнулись копья второго ряда – но тут русы остановились.

Над полем повисло почти полное молчание. Каждый из трех тысяч человек мысленно отсчитывал последние мгновения своей жизни. Наверху каркали Велесовы вестники, но никто не смотрел на них – оба строя не сводили глаз друг с друга.

– Древляне! – Володислав, не выдержав тяжести этих последних мгновений, послал коня вдоль своего строя. – За вами – могилы дедовы и поконы родовые! За вами – очаги жен и матерей ваших, зыбки детей ваших малых. Дрогнем, уступим – все они в землю сырую пойдут нынче же, а кто выживет – рабом руси станет навек! Перун с нами! Боги наши с нами! Я жизнь свою отдам, голову сложу на этом поле, но не отступлю, жену и детей малых ворогу не выдам. Деды наши с неба на нас смотрят, ждут, убережем ли корень их. Нам выпало за всех встать – на дедов, за внуков. Судьба такая. Но и судьба за нас. Вот у меня тот меч, что нашу кровь проливал, что наш род в неволе держал! – Он вытащил из ножен Ингорев меч и взмахнул им над головой. – Вот меч Ингорев. Последний русский меч на земле нашей. Река деревская его из рук Ингоря вырвала, река деревская мне отдала. Теперь и сила их – в наших руках. Князь их – отрок безусый, и оружие отца своего не получил он в наследство. Секи, русский меч, русские головы! Стой крепче, Дерева, и сами будем господами там, куда нас в полон уводили. Да володжеет землей Деревской Дулебов род! Стой крепче! Перун с нами!

– Перун! – вразнобой откринулись древляне, и их неслаженный крик прокатился по полю, будто раскат грома – призыв богу гроз. – Дерева!

Еще пока Володислав говорил, из русского строя здесь и там выдвинулось с десяток человек. Первый ряд половины большой дружины заметно сдвинулся навстречу – кияне пытались рассмотреть меч в руке Володислава, но для этого было слишком далеко. Из его речи, хоть он кричал во всю мочь, на том краю расслышали отдельные слова.

Вдоль русского строя проскакал сотский, выравнивая ряды.

Потом лес копий в середине расступился, и вперед, на свободное пространство, поплыл алый стяг. Белый сокол на красном поле. Старший стяг киевского князя. Близ него двигалось несколько всадников, все в кольчугах и шлемах. Два шлема даже в хмурый день блистали позолотой. Один венчал голову зрелого крепкого мужчины с золотисто-рыжей бородой, а другой… Другой был словно солнце, что несет на челе своем юный Ярила. Святослав. Стройный отроча на белом коне. И видеть его, вчерашнее дитя, во главе воинства железных навей, несущих земле Деревской смерть и разорение, было более жутко, чем окажись тут волот ростом с гору.

Чуть впереди отрока ехали два телохранителя с яркими щитами – красное поле, белые полосы, отвлекающие взгляд на себя. Асмунд подал воспитаннику копье – не сулицу, а двуручное копье, с серебряной насечкой на лезвии и древком, выкрашенным в синий цвет. Древнее оружие бога войны.

– Я, Святослав, Ингорев сын, князь русский, посвящаю богам войско Володислава, кровного врага моего, – звонко произнес юный князь.

Таков был старинный обычай его предков. «Один бросил копье против вражеской рати…» – зазвучал в памяти воодушевленный голос матери. Чуть ли не с рождения она старалась внушить ему, наследнику Олегова рода, понимание его высокой судьбы. Эти строки Святослав знал с детства, и сейчас голос матери показался голосом одной из богинь – тех, что режут жребии для смертных у корней Мирового Дерева, тянут нить возле облачного колодца. Сила Одина пришла к нему, Святославу, вместе с кровью дедов.

А с ней и право владеть всем, до чего может дотянуться острие его копья.

Обеими руками сжав древко, Святослав приподнялся над седлом и со всей силы метнул копье вперед, в сторону вражеского войска. Тяжелое копье пролетело с две длины собственного древка и упало на мокрую черную землю, будто синяя молния.

– Гляди, дитя трехлетнее забавляется! – крикнул Володислав, и над деревским строем пролетел глухой раскат смеха. – Только через коня своего стрелочку и перекинул! Грозный же у нас супротивник!

Но обряд был свершен.

– Ну что, отроки, князь битву начал – дальше дело за нами! – Асмунд, тоже привстав на стременах, взмахнул мечом: – Вперед!

В каждой дружине затрубили рога, заглушая крики воронов. Черные птицы в испуге метнулись к ополью. И вовремя – из задних рядов киян вырвалась густая туча стрел и понеслась к деревскому строю.

– Бей! – из глубины своих рядов крикнул Володислав. – Дерева!

Будто Марена схватила горсть семян из лукошка и бросила через поле – к русскому строю ринулась сотня стрел. Каждая с треском вонзилась в щит, этот треск слился в грохот – первый громовой раскат этого сражения. Зазвучали крики, в том и другом строю в рядах появились промежутки – это осели наземь убитые и раненые. Брызнули на мокрую пашню первые капли кровавого дождя. Однако ни малейшей задержки не случилось – русский строй надвигался через поле на древлян, ровно, как один человек.

Жутко было видеть, как приближается эта грохочущая, неумолимая смерть. Но древлянам было приказано стоять на месте, чтобы не ломать строй до самого столкновения, и они стояли.

– Дерева! – вразнобой орали ратники, чтобы криком отогнать собственный ужас.

– Володислав!

– За Дулеба!

– За Маломира!

– Перун!

– Стой крепче!

Задние ряды не прекращали пускать стрелы, и позади киевского войска, в растоптанной тысячами ног грязи, оставались десятки тел. Иные шевелились и пытались отползти с поля, иные лежали мешком.

И вот подступающая волна ударилась о скалу – русский строй навалился на деревский, прямо на частокол опущенных копий. Копейщики того и другого строя наносили удары по вражеским щитовикам и друг по другу; стоило одному упасть, как к проему устремлялись чужаки, пытаясь его расширить и проломить строй.

Володислав, пока не вступая в схватку сам, с высоты седла наблюдал за началом битвы. Замысел киевских воевод был несложен: собранные слева отроки большой дружины, наиболее хорошо вооруженные, опытные и сильные духом, давили, пытаясь сломать стоявшее напротив них крыло древлян, чтобы прижать к оврагу, столкнуть туда и перебить. И замысел оправдался: уступая оружникам по силе, деревские вои с этого края стали пятиться. Под ногами, на оставленной части пашни, лежали тела. Строй уже был прорван, кияне давили, рассеивали отдельные ватаги. Они уже почти прошли в тыл деревского строя – еще немного, и смогут бить в спины. Смести в овраг перемешанную толпу и начать добивать… В криках русов зазвучало торжество близкой победы.

Володислав видел все это и смог оценить угрозу. Еще можно было избежать разгрома, если строй успеет развернуться. Нужно было выиграть для этого хоть немного времени, а значит, пришла пора вступить в дело самому.

– Вперед, паробки! – Володислав взмахом меча подал знак своей ближней дружине. – Коси варягов! За Дерева!

Отборный отряд из трех десятков отроков бросился навстречу русам. Сам Володислав мчался вперед, мечом с седла нанося удары по пешим киянам. Берест, Медведь и двое других телохранителей, тоже верхом, скакали по сторонам от князя, отбиваясь от русов, что пытались его достать. Те были умелыми бойцами, но теперь Берест мог наносить удары секирой с коня по пешим, и позади него остались лежать два-три окровавленных тела. Вокруг шла жестокая рубка вплотную – строя уже нигде не было, Берест вертелся в седле, выискивая русов среди мечущихся бойцов.

– Русь! – кричали одни. – Киев! Святослав!

– Дерева! Володислав!

И вдруг в бок прорвавшихся сотен большой киевской дружины густо ударили стрелы – выкосили сразу несколько десятков. Бурление битвы разом ослабело – будто в кипящий котел плеснули холодной воды. Из зарослей на берегу ручья выскочил засадный отряд Величара и ударил копьями. Кияне стали отступать, оставляя позади себя убитых. Напор слева упал, русы спешно отходили. Древляне, вновь собравшись, устремились им вслед.

В середине поля почти все щитоносцы уже были перебиты, между противниками образовалась широкая полоса, заваленная телами убитых и раненых. С другой стороны поля древляне, увлекаемые Коловеем, с самого начала потеснили киевское ополчение.

– Хакон! Туда! – Тородд, воевода, послал младшего брата с его и своей дружиной на поддержку ополчения.

Хорошо вооруженные, отроки вождей подперли шатавшихся ратников и остановили прорыв Коловея. Но на этом обе стороны встали. Завал мертвых тел мешал и тем и другим идти вперед. Победа и поражение колебались на чашах весов, никто не мог переломить ход дела в свою пользу.

– Наступай! Наступать, я приказываю! – кричал Святослав.

Было плохо видно с его места, почему дружины, даже хирдманы Хакона и Тородда, стоят по щиколотку в растоптанной, смешанной с кровью грязи и не идут дальше.

Видя, что наступать по прямой невозможно, Величар с частью своих людей подался назад. Конь перенес боярина через ручей, а отроки его по грудь в ледяной воде побрели следом. На краю поля русский строй почти упирался в берег, но за ручьем древляне прошли к русам в тыл. Оттуда вновь начали стрелять.

Но обрести прежний накал битва уже не могла. С обеих сторон было много раненых, люди изнемогали от усталости. Каждый шаг требовал усилий, чтобы вытащить ногу из липкой грязи на разбитой пашне.

Почему-то вдруг стало плохо видно. Казалось, мутнеет в глазах, залитых потом. Между землей и небом повисла белесая пелена. Это пошел снег – крупный, влажный, густой, перемежаемый каплями ледяного дождя. Нельзя было понять, где свои, где чужие. Кричать не было сил, сорванные глотки лишь хрипели.

Тородд взглянул на небо, стирая мокрые хлопья с лица, и приказал трубачу: все назад! Заревел рог, приказывая отходить, за ним другой. Пашня напитывалась влагой и раскисала на глазах, люди проваливались почти по колено. Затухали последние стычки. Промозглый холод, пробираясь под распахнутые кожухи, леденил пропотевшую одежду на разгоряченных телах.

– Почему назад? – Святослав подскакал к Тородду. – Я приказываю наступать! Они уходят, мы должны перебить их!

– Нет, княже! – Тородд покачал головой. – Не сейчас. Соберем раненых, выстроим дружины, дадим людям дух перевести. Потом дальше пойдем. Вон там – Искоростень, до него и поприща нет. Никуда от нас Володислав не денется.

– Но он сказал, что у него меч моего отца!

– Ну так он его из рук не выпустит. Где голову Володислава возьмем, там и меч княжий будет.

С неохотой Святослав был вынужден покориться опытности воевод. Он больше не видел своего войска, сквозь пелену снега мог лишь разобрать, как в беспорядке ходят туда-сюда люди, собираются кучками к своим боярам. Ведут под руки, волокут на закорках раненых. Тащат убитых. На поле не было видно ровной поверхности: везде лежали тела, уже обрисованные тонким покрывалом хлопьев. Их было так много, что брала жуть.

Древляне исчезли с глаз – отошли за овраг, к Искоростеню. На поле, где недавно гремело оружие, гудели рога, раздавались боевые кличи, крики ярости и вопли боли, стало тихо. Настолько тихо, что вновь резанул ухо пронзительный вороний грай.

– Так я не понял, – Святослав подался к Асмунду, – кто победил? Мы? Мы же победили?

С детства он слышал множество саг и преданий о великих сражениях. Когда боги спускаются на поле или сами ведут свою брань в небесах. С пятилетнего возраста он знал, что эти сражения и победы в них – его законный удел по праву рождения. Но теперь… ему устроили какую-то неправильную, не настоящую битву. Какие тут боги! Ни Перуна, ни Одина он не мог разглядеть в этой мешанине тел. Много шума, беготни, непонятных перемещений… грязь, везде грязь… кровь на одежде, на лицах тяжело дышащих отроков… Густые брызги грязи на людях и лошадях… Усталость… остановившиеся глаза, судорожно ходящие кадыки… Где же валькирии в золотых шлемах? Где торжество?

– Мы победили, княже, – успокаивающе кивнул Тородд. – Побеждает тот, за кем осталось поле…

– Кто трупье собирает, – мрачно подсказал Асмунд.

– Да, истинно так, – кивнул Тородд. – А вот это все теперь наше, – он обвел рукой клин уничтоженной пашни.

Марена засеяла свое поле многими сотнями трупов.

Святослав с коня оглядел завоеванное. Горделиво вскинул голову, глубоко вдохнул влажный воздух. Запах мокрой земли, железа, вонь распоротых кишок…

Вот он каков на самом деле – запах ратной славы.

* * *

Дальше к Ужу полон везли вместе с княгининым войском. Ладовек пришел живой, сам указал на Ветляну и на Ростишу – своего младшего сына.

– Вот эти. Пусти, мать! – прикрикнул он на Полетушу, вцепившуюся в чадо. – А то руки отрубят.

– Да куда ж ты родное дитя…

– В таль пойдут – Ростиша и Ветляна. Княгиня хочет из моих детей отрока и девицу. Дочерей нет – согласилась на браточаду.

Их двоих отделили от толпы и повели в Ладовекову избу. Там все укладки были раскрыты, с полатей выброшены постели – проверяли, не затаился ли кто.

Прочий полон русы быстро осмотрели, отобрали молодежь, пересчитали. Насчитали с два десятка, выбрали двоих – самых видных и пригожих собой. Веретилина дочь Звездуша и Колчин сын Желан два года на весенних гуляньях представляли Зареницу и Ярилу, возглавляли игры и круги, ездили в венках из барвинка на Ладовековой Рыбке – теперь вот как привелось им поплатиться за свою красоту! Их отвели в другую избу. Всем полоняникам приказали собрать свои пожитки – теплую одежду, сорочку на смену, обувь, гребешок, миску-ложку, вотолу. Явно предстоял долгий путь.

Еще до вечера снова вывели и приказали идти за возами. На возах стояли знакомые укладки – самые крепкие и большие из всех, что нашлись в Здоровичах. Русы выбрали лучшую льняную тканину – из приданого девок, что минувшей осенью хотели идти замуж, – тонкую шерсть, кое-что из кузнечного товара, все шкурки вевериц, куниц, бобров, лисиц, рысей и прочее, что подороже, приготовленное для дани и на обмен. Забрали всех свиней, кур и часть овец, кадушки меда и головы воска. Отрокам велели гнать стадо. Девкам разрешили ехать на возах – тяжесть невелика.

Ветляна думала, их повезут сразу в Киев, но вслед за дружинами возы свернули на дорогу к Малину. Матери и прочие родичи уводимых пленников кричали им издалека, но подойти не могли – вооруженные копьями всадники не подпускали весняков. Сырой ветер продувал до костей, сколько ни куталась Ветляна в свою вотолу бурой шерсти. Прежний порядок жизни в теплом кругу рода закончился, угасло для нее пламя чурова очага – от этого холода под вотолой не спрячешься.

На поле соединились с еще одной дружиной – теперь русов вокруг стало несколько сотен. Казалось, всю землю Деревскую они заполонили. У других тоже имелась добыча – скотина, с десяток пленников. Ветляна приметила три-четыре знакомых лица. С соседнего воза ей робко помахала Ласутка – дочка рощуковского старейшины Нетеши. Ветляна знала ее – в прошлые годы виделись на девичьих гуляньях по весне. Ласутка и еще какая-то девка при ней, лет тринадцати, выглядели испуганными, но не похоже, чтобы с ними уже случилось что-то дурное.

Княгиню Ветляна примечала ближе к голове дружины. Возле нее виднелась другая женщина-всадница, тоже вся в белом, на золотистой, как солнце, кобыле. Ветляна не могла отделаться от мысли, что возглавляет киевское воинство сама Марена на белом коне – снежной туче.

Недолгое время они стояли в поле, укрываясь за укладками от ветра. Потом прискакал гонец, и тронулись дальше. Из-за леса несло черным дымом – ясно было, что горит целая весь.

Без остановки проехали Малин – пустой и засыпанный снегом. Ветляна слышала, как кияне смеялись над тем молодым, что выкликал из толпы Ладовека: дескать, Лют Свенельдич, как Змей прошел, после тебя здесь и курицы не взять. Ветляна скользила взглядом по молчаливым остывшим избам, даже не пытаясь угадать, которая из них стала бы ее домом, если бы не война. Наверное, одна из тех, что сгорели и оставили только обугленные жерди под снегом…

Когда прибыли в Истомичи, здесь уже все было спокойно: передовой отряд занял весь. Под тыном лежали кучей пять-шесть тел убитых весняков. Жители теснились в пяти крайних избах, остальные были очищены и приготовлены для княгини и ее приближенных. Прежний полон поместили на гумно, разрешили протопить там печь и поджарить лепешек. Вскоре привели детей здешнего старейшины и троих забранных в челядь.

– Как налетели они, как наскочили на нас! – полушепотом делилась Ласутка, пока они с Ветляной мешали жидкое тесто в большой деревянной миске. – Отца моего приволокли к воеводе, а он кричит: нету его у меня, госпожа, нету, отдал давно, отослал, землей матерью-клянусь, расшиби меня летун! Они спрашивают: кого нету? Меча, говорит, Ингорева. Они его к княгине отвели, давай расспрашивать: что за меч да откуда. Он и рассказал: как Буйноша паробков подбил понырять, как нашли, как в гумне прятали… Как тот паробок приехал – из малинских, как ему отдали, чтобы в Искоростень увез…

– Я видела его в тот раз, – вздохнула Ветляна, опустив руки. – Паробка того… Это жених мой был…

– Да ну? – Ласутка схватила ее за рукав. – И что?

– И все, – Ветляна снова взялась за мутовку. – Как он приехал от вас с тем мечом, видела я его в первый раз – и в последний.

– Понравился тебе? – любопытничала Ласутка, похоже, не осознав, как бесповоротно все в их судьбе переменилось. – Собой вроде ничего так был, больно хмурый только.

– Что за важность – понравился, нет? Порвалась наша пряжа, не будет нам рушника. Не жених он больше, а я не невеста.

– Так, может, нас еще отпустят! – Ласутка нахмурилась, чтобы не заплакать. – Они сказали, забирают на год, на два. Пока все не уляжется. Нас не продадут! У них такой ряд со старейшинами. Тех продадут, – она наклонилась к уху Ветляны, – которые за красоту отобранные, а нас, кто по роду, тех нет.

Княгиня с приближенными отдыхала в лучшей избе, но в Истомичах ни на миг не смолкали стук копыт, выкрики, говор. Дружины из трех, четырех, пяти десятков то приезжали с разных сторон, то уезжали снова. Иной раз привозили полон и дань, иной раз за спинами русов стлался по небу дым пожарищ. Те веси, откуда жители успели бежать, русы сжигали.

Так же прошел и следующий день. Полон разрастался: отобранных в таль стало уже полсотни, челядинов – сотня. Девок из челяди порой забирали в избы, где стояли гриди, но таль не трогали.

Однако ночь отличалась от предыдущей. Подняли с первыми петухами и велели спешно собираться в путь. Пленники зашептались: а что, если князь с войском пришел и отобьет нас… При факелах полон и возы с добычей повели на дорогу. Сколько можно было разглядеть в темноте и понять по шуму, тронулось сразу все войско княгини – тысячи человек. Но пошли не назад – к Киеву, а вперед – к Искоростеню. Миновали две-три пустые веси: без жителей, с разбросанными по оттаявшей грязи пожитками – следами спешного бегства. Но кияне даже не останавливались, чтобы их жечь, – торопились. Отроки-бережатые обсуждали какую-то битву, но из речей непонятно было, как все шло и чем кончилось.

* * *

После полуночи к княгине примчался десяток конных витичевских гридей из дружины Тормара с вестью: под Искоростенем состоялась битва между Святославом и древлянами. Не разбиты, но и не одолели, Володислав отошел в город. Подходи скорее, передали Мистине Тородд и Асмунд, пора сообща дело заканчивать.

Когда войско княгини подошло к Искоростеню, Святослав уже расположился в предградье. Четыре двора, самых дальних от стен, Тородд оставил для Эльги и ее приближенных. Часть войска с добычей и полоном все равно пришлось отвести назад и разместить в покинутой жителями веси: более двух с половиной тысяч человек предградье деревской столицы вместить не могло.

Володислав тоже не мог держать все свое войско при себе: в Искоростене при нем было менее тысячи человек, а сотни три Величар увел за Уж. С той стороны Тородд пока разместил дозоры и с нетерпением ждал Мистину с его половиной войска.

По ближнему краю предградья древляне постреливали сверху. Искоростень, поставленный лет полтораста назад, защищен был очень хорошо. Над Ужом высилась внушительная гранитная скала с довольно крутыми склонами, местами почти отвесными, между двух впадающих в реку ручьев. Русла этих ручьев когда-то соединили рвом шириной с хорошую избу и глубиной в полтора человеческих роста, так что Искоростень оказался окружен водой со всех четырех сторон. Единственные ворота, с восточной стороны, выводили через пологий склон к мосту через ручей, а за ручьем выросло предградье. Но водой и крутизной склонов защита города не ограничивалась: площадка городища на вершине скалы была окружена валом, а поверх него шел дубовый тын с заборолом. Вознесенный на крутую скалу, за высоким частоколом, Искоростен выглядел неприступным. С заборола древляне пытались обстреливать русов под стенами, поэтому воеводы постоянно держали в предградье стрелков, в свою очередь не дававших древлянам высовываться.

– Переговоров он не предлагал? – спросил Мистина, когда Асмунд повел его посмотреть укрепления.

– Пока нет. Но мы здесь только со вчерашнего дня.

– Там в городе нет ни одного колодца. Долго они не высидят и сами это знают. Так чего хотят? На месте Володислава я отошел бы со всем войском за Уж, – Мистина махнул рукой на север, – подсобрал бы силы и попробовал сразиться еще раз. Но садиться в город стоит, только если ждешь подмоги. А кто может ему помочь?

– Дреговичи уже отказались.

– Ополчение от случан? – подсказал Лют. – С западных окраин?

– Уж не Етон ли ваш? – с подозрением спросил Асмунд.

Мистина прикусил губу. Етон подтвердил ему прежние клятвы дружбы. Но, зная, что не был честен с плеснецким князем, Мистина не слишком полагался и на его честность. Что, если тот не оставил своего дикого замысла посвататься к Эльге? Пример Маломира отбил бы такую охоту у всякого здравомыслящего человека, но жизненный опыт учит не слишком-то полагаться на чужое здравомыслие. И как знать, какой хитроумный замысел мог сложиться в уме старого муховора, каким образом побудить вмешаться в это дело? Жизни Етону жалеть уже нечего – пожил довольно, а вот о славе своей посмертной он беспокоится. А что ее обеспечит лучше, чем шумная, пусть и бесполезная смерть?

– Ты хочешь знать, кого Володислав дожидается? – Мистина покосился на своего шурина.

– Да, но не так чтобы проснуться от боевых рогов за дверью.

– Тогда нечего тянуть ежа за яйца. Стрелометы довезли без урону, стрел хватает, завтра и начнем вскрывать этот ларь. За рекой кто-нибудь стоит?

– У нас людей не хватало весь город обложить, потому и послали за тобой. Князь-то хотел сам Володислава добить… – Асмунд оглянулся в сторону предградья, где оставался его быстро повзрослевший воспитанник. – Упрямый он – истовый Ингвар. И до славы жадный – делиться не хочет даже с матерью родной.

– Не ты ль его так воспитал? – сдержанно заметил Мистина.

– Я его как надо воспитал. Как великого князя русского. И упрямство – не большая беда, если ум к нему прилагается. Учиться ему еще много чему, да пока молодой – время есть.

– У древлян все силы в городе?

– Нет. Туда, за реку, не меньше трех сотен ушло. И знаешь, кто у Володислава воеводой?

– Кто?

– Старый знакомец твой. Величко. Он на том поле засадный полк вывел, догадался людей через ручей послать, чтобы к нам сбоку подойти. На наше горе ты его воевать научил!

– Я не учил, – Мистина качнул головой. – Греки научили. Там дураки, что учиться не умели, не выживали. И домой они не вернулись.

– Теперь ступай-ка ты сам за реку. Сторожи своего соратничка.

– Не меньше трех сотен нужно. Там лес близко, самое опасное место. Если Володислав в городе, а Величко в лесу, вот чтоб мне сквозь землю – скоро появится.

В самой большой избе предградья киевские бояре собрались на совет. Заречную заставу взял Мистина с двумя вышгородскими сотнями и своей дружиной, со стороны рва разместился Тормар с двумя витичевскими сотнями. Оба стана следовало окружить рогатками: сооружениями навроде ежей из толстых длинных жердей, крепким бревном соединенными в связку по три. Благо и леса вокруг, и людей с топорами в руках хватало. Оставшиеся три сотни большой дружины стояли в предградье, при Святославе, и с ними прочие ратники, боярские и княжеские, числом более полутора тысяч.

Тормар, Острогляд и другие из бояр предлагали не спешить с приступом.

– Зачем нам понапрасну людей класть? – говорил Тормар. – Обождем дня три-четыре, Володислав сам в руки свалится. Там в городе битком набито: свои жители, ратники, что с ним с поля ушли, беженцы разные. У них там ни хлеба, ни дров, ни воды. Там же нет ключей или колодцев? – Он взглянул на Люта, который лучше всех здесь знал Искоростень, и тот помотал головой: откуда на гранитной скале колодцы? – Припасы у них скоро все выйдут, они денек помаются да и мира запросят.

– Оттепель же была, – напомнил Острогляд. – Снег с крыш сошел. А теперь вон морозец опять. Стало быть, снега скоро не будет, по небу видно. Воды им взять негде, а чтобы со стороны реки не лазали, дозоры наши смотрят. Дрова тоже – уж теперь, видать, лавки в печах жгут. Завтра будут друг об дружку греться. И двух дней не пройдет – Володислав сам к тебе, княже, придет и в ножки поклонится.

Но Святослав покачал головой:

– Ждать мне не пристало! И не он, а я решу, когда и как нам снова свидеться. Володислав бежал от меня с поля и укрылся в своей норе, как лисица. Я вытащу его оттуда за хвост. Я желаю, чтобы весь этот город был уничтожен, все это змеиное гнездо! Чтобы род князей деревских сгинул и никогда не возрождался больше!

– Молодец, Святко! – одобрил племянника своей жены Грозничар черниговский, тоже нравом горячий и нетерпеливый. – Так и надо! Ты ж князь!

– Ты говорил, что мы можем поджечь Искоростень без приступа? – Святослав повернулся к Асмунду.

Тот кивнул:

– У нас есть зажигательные наконечники. Трута и пакли привезли два воза. И стрелометы доставили. Пристреляться только надо.

Пять стрелометов Мистина привез десять лет назад из Греческого царства, из Ираклии Понтийской. Эти хитрые устройства могли метать сразу десятки стрел, и дальность выстрела у них была больше, чем у обычного лука. Два из них держали в Витичеве, три в Киеве, но сейчас воеводы решили взять их с собой – везти не очень далеко, а польза при осаде может быть значительная.

– Но если затеяли поджигать город… – начала Эльга. – Вы помните, что там внутри – Предслава и ее дети?

– Ее могли за реку увезти, – сказал Острогляд.

– Но никто ведь не видел, чтобы увозили? Я не хочу, чтобы она сгорела вместе со всеми.

– Ты ведь предлагала ей уехать в Киев еще с могилы отцовой, – напомнил Святослав, ощетинившись при первом противоречии. Он больше не смел выговаривать матери за то, что начала войну без него, но был настроен в дальнейшем не упустить ни кусочка славы. – Она сама отказалась. Она сделала свой выбор. А человек должен стойко встречать последствия своего выбора, ведь так?

Эльга взглянула на Асмунда. Этому Святослава учили с детства: уметь делать выбор и отвечать за него, как поступали величайшие витязи древности. Принимать выращенную своими руками судьбу.

– Она вернулась, чтобы не оставлять посреди войны своих детей без матери. Они еще совсем малы, им шести лет нет.

– Это не дети – это князья деревские, – поддержал Святослава Грозничар. – У нее ведь есть сын, да? Ей предлагали выбор между своим, русским, родом и деревским. Сказание есть про одну женку: она сперва своему роду кровному победить помогла, а потом сама в горящий дом вошла и с мужем сгорела.

– Сигню дочь Вёльсунга, – пробормотал Ингвар-младший.

– Ну вот. Так и Предслава: коли ей судьба за Володиславом быть, она вернулась, чтобы сгореть вместе с ним!

– Но она нам родня! – воскликнула Эльга, с изумлением и страхом глядя в непримиримые голубые глаза сына. – Святша, она твоя сестра троюродная! Тебе не жаль твоей родной крови!

– А чем плохо, если наша кровь так прославится? – смеясь, возразил Грозничар, связанный с Предславой только через свою жену. – Пусть она поступит, как та Сигня, о ней такие же предания сложат!

– Я не позволю Володиславу ускользнуть от мести, даже если придется разнести всю эту гору по камешку! – закончил Святослав.

Соколина и Лют переглянулись над головами сидящих Эльги и Мистины. Глаза их говорили: вот ведь волчонок! Они не состояли с Предславой в кровном родстве, но с детства были с ней очень близки. Она с десятилетнего возраста росла на Свенельдовом дворе и играла с младшими детьми воеводы, еще пока они бегали в детских рубашонках. В земле Деревской они тоже в последние восемь лет жили в близком соседстве, а Соколина, с тех пор как десятилетней девочкой потеряла мать и осталась без женского руководства, видела в Предславе единственную свою наставницу. Их весьма тревожила ее участь и злила непримиримость Святослава.

А вот юный князь Предславу не знал: когда она вышла замуж, ему было всего шесть лет. Он видел в ней лишь жену из вражеского рода. Хотя вот он-то, через Эльгу и Олега Предславича, состоял с Предславой в кровном родстве.

– Ты еще почти дитя, а безжалостен, как старый волк! – напустился на братанича Пламень-Хакон. – Ты совсем ее не знаешь, вот тебе ее и не жаль! Предслава – чудная женщина, прекрасная, добрая! Она делает честь нашему роду! Я не допущу ее гибели, даже если мне придется самому полезть в огонь и вынести ее на руках! Я давал ей слово позаботиться о ней и ее детях, и я его сдержу!

– Не мешай родичу старшему себе славы искать! – с усмешкой посоветовал Святославу Грозничар. – Но и своей не уступи! Их тут вон сколько вокруг тебя, и всяк прославиться хочет!

– Я не уступлю! Ты взяла свою долю мести – вы убили Маломира! – Святослав взглянул на мать, потом на Мистину. – Теперь я возьму свою долю! Володислав – мой, и я его не упущу! Иначе век мой начнется с позора и пройдет в позоре. Я велю начать обстрел огнем! Сейчас же!

– Вот молодец! Учитесь у князя своего, бояре великие, – он годами всех моложе, а побойчее вас!

– Сначала пристреляться надо, – заметил Тородд, с помрачневшим видом глядя то на князя, то на бояр вокруг него.

– Ну так начинайте!

– Скажите всему войску – даю пять гривен серебра тому, кто приведет живой Предславу и детей! – крикнул Пламень-Хакон.

– А я дам гривну золотую тому, кто принесет мне меч моего отца! – добавил Святослав. – Пусть все знают, до последнего отрока!

Запахнув кожухи и надев шапки, воеводы вслед за юным князем вышли наружу. Близок был вечер, со стороны стана слышался стук топоров – отроки сколачивали рогатки для ограждения. Тянуло дымом костров: свободные от работ и дозоров грелись и варили похлебки. Над вершиной горы тоже вились дымки, но слабые.

Святославу подали коня, и он поехал к стрелометам. Разместить их решили с двух сторон – предградья и рва. Пользуясь остатками дневного света, начали пристреливаться. Несколько первых залпов даже перебросили стрелы через вершину, но потом нужные углы и расстояния были найдены.

С Эльгой в избе осталось лишь несколько человек.

– Зря я тогда Грозняте глаз не вышиб… – с упреком самому себе пробормотал Мистина. – А ведь мог бы…

– Может, попытаться как-то поторговаться с ними, – Эльга с надеждой взглянула на него, зная, как ловок он во всякого рода переговорах. – Чтобы нам отдали Предславу… а мы за это выпустим их жен и детей.

– Нет, – Мистина вздохнул и покачал головой. – Нельзя давать Володиславу понять, что у него есть хоть что-то, дорогое нам. Он ухватится за это и начнет тянуть с переговорами. Ведь если он засел в городе, значит, ему есть чего дожидаться. А мы даже не знаем – чего. Так что Святша в главном прав: с ним нужно кончать поскорее.

– И весь свет белый должен содрогнуться от ужаса этой расправы, – мрачно подхватил Тормар и взял свою шапку. Сегодня привычная озабоченность в его чертах казалась более чем оправданной. – Она должна войти в предания, в поговорки. Чтобы двадцать поколений древлян боялись имени русов, и ни они, ни другой кто даже не думал поднять оружие на русского князя.

– Но неужели мы вечно будем править ими только страхом?

– Мы им чужие. Бояться они нас могут. А любить – покон родовой не велит. Покон разломать – это можно. А вот научить взамен любить нас… Боги у нас разные.

Тормар развел руками, будто обрисовывая невозможность этой задачи, и тоже вышел.

Эльга поняла его: говоря о разности богов, он имел в виду вовсе не разницу между Перуном и Одином.

Оставшись с княгиней вдвоем, Мистина неслышно подошел, оперся ладонями о стол по бокам от сидящей Эльги, наклонился и прижался губами к шелку повоя на ее затылке.

– Не знаю, как может любить кого-то другого всякий, кто видел тебя, – шепнул он.

– Я пришла к ним в облике смерти… – пробормотала Эльга, не оборачиваясь. – Я сейчас подумала… надо что-то делать… чтобы… ну, не дожидаться, пока то же самое придется сотворить в других краях… у северян… кривичей… на Ильмене… Нужно поговорить с ними… Хоть попытаться. Убедить, что вместе с нами им будет жить лучше и безопаснее. И даже богаче, несмотря на дань.

– Каждый мелкий князек хочет быть самой большой лягушкой в своем болоте. И чем меньше в этом болоте известно про весь остальной белый свет, тем каждая лягушка в собственных глазах толще. Свои князья для всех них – потомки их пращура, им они с радостью дают полюдные дары, как своим богам. А мы для них – чужаки, мы держим власть над ними силой оружия и собираем дань силой, чтобы содержать и вооружать дружину и вновь приходить в дань. Так было всегда, во все времена и во всех землях, что попали в зависимость от сильных соседей. Но мы ведь не можем… то есть князья не могут, вы со Святкой не можете стать родней их пращурам!

– Маломир предлагал мне это, – с удивлением напомнила Эльга. Ей вдруг открылся в том сватовстве совершенно новый смысл. – Если бы я вышла за него, то я как княгиня киевская и мой сын получили бы право на полюдье в земле Деревской наравне с родом Дулебовым. На дары, которые дают родным князьям.

– Нет, – Мистина улыбнулся, взял ее за руку и слегка потянул на себя. – Маломиру мы тебя не отдали бы, даже обещай он тебе не землю Деревскую, а сам остров Буян.

– Я и не хотела за Маломира… – Эльга нахмурилась, растерянная нахлынувшими новыми мыслями, в которых она пока не могла разобраться. – Но… что-то надо делать. Раз уж это наши земли, то не может в них вечно быть два князя и два способа собирать приношения!

– Что делать? – Мистина усмехнулся и знакомым ей движением быстро провел пальцем под горлом. – Пока что вернее этого способа не придумал никто. Так что я пойду к дружине.

Мистина направился к ларю, где оставил свой кожух и плащ. Он не хотел уходить от Эльги, но все эти дни, с самой смерти Ингвара, при внешнем согласии и доверии между ними сохранялась некая прозрачная стена, и он не знал, как ее преодолеть.

Берега Ужа погрузились во тьму, но покоя ночь не принесла. В русском стане везде горели костры, окружив вознесенный на скалу Искоростень цепью огней с трех сторон. Войска не было только вдоль ручья, на противоположной стороне от ворот, но здесь постоянно ездили дозорные десятки. Отроки в тысячу рук готовили стрелы: набивали огненосные наконечники трутом, обмотанным паклей. Спать предстояло по очереди. Но никто не роптал: завтрашний день должен был принести перелом в этой войне.

– За рекой будешь ночевать? – спросила Эльга, глядя, как Мистина одевается. – В шатре?

– Придется. Меня там, я чую, свидание сладкое ожидает, – не без досады ответил он.

Будь его воля, он бы знал способ провести эту зимнюю ночь куда приятнее.

– Это с кем? – удивилась Эльга.

– Да с Величаром, распятнай его в глаз… А ты спи, – мягко посоветовал Мистина. – Завтра днем покоя не будет никому, но после того, дадут боги, все это кончится.

Эльга подошла к нему. Она знала, что стоит за этим «покоя не будет никому». И почему он уходит сейчас. То, что можно сказать в таких случаях, она говорила ему – и вслух, и мысленно – уже много раз. Теперь не требовалось слов: встречаясь глазами, они как будто входили в некое соединявшее их невидимое облако, в котором одна душа просила другую вернуться, а та – обещала.

Мистина наклонился к ней и осторожно прикоснулся губами к ее губам. Смерть Ингвара наполовину убила их обоих; казалось бы, теперь, овдовев, Эльга может дать свободу своему сердцу, но на деле все стало еще тяжелее. Смерть мужа не принесла ей свободы любить другого, сковала сердце холодом. И сейчас она просто закрыла глаза и замерла. Снова пришел миг, который мог оказаться у них последним, и она не могла ни оттолкнуть Мистину, ни ответить ему.

Она была как зимняя земля под покровом снега, которую солнце напрасно пытается разогреть своим поцелуем.

Мистина отвернулся и вышел за дверь. Эльга обессиленно опустилась на скамью. Подумала о сыне. О Мистине… о братьях Ингвара, о своих зятьях… Ее отец погиб в сражении. Три ее брата – Хельги, Эймунд, Олейв – погибли в сражениях. Ее муж… Вот уже пятнадцать лет не проходит и года без того, чтобы кто-то из близких ей мужчин не уходил навстречу вражеским клинкам. И сейчас она не могла шевельнуться, словно вся тревога и горе этих лет навалились на нее разом.

Теперь и сын ее достиг тех лет, когда они уходят…

Как никакая другая женщина, Эльга знала – иногда они не возвращаются…

* * *

Береста разбудили, когда петухи пропели в третий раз. Во всем Искоростене петух остался один-единственный: князь велел приберечь его для последней жертвы Перуну, остальных уже съели. Войско стояло в городе всего два дня, но припасы уже исчезли – ушли, как вода в песок. Володислав заранее приказал наготовить хлеба, дров, воды на такой случай, но уж слишком много людей здесь оказалось. Припасы начали расходиться задолго до начала осады, с появления первых беженцев: нельзя было оставить людей голодными, чтобы не подорвать дух, не вызвать недовольство, не вскормить измену. А после битвы на Размысловом поле в городе оказалось шесть-семь сотен ратников да несколько сотен своих жителей и беженцев. Величар увел за Уж тех, кого здесь разместить было нельзя, но между ним и городом, на берегу и опушке леса, стояли русские сотни, оградив стан рогатками. Володислав, оглядывая этот стан с заборола, надеялся, что Величар нападет из леса, постарается истребить эти три сотни. Тогда силы русов уменьшатся, и Ольге со Святославом придется послать сюда новых людей, оторвав их от основного войска в предградье.

– Лучше пусть он сейчас силы прибережет, а набросится, когда русы в ворота полезут, – говорил Коловей. – Гонца б к нему послать.

Володислав согласился, но первых двух гонцов русы застрелили еще на реке. Третий, похоже, прошел – шума поимки из темноты не доносилось.

– Не послать ли нам и к Етону? – спрашивал Володислав у Красилы. – Обещал же он помочь, если самый край придет.

Красила и Коловей, кроме Величара за рекой, составляли узкий круг его нынешнего совета, прореженного войной. Даже Истислав, человек не слишком сообразительный, но верный, на Размысловом поле мертвым лежать остался.

– Да поздно уж посылать, – качал головой Красила. – Даже и согласись он – пока гонец доедет, пока бужане соберутся…

– Если кто поможет, так это угры! До них бы нам продержаться!

Обещание помощи от угорского князя Хвайцы пришло еще осенью, и вот теперь полтысячи его всадников уже можно было ждать. Но на ожидание оставалось всего несколько дней. Плотно заполнившая Искоростень толпа людей мерзла, голодала, воды в бочонках и мехах оставалось всего ничего. Солома и дранка сверкали на сухих, оголенных оттепелью крышах, а ясное небо не обещало снегопада.

– Огнем стреляют! – Медведь раза три потеребил Береста за плечо, пока тот наконец очнулся. – Князь велел всем наготове быть.

– Вставай, у Сварога отоспимся, – хмыкнул третий их товарищ, Летыш. – Поскорее бы, а то я больше не могу!

Вышли во двор, заставленный повозками беженцев. Было совсем темно, однако, судя по звукам, никто не спал – все смотрели в небо. Берест тоже взглянул и охнул: через тьму над головами неслись десятки огненных птиц. Иные пропадали где-то, иные падали наземь внутри города и гасли. Люди передавали друг другу подобранных «птиц»: стрелу, где в наконечник была напихана пакля. Кто-то вскрикнул: под обгорелой паклей таился тлеющий трут.

Потянуло дымом. Огня пока не было видно, но вдруг кто-то вскрикнул, указывая на крышу: дым валил из-под кровли, и мелькнуло пламя. Погасшая в полете стрела, воткнувшись в солому, постепенно разгорелась снова, а теперь занялась и сама крыша.

– Живей туши! – заорал Коловей.

– Воды дайте!

– Да нет воды, дурни!

– Сбрасывай огонь!

– Младенко, подсади меня, живей!

Отроки устремились к крыше, полезли наверх, стали ворошить солому и швырять тлеющие клочки на землю, другие принялись затаптывать. А над головой неслись новые стаи огненных птиц, и теперь уже приходилось следить, где они исчезнут. Русы снизу не могли прицелиться, но избы и клети в городце стояли густо – и вслепую промахнуться трудно.

Внутри Искоростеня быстро нарастало смятение. Еще с вечера люди шептались, надеясь, что поутру князь затеет переговоры и русы снимут осаду. Говорили, что можно и дань давать, не пропадать же всем… Но вот не успел прийти новый день, как оказалось: русы не хотят ни переговоров, ни сдачи города, ни даже дани. Они хотят смерти всего рода деревского. Зажигательные стрелы летели с двух сторон, сыпались на крыши, на землю, на повозки. Они неслись то поодиночке, то стаями по два-три десятка. Зрелище огненных стежков, стремительно прошивающих тьму, было таким завораживающим, что ратники стояли, застыв, и не могли отвести глаз. Хотя и знали: игла в руке Марены, и смертную сряду шьет она Искоростеню!

– От ручья бьют! – кричали дозорные на забороле.

В предградье стояло три стреломета, бивших из-за моста. Но оказалось, что в темноте под сотню лучников перешли ручей и теперь палили по городу вблизи. Володислав велел отстреливаться. С заборола были видны большие костры: возле них русы поджигали паклю. Костры неплохо освещали пространство, но попасть в стрелков оказывалось нелегко: кияне поснимали в предградье ворота и двери, выстроили из них заградительные щиты и прятались за ними. А огненные стрелы вразнобой, но густо вспарывали тьму и, перелетая частокол, пропадали где-то среди крыш.

Древляне метались туда-сюда: во тьме было не видно, куда стрелы втыкались. Те исчезали, будто птицы, юркнувшие в гнезда, и лишь через какое-то время, когда все уже смотрели в другую сторону, сквозь солому либо дранку вслед за струями дыма просачивалось пламя. Ни воды, ни снега не было, приходилось сбивать его вениками, полами одежды, чем придется. Чадило сразу в десятке мест, от дыма было трудно дышать, люди уже плохо различали друг друга, зато хорошо видели светящиеся прочерки в воздухе и языки пламени на крышах. Как вездесущее, но невидимое чудовище, огонь лизал добычу то здесь, то там, примериваясь, где лучше откусить. Люди пропахли дымом, лица почернели от копоти, руки были обожжены. У Береста обгорели волосы надо лбом, Медведь подпалил себе бороду. Слезились глаза. Младен, четвертый их товарищ, отшатнувшись от огня, свалился с крыши и сильно ушибся плечом. Хорошо, что это была одна из немногих в Искоростене полуземлянок и падать пришлось не очень высоко.

– Шевелись, паробки, а то сгорим все! – кричал князь где-то в облаках дыма.

Мужики метались туда-сюда, бабы причитали, дети плакали. Ревела непоеная скотина. Больше не чувствовался зимний холод: в трех местах уже пылали избы, веяло жаром. От дыма становилось нечем дышать, отблески пламени освещали тесную толпу. Кто метался, отыскивая уголок подальше от огня, кто вжался куда-то, боясь шевельнуться. Обезумевшие женщины ринулись по углам, набились в погреба, не исключая и княжеского. Но и там их настигал дым.

Светало, когда к Володиславу примчался отрок.

– Там внизу бой! – задыхаясь и прикрываясь рукавом от дыма, доложил он. – За рекой!

– Кто? – в мыслях Володислава мелькнула безумная мысль об уграх. Появись они вдруг сейчас – древляне были бы спасены. – Всадники?

– Пешцы. Похоже на наших – Величар, так мнится.

Князь бегом устремился на забороло. Со стены было видно русский стан за Ужом – за перестрел. Расставленные полукругом рогатки прикрывали его со стороны леса, а между рогатками и берегом горели костры, освещая шатры и шалаши, где кияне отдыхали. Теперь же там начинался бой: с опушки лучники пускали стрелы по русам прямо перед собой, а два отряда, подбежав с двух сторон к рогаткам, пытались разрубить крепления между ними, растащить заграждения и открыть проход внутрь киевского стана.

– Беги передай! – Володислав обернулся к отрокам. – Пусть бабы, дети, раненые, все, кто не сражается, к воротам собираются. Если у Величара здесь выйдет русов разбить, мы отворим ворота, и пусть бегут вниз, вдоль стены, где за водой ходят, через Уж – и в лес! Скажи, чтобы все поняли: не к мосту, а как за водой ходят! За реку – и в лес! К мосту – их всех перебьют, а если через реку – спасутся.

Отрок убежал. Володислав вслушивался, пытаясь по звукам боя из темноты понять, что происходит. Рукавом отирал глаза: жгучий дым за спиной выжимал слезы.

– Боже Перуне, помоги! – шепотом взывал он, свободной рукой вцепившись в бревно частокола.

* * *

Как бывает в таких случаях с привычными людьми, от звука рога Лют сперва вскочил, хватая оружие, а уж потом проснулся. Спал он не раздеваясь, не снимая черевьев, даже в кольчуге, шлем его лежал возле мешка, служившего изголовьем, меч и секира – сбоку. Откинув в сторону медвежину, которой был укрыт, он мгновенно набросил на плечо ремень перевязи, одной рукой схватил секиру, другой – шлем и, надевая его на ходу, почти прыгнул из шатра наружу. Подхватил щит, лежавший у входа, и быстро завертел головой, оценивая происходящее. Тут же присел, прячась за щитом – навстречу летели стрелы.

Ночь была поделена на четыре стражи, и в каждую стражу треть дружины – сотня человек – не спала, неся дозор при всем оружии, а две трети отдыхали, но тоже с приказом быть готовыми каждый миг. Люту Мистина доверил сотню, составленную из их собственных ближних дружин: четыре его киевских десятка и пять десятков «царьградской» дружины Свенельда. Их стража миновала, и они разошлись спать: кто в шатры и шалаши, кто на лапнике возле огня. Лют не понимал, долго ли проспал, но мимо него бежали люди Енаря, из следующей стражи, – значит, не слишком долго.

Шатры и шалаши были выстроены вдоль замерзшего Ужа, между ними и опушкой леса горели костры. При их свете было видно, как по опушке напротив перебегают лучники, обстреливающие стан. По сторонам слышался шум – слева и справа, из-за Святой горы и из леса, к черте рогаток неслись ватаги. Блестели лезвия топоров и копий.

– Енарь – вправо! – слышался рядом громкий голос Мистины. – Радул, слева!

Мистина не лез к костру – его рослую фигуру деревским лучникам было бы уж очень хорошо видно, хотя шлем на нем сейчас был не золоченый, а простой. Но его голос разносился по всему стану. Люди того и другого сотника бежали, куда было указано, на ходу выстраиваясь, чтобы встретить нападавших стеной щитов.

– Владар, Турбен, ко мне! – закричал Лют, собирая свои десятки. – Щитовики, вперед! Лучники, стреляй по опушке!

Воеводские оружники мигом выстроились: первый ряд сомкнул щиты, второй принялся стрелять по опушке, оттесняя засевших там древлян и мешая им обстреливать оружников у рогаток. Лют, с двух сторон прикрытый щитами телохранителей, вертел головой и следил, не нужно ли где подкрепление.

Слева с десяток отчаянных древлянских ратников прорвались за рогатки, поднырнув под жерди, но на свою беду: люди Енаря прижали их обратно к рогаткам и порубили. Справа, где стоял Радул, кипела особенно ожесточенная схватка. Дружно навалившись, древляне сумели разрубить бревно и частично растащить рогатки. Между ними образовался проход, и через него древляне устремились внутрь стана киян.

В первых их рядах мелькнуло железо шлема. Возглавлял нападавших тучный и немолодой, но подвижный мужчина в пластинчатом доспехе, с щитом и секирой.

– Вперед! Дерева! – зычно кричал боярин, побуждая своих людей не отступать. Здесь был переломный миг всего сражения за лесной стан. – Дави! Навались!

Я тебе навалюсь, распятнай тя в глаз! Лют сунул секиру за пояс и вытащил меч из ножен.

– Шелбод, Вербич, Буда – стоите и стреляете, остальные – за мной! Справа!

И побежал по утоптанному до земли снегу вправо, к месту прорыва. Древляне продвинулись уже достаточно далеко, чтобы оружники Люта могли наскочить на них сбоку. Люди Радула, видя подкрепление, стали живее давить на древлян. Лют не упускал из виду боярина в шлеме. Теперь он узнал Величара – того самого, что когда-то ходил вместе с Мистиной на Греческое царство и прославился добычей. Он привел с собой все те две с половиной сотни, которые у него остались после битвы на поле. Десятка три его лучников продолжали обстреливать русов с опушки, часть ратников пыталась пройти слева, но там их сдерживали люди Енаря.

Дерзкий замысел Величара мог бы и удаcться, получись нападение внезапным. Накинься древляне на спящих киян, как в той веси близ Нелепова, они могли бы одолеть рогатки и порубить не готовых к бою, приведенных в смятение обстрелом врагов. Но Величаровы лазутчики не разобрали, что здесь его поджидает Мистина – победитель Греческого царства, все знающий о внезапных наскоках и защите от них. У русов не спало достаточное число оружников, чтобы они отбили первый натиск и дали время подойти остальным.

Приметив Величара, Лют даже обрадовался: сам деревский воевода был в десяти шагах от него. Второй сейчас после Володислава человек во всей земле Деревской.

– Вон туда! – крикнул Лют телохранителям, боясь упустить такую богатую добычу. – На толстого!

С десятком людей он продвинулся вперед через толпу дерущихся: его люди, в шлемах и с щитами, одолевали лишенных всего этого древлян. Сунув меч в ножны, он закинул щит за спину и подхватил с земли попавшее под ноги копье. Выбрал миг, когда Величар замахнулся на кого-то секирой, и со всей силы ударил под правую, поднятую для удара руку. Между ремнями клибаниона лезвие вошло прямо в ребра.

Русы ликующе завопили и с новой силой навалились на древлян. Те, лишившись воеводы, стали пятиться. Убитых у них было уже достаточно много, чтобы наступательный порыв угас.

Вскоре русы вытеснили их назад за рогатки.

– Енарь, за ними! – кричал впереди Мистина. – Наружу!

Отроки из сотни Енаря устремились за отступающими древлянами, погнали их к опушке леса. Видя, что их главная надежда – внезапность – себя не оправдала, те уже не пытались сопротивляться. Кияне загнали их в лес и пошли вдоль опушки, вынуждая лучников отступить.

Зазвучал рог, призывая киян обратно к стану. Все стихло, стрелы больше не летели. Весь снег на опушке был истоптан, здесь и там чернели тела.

– Раненых собираем, – донесся из гущи тяжело дышащих оружников спокойный голос Мистины. – Своих убитых – вот туда к шалашу, их – на опушку. Альв, всех посчитаешь и мне скажешь. Костры оживите, тухнут. Где Лют?

– Я здесь! – отозвался Лют и передал щит Искрецу, чтобы отнес к шатру.

Мистина оглянулся на него: цел? Лют кивнул ему, снял шлем и вытер лоб. Со шлемом в руке прошел по стану к тому месту, где лежал убитый им деревский боярин. Возле того уже стояли двое, примериваясь, как поднять. Тело, к тому же в доспехе из железных пластин, выглядело очень увесистым.

– Ну точно – он, – сказал позади Мистина. – Доспех с него снимите. Это же ты его, да?

– Я, – Лют с сомнением взглянул на брата. Ему вдруг стало неловко: он знал, что Мистина с особым чувством относится ко всем своим соратникам по греческому походу, создавшему его славу. – Ты… Все же он с тобой вместе греков бил… Я не подумал…

– И правильно сделал! – Мистина положил руку ему на плечо. – Стал бы думать – сам бы здесь лежал. А что до «вместе бил»… не мы это начали. Доспех его теперь твой. Если хочешь взять выкуп с родичей за тело – тоже твое.

– Нет охоты мертвецами торговать, – Лют сплюнул. – Пусть на опушку вынесут, кому надо – заберут.

– У нас скоро этого товару будет – таскать не перетаскать, – сказал Ратияр и перевел взгляд на Люта: – А чего у тебя рукав болтается?

Лют с удивлением глянул на свои руки: на правом плече свисал вырванный лоскут кольчуги, на колечках блестела свежая кровь.

– Жма, он ранен! – охнул Искрец. – Стрелой задело. Чего молчишь-то?

– Я не заметил… – Лют виновато взглянул на Мистину.

Он и правда только сейчас ощутил боль и холод. Рана была не глубокая – наконечник стрелы скользнул по рукаву брони, разорвал несколько колец, но мышцы разрезал не сильно.

– А я тебе что говорю! Сам не замечаешь, пока не опомнишься.

Лют повернулся – идти в шатер перевязаться – и взглянул на вершину горы.

– Троллева матерь! Ты гляди, как занялось!

Все в лесном стане обернулись. С удивлением Лют обнаружил, что уже рассвело – он ясно видел над собой голубое небо.

И в этой голубизне отчетливо выделись густой дым над вершиной скалы и пляска буйного пламени над крышами Искоростеня.

* * *

Натиск Величара на заречный стан захлебнулся. Русы отбились, древляне отступили снова в лес. Светало, но видеть, что происходит у русов за рекой, Володислав не мог: вокруг него клубился все более густой дым, вынуждая жмуриться. По щекам ползли слезы.

Дневной свет не принес облегчения людям, измученным тревогой бессонной ночи. Огонь одержал победу: в одном месте не поспели сбить, в другом, и вот уже разгорелось так, что не подступиться. Сбросить кучу пылающей соломы было некуда – внизу везде люди. Вот-вот Искоростеню на его каменной вершине грозило превратиться в одну огромную печь, где все его жители и защитники окажутся в кольце пламени.

Русы больше не стреляли: стало незачем. Треск и гул пламени мешались с людским криком.

Перед княжьей избой затрубил рог: Володислав созывал мужчин к себе.

– Бери оружие, братки! – кричал он, кашляя от дыма. – Ждать больше нечего, деваться некуда. Прорвемся из города, за ручей, откроем путь детям и женам, чтобы хоть не сгорели, а придется голову сложить – сложим во славу рода деревского и в память Дулебову! Я сам впереди вас пойду. Навалимся дружно, без страха – жен и детей спасем.

О страхе перед врагом никто уже не помнил: все заслонил ужас перед жадным, неумолимым пламенем. Без строя, лишь похватав топоры и копья, древляне устремились к воротам. Огонь подталкивал в спину, счет шел на горькие, дымные вдохи. У ворот толпились женщины и дети, все жители Искоростеня и беженцы. Иные волокли с собой коров и прочую уцелевшую скотину, не желая оставлять ее в добычу огню.

– Разойдись! Дай князю пройти!

Оттесняя толпу, ратники шли к воротам. Трубили рога, стучали бубны. Впереди несли боевого чура. Князя в полном боевом облачении окружили четверо телохранителей.

Прокладывая князю дорогу через толпу, Берест и Медведь оказались на самом острие прорыва. Берест понимал: наверное, сейчас он делает свои последние шаги по земле. Но вместо страха душу заливала шальная радость. Крада погребальная уже пылала за его спиной, варяжская секира была в руке. Гулкие удары бубна открывали душе ворота в Занебесье. Все, что когда-то было важно для него на земле, осталось так далеко позади, что забылось. Ни рода, ни дома, ни будущего больше не было у Береста, Коняева сына, Володиславова отрока. Только секира с огненными отблесками на узорном клинке и такой же блеск вражеского оружия впереди – в пятидесяти шагах вниз по увозу… в двадцати… в десяти…

* * *

В предградье затрубил рог: Святослав подавал знак «К бою!».

– Строиться! – везде кричали десятские, собирая своих людей.

Кияне бежали от костров, на ходу надевая шлемы. В эту ночь все, даже те, кому достались места в избах предградья, спали не раздеваясь, с оружием под рукой. Вынесли «малых воронов» вышгородских и витичевских сотен. Даже Эльга и Соколина сели на своих коней – они не собирались сражаться, но желали видеть битву. Последнюю битву, что сломит деревскую силу навсегда.

Над вершиной горы так густо клубился дым, что даже снизу смотреть было страшно. Видно было пламя над крышами, все предградье тоже полно было дыма и запаха гари. Ветер от вершины скалы был горячим.

– Здесь дышать нечем – там-то ей каково? – бормотала рядом с Эльгой Соколина.

Эльга молчала, не сводя глаз с вершины и ворот. Даже здесь слышен был непрерывный многоголосый крик изнутри. Княгиню трясло. Она помнила и тревожилась о Предславе, запертой в городе, но больше всего сейчас думала о муже.

Наверное, он видит это из небесных палат. Видит, как они отомстили за него – сын, жена, побратим, дружина и соратники. Многократно взыскали за пролитую кровь его и гридей. Надолго отбили охоту к мятежу у древлян, да и у всех, кто об этом услышит. Чем бы ни кончилась эта осада – сражение подле Искоростеня останется в людской памяти навсегда. И принесет бессмертие всем: князю киевскому, его семье. Его соратникам и его врагам. Даже если она погибнет сейчас, пронзенная шальной стрелой со стены, ее жизнь получит достойный конец, и предания станут поминать ее добрым словом. Как ту, что выполнила свой долг перед родом и державой до конца, не посрамила предков, не обездолила потомков.

– Отворяют! – истошно закричали среди оружников, окружавших двух всадниц. – Ворота!

Снизу было хорошо видно, как ворота медленно растворяются. Их словно выдавливало плотным напором толпы. Первыми – едва появилась щель между створками – выскочили три-четыре отрока с топорами и даже щитами, потом целый десяток. Потом появился боевой чур и закружился, как в водовороте, над потоком человеческих голов – в платках, в повоях, в шапках, простоволосых…

– Ой мамочки! – вскрикнула Соколина при виде этого людского половодья.

– Вон Володислав! – Святослав, сидя на коне, первым заметил своего противника. – Вон он!

Человека в шлеме было хорошо видно среди ратников в кожухах, шерстяных свитах и валяных шапках. Гриди сперва подались было вперед, намереваясь встретить Володислава прямо у моста. То, что составляло силу города при осаде, сейчас сильно затруднило положение идущих на прорыв осажденных: ведь не только в город, но и из города можно было пройти лишь по узкому мосту над ручьем. На выходе с моста древлянских ратников можно было перебить всех – если бы не толпа у них за спиной.

– Отходи! – заревел Асмунд, едва поняв, что происходит. – Назад! Труби – все назад!

Подгоняемые пламенем за спиной, россыпями горящих искр, лезущим в горло дымом, все те многие сотни человек, что набились в Искоростень, теперь неслись по узкому сходу к мосту – навстречу прохладе и чистому воздуху. Кого-то сбрасывало напором толпы, люди катились по склону горы, кричали, цеплялись и скользили. Кияне отхлынули от моста – ясно было, что здесь никакая битва невозможна, их просто сметут и затопчут.

Володислав и его люди тоже сообразили – толпа за спиной дает им надежду прожить чуть дольше. Вот передние ряды достигли моста – русы даже не стреляли по ним, потрясенные зрелищем бегущих от огня людей. Здесь еще стояли заградительные щиты, из-за которых русы ночью пускали огненные стрелы – сейчас их смели и затоптали.

– Стрелометы! – орал с коня Тородд.

Грянул первый залп. Когда стало ясно, что обстрел огнем пора прекращать, стрелометы отвели назад и установили для стрельбы по мосту. Теперь на бегущих из города посыпались стрелы – с обычными наконечниками. В крик вмешались вопли боли, раненые падали и исчезали под ногами толпы. Люди с узкого моста горохом сыпались на лед ручья. Жерди ограждения были сметены, будто соломинки.

Разглядев со стены, как расположились русы вокруг города, Володислав заранее велел своим людям от моста поворачивать вправо. Основные силы киян в предградье и три сотни Мистины за рекой, если повернуть от моста налево, не оставляли надежд на спасение. Но у рва их было меньше, и там сохранялась возможность вырваться на открытое пространство.

– Туда! – видя, что толпа ратников и беженцев поворачивает, закричал с коня Святослав. – Руби! Чтоб никто не ушел!

– О боги, если она там, ее же затопчут! – в отчаянии кричала Соколина, чуть не плача. – Зарубят!

Эльга хмурилась, стараясь отогнать ужас. Окажись Предслава в этой толпе – даже знающие ее в лицо могут не успеть помочь ей не попасть под клинок, под стрелу, под копыта коней и коров, под ноги обезумевших людей.

Справа от ворот было посвободнее – здесь толпа уже не сносила все преграды, но было достаточно тесно, чтобы схватка превратилась в кровавую давку. На бегу деревские ратники перемешались с женщинами и прочими, не способными сражаться, и теперь на всю эту тьму людей сбоку ударили гриди витичевских и вышгородских сотен. Видя так близко щиты и клинки врага, древляне пытались прорваться по руслу замерзшего ручья, многие пробирались по склону ближе к городу. Ветер дул в спину, словно подгоняя. Едва удавалось продохнуть от несомого сверху дыма, густо летели горящие искры и пепел, так что люди мало что видели и бежали почти вслепую. Опасаясь за свои глаза, русы попятились от стен.

В чаду мелькал шлем Володислава: он еще был на ногах и среди ратников продвигался вперед, прокладывая путь беженцам. Но тут на них ударили и справа – это подошли, видя прорыв, отроки Тормара из стана возле рва.

Беженцы и ратники из города оказались зажаты меж двух дружин наступающих на них русов, причем в самом неудобном месте – на берегах и на льду ручья, при соединении его с таким же замерзшим рвом. На земле и на льду, на откосах вскипела дикая свалка. Стремясь не дать врагу уйти, русы рубили всех подряд – ратников и беженцев, людей и скотину, мужчин и женщин. Бегущие спотыкались о тела. Не требовалось и ран – споткнувшиеся падали и оказывались затоптаны. Сероватый снег был испятнан красной кровью. В густых клубах дыма люди плохо видели, где свои, где чужие, толкались и из последних сил рвались вперед, пытаясь спастись.

Наверху ревело пламя – уже запылал частокол. Стольный город древлян, простоявший на своей скале полтораста лет, погибал на глазах – жутко и стремительно. Но некому было смотреть на это – всякий искал спасения, живые прятались за трупами, и счастье, если не оказывались затоптаны следующими волнами беглецов.

Володислав со своими отроками прорубался по левому берегу ручья, отбиваясь от наседавших русов. Деревские ратники уступали киевским гридям и оружием, и умением, но отчаяние последней схватки придало им сил: махнув рукой на себя, каждый видел перед собой глаза дедов и стремился лишь забрать с собой на тот свет побольше врагов.

Берест оказался чуть впереди князя, стараясь прикрывать его. Без остановки рубил варяжской секирой, почти вслепую – то попадая сталью в сталь, то в мягкое, то промахиваясь. Его щит давно треснул, но еще держался. Держался и сам Берест: обезумевший от ярости, запятнанный своей и чужой кровью, он помнил лишь одно – делать шаг за шагом и рубить, рубить, рубить.

Володислав щедро раздавал удары Ингоревым мечом. Клинок уже был красен от жала до самого перекрестия. Князь давно сорвал голос и оглох от воплей и грохота битвы и теперь лишь рычал сквозь стиснутые зубы. Хороший доспех давал преимущество, и он то и дело выдвигался из толпы своих бойцов, срубая то одного, то другого киянина.

Шаг, еще шаг. Железо лязгает по пластинам доспеха, хрустит под чужим топором край щита. Чьи-то выпученные глаза на лице, разваленном надвое взмахом клинка, нога наступает на тело в полушубке, удар отводит древко вражеского копья… Выиграли еще десяток шагов. Вперед! Бойцы вокруг сипят запаленными глотками, рубят топорами и колют копьями из последних сил. Сзади напирают, а сбоку лезут и лезут настырные враги.

Но вот последние дворы предградья остались за спиной. Впереди в редеющей пелене дыма показалось поле. В лицо пахнуло свежим морозным воздухом – никакой запах весенних цветов не мог сейчас показаться слаще. Чувствуя близость спасения, народ повалил с новым напором, мешаясь и топча друг друга. Древляне падали, как колосья, под ударами киян и опрокидывали их весом собственных тел. В плотной давке уже нельзя было даже поднять оружие для удара, замахнуться как следует.

Володиславовы отроки, до того державшиеся одним кулаком, под этим напором сзади рассыпались, побежали, сталкиваясь и пихая друг друга. Поток бегущих оттеснил Береста к самому берегу ручья. Он все же обернулся, ища глазами Володислава. И увидел – какой-то бородач, с раззявленным в крике ртом, высунулся вдруг из людской реки и с мощным замахом из-за головы, с обеих рук обрушил на князя топор на длинном древке.

Удар пришелся в висок и снес Володислава, будто чурочку в «городках». Шлем скатился с головы и полетел в одну сторону, тело – в другую, вниз под обрыв ручья. Один страшный миг Берест еще видел, как мелькнуло помертвевшее, залитое кровью лицо Володислава, хотел даже рвануться на подмогу, но его пихнули и понесли дальше. Невозможно было ни развернуться, ни двинуться назад, ни даже просто остановиться.

И Берест побежал, отбросив изрубленный, ставший бесполезным щит. Бежал вместе с немногими прорвавшимися, а за их спиной сомкнувшиеся челюсти вражьего войска перемалывали, пережевывали то, что еще осталось от племени древлян. И над этим всем погребальным костром догорал Искоростень.

* * *

– Княгиня! – Соколина тронула Эльгу за руку. – Смотри! Ее несут!

Эльга обернулась. К ней приближался Алдан, Мистинин десятский, неся на руках женщину в запачканной белой свите. С одного взгляда Эльга узнала Предславу.

Живая? На белой шерсти свиты серели пятна сажи, но крови видно не было.

Затоптали? О боги!

– Помогите! – Княгиня сделала знак своим оружникам.

Ей помогли сойти на землю, и она бросилась к Алдану. Кто-то кинул плащ на снег, и десятский опустил на него свою ношу.

– Славуня! Ты жива? – Эльга встала на колени и наклонилась над женщиной, схватила ее холодную руку. – Дайте воды поскорее!

Предслава вяло ворочала головой и кашляла. Она была жива, даже в сознании, но задыхалась и обессилела до крайности. На голове ее был только повой, шея обнажена, видно, теплый платок потерялся в свалке. Кто-то из телохранителей Эльги подал свой плащ, и она закутала спасенную родственницу.

Из посада принесли горшок с водой. Предславу приподняли, Эльга поднесла горшок к ее губам. Предслава жадно глотала воду, не открывая глаз, потом подняла голову.

– Где они? – Она вцепилась в руку Эльги. – Дети где?

– Они здесь, госпожа, – на северном языке сказал Алдан и указал на две маленькие фигурки на руках у своих оружников.

– Дайте мне их сюда!

Торопливо подошел Хакон – тоже с пятнами сажи на лице, весь пропахший дымом. На рукавах белой свиты виднелись большие угольные пятна.

– Ты был там? – ужаснулась Эльга.

– Я искал ее, – тот кивнул на Предславу и присел возле нее на край плаща. – Ты цела, моя дорогая? Помнишь, я же обещал, что не дам тебе погибнуть.

Он обнял свою племянницу; та закрыла глаза, тяжело дыша, совсем без сил.

– Где вы ее нашли?

– В погребе. Там набилось много женщин, а дыма было столько, что я уж не знал, как здесь хоть что-то найти.

– И то счастье, что она с теми бешеными бабами в толпу не попала! – воскликнула Соколина, держась за Предславу с другой стороны. – Затоптали бы, а то и свои бы порубили невзначай!

– Благо тебе, княгиня, что надоумила меня взять у Свенельдича Алдана – он хорошо знает ее в лицо. Иначе не нашли бы.

– Так пять гривен мои? – уточнил Алдан.

– Твои. Как вернемся в Киев, получишь.

– Но ты не подумай, госпожа, – рослый датчанин с грубоватым лицом человека, который может быть очень опасен, но пока не хочет, наклонился к бывшей княгине древлян, – я полез в эту печь не ради пяти гривен. Я намерен прожить еще лет двадцать, и эти годы стоят больше, чем жалованье за один год в хирдманах. Я сам хотел найти тебя. Уж очень было бы жаль, если бы такая хорошая женщина пропала заодно со всеми этими!

– А где Володислав? – Прижимая к себе детей, Предслава огляделась.

– Его видно? – крикнула Эльга отрокам, остававшимся в седлах.

– Чура их боевого не видно уже давно, – привстав на стременах, ответил ей Чернега. – А сам Володислав… без чура не понять, который шлем его, он же у него не золоченый. Простой, как у всех…

– Я на том поле видел – на нем Рауда шлем был, – вздохнул кто-то из гридей. – Что на Тетереве взяли.

– Раудова шлема я точно не вижу, – качнул головой Чернега.

И тогда Алдан сказал вслух то, что подумали все:

– Все идет к тому, госпожа, что ты уже вдова.

* * *

Когда с вершины горы начали валиться горящие бревна, киевские воеводы решили: пора отсюда уходить. Святослав, Мистина, Асмунд, Хакон, Тородд, Острогляд, Грозничар, Ивор и Тормар съехались к Эльге и все вместе смотрели, как догорает столица земли Деревской. Как принимают свое последнее наказание убийцы князя русского. Как завершается эта война.

Отроки тем временем собирали среди тел своих убитых и оттаскивали в сторону. Из-под стен уже несло паленой плотью – там, где горящие обломки городских стен падали к подножию скалы на трупы. Сам Искоростень послужил крадой последним своим жителям. Сотен пять бежавших их города было порублено, сотен шесть взято в полон. Мужчинам вязали руки и держали отдельно, женщин и детей просто окружили дозорами и велели сидеть смирно. Те и сидели: у измученных, голодных людей с закопченными лицами и сорванными голосами не оставалось сил ни на слезы, ни на жалобы, ни тем более на попытки противиться. Даже мужчины замерли, свесив головы, словно с трудом понимали, на каком они свете. После пережитого ими кроваво-пламенного ужаса просто знать, что жив, уже казалось чудом. И пусть в плену. Все-таки не в огненной реке Закрадья.

– Под Ираклией я такой кровавой каши не видал… – бормотал Тормар, проезжая вдоль ручья, где конь его с трудом находил, как пройти среди густо лежащих тел. – А уж там пять тысяч за день положили.

– Пора уходить отсюда всем, – сказал Мистина. – В предградье нельзя оставаться: нечем дышать, да и отроки умаялись с крыш головешки сбрасывать, чтобы мы заодно со всеми не сгорели. И здесь пять-шесть сотен трупов – все их жечь и закапывать нам не с руки, оставаться возле них – тоже нет охоты. Это кострище теперь три дня остывать будет.

– Да и что в нем! – махнул плетью Асмунд. – Там ни бревна не уцелело.

– Никто так и не нашел меч моего отца! – с досадой воскликнул Святослав. – Я же приказал смотреть как следует!

– Володислав мог оставить меч там, – Тородд показал на вершину. – Но мы ведь и тела пока не нашли.

– А вы точно знаете, что он убит? Где его тело?

– Нет, не знаем. Никто не говорил, что убил его.

– В такой давке Кощея самого могли затоптать и не узнать! – с досадой буркнул Острогляд.

– Или этот любимец судьбы сам убит, – проворчал Хакон.

– А может, он в лес прорвался, – заметил Ивор. – Их же, стервецов, сотни две-три ушло-таки.

– Пусть ищут! – хмурясь, приказал Святослав. – Что это за победа, если нет трупа моего врага! Ты говорил, что известно, какой шлем был на нем?

Шлем ему скоро принесли. Опознать почти единственный в деревском войске шлем не составило труда: когда подобрали всех убитых русов, один остался лишним. Хазарской работы, с бармицей, шлем пострадал в сражении: край надо лбом был разрублен.

– «Бородач», – определил Асмунд. – Топором по лбу. Не знаю, Володислав ли был в этом шлеме, но тот, кто в нем был, не выжил.

– Вы трупье осмотрели?

– Все пересмотрели, – заверили гриди. – Шлем этот – Рауда, а Володислава там в куче, где он был, нет.

– А меч? Меча вы не видели? Смотрели как следует?

– Да неужто я княжеский «корляг» не узнаю! – рассердился на дотошного отрока Трюггве. – Слепой я, что ли? Да и был бы слепой – на ощупь нашел бы!

– Может, в снег затоптали? – сказал Улеб.

Улеб, Игмор, Вальга – старший сын Асмунда, другие отроки из боярских русских семей – ровесники Святослава, составляли его ближнюю дружину, учились вместе с ним и теперь вместе пошли в свой первый поход. Но телохранителей ему Асмунд выбрал из зрелых мужей, и как основную свою силу Святослав получил те два сохранившихся от Ингваровой ближней дружины десятка.

– Ну так идите ищите! – приказал Святослав. – Пока не стемнело, пошарьте там в снегу! Гривну золотую тому, кто найдет мне этот меч!

* * *

Ветляна без устали ходила по толпе нового полона, разнося в двух кринках воду. Киевские отроки привозили на санях две бочки от ручья, где жители Искоростеня в обычное время брали воду, а отроки и девицы княгининого полона поили измученную толпу. Их всех вывели на эту работу, таль и челядь, едва закончилось сражение и плененным деревским ратникам связали руки. Взяли всю посуду, какую нашли: ведра, кринки, горшки всех видов, берестяные туеса, корцы, братины.

Никогда раньше Ветляна не бывала в Искоростене. И вот когда ей привелось его увидеть – когда стольный город рода деревского перестал существовать. Не в белом свете, а где-то в Закрадье стоял он теперь, близ Огненной реки, где берега – прах и пепел погребальных костров всех минувших поколений.

Из-за первой струйки как огонь сечет,

Из-за другой же струйки искра сыплется,

Из-за третьей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью…

– вспоминались дедовы сказания.

С вершины горы, где остатки обгорелого частокола напоминали почерневшие, обломанные зубы мертвого чудовища, веяло жаром и гарью. В воздухе еще кружился пепел, садился на волосы, на лицо, на одежду. Желто-бурые склоны скалы почернели от копоти и угля. И везде валялись тела – на склонах под валом городища, на берегах ручья и рва, у моста, перед первыми дворами предградья. Много было задавленных, затоптанных. На льду бесчисленные лужи крови, уже замерзшие, особенно бросались в глаза. В памяти неотвязно мелькали строки – «а что есть людей, все мертвы лежат»… Вот как это бывает… Ветляна дрожала, ощущая себя в страшном сказании. Хотя пора уже было бы привыкнуть… Она успела этой зимой повидать немало жертв «наглой смертушки»: когда привезли с той стравы тело отца и еще троих родичей… когда у нее на глазах погиб от стрелы Рагоза… трупы под тынами в тех весях, что она проезжала в обозе княгини киевской… Но теперь их было слишком много. Сотни. А казалось – тысячи.

Столько людей – живых и мертвых, – сколько Ветляна здесь видела, никак не могло поместиться в Искоростене, хоть он и больше Малина, больше любого другого города в земле Деревской. Казалось, все племя древлян собралось здесь, чтобы умереть, пропасть, очутиться в полоне. Боль, страдание, отчаяние таким плотным облаком висели меж двух ручьев под скалой, что Ветляна будто раздвигала его своим телом, расхаживая от бочек к толпе пленников и обратно. Это облако дышало жаркой гарью, вонью распоротых человеческих тел, так что к горлу то и дело подступала тошнота. Казалось, сам воздух здесь может убить.

Но Ветляна крепилась и даже покрикивала на Ласутку с Зоркой, чтобы не ныли, а делали свое дело. Новым пленникам было куда хуже, чем им. Они даже не плакали – морозец сушил следы слез на осунувшихся бледных лицах. Женщины сидели отупевшие, мертвой хваткой прижимая к себе чумазых детей. Русы развели для них костры, чтобы не померзли, но пока их не кормили, еще не решив, что с пленными делать.

Мужчин и отроков кияне держали отдельно, и им всем связали руки, так что приходилось подносить кринку к самим их ртам. Проходя между ними, Ветляна все вглядывалась в лица. Может, где-то здесь Истиша – старший брат, что ушел в княжью рать? Или тот парень… Берест, Коняев сын? Ветляна содрогалась, представляя, что вот сейчас, когда они оба в полоне, вновь увидит своего бывшего нареченного. Впервые сможет к нему подойти… Она видела его только один раз – в предзимье, когда он приезжал в Здоровичи поведать о своей беде, а потом уехал на стрыевой Рыбке, увозя Ингорев меч. Видно, проклят оказался тот меч, заговорен. Не принес Деревам ни силы, ни удачи в сражении. Но лицо Береста – с высоким лбом, скуластое, с немного вздернутым носом, приглядное, но угрюмое – хорошо запомнилось Ветляне. Так и стояло перед глазами. Она непременно узнает его – уж с того дня он не повеселел. Узнает… скажет: это я, невеста твоя… А он ответит: Марена теперь моя невеста, сырая земля да чужая сторона… Ветляна совсем его не знала, но, как всякая просватанная, так много думала о женихе, что теперь он казался знакомым и близким. И она с трепетом вглядывалась в каждое безбородое лицо, ожидая увидеть знакомые черты. С особым страхом осматривала раненых…

Ранены были многие – мало что не все. Никто не запрещал их перевязывать, но для этого приходилось отрывать полосы от собственных сорочек. Если ратник с тяжелой раной стонал и мучился, то подходили отроки-кияне, осматривали, обсуждали: может выжить или нет? Если решали, что нет, то оттаскивали вниз, на лед ручья, и там под берегом кончали: быстрой уверенной рукой наносили удар длинным боевым ножом под дых. К тому месту, где спускались, уже образовалась борозда от волочимых тел, политая кровью ран… Вот так выглядит путь на тот свет, всякий раз думала Ветляна, проходя мимо.

Один раз, подойдя наполнить кринки, она обнаружила возле бочки Люта Свенельдича. Тот, как и все, выглядел усталым после бессонной ночи, с кругами под глазами, но держался бодро.

– Расспрашивайте у них, кого поите, кто какого рода, – приказывал он челядинами. – Если есть кто роду боярского, скажите мне. Пусть не боятся – им на пользу пойдет.

Не все из пленников могли вести разумную беседу, но кое-кого найти удалось: в Искоростень собрались многие из жившей окрест деревской знати. По большей части жены и дети боярских родов – мужчин их почти не осталось в живых. Таких отделяли от всех и отводили в ближние избы предградья, где содержались пленники-тали. Даже кормили.

Этих дел хватило на весь остаток дня. Но рядом с трупом города было почти невозможно дышать, и князь с княгиней не собирались здесь оставаться даже до утра. Вечерело, когда огромное киевское войско, ведя с собой полтысячи пленных, тронулось по Малинской дороге назад. Предслава с двумя укутанными в плащи гридей детьми сидела на возу, Эльга и Соколина ехали верхом возле нее.

По лесным тропам без устали пробирались все дальше те из беженцев, кто сумел ускользнуть от русов. Все, что оставалось возле Искоростеня живого, из станов победителей и побежденных, стремилось уйти как можно дальше от этого жуткого места, проклятого навек.

А едва опустится тьма, им на смену придут волки…

* * *

Русы ушли еще до темноты. Полон забрали почти весь – всех, кто может работать и годен в челядь, пусть даже много за него не дадут. Ходячих раненых увели, неходячих зарубили на месте. Стариков тоже. Тела лежали на берегах ручья и в предградье, густо, как кочки на болоте. Берест уже видел подобное. И не раз. Но старался не смотреть в застывшие лица, оледеневшие глаза, оскаленные в последнем вдохе зубы. В каждом из этих лиц теперь была Марена, а когда она смотрит на тебя сотнями мертвых глаз, то выпивает жизнь даже из здорового молодого тела.

Многие из тех, кто сумел прорваться из Искоростеня и избежать плена, собрались в Синявице – той самой, где боярин Величар со своими отроками стоял между битвой на Размысловом поле и попыткой разбить Мистину в заречном стане. Сюда же стянулись остатки его людей: без воеводы, поуменьшившись в числе, они не вмешались, когда толпа из города шла на прорыв.

– Касть облезлая, чтобы вас нор изнырял! – сорванным голосом бранил их теперь Коловей. – Ударили бы из-за реки, когда князь прорывался! Людей бы спасли, может, князя бы спасли! Зачем теперь торчите тут, какой от вас толк, в тур твою репу! Не люди вы, не дедов своих внуки, а песий кляп!

Те отругивались, но вяло. Все с трудом понимали, живы или нет, а в завтрашний день и не заглядывали. Неясно было, повернут ли русы от Искоростеня назад или двинутся сюда, но даже страха за собственную жизнь в людях не осталось. Придут… ну… тогда посмотрим… Где она, жизнь? Где дом, где родня? Где могилы дедовы? Где все двенадцать поконов родовых?

Коловей был одним из немногих, кто не утратил духа. Выбрав несколько таких же, сохранивших бодрость отроков, послал тайный дозор на Святую гору. Она стояла почти напротив Искоростеня и была защищена лишь валами, через которые можно было перелезть с любой стороны. В мирное время такое баловство не приходило никому в голову, однако теперь, затаившись в снегу на валах, можно было наблюдать за русским станом.

Так и стало известно: русы уходят назад, по Малинской дороге.

– Пойдем князя искать! – тут же решил Медведь, едва услышав об этом. – Ты со мной, брат?

Берест молча встал. Из четверых княжьих телохранителей остались они вдвоем. Младен и Летыш сгинули. Медведь говорил, что видел, как Летышу разрубили голову. А Младен, огромного роста, почти как сам киевский воевода Мистина, плечистый и мощный парень, нрава смирного и даже застенчивого, если не лежит где-то в куче трупов, то очутился в плену. За такого, как он, сильного, но смирного раба, русы дорого возьмут с греков либо сарацин…

Услышав, куда они собрались, Коловей нашел им еще пятерых отроков побойчее и дал лошадь – отобранную здесь же у весняков. Надо было спешить: вот-вот стемнеет, и тогда им не найти тело князя среди сотен других. А оставить до утра – ночью придут волки, да и морозом кучи трупов скует так, что никого уже не поднять, не повернуть. Берест надеялся справиться дотемна – он помнил место, где князь упал под ростовым топором оружника в варяжском шлеме.

На ходу припоминал, сосредоточившись на одной задаче. Ни о чем другом думать все равно не получалось. Голова была пуста, душа засыпана пеплом. Берест был одинок и перед осадой Искоростеня: в городе не было никого из его кровной родни, лишь те знакомцы из Доброгощи. Но теперь он чувствовал себя даже не листом, оторванным от родной ветки, – скорее листом, что ветер унес в поле, когда сам лес позади сгорел в пожаре. С прежней жизнью в своем роду он распрощался, когда уезжал из Малина, а теперь судьба отняла и надежду на другую жизнь, хотя бы похожую на прежнюю. Похоронив свой род, теперь он взял на себя тот же долг перед Володиславом – отцом всего рода деревского. От имени этого, тоже сгинувшего рода…

Как жутко было идти вдоль ручья ко рву! Им, семерым живым, среди семи сотен мертвых! Бесчисленные тела лежали неподвижно, но вороны тут и там вспархивали, заставляя отроков вздрагивать, оглашали воздух резким криком. Всех опять затрясло.

А завидев впереди нужное место, Берест застонал.

Место то самое – он нашел его по положению напротив скалы Искоростеня. Но теперь здесь лежали многие десятки тел! И не битва их здесь оставила. Судя по бороздам в примятом снегу, их притащили сюда уже после. Притащили, чтобы здесь прикончить. Ясно было почему – на всех телах имелись тяжелые раны. У кого голова проломлена, у кого живот распорот, у кого бедро развалено. И у всех – небольшое кровавое пятно под самой грудью. След последнего удара.

– Он упал вот здесь! – Берест горестно обвел руками берег и лед под ним.

– Зник те станься! – охнул кто-то.

– Этих всех тогда здесь не было!

– Ну а делать-то чего? – буркнул Медведь. – Мы не причитать пришли, это надо было баб пригнать. Давай, братки, за дело. Они окоченели уже, сейчас еще морозом прихватит – и не повернуть, не растащить. Вы двое – вон туда, на угол, в дозор. А мы все – искать.

Пятеро отроков принялись осматривать тела. Окоченевшие, те уже примерзли к земле, и заглянуть каждому в лицо удавалось с трудом. Поверх пластинчатого доспеха на Володиславе с утра был обычный серый сукман, и такие же сукманы даже не бросались в глаза среди грязного снега.

Быстро темнело. Из лесу доносился волчий вой. На опушке уже поблескивали искры звериных глаз. В предградье мелькнула огоньком лиса – тоже пришла угоститься. Наглые вороны не улетали от трупов даже при приближении людей, а на подходящих косились недобро: гляди, и тебя съем!

Пересмотрели все тела на берегу ручья и на льду под ним.

– Видать, нашли они его! – безнадежно мотал головой Тяжелко. – Увезли с собой.

– Ищи давай! – сердито обрывал его Медведь.

Темнота сгущалась. Искать приходилось почти на ощупь. И, ощупью, перевернув тело, завалившееся под самый обрыв берега, где с грязным снегом уже смешался мерзлый песок и остатки травы, Берест вдруг ощутил под пальцами кусающий холод железа…

Если бы не пластинчатый доспех под сукманом, они могли бы его и не узнать. Лицо Володислава было обезображено и залито кровью от ужасной раны – от лба через глаз и к самому подбородку.

– Он здесь! – выдохнул Берест и потянул тело из-под берега, на лед.

И охнул еще раз, осознав, что не так.

Тело не лежало застывшей колодой, так что даже руку не разогнуть. Оно было гибким, будто теплая кровь еще струилась в жилах… И свежая кровь обожгла грязные пальцы Береста, случайно коснувшегося засохшей корки на лице…

Отроки собрались вокруг него, радуясь, что тяжелые и горькие поиски завершены, но еще не поняв, что они нашли. А он сидел над телом, застыв и не в силах вымолвить ни слова. Нельзя было терять ни мгновения – скорее поднять, перевязать, постараться согреть… Но в груди будто стоял кол, горло перехватило, Берест не мог даже вдохнуть. Безумная надежда сокрушила его сильнее, чем черное отчаяние перед этим.

А когда тело все же подняли, на земле под ним блеснула замерзшая молния. Серовато-золотая, тусклая при гаснущем свете зимнего дня. Скатившись с обрыва к ручью, Володислав невольно прикрыл собой свое последнее сокровище – Ингорев меч.

Часть пятая

Одолженную княгине юрту печенежский торговец Казанай, зимой живший на обычном дворе в Киеве, прислал вместе с велеблудом для перевозки и двумя челядинами, умеющими ловко и быстро ее собирать. И она уже не раз пригодилась Эльге в те дни, когда не находилось подходящего жилья для ночлега. Отроки укладывали на землю или на снег еловый лапник, поверх него – толстые валяные кошмы, оставив промежуток в середине. Навешивали резную деревянную дверь, разводили огонь – дым уходил в нарочно оставленное в кровле отверстие, – и вскоре в юрте становилось тепло, как в избе. Толстый войлок стен надежно защищал от снега, ветра и дождя.

В первую ночь после ухода войска от сожженного Искоростеня пришлось устроиться прямо в поле: поблизости была лишь одна маленькая весь, и ее занял дозорный отряд. В юрте с Эльгой жили Соколина, две служанки, пять человек телохранителей, а теперь еще Предслава с двумя детьми.

Предслава и не дала им отдохнуть спокойно.

– А вы знаете про угров?

Ужинать к Эльге приходили Мистина и Хакон – этот все не мог наглядеться на свою спасенную племянницу. Но вот кашу с курятиной съели, гости ушли к своим дружинам в полевые станы, женщины стали устраиваться на ночь, укрываясь вотолами и теплыми одеялами из медвежин и бобров, как вдруг Предслава села на своей лежанке.

– Про угров? – Эльга повернулась к ней. – А что угры?

– Ну, что мы… что Володислав их на подмогу ждал?

При мысли о муже глаза молодой деревской княгини налились слезами. Не сказать чтобы она любила Володислава – за восемь лет они так и не смогли преодолеть ту вражду между древлянами и русью, которая и привела к этому браку. Среди древлян Предслава чувствовала себя чужой, «русской костью», и во время осады Искоростеня подвергалась опасности внутри стен не меньше, чем снаружи. Но ведь это был ее город, ее муж, ее семья. Обрученная трехлетней девочкой, к мысли об этом браке она привыкала всю жизнь и никогда не видела для себя иной доли. И вот все рухнуло – семья, привычный дом, погиб сам тот край, где она жила и правила. Сейчас казалось, что все племя древлян лежит замерзшими трупами под обгорелой скалой Искоростеня или дрожит в тесной толпе связанных пленников у костров в поле. Потрясенная ужасом этой всеобщей гибели, Предслава не могла радоваться спасению и все хватала своих детей, будто не верила, что они тоже целы. Когда-то она привезла из Киева хорошее приданое, но теперь все богатство ее и детей было на них надето, и даже от холода в дороге они кутались в плащи Эльгиных вышгородских гридей. Красивый ларь, в котором, как Предславе рассказывала в детстве мать, княгиня Мальфрид, чуры родительской семьи перейдут с ней в новый дом, сгорел вместе с княжьим двором в пожаре Искоростеня. «Погибли мои чуры!» – стонала она, а Эльга утешала: «Ты домой едешь, родная моя. Чуры там еще есть». Русский род оставался для Предславы своим – за то ее и не любили у древлян. И даже сейчас, когда все прочее рухнуло, она не могла не думать о том, что для него важно.

– По осени еще, – начала она вспоминать, – как тех… как меня со стравы домой привезли… надумала наша мудрая чадь послать к уграм, подмоги просить. Дары повезли… паволоки, я узорочье все мое отдала… Ни снизки не осталось. Обещали им дань давать… И недавно, седмицы с три, приехал Житина назад и сказал: князь Файса кланяется, за дары благодарен, большого войска дать не может, с саксами большую рать ведет непрестанную, но пять сотен всадников с братаничем своим Такшонем вышлет. Володислав все по заборолу ходил да в полуденную сторону смотрел. Говорил, пришли бы угры сейчас – ух мы бы стоптали их всех… ну, киян.

– А когда именно пришлет – не сказал? – Соколина подползла к ней по кошмам и слушала, ловя каждое слово.

– Месяц брал на сборы. Вот, срок выходит… вроде… у меня все дни в голове перемешались.

Эльга выпрямилась, потом перевела взгляд на телохранителя у дверей:

– Ольрек, беги к воеводам… и к князю.

Гридь кивнул и мигом выскочил за дверь.

Воеводы, уже расставившие дозоры и собравшиеся отдыхать, вновь сошлись и набились в княгинину юрту, где ветер не мешал беседе. Сели кругом на кошмы у огня, будто степняки, все эти потомки норманнов и славян: Святослав, Острогляд из Киева, Грозничар из Чернигова, Ингвар-младший из Ладоги, Тородд и Хакон из Хольмгарда, княжич Судимир Воиславич из Плескова, князь Видогость с Шелони, Равдан из смолян, Гуда с Ловати, дружинные бояре во главе с Мистиной. Лют, как самый среди них младший (князь старший в любом собрании, сколько бы ему ни было лет), пролез в ту сторону, где теснились женщины, и улегся, положив голову на колени Предславе. На него косились, но молчали: он только что вернулся из дозора, и в тепле его так разморило, что не было сил даже сидеть. К тому же все уже знали, что минувшей ночью это он прикончил деревского воеводу Величара и в его греческом доспехе нынче вечером объезжал окрестности русского стана. Однако Предслава, не переставая слушать бурный разговор бояр, опустила руки и стала перебирать волосы Люта: для нее это был все еще тот же мальчик, чье детство прошло у нее на глазах. Занятая своими бедами и тревогами, она еще не осознала, что в это собрание он допущен не потому – или не только потому, – что приходится братом Мистине.

– Как ты оброс… – шепнула она, пропуская меж пальцев длинные светло-русые пряди. – О!

Ей вдруг бросился в глаза меч в ножнах, лежащий возле бока Люта. При дрожащем огне костра перемигивался искрами тончайший узор из кусочков серебряной и медной проволоки, что отличает настоящие «корляги».

– Да ты теперь… вольный человек и знатный муж!

Предслава покачала головой, дивясь, как много изменилось в близком ей семействе за такой недолгий срок.

Лют лишь улыбнулся, не открывая глаз.

– Извод бы взял угров этих, только мне и дела теперь с ними еще ратиться! – тем временем говорил княжич Судимир, двоюродный брат Эльги и заодно зять Тородда и Хакона. – Нам бы и восвояси уже собираться. Просинец кончается, зимнего пути два месяца осталось самое большее, засядем в распутицу на Ловати где-нибудь, да, Видята?

Шелонский князь Видогость, зять Эльги, молча кивнул. В глазах Тородда и Хакона тоже отражалось понимание: они представляли себе сложности перевода войска от Киева к Ильменю зимой и тем более по весенней распутице.

Что войску делать дальше, теперь, когда сопротивление рода деревского сломано и последний их князь, скорее всего, мертв, Святослав и его приближенные намеревались обсудить завтра. Однако новость насчет угров стоила того, чтобы отодвинуть отдых. Пять сотен всадников – немалая сила, при том что противостоять им русы могли лишь в пешем строю. Княжьи табуны насчитывали несколько сотен голов, но русы не бились конными. Опыт сражений против сильной конницы имели только Мистина, встречавшийся с греческими катафрактами, и Грозничар, воевавший с печенегами. Столкнуться с конницей в земле Деревской никто из бояр не ожидал, и весть о них сейчас, когда все почитали войну почти законченной, вызвала на усталых лицах озлобление и мрачность.

– Угры к нам пойдут с юго-запада, близ верховий Случи, – говорил Мистина. – Ждать надо в Веленеже на Случи. К бужанским рубежам поближе. Лют, сколько войску идти отсюда до Веленежа?

Лют подскочил и сел прямо, отбрасывая волосы с лица.

– По рекам, как мы в дань ходили… По Тетереву до Перемила… Днищ пять, если нигде не мешкать.

– Стало быть, надо завтра и выступать.

– Со всем обозом пойдем? – сказал Асмунд. – Если без него, то авось и побыстрее выйдет.

– Отправим обоз в Киев, – Святослав взглянул на мать.

– Это князь верно мыслит, – кивнул Мистина. – Водить с собой весь полон и по дороге его кормить – лишний труд и расход. Только на ногах будет виснуть. А в Киев целее будет.

– Вы хотите, чтобы я вернулась в Киев?

– С древлянами война закончена, – улыбнулся Эльге Тородд. – И чем сражаться с Такшонем, тебе, княгиня, лучше вернуться в город и не оставлять его сиротой так надолго.

Решено было, что Эльгу до Киева проводят Судимир и Видогость, не считая трех вышгородских сотен, а все остальные завтра же тронутся к Тетереву и пойдут на юго-запад до его истока.

– А заодно по западному краю Деревов пройдемся! – сказал Острогляд.

– Что там за племя обитает? – спросил Святослав.

Он явно повеселел от мысли, что мать возвращается в Киев и он остается единственным повелителем объединенного киевского войска. При Эльге ему не удавалось почувствовать себя полновластным владыкой, над которым – только боги.

– Случане, – подсказал Лют. – Колен у них девять, а правит ими ныне Будерад, Мирогостев сын, Веленегов внук.

– Где он сидит?

– Город его Туровец, стоит на Случи.

– Далеко до него от Веленежа?

– Два дня пути. По реке вверх.

– Не пойти ли нам сразу туда? – юный князь оглядел воевод. – Сядем в Туровце, оттуда по округе будем дружины рассылать.

– Нам, княже, сперва с уграми надо переведаться, – напомнил Асмунд. – А как с ними покончим, сможем на Туровец идти и хоть до весны там прохлаждаться. А то угры объявятся, а нам до них два дня ходу – вдогон пешими за конными не побежишь.

– А они как увидят, что здесь князей нет, так все разорят под корень, что после нас цело осталось, – пробурчал Острогляд.

Святослав надменно взглянул на него:

– Здесь есть князь. Это я.

* * *

Назавтра тронулись в путь. До Тетерева войско дошло вместе, потом разделились: Эльга с Ивором и тремя вышгородскими сотнями повела полон и часть обоза в Киев, а Святослав, забрав из добычи съестные припасы, двинулся по Тетереву на юго-запад, к верховьям Случи. После разгрома собранной Володиславом рати и гибели самого князя – в доказательство ее Святослав вез с собой шлем, разрубленный в лобовой части, – сопротивления древлян ожидать более не приходилось, хотя значительная часть их земли еще оставалась непокоренной.

Эти места Лют хорошо знал: с двенадцатилетнего возраста Свенельд брал его с собой в зимние объезды земли Деревской. Вдоль Тетерева ему были хорошо знакомы все роды, гнезда и веси. Получив под начало оставшуюся при князе вышгородскую сотню Енаря Шило, Лют почти неизменно возглавлял передовой отряд. Мистина в глубине души опасался, как бы он не получил стрелу в глаз из лесной засеки, поэтому предложил пустить вперед всю сотню: по десятку всадников местные удальцы могли выстрелить с перепугу, но при виде сотни предпочтут тихо убраться с дороги.

Слухи о разгроме Искоростеня бежали впереди войска: порой кияне заставали брошенные веси и городки, порой старейшины выходили навстречу, предлагая дань и клятвы покорности. Успокоенный победой на берегах Ужа, Святослав принимал эти клятвы, разрешал старейшинам самолично потрогать полуразрубленный шлем Володислава как доказательство его гибели. Но и с покорных родов тоже брали военную дань – треть зерна, хорошую тканину, меха, свиней, птицу, нужную для прокорма дружины в пути, отроков и девиц в челядь, детей старейшин в тальбу.

– Сыновья ваши будут у моих бояр на дворах жить, год или два, а там я им позволю домой воротиться, когда им других на смену пришлют, – говорил древлянам Святослав. – А дочерей гридям в жены раздам. Чтобы помнили вы – на родню руку поднимете, свои же деды вас проклянут и боги покарают!

Наблюдая за этими переговорами, Лют примечал: на Святослава деревские отцы смотрят с трепетом большим, чем когда-то смотрели на Свенельда. Свенельда люди уважали и боялись. Но тринадцатилетний князь, которого воеводы научили держаться уверенно и произносить правильные речи, внушал почтение, замешанное на жути. Столь юный отрок не мог быть таким мудрым, а значит, через него говорят сами боги! Свенельд являлся к ним один, только с сыном и собственной дружиной, а Святослава окружали еще десять таких, как Свенельд, знатных и могущественных людей. Неудивительно, что древлянам казалось, будто сам Хорс спустился с неба и гуляет по их родным заснеженным лесам. И как солнце, нынче юный князь был милостив: приказывал жечь только те веси, откуда жители бежали и не могли дать ему дани и клятв.

Добравшись наконец до Веленежа, устроились на отдых. Здешний боярин, Перемил, даже выехал к Святославу навстречу, дабы заверить, что он весь в его воле вместе со своим городом и родом. Здесь была середина пути ради сбора дани, Свенельд всякий год отдыхал с дружиной в Веленеже, прежде чем через Случь и Припять двинуться обратно. На эту дружбу Перемил теперь ссылался, прося Мистину и Люта защитить его край от разорения.

– Чадь моя вся дома! – говорил он. – Мы против вас не сражались, крови киян не проливали. Дам князю какую хочет дань, и таль дам, только пусть смилуется.

Как и многие деревские городки, Веленеж стоял на высоком мысу над рекой, с двух сторон защищенный крутыми склонами, ручьями и оврагами, а со стороны берега огражденный валом и рвом. Внутри разместился Святослав с приближенными и кое-кто из воевод, прочие встали в десятке окрестных весей, составлявших веленежское гнездо. Об уграх, к облегчению киян, здесь пока не слышали, хотя и знали, что Володислав ждет их на помощь: по пути к уграм и обратно княжий посланец, боярин Житина, останавливался здесь.

Устроившись и выслав дозоры на юго-запад, чтобы вовремя заметили приближение угров, воеводы вспомнили о случанах и их князе Будераде.

– Где он сам? – спросил Асмунд Перемила. – У Володислава в войске был?

– Не был он в войске. В Туровце у себя и сидит. Еще когда по осени Володислав вече собирал, Будята против войны речи держал. Что надо было, дескать, после стравы Ингоревой у Эльги мира просить, как княгиня советовала, – он имел в виду Предславу, – да тамошние, ужанские бояре и князь сам слушать не стали.

– А ты что же на страве не был? – усмехнулся Мистина.

– Слава чурам, далеко нам до Малина! – с явным пониманием счастья этого обстоятельства, сохранившего ему жизнь, ответил Перемил. – Мы и про страву, и про сватовство Маломирово узнали только после… когда уж избоище то совершилось.

Люта здесь поджидала новость – и преподнес ему ее Евлад, собственный его давний спутник и доверенный человек Свенельда.

– Свенельдич, а воевода делился с тобой замыслом насчет… – обратился он однажды к Мистине, кивая на Люта.

– Каким еще замыслом?

– Видишь вон ту деву? – Евлад показал на девушку, с кувшином пива обходившую бояр за столом в просторной Перемиловой избе.

– Это же Перемилова дочь? – сообразил Мистина.

Одета девушка была как все: в беленую сорочку, полосатую плахту, пышный стан туго перетягивал красивый тканый пояс. Но проволочные колечки с желтыми бусинами на очелье и маленькая снизка зеленых мелких бусин на шее отличали ее от простых девок из челяди.

– Да. Еще года три назад воевода с ним сговорился женить на ней своего младшего.

– Женить Люта на этой… – Мистина в изумлении поднял брови. – Впервые слышу.

– Они договорились только между собой, обручения, сколько я знаю, не было. А раз обручения не было, то теперь в твоей воле дать этому уговору ход или прикинуться, будто ты ничего не знаешь.

– Время сейчас не очень подходящее для свадьбы. Так что мы с этим повременим. Не говори пока больше никому.

Мистина не удивился, что его отец вынашивал подобный замысел. Дочь боярина, живущего на рубежах древлян и волынян, близ Моравской дороги, принесла бы Свенельду полезное родство, но при этом не стала бы воротить нос от сына челядинки, чего вполне можно было ожидать от дочерей киевских бояр – потомков Олеговых приближенных. Так было до всего этого – до смерти Свенельда, до войны, до того как Лют получил меч…

– Теперь ты можешь рассчитывать на лучшее, – сказал Мистина брату и показал глазами на серебряную рукоять меча, висящего на перевязи у его левого бока. – Если тебе нравится эта дева, я потолкую с Перемилом, чтобы придержал ее для нас, и мы дождемся конца войны, а там поглядим. Но если тебе все равно, то я бы не спешил заводить родство с древлянами и тем давать Святославу лишний повод подозревать нас, будто мы держим их руку…

– И пытаемся занять отцово место при деревской дани, – закончил Лют. – Я ничего не знал, – приподняв брови, он устремил на старшего брата взгляд, полный трогательной доверчивости, которую этот молодой хищник умел напускать на себя. – Это отец задумал, а мне не говорил. Видно, не решил твердо.

– Тогда мы сделаем вид, будто ничего не знаем. И подождем, как тут обернется дело и посмеет ли Перемил сам об этом заговорить. Так она тебе не нравится?

Лют отвел глаза и слегка поджал губы. С Перемиловой дочерью он был знаком уже года два-три, но особого внимания на нее не обращал. Если рассудить, то девка хорошая: приятные черты круглого лица, а еще более приятная округлость стана и выпирающая из-под сорочки полная грудь сразу притягивали взгляд. Дева была весьма искусна во всяком рукоделье и весь день проводила за работой: когда ее не звали прислуживать гостям, ее никто и не видел. Ее не бывало в толпе других домочадцев, пялящих глаза на знатных гостей. Голос ее Лют и в прежние годы слышал очень редко: если к ней обращались с вопросом, она вежливо отвечала, но сама беседу не заводила никогда.

На приданое Перемил при нынешних делах не поскупится, так что невеста была всем хороша, попрекнуть нечем. Но при мысли о том, нравится ли кто-нибудь, Люту вспомнилась одна девка из княгининой тальбы – он видел ее несколько раз среди полона, в обозе и под стенами Искоростеня. Забавная девка: большие, широко расставленные голубые глаза, заостренный подбородок, высокие брови дугой – казалось бы, все черты меж собой не согласны и каждая хочет быть сама по себе, но вместе они сливались во что-то столь ладное и притягательное, что это лицо цепляло взгляд и оставалось в памяти.

– Княгиня обещала, как вернемся, девок из тальбы гридям в жены раздать… – Лют с намеком взглянул на Мистину. – Так я знаю, которую хочу.

– Княгиня говорила, что за лучших девок вас биться заставит, – Мистина улыбнулся. – Вас семь сотен, а девок и сотни не будет.

– Так будем биться!

Мистина помолчал, с улыбкой невольного восхищения глядя в эти ореховые глаза, где горел неустанный юный задор.

– Завидую тебе… – тихо сказал он.

– Почему? – Лют поднял брови.

– Если бы я мог дракой получить то, чего я хочу…

– А чего такое ты не можешь получить дракой? – Лют, считавший брата лучшим бойцом во всей киевской рати, был изумлен.

Мистина слегка улыбнулся… посмотрел на маленькое золотое колечко на левой руке Люта… вздохнул и покачал головой.

* * *

В Синявице, близ сожженного Искоростеня, остатки деревского войска задержались еще на день. Сидеть здесь дальше не было никакого толку.

– Днем раньше, днем позже, русины сюда вернутся, – говорил Коловей. – Будем их дожидаться – себя и… раненых даром погубим.

Коловей остался старшим над осколками разбитой рати – и родом, и положением при князе он был выше всех, кто уцелел. А это поистине оказались осколки: среди трех сотен мужей и отроков, набившихся в избы Синявицы, еще двух весей на полуночь от нее, живших в шалашах между избами, в банях и гумнах, едва ли нашлось бы хоть пять человек одного и того же рода. Маличи, жеревичи, ужане, гнилопятяне, таляне, мыкичи, свидовичи, славечане, норичи, убортичи – все двенадцать колен деревских, все гнезда и роды оказались перемешаны, оторваны от своего корня, от дедовых могил, и с недоверием смотрели на окружающих чужаков, с которыми приходилось делиться последним хлебом. Никого не было лишь со Случи: князь Будерад со своими ратниками так и не пришел.

– Надо нам на заход солнца двигаться, – объявил Коловей, когда ему донесли, что киевское войско со всем обозом ушло по малинской дороге, явно направляясь восвояси. – Здесь уже некому против них встать, веси разорены, люди в полон угнаны. Придут Свенельдовы наследники за данью – придется дать, или жизни возьмут. Надо нам идти к Будераду. У него и люди, и городки целы. Сядем там, может, и отобьемся от киян. Не всю землю Деревскую – так хоть Случь вольной сохраним.

– А не изменник ли Будерад? – сомневались древляне, не доверявшие после всего пережитого никому. – Когда мы здесь с русами бились, кровь проливали, раны принимали, братьев теряли – он где был?

– Может, и изменник, – устало глядя на свою поредевшую дружину, отвечал Коловей. – Зато город у него крепкий. Сядем там – все лучше, чем здесь, на разорище.

– Да уж не крепче Искоростеня… – ворчали уже побывавшие в осаде.

Но особенно никто не спорил. Жутко было оставаться здесь, в двух поприщах от Искоростеня: когда ветер дул с той стороны, и сюда долетал запах гари. Казалось, за три года не выветрится дух огромной крады, в которой сгорела деревская сила и воля. А случись опять оттепель – оттуда так потянет трупной вонью, что во всей волости станет нельзя дышать. Здесь было слишком близко до того места, где Марена взглянула всем в глаза; она отвернула жестокое лицо, но казалось, каждый миг может вспомнить об ускользнувших жертвах и возвратиться за ними. Всем хотелось убраться подальше. Даже иным из местных уроженцев. Труп Искоростеня отравил собой всю волость.

Собрали уцелевших лошадей и волов. Запрягли собранные по всей округе сани, погрузили на солому и лапник раненых. Раненых в Синявице собралось до ужаса много: сюда успели из Искоростеня вывезти еще тех, кто пострадал в битве на Размысловом поле и в Нелеповской волости. Ранены были чуть ли не все, кто прорывался из горящего города; часть их соратники сумели унести едва не на себе. Синявицкие бабы сбивались с ног, не успевая ходить за ранеными и собственными хозяйствами; ратники сами перевязывали товарищей. Но не хватало всего, даже полотна для повязок. Каждую ночь до десятка умирало.

Среди прочих раненых на санях лежал один, мужчина или отрок – не понять под повязками, закрывавшими лицо. На сером льне темнели большие пятна крови. Берест и Медведь сами ходили за ним, перевязывали. Целебных трав зимой нельзя было достать – все, что имелось в запасе у местных веснянок, ушло еще после Размыслова поля, – и они делали отвар из рубленых сосновых и еловых игл, промывали им раны и поили раненого. По примеру здешних баб делали мазь из смеси еловой смолы, воска, конопляного масла и меда: нагревали, перемешивали, а потом смазывали страшную рану – от лба через глаз и до нижнего края щеки. Тяжелый клинок ростового топора совершенно обезобразил лицо, и всякий, кто заставал паробков за перевязкой, в ужасе отворачивался.

– Это кто же такой? – с сочувствием спрашивали у них. – Брат ваш, что ли?

– Брат наш, Летыш, – кивал Медведь. – Едва спасли.

Узнав, что князя нашли и довезли до Синявицы живым, Коловей сперва воспрянул духом и хотел оповестить всех, но потом передумал.

– Лучше нам, паробки, молчать об этом. Знают двое, знают трое… до русов дойдет – и оглянуться не успеешь. Найдется какая-нибудь сорока, донесет на хвосте. Русы тогда землю будут рыть, лишь бы его найти и верной дорогой к дедам отправить. Они ведь мнят, что мертвый он, иначе не ушли бы.

– Да и выживет ли еще? – мрачно вздыхал Медведь. – Чего зря людей радовать, когда Марена в головах стоит? Как отойдет… если выходим… на ноги поднимется…

– До места надежного довезти бы, а там поглядим, – добавлял Берест.

Ему не стоило труда говорить людям, будто они с Медведем пытаются выходить своего брата. Восемнадцать лет Берест прожил среди братьев своей крови – с Огневкой, Журчалкой, Задоркой, Межаком и прочей чадью деда Миряты, но теперь уже с трудом вспоминал их лица. Потом у него появились новые братья – Миляевы отроки: Гостима, Тверд, Косач… Их тоже смела Марена метлой железной. Потом Катун, Намолка, Радива… Потом Медведь, Летыш, Младен… Новые семьи приходили к Бересту в эту долгую зиму и исчезали, сменяли друг друга, а он опять оставался один. Захватывало дух от жути при мысли, за сколько родных душ он теперь должен мстить русам…

Володислава Берест в последние месяцы мысленно ставил на место отца. Даже теперь, ухаживая за ним, перевязывая, обмывая и пытаясь кормить похлебкой из муки, едва отмечал, что князь старше него самого лишь лет на пять, а то и менее. В нем был последний осколок Дулебова рода. И за эти последние остатки «своих» – за Володислава, Коловея, Медведя, Даляту – Берест сейчас был готов отдать жизнь так же просто, как раньше за родителей и кровных родичей-малинцев.

По льду Ужа длинная вереница саней и пеших тронулась на заход солнца – вверх по течению. Предстояло несколько дней пробираться к истоку реки, чтобы там через замерзшие болота перейти на приток, а потом и на саму Случь. Эти места почти избежали разорения – лишь в некоторые гнезда заскакивали дружины княгининого войска, проходившего восточнее. Пожаров, грабежей, увода полона здесь почти не знали, но вид разбитого войска повергал в ужас. По пути обоз уменьшался в числе: ужане и мыкичи, вопреки уговорам Коловея, расходились по домам.

– Нынче зимой кияне уж не придут, а на будущее – поглядим, авось чуры не выдадут, – говорили они.

– Останемся все вместе, обороним волю хоть части земли нашей, – убеждал их Коловей. – А разойдетесь по своим женкам – на другую зиму и вас, и женок Ольга в челядь заберет.

– В сей год уж не придет, а там поглядим, – отвечали ему. – К чурам своим поближе, оно лучше… а мы уж навоевались.

До Случи, где войной не пахло, добрались только самые стойкие – менее трех сотен ратников, чьи «дедовы могилы» остались во власти врага. Зато обиталище слуцкого князя Будерада оправдало их надежды. Город Туровец занимал широкий мыс над рекой, и внутри вала поместилось три десятка дворов. Большую часть пришлецов пришлось отправить по окрестным весям, и лишь около сотни Будерад разместил по дворам в Туровце.

– Теперь ты – последний князь рода деревского, а мы – твоя дружина, – сказал ему Коловей. – Прими нас, дай раны подлечить, а придет час – мы тебе поможем от руси отбиться.

Полное красноватое лицо Будерада под шапкой медово-золотистых волос оставалось довольно мрачным. Появление остатков разбитой рати его не обрадовало, однако он велел веснякам разместить пришедших в избах и прочих строениях, прислал припасов, здешним женкам дал указ позаботиться о раненых. Разрешил ратникам охотиться в окрестных лесах, ловить рыбу: триста человек не так легко прокормить.

Старших над войском – Коловея с отроками и Даляту, одного из уцелевших Величаровых сыновей, – Будерад позвал к себе, угостил, стал расспрашивать. Оголодавшие ратники накинулись на блины, мясную похлебку, жареную рыбу, позабыв о вежестве. Будерад то и дело спрашивал, кто откуда, какого рода, и сокрушенно качал головой.

– Эко вас смело-то, будто метлой по сусекам! – приговаривал он.

– Разных мы колен и родов, а общий наш род – деревский, племя Дулебово, – отвечал ему Коловей. – И земля у нас одна – Деревская.

– У нас, на Случи, говорят: знай свою землю, чужой не ищи.

– Русам расскажи, – хмыкнул Далята Величарович. – У них земли от стран полночных, говорят, за год не пройти, не проехать, а все им мало!

Пятый из семи Величаровых сыновей, Далята, был на год младше Береста. Прямые соломенного цвета волосы падали ему на лоб, почти закрывая острые голубые глаза, а выступающий прямой нос придавал ему вызывающий вид. Вместе с Величаром погиб один его зять, муж сестры, двое братьев сгинули при прорыве из Искоростеня, еще один зять лежал в Синявице раненый, дожидаясь, пока увезут домой. Третий зять и три брата остались на Уже, готовые склониться перед русами, лишь бы уберечь семью от полного истребления. Но Далята подчиниться не смог. Он считал, что старший брат предал память отца, и отказался признавать его власть над собой. И ушел с Коловеем. «Не вы, куры мокрые, мой род! – сказал он брату и зятю. – А те мой род, кто Дерева не предал».

– Деды всем нам завещали свою землю беречь и чужим не отдавать, – добавил Коловей. – Мы тебе, Будерад, поможем отбиться, коли на другую зиму или летом русы за данью придут. Случь убережем от неволи, а там, глядишь, в силу войдем и свои городки отобьем назад.

– Кто же тебе мешает воротиться – тебя с Ужа разве гнали? – обронил Будерад. – Жили вы на своей земле, как и мы живем, что за встрешник вас взбаламутил?

– Мы за волю деревскую бились! – Коловей бросил ложку на стол и сердито взглянул на хозяина из-под упавших на высокий лоб темно-русых кудрей. – Чтобы дани не платить, дедов не позорить!

– Да кто же сейчас живет так, чтобы дани не платить! Ты прямо как дитя рассуждаешь, даром что сам отец! У меня вон Горина под боком, а на Горине – лучане сидят, бужане, волынские князья ими правят. Пойдет слух, что русь из Деревов ушла – и тут же ко мне Людомир волынский или Хотомысл лучанский с ратью явится. И опять либо воевать, либо покоряться. С русами мы уж свыклись, вон, Перемил из Веленежа даже ладил дочь да Свенельдича-младшего отдать! Хорошо, говорит, буду с воеводой в родстве, никто мне не страшен!

– Да лучше бы он дочери своей камень на шею привязал и в омут бросил! – не сдержался Берест, хотя ему при старших полагалось помалкивать. – Чем своими руками за этого волка отдать. Он Малин разорил!

– Он отца моего копьем заколол! – подхватил Далята. – Попался бы он мне… я бы весь его род вырезал до седьмого колена!

Ратники за столом загомонили. В былое время если и случалось убийство, то дело разбиралось установленным порядком. Старейшины обоих родов – жертвы и убийцы – собирались на совет, одни судили, как и с кого взыскивать месть, другие – нельзя ли выкупить вину вирой. Отправляли посольство из уважаемых стариков, и как бы ни были родичи убитого опечалены и разгневаны, им полагалось спокойно и с почтением выслушать посланцев. Если виру отвергали, виновные могли пойти на поклон к другим коленам, не замешанным в дело, и попросить помощи в примирении. Иной раз проходил целый год, прежде чем выносилось решение о мести: до какого колена родичи отвечают и как взыскать кровавый долг. И то покон дедов ставил условия честной мести: нельзя было напасть из засады, а требовалось вызвать противника на бой – не в велики дни, не в священных урочищах, не в гостях. Если кровавое дело уж слишком затягивалось, случалось и князю при поддержке веча предписывать врагам помириться и обменяться невестами. Бывшие противники становились родичами.

А теперь? У каждого из ратников, нашедших приют у Будерада, на плечах лежал долг мести не за одного, а за многих родичей – мужчин и женщин, детей и стариков. За убитых в бою отцов, сыновей, братьев, зятьев; за угнанных в полон жен, сестер, дочерей. За оскверненные дедовы могилы, по которым прошлись копыта чужих коней. За пашни, политые кровавым дождем и засеянные костьми.

Но как в одиночку взыскивать этот долг? Ни у кого больше не было рода, который на общем совете решил бы мстить и общей силой сделал бы это. А нет рода – нет человека. Каждый из сидящих в Будерадовой избе сам себе казался лишь мороком, блазнем, неупокоенным духом, что поселяется от безысходности в сухом дереве и стонет, стонет под ветром, людям и богам жалуясь на свою горькую участь.

Только одно могло согреть сейчас эти озябшие души – горячая кровь их общего врага.

Отдыхать беглецам с Ужа выпало недолго. На шестой день еще до свету в Туровец прибежал на лыжах отрок из ближней веси, выше по Случи. И принес тревожную весть: в Суровице стоит войско киевского князя. Ныне же будет здесь.

* * *

К Будерадову городу Туровцу Лют Свенельдич подъезжал недовольный.

– Я бы по своей воле сделал, как в Малине, – рассуждал он по дороге.

Они с Хаконом конь о конь ехали по льду Случи в середине дружинного строя. На прямых участках речного русла впереди краснели пятна щитов на спинах передового дозора, и за разговором Лют привычно прислушивался краем уха, не возвещает ли рог засаду, не слышны ли спереди звуки схватки.

– Чуть рассветет, там ворота откроют – налететь, ворота захватить, людей согнать, вызвать Будерада и прочих стариков и уже с ними разговаривать. Хотите покориться и дань платить – возьмем что положено, не хотите – возьмем что захотим. А это вот все – со стягом ехать, в рог трубить, объявлять, кто на них пришел… игрища купальские, а не война! – Он пренебрежительно взмахнул плетью со звенящими серебряными колечками.

– Но воля здесь не твоя, – отвечал Пламень-Хакон. – И даже не моя.

На его лице промелькнула досада. Не только деревские весняки – знатнейшие русы с трудом привыкали к мысли, что теперь ими, родовитыми, доблестными, зрелыми мужами, повелевает тринадцатилетний отрок. Но никто из них, даже Тородд и Хакон, ведущие род от княжеских семей Заморья и Приильменья, не могли сравниться с ним наследственными правами. В его лице от брака Ингвара с наследницей Вещего родилась новая, огромная держава. И вместе с ним росла на глазах.

Еще год назад Лют, сын челядинки, не мог бы так свободно разговаривать со своим нынешним собеседником. Младший брат Ингвара родился сыном королевской четы и, не женись Ингвар на Эльге, мог бы когда-нибудь унаследовать власть в Приильменье и Поволховье. Но брак старшего сына Сванхейд и племянницы Олега Вещего сказался на всех владениях руси от Днепра до Волхова. Хольмгард, старое родовое гнездо, теперь тоже принадлежал Святославу, и тот имел право дать братьям отца любую часть своих владений по своему выбору. Или ничего не дать. Лют, после смерти Свенельда получив свободу и меч, за минувшие месяцы возвысился, как раньше мог только мечтать, и теперь даже дочь деревского боярина была для него не очень-то завидной невестой. Хакон же, королевский сын, взял в жены Соколину Свенельдовну – дочь такой же челядинки, как и мать Люта, и по разным причинам этот брак оказался для него самым удобным. Сделавшись шурином Люта, Хакон, человек добросердечный и незаносчивый, готов был с ним подружиться.

Хакона, своего кровного родича, Святослав назначил старшим в дружине, отправленной к Будераду. Но тот никогда не бывал в этих краях, не знал ни путей, ни людей, поэтому сам попросил, чтобы с ним отпустили Люта. При себе у них было три сотни оружников: по пять десятков своей дружины у обоих вождей, вышгородская сотня Енаря Шило и сотня полянского ополчения, ведомая Молятой Войниловичем, сыном киевского боярина.

Впереди дружины везли два стяга: синий стяг Хакона и «малый ворон» – Святослава. Ибо к случанам двигалось войско самого князя киевского, несущее его волю.

Уже рассвело, однако ворота Туровца были закрыты.

– Пронюхали, – Лют придержал коня, оглядывая город на мысу. – Росляк! Труби!

К запертым воротам полетел зовущий звук рога.

– Князь киевский, Святослав, Ингорев сын, прислал бояр своих к Будераду, князю случан! – закричал отрок, подскакав поближе к началу земляной перемычки через широкий ров и размахивая зеленой еловой лапой. – Бояре его, Акун, Улебов сын, и Лют, Свенельдов сын, зовут Будерада и мужей его на разговор!

– Ох ты! – изумился Будерад, с заборола слушавший эту речь. – Свенельдич меньшой уже в бояре вышел! Прыток, холопкин сын!

Ряды киевской дружины вытекали из леса и располагались на краю луга перед Туровцом.

– Сколько же их! – заговорили туровчане.

– Да сотни три, – определил Коловей. – Не робей, княже. Нас поболее будет. Отобьемся.

– Может, в лесу еще схоронились?

– Где ж он сам-то, Свенельдич? – Берест, стоя рядом с Коловеем, пристально вглядывался в ряды блестящих на зимнем солнце шлемов у опушки.

Где-то там должен быть, под стягом. Трое всадников выделялись яркими плащами поверх кольчуг: у двоих – красные, у одного – синий. Но было слишком далеко, чтобы можно было разобрать лица.

– Чего хочет от меня Святослав киевский? – крикнул вестнику Будерад.

– Бояре тебе расскажут. Выходи на поле, – отрок показал еловой лапой на середину луговины, – там услышишь речи Святославовы.

– Я на поле не пойду. Пусть мне таль дадут, тогда пойду.

– От имени Святослава бояре его клянутся вреда тебе и людям твоим не причинять, пока беседа не закончится. А если будет бой, то по уговору. Так Святослав приказал.

– Ждите, я с мудрой чадью посоветуюсь и дам ответ! – крикнул Будерад.

– А еще Святослав приказал: не будет уговору до полудня – в полдень велено город твой брать в осаду.

– Надо идти, – Будерад оглянулся на своих старцев. – Узнаем, чего хотят. Может, Святослав навоевался уже, малую дань возьмет…

– Какую малую дань! – возмутился Коловей. – Ты что, за стенами сидя, сдаваться думаешь? Биться будем! У тебя можно дружины собрать человек сорок, да нас три сотни – отобьемся. Разобьем русов, еще добычу у них возьмем.

– Там Святославов стрый, Ингорев младший брат, и Свенельдов сын, – добавил Далята, видевший Хакона в Искоростене минувшим летом. – Если их разобьем – добыча будет знатная. А со Свенельдичем за отца моего я посчитаюсь. Как сойдемся на поле – он мой, слышали все?

Он обвел старцев и ратников вызывающим взглядом, но прав его никто и не думал оспаривать. Только Берест прикусил губу: у него был к Люту Свенельдичу свой разговор, но не спорить же с Далятой перед чужими?

Все сошли с заборола и остановились на площади, где в обозначенные дни зимой и летом бывал торг и где порой предлагали свои товары проезжающие с Волыни или из угорских земель гости. Вокруг столпились большаки туровецких семей, с тревогой глядя на своего князя и ожидая, не прикажет ли он им исполчаться. Чем это грозит – все уже знали по рассказам беглецов с Ужа.

– Куда на поле? – заговорили туровчане. – Вы, удалые! Вы уж ходили на поле – из двух тысяч вас три сотни уцелело, да и те порубленные!

– Здесь не вся рать киевская! – убеждал их Коловей. – Их три сотни! Только нас три сотни, а мы уж в бранях бывали, нас теперь ничем не запугать! Если и вы не сробеете, поддержите – разобьем русь!

– Эту, допустим, разобьем. А если и прочие, со Святославом вместе, где-то рядом? Они же придут, если своих не дождутся.

– Не видели войска, а уже дрожите! Зайцы пуганые!

– Делать нечего – надо идти говорить, – вздохнул Будерад. – Не выдайте, чуры мои родные, смилуйтесь, боги!

– Я с тобой пойду! – решил Коловей. – Послушаю тоже…

– Да ты куда? – всполошился Будерад. – Увидят тебя, поймут, что вы от Искоростеня сюда явились… не дадут нам мира!

– И что? – Коловей с вызовом глянул на него. – И узнают! Я и не скрываюсь! Я за мою землю честно бился, за род мой, за князя моего…

Он запнулся. Будерад тоже не знал, что среди прочих раненых к нему был привезен князь Володислав и теперь лежит в Найденовой избе. Сейчас Коловей оценил, как верно сделал, решившись это скрыть. По лицу Будерада ясно было видно: сражаться ему вовсе не хочется. А человек напуганный на любую подлость способен.

– Пусть кияне знают, – твердо закончил Коловей. – Здесь не бабы засели, не робята робкие, а ратники, в боях испытанные, раны принимавшие и сердцем стойкие. А то привыкли они примучивать весняков, думают, на них и управы нет.

Будерад явно предпочел бы обойтись без таких спутников, но не решился возражать. И Коловей, и его отроки не расставались с топорами; привыкли к ним за месяцы войны и неуютно себя чувствовали в чужом месте без оружия. У Коловея в Туровце была целая сотня тех ратников, о которых он говорил, и он не особо-то нуждался в согласии хозяина. «Буду ему перечить – и меня зарубит, удалой такой!» – мелькнуло в мыслях Будерада, уже жалевшего, что принял к себе беглецов.

Шли бы дальше, куда сами знают! А то принимаешь их, покон гостеприимства исполняя, а с ними Лихо злое на плечах в дом въезжает…

Русы тем временем развели вдоль луговины костры и расположились греться в ожидании.

Еще до полудня ворота Туровца раскрылись. На увоз сошли сразу две ватаги: в одной Будерад возглавлял пятерых туровецких старцев, а за ними шел Коловей с тремя отроками: Берестом, Медведем и Далятой Величаровичем. У этих четверых было оружие, у Будерада и его людей – нет.

Завидев, как они идут по земляной перемычке вала, русы в своем стане у опушки оживились. Двое – один в синем плаще, другой в красном – поднялись в седла и поехали навстречу. Каждого сопровождало по пять оружников. Оба вождя были в шлемах, в бронях поверх теплых кафтанов, у каждого на плече под плащом висел меч; золоченые рукояти даже издали сверкали на солнце. Коловей и его люди – в простой грязноватой одежде, иные с повязками на ранах, с вызовом в глазах и угрюмостью на лицах – казались перед ними стаей волков. Быстро разглядев их, Лют мигнул Хакону: обоим уже стало ясно, кто перед ними. Кое-кого Лют знал и в лицо. Они не ожидали наткнуться здесь на остатки разбитого войска Володислава, рассчитывая иметь дело только со случанами. Но и те ведь не ждали, что им придется вновь повстречать русов уже нынешней зимой.

Посреди поля русы и древляне сошлись. Хакон и Лют неспешно покинули седла, оставили коней отрокам и приблизились шага на три.

– Будь жив, Будерад! – первым начал Лют. – Вот перед тобою Акун, Улебов сын, князя нашего Святослава стрый. Прислал нас Святослав, чтобы волю его тебе передать.

– Здоровья и вам! – Будерад кивнул с горделивым видом. – А ты, Свенельдич, вот как живо вверх махнул: на отца место в бояре вышел!

– У меня есть старший брат – он нашему роду голова, – взгляд Люта вмиг стал холодным и вызывающим. Намеки на низкий род матери он улавливал с ходу. – И он, и я, оба мы Святославу служим, как отец наш Ингорю служил.

– Где Святослав? – положа руки на пояс, спросил Коловей.

Лют его едва услышал – осматривая спутников Коловея, наткнулся на Береста и уже не мог отвести глаз. Тот зацепил его своим взглядом – пристальным и враждебным. В серых глазах под спутанными светлыми волосами жила ненависть, острая, как клинок, прочная, как камень. Предназначенная ему, Люту, и никому другому. За пояс древлянина была заткнута секира – явно варяжской работы, с резьбой на еловом древке, с дубовым, тоже резным, чехлом на лезвии. В руки простого отрока она могла попасть лишь одним путем – как добыча с поля боя.

– Йо-отуна мать! – Лют вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и зажмурился.

Он узнал эту секиру. Видел у свея Асбьёрна – братова хирдмана, что незадолго до налета на Малин перешел к Мистине из Ингваровых гридей. Все же вещь дорогая, приметная даже в дружинах знатных вождей. В Киев Асбьёрн вернулся с порезом на горле и без оружия. На свою долю добычи из Малина он заказал себе другую, но и сейчас еще порой вздыхал по своей Старой Ведьме.

Выходит, отрок – малинский. И не он ли был в Плеснеске – у Етона в гриднице, когда Мистину попрекнули горностаями? И потом в том темном проходе меж дворов? Если да, то понятно, почему смотрит так, будто хочет глазами проткнуть доспех и грудь насквозь, достать до сердца и сжечь его!

Лют медленно улыбнулся правой стороной рта, погружаясь глазами в глаза Береста. Придал взгляду то самое выражение, которое смешило Мистину, – трогательного и лукавого вызова. «Я все понял, – говорил его взгляд. – Ты бы съел меня живьем. Ну, попробуй». Лют приподнял брови, будто приглашая высказаться.

Но Берест стиснул зубы и отвернулся. Не сейчас. Сейчас нельзя, пока бояре разговаривают. Вот когда две рати сойдутся на поле… Он покосился на Даляту. Величаров сын тоже пожирал Люта глазами, но тот его не замечал. Не пришлось бы еще с Далятой драться за эту добычу…

– Князь наш в Веленеже, – тем временем ответил Коловею Хакон. – И с ним мой брат Тородд – воевода, Святославов кормилец Асмунд, Мистина Свенельдич и другие бояре русские. Он желает, чтобы ты, Будерад, с твоими мужами нарочитыми к нему пришел, принес клятвы покорности, обещание давать дань, как давали прежде. Князь возьмет с вас треть жита, немного скота и птицы, у тебя возьмет в таль двоих детей, то же и у других бояр случанских. Из девиц и отроков – каждого десятого в челядь. Если согласен – тебе и людям твоим более никакого урона не будет. Нет – князь с войском через три дня будет здесь и сам все возьмет, что захочет. И кто плена избегнет, тот полоняникам позавидует, ибо здесь ни единого закута целого не останется и на пепелищах весной трава вырастет.

– Не подстреливши белу лебедь, хочет Святослав ее скушать! – набычился Коловей. – Пусть на поле нас одолеет сперва, а потом условия нам ставит!

– Да тебя, Коловей, на поле он одолел уже! – ответил ему Лют. – И Величара, – он взглянул на Даляту, которого знал в лицо еще по своей прежней жизни в Свенельдовом городце на Уже, – и других бояр деревских. Не вам перед нами гордиться – одна радость, что за битых цену повыше дают!

– Ты убил моего отца! – Далята в ярости шагнул вперед.

– Доспех-то узнал, да? – Лют положил руку на железные пластинки на груди и улыбнулся.

На мизинце этой руки блестело витое золотое колечко, ярко выделяясь поверх начищенного железа пластинок. Далята дернулся, будто хотел прыгнуть на Люта; Берест и Медведь разом ухватили его с двух сторон и силой удержали на месте. Берест вмешался отчасти потому, что не хотел уступить Даляте свою месть, но и тот попыткой убийства во время переговоров лишь опозорил бы себя и свой род.

Двое телохранителей, мгновенно сомкнувших щиты перед Лютом, медленно разошлись. Лют убрал руку с рукояти меча.

– Я вижу, эти люди не очень склонны к соглашению, – заметил Будераду Хакон. – Они твои гости, ты принял их у себя в городе, да?

– Да, – без особой охоты подтвердил Будерад. – Как покон дедов велит… принял я их у себя в доме.

– Ты будешь давать Святославу ответ за себя и за них?

– Мы обсудим, – ответил ему Коловей. – Может, сойдутся помыслы наши, а может, и нет. Времени берем до завтра. Завтра в полдень узнаете наш ответ.

– Как пожелаете, – согласился Хакон. – Наши условия вам уже известны.

Случанские бояре вернулись в Туровец, киевские – в свой стан. И тут пришлось припомнить, какие условия случанам были объявлены. Киевское войско двинулось вперед и окружило Туровец – и со стороны поля, и по реке. В Туровце имелся колодец, хватало припасов, нужда в самом необходимом жителям пока не грозила, но приятного мало – видеть себя в кольце костров вражеского войска. Всем были памятны рассказы об осаде Искоростеня, и в Туровце уже запричитали женки: ой, вот сейчас огненных птиц на нас напустят, сгорим!

– Все речи их – песий брех, один обман! – с возмущением говорил Коловей испуганным жителям. – Обещали времени до завтра, а сами налгали!

– Вестник говорил: до полудня времени, потом осада, – припомнил не менее других встревоженный Будерад. – И коли не отдадимся на Святославову милость – гляди, и до приступа дойдет.

– Спознаемся и мы с птицами огненными!

– Так пусть попробуют! – кричали ратники с Ужа. – Здесь город высокий, стены крепкие, колодец внутри есть, припасов довольно – пусть осаждают! А мы выйдем да ударим на них как надо!

– Это они нынче тремя сотнями осаждают – а коли Святослав в Веленеже, так он через три дня здесь будет со всем войском! И припасу не понадобится! У него войска тысячи две или три, вы ж сами сказали! Куда нам здесь от трех тысяч обороняться! Не каждый десятый, а все в полон пойдем, с женами и чадами!

– Дурни вы и трусы! – отрезал Коловей. – Вороны мокрые, а не мужи! Не будем Святослава ждать! Выйдем завтра на заре, пока не опомнились, разобьем Акуна и Свенельдича! Святослав придет – пусть кости собирает!

– А мы-то как же! – опешили туровчане. – Да он со зла нас всех перебить велит!

– И в полон брать не станет!

– Акун ведь ему родич – брат отца! Даже и дай Перун удачи – от победы такой беды не оберешься!

– А мы тогда… на Волынь уйдем, – Коловей оглядел соратников. – Разобьем этих – и за Горынь скроемся. К Хотомыслу лучанскому пойдем, к Людомиру волынскому или хоть к Етону в Плеснеск. Тот ведь обещал помочь, когда будет самый край? Вот тут, братие мои, самый край и есть.

– Вы уйдете! – отвечал ему рослый старик из туровецких старейшин. – У вас нет ничего, одни порты, да и те дырявы! Только ранами кровавыми и богаты! А мы? С женами и детьми? Со скотиной? Избу на себе не унесешь.

– Хочешь сына и дочь в таль отдать? А других – в челядь, чтобы детей ваших за моря продали сарацинам?

– Лучше каждого десятого, чем всех, – сумрачно ответил старик. – А вас послушаем – так никого здесь не останется. Ни племени, ни наследка, как от обров. И памяти не будет, что за такой род случанский жил здесь. Могилы дедов наших былием поростут, городцы и поля запустеют.

Между собой туровчане обсуждали дело недолго. Живя на рубежах между владениями киевских князей и волынских, они понимали свой небогатый выбор: либо тот господин, либо другой. Волынские князья были своего, дулебского корня, но к русам все уже привыкли, через киевских торговых гостей получали сарацинское серебро и греческие паволоки. Даже и случись чудо, уйди отсюда Святослав – уже летом явятся волынские князья и наложат такую же дань, если не больше. Поэтому случане с самого начала не одобряли затеянной Володиславом и Маломиром войны за волю. И уж, конечно, не теперь, когда деревская рать разбита, а оба князя мертвы, им было исполниться свободолюбивого ратного духа.

Совсем иное дело было с Коловеем и его соратниками. Пока Будерад в своей избе толковал со своими старцами, они сошлись в избе у вдовца Найдена, где жил Коловей и где лежали трое раненых. Один, тот, что с обмотанной повязками головой, занимал лучшую лавку, отделенную занавесью, чтобы толкотня в набитой людьми избе как можно меньше ему докучала. Берест и Медведь сидели на полу перед занавеской, словно охраняя товарища.

– Сдаст нас князь Будята, – сразу сказал Коловей, усевшись к столу на самое видное место. – Если он биться не захочет, то нам с ним не по дороге. Это он двоих отроков отдаст, треть жита отвесит и будет себе дальше жить-поживать. А я из вас, братья мои, каждого десятого киянам в холопы не отдам. Пока жив – не отдам. Буду биться, пока кровь моя вся на землю-матушку не вытечет.

– И мы будем! И мы за тебя! – глухо откликнулись три десятка голосов.

Коловея окружали лица – одни бородатые, другие еще по-юношески гладкие, но одинаково полные решимости. Суровые глаза, вызывающие взгляды исподлобья. Эти люди за несколько месяцев пережили гибель своего рода, всего прежнего уклада, лишились и прошлого, и будущего. Терять, кроме своей воли, им было нечего. В душе чуть не всякий уже хотел, раз не вышло отстоять родичей от смерти, поскорее соединиться с ними.

– Стой! – подал голос Медведь. – Себя-то мы не пожалеем… А как же…

Движением головы он показал на занавесь позади себя. Коловей устремил на нее тяжелый взгляд.

– Если князь Будята русов в город пустит, они ведь все здесь обшарят, – подхватил Берест. – И… его найдут… и меч найдут. А тогда уж поймут, кто он такой. Да прямо тем мечом и зарубят. И роду князей наших совсем конец придет. Нам, может, боги для того спастись дали, чтобы мы не себя, а его спасли. А с ним и сам корень дулебский. Ведь в нем – кровь Дулебова, он – его правнук. Дадим ему погибнуть – боги нас в род небесный не примут. Подверженцы вы, скажут, не древляне.

Из осторожности нынешняя Володиславова дружина не называла князя по имени, даже когда вокруг были одни свои. Но на этот совет Коловей созвал самых верных, и все здесь понимали, о ком идет речь.

Ратники молчали. Коловей беззвучно стучал пальцами по столу. Он признавал правоту Береста, но не знал, как быть.

– Так чего же делать? – спросил кто-то из гущи тесно сидящих ратников.

– Будяте нельзя про него знать – еще вернее сдаст, – ответили ему. – Сам киянам отправит, захочет его жизнью свою шкуру холопью выкупить.

– Может, все же бой? – не утерпел Далята. – Если случане эти – шкуры такие песьи, то мы без них справимся! Справимся же, братья!

Его поддержали согласным гулом, но не слишком дружно.

– Разобьем киян, что здесь, и уйдем на Волынь! – продолжал Далята. – А Будята, коли у него не мужи, а бабы в портках, да и сам он среди них – баба бородатая, пусть остается Святослава дожидаться. Порубят его за князева брата – и невелика печаль! Коли мы ему – не братья, то и он нам – пес, а не князь колена деревского. Что скажешь, воевода? – он взглянул на Коловея.

Тот слушал, свесив голову, так что кольца темно-русых прядей падали на широкий лоб. Потом поднял глаза.

– А если не разобьем, брат мой Далемир Величарович? Мы – изранены, щитов нет, оружие не у всех. А они – свежи, сыты, одеты, один к одному, щиты, топоры, мечи… Кабы только о нас речь – я бы первый сказал: сложим головы за родную землю, умрем со славой! Ну а как же… – он взглянул на занавесь. – Как же он? Мы погибнем – и он погибнет. Русам в руки попадет. Да и не узнают его – все равно умрет, не станут кияне его выхаживать. И сгинет с ним вместе последний отросток корня Дулебова. Не знаю, как я перед своими дедами встану, если допущу такое. А ты?

Далята отвел взгляд, не находя ответа. Сильнее всего на свете хотелось выйти в поле, не думая ни о чем, кроме первого замаха. Чтобы вся жизнь сосредоточилась в ближайших ударах сердца, а окажутся они последними – так тому и быть. И если бы удалось добраться до своего кровного врага и забрать его с собой, уйти, ощущая на руках его горячую кровь – никакого иного счастья и не надобно. Лишь эту, последнюю радость и цель судьба оставила тем, у кого война отняла все.

Но Далята и так уже порвал с остатками своего рода, не пожелав склониться вместе с ними. Отступись он сейчас от этого, дружинного рода, который сам себе выбрал, – куда идти? Хоть на этом свете, хоть на том.

– Ну, обождем, что Будята со своими надумает, – сказал Медведь.

– Сдаваться он надумает, – буркнул Далята. – Хоть правый глаз поставлю.

– Что тогда-то? – спросили из гущи ратников у двери.

– Тогда мы с вами, братие, со Святославом свой особый торг поведем, – сказал Коловей, не сводя взгляда с занавеси, скрывавший раненого.

Раненый слышал почти все – он был в сознании, хотя от слабости шумело в ушах, да и повязки мешали. Лишь вчера его отпустила лихорадка, спал жар, оставив почти без сил. Он не представлял, где находится, знал лишь, что вокруг свои. Сказать не мог ни слова – край лезвия ростового топора пришелся на его рот, выбил половину зубов, разрубил губы. Даже попытки заботливых, но не слишком ловких отроков пропихнуть ему в рот плоскую костяную ложку с жидкой кашей выжимали из уцелевшего глаза слезы боли. И сейчас только веко на этом здоровом глазу слегка задрожало.

Потеряв свою землю, он мог желать себе только смерти. Но даже это сейчас было не в его воле.

* * *

Сидя в Веленеже, Святослав не терял даром времени. Дозоры из трех десятков всадников постоянно объезжали округу, стояли на возвышенностях, высматривая в лесостепи на юго-западе дым костров угорского войска. Через те края, близ верховий Буга, угры полвека назад прошли с востока на Дунай, где ныне и сидели, так что дорога на Русь была им хорошо известна. Воеводы сходились на том, что особенно бояться нечего: угры обещали помочь древлянам воевать с русью, но едва ли захотят вести такую войну на чужой земле без поддержки самих древлян.

– Файсе не до нас, – рассказывал Мистина. Он совсем недавно виделся в Плеснеске с баварами и знал, как обстоят дела между Оттоновым королевством и уграми. – Угры с баварами всякий год ратятся. Один год одни одолеют, другой – другие. Прошлым летом герцог баварский Генрих с ними дрался – был побит. Минувшим летом опять дрался – дал ему бог удачи, до Тиссы дошел, угров разбил, взял добычу и полон. На будущее лето уграм с ним посчитаться надо, к чему им еще с нами в драку ввязываться?

– Так, может, нам, того – с Оттоном задружиться? – оживленно предложил Грозничар. – Коли ворог у нас общий, так можем вместе и ударить!

– Не послать ли нам к Оттону, как мыслишь, княже? – обратился к Святославу Сфенкел.

Из Хольмгарда Святослав привез ближнюю дружину отроков – примерно его ровесников, из семей тамошних русов. Свейнкиль, по-русски – Сфенкел, был сыном того Шигберна, который после войны с греками ездил в Царьград послом от королевы Сванхейд. Ему было уже семнадцать лет: рослый, худой и жилистый, с резковатыми чертами лица и зеленовато-желтыми глазами, он был смел и напорист, явно рассчитывая в будущем выйти в первые мужи при взрослеющем князе. И Святославу нравился его напор: именно в таких соратниках он нуждался, чтобы расчистить себе место среди слишком уж сильного и влиятельного окружения матери. Заняв при князе место старшего товарища, притом послушного его воле, Сфенкел потеснил возле Святослава даже Улеба, его двоюродного брата и друга с самого младенчества. Мистина видел, что его сын уже не так близок к Святославу, как был раньше, но помочь не мог. Нрава мягкого – в мать, – Улеб предпочитал уступать, лишь бы быть со всеми в дружбе.

– Ты ведь знаешь Оттоновых людей? – Святослав взглянул на Мистину.

Тот постарался сохранить невозмутимое лицо, но этот оборот разговора ему очень не понравился. Вспомнилась собственная осенняя выдумка, еще тогда испугавшая своим правдоподобием. Да отправься сейчас кто-то взабыль к вдовцу Оттону и расскажи ему, что киевская княгиня-вдова, еще не старая, прекрасная женщина, предлагает союз… Мысль о подобном браке может возникнуть и в других головах, а к чему это приведет – и думать не хочется. К большим потерям для самого Святослава – вполне возможно.

– Я знаю Оттоновых людей, – кивнул Мистина. – Но мы не будем спешить звать на помощь, пока имеем верную надежду справиться самим. Нам есть что сказать Файсе или Такшоню, и если их угорские боги им дали хоть каплю разума, мы договоримся.

Дружина Святослава не сидела в городце сложа руки: бояре со своими отроками разъезжали по округе, собирая со случан военную дань. Противиться никто не смел, и все уже поняли, что попытка отсидеться в лесу, бросив селение, обходится дороже уплаты дани. Всякий день в Веленеж привозили припасы для войска, пригоняли скотину, приводили полон. Бояре состязались, кто возьмет добычи больше и лучше. Ездили на ловы, привозили крупную дичь – туров, оленей, лосей, вепрей. Веленежские женки целыми днями хлопотали в поварне, новая челядь без устали молола муку на хлеб и блины, на Перемиловом дворе устроили несколько новых ям, выложенных камнем, где запекали туши. Святослав повеселел: ему нравилась эта война. Мятежная земля Деревская лежала у его ног безмолвной и покорной, и гриди отцовских сотен, зрелые мужи в шрамах от давних ран, смотрели на него не как на отрока – как на истинного вождя, приносящего им славу и добычу.

Один день выдался особенно удачным. Святослав ездил с отроками на лов и сам заколол сулицей некрупную дикую свинью, а потом, преследуя оленя, наткнулся на болотный городок, где пережидали киевскую грозу жители двух ближних весей. Священное место было защищено лишь невысоким валом, обороняться веснякам оказалось не по силам, и князь забрал в челядь всех, кто был к тому пригоден.

На радостях Святослав велел устроить пир в обчине веленежского святилища.

– Вы все получите свою долю! – говорил он, сидя во главе стола на трех подушках, чтобы возвышаться над верной дружиной. Пить наравне с мужами Асмунд своему юному воспитаннику не позволял, но на князе лежала обязанность пригубить каждую новую братину, отправляя ее в плавание вдоль стола, и Святослав уже был немного навеселе. – Я награжу каждого, кто отважен и верен мне. На всяком киевском дворе будет челядин деревского рода. Сыновья бояр деревских будут вам дрова колоть, а дочери – на ночь разувать.

– Я уже себе присмотрел! – загомонили веселые гриди.

– Слава князю нашему!

– А как быть, коли на всех не хватит?

– Отдай мне вот эту! – Сфенкел со смехом показал на Перемилову дочь, что вошла с блюдом горячих лепешек.

Девушка попятилась. Вслух она говорила мало, но голубые глаза ее были весьма красноречивы. Сейчас они выражали испуг: буйство гридьбы пугало ее, и она охотно не показывалась бы в обчине, однако прислуживать княжьей дружине приходилось всем.

– Нет, княже, смилуйся! – Перемил вскочил со своего места и подался к Святославу. – Это же моя дочь единственная!

– Так и что? – прищурился Святослав. – Таль берем со всех бояр деревских. С тебя тоже. Коли дочь одна – ее и возьмем.

– Дани брать не будем, – добавил Асмунд, – и так мы твои припасы подъели, дичь в угодьях повыбили. А что до тальбы – порядок на всех один. Кто клятву приносит, тот и таль дает. Жить твоей дочери в Киеве.

– Свенельдич! – Перемил повернулся к Мистине. – Ты хоть заступись за нас! Ведь моя дочь уже твоему брату обещана, сговорена…

– Брату? – среди общих удивленных выкриков Святослав подался вперед. – Люту?

Йотуна мать… Мистина сжал кулак на колене под столом. Распятнай тебя в глаз!

– Это не было сговором, – ничем не выдавая своей досады, Мистина покачал головой. – Я от отца не слышал об этом ни слова, и сам Лют тоже и не упоминал ни о каком обручении. Ведь это был не настоящий сговор? – Он посмотрел на Перемила. – Вы с моим отцом всего лишь толковали за пивом, что, мол, недурно бы детей сосватать, коли у одного серая уточка в дому, а у другого ясный сокол?

– Мы со Свенельдом покойным уговорились твердо. Он хотел дать сыну еще год-другой возмужать, а насчет приданого, насчет вена все у нас устроено.

Кияне смотрели на Мистину так, будто его вдруг уличили в немалом проступке. Прошлой зимой замысел породниться с деревским боярином проступком не был. Но теперь, после убийства Ингвара и обвинений Мистины в измене, это был почти камень на шею.

– Ты можешь пойти к присяге, что у тебя был уговор об этом браке с моим отцом? – спокойно обратился он к Перемилу.

– Могу, – боярин побледнел, но держался твердо.

– Оно имоверно[15], – кивнул Мистина. – Когда мой отец задумывал этот брак, ничего худого в нем не было.

– А ты теперь от слова отцова отрекаешься? – поддел его Грозничар.

– Отец не давал слова, а свои помыслы он забрал в могилу. И с тех пор слишком многое изменилось. Тогда мой брат был сыном челядинки, а теперь он вольный человек, я сам вручил ему меч, и он доказал, что достоин его носить. Я не желал бы себе лучшего брата, даже будь он сыном моей матери. И теперь он может рассчитывать на лучшую женитьбу.

– На какую это – лучшую? – с насмешкой спросил Грозничар.

– Там будет видно, – Мистина снисходительно взглянул на него. – Люту восемнадцатая зима лишь кончается – спешить некуда.

– Разборчивые вы какие! – захохотал Грозничар. – Уж не княгиню ли какую хочешь ему сыскать?

– А отчего же нет? – улыбнулся Мистина. – Тут за столом есть такие мужи, что род от простых хирдманов Олеговых ведут, а в жены дев княжьего рода получили.

Грозничар набычился, но замолчал: Мистина сказал о нем самом. Его дед, Торстейн, был посадником Олега Вещего в новом городе на левом берегу Днепра; его отец, Чернигость, завершил постройку стен, дал городу свое имя и погиб в самом начале греческого похода. Своим званием князя черниговского Грозничар был обязан браку с родной сестрой Эльги, Володей. А вспомнив об этом, он неизбежно должен был вспомнить и поединок с Мистиной, когда был сильно бит в Олеговой гриднице на глазах у всей дружины. С тех пор Грозничар, что понятно, не любил Мистину, однако помнил берега. А угадав, что Святослав относится к отцову воеводе с настороженностью, тут же принял сторону юного племянника.

Бояре переглядывались, с ожиданием посматривали то на Святослава, то на Мистину. Все думали об одном и том же и хотели знать – известно ли юному князю о том деле?

– А ведь такой брак, – Себенег кивнул на Перемила, имея в виду его дочь, – вам, Свенельдич, и на руку был бы. Ты, княже, не думал еще, кому дальше землей Деревской править, дань собирать? Кому, как не Свенельдичам? Они все тут знают – людей, пути, угодья.

– Только не за всю дань деревскую, как при Свенельде было, – подсказал Сфенкел. – А, скажем, за четверть.

– Ингвар преемнику Свенельда хотел назначить треть, – поправил Тородд.

– Ту малость, что здесь в ближайшие лет десять собрать будет можно, – усмехнулся Мистина, – и дитя в платочке за пазухой унесет. У тебя, княже, своя дружина есть, молодая да задорная – вот для нее и дело.

Как в прежние годы любой из бояр отдал бы пару пальцев за право сбора деревской дани, так теперь все жаждали спихнуть эту обязанность на Мистину. Хорошей дани разоренный край не даст еще много лет, а находиться здесь кому-то из русов теперь опаснее, чем в любом другом месте. Но и Мистина понимал все это не хуже прочих. Да и покидать Киев, когда Эльга овдовела, ему хотелось еще меньше, чем прежде.

– Я знаю, что после гибели отца тебе многие не доверяли, – произнес Святослав, медленно подняв глаза на Мистину.

Он давно об этом знал и давно раздумывал, сумеет ли поднять этот разговор, обвинить самого влиятельного из приближенных отца. А сейчас собрался с духом – случай удобный. Пора орлу подать голос… благо матушки рядом нет.

– Тогда ты должен знать и о том, что я звал на поле любого, кто посмеет меня обвинить в измене, – ровным голосом ответил Мистина. – Ни один не встал.

– Ну а если тебе найдется противник… ты не откажешься от вызова?

– Как я могу отказаться от защиты своей чести!

– Ну так я дам тебе противника.

– Ты что это задумал, родной? – Асмунд обеспокоенно подался вперед, тем самым выдавая, что слышит об этом впервые. – Ты Свенельдичу не веришь? Отец твой верил, а ты нет?

– Князь ему верит, – вместо Святослава ответил Сфенкел. – И хочет помочь сему мужу достойному… перед людьми честь свою защитить… и наветы избыть. Чтобы больше о том помину не было.

При всей юной дерзости Сфенкелу было трудно идти против Мистины; он вырос на сказаниях о Греческой войне и прочих славных делах Свенельдова рода. Видно было, что каждое слово для него – будто шаг через огонь; голос его звенел, лицо побледнело. Но если уж Святослав и его юная дружина решили начать борьбу с княгиней и ее старым окружением, сейчас был недурной случай сделать первый шаг.

– Да ты мне поединщик не в версту… – с тайным изумлением перед такой дерзостью проговорил Мистина.

В мыслях мелькнуло: против старшего из дружины Святослава на защиту родовой чести может выйти Лют. Это будет равный бой.

– Где уж мне, – улыбнулся ему Сфенкел, признавая свою слабость. – Я тебе в сыновья гожусь, мне и силы, и сноровки еще десять лет копить. Но есть люди посильнее меня…

– Асмунд, уж не ты ли? – Мистина засмеялся.

Из ближнего окружения Святослава только его кормилец был бойцом, достойным встать против Мистины. Но представить этого не могли они оба: при всей разности своего склада Асмунд и Мистина, через Уту связанные ближайшим родством, уже почти пятнадцать лет прожили бок о бок мирно.

– Хотел я тебе леща дать, как впервые увидел, да тогда не случилось, а теперь уж поздно! – Асмунд тоже усмехнулся, не веря в возможность столь нелепого поединка.

– Не томи, княже! – Мистина улыбнулся Святославу, отчасти надеясь, что все это удастся обратить в шутку. – Кого ты мне в поединщики назначил?

Святослав тоже улыбнулся, и от улыбки в лице его вдруг мелькнуло такое ясное сходство с Эльгой, что у Мистины сладко кольнуло в груди.

– Себя самого и назначил.

Повисла тишина. Все вслушивались, пытаясь понять, что же было сказано на самом деле. Не то же, что все услышали!

– Кого? – Мистина наклонился к нему.

– Себя. Я сам против тебя выйду, – Святослав снова улыбнулся, будто они обсуждали веселую забаву.

– На поле?

– На поле.

Мистина молчал. Наделенный умом дерзким и беззастенчивым, он привык играть людьми, уступавшими ему сообразительностью или осведомленностью. Но сейчас не мог отделаться от мысли, что дурака делают из него, а он не понимает, где подвох.

Уважая княжеское звание Святослава, Мистина все же видел в нем ребенка. Более того – дитя Эльги. То самое, что еще в младенчестве невольно было свидетелем первых порывов их взаимного влечения. То самое, что одной зимней ночью сопело во сне на широком ларе, когда он целовал колени Эльги, надеясь остаться с ней до утра.

Святослав не может этого помнить. Он был слишком мал. Но едва ли сын не понимает, с кем ему приходится делить сердце матери.

Об Эльге Мистина сейчас подумал в первый черед. Ее сыну он не может даже синяк поставить, не то что кровь пролить.

– И каких же ты условий хочешь? – воскликнул Асмунд, явно думая о том же.

– Давай – из круга вытеснить? – предложил Мистина, тоже как будто шутя.

Плоскостью щита он с его весом вынес бы за пределы площадки хоть троих таких, как этот светлый отрок. Ни единой ссадины не оставив.

– Нет, – Святослав качнул головой. – Мы родичи… потому до первой крови.

Мистина не мог отделаться от чувства, что это дитя с ним играет. Но он не понимал этой игры и чуял рядом большие беды.

– Что ты задумал? – прямо спросил Асмунд. Поднявшись с места, он подошел и встал перед воспитанником, положив руки на пояс. – Хватит плетень заплетать, говори как есть.

У него тоже был изумленный вид: впервые в голове сестрича завелись мысли, о которых он ничего не знал.

– Я – князь русский, – Святослав тоже встал, хотя и так ему приходилось смотреть на обоих воевод снизу вверх. – Боги со мной и боги во мне, так? Ты сам меня учил. Воротимся домой – я возьму меч отцовский, какой мне мать вручила, и с ним выйду на поле. Если есть измена – Перун и отцов меч ее обличат, и ни сила, ни сноровка виновному не помогут. А нет измены… – он перевел взгляд на Мистину, – больше о том деле помину не будет.

Меч по прозванию Поцелуй Валькирии, врученный ему на ступенях княжьего стола, Святослав оставил в Киеве. В походе с ним был его собственный меч, который Ингвар поднес два года назад, размерами и весом меньше обычного, изготовленный нарочно для рук отрока.

– Что – я прав?

Бояре молчали. Никто не мог отрицать ведущую князя волю богов. Асмунд был изумлен: он в свои тридцать пять не додумался бы до того, до чего додумался юный племянник.

А Мистина, при всем своем самообладании, переменился в лице. Уж ему-то хватило быстроты ума сообразить: замысел Святослава несет ему погибель. Если боги и в самом деле направят руку отрока с отцовским мечом – он проиграет. Перед побратимом совесть Мистины не чиста, хоть и совсем не в том деле, о каком шла речь. А если все пойдет, как у людей… ему придется пролить кровь своего собственного князя… которому он целовал меч на верность. И за кровь Святослава с него рано или поздно взыщет его собственный клинок.

Никакой исход этого поединка не обещал ему добра. Так или иначе – он погибнет. Лишится если не жизни, то чести, положения, влияния.

Неужели такой и будет его кара за тайные провинности перед побратимом? Ингвар взыщет с него руками сына – после своей смерти?

Мистина тяжело дышал, не находя выхода. Он, которого судьба наделила силой медведя, ловкостью ящера и упорством текучей воды. Невольно взялся за оберег – медвежий клык с резьбой, который всегда носил под одеждой.

– Пируете? – раздался от двери веселый голос. – А чего так тихо – пиво кончилось?

Все обернулись. В дверях стоял Лют, за ним – Хакон, Молята и Енарь. Все четверо улыбались, усталые – явно прямо с дороги, но довольные.

– Будь жив, княже! – Лют поклонился Святославу и первым прошел в обчину, хотя по старшинству первым должен был идти Хакон. – А мы вам добычу привезли. Жита, мяса, девиц и отроков. Будь цел, брате! – Он обнял Мистину, застывшего посреди покоя.

Обнимая его в ответ, Мистина обнаружил, что на плечах Люта висит не одна, а две перевязи с мечами – крест-накрест.

– А мы князю гостинец привезли, – Лют повернулся к Святославу и широко улыбнулся, отчего лицо его засияло, будто солнце.

– Какой еще гостинец? – настороженно спросил тот.

– То, что ты повелел доставить. Меч отца твоего, Ингвара.

* * *

К вечеру того же дня, когда Туровец был взят в кольцо осады, ворота вновь открылись и наружу показались уже знакомые русам две ватаги: Будерада и Коловея. Им пришлось обождать на ветру посреди луга, пока Хакон и Лют выехали им навстречу: русы не думали, что древляне явятся раньше завтрашнего дня. Случанский князь и молодой воевода с Ужа вышли друг за другом, но смотрели в разные стороны.

– Я вам передаю приговор всех жителей туровецких, – первым начал Будерад. – Мы воле князя киевского ни в чем противиться не станем и по-прежнему господином над собою его признаем. Готовы давать дань. Но вы рассудите – справедливо ли будет, если мы против Святослава рать не водили, вашей крови не проливали, а платить будем наравне с этими… – он покосился в сторону Коловея.

Было видно, что с утра эти двое успели рассориться. У Коловея вид был замкнутый и решительный. После беседы со своими людьми он еще раз виделся с Будерадом и пытался убедить его выйти в поле общим строем. Но напрасно. При любом исходе битва не принесла бы случанам ничего, кроме горя и разорения, и они отказались наотрез.

Рухнула последняя надежда обрести помощь на родной земле. Коловей и его ратники, те, кто не желал смириться с пораженим, остались перед своей бедой одни.

– Князь приказал мне привезти тебя и дань с твоей волости, – ответил Будераду Хакон. – И это я сделаю. А представ перед князем, ты сам попросишь его о более справедливой доле. Я же изменить его повеление не могу. Когда ты будешь готов открыть ворота, чтобы мы просмотрели ваше имущество и людей?

– Да мы-то готовы… – Будерад вздохнул и покосился на Коловея. – А те вон, удальцы, не желают… Я с ними не заедино, они сами по себе, а в моем городе своевольничают.

– Вот как! В чем же их своевольство?

– Не впустим, сказали, русов в город, пока сами с ними свой ряд не утвердим.

– То есть они не впустят нас в твой город, пока не утвердят свой ряд?

– Вот так, возьми их летун! У него в городе сотня, да все вон… удалые! – Будерад кивнул на боевой ход, где стояли, с копьями и луками, ратники Коловея.

– А ты что скажешь? – Хакон повернулся к молодому воеводе. – Слушаю тебя.

– Так слушай, – Коловей сделал шаг к русам и положил руки на пояс. – Нам со случанами не по пути. У нас свой ряд будет.

– У тебя и у тех людей, что пришли сюда из разбитой рати Володислава? – уточнил Хакон. – От Искоростеня?

– Да, – с вызовом подтвердил Коловей. – Князь наш Володислав погиб… – он запнулся и сглотнул. – Убит на ручье…

– Его шлем у Святослава, а где тело?

– В ров он скатился, а сверху бревнами с тына горящими завалило, видать, – Коловей опустил глаза. – Мы и сами тела его не обрели. Только видели люди, как ему… рану нанесли тяжкую. Ни у вас, ни у нас – стало быть, у Триглава князь ныне. А мы сами по себе. Дорога у нас своя. Но чести мы не продадим. Давай так. У тебя здесь три сотни, и у меня три сотни. Хочешь биться – давай биться. А лучше давай разойдемся подобру-поздорову: мы за Горину уйдем, на Волынь, а вы тут владейте всем… – он бросил презрительный взгляд на Будерада, – хоть гусей наяривайте.

Хакон бросил вопросительный взгляд на Люта и Моляту, молча слушавших. Лют нахмурился и резко качнул головой.

– Погоди, мы поговорим, – сказал Хакон Коловею и кивнул Люту в сторону.

Они отошли к своим коням.

– Хотят уйти – пусть проваливают к йотунам! – на северном языке зашептал Хакон. – Нас равное число, мы их побьем, конечно, но зачем нам лишние потери? Город мы получим и без битвы, их князь сдался, вся Случь уже в наших руках. Это будет совершенно пустой и ненужный бой. А мне мои люди нужны живыми. Неужели ты еще не навоевался?

– Навоевался я по самое дальше некуда! – движением, позаимствованным у старшего брата, Лют резко провел пальцем под горлом. – Да не в этом дело.

– А в чем?

– Это древляне. Они не покорились, не дают нам ни дани, ни присяги, и хотят уйти с оружием. Если мы их упустим, Святослав обвинит нас в измене.

– Я ему объясню. Нам не нужны лишние потери.

– Ничего ты ему не объяснишь. Он хочет полной победы.

– Не всегда бывает так, как хочется! – Это Хакон знал по себе.

– Мне по желваку, куда эти три сотни пойдут и что будут делать. Был бы ты здесь один, решал бы как хочешь. Но здесь я.

– Ну и что? – Хакон начал терять терпение. – Не понимаю!

– Забыл, что тогда было… ну, когда моего брата… когда Мстишу обвиняли, будто он к гибели Ингвара руку приложил?

Хакон вспомнил тот день и помрачнел. Мог ли он забыть, как они с Мистиной стояли вдвоем перед строем недоверчивых глаз, и он, Хакон, требовал, чтобы с ним бился тот, кто посмеет обвинить его в гибели Свенельда.

– Но к чему это здесь?

– Если я дам уйти этим лишенцам, всем скопом и с оружием, меня и Мистину опять предателями назовут. Скажут, друзья ваши – древляне, вы их живыми и гордыми отпускаете. Уж нет ли, скажут, сговора какого? Может, скажут, Свенельдичи их руку держат, чтобы потом опять Дерева у Киева оттягать и самим там в князья сесть.

– Да что за чушь!

– Чушь, само собой. А ты глаз поставишь, что ни Честонег, ни Грознята, ни Войнила, – Лют покосился на Моляту, – такого перед всей дружиной и князьями не скажут?

Ставить глаз за чужое благоразумие Хакон не пожелал и промолчал.

– Так чего ты хочешь? – спросил он чуть погодя.

– Как князь приказал. Каждого десятого – в челядь. У Коловея здесь родичей нет, вместо сына возьмем у него Даляту. Оружие хорошее сдать, – Лют вспомнил Старую Ведьму за поясом у малинского отрока. – И пусть землю едят, что больше не станут против нас воевать. Тогда пусть валят на все касти!

– А если не согласятся?

– Тогда биться. Можем время потянуть, гонца в Веленеж отправить – пусть к нам еще сотни две подойдут, чтобы уж верное было дело.

– Чтобы мы равным числом и в открытом поле не побили каких-то чащоб? – в сыне королевы Сванхейд проснулась гордость воина. – Да Соколина засмеет нас обоих!

– Уж на это глаз поставлю!

Они рассмеялись и вновь подошли к Коловею.

– Мы рассудили, что будет несправедливо, если этих добрых людей, – Хакон показал на Будерада и туровецких мужей, – Святослав принуждает платить полную дань, хотя они не выступали против него, а вас, не раз бившихся с нами, мы отпустим безо всякого выкупа. Если хочешь уйти без сражения – уйдешь на тех же условиях, что и все. В тальбу мы возьмем Величарова сына Далемира, в челядь – каждого десятого из твоих отроков, и вы вернете все взятое у русов оружие. Мы свое отличим, – он взглянул на Асбьёрнову секиру за поясом у Береста.

– Не видать вам всего этого, – Коловей скрестил руки на груди. – Оружие вы свое получите – клинком меж ребер.

– Не вам противиться воле Святослава – он вас уже дважды разбил, – напомнил Лют. – Но каждый должен выбирать свою судьбу и идти до конца по той дороге, какую выбрал. Ваша ведет в Навь.

– Уж тебе не миновать этой дороги, – злобно взглянул на него Далята.

– А я не собираюсь жить вечно! – Лют улыбнулся ему. – Но ваши две пустые головы я раскроить успею. – Он перевел взгляд с Даляты на Береста. – Как там, в Плеснеске, помнишь?

Лют положил руку на рукоять своего Телохранителя. Коловей проследил за его взглядом. В глазах Хакона отражалась надменность: потомок Харальда Боезуба не отступит перед смердами. Лют смотрел с веселым вызовом. Никого из них еще одна битва не пугала. Пришла пора ставить на кон последнее.

– Отойдем, – обронил Коловей и сделал знак Хакону и Люту.

Те переглянулись, но отошли на несколько шагов.

– Чтоб Будята не слышал. Он не знает. Хотите, я вам другой выкуп дам?

По лицу Коловея было видно: он говорит о чем-то важ-ном.

– А что у тебя есть?

– Меч князя вашего.

– Что? – Хакон и Лют разом шагнули к нему.

– Тот самый, что с ним был. Что в Тетерев-реке утонул, а после выплыл. Видели его на Размысловом поле?

– Я видел, – подтвердил Хакон.

– Этот меч у нас. Уговор: я вам его миром отдаю, а вы меня с людьми миром выпускаете. Не хотите – я сам его возьму, и тогда уж один из вас им завладеет, как у другого из брюха вынет. То мое последнее слово.

Хакон глянул на Люта. У того даже лицо вытянулось от напряженного раздумья.

– Нас ведь в этом деле не обманешь, – Лют прищурился. – Мы вам не раззявы, истинный «корляг» с абы какой поделкой не спутаем.

– Не знаю, что за коваль его ковал, но этот меч из Тетерева выловили, с ним Володислав в последний бой ходил. Другого нет у нас. А этот отдам. Только и вы клянитесь моих людей выпустить, более ничего не требуя.

Хакон вопросительно смотрел на Люта. А тот лихорадочно соображал. Тремя сотнями злых древлян больше или меньше – на самом деле, невелика важность. Зато Ингваров меч на свете один. Сейчас дать этой жар-птице улететь – больше не поймаешь.

Лют глубоко вздохнул, принимая решение.

Хакон, прочитав ответ в его глазах, молча протянул Коловею руку.

* * *

На сборы древляне попросили только один день: не так они были богаты, чтобы приходилось долго собирать пожитки. Не слушая возражений Будерада, Коловей велел забрать хлеб и другие припасы из Туровца. Зная, что предстоит платить военную дань, Будерад пригрозил немедленно открыть ворота и запустить русов: пусть уж лучше чужие грабят, чем свои! В ответ Коловей взял его одной рукой за горло и притиснул к стене; с ужасом Будерад ощутил, что в живот ему упирается лезвие ножа.

– Давай, отворяй, – выдохнул ему в лицо Коловей. – Только в Веленеж тушей поедешь, пусть тебя там зажарят и с чесноком в заднице Святославу подадут.

По глазам его было видно: этому человеку терять нечего, и все поконы дедовы им забыты.

Утром, как рассвело, из ворот Туровца потянулась вереница саней. На соломе лежали раненые, укрытые овчинами и грубыми вотлами – по два человека, при них мешки и короба с припасами. Бережатый шел рядом с санями, ведя лошадь.

Возглавлял шествие Коловей. Ему навстречу выехали Хакон и Лют с телохранителями. Киевское войско, на всякий случай изготовившись, стояло вдоль опушки, у дороги на запад. По глазам били яркие пятна сомкнутых щитов.

– Вот наш выкуп, – Коловей поднял перед собой нечто длинное, завернутое в мешковину.

Хакон и Лют сошли с коней и приблизились.

– Разверни.

Мешковина упала на снег. Хакон мигнул своему оружничему – тот подошел к Коловею и взял у него меч. Вернулся к воеводе.

Осмотрев рукоять позолоченной бронзы, Хакон вынул меч из ножен. Темные разводы на клинке, длинный дол, черные значки надписи на языке франков. «корляг» был настоящий. Хакон поднял его, прокрутил. По мастерству работы и по стоимости – князю в самый раз.

– Обмана нет, – промолвил Хакон. – Поезжайте.

Коловей кивнул и двинулся вперед. О цене свободы он не жалел. Ингорев меч не принес древлянам ни счастья, ни удачи в поле брани. Так пусть возвращается туда, откуда явился.

Сев на коней, Хакон и Лют смотрели, как тянутся мимо них десятки саней с ранеными. Зрелище наводило тоску: повязки на головах, на руках, изможденные бледные лица, затравленные взгляды. На заход солнца, за Горину, уходили последние древляне, не склонившиеся перед киянами. И, глядя им вслед, Хакон и Лют испустили дружный вздох облегчения.

* * *

Все смотрят на него дикими глазами и молчат. Почему? Смотрят так, как будто он не радость великую им принес – меч погибшего князя! – а весть об этой самой гибели. И Святослав. И Мистина. Таким потрясенным, даже растерянным, Лют никогда еще не видел своего брата – сильного, прочного и притом гибкого, как самый лучший «корляг» на свете.

– Где ты его взял? – воскликнул Святослав.

– Это знак! – одновременно с ним крикнул Сфенкел. – Ты сказал: когда вернусь домой и возьму отцов меч… Отцов меч здесь! Боги услышали тебя!

– Дай.

Лют подошел и положил меч на стол перед Святославом. Снял мешковину.

Бояре рванулись вперед и столпились перед столом. «корляг» возлежал на дубовых досках, среди поясных ножей и чаш, будто златоперая рыба. В свете огня поблескивало золоченое навершие.

Было так тихо, что слышался треск дров в очаге. Мистина изменился в лице. Выдохнул. Закусил губу и опустил глаза. Зажмурился, с натугой дыша всей грудью. У него не было слов, даже бранных.

– Теперь я принимаю твой вызов! – Святослав опустил дрожащую руку на рукоять меча и взглянул на Мистину. – Это истовый знак. До первой крови… И пусть дух моего отца направит мою руку… подтвердит твою верность… или обличит…

У него перехватило горло. В эти мгновения Святослав как будто разом вырос и из тринадцатилетнего отрока стал юношей.

– Что? – севшим от изумления голосом спросил Лют посреди тишины. – До первой крови? Вы о чем?

Едва не добавил «Вы охренели?», но перед князем постеснялся.

И тут Мистина замотал головой. От потрясения он не мог говорить и только сглатывал.

– Нет! – наконец прохрипел он, жмурясь, как будто пытался удержать слезы боли.

– Что – нет? – не понял Святослав. – Ты отказываешься?

– Это не тот, – выдохнул Асмунд. – Не Ингваров «корляг»…

– Это не Волчий Зуб, – переведя дух, подтвердил Мистина. – Это не Ингваров меч. Это…

– Фарульва Лодочника, – сказал Оддгейр, Тормаров сотский. – Да, дренги?

– Его самого, – подтвердил и сам Тормар. – Фарульва.

В полсотне ближней Ингваровой дружины было довольно много мечей – два десятка, и каждый из них был знаком всем гридям не меньше, чем лицо владельца. Вместе с Ингваром их сгинуло шесть человек. И шесть мечей. Седьмым был Волчий Зуб, канувший в воды Тетерева в последний миг жизни своего владельца. Как оказалось, навсегда.

Кияне в изумлении смотрели то на меч перед Святославом, то друг на друга, пытаясь понять, кто кого одурачил.

– Это что же… древляне нас все же провели? – озадаченно вымолвил Хакон.

– Где вы это взяли? – спросил Мистина.

– Мы наткнулись на остатки разбитой Володиславовой рати. У Будерада в Туровце они засели. Мы хотели с ними биться, но они предложили отдать нам Ингваров меч как выкуп своих жалких жизней. Мы сочли, что сделка стоящая.

– Но ты же виделся с Ингваром последним из нас всех! – напомнил ему Мистина. – В Свенельдовом городце. Когда ты повез в Киев собранную дань, а он отправился за Утой… ты видел, какой меч у него был с собой! У Волчьего Зуба совсем другой набор. Он тоже с позолотой, но с чернением, и там узор «зубастый».

– Я не помню, – Хакон сокрушенно покачал головой. – Я тогда не смотрел, что у него за оружие. Я думал… совсем о другом.

– Но у древлян ведь был один меч, не два! – сказал Асмунд.

– Не два, – подтвердил Мистина. – Володиславов посол, Красила, говорил в Плеснеске про один меч. Сказал, как жар горит. И они верили, что это меч Ингвара.

– И этим вот Володислав размахивал на том поле, – кивнул Тормар. – Но уж узор я через все поле разглядеть не мог, извини, княже!

Выходило, что обмана со стороны древлян нет. Многие из них видели Ингвара с мечом на боку, но не настолько хорошо разбирались в «корлягах», чтобы отличить один от другого. Однако собственная Ингварова дружина в этом ошибиться не могла. Даже Эльга определила бы, что меч не ее мужа, а кого-то из гридьбы. Они же все разные…

Но больше всех изумлен и растерян был Лют.

– Я чего, маху дал? – шепнул он Мистине, незаметно придвинувшись к нему вплотную. – Откуда мне Ингваровы «корляги» было знать? Что эти лишенцы дали, я то и взял.

– Ты мой добрый Бальдр! – почти с нежностью шепнул ему в ответ Мистина. – Ты спас меня от поединка, а наш род – от изгнания.

– От поединка? – Лют вытаращил сглаза, удивленный, что нашелся в мире такой противник, от схватки с которым Мистину надо было спасать. – Да с кем?

Мистина показал глазами на Святослава. Но видеть этого грозного супротивника в князе-отроке Люту настолько не приходило в голову, что он не понял и стал шарить глазами вокруг.

Тем временем Тородд взял меч Фарульва, повертел, как любой мужчина, которому попадает в руки такая вещь.

– Знак, говоришь? – он взглянул на братанича. – Меч не тот, но знак – самый истовый.

Он посмотрел на Мистину, потом на Асмунда. Тородду, как старшему годами и поколениями мужчине в роду Святослава, пришла пора наставить отважного отрока на ум.

– И вот что сказали тебе боги, – положив меч, он оперся о стол ладонями и подался к Святославу. – Хватит с богами играть, братанич. Дружина за князя кровь проливает, а князь за дружину стоит, как отец за сыновей. Вернее и отважнее твоей дружины на белом свете нет, и Мистина Свенельдич в ней первый. Как меч оказался подложный, так лживо все, что на него наговаривают. Уж сколько крови он пролил за отца твоего, сколько за тебя еще прольет – но не от твоей руки. На том обнимитесь, и чтобы о тех поклепах больше разговору не было.

– Истовое слово! – подтвердил Асмунд.

Он сам не отличался красноречием, но обо всем судил верно.

– Истинно! Правду воевода сказал! – заговорили сперва бояре, потом гриди и отроки. – Чтоб князю со своим воеводой биться – только врагов наших радовать.

– Ну и дела! – Грозничар с озадаченным видом чесал в затылке.

А уж он-то лучше всех знал: пожелай Мистина, мог бы бороться не то что за Дерева – за сам стол киевский. Сам же Грозничар ему и предлагал это девять лет назад.

– Воля ваша, бояре и дружина, – сказал Святослав, когда все смолкли и стали ждать его ответа. – Чтобы не было помину… значит, не было. И брат твой… верно послужил мне, – он взглянул на Люта, до которого постепенно доходило, что здесь сейчас могло бы случиться, окажись меч тот самый. – Не оставлять же было в тех руках грязных… честного гридя оружие. Обещал я гривну золотую за меч моего отца…

Лют сморщил нос: дескать, не надо, не по товару цена.

– Гривны золота сия добыча не стоит… но наградить надо…

Святослав подумал, оглядел обчину и улыбнулся, кивая на стайку женщин у двери:

– А в награду возьмешь Перемилову дочь.

– Не гривна, но на шее тоже виснет, – с видом мнимой обиды буркнул Сфенкел.

* * *

Однажды утром Тормаров сын Красигор, старший дозорного отряда, прислал гонца: ночью видели в долине многие десятки костров. Ни о чем ином, кроме подхода угорского войска, этот знак возвещать не мог. Вмиг забыв обо всем прочем, кияне изготовились к возможной схватке. Дозорные разъезды заранее подобрали наиболее подходящее место для встречи. Большая часть войска расположилась в долине меж перелесками, а пять десятков всадников с Тормаром во главе Святослав послал к холму на пути угров. На холме разложили большой дымный костер, чтобы издалека цеплял взгляд.

Когда к холму приблизился передовой отряд угров – три десятка всадников, – у подножия их ждала полусотня, тоже верхом, под малым стягом Святослава. Угры замедлили ход, потом остановились. От строя отделились пять всадников, тоже с малым стягом, и неспешно двинулись навстречу русам.

– Да пребудут с вами боги отцов ваших! – по-угорски приветствовал их Бодога, отрок из семьи киевского угра Чабы. – Святослав, князь русский, желает знать, что это за войско, кто его ведет и куда оно направляется.

– Ватисло? – повторил один из угров под стягом. – Князь русский из Киева? Он здесь?

– Он стоит в долине, – Бодога показал плетью себе за спину, – с войском из двух тысяч пеших и конных. Здесь начинаются его владения, и он не допустит, чтобы чужие кони топтали его землю без его позволения. Святослав повелел мне выяснить: кто ваш вождь и для чего он ведет вас сюда?

– Наш вождь – Такшонь сын Золта, брат Файсы. С ним воевода Ченгеле. Князь древлян Ладисло просил помощи у Файсы… – угр окинул взглядом лица русов, понимая, что означает их появление здесь. – Я должен рассказать моему воеводе, что здесь князь Ватисло.

– И заодно расскажи, что Володислав деревский мертв и стрый его Маломир тоже мертв. А Святослав охотно побеседует с Такшонем вот на этом месте, – Бодога показал плетью на поляну под холмом. – Святослав приглашает Такшоня быть его гостем, чтобы они могли спокойно обсудить свои дела, и обещает ему мир и безопасность на своей земле на время переговоров.

– Я передам, – пообещал угр, и пришельцы ускакали.

С холма было видно, что все войско их остановилось, несколько всадников в ярких, крытых шелком кафтанах сошлись вместе. Видимо, обсуждали, что делать теперь, когда в земле Деревской оказался не тот господин, что звал их сюда. Привычные степные лошади уже рыли копытами неглубокий снег, добывая мерзлую траву. Потом из гущи людей и коней показался велеблуд с грузом, в окружении нескольких всадников, и тронулся к холму.

– Такшонь принимает приглашение и просит позволения поставить юрту, чтобы князья могли побеседовать с удобством, – сообщил тот же угр. – Еще он просит дать ему в таль троих знатных мужей, а он в ответ пришлет троих своих.

Услышав о требовании заложников, Святослав бросил взгляд на Мистину, но отвел глаза: Мистина взялся вести переговоры, и в этом деле никто не мог его заменить.

– Давай я пойду! – Лют шагнул вперед, будто пытаясь заслонить собой брата.

Уразумев, чего Святослав несколько дней назад хотел от Мистины, Лют теперь смотрел на юного князя волком и готов был на любое безрассудство, лишь бы добавить славы роду и посрамить недругов своей отвагой.

– Ты молод, – возразил Асмунд. – Решат, что важности в талях маловато. Ты бы пошел, Божевекович?

– Уж мне важности не занимать! – усмехнулся Острогляд и, выпятив бороду, похлопал себя по выпирающему животу.

Вместе с ним Святослав послал своего двоюродного брата Ингвара ладожского, а смолянин Равдан вызвался сам: хотелось посмотреть угорский стан.

Но вот со стороны угорского войска прозвучал рог. Бояре с телохранителями выехали к холму. У подножия уже стояла просторная юрта белого войлока – издали она почти сливалась с заснеженным склоном, лишь выделялся ярким пятном малый стяг на длинном шесте у входа. С полуденной стороны в долину входила конная дружина – над ней вился большой, собственный стяг Такшоня, а всадники издалека привлекали взгляд разноцветными шелками кафтанов, блестящими бронями и остроконечными шлемами.

Заложники обеих сторон выехали вперед: три знатных всадника с одной стороны и три с другой сошлись в середине долины, с седел поклонились друг другу и продолжили путь. Когда они достигли цели, с двух сторон к юрте поплыли княжеские стяги. Святослава сопровождали десять телохранителей и пятеро бояр, Такшоня также. Все русы надели лучшие кафтаны поверх кольчуг, начищенные шлемы блестели у седел. На уграх были овчинные кожухи с отделкой узорным шелком, на головах возвышались шапки с заостренным верхом и большими отворотами по бокам, напоминающими меховые уши, на ногах, как принято у народов всадников, – высокие сапоги с загнутыми носами. Блестели на солнце золоченые изогнутые рукояти однолезвийных мечей, накладки поясов и налучей, образующие сложные узоры на цветной коже.

А когда оба князя съехались, те и другие бояре едва сумели скрыть улыбки. Русам бросилось в глаза среди лиц с длинными черными усами, спускавшимися на грудь, одно совсем юное, еще безусое – лицо черноглазого юноши, ехавшего под княжеским стягом и одетого богаче всех. Даже на крышке поясной сумки его блестел лист позолоченного серебра, покрытый чеканным узором в виде любимого уграми плетения древесных ростков. Такшонь, сын прежнего князя Золта, был ровесником Люта или на год постарше. Но даже в его смуглом лице промелькнуло удивление, когда он разглядел, что русские бояре с почтением окружают отрока, едва вышедшего из детства.

Князья обменялись приветствием, все сошли с коней и уселись в юрте вокруг уже горящего огня. Угры распахнули овчинные кожухи, стали видны цветные кафтаны, отделанные сверху донизу широкими полосами узорного греческого шелка. Бояре обеих сторон косились на красоту чужих кафтанов – те и другие в свое время ходили ради нее к стенам Царьграда, – оценивали на глаз мечи и пояса. Иные угры в тепле сняли шапки: затылки и маковки у них оказались выбриты, лишь сзади и по бокам оставались длинные волосы, заплетенные в две косы.

Отроки подали княжескую братину, налили меда, вручили Святославу.

– Я приветствую тебя на моей земле, Такшонь сын Золта! – начал он. – Мне известно, что не дружба ко мне привела тебя сюда, но мои враги пытались обманом втравить тебя в войну, не нужную нам обоим. Я прошу богов, чтобы позволили нам сохранить мир. А если это окажется невозможно, то мы назначим условия честной схватки.

Все, что полагается сказать – и когда, – Мистина, Тородд и Асмунд натвердили ему заранее, пока ждали угров. Уж верно, угры догадывались об этом, но уважительно кивали, слушая складную и гладкую речь столь юного властителя. Судя по лицам, иные из них понимали по-славянски.

– Да будут ваши боги благосклонны и к тебе! – ответил Такшонь, когда ему перевели эту речь. – Еще не знаю, удача или неудача привела меня сюда, но уж то хорошо, что я смог сам повидаться с новым князем русов, первым из всех его соседей.

Братина двинулась по кругу.

– Нам ведомо, что привело вас сюда, и эту причину не назовешь доброй, – начал Мистина, обращаясь то к Такшоню, то к сидевшему рядом с ним зрелому длинноусому мужу – воеводе Ченгеле. – Князь древлян Володислав послал к вам своих людей и просил помощи в войне против Святослава. Если Такшонь пожелает, ему будет рассказано обо всем ходе этого раздора, но главное в том, что совсем недавно Святослав разбил Володислава в двух битвах и сам Володислав погиб под стенами своего города, Искоростеня. Последние остатки его войска ушли с земли Деревской, и ныне вся она, от края до края, от Днепра до Горины, покорна Святославу. У нас при войске взятый у древлян полон и таль от деревских родовитых мужей, отроки и девы. Мы уважаем ратную доблесть Такшоня и его готовность подняться в седло по первому зову судьбы, но войны между русами и древлянами здесь больше нет. Она закончена.

– Ты хочешь сказать, что мы опоздали? – подхватил Ченгеле.

– Здесь больше нет тех, кто звал вас, – ответил Святослав. – В земле Деревской больше нет других князей, кроме меня. А я не вижу причины для вражды с вами и готов соблюдать уговор о дружбе, что был заключен между моим дедом, Олегом Вещим, и твоим, Такшонь, дедом, Арпадом. Когда род ваш шел от хазарских земель через Днепр на заход солнца, ваши кочевья стояли близ Киева, и тогда Арпад и Курсан, воевода его, заключили мир с Олегом, и он позволил им пройти через наши земли. Ты – внук своего деда, я – внук и наследник Олега Вещего. И как деды наши… – Святослав бросил взгляд на Асмунда, будто спрашивая, не упустил ли что из длинной речи, – были верны своему слову и ни разу с того дня не сходились в битве, так и я готов быть верным другом тебе во всех делах, что благословляют твои боги.

– У нас в Киеве о той встрече Олега с Арпадом сказания хранят, – добавил Асмунд. – Рассказывают:

Кочевали угры мимо Киева горою,

Что зовется ныне Угорскою,

И пришли к Днепру, стали вежами;

Ибо ходят, яко и печенеги.

И пришли они от востока,

И устремились через горы великие,

Иже прозвались те горы Угорскими,

И почали воевати на живущих там…

– У нас тоже есть предания о том, как наши деды шли к своей новой родине мимо Киева, – ответил Такшонь. – Как семь князей мадьярских выступили из земли своей, называемой Дентумогер, и пустились в путь на запад. В их числе был мой прадед, Альмош сын Юдьека, муж, добрую память по себе оставивший, прочим всем наставником и мудрым советчиком бывший. Шла с ним жена его, и сын его Арпад, и два его двоюродных брата, Совард и Кадоча, сыновья Хюлека, его дяди, и людей из семи колен мадьярских неисчислимое множество. Долго шли они через пустынные земли, пока не достигли области русов. Сильно встревожились русы, узнав о приходе Альмоша, ибо происходит он из рода Аттилы, коему деды их платили дань ежегодно.

– Неправда! – с возмущением перебил Святослав. – Мои предки никогда не платили дани Аттиле!

– Предки полян до Олега, может быть, и платили, – заметил Мистина.

– Рассказывают, что князь Олег позвал на помощь девять храбрых князей печенежских. Смешались в битве оба войска, и много погибло тогда русов и печенегов. И побежали поляне, и скрылись в городе своем Киеве. Убоявшись доблести князей мадьярских, отправил Олег послов к Альмошу, просил его о мире, предлагал давать ему дань, а девять князей печенежских перешли на службу к Альмошу со всем родом своим.

– Предания всегда преувеличивают заслуги древних витязей, – улыбнулся Мистина. – В наших преданиях немало говорится о том, как Олег Вещий брал дань с разных покоренных племен и даже с самих греков. И это они могли бы вам подтвердить – я слышал, минувшим летом к брату твоему Файсе приезжали послы от Константина. И будто бы Файса внял их речам и стал христианином?

– Это Булчу его уговорил! – сердито воскликнул Такшонь. – Греки подкупили его подарками! Дали ему звание патрикия, будто звание воеводы-харки ему недостаточно хорошо!

– Возможно, Файса надеялся, что Христос поможет ему воевать против других христиан – подданных Оттона? – намекнул Мистина. – Но пока помогает не всегда, верно? Близ Тиссы минувшим летом Христос как будто был более благосклонен к баварам, что поклоняются ему уже давно, – нас не обманули? Мы немало слышали, как много сил отнимает у вас борьба с королевством Восточных франков. Что ни год сходятся войска и земля орошается кровью храбрых.

– А что до меня, – вступил Святослав, – то я не ведаю, как можно склониться перед богом своих врагов и ждать, что он поможет тебе лучше, чем боги твоих дедов!

Они с Такшонем взглянули в глаза друг другу. Они были разными, как день и ночь: один смуглый, с резковатыми степными чертами, а другой светлый, как солнце на голубом весеннем небе. И все же они, два сына княжеских родов, разделенные по возрасту всего пятью годами, такие юные среди окружавших того и другого зрелых мужей, чувствовали общность. Святослав уже занял престол своего отца; Такшоню еще приходилось бороться за него с двоюродным братом. Но их глаза – сине-голубые у одного, карие у другого – понимали друг друга без слов.

– Мой дед Олег Вещий не платил дани Арпаду, но они обменялись дарами, как положено знатным людям, – добавил Святослав. – Я готов предложить тебе княжеские дары вместе с дружбой, если ты склонен ее принять.

При слове «княжеские» он выразительно взглянул на того угра, что переводил. И в глазах Такшоня мелькнуло понимание. Уже будучи князем, Святослав вместе с предложением даров намекал и на помощь в завоевании Арпадова стола для его внука.

– Думаю, нам стоит принять дружбу Святослава, – сказал Ченгеле, обращаясь к Такшоню и своим людям. – Нас звал сюда Ладисло – помогать ему воевать с русами. Мы согласились, ибо он обещал платить нам ежегодную дань. Но воевать с русами вместо Ладисло мы не обещали.

– Это речь разумного человека, – одобрил Мистина. – Уж не вам искать работы для своих мечей!

– Разумные люди всегда договорятся, – кивнул Ченгеле. Ему было ясно: русам известно о затяжной войне угров с королевством Восточных франков, что, конечно, делало для них лишним войну еще и с русами. – Пожалуй, нам стоит еще выпить и поесть жареного мяса, чтобы веселее было вспоминать предания о славе дедов, как ты думаешь, князь?

Оба войска расположились отдыхать. В долине поставили еще несколько юрт, в каждой пировали угорские и русские бояре. Оба князя вновь сошлись вместе, чтобы обменяться дарами. Такшонь как гость первым преподнес свои: хорошего жеребца, однолезвийный дорогой меч и седло, богато украшенное бронзовыми бляшками и накладками резной кости. Люди столь высокого рода – воины и всадники, и они меняются дарами, ценимыми в этом кругу у любого рода и племени.

– А вот мои дары тебе! – объявил Святослав и сделал знак своим отрокам.

Из рядов дружины вывели кого-то, укутанного в вотолу с головы до ног. Угры было думали, что это русский колдун, и косились на него с опаской, но это оказалась светловолосая юная дева – одна из самых красивых, что были отобраны в челядь. Увидев ее, угры разразились удивленными и радостными восклицаниями. Такшонь улыбнулся. У него уже была жена – печенежка из кочевавшего на запад от Днепра колена Нижняя Гила, но к прелести славянских дев он не мог остаться равнодушным.

Потом Улеб и Игмор сын Гримкеля Секиры положили перед Такшонем еще два дара: пластинчатый доспех и меч в красных ножнах с серебряным наконечником.

Ножны были взяты у кого-то из гридей: тот меч, что Святослав предназначил в дар своему новому другу, к нему в руки попал без них. А сам меч… Когда Такшонь выдвинул клинок из ножен, у него радостно заблестели глаза. Цену хороших «корлягов» угры знали не хуже русов. Черные разводы на клинке, клеймо мастерской на Рейне – черные значки надписи на языке франков… Меч Фарульва Лодочника обрел нового, куда более знатного хозяина.

Кияне с невозмутимыми лицами смотрели, как преподносятся и принимаются дары. Хороший меч пришелся кстати, обеспечив Святославу дружбу Такшоня, а об убытке юный князь не жалел. Вид этого меча наполнял его честолюбивую юную душу досадой. Знак богов, поначалу принятый им за одобрение, оказался упреком. И Святослав больше не желал его видеть.

Пока Такшонь рассматривал дар, Святослав украдкой покосился на Мистину. Тот мягко кивнул в знак одобрения. Без всякого поединка этот меч – невольный обманщик – помог ему очиститься от обвинений. Но Мистина был бы недостоин собственного ума, если бы не одобрил желание Святослава убрать напоминание об этом деле с глаз долой. Как можно дальше. Туда, откуда он, благодаря заново скрепленному мирному договору между внуком Арпада и внуком Олега Вещего, никогда не вернется на Русь.

* * *

Заканчивался месяц сечень, называемый также лютым, – время, когда люто воют метели, а в лесах волки справляют свадьбы. Восемнадцать полных лет назад, в одну из таких метельных ночей, в Киеве родился Лют, Свенельдов сын. Но сейчас он вовсе об этом не думал: получение меча сделало его из отрока мужем, а княжья воля наградила женой, и теперь все равно, сколько ему лет.

В эту пору нередко заканчивается хлеб прошлого урожая: из собранного по сусекам последнего зерна пекут общий коровай, раздают всем по кусочку, чтобы хранили до новой жатвы. Марена не подступится, пока эти кусочки лежат в чуровом куту: видишь, у нас есть хлеб! Кузнецы вострят серпы, женки выставляют на утренний мороз пряжу – чтобы выморозилась до снежной белизны. Подсекают в бору деревья для будущих построек. В лесах земли Деревской робко, но упорно стучали топоры: помня, как рыскали по лесам кияне в кольчугах, весняки еще боялись звуком выдавать свое присутствие, однако немало изб и клетей, весей и городков приходилось возводить заново. На северной окраине, на реке Норини, уже рубили бревна по повелению княгини Эльги: здесь она приказала строить новый город, откуда русский посадник будет управлять землей древлян. Ибо князей рода деревского, как она объявила, здесь никогда более не будет. Волею ее рухнул второй родовой покон земли Деревской, признающий право на власть лишь за потомком Дулеба, чтобы не возродиться более.

Но морозы идут на спад, и едва пригреет солнце, как от талой воды уже веет весной. Обоз, шедший вдоль верхнего течения Горины прямо на заход солнца, едва захватил последний санный путь. Серый, льдистый снег похрустывал под ногами и полозьями, когда обоз вползал в долину перед Божьей горой – святилищем Етонова города Плеснеска.

– Правьте к Божьей горе сразу, – велел передним бережатым Коловей. – Боги у нас и бужан одни, не выдадут. При них и будем с Етоновыми людьми говорить.

Раненый, что столько дней лежал без сил, теперь уже сидел в санях, обложенный соломой и мешками с небогатыми пожитками. Большую часть его лица и сейчас закрывали повязки, плохо отстиранные от старых кровавых пятен, с желтыми следами хвойных отваров и еловой мази. Но уцелевший глаз был свободен и смотрел по сторонам.

Встречаться с ним взглядом не стремились даже самые верные, самые преданные соратники бывшего деревского князя. Из этого голубого глаза сейчас смотрела черная безнадежность Нави. Можно отвоевать свою землю назад, если боги повернутся добрым лицом. Но ему, Володиславу, Доброгневову сыну, наследием своих дедов не владеть больше никогда. Не может обладать высшей властью тот, кто увечен телом: часть его теперь во власти Нави. Утратив глаз, Володислав утратил и личное наследственное право.

Но родовое право за его потомками сохранилось. Где-то в Киеве, куда русская княгиня увезла деревский полон, у него есть сын, Добронег, и дочь Малуша. Настоящее имя дочери – Малфрида, в честь Предславиной матери, – Володислав вспоминать не любил. Хотя и в этом он теперь видел залог надежды. Будь матерью этих двоих детей древлянка – их бы продали сарацинам, если бы не удавили всех троих для надежности. Брак с дочерью Олегова рода в деле примирения Руси и Деревов пользы не принес. Но теперь, когда все было потеряно, благодаря ему в сердце Володислава тлела искра веры. Эльга не даст сгубить детей своей любимой родственницы. Они выживут. Вырастут. И ради них Володислав теперь, когда мучительная боль раны отпустила и сломанная челюсть поджила, хотел поблагодарить богов за то, что сохранили ему хотя бы такую жизнь.

Берест первым поднимался по мокрому увозу, ведя за собой остальных. Ему было памятно это место, давшее ему приют после стычки с русами. Казалось, прошло лет десять – и странно было видеть, что здесь совсем ничего не изменилось. Тот же вал вокруг вершины, ворота с вырезанными на столбах ликами чуров, те же кусты на склонах.

Ворота отворились ему навстречу. В проеме стояли две женщины: одна – старуха с посохом, вторая – жена средних лет. Одинаковый узор тканых поясов на их черных овчинных кожухах указывал на родство. Старшую Берест знал: это баба Бегляна, здешняя жрица. Вторая, должно быть, ее замужняя дочь или невестка.

– Глядите, боги, нашлась пропажа! – без тревоги, с насмешливым удивлением воскликнула Бегляна. – А баяли, Марена забрала и тебя, и лошадь твою!

– Вышел ей срок белым светом править, вышел и мне срок ей служить, – ответил Берест, кланяясь старухе. – Поиграла со мной Марена, да наскучила и отпустила. Будь жива, баба Бегляна.

– И немало полону ты из Закрадья вывел, я погляжу, – заметила женщина, глядя на раненых в санях позади него.

– Истовое твое слово, мати. У богов просим приюта и помощи.

– У богов отказу нет, – Бегляна посторонилась. – Проезжайте.

Берест прошел в ворота. Перед ним была знакомая каменная вымостка, знакомый полукруг высоких идолов. Но лишь Триглав смотрел сейчас на него одним из трех своих ликов, остальные боги, владыки теплых времен, спрятались под темными покровами.

– Ты вернулся… – не то шепнула, не то выдохнула ему навстречу священная гора.

Берест повернул голову. Так вот где она. Будто прячась за тяжелой створкой дубовых ворот, на него с потрясением и надеждой смотрела третья пряха судеб человечьих. Весна, рожденная тающим снегом и впервые посмевшая выйти на свет. Из-под теплого платка на грудь ее спускалась золотисто-рыжая коса – она казалась горячей, так и хотелось взять ее в руку и погреть ладонь. На белом, как теплые сливки, лице играл румянец, яркий, будто сок спелой малины, свежие губы приоткрылись, уже готовые улыбнуться.

Сани тянулись мимо Береста на площадку святилища, а он все стоял у воротной створки и пытался понять: где так громко стучит сердце проснувшейся земли.

Весна сделала шаг к нему и мягким движением положила руку ему на грудь, на левую сторону.

– Ты все-таки вернулся… – шепнула она.

И тогда Берест понял: здесь его ждали. А значит, он и правда не ушел из дому, а вернулся.

* * *

Не в пример страшному солновороту минувшей зимы, когда живые носили печальные сряды и ощущали себя в полной власти Нави, приход весны в Киеве отмечался шире и веселее обычного. Закончился срок, когда можно плакать по мертвым – теперь слезы родичей не утешают души, а заставляют их на том свете ходить в мокром и носить эти слезы ведрами всегда с собой. Теперь если у иной вдовы и блестели влажно глаза при мысли, что не придет любимый муж разделить веселье начала года, то она старалась смахнуть слезу тайком. Не исключая и самой княгини Эльги.

Еще зимой, доставив в Киев полон и часть добычи, Эльга сразу же занялась подсчетом и оценкой. Дни выдавались нелегкие, но проходили почти незаметно. От усталости она засыпала сразу, как добиралась до лежанки, – но зато не было тех бесконечных одиноких вечеров, когда ей только и оставалось, что за пряжей раздумывать о том, что у нее было, что будет. И чего не будет. Думать об Ингваре, о Святославе, о Мистине… Для нее сын был еще ребенком – и уже князем, преемником Ингвара, рукой, что держит русский меч. Она и любила, и жалела его – и знала, что должна будет спросить с него, тринадцатилетнего, как со взрослого. Не она спросит – судьба. Как дать ему право творить свою волю, не отвергая ум, опыт и мудрость тех, у кого всего этого побольше, чем у него? Помогут ли боги, деды, память Вещего? Может быть, и да. Но Эльга по опыту знала, как они помогают. Твоими собственными руками, больше никак.

И вот однажды, в последние дни месяца сеченя, войско вернулось. Сражений больше не случилось, за новую дань, полон, за мир с уграми платить кровью не пришлось.

Но тревожилась Эльга не зря. Встреча с уграми прошла мирно – но боялась она не угров. И то, чего она боялась, произошло. Ее сын, которого она считала ребенком, попытался нанести удар по первейшей ее опоре. С решимостью и хитростью настоящего соперника в борьбе за власть.

– Святша ума лишился! – вполголоса кричала Эльга в своей опочивальной клети, куда Мистина увел ее, пообещав рассказать кое-что важное без ушей служанок. – Кто его надоумил? Ведь не Асмунд же! Эти его волчата, что он из Хольмгарда привез? Или это Сванхейд его научила – избавиться от тех, на кого я опираюсь?

– Тише! – успокаивал ее Мистина, оттирая в дальний от двери угол.

В таком бурном волнении он еще не видел Эльгу с первой их встречи после гибели Ингвара. Все это время она казалась застывшей, погасшей, будто неподвижный взор ее ушел за мужем в Навь и не замечает ничего в белом свете. Теперь же она ожила: глаза ее заблестели, щеки раскраснелись. Мистина невольно улыбался: наконец-то он снова видел ту женщину, к которой привык.

– Мы помирились! – убеждал он ее. – Теперь он даже со мной любезен.

– Не надо было мне тогда от Искоростеня возвращаться в Киев и оставлять вас! Будь я с вами – он бы не посмел!

– И хорошо, что посмел. Раньше или позже это было неизбежно – он непременно попробовал бы меня на зуб. Ну и убедился, что я ему пока не по зубам, и успокоился. Несколько лет покоя у нас теперь есть.

– А потом?

– Потом? Знаешь, я ему не завидую. Ему тринадцать, и он великий князь русский. А вокруг него – я, Асмунд, Тородд, Тормар. Мой отец в людской памяти еще как будто жив. И Хельги Красного все помнят: его походы на Самкрай, Никомедию, Гурган. Святославу нужно всех нас оттеснить и затмить, чтобы не угаснуть в тени нашей славы. Даже ты, его мать, женщина, уже совершила такое, что бывает только в сказаниях. Поверь мне – ни один мужчина, сын и князь не станет этого терпеть, если достоин своего рода и звания. А ему всего тринадцать. Зубы окрепнут – он попробует еще раз.

– Умеешь ты утешить… – Эльга глубоко вздохнула.

– Я много чего умею. Ну, ты успокоилась?

Мистина подошел ближе, взял ее лицо в ладони и сделал то, к чему взывали ее блестящие глаза и горящие щеки. Поцеловал ее – так, как мечтал уже много дней и месяцев. Эльга сначала было покорилась, но потом оттолкнула его – то есть оттолкнулась от его груди, как от скалы.

– Я соскучился, – сказал Мистина так, будто это было важнее всех державных дел.

Он так долго ждал, пока Эльга придет в себя. И пытался напомнить ей о прошлом, в которое хотел вернуться вместе с ней.

…Это было во вторую киевскую зиму Эльги – ей было семнадцать лет, а Святке не исполнилось еще и полугода. В тот раз Ингвар и Мистина вдвоем ходили в дань. Киевским князем в ту пору был Олег Предславич, и это полагалось бы делать ему. Но он, ссылаясь на здоровье и заботы, предпочел остаться дома, тогда как два молодых хищника, голодных до чести, добычи, забав и случаев показать себя, охотно взялись за это дело. Не следовало Олегу Предславичу поручать им эту священную княжескую обязанность. Но его единственными недостатками всегда были излишняя доброта и вера в людей. Он никогда не ожидал от других зла, какого сам им не желал. Поэтому из него, человека умного, отважного и честного, князя руси так и не вышло.

При Олеге и жене его Мальфрид Эльга жила кем-то вроде невестки. Мальфрид, родной сестре Ингвара, она и правда приходилась невесткой, а вот Олегу Предславичу – теткой. По счету поколений в роду Вещего она была на одну ступеньку выше, что и обеспечило ей победу над ним – мужчиной и родным внуком Олега-старшего.

Но в ту зиму никто из семьи еще не подозревал, что сотворит с ними будущее, к чему неумолимо тянет их выпряденная у источника судеб нить. Оставшись почти в одиночестве, без мужа, без его бойкого побратима, без их отроков, наполнявших двор и гридницу шумом и жизнью, Эльга скучала. Весь день приходилось сидеть с женщинами, среди рукоделий и разговоров о детях. Одна радость – покататься на санках с гор у Днепра с маленькими детьми Мальфрид: Славуней и Оди. Сестра Эльги, Ута, успела до отъезда мужа понести дитя второй раз, а Эльга – нет. Досадуя, что отстает, она еще меньше радости находила в обществе других молодиц. И тем сильнее возликовала, когда мужчины наконец вернулись.

Настал вечер, на дворе уже стемнело и валил мокрый снег. Эльга рано ушла с павечерницы у Мальфрид – лучше уж со Святкой понянчиться. И вдруг… растворяются ворота, двор наполняется шумом ликующих голосов, хриплых от долгого дорожного холода, ржаньем лошадей, стуком, скрипом шагов. Она выбежала в платье, накинув сверху кожух, но уронила его, когда Ингвар обнял ее и оторвал от земли, тычась в лицо влажной от снега холодной бородой. Эльге хотелось визжать от радости и дрыгать ногами в воздухе, но она сдерживалась – будущей королеве Хольмгарда не пристало.

Даже Мистине она тогда обрадовалась – хотя не доверяла ему и отчасти опасалась слишком уж ловкого побратима мужа. Вся челядь поднялась, забегали девки и ключники, чтобы всех поскорее накормить. Ингвар с толпой отроков зашел в избу – бросили в угол какие-то мешки, почему-то сюда, а не на княжий двор. Один, небольшой и тяжелый, явно с серебром, дал Эльге и велел спрятать в свой ларь. Все говорили разом, хохотали. Потом повалили в гридницу, а в избе еще пахло холодом, снегом, лошадьми и влажными кожаными ремнями. Когда Эльга совала изогнутый бронзовый ключ в прорезь замка на ларе, у нее от волнения дрожали руки. Грудь распирало от восторга: конец тоске, теперь вокруг будет шумно и весело. Седмицу подряд ей будут наперебой рассказывать о дорожных приключениях и новостях отсюда и до Ладоги; может быть, и о родичах в Плескове есть вести. Дом наполнится жизнью, говором отроков, их взаимными поддразниваниями, возней и потасовками. Утром они будут упражняться, вечером устраивать в гриднице разные забавы или петь. Ездить на лов и привозить добычу. Все оживет, и хотя у нее разом прибавится хлопот, жить станет весело.

Выскочив из спальной клети, она вдруг наткнулась на Мистину. Он, оказывается, не ушел с Ингваром и прочими, а стоял здесь, в распахнутом кожухе, прислонившись к косяку. Хмельного им еще не подносили, но взгляд его казался полупьяным – будто стальные глаза подтаяли в долгожданном тепле дома.

– Чего ты тут мнешься? – она остановилась. – Домой ступай, Ута ждет!

Хотела намекнуть «ты кой-чего у себя дома не знаешь», но сдержалась: сестра сама расскажет.

– Эльга… – сказал он, будто припас для нее нечто особенное.

Она с ожиданием взглянула ему в лицо, готовая ради такого случая выслушать его по-дружески. Обветренная в зимних дорогах кожа, горбинка на сломанном когда-то носу, припухшие от недосыпа глаза, красные пятна на острых скулах огрубляли красоту его лица, и все же эта суровая красота так била Эльге в глаза, что сердце обрывалось. Она не должна видеть в нем врага; она знает, что он может быть опасен, но ей он ведь не делает ничего дурного. Мистина ее зять, напомнила себе Эльга, ее сестра носит его ребенка. Она своими руками устроила их брак, и Свенельдич сделал ей большую любезность, что на него согласился. Они с ним родичи и должны быть друзьями!

– Я соскучился, – сказал он так, будто это было очень важно. – Можно я…

И показал глазами на ее рот – будто просил позволения взять что-то со стола.

Еще не соскочив с волны воодушевления, она подалась к нему, вцепилась в отвороты его кожуха, потянулась и жарко поцеловала его. Пусть он не жалуется Ингвару, будто жена побратима за что-то его невзлюбила.

Он обнял ее и так горячо ответил на поцелуй, как будто перед ним была его собственная жена. Как будто на нее он собирался излить весь накопленный за долгую поездку мужской пыл – и имел на это право.

Эльга не сразу прервала его порыв – ее остановило изумление, до чего это оказалось приятно. Она и подумать не могла, что этот дерзкий парень, беззастенчивый и с далеко не добрым сердцем, окажется таким сладким на вкус. Сам теплый запах его тела, слитый с запахом шерсти и дыма лесных костров, нес такое блаженство, что хотелось вдыхать его как можно глубже, наполниться им до кончиков пальцев. Как такое возможно?

– Пусти! – вдруг мысль, что Ингвар может всякий миг вернуться в избу и это увидеть, отрезвила ее. – С ума сошел!

Эльга отскочила и кивнула на дверь, угрожающе округлив глаза:

– Ступай отсюда!

Мистина медлил, глядя на нее, будто пытаясь вобрать в себя взглядом. Это был взгляд разумного хищника, который оценивает доступность добычи.

– А то ему пожалуюсь!

Тогда Эльга в первый раз сказала об Ингваре просто «он», будто боялась касаться имени мужа. И еще много раз потом они говорили о нем так.

Она прижалась к стене, испуганная: а что, если он снова подойдет? Хватит ли у нее решимости оттолкнуть его – одолеть искушение еще раз ощутить вкус его поцелуя?

И он смотрел так, будто прикидывал: попытаться еще раз?

Потом качнул головой:

– Ты не пожалуешься.

Как будто совершенно точно это знал.

Затем с явной неохотой развернулся и вышел.

Эльга осталась стоять у двери в спальный чулан, кипя от возмущения и браня себя. Вот наглец! Стоило уступить ему на палец, как он уже готов проглотить ее всю! Не на такую напал! С чего он взял, будто она может быть с ним заодно!

Однако Мистина оказался прав. Она не пожаловалась. И чем больше поводов для таких жалоб он стал давать ей, тем сильнее она боялась, что Ингвар узнает об этом без ее помощи.

Потому что… чем дальше, тем лучше она понимала, как тесно все их с Ингваром успехи связаны с Мистиной Свенельдичем и как сильно зависят от него. Еще не зная, к чему Свенельд, кормилец Ингвара, ведет молодую чету, Эльга угадывала у него какие-то богатые, далеко идущие замыслы об их судьбе. А старый воевода не такой человек, чтобы тешиться пустыми мечтами. По сравнению с этим дерзость Свенельдова сына и его вызывающие, лукавые, вожделеющие глаза были всего лишь мелкой докукой. Вроде колючки в чулке, что царапает кожу, но идти не мешает.

Тогда Эльга так думала. Будущая великая княгиня в наследнице Вещего проснулась раньше, чем истинная женщина. А когда женщина все же проснулась… княгиня уже правила ее судьбой, и пути назад не было…

– Не надо… – Эльга отошла от Мистины и скрестила руки перед собой, словно защищаясь.

– Почему? – Он приподнял брови – левая выше правой – и вдруг стал удивительно похож на Люта, когда тот придавал лицу выражение трогательной мольбы. – Мы ведь даже никого не обманываем. Уже.

– Как ты не понимаешь? – с тоской воскликнула Эльга. – Ведь теперь он все знает…

Даже при жизни Ингвара Эльга не так стыдилась своей измены, как сейчас, когда тот был мертв. Обманывать память оказалось мучительнее, чем живого человека. Теперь, когда муж не мог их обличить, Эльга ощущала гнет вины и стыда, как будто живой муж обличил ее перед всем Киевом.

– У тебя нет такого чувства, будто он все время смотрит на тебя? Вон оттуда, – Эльга показала в темноту под кровлей, выше и слева. – Видит… и что есть сейчас, и что было раньше… Ты ведь понял этот знак! – Эльга снова шагнула к Мистине и взволнованно зашептала: – Святша не знал, в чем мы виноваты, но чуть было не наказал за ту вину, какой не было.

– Ты все же мне веришь? – перебил ее Мистина. – А я уже начал думать, что нет! Что и ты думаешь, будто я хотел его смерти!

Эльга нашла глазами то место на его груди, где прятался под кафтаном и сорочкой уже заживший за полгода короткий неглубокий след от клинка. Над самым сердцем.

– Я не могу тебе не верить. После стольких лет… ты в моей крови, и пока она не остыла в жилах, ты живешь в каждом моем вздохе.

Мистина закрыл глаза, будто ослепленный счастьем этих слов. Потом взял ее руку и прижал кончики пальцев к губам.

– Но ведь за это, – торопливо зашептала Эльга, – боги едва не заставили тебя драться с моим сыном… с его сыном! Любой исход изгнал бы тебя из дружины, из Киева, оторвал от меня. Может быть, навсегда! Не знаю, кто из твоих покровителей тебя спас…

– А я знаю.

Эльга молча смотрела на него, ожидая продолжения. «Ящер и медведь будут твоими покровителями», – тридцать пять лет назад сказала королева Сванхейд о младенце, родившемся в тот день, когда, подчиняясь неодолимой силе текучей воде, тронулся лед на Волхове.

– Тот же, что и погубил когда-то. Лют… – Мистина вдохнул во всю глубину груди, – он ведь мне не брат.

– Я знаю. Он твой сын.

– А ты откуда знаешь?

Мистина был изумлен. Кто мог выдать Эльге семейную тайну, которую много лет знали всего два человека!

А уже более полугода – он один.

– Мне рассказал твой отец.

– Отец? Давно?

– Очень давно. В осень греческого похода. Когда мы ждали тебя и не знали, дождемся ли. Он очень горевал… что может тебя потерять. И рассказал мне, что Лют – твой сын и внук Витиславы.

– И ты столько лет молчала? Почти десять лет знала и мне не сказала?

– А ты думал, – Эльга насмешливо взглянула на него, – мне только и дела, что обсуждать твою возню с дворовыми девками?

Думать об этих делах и тем хотя бы мысленно ставить себя на одну ступеньку со всеми теми, кому Мистина за последние лет двадцать залезал под подол, княгине киевской совсем не хотелось. Да и сделать дитя хоти[16] своего отца – чересчур бесстыже даже для Мистины.

– Ты не замечала отметины у меня на спине? – Мистина наклонился к ее уху. – Очень слабые. Но десять лет назад их, пожалуй, еще было видно. Чешутся иной раз до сих пор.

Эльга подумала. Она помнила все, что было девять лет назад, так же ясно, как вчерашний день. Каждая мелочь тех дней и ночей, перевернувших ее жизнь, отпечаталась в памяти навек. А его тело, со всеми старыми и новыми шрамами, она знала, кажется, лучше, чем собственное. Его гладкую грудь, покатые мускулистые плечи, его спину, казавшуюся ей красивой, как закат над рекой и лугами – не налюбуешься. И ни одной родинки нигде – хоть в верховные жрецы[17]. Это ей тоже нравилось.

– Да… помню… замечала.

Девять лет назад в глаза бросался изломанный багровый шрам от пики греческого катафракта, проходящий на верхнюю часть спины с левого плеча. Легкие белые отметины пониже Эльга тоже видела, однако не стала о них спрашивать. Ясно же, что дело давнее.

– А они откуда, отец тебе не рассказал?

– Нет.

– Вот отсюда, – Мистина взял с ларя свою плеть, положенную рядом с перевязью меча.

Плеть была знаменитой: при расставании почти тридцать лет назад хольмгардский конунг Ульв подарил Свенельду копье рейнской работы, с медной и серебряной насечкой на втулке. Лезвие однажды сломалось, и из втулки воеводе сделали плеть со звенящими серебряными колечками. Уезжая жить в Дерева, он подарил ее старшему сыну. Тем самым дал понять: отныне ты отвечаешь за себя сам, и я верю, что справишься.

– Я много лет жалел о том, что тогда сделал. Но если бы тогда, в шестнадцать лет, я не был таким стервецом блудливым, не польстился бы на отцову хоть, Люта бы не было на свете. Много лет я не хотел о нем вспоминать – стыдно было. Но если бы он не привез меч Ингвара как раз тогда, когда Святше вздумалось меня вызвать на поле… А меч оказался не тот – и все дело разладилось. Второй раз на такую блестящую дурь даже у Святши духу не хватит. И вышло, что я спас сам себя наперед, когда загнал отцову хоть в угол в клети и задрал ей подол. А заплатил я за эту удачу одну тысячную от истинной цены. Не бойся, – Мистина снова придвинулся к Эльге и взял ее за плечи. – Ты видишь: когда у человека есть удача, ему идет на пользу даже бесчестье.

– Но если Святша узнает… – Эльга попятилась. – Что ты и я… ты дашь ему новый повод для ссоры, и все будут на его стороне. Скажут, мы опозорили память покойного князя, а он отцову честь защищает. И ведь это будет правда.

– После греческого похода было опаснее, но ты не боялась.

– Тогда я умерла бы от тоски, если бы не ты.

– А теперь? Тебе весело?

– Не мучай меня. Я все время чувствую на себе взгляды их обоих. Святка смотрит, будто солнце с неба, а Ингвар – как луна из полночи. И еще ты…

– А я – кто?

– Ты… как Яшер… из-под темной воды.

– Ну, хорошо хоть не медведь из чащи.

Мистина отошел от нее и взял с ларя меч, накинул ременную перевязь на плечо, сунул плеть за пояс.

– Текучая вода упорнее и сильнее всего на свете. А Ящер умеет ждать. Дай знать, когда передумаешь.

Он подмигнул Эльге, как делал сотни раз в миновавшей юности, и вышел.

Эльга шагнула за ним, будто увлекаемая той неодолимой силой, что движет ледяную броню на реках. «Я передумала!» – хотелось ей сказать прямо сейчас.

Но она давно поняла: право, честь и власть княгини русской не много воли оставляют сердцу женщины.

* * *

Первую, победоносную весну при новом князе Киев встречал с радостью. На княжьем дворе задавали изобильные пиры, раздавали награды тем, кто отличился в походе на мятежную землю Деревскую.

Полон, назначенный к продаже, решили не отдавать здешним жидинам, а самим везти в Царьград и в Самкрай, где стоил он в три, а то и в четыре раза дороже. За эту самую возможность Ингвар начал сражаться в самые первые свои годы на киевском столе. Ведь не «дань греческая» – дары ради дружбы – были целью похода на Царьград, и даже не военная добыча – ее никогда не хватает надолго. А это право в следующие тридцать лет русским купцам ездить на царьградские торги и покупать вино, шелка и масло по цене той земли, где все это делают, а меха и челядь продавать по ценам редкого заморского товара. А не наоборот! Первый торговый обоз в Царьград отправлялся с Почайны в травень месяц, по высокой воде – и не оглянешься, как время подойдет. Хватит ли лодий? Приготовил ли их Станибор смолянский сколько надо: Тородд ведь тоже потратил зиму на войну, приглядеть за этим не мог. На паруса и канаты пошло взятое у древлян, оттуда же – припасы на дорогу многосотенной дружине и самой челяди. Нельзя же выставить на богатейшие торги привередливых греков истощенных, измученных людей. Каждая девка должна смотреть невестой, каждый отрок – женихом, чтобы румянец и волосок к волоску. Эльга сама через день посещала дружинные дома на пустыре, где держали деревский полон, проверяла, чем и как кормят, всем ли всего хватает. Тепло ли вам, девицы?

Но прибыль от продажи появится только к осени, до тех пор старейшинам родов, что давали ратников, предстояло своей доли подождать. Гридей Святослав обещал вознаградить за счет тали. Уже имеющим свой двор решили раздать отроков – работать по хозяйству, желающим обзавестись своим домом – по девке. Приданого с девками не брали, вена их отцам – деревским боярам – не платили, а значит, и полных обрядов над ними не творить. Это как женитьба «украдом», делающая девку не хозяйкой, а частью хозяйства.

Но вся земля Деревская тали дала около трехсот человек, парней и девок примерно поровну. Вознаградить же требовалось втрое больше людей. Продавать таль нельзя – отроки через пару лет смогут вернуться домой, когда пришлют им на смену младших братьев, а девы навек останутся в домах киян, делая для своих отцов невозможным вновь поднять оружие на родню.

– Делить будем состязанием! – объявил Святослав на первом пиру по возвращении.

В гриднице взметнулся всплеск радостных криков: кроме прибытка, еще ведь и забава нужна.

Всю седмицу, пока праздновали приход весны, на пустыре возде дружинных домов устраивали состязания. Народ со всего Киева и окрестностей сходился смотреть. Приводили и ставили на сколоченный помост по три отрока и три девы; победитель имел право выбрать кого-то одного. Ради выигрыша стреляли в цель, метали сулицы, скакали верхом наперегонки, бились на учебном деревянном оружии.

Лют Свенельдич поначалу приходил лишь посмотреть. Этой весной он был в стольном городе знаменит, как мало кто другой. Его стремительное восхождение – от сына челядинки к боярину с золоченым мечом на боку – напоминало сказания о витязях с руками по локоть в золоте, ногами по колено в серебре. Что ни день его звали в гости. «Да ты меня затмишь скоро!» – говорил ему Мистина, но непохоже было, что воеводу это огорчает.

Хотя кормиться в гостях у Люта не было никакой надобности: Мистина отдал ему старую отцову избу на дворе, последние десять лет служившую для приема именитых гостей, и там водворилась Перемилова дочь из Веленежа. Единственную у родителя, ее звали именем отца – Перемила. Как жена-пленница, она хозяйкой не считалась и ключей не носила, а поступила под начало Уты. Боярыня была очень довольна ее кротким нравом и трудолюбием, и они поладили с первого дня. К Медвежьему дню Перемила уже оказалась «тяжелой»; узнав об этом, Лют хмыкнул, а Мистина с размаху прижал ладонь ко лбу, словно в потрясении, чем удивил собственную жену. Чего мудреного?

Как уже получивший свою долю, Лют в состязаниях первых дней не участвовал. Лишь на пятый день, взглянув на помост, куда вывели сегодняшние «награды», он оживился и стал проталкиваться вперед.

Она стояла с левого краю – в чистой белой свитке, туго перетянутой тканым поясом, в полосатой плахте, с длинной русой косой. Лицо ее было немного замкнутым, но спокойным. За два месяца деревские пленники отдохнули от войны и дороги, кое-кто даже поправился. Иные из заложниц еще плакали, жалуясь на разлуку с домом, но многие успели прижиться и повеселеть. Быть женой киевского гридя, пусть и не «водимой», все же не так плохо – пять гривен серебра в год, доля в добыче, честь, радость жить в большом городе, где столько всего забавного. Соседка бойко поглядывала по сторонам, будто подзуживала молодых гридей попытать удачи. Но большинство охотников смотрели на Ветляну. Широко расставленные голубые глаза, заостренный подбородок, высокие брови дугой – она казалась непохожей на других, как дева из сказаний, своеобразие этого лица цепляло взгляд и не отпускало.

– Нынче княгиня такую награду назначила! – объявил Эльгин тиун, показывая на помост. – Три отрока, три девки, кто одолеет – выбирай, которая приглянется. Кто желает?

На свободное пространство перед помостом из толпы стали выбираться люди – человек десять или более. Лют снял с плеча перевязь, отдал меч оружничему и тоже вышел. Стал расстегивать кафтан.

– А ты куда? – вышедшие не обрадовались такому сопернику. – Ты свое уж получил!

– Я свое за другое дело получил. От князя. А это – от княгини. Моей удачи на две награды хватит.

Тиун взглянул на Эльгу, сидевшую на резном стольце на краю помоста – княгиня улыбнулась и кивнула. После всего случившегося она благоволила к Свенельдичу-младшему так, как если бы он был собственным ее сыном.

Лют широко улыбнулся ей в благодарность, поклонился и поцеловал витое золотое колечко на мизинце.

Для таких забав использовали вырезанные из дуба мечи – по величине как настоящие, а деревянные их лезвия обильно мазали сажей, чтобы не разводить споров: попал, не попал? Всего желающих сразиться за награду набралось с два десятка – из разных сотен, вышгородских и витичевских. Даже Молята, Войнилин сын, увидев в кругу Люта, тоже стал проталкиваться к площадке.

Встали в круг – кто в простой свите, кто даже в одной сорочке, и только Избой, кудрявый щеголь с тонкими губами и вечной насмешкой на лице, остался в дорогом кафтане с шелковой отделкой – дескать, плевать. Все здесь друг друга знали и предвидели, кто на что способен, но при разрешенных ударах сзади исход схватки угадать было нельзя. Опираясь на поставленные наземь щиты, посматривали друг на друга искоса, с вызовом, перебрасывались насмешками.

– Паробки, а вы откуда? Из какой чащобы вылезли?

– Ты-то здесь чего, отроче? Вали домой к батьке, небось пора репу пасти, пашню ловить, яйца стричь…

– Свои постриги!

– Кто твоя родня и где ты сражался?

Зрители веселились, слушая обязательную перебранку перед началом схватки. Даже пленницы улыбнулись насмешливым речам гридей, которым никогда в жизни не приходилось заниматься обычным трудом весняков.

– Эко вас сколько собралось! – удивился Асмунд, руководивший игрищем. – Что у вас там за зори-зареницы? Костинтиновых дочерей, что ли, вывели?

Он взглянул на помост, но царевен греческих там не увидел. А половина вышедших и сами не знали, чего такого особенного в предложенной награде: уж видно, что-то есть, коли Лют Свенельдич, и без того награжденный, прельстился!

– Порядок простой! – объявил Асмунд. – Деретесь все против всех. Можно нападать сзади, можно по одному или вместе, вдвоем на одного – как пожелается. Все лягут, один останется – тот и победил.

Гриди с этими правилами знакомы были давно: примерно в таких схватках их обучали с детства.

Лют заметил, что стоявший справа Гордина – из сотни Енаря Шило – косится на него с явным вызовом. Гордина носил прозвище Печенег, а еще Вошеед – его мать была печенежкой, от нее он унаследовал жесткие черные волосы и невысокий рост. Однако бойцом он был сильным и опытным; связавшись с ним, Лют неизбежно потерял бы много времени, а этого он не хотел. Поэтому, когда Асмунд взмахнул сулицей и крикнул: «Начали!», Лют метнулся в другой конец поля.

По первому же знаку площадка наполнилась грохотом: дубовые мечи разом обрушились на дерево щитов. Заорали зрители. Пролетев через поле, по дуге, Лют походя рубанул кого-то, но из неудобного положения – справа налево, и тот легко отмахнулся. Краем глаза отметил, что Молята следует его примеру и тоже бежит по дуге, только в другую сторону. Заметил… и тут же налетел на Бернаву из сотни Трюггве – здоровенный, полный, рыжий, тот вот только что срубил одного противника и развернулся, выискивая новую жертву.

Распятнай тя… Встреча явно неудачная. Тяжелым мечом Бернава размахивал, будто хворостиной. Был он лет на десять старше Люта, и выпученные серые глаза его смотрели на юного соперника, будто хотели проглотить живьем.

Проглотил один такой! Не сбавляя шага, Лют нырнул под удар, колобком прокатился по земле и вскочил у Бернавы за спиной. А на того тем временемем наткнулся Избой – и застрял. Вот и отлично, эти двое друг друга займут надолго.

Прямо перед Лютом рубились Репьяк из Тормаровой сотни и Асбьёрн, за которым так и закрепилось прозвище Недорезанный. Мимоходом Лют рубанул Репьяка по бедру, вынудив сесть; Асбьёрн, оставшись без противника, не стал хлопать глазами, а сразу накинулся на Люта. Щит скрипнул под сильным ударом; Лют ответил, метя в голову, поддернул ногу, уходя от удара. Рубанул сверху вниз, тут же шагнул под встречный удар – толкнул Асбьёрна плоскостью щита и сам рубанул под колено. И попал. Асбьёрн сел на землю, потирая ушибленное место с черным пятном сажи. Что-то злобно бормотал, но слушать было некогда. Эта игра – не поединок, где можно долго кружить друг перед другом, вымеряя каждый шажок. Здесь все надо делать быстро.

На Люта уже опять надвигался Бернава – ухмылка во всю рожу. Этот жен себе не искал – ему лишь бы подраться, выведи хоть козу хромую. Связываться с ним Лют не хотел и попытался проскочить мимо, но Бернава явно решил его не упустить – пнул в щит, едва не выбив из руки, и одновременно обрушил меч на голову. Лют едва успел подставить свой, сливая удар. Под целым градом выпадов, прикрываясь трещащим щитом, Лют отступал к краю поля. За спиной дико орали зрители. Лют уже не знал, как быть – увернуться некуда, а противостоять здоровому, как медведь, Бернаве он не мог.

За спиной у рыжего выскочил Молята и со всего размаху приложил дубовым клинком между лопаток. Бернава аж задохнулся и замер с выпученными глазами – будто его настоящим мечом рубанули. Потом сглотнул, опустил щит на землю и уселся на него с сердитым видом – рановато для него кончилась потеха. Бурчал что-то про троллеву матерь и Мировую Змею…

На площадке меж тем стало посвободнее. Уже половина бойцов сидели на своих щитах или лежали, прикрывшись щитом сверху, чтобы их не затоптали дерущиеся. Уходить с поля до полного окончания драки было нельзя, так что предосторожность не лишняя. Быстроногий Молята уже попал в западню: не успел отскочить от поверженного Бернавы, как его взяли в середине поля Клёст и Радуля, оба из сотни Оддгейра. Они с самого начала сговорились биться вместе и шли по полю, выбивая противников-одиночек. Лют было хотел помочь Моляте, но не успел – тот уже садился, с черным пятном сажи на плече.

Клёст и Радуля уже надвигались на Люта – расходились, чтобы теперь его зажать с боков. Давайте… пасть пошире…

Лют кинулся вправо, обходя противников по дуге, так что один все время заслонял от него другого и мешал ему. Вдруг заметил, что, кроме них троих, на поле уже никто не бегает – все сидят и наблюдают за ними, единственными, кто уцелел. Со спины напасть было больше некому, оба оставшихся противника находились перед Лютом. Они втроем кружили по полю; вот Радуля метнулся к Люту, пытаясь достать в длинном выпаде. Лют живо присел на колено, прикрылся щитом сверху и рубанул над землей. Попал – и тут же отскочил. Радуля, будто не заметив удара, шагнул к нему, замахиваясь по новой, но Асмунд осадил его резким выкриком, а сын его Вальга, помогавший следить за схваткой, ткнул Радулю древком сулицы в спину. Тому ничего не оставалось, кроме как сесть.

Зато Клёст налетел на Люта, будто вихрь. Но Лют его не боялся – поодиночке ни один из двух друзей был ему не соперник. Раз-два – несколько хлестких ударов, и Клёст уже отступает. Пятится, не видя, что за спиной у него полулежит на земле, ухмыляясь, Вади из сотни Вигота.

Когда до «павшего» Клёсту оставался всего шаг, Лют правой отбил его меч в сторону, а левой ударил краем щита, метя в голову. Клёст успел прикрыться, гася опасный удар, сделал последний шаг назад… и, конечно, споткнулся о лежащего. Нелепо взмахнул руками и упал на спину.

Оставалось лишь податься к нему и ткнуть концом меча под ребра.

Лют поднял голову и быстро огляделся – не притворился ли кто «мертвым», чтобы теперь вдруг вскочить и напасть сзади на победителя – последнего соперника? Но нет – все сидели смирно и смотрели на него.

По ушам ударил крик толпы – до этого Лют его не слышал. Взгляд упал на помост – сама княгиня в волнении подалась вперед, вцепившись в подлокотники. Все шестеро талей стояли у самого края, увлеченно следя за непривычным для них, таким захватывающим зрелищем.

Лют выдохнул и четким движением вскинул меч над головой.

* * *

Он подошел к помосту и поднялся по трем ступенькам. Княгиня встала со стольца – румяная от волнения, она улыбалась, глаза ее сияли. У всех на глазах обняла его – тяжело дышащего, с влажными пятнами пота на белой сорочке. Ветляна слышала, как княгиня сказала, держа ладони у Свенельдича на плечах:

– Другие просто побеждают, а ты делаешь это красиво!

И так смотрела на него, будто видела в его раскрасневшемся лице сияние золотого Сварожьего сада.

Лют поцеловал ее, над ее плечом глянул на заложниц.

– Можно я возьму себе какую-нибудь? – улыбаясь, он посмотрел на княгиню, будто дитя, что просит у матери лакомство.

«Можно я…»

Эльга рассмеялась, почему-то на миг прикрыла лицо ладонью.

У Ветляны вдруг мелькнула нелепая мысль: скажи сейчас княгиня «да», и он выберет саму княгиню. Сейчас ему позволено все – младшему сыну Свенельда, старого волка, за одну зиму доказавшему, что со временем послужит достойной заменой прославленному родителю.

– Как я рада видеть, что у твоего отца вырос такой сын… – княгиня будто услышала ее мысли.

– А как я рад, что ты видишь во мне достойного сына моего отца!

Лют не понял – сейчас еще не мог понять, – о чем думала Эльга, произнося эти слова. Но, глядя, как радостно кричит толпа киян, радуясь его успеху, как машут ему деревянными мечами «воскресшие покойники», признавая его победу, он мог наконец вздохнуть с облегчением.

Сбылась его самая дорогая надежда. «От тебя самого зависит, что в тебе победит – кровь конунгов или кровь рабов», – еще в детстве говорил Люту Свенельд. И вот детство кончилось. Весь Киев, вся русь и даже сам Свенельд из небесных палат ясно видят, какая кровь в его сыне победила.

Глядя в его сияющее лицо, прекрасное в своей радости, будто солнце, Ветляна задыхалась от волнения. Эта бьющая через край красота, яростная жажда жизни и победы, которой Свенельдич-младший был полон, золотым лучом сверкнула в том мраке, где уже не первый месяц жила ее душа. Она еще не верила, что после всех потерь когда-нибудь сможет почувствовать себя счастливой… смириться с неволей… забыть своих… простить и принять чужих… Но откуда-то знала: если сможет, то вот оно перед ней – солнце ее новой жизни.

Если только он не исчезнет, как появился, взяв какую-нибудь другую награду, а ее оставив приманкой для новых охотников. Те уже столпились у помоста, с нетерпением дожидаясь, пока Лют сделает выбор, чтобы прикинуть, стоит ли драться за оставшихся.

– Знала бы, что ты выйдешь, – негромко сказала княгиня на ухо Люту, – подобрала бы сегодня получше девок, покрасивее.

– Твоя милость мне любой награды дороже, – Лют поцеловал золотое колечко у себя на мизинце. – Мой брат говорит: у кого есть удача, тому все на пользу идет. Меч я себе выбрал – лучше не надо, теперь жену выберу. Кого бы ни привели – какую я выберу, та и окажется из трех сотен самой лучшей. Веришь?

Повернул голову к пленницам и подмигнул Ветляне.

Послесловие автора

Война ради мести за князя Игоря и окончательное покорение древлян уже были мной частично описаны в романе «Ольга, княгиня русской дружины», но сказать о ней можно было гораздо больше. Одним из самых ярких эпизодов легенды о княгине Ольге является, конечно, ее разгром Искоростеня, подожженного хитростью, при помощи птиц.

«Повесть временных лет» об этом рассказывает так:

«Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном… Ольга же, раздав воинам – кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись – где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их». (Перевод О. В. Творогова)

В реконструированном А. А. Шахматовым «Древнейшем летописном своде» (первая половина XI века) этого эпизода еще нет, там сказано просто: «и победиша древляны, и возложиша на ня дань тяжку». История с горящими птицами появилась в летописи позднее, в XII веке, когда после события прошло уже более полутора веков и его реальное содержание почти полностью заменилось в умах бродячим литературным сюжетом.

В ближайшем к Ольге культурном кругу этот сюжет встречается еще как минимум два раза.

Саксон Грамматик, «Деяния данов», книга первая.

«напал он на Хандвана, конунга Геллеспонта, укрывшегося за непреступными стенами Дуна града, и сразил его не в поле, но среди стен. Эта встреча научила всех, как вести осады, ибо он приказал добрым птицеловам изловить птиц различных, гнездившихся в том месте, и примотать к ним ветошь, которую подожгли, под крыльями. Птицы искали убежищ в своих гнездах и заполнили город пламенем. Все горожане собрались тушить пожары и оставили врата беззащитными». (Перевод Андрея Досаева)

Саксон писал в XII веке, но рассказывает в данном случае о древнейших легендарных временах, когда некий Хандван правил в каком-то городе на Западной Двине.

Сага о Харальде Суровом (о войне на Сицилии, середина XI века):

«Toгдa Xapaльд пoшeл нa xитpocть: oн вeлeл cвoим птицeлoвaм лoвить птичeк, кoтopыe вьют гнeздa в гopoдe и вылeтaют днeм в лec в пoиcкax пищи. Xapaльд пpикaзaл пpивязaть к птичьим cпинкaм cocнoвыe cтpyжки, cмaзaнныe вocкoм и cepoй, и пoджeчь иx. Koгдa птиц oтпycтили, oни вce пoлeтeли в гopoд к cвoим птeнцaм в гнeздa, кoтopыe были y ниx в кpышax, кpытыx coлoмoй или тpocтникoм. Oгoнь pacпpocтpaнилcя c птиц нa кpыши. И xoтя кaждaя птицa пpинocилa нeмнoгo oгня, вcкope вcпыxнyл бoльшoй пoжap, пoтoмy чтo мнoжecтвo птиц пpилeтeлo нa кpыши пo вceмy гopoдy, и oдин дoм cтaл зaгopaтьcя oт дpyгoгo, и зaпылaл вecь гopoд. Tyт вecь нapoд вышeл из гopoдa пpocить пoщaды…» (Перевод А. Гуревич)

Таким образом, мы видим, что поджог вражеского города при помощи птиц был популярным сюжетом в XII–XIII веках, когда формировались и записывались легенды о знаменитых деятелях древности. А сами эти деятели как бы «заимствовали» друг у друга тактические приемы. И не только этот. Также популярен был прием напоить врага, чтобы легче его одолеть. Еще у Геродота приведена история о войне царицы массагетов (ответвление скифов) и персидского царя Кира. История противостояния Томирис и Кира имеет немало сюжетного сходства с историей отношений Ольги и древлянского князя Мала: там есть сватовство к вдове-царице с целью завладеть ее землей, попойка с последующим избиением и пленением врага, решительная битва, в которой войско царицы одерживает победу. А это ведь было за полторы тысячи лет до княгини Ольги! Еще один такой эпизод произошел буквально в те же самые годы: в 938 году, как указано в хронике Видукинда Корвейского (Х век), германский граф Геро пригласил на пир около тридцати князей «варваров», то есть западных славян, с которыми в то время воевало Восточно-франкское королевство, а потом, когда они упились вином и заснули, приказал всех умертвить. Причем если до Ольги дошли известия об этом, она могла взять идею графа Геро за образец.

На мой взгляд, чем больше у эпизода литературных аналогов, тем меньше надежды, что нечто подобное было в действительности. Однако гибель Искоростеня в огне военного пожара в середине X века – это факт, он подтвержден археологически. Давно уже возникли сомнения, что город действительно можно поджечь таким образом. Много горючего материала на воробья не привяжешь – не взлетит. Привязать мало – потухнет в полете или сгорит и отвалится. К тому же птица с горящими лапками едва ли полетит в гнездо, скорее будет просто метаться. Есть вероятность, что искры упадут на соломенную крышу и займутся, но все же этот хитрый способ излишне усложняет задачу, не гарантируя успеха.

В наше время «огненных птиц» пытаются объяснить, например, при помощи зажигательных снарядов. В сети есть целые рассказы о том, как за лето послы Ольги метнулись в Царьград, выпросили там греческий огонь и вернулись. Но я сомневаюсь, что осада Искоростеня могла длиться целое лето: городище невелико, и на вершине этой гранитной скалы едва ли могли быть источники воды. Так что вся осада едва ли затянулась дольше нескольких дней.

Объяснение поджога здесь возможно куда более прозаическое: образцы зажигательных стрел известны. А остальное дорисовала народная фантазия, приписывающая мудрому герою особые хитрости.

Еще один интересный момент связан с возможным местонахождением могилы Игоря. Существует легенда, что еще в Первую мировую войну могила Игоря была найдена… и разграблена. Легенда изложена в статье «Наконечник ножен меча из кургана близ Коростеня» (Фехнер М. В.). В 1980 году в Государственный Исторический музей архитектором П. Д. Барановским был передан бронзовый наконечник ножен меча прекрасной сохранности. В статье говорится:

«В урочище под названием «Игорева могила», расположенном в 7–8 км к северо-востоку от Коростеня (летописного Искоростеня) в верховьях р. Ушипки – притока р. Уж, за околицей дер. Сынгаи́, он увидел курган высотой около 3 м, разрезанный широкой траншеей пополам. Своей величиной этот курган поразил еще В. Н. Татищева, когда он во время Северной войны в 1710 г. во главе отряда шел из Киева в Коростень. По словам Татищева, курган этот настолько высок, что подобному ему величиною нигде, кроме как в низовьях Волги, он не видал.

По рассказам местных жителей, за несколько дней до приезда П. Д. Барановского курган был раскопан стоящими у дер. Сынгаи солдатами накануне их перевода в другое место. В нем обнаружен скелет, рядом с которым лежал меч. Офицер, руководивший этими любительскими раскопками, меч взял с собой, а скелет приказал отнести в деревенскую часовню, где Барановский его осмотрел. При попытке поправить кости земля с них осыпалась и на пол упал роскошно орнаментированный наконечник ножен меча…»

Наконечник оформлен в скандинавском стиле X века, вероятно, его второй половины. Он действительно может происходить из захоронения эпохи викингов. К сожалению, мне нигде не встречалось упоминание о том, чтобы большой курган в нескольких километрах от Искоростеня был доследован или хотя бы осмотрен учеными. Из этой легенды возникает вопрос: а по какому обряду Игоря хоронили? Новгородская первая летопись пишет: «изшедше древлянѣ из града Корестеня противу и убиша Игоря и дружину его, бѣ бо их мало, и погребоша Игоря. И есть могыла его близъ града Корестеня въ Древех и до сего дни». Получается, что, по легенде, хоронили древляне, и обряд действительно древлянский: этому племени были свойственны трупоположения, почти без вещей, с насыпью сверху. У элиты (руси) существовал обряд камерного погребения – когда в земле устраивали целую комнату, куда клали множество вещей покойного. А здесь один меч. Если Игоря хоронили древляне, то почему они ему оставили меч – вещь чрезвычайно дорогую, и к тому же зачем вооружать убитого тобой врага? А если участвовала Ольга (допустим, она сумела приехать в ближайшие же дни), то почему она устроила мужу погребение по чужому обряду и дала ему с собой только меч?

(Кстати, утверждение, что могила есть до сего дня, не является доказательством того, что летописец или его современники ее видели. Подобной фразой народное предание вводится в исторический контекст, а объект на местности, к которому предание привязано, может иметь какое угодно происхождение с разбросом в несколько тысяч лет. Начальный свод был создан в 90-х годах XI века, то есть 150 лет спустя после самих событий.)

Но легенда ловко прячет все концы (неведомые военные раскопали, тут же перевелись в другое место), и пока выходит, что есть лишь депаспортизированный наконечник ножен эпохи викингов. В самом городище Искоростеня, том самом, что погибло в военном пожаре, тоже были найдены вещи скандинавского круга. Так что даже если наконечник происходит из варяжского погребения на земле древлян, он не обязательно принадлежал Игорю. Но увы – нередко самые сенсационные находки делаются таким образом, что потом ничего ни доказать, ни проверить.

Как показывает практика, попытки просто взять и перенести эпизоды предания в роман, претендующий на реалистичность, к добру не приводят. То, что хорошо смотрится в предании, в романе оказывается неубедительным и фальшивым. Остается искать какой-то свой путь, брать из духовного контекста эпохи то, что находит опору в контексте материальном. И когда это сделать удается, родится облик истории, которая могла бы произойти на самом деле.

Пояснительный словарь

Асгард – небесное обиталище богов в скандинавской мифологии.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею, иногда лицо тоже, кроме глаз.

Баяльница – старшая над девичьим коллективом, заводила.

Бдын – столб над курганом.

Бережатые – охрана, конвой.

Боспор Фракийский – пролив Босфор.

Братанич – племянник, сын брата.

Браточада – дочь брата, племянница.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Братчина – общинный пир.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Варяги – (здесь) родившиеся в Северных странах наемники-норманны (в отличие от руси – уже ославяненных потомков скандинавов).

Василевс – один из основных титулов византийского императора.

Василик – «царев муж», посланец императора.

Вено – выкуп за невесту, часть обрядов законного брака.

Вёльва – в скандинавской мифологии пророчица, шаман мира мертвых.

Весь – деревня, неукрепленное поселение.

Весняки – сельские жители, крестьяне.

Видок – свидетель неких событий.

Вира – штраф за тяжкие преступления. Покон вирный – порядок разбора таких дел и взимания штрафа, что-то вроде устного уголовного кодекса.

Витень – факел.

Вифиния – византийская область на северном побережье Черного моря.

Водимая жена – законная, взятая при взаимном согласии обоих родов и при соблюдении обрядов, что давало ей и ее детям права на наследство, положение и так далее. В противоположность ей, младшие жены (наложницы, хоти) происходили из пленниц или брались без договора, и их дети прав наследования не имели. Для различения младшей жены и старшей ключевым был именно факт договора между родами, что делало брак средством общественных связей.

Волосник – нижний головной убор вроде шапочки, под который замужними женщинами убирались волосы.

Вотола – толстый шерстяной плащ либо одеяло.

Встрешник – злой дух в виде вихря.

Вырей – славянский рай.

Геракалея (Понтийская) – византийский город в Пафлагонии, современный турецкий порт Ерегли.

Горевая (печальная) сряда – траурная одежда, белого цвета.

Гурганское море (Джурджан) – Каспийское море.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Грид (гридница) – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гридь (гридень) – военный слуга из дружины князя.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Днище – дневной переход, ок. 30 (пешком) или 50 (верхом) км.

Докончание – договор.

Дренги (сканд.) – молодые воины. Употребляется в значении «парни».

Жальник – кладбище.

Жидины (жиды, жидовины) – в древнерусском языке название людей иудейского вероисповедания, но киевские иудеи того времени в этническом отношении были (вероятно) не евреями, а тюркоязычными подданными Хазарского каганата (то есть хазарами либо представителями других подчиненных каганату народов).

Забороло – боевой ход изнутри крепостной стены.

Изгребина – грубая ткань из оческов и разных остатков.

Ираклия – древнерусское название Гераклеи.

Йотун – злобный великан в др.-сканд. мифологии.

Йотунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение Крайнего Севера, недоступного для людей.

Катафракты – тяжеловооруженные всадники, профессиональное элитное подразделение.

Кейсар – скандинавское произношение императорского титула (кесарь, цесарь).

Кияне – общность подчиненных Киеву жителей различного этнического происхождения, сформировалась еще в VIII веке.

Корляги (др.-русск.) – жители Франкской державы от герм. Karling.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалась как кладовка или летняя спальня.

Коприна – шелк.

Кощунник – исполнитель кощун, то есть песен мифологического содержания.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Куны – в обобщенном значении «деньги».

Мантион – богатая накидка, мантия (византийская).

Марена – богиня смерти, владычица зимнего времени.

Медвежина – медвежья шкура.

Месячина – содержание натурой, которое русские купцы получали в Царьграде в течение трех летних месяцев пребывания там.

Милиарисий – серебряная монета, в X–XI веках, вес ее составлял 2,5–3 г.

Навь – мир мертвых. Нави (навьи) – злобные духи чужих враждебных мертвецов.

Нарочитые мужи – племенная и родовая знать, старейшины, бояре.

Настилальник – простыня.

Ногата – серебряная монета точного веса (2,7 г).

Номисма (солид) – основная денежная единица Византии, 1/72 либры; около 4,55 г золота.

Норны – скандинавские богини судьбы.

Нидхёгг – дракон подземного царства в скандинавской мифологии.

Обры – авары, подданные могущественного Аварского каганта, который в былые века притеснял славян, но к этому времени уже распался и сгинул без следа. Была древнерусская поговорка: «сгинуть, как обры» – то есть бесследно.

Обчина – в славянских городищах помещение для пиров и собраний, длинный дом с очагами.

Огнивица – сумочка на поясе для хранения огнива, кресала и трута.

Опона – толстое шерстяное сукно, из которого делалась верхняя одежда.

Орница – хорошее шерстяное сукно для изготовления богатой одежды.

Оратай – пахарь, земледелец.

Оружники – см. «отроки оружные».

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Отроки оружные (или «оружники») – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Отроча – ребенок от 7 до 14 лет.

Паверечницы – посиделки, зимние собрания женщин для рукоделья и развлечений.

Паволоки – узорные шелковые ткани византийского производства.

Патрикий – один из высших титулов византийской империи.

Передние мужи – см. «нарочитые».

Плахта – набедренная архаичная женская одежда вроде юбки, обычно из одного куска, оборачиваемого вокруг талии.

Плеснеск – старинный город племени бужан на Волыни, основан в VIII веке и к X веку вырос в крупный центр.

Поприще – старинная мера расстояния, около полутора километров.

Послух – свидетель при договоре, сделке или клятве.

Просинец – январь.

Путь Серебра – торговые пути поступления на Русь и в Скандинавию арабского серебра, в основном через Хазарию.

Рахдониты – еврейские купцы, занятые дальней международной торговлей. В целом в Европе и на Руси того времени международная торговля была в руках обладателей высшей власти.

Рожаницы – богини судьбы, помощницы Мокоши, посылают на землю новорожденных и прядут нити их судеб.

Рота – клятва.

Русы – потомки норманнов, ославяненные за несколько поколений.

Русь (1) – здесь так называется военно-торговая корпорация, игравшая ведущую роль на ранних этапах сложения Древнерусского государства. По преимуществу состояла из потомков ославяненных норманнов, но могла включать людей разного происхождения.

Русь (2) – Древнерусская держава, в узком значении – Полянская земля близ Киева.

Рушник – полотенце.

Самкрай – тогдашнее название города Тамани, на тот момент принадлежал Хазарии.

Сварожич – огонь. «Пойти за Сварожичем» – умереть.

Свеаланд – Средняя Швеция.

Свита – славянская верхняя одежда из сукна.

Северный Путь – Норвегия.

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было, и они понимали друг друга без труда.

Сестрич – племянник, сын сестры.

Скора – шкурки, меха.

Скот – серебряная арабская монета, более тяжелая, чем ногата, хотя того же номинала. «Скоты» в обобщенном значении «деньги».

Скрам (скрамасакс) – длинный боевой нож.

Скрыня – большой сундук.

Смерды – зависимое население Древней Руси.

Смык – древний струнный смычковый музыкальный инструмент, что-то вроде скрипки.

Сорочок – мера количества мехов, сорок шкурок, набор на шубу.

Средняя этерия – одно из трех византийских воинских элитных подразделений, Средняя этерия комплектовалась из наемников-иностранцев, в том числе русов-варягов.

Средовек – человек средних лет.

Сряда – наряд, костюм.

Страва – собственно еда, а также пир.

Стратонес (греч.) – казарма.

Стрый – дядя по отцу. Стрыиня – жена дяди по отцу.

Суденицы (судички) – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Таль (и единичное, и собирательное) – заложники. «Отдать в тальбу» – в заложники.

Тать – вор.

«Торсхаммер» – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Тиун – управляющий княжеским хозяйством.

Убрус – полотенчатый головной убор, покрывало замужней женщины.

Удельницы – богини судьбы, то же, что Рожаницы, Суденицы, Доля и Недоля.

Укладка – сундук.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Хеландия – парусное гребное судно византийского военного флота.

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным. Также и страна мертвых называется Хель.

Хенгерок – вид скандинавской женской одежды, похожий на сарафан на лямках, которые пристегивались крупными узорными застежками на груди. Во второй половине Х века был распространен среди высшего слоя Руси (судя по находкам нагрудных застежек).

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хирдман – воин из дружины знатного вождя.

Хольмгард (в совр. литературе) – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины.

Хоть – наложница, возлюбленная, младшая жена.

Черевьи – кожаные башмаки.

Примечания

1

Подробно об этом в романе «Ольга, княгиня русской дружины». (Здесь и далее – примечания автора.)

2

Осилок – великан.

3

Корнями обведенный – обвороженный, заколдованный.

4

Имеется в виду норвежский конунг Харальд Косматый, он же Прекрасноволосый, который дал обет не делать всего этого, пока не станет господином всей Норвегии.

5

В данном случае «корлги» – «французы» – дружинное название рейнских мечей.

6

Подверженец – подкидыш, дитя «лесной бабы», навки, лешачихи, подкинутое людям.

7

Белая веверица – горностай.

8

Идунн – богиня весны в скандинавской мифологии, обладала яблоками, благодаря которым боги Асгарда сохраняли вечную молодость.

9

В жалях – то же, что «в печали», то есть в трауре.

10

Блуд взял (напал) – в говорах, «сойти с ума».

11

Раздряба – одряхлевший человек, развалина.

12

Куница в народной культуре – эротический женский символ и синоним женского естества.

13

Половину погибших в бою собирает у себя Один, а половину – Фрейя.

14

Молить что-либо (кого-либо) – в обрядовом смысле не «просить», а «совершать с чем-либо обрядовые действия с заклинательной целью».

15

Имоверно – достойно доверия, правдоподобно.

16

Хоть – любимая, наложница, младшая жена.

17

По большинству поверий, наличие родинок ограничивает право человека участвовать в обрядах, так как знаменует его нечистоту, наследственную вину или невезучесть.

Content

Елизавета Дворецкая
Княгиня Ольга. Огненные птицы

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Послесловие автора

Пояснительный словарь

Примечания