Пейн Томас

Права человека

Thomas Paine

Rights of man

1791

Томас Пейн

Права человека

Ответ на памфлет мистера Берка, направленный против французской революции

Георгу Вашингтону,

президенту Соединенных Штатов Америки

Сэр,

Разрешите преподнести Вам небольшой трактат в защиту тех принципов свободы, установлению которых столь много способствовали Ваши исключительные достоинства.

Я молюсь о том, чтобы права человека стали всеобщим достоянием и распространились так широко, как только может о том помыслить Ваша благожелательность, и чтобы Вы имели счастье увидеть возрождение старого мира под воздействием нового.

Остаюсь, сэр,

премного обязанный Вам

Ваш покорнейший смиренный слуга

Томас Пейн.

Памфлет мистера Берка, направленный против Французской революции, — яркий пример тех неучтивых поступков, которыми отдельные лица или целые народы раздражают и оскорбляю друг друга. Ведь ни французский народ, ни Национальное собрание не беспокоились о том, что происходит в Англии и чем занимается английский парламент. Ничем не спровоцированное выступление мистера Берка против французского народа и Национального собрания, предпринятое как в парламенте, так и перед широкой публикой, нельзя извинить недостатком воспитания или оправдать какими-либо политическими причинами. Едва ли в английском языке найдется хоть одно бранное слово, которое бы мистер Берк не употребил по адресу французской нации и Национального собрания. Все, что могут подсказать злоба, предубеждение, невежество или же осведомленность, излито с безудержной яростью на протяжении почти четырехсот страниц. С таким пылом и такими намерениями мистер Берк мог бы написать и четыре тысячи страниц. Когда в порыве страсти дают волю языку или перу, силы человека всегда истощаются раньше, чем его тема.

До настоящего времени м‑р Берк ошибался и терпел разочарования в своих суждениях о ходе событий во Франции; но таковы уж изобретательность надежды или злоба отчаяния, что они снабжают его теперь новыми претензиями. Когда-то мистера Берка было невозможно убедить, что во Франции может произойти революция. В ту пору он считал, что у французов не хватит ни смелости, чтобы начать революция. В ту пору он считал, что у французов не хватит ни смелости, чтобы начать революцию, ни силы духа, чтобы ее продолжить; теперь же, когда революция произошла, он пытается найти для себя выход в том, чтобы осудить ее.

Не удовлетворившись бранью, которой он осыпает Национальное собрание, Берк уделяет значительную часть своей брошюры оскорблениям по адресу д‑ра Прайса[1] (одного из самых благородных людей во всем мире), а также двух английских обществ — «Общества революции» и «Общества конституционной информации»[2]

4 ноября 1789 г. д‑р Прайс произнес проповедь по случаю годовщины события, называемого в Англии Революцией и происшедшего в 1688 г.[3]Говоря об этой проповеди, мистер Берк заявляет, что «богослов-политик догматически утверждает, будто в соответствии с принципами революции английский народ завоевал три основных права:

1. Избирать самому своих правителей.

2. Изгонять их в случае дурного поведения.

3. Самим определять свою форму правления».

Д-р Прайс не говорит, что право осуществлять все это принадлежит тому или иному лицу, той или иной категории лиц; он утверждает, что это право принадлежит целому, принадлежит всей нации. Мистер Берк, напротив, отрицает существование такого права как у нации в целом, так и у какой-либо ее части; он считает, что такого права вообще не существует нигде; и — что еще более странно и поразительно — он говорит, «что английский народ решительно отказывается от такого права и что он готов сопротивляться осуществлению этого права, не жалея ни жизни, ни имущества». Итак, оказывается, люди готовы взяться за оружие и сражаться, не жалея ни имущества, ни жизни, не ради защиты своих прав, но ради того, чтобы доказать, что у них нет прав! Вот поистине поразительное открытие, которым мы обязаны парадоксальному уму мистера Берка.

Метод, посредством которого мистер Берк доказывает, что английский народ не имеет таких прав, что эти права не существуют ни у нации в целом, ни у какой-либо ее части, ни вообще где бы то ни было, столь же поразителен и чудовищен, как и вышеприведенные его высказывания; ибо он приводит тот аргумент, что лица или поколение, обладавшие этими правами, уже сошли со сцены истории, а вместе с ними умерли и их права. В доказательство он цитирует следующие слова из декларации парламента, обращенной около ста лет тому назад к Вильгельму и Марии[4]"Лорды, духовные и светские, и общины от имени вышеупомянутого народа (имеется в виду английский народ того времени) смиреннейшим и преданнейшим образом заверяют в своей покорности, а равно и покорности своих наследников и потомков на все времена». Он цитирует также одну статью из другого парламентского акта, относящегося к тому же царствованию; по его словам, эта статья «обязывает нас (имеется в виду народ того времени), наших наследников и наше потомство блюсти верность им, их наследникам и их потомству до скончания веков».

Мистер Берк считает, что он достаточно убедительно доказал свою точку зрения, процитировав эти статьи, соблюдения которых он требует на том основании, что они, по его мнению, на все времена устраняют права нации; и, не довольствуясь этим заявлением, которое он повторяет неоднократно, он утверждает далее, что «если такое право принадлежало народу Англии до революции (он признает, что в более ранние времена это право существовало не только в Англии, но и во всей Европе), то английская нация в эпоху революции от своего имени и от имени всех своих потомков на все времена торжественно отказалась и отреклась от него».

Поскольку мистер Берк время от времени направляет яд, извлеченный им из его чудовищных принципов (если не будет профанацией назвать это принципами), не только против английской нации, но против Французской революции и Национального собрания, и оскорбляет это высокое, просвещенное и просвещающее учреждение, называя его собранием узурпаторов, я, в свою очередь, sans ceremonie (без церемоний) противопоставлю его системе иную систему принципов.

Английский парламент 1688 г. сделал то, что он и его избиратели имели право сделать и что казалось им правильным; но, сверх этого права, принадлежавшего парламентариям по полномочию, он выдвинул другое право, которое присвоил себе сам, — право налагать на потомство обязательства и сохранять над ним власть до скончания времен.

Таким образом, вопрос имеет две стороны: во-первых, право, принадлежащее парламенту по положению, и, во-вторых, право, которое он сам себе присвоил. Первое право не вызывает возражений. Что же касается второго, то вот мой ответ:

Никогда ни в какой стране не было и не может быть такого парламента, или такой организации людей, или такого поколения людей, которые имели бы право или власть налагать на потомство обязательства и сохранять над ним свою власть «до скончания времен», или предписывать на все времена, каким образом должен управляться мир, или решать, кто должен управлять им; поэтому все подобного рода статьи, акты и декларации, посредством которых их авторы надеются достичь того, на что они не имеют ни права ни власти, того, что они даже бессильны осуществить, — все эти документы не имеют законной силы. Каждая эпоха и каждое поколение должны иметь такое же право решать свою судьбу во всех случаях, как и предшествовавшие эпохи и поколения. Тщеславное притязание на то, чтобы управлять и за гробом, — самая смешная и дерзкая из всех форм тирании. Человек не имеет права собственности на другого человека; подобным образом ни одно поколение не имеет права собственности на последующие поколения. Парламент и народ в 1688 г. или в какой бы то ни было другой период времени также не имели прав распоряжаться нашими современниками, обязывать или ограничивать их в какой бы то ни было форме, как парламент и народ в наши дни не имеют права распоряжаться теми, кто будет жить через сто или тысячу лет, не имеют права обязывать или ограничивать их в чем бы то ни было. Каждое поколение полномочно и должно быть полномочным в решении всех вопросов, касающихся его самого. Всегда следует заботиться о живых, а не о мертвых. Когда человек умирает, его власть и его желания умирают вместе с ним; он уже не участвует в делах этого мира и потому не имеет власти предписывать, кто должен им управлять, как должно быть организовано управление и как оно будет осуществляться.

Я не выступаю ни за, ни против той или иной формы правления той или иной партии — ни в нашей, ни в какой бы то ни было другой стране. Если вся нация решает что-либо сделать, она имеет право сделать это. Мистер Берк это отрицает. Но где же, в таком случае, право? Я отстаиваю право живых и выступаю против того, чтобы ими распоряжались по завещанию, ограничивали их или предписывали им что-либо в силу зафиксированной на бумаге власти мертвых; мистер Берк, напротив, отстаивает власть мертвых, которую он ставит выше свободы и прав живых. В былые времена короли распоряжались своей короной на смертном одре и передавали свой народ по завещанию, как скот, любому назначенному ими преемнику. Теперь этот обычай настолько устарел, что о нем мало кто помнит, и представляется настолько чудовищным, что трудно поверить, чтобы он существовал; однако статьи парламентских актов, на которых воздвигает свой политический храм мистер Берк, ничем по существу не отличаются от этого обычая.

Законы каждой страны должны соответствовать какому-то единому общему принципу. В Англии ни родители, ни хозяева, ни весь авторитет парламента, именующего себя всемогущим, не могут связать или ограничить личную свободу даже отдельного человека, достигшего 21 года; на каком же основании или по какому праву парламент 1688 г. или какой бы то ни было другой может обязать к чему-либо все последующие поколения на все времена?

Те, которые уже ушли из мира, и те, которые еще не пришли в него, настолько далеки друг от друга, насколько вообще в силах представить себе воображение смертного: какие же обязательства могут быть приняты, какие правила или принципы, подлежащие соблюдению до скончания времен, могут быть установлены между двумя фикциями, которые никогда не встретятся в этом мире, — между людьми, которых уже нет, и людьми, которых еще нет?

Говорят, в Англии нельзя брать у народа деньги без его согласия; но кто уполномочил, кто мог уполномочить парламент 1688 г. на то, чтобы ограничить и отнять свободу у последующих поколений и навсегда ограничить их право на свободу действий в определенных обстоятельствах? Ведь этих поколений еще не существовало, так что они не имели возможности дать или не дать свое согласие на это.

Невозможно представить себе больший абсурд, чем то, что преподносит своим читателям мистер Берк. Он говорит им и всему будущему миру, что некая группа людей, существовавшая сто лет тому назад, издала закон и что нет, не будет и не может быть силы, властной изменить этот закон. Сколько хитроумных — или абсурдных — аргументов было уже изобретено, чтобы обманом навязать легковерному человеческому роду идущую (якобы) от бога власть!

И все же мистеру Берку удалось изобрести еще один новый (аргумент); он избавил себя от поездки в Рим, заменив ее апелляцией к власти этого непогрешимого парламента минувших дней. Мистер Берк возвещает нам, что все содеянное этим парламентом как бы освящено божественным авторитетом, ибо власть, которую не могут изменить до скончания времен никакие человеческие силы, должна быть, без сомнения, сверхчеловеческой.

Но доведя до сведения общества вышеуказанные статьи, мистер Берк оказал известную услугу — не своему делу, а своему отечеству. Эти статьи показывают, как необходимо во все времена сохранять бдительность на случай попыток превышения власти и предупреждать ее чрезмерное расширение. Замечательно, что то самое правонарушение, за которое был изгнан Яков II, — а именно, присвоение власти[5]— было повторено, только в другой форме, тем же самым парламентом, который изгнал Якова. Это показывает, что во время революции существовало еще весьма несовершенное понятие о правах человека, ибо, без сомнения, право распоряжаться личностью и свободой потомков на все времена, которое этот парламент установил путем присвоения (ибо он не имел и не мог иметь на то полномочий, так как никто не мог дать ему их), — это право носило столь же тиранический, произвольный характер, как и власть, которую Яков пытался поставить над парламентом и нацией, за что и был изгнан.

Единственное различие (ибо принципиальных различий между ними нет) состоит в том, что один был узурпатором по отношению к живым людям, а другой — по отношению к людям, еще не родившимся; и так как ни тот, ни другой вид узурпации не основываются на достаточно солидном авторитете, то оба они в равной мере должны быть лишены законной силы и действия.

На чем основывается и из чего исходит мистер Берк, доказывая, что какая-то человеческая власть может обязывать к чему-либо потомство на все времена? Он представил свои статьи; но он должен также представить доказательства того, что такое право существовало, и показать, каким образом оно существовало. Если оно когда-либо существовало, то должно существовать и сейчас; ибо то, что свойственно человеческой природе, не может быть уничтожено человеком. Например, человеческой природе свойственна смерть, и люди будут умирать до тех пор, пока они не перестанут рождаться. Но мистер Берк выдвигает некоего политического Адама, которым связывается навеки все потомство; поэтому он должен доказать, что его Адам имел соответствующую власть и соответствующие права.

Чем слабее веревка, тем меньше следует за нее тянуть, и если только не хотят ее разорвать, то самой неудачной политикой будет натягивать ее. Если бы кто-либо задумал разбить позиции мистера Берка, то он поступал бы так же, как мистер Берк: он стал бы возвеличивать авторитеты, с целью поставить под вопрос их права, с того же момента, как поставлен вопрос о правах, пришлось бы отказаться от авторитетов.

Не требуется долгих размышлений, чтобы понять, что хотя нередко законы, изданные при одном поколении, остаются в силе на протяжении последующих поколений, основанием для этого является согласие живых. Неотмененный закон остается в силе не потому, что он не может быть отменен, но потому, что он не отменен: не-отмена считается за согласие.

Но статьи, приведенные мистером Берком, не имеют на своей стороне даже этого обстоятельства. Претендуя на бессмертие, они превращаются в ничто. Самый характер их исключает возможность согласия. Они разрушают право, которое могли бы иметь, тем, что основывают его на праве, которого иметь не могут. Бессмертная власть не входит в права человека, и потому она не может быть правом парламента.

Парламент 1688 г. мог бы с таким же успехом принять закон, уполномочивающий его (членов) на вечную жизнь, как и (закон), дающий вечную жизнь его власти. Вот почему об этих статьях можно сказать лишь одно: это просто формальные выражения, имеющие не большее значение, чем если бы те, кто их употребляет, приветствовали друг друга в старинном восточном стиле: «О, парламент, здравствуй вечно!».

Все в мире непрестанно изменяется, изменяются и мнения людей; и поскольку правительство существует для живых, а не для мертвых, только живые имеют в нем какие бы то ни было права. То, что считалось правильным и уместным в одну эпоху, может быть сочтено неправильным и неуместным в другую. Кому же принадлежит решающее слово в таких случаях — живым или мертвым?

Почти сто страниц книги мистера Берка посвящены этим статьям; очевидно, однако, что если самые статьи, устанавливающие присвоенную, узурпированную власть на все времена над последующими поколениями, являются необоснованными и по самой своей природе не имеют законной силы, то и все пространные ссылки на эти статьи, все красноречивые рассуждения, построенные на них, также не имеют законной силы. Посему я оставляю эту тему.

Теперь мы переходим к более подробному рассмотрению событий во Франции. Книга мистера Берка выглядит, как наставление, написанное для французской нации; но — да будет мне позволено употребить экстравагантную метафору, соответствующую экстравагантному предмету, — в действительности это мрак, пытающийся озарить собою свет.

В то время, когда я пишу эти строки, передо мной лежат, по воле случая, предложения для декларации прав, написанные маркизом Лафайетом (прошу у него извинения за то, что употребляю его прежний титул; я сделал это только, чтобы было ясно, о ком идет речь). Эти предложения были представлены им Национальному собранию 11 июля 1789 г., за три дня до взятия Бастилии. Я невольно поразился, как различны источники, из которых заимствуют свои принципы этот джентльмен и мистер Берк. Вместо того, чтобы посредством ссылок на покрытые плесенью летописи и пыльные пергамента доказывать, — как это делает мистер Берк, — что права живых утрачены, что от них «навсегда отказались и отреклись» те, которых уже давно нет в живых, господин Лафайет обращается с призывом к живым людям и красноречиво говорит: «Вспомните о тех чувствах, которые природа вложила в сердце каждого гражданина и которые получают новую силу с того момента, когда они торжественно признаются всеми: для того, чтобы нация любила свободу, ей достаточно познать ее; для того, чтобы быть свободной, ей достаточно захотеть этого».

Как бесплодны, сухи и темны источники, которыми пользуется мистер Берк, как бессильны, невзирая на все прикрасы, его декламация и его аргументы, по сравнению с этими ясно выраженными и возвышающими душу чувствами. Эти несколько кратких фраз открывают широкое поле для благородных и смелых размышлений, тогда как длинные периоды мистера Берка только приятно ласкают слух, оставляя пустоту в сердце.

Раз уж я упомянул о господине Лафайете, позволю себе рассказать об одном эпизоде, связанном с его прощальным обращением к американскому конгрессу в 1783 г. Этот случай живо припомнился мне, когда я ознакомился с громовой атакой мистера Берка на Французскую революцию. Господин Лафайет прибыл в Америку в начале войны и оставался добровольцем в рядах ее армии до самого конца. На протяжении всего этого времени он вел себя совершенно необычно для молодого человека, едва достигшего двадцатилетнего возраста. Как мало найдется людей, которые, живя в стране, изобилующей всеми чувственными наслаждениями и имея полную возможность им предаваться, согласились бы променять эту страну на леса и пустыни Америки и провести цветущие годы юности среди опасностей и бедствий, не сулящих никаких выгод! Но дело обстояло именно так. Когда война окончилась и господин Лафайет собирался вернуться на родину, он явился в конгресс и, говоря, в эту минуту сердечного прощания, о революции, свидетелем которой он явился, произнес следующие слова: «Пусть этот великий памятник, воздвигнутый во имя Свободы, послужит уроком для угнетателей и примером для угнетенных».

Когда эта речь попала в руки доктора Франклина, находившегося в то время во Франции, он попросил графа Верженна напечатать ее во французской «Gazette», но так и не получил согласия. Дело в том, что граф Верженн был у себя на родине аристократическим деспотом и точно так же боялся примера американской революции во Франции, как теперь некоторые лица боятся примера Французской революции в Англии; дань страху, которую платит мистер Берк (ибо его книгу следует рассматривать именно в этом свете), представляет полную параллель отказу графа Верженна[6]. Но возвращаюсь к более подробному рассмотрению его труда.

«Мы видели, — говорит мистер Берк, — как французы взбунтовались против своего кроткого и законного монарха — с такой яростью, буйством и злобой, каких не проявлял доселе ни один известный нам народ, восставший против самого беззаконного узурпатора или самого кровожадного тирана». — Вот один из бесчисленных примеров того, как мистер Берк проявляет свою неосведомленность насчет истоков и принципов Французской революции.

Нация восстала не против Людовика XVI, а против деспотических принципов правления. Эти принципы исходили не от него, они были заложены в учреждении, созданном много столетий тому назад; они укоренились слишком глубоко, чтобы их можно было (просто) удалить; Авгиевы конюшни паразитов и грабителей были столь чудовищно грязны, что их нельзя было очистить каким-либо иным способом, кроме полной и всеобщей революции.

Когда необходимо совершить что-либо, то следует отдаться делу всей душой и сердцем, или уж не браться за него. И вот подобный кризис наступил; надо было выбирать одно из двух — или действовать решительно и мужественно, или ничего не делать.

Было известно, что король — друг нации, и это обстоятельство благоприятствовало революции. Пожалуй, из всех людей, которых с детских лет готовили к тому, чтобы стать абсолютными монархами, не было еще ни одного, который был бы так мало склонен осуществлять эту форму власти, как нынешний король Франции. Но принципы самого правления оставались прежними. Монарх и монархия существовали отдельно и независимо друг от друга, восстание и последовавшая за ним революция были направлены против упрочившегося деспотизма последней, а не против личности или принципов первого.

Мистер Берк не делает различия между людьми и принципами; поэтому он не видит, что восстание может быть направлено против деспотизма последних, даже при отсутствии подобных обвинений против первых.

Природная умеренность Людовика XVI нисколько не изменила наследственного деспотизма монархии. Все тиранические правления прошлого, имевшие место при этом наследственном деспотизме, легко могли воскреснуть под властью какого-нибудь из его преемников. Просвещенную нацию, какой стала в то время Франция, не могло удовлетворить временное смягчение тирании в царствование этого короля. Случайное прекращение практики деспотизма не есть прекращение его принципов; первое зависит от достоинств лица, находящегося в данный момент у власти, последнее — от доблести и мужества нации. В Англии восстания против Карла I и Якова II были направлены против личного деспотизма этих королей, тогда как во Франции — против наследственного деспотизма существующей формы правления. Но люди, которые, подобно мистеру Берку, способны лишать потомство прав на все времена, основываясь па авторитете какого-то заплесневелого пергамента, не правомочны судить об этой революции. Размах ее слишком велик, чтобы они могли охватить его своим взглядом; в ней проявляется слишком мощный разум, чтобы они были в состоянии его постигнуть.

Но существует много различных точек зрения, с которых можно рассматривать эту революцию. Когда деспотизм господствует в какой-нибудь стране на протяжении столетий, как это имело место во Франции, он воплощается не только в личности короля. Внешне, формально, все выглядит так; но на практике, фактически дело обстоит иначе. Печать его (деспотизма) лежит на всем.

В каждом ведомстве, каждом департаменте существует свой деспотизм, основанный на обычае. В каждом населенном пункте есть своя Бастилия, и над каждой Бастилией — свой деспот. Исконный наследственный деспотизм, воплощенный в личности короля, разделяется и подразделяется на тысячи различных форм и видов, и в конце концов все в целом функционирует по уполномочию сверху.

Таково было положение во Франции. И эту форму деспотизма, осуществляемую посредством бесконечного лабиринта ведомств, так что почти невозможно обнаружить ее истоки, нельзя исправить никакими средствами. Она укрепляется, облекаясь в личину долга, и тиранствует под предлогом повиновения.

Тот, кто задумывается над положением, существовавшим во Франции вследствие деспотической природы ее правления, увидит истинные причины восстания — не те, которые непосредственно связаны с личностью или характером Людовика XVI. Во Франции тысячи деспотизмов, если можно так выразиться, выросших при наследственном деспотизме монархии и настолько укоренившихся, что они стали в значительной степени независимыми от монархии, нуждались в реформе. Монархия, парламент и церковь соперничали друг с другом в деспотизме; кроме того, на местах существовал деспотизм феодалов и повсюду — деспотизм исполнительной власти.

Мистер Берк, считая, что восстание могло быть направлено только против короля, говорит так, точно Франция была деревней, в которой каждое событие становится известным главному должностному лицу и ни один несправедливый поступок не может укрыться от его непосредственного контроля. Но в действительности мистер Берк мог бы при Людовике XVI просидеть всю жизнь в Бастилии с таким же успехом, как и при Людовике XIV, и ни тому, ни другому не было бы даже известно, что на свете существует человек по имени мистер Берк. Деспотические принципы правления были одинаковы при обоих царствованиях, хотя между нравами этих двух правителей было так же мало общего, как между тиранией и милосердием.

Та особенность Французской революции, которую мистер Берк считает заслуживающей упрека, — а именно, что она вспыхнула при более мягком правлении, чем предшествовавшие ему, в действительности делает ей большую честь. Революции, происходившие в других европейских странах, были вызваны чувством личной ненависти. Озлобление было направлено против человека, и тот становился жертвой. Но во Франции мы видели иную картину: революция явилась там плодом философских размышлений о правах человека, причем с самого начала проводилось различие между личностями и принципами.

Но мистер Берк, по-видимому, нисколько не думает о принципах, когда он рассуждает о правительствах. «Десять лет тому назад, — говорит он, — я мог поздравить Францию с тем, что она имела правительство и не задавалась вопросом о природе этого правительства или о том, как оно управляет страной».

Разве это речи разумного человека? Разве это речи сердца, жаждущего, — как следовало бы ожидать, — чтобы род человеческий обрел свои права и свое счастье? На таком основании мистер Берк может поздравить любое из существующих правительств, совершенно забывая о его несчастных жертвах, проданных в рабство или замученных до смерти.

Мистер Берк чтит силу, а не принципы; и ввиду такой чудовищной испорченности он не правомочен судить в том случае, когда приходится выбирать между силой и принципами. Но мы уже достаточно задержались на его мнении о причинах революции. Перехожу к другим вопросам.

Я знаю в Америке место, называемое Point-no-Point (место без места. — Прим. пер.) по той причине, что, по мере того, как вы идете вдоль живописного берега, цветущего, как цветиста речь мистера Берка, место это все время отступает перед вами и маячит где-то вдали, и когда вы окончательно выбьетесь из сил, оказывается, что его вообще не существует. Совершенно то же самое происходит при чтении трехсот пятидесяти шести страниц книги мистера Берка. Поэтому так трудно ему возражать. Но поскольку о положениях, которые он хочет обосновать, можно судить на основании того, что он бранит, мы должны искать его аргументы в его парадоксах.

Что же касается трагических картин, которыми мистер Берк терзает свое воображение и пытается поразить (воображение) своих читателей, то они вполне подходят для театрального представления, где факты фабрикуются для показа и рассчитаны на то, чтобы разжалобить зрителя и вызвать у него слезы сочувствия. Но мистеру Берку не мешало бы вспомнить, что он пишет труд по истории, а не пьесу, и что его читатели ожидают от него правды, а не выспренней декламации.

Какое мнение можем мы составить о способности суждения человека, какой вес могут иметь в наших глазах приводимые им факты, когда в его печатном труде, рассчитанном на доверие читателя, мы видим драматические сетования по поводу того, что «эпоха рыцарства миновала», «слава Европы угасла навеки», что «неподкупная красота жизни (может быть, кто-нибудь сумеет объяснить, что это значит?), великодушный оплот народов, колыбель мужественных чувств и героических деяний по гибли!», и все это потому, что миновала донкихотская эпоха рыцарских бредней!

Его богатое воображение создало целый мир ветряных мельниц, и он скорбит, что нет Дон Кихота, который мог бы с ними сразиться. Но если эпоха аристократии обречена на гибель, подобно эпохе рыцарства, с которой она в известной мере связана общими корнями, то мистеру Берку, глашатаю этого сословия, остается довести свою роль до конца и заключить свой труд восклицанием: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти!»[7]

Вопреки чудовищным картинам, которые рисует мистер Берк, в действительности, при сравнении Французской революции с революциями в других странах, можно только удивляться малочисленности ее жертв. Но это обстоятельство перестанет нас удивлять, если мы вспомним, что ее сознательно поставленной целью было разрушение принципов, а не истребление личностей. Нацией руководили более возвышенные побуждения, чем те, которые могут быть порождены отношением к личностям: она стремилась к более возвышенным победам, чем те, что обусловливаются падением того или иного врага. Среди немногочисленных убийств, по-видимому, не было ни одного, совершенного по заранее обдуманному плану. Все эти люди явились жертвами случайно сложившихся обстоятельств; их не преследовали на протяжении долгого времени, хладнокровно, неуклонно, мстительно, как в 1745 г. преследовали злосчастного шотландца.

Во всей книге мистера Берка я нашел только одно упоминание о Бастилии, причем в таком тоне, точно он сожалеет о ее разрушении и хотел бы, чтобы она была снова восстановлена. «Мы заново отстроили Ньюгейтскую тюрьму, — говорит он, — наняли (там) целый дом; и у нас найдутся почти такие же прочные тюрьмы, как Бастилия, для тех, кто осмелится клеветать на королей Франции»[8].

Что же касается высказываний умалишенных вроде лица по имени лорд Джордж Гордон[9], для которого Ньюгейт является не столько тюрьмой, сколько сумасшедшим домом, то они не заслуживают того, чтобы говорить о них серьезно.

В данном случае с клеветой выступил сумасшедший; безумие является для него достаточным извинением; это обстоятельство послужило достаточным основанием, чтобы заключить его в тюрьму, что было весьма желательно; но вот мистер Берк, который не считает себя сумасшедшим, — что бы ни думали на этот счет другие, — оклеветал, без всякого повода, самым грубым образом и в самых низкопробных выражениях, всю представительную власть во Франции; и все же он продолжает занимать свое место в английской Палате общин!

Судя по его ярости и скорби, по его умолчаниям в одних вопросах и избытке рвения — в других, трудно поверить, что мистер Берк не сожалеет от всей души о ниспровержении самодержавия — власти папы и Бастилии.

На протяжении всей его книги я не нашел ни единого проблеска сочувствия, ни слова сострадания к тем, кто влачил жалкое существование, без тени надежды, в стенах этой ужаснейшей из всех тюрем. Тяжело видеть, как человек употребляет свои дарования на то, чтобы губить себя самого.

Природа была более милостива к мистеру Берку, чем он к ней. Его сердце остается равнодушным к действительному страданию; его затрагивает только эффектная видимость страдания, поражающая его воображение. Он сожалеет о перышках и забывает об умирающей птичке.

Привыкнув целовать вельможную руку, похитившую его у самого себя, он совершенно вырождается в нечто искусственное, и неподдельная душа природы оставляет его. Его героем или героиней может быть только жертва из трагедии, погибающая в красивой позе, а не действительно несчастный узник, медленно умирающий в безмолвии тюремного подземелья.

Поскольку мистер Берк обошел молчанием всю историю взятия Бастилии (а молчание это отнюдь не говорит в его пользу) и развлекает своих читателей размышлениями по поводу воображаемых фактоз, искаженных до самой настоящей фальши, мне придется вместо него сообщить здесь некоторые сведения об обстоятельствах, предшествовавших этому делу. Эти факты покажут, что едва ли событие такого рода могло сопровождаться меньшим количеством жестокостей, если принять во внимание вероломство и козни врагов революции.

Трудно представить себе более страшную картину, чем вид улиц Парижа во время взятия Бастилии и за два дня до и после него; не менее трудно представить себе быстроту, с какой в городе водворилось спокойствие. Со стороны это событие представляется только обособленным актом героизма; тесная политическая связь его с революцией упущена из виду — слишком блестящ этот подвиг сам по себе.

Но мы должны рассматривать его как проявление силы партий, сошедшихся лицом к лицу и оспаривавших исход борьбы. Бастилия должна была стать для осаждающих либо наградой, либо тюрьмой; падение ее было в их глазах символом падения деспотизма; и эти сложные образы слились в их воображении воедино, как Замок Сомнений и Гигантское Отчаяние Беньяна[10].

До взятия Бастилии и во время этого события Национальное собрание заседало в Версале, в двенадцати милях от Парижа. Примерно за неделю до восстания парижан и взятия ими Бастилии был раскрыт готовящийся заговор, во главе которого стоял граф д’Артуа, младший брат короля; заговорщики намеревались разгромить Национальное собрание, арестовать его членов и тем самым разрушить coup de main (сразу) все надежды и шансы на создание свободного государства. К счастью для человечества и свободы, этот план провалился. Можно привести достаточно примеров того, как чудовищно мстительны и жестоки бывают все старые правительства, когда они одерживают победу над тем, что они называют мятежом.

По-видимому, в течение некоторого времени велась подготовка к осуществлению этого плана; для того, чтобы его осуществить, было необходимо сосредоточить вокруг Парижа значительные военные силы и перерезать сообщения между столицей и Версалем, где находилось Национальное собрание. Войска, предназначенные для этой цели, состояли главным образом из иноземных наемных отрядов, переброшенных с этой целью из отдаленных провинций, где они были в то время расквартированы. Когда войска эти, общей численностью в 25–30 тысяч человек, были собраны, решено было, что план пора осуществить. Офицеры, сочувствовавшие революции, были внезапно уволены и назначены новые из числа заговорщиков, в том числе граф де Бройи, на которого было возложено общее командование этими отрядами. Как мне сообщили в письме, которое я передал мистеру Берку еще до того, как он начал писать свою книгу (причем письмо это исходило от человека, на которого, как хорошо известно мистеру Берку, вполне можно полагаться), граф Бройи был «честолюбивым, бессердечным аристократом, способным на любое преступление».

В то время, когда велись эти приготовления, Национальное собрание находилось в самом критическом и опасном положении, какое только можно себе представить. Эти люди были заранее намеченными жертвами, и они знали это. Сердца и воля их соотечественников были на их стороне; но у них не было войск. Гвардия Бройи окружила зал, где заседало собрание, готовая, по первому слову команды, арестовать его членов подобно тому, как за год до того поступили с парламентом в Париже.

Если бы Национальное собрание проявило неуверенность или обнаружило признаки слабости и страха, это придало бы врагам решимости, и страна была бы раздавлена. Если представить себе положение, в котором находились члены Собрания, дело, в котором они участвовали, готовый разразиться кризис, который должен был решить их личную и политическую судьбу, судьбу их страны, а, может быть, и судьбу всей Европы, — если представить себе все это, то лишь сердце, закосневшее в предрассудках или развращенное постоянным подчинением, может не затрепетать от сочувствия к этим людям.

Председателем Национального собрания был в то время архиепископ Вьеннский; он был слишком стар, чтобы выдержать то, что должны были принести с собой ближайшие дни, а может быть даже ближайшие часы. Необходим был более деятельный и мужественный человек; и Национальное собрание избрало (в качестве вице-председателя, потому что председателем являлся по-прежнему архиепископ) господина Лафайета; это единственный случай избрания вице-председателя.

В обстановке этой надвигающейся бури, 11 июля, господин Лафайет предложил декларацию прав — ту самую, о которой упоминалось выше. Она была составлена наскоро и является лишь частью более полной декларации прав, разработанной и принятой Национальным собранием позднее.

Как впоследствии сообщил мне господин Лафайет, существовала особая причина для того, чтобы выдвинуть декларацию прав именно в этот момент: если бы Национальному собранию было суждено погибнуть в угрожавшей ему катастрофе, то все же можно было надеяться, что хоть какой-то след его принципов переживет крушение.

Все теперь вело к кризису. Результатом этого кризиса могло быть только одно из двух: свобода или рабство. На одной стороне была армия численностью приблизительно в тридцать тысяч человек; на другой — безоружные граждане, ибо граждане Парижа, от действий которых теперь непосредственно зависела судьба Национального собрания, были так же безоружны и недисциплинированны, как в наши дни — граждане Лондона. Французская гвардия проявила горячее сочувствие народному делу; но она была немногочисленна — менее десятой части всех сил, состоявших под командованием Бройи, причем гвардейские офицеры были на стороне Бройи.

Теперь, когда созрела обстановка для решительных действий, принял полномочия новый кабинет министров. Читатель помнит, что Бастилия была взята 14 июля; события, о которых я сейчас говорю, имели место 12-го. В полдень, как только весть о смене кабинета достигла Парижа, все игорные дома, увеселительные заведения, лавки и частные дома были заперты. Смена кабинета была воспринята как начало военных действий, и это мнение было правильным.

Иностранные войска начали стягиваться к городу. Князь де Ламбеск, командовавший отрядом немецкой кавалерии, приближался к дворцу Людовика XV, который выходит на несколько улиц. По дороге Ламбеск оскорбил и ударил шпагой одного старика. Французы отличаются особым уважением к старости, и явная дерзость этого поступка в соединении с общим возбуждением населения вызвала бурю. Призыв «К оружию! К оружию!» в одно мгновение распространился по всему городу.

Оружия у них не было, да и едва ли кто-нибудь умел с ним обращаться; но отчаянная решимость в момент, когда все поставлено на карту, может заменить на какое-то время недостающее оружие. Невдалеке от того места, где был остановлен князь Ламбеск, лежали большие груды камней, предназначавшихся для постройки нового моста; этими камнями народ стал осыпать конницу. Часть французских гвардейцев, услышав выстрелы, выбежала из своих казарм и присоединилась к народу; с наступлением вечера кавалерия отступила.

Узкие улицы Парижа легко оборонять; большая высота многоэтажных зданий, которые могут создавать серьезные затруднения для наступающих, избавила граждан от ночных нападений. В течение этой ночи они постарались обзавестись всевозможным оружием, какое только могли изготовить или раздобыть: тут были ружья, шпаги, кузнечные молоты, плотничьи топоры, железные ломы, пики, алебарды, вилы, вертелы, дубины и т. п.

Невообразимое множество, в каком они собрались на следующее утро, и еще более невообразимая решимость, которой они были исполнены, поразили и привели в замешательство их врагов. Такого рода приветствие было неожиданностью для нового кабинета. Сами привыкшие раболепствовать, министры не подозревали, что свобода может так воодушевить людей; им и в голову не приходило, что толпа безоружных граждан осмелится выступить против армии в тридцать тысяч человек.

В этот день ни одной минуты не было потеряно даром. Люди собирали оружие, составляли планы и старались организовать свои силы в наилучшем порядке, какой только был возможен при таком стихийном движении. Войска Бройи пo-прежнему окружали город, но в этот день не предпринимали новых вылазок, и последующая ночь прошла настолько спокойно, насколько это было возможно в подобной обстановке.

Но целью граждан была не только защита. На карту было поставлено дело, от исхода которого зависело, будут ли они свободными или рабами. Каждую минуту они ожидали нападения или известия о нападении на Национальное собрание; а в такой обстановке самый быстрый образ действий бывает нередко самым правильным.

Теперь их внимание сосредоточилось на Бастилии. Взятие этой мощной крепости перед лицом столь многочисленной армии вызвало бы такой eclat (отклик), который немедленно поверг бы в ужас и смятение новый кабинет министров, едва успевший собраться. Из одного письма, перехваченного в то утро, стало известно, что мэр Парижа господин де Флессель, стоявший, как известно, на стороне восставших, предал их; после этого разоблачения не оставалось сомнений, что Бройи к вечеру укрепит Бастилию. Потому было необходимо атаковать крепость в тот же день; но для этого следовало прежде всего раздобыть лучшее оружие, чем то, что имелось у восставших.

Близ центра города, во Дворце инвалидов, находился большой склад оружия; граждане потребовали выдачи им этого оружия и вскоре достигли своей цели, так как склад был не приспособлен для защиты, да его почти и не пытались защищать. После этого огромная разношерстная толпа, состоявшая из людей самого различного возраста и общественного положения, вооруженных самым разнообразным оружием, устремилась на штурм Бастилии. Человеческое воображение не в силах представить себе эту процессию, эту тревогу в ожидании событий, которые могли произойти в ближайшие часы или минуты.

Населению города было так же неизвестно, что замышляет кабинет министров, как последний не имел представления о том, чем заняты граждане; граждане не знали и того, какие передвижения предпримет Бройи в поддержку крепости. Все было покрыто тайной и предоставлено на волю случая.

Всему миру известно, что штурмовавшие Бастилию проявили чудеса такого героизма, который мог быть порожден одним лишь высшим воодушевлением идеей свободы, и что она была взята за несколько часов. В мои намерения не входит подробное описание штурма — я хочу лишь обратить внимание публики на заговор, вызвавший этот штурм и рухнувший вместе с Бастилией.

Было вполне правомерно начать с тюрьмы, которая являлась алтарем и оплотом деспотизма и куда, к тому же, новый кабинет министров думал упрятать членов Национального собрания. Эта затея и сгубила новое министерство, теперь обратившееся в бегство от угрозы гибели, которую оно готовило другим. Войска Бройи были рассеяны, а сам он также бежал.

Мистер Берк много говорил о заговорах; но он ни словом не обмолвился об этом заговоре против Национального собрания и свобод нации; и чтобы невзначай не проговориться, он умалчивает о всех обстоятельствах, которые могли бы столкнуть его с ним.

Скрывшиеся из Франции эмигранты, участью коих он столь озабочен и от кого он получил свои сведения, бежали именно в силу провала этого заговора. Никто не строил козни против них — это они злоумышляли против других; стало быть те, что погибли, по заслугам угодили в яму, которую рыли другим.

Но может ли мистер Берк поручиться, что в случае удачи заговора, подготовленного с тщательностью засады, победившая партия столь скоро бы обуздала свой гнев? Пусть ответит на этот вопрос история всех прежних правительств.

Кого Национальное собрание отправило на эшафот? Никого. Оно само должно было пасть жертвой заговора, но не мстило за это. Почему же тогда его обвиняют в мщении, которого оно не осуществило? В момент восстания всего народа, когда люди всех званий, темпераментов и характеров чудесным усилием избавляются от уготовленной им гибели, — можно ли ожидать в таких условиях, что все сойдет гладко?

Кто может ждать философского спокойствия и вялого безразличия от людей, раздраженных прежним гнетом и очутившихся под угрозой установления нового (гнета)? Мистер Берк возмущается оскорблениями; однако же величайшее из оскорблений нанес он сам. Его книга состоит из оскорблений, которые никак нельзя извинить ссылкой на минутную запальчивость; напротив, он вынашивал их на протяжении десяти месяцев, а ведь ни жизнь, ни честь, ни кровные интересы мистера Берка не были затронуты.

В этой борьбе пало больше граждан, чем их противников, но четыре-пять человек были схвачены толпой и убиты на месте: комендант Бастилии, мэр Парижа, уличенный в предательстве, а также один из членов нового кабинета министров Фулон и его зять Бертье, принявший должность интенданта Парижа. Их головы воткнули на пики и носили по городу, и как раз на этом способе наказания мистер Берк строит большинство своих трагических сцен. Разберемся (поэтому, как людям могла прийти в голову мысль наказывать подобным образом.

Они попросту берут пример со своих правительств и лишь повторяют то, что привыкли видеть. Головы, годами красующиеся на воротах Темпл-бар, являют не менее ужасное зрелище, чем головы, насаженные на пики в Париже; однако же это делалось английским правительством.

Могут, пожалуй, сказать, что человеку все равно, что с ним сделают после смерти; но это совсем не все равно живым; такие зрелища либо оскорбляют их чувства, либо ожесточают их сердца — и в любом случае учат их, как наказывать, когда власть попадет к ним в руки.

Что ж, вырвите дерево с корнем: сперва научите гуманности правительства. Ведь это же применяемые ими кровавые наказания развращают людей. В Англии в некоторых случаях преступников вешают, разрывают или четвертуют; сердце страдальца вырывают и показывают толпе.

Во Франции, при предыдущем правительстве, наказания были не менее варварскими. Кто не помнит казни Дамьена, разорванного на части лошадьми?[11]Столь жестокие зрелища ожесточают людей или внушают им мысль о мщении; с другой стороны, гнусное и ложное представление, будто людьми можно управлять с помощью страха, а не разума, превращает эти наказания в прецеденты.

Страхом стараются воздействовать на низшие слои народа, и на них же он производит наихудшее действие. У них хватает здравого смысла, чтобы понять, что все это направлено против них самих, и они в свою очередь поступают так, как их учат.

Во всех европейских странах существует широкий класс людей того типа, который в Англин называют mob (чернь. — Перев.). К этому классу принадлежат те, кто поджигал и грабил в Лондоне в 1780 г.[12], и к нему же относятся люди, носившие головы на пиках в Париже.

Фулон и Бертье были арестованы в провинции и отправлены в Париж для допроса в городской ратуше, ибо после прихода к власти нового министерства Национальное собрание тотчас издало декрет, направленный им королю и кабинету, о том, что оно (Национальное собрание) будет считать министров, в числе которых был и Фулон, ответственными за все рекомендуемые и принимаемые ими меры; однако по дороге в ратушу разъяренная чернь вырвала Фулона и Бертье из рук стражи и казнила на месте.

Почему же мистер Берк вменяет подобные преступления в вину всему народу? С таким же успехом он может обвинить все население Лондона в мятежах и преступлениях, которые творились в 1780 г., или же считать всех своих соотечественников виновными в беспорядках в Ирландии.

Однако зрелища, оскорбительные для наших чувств или унизительные для человеческого достоинства, должны наводить нас на иные размышления, а не просто вызывать желание укорять кого-то. Даже совершающие подобные поступки вправе рассчитывать в какой-то мере на наше внимание. Как же случилось, что слой человечества, известный под названием сброда или невежественной черни, оказывается столь многочисленным во всех старых странах?

Едва мы задаемся таким вопросом, как размышление подсказывает ответ. Он (этот слой) — неизбежное следствие порочной структуры всех старых государств Европы, не исключая и Англии. Непомерное возвышение одних ведет к столь же непомерному принижению других, пока все не становится совершенно противоестественно.

Огромные массы людей задавлены и принижены ради того, чтобы можно было придать тем больший блеск клоунскому балагану, именуемому государством и аристократией. В начале всякой революции эти люди верны скорее лагерю свободы, чем ее знамени, и еще только должны научиться чтить ее.

Допуская, что все театральные преувеличения мистера Берка отвечают действительности, я спрашиваю его, не устанавливают ли они со всей несомненностью справедливость моих утверждений? Если они истинны, то (тем самым) доказывают необходимость Французской революции в не меньшей степени, чем любое из его утверждений.

Эти преступления являются следствием не принципов революции, а извращенного состояния умов, которое существовало до революции и которое та призвана исправить. В таком случае определите правильно их причину и вините в них самих себя.

К чести Национального собрания и города Парижа следует отметить, что во время столь ужасного смятения, когда бессильна любая власть, удавалось личным примером и увещеванием оказывать большое сдерживающее влияние. Никогда еще не прилагалось столько усилий научить и просветить людей, убедить их, что в их интересах — не мщение, а добродетель, как во время Французской революции. Сейчас я хочу сделать несколько замечаний по поводу рассказа мистера Берка о походе на Версаль 5 и 6 октября 1789 года.

Книгу мистера Берка я могу рассматривать лишь как драматическое представление, и мне думается, что он и сам рассматривал ее в таком свете, судя по поэтическим вольностям, которые он допустил, опуская одни факты, искажая другие и строя все действие в расчете на сценический эффект.

К такого рода произведениям принадлежит и его рассказ о походе на Версаль. Он начинает с того, что опускает те немногие факты, истинность которых в качестве причин (похода) доказана, — обо всем прочем даже в Париже могут лишь догадываться, — и вслед затем сочиняет басню, вполне отвечающую его страстям и предубеждениям. Следует заметить, что в книге мистера Берка ни разу не упоминается о заговорах против революции, а ведь от них-то все беды. Он предпочитает выставлять напоказ следствия, не упоминая о причинах. В этом, собственно, и заключается искусство драматурга. Если бы, наряду со страданиями людей, показывали и их преступления, весь сценический эффект порой пропадал бы и публика была бы склонна к злорадству вместо ожидаемого от нее сострадания.

После всех расследований это сложное дело (поход на Версаль) все еще окутано покровом тайны, неизменно сопутствующим тем событиям, которые скорее порождаются неудачным стечением обстоятельств, нежели являются плодом определенного умысла.

Когда людские убеждения еще только складываются, как это всегда бывает в периоды революций, то возникают взаимные подозрения и склонность ложно понимать друг друга; даже партии, исповедующие в принципе прямо противоположные взгляды, поддерживают подчас одно и то же движение — преследуя при этом совершенно различные цели и надеясь на разные последствия.

Во многом это приложимо и к нашему запутанному делу, и все же исхода его не предвидел никто.

Достоверно известно лишь одно: в это самое время Париж был охвачен беспокойством, ибо король откладывал санкционирование и выполнение декретов Национального собрания — особенно Декларации прав человека и декретов от 4 августа, содержавших основные принципы, на которых должна была строиться конституция.

Великодушнее и, возможно, справедливее всего будет предположить, что отдельные министры намеревались высказать свои замечания и соображения по некоторым разделам декретов — до того, как они будут окончательно одобрены и разосланы по провинциям. Но так или иначе, отсрочка внушила надежду врагам революции и тревогу ее друзьям.

В разгар этого состояния неопределенности Garde du Corps (лейб-гвардия), состоявшая, подобно большинству полков такого рода, из людей весьма близких ко двору, принимала у себя в Версале (1 октября) несколько незадолго перед тем прибывших иноземных полков; в разгар пиршества Garde du Corps сорвала, по сигналу, национальные кокарды, растоптала их и заменила другими — противоположными, приготовленными заранее.

Столь недостойная выходка была равносильна вызову. Фактически это было объявление войны, а коль скоро бросаешь вызов, следует ожидать его последствий. Но обо всем этом мистер Берк предпочел умолчать.

Свое повествование он начинает словами: «История расскажет, что утром 6 октября 1789 г. король и королева Франции, после дня, исполненного смятения, тревоги, опасений и кровопролития, положившись на безопасность, обещанную им народом, уступили велениям природы и прилегли на несколько часов, чтобы отдохнуть и забыться беспокойным, тяжелым сном». Сказанное не отвечает ни трезвой манере истории, ни ее задачам. (Здесь) обо всем самому надо догадываться и — заблуждаться. Можно подумать по меньшей мере, что произошло сражение; так оно, вероятно, и было бы, если бы те, на кого обрушивается мистер Берк, не проявили достаточно благоразумия. Оставив в тени Garde du Corps, мистер Берк позволил себе драматургическую вольность, подставив на их место короля и королеву, словно поход был направлен против них. Но вернемся к нашему рассказу.

Как и следовало ожидать, поведение Garde du Corps встревожило и разъярило парижан. Трехцветная кокарда и дело, воплощением которого она являлась, были слишком нераздельны, чтобы можно было не усмотреть в этом оскорбления, и парижане исполнились решимости призвать Garde du Corps к ответу.

Поход, предпринятый среди бела дня, дабы потребовать удовлетворения (если позволено так выразиться) у отряда вооруженных людей, преднамеренно бросивших свой вызов, нисколько не напоминал убийство. Но дело осложняется тем, что оно, оказывается, поощрялось как врагами революции, так и ее друзьями.

Одни надеялись предотвратить гражданскую войну, задушив ее в зародыше, другие, напротив, тщились разжечь ее. Противники революции мечтали привлечь на свою сторону короля и перевезти его из Версаля в Мец, где они рассчитывали собрать силы и поднять знамя (восстания).

Стало быть, перед нами две разные цели, которых добивались одинаковыми средствами: одна — наказать Garde du Corps (это было целью парижан), а другая — затеять смуту и побудить короля переехать в Мец.

5 октября толпы женщин и переодетых в женское платье мужчин собрались у Hotel de Ville, иначе парижской ратуши, и двинулись в Версаль. Поход их был направлен против Garde du Corps, но люди благоразумные скоро сообразили, что беспорядки легче начать, чем кончить; вышеупомянутые подозрения и беспорядочность этой толпы еще более усугубляли их опасения.

Поэтому, как только удалось собрать достаточно сил, Лафайет, по приказу гражданских властей Парижа, поспешил вслед парижанам во главе двадцатитысячной парижской милиции (национальной гвардии. — Перев.). Революция не могла ничего выиграть от беспорядков, иное дело — ее противники. До тех пор Лафайету, благодаря его обходительности и присутствию духа, удавалось успокаивать волнения, и, надо сказать, весьма успешно.

Поэтому, дабы разрушить надежды тех, кто, возможно, стремился использовать этот эпизод как своего рода законный предлог для переезда короля из Версаля в Мец, и дабы предотвратить возможное столкновение между Garde du Corps и этой фалангой мужчин и женщин, Лафайет отправил к королю курьеров с сообщением, что по приказу гражданских властей он направляется в Версаль, чтобы охранять спокойствие и порядок, и что необходимо вместе с тем удержать Garde du Corps от стрельбы в народ[13].

Он явился в Версаль между десятью и одиннадцатью ночи. Garde du Corps была стянута, и толпа уже некоторое время как прибыла на место, но все оставалось неопределенным. Теперь мудрость политика заключалась в том, чтобы придать этой опасной сцене счастливую развязку. Лафайет выступил в роли посредника между разъяренными сторонами; а король, дабы устранить тревогу, вызванную упомянутой выше задержкой, послал за председателем Национального собрания и подписал Декларацию прав человека и все уже готовые разделы конституции.

Было около часу ночи. Все, казалось, уладилось ко всеобщему удовлетворению. Под бой барабана было объявлено, что жители Версаля предоставят приют своим парижским согражданам. Те, кого не удалось устроить в домах, остались на улице или укрылись в церквах, а в два часа пошли на покой король и королева.

Такое положение сохранялось до рассвета, когда возникли новые беспорядки — результат предосудительного поведения некоторых лиц с обеих сторон, ибо все подобные эпизоды не обходятся без участия такого рода субъектов.

В окне дворца показался один из Garde du Corps, и люди, оставшиеся ночью на улице, встретили его градом насмешек и ругани. Вместо того, чтобы отойти от окна, как это требовало благоразумие, он навел свой мушкет и выстрелил, убив одного из членов парижской милиции.

Мир таким образом был нарушен, толпа бросилась во дворец в поисках обидчика. Она ворвалась в расположение Garde du Corps внутри дворца и преследовала их по дворцовым коридорам вплоть до апартаментов короля.

Вопреки утверждениям мистера Берка, поднятый шум разбудил и встревожил не только королеву, но и всех и каждого во дворце. Лафайету пришлось вторично мирить стороны, так что в конце концов Garde du Corps снова нацепили национальные кокарды, все было предано забвению, и дело ограничилось двумя-тремя жертвами.

В конце этих беспорядков король с королевой значительное время простояли на балконе, и, вопреки инсинуациям мистера Берка, никому из них не пришлось прятаться безопасности ради.

Как только мир и порядок были восстановлены, раздался единодушный крик: «Le Roi à Paris!» — «Короля в Париж!». Это был клич мира, и король тут же дал свое согласие. Эта мера заранее расстроила все замыслы похитить короля, чтобы перевезти его в Мец и поднять знамя борьбы против Конституции; имевшиеся подозрения рассеялись.

Король с семьей прибыл в Париж вечером, и от имени граждан его приветствовал мэр Парижа Байи. Мистер Берк, который на протяжении всей своей книги путает события, людей и принципы, в своих замечаниях о речи Байи ухитрился спутать также и время. Он ругает Байи за то, что тот назвал этот день прекрасным — un bon jour.

Мистеру Берку не мешало бы знать, что весь эпизод растянулся на два дня: первый, чреватый опасностями и беспорядками, и второй, когда все окончилось миром; на это-то мирное завершение дела и на прибытие короля в Париж и намекает Байи.

Не менее трехсот тысяч человек двинулось из Версаля в Париж, и за все время шествия не было ни одной враждебной выходки.

Со слов Лалли-Толандаля, дезертировавшего из Национального собрания, мистер Берк утверждает, что, вступив в Париж, толпа принялась кричать: «Tous les Evêques à la lanterne!» — «Епископов на фонарь!».

Поразительно, что кроме Лалли-Толандаля этого никто не слышал, а кроме мистера Берка никто не поверил. Все это никак не вяжется ни с одним обстоятельством всего дела.

До сих пор епископы не появлялись ни в одном из эпизодов драмы мистера Берка; почему же он теперь ни с того, ни с сего вывел их на сцену разом — tout à coup et tous ensemble? Мистер Берк манипулирует своими епископами и фонарем, будто фигурами в волшебном фонаре, и строит действие не на логической связи, а на контрасте.

Но, как и вся его книга, это лишь показывает, как мало веры надлежит придавать произведениям, где не заботятся даже о правдоподобии клеветы; этим замечанием, а не монологом во славу рыцарства, как это сделал мистер Берк, я заканчиваю рассказ о походе в Версаль.[14]

Мне предстоит теперь пробираться вслед за мистером Берком сквозь непроходимые заросли выспренних декламаций и своего рода церковных песнопений о правительствах, где он утверждает все, что взбредет в голову, воображая, будто ему поверят, хотя он и не приводит ровно никаких доводов или доказательств.

Перед тем, как сделать какой-либо вывод, должны быть установлены, признаны или отвергнуты определенные факты, принципы или данные. Мистер Берк обрушивается с обычной руганью на Декларацию прав человека, изданную Национальным собранием Франции в качестве основы, на которой зиждится ее Конституция. Он именует эту декларацию «гнусным и грязным листком о правах человека».

Значит ли это, что мистер Берк намерен отрицать наличие у человека каких-либо прав? Если так, то он, должно, быть, хочет сказать, что таких прав нигде нет и что сам он их также не имеет; ибо что еще существует на свете, кроме человека? Если же мистер Берк признает, что человек имеет права, тотчас возникает вопрос, каковы они, эти права, и откуда человек получил их первоначально?

Ошибка тех, кто в своих рассуждениях о правах человека ссылается на примеры из древности, состоит в том, что они недостаточно далеко уходят в глубину древности. Они не доходят до конца пути. Они останавливаются где-то на промежуточных стадиях, за сто или тысячу лет до нашего времени, и то, что делалось тогда, объявляют законом для современности. Но ведь это отнюдь не авторитет.

Углубившись в древность еще дальше, мы обнаружим преобладание прямо противоположных мнений и обычаев, и если, уж считаться с авторитетом древности, то можно привести тысячи таких авторитетов, последовательно противоречащих друг другу. Но если мы станем продолжать, то придем под конец к своей цели: к тому времени, когда человек вышел из рук творца. Чем он был тогда? — Человеком. Человек — таков был его высокий и единственный титул, и более высокого ему нельзя присвоить. Но о титулах я скажу ниже.

Стало быть, мы пришли к происхождению человека и его прав. Что же до форм управления людьми с тех пор и по сие время, то они могут занимать нас лишь постольку, поскольку мы имеем возможность учиться на ошибках или усовершенствованиях в этой области, с которыми знакомит нас история. Те, кто жил сто или тысячу лет назад, были тогда столь же современными людьми, как мы для нашей эпохи. Они имели своих древних, а те, опять-таки, своих, и мы в свою очередь станем древними.

Если все дело в древности, то те, кто будет жить через сто или тысячу лет после нас, вполне могут взять нас за образец, подобно тому, как мы сейчас берем за образец живших сто или тысячу лет назад.

Ведь ссылка на древность, доказывая все, что угодно, ровно ничего не объясняет. Это непрерывное столкновение авторитета с авторитетом, пока мы не дойдем до божественного происхождения прав человека при его сотворении. Здесь наступает конец нашим исследованиям, и разум наш обретает прибежище.

Если бы спор о правах человека возник через сто лет после его сотворения, спорящим точно так же пришлось бы обратиться к этому источнику, т. е. к тому же самому авторитету, к которому надлежит обратиться сейчас нам.

Не имея намерения затрагивать религиозные убеждения какой-либо секты, я все же считаю нужным заметить, что генеалогия Христа восходит к Адаму. Почему бы в таком случае не возводить права человека ко дням сотворения человека? Я отвечу на этот вопрос: потому что между тем и другим вторглись правительства — узурпаторы, замыслившие погубить человека.

Всякая наследственная власть есть по природе своей тирания. Наследственную корону, наследственный престол, или каким бы другим выдуманным именем ни назывались эти вещи, можно понимать лишь в том смысле, что люди являются наследственным имуществом. Наследовать власть — значит наследовать народ, словно стадо овец и коров.

Если какое-либо поколение людей вообще обладало правом диктовать образ правления, коего следовало бы извечно придерживаться миру, то это было первое из существующих поколений; если же оно этого не сделало, то ни одно из последующих поколений не может ни проявить такого авторитета, ни создать его.

Просвещенный и божественный принцип равенства прав человека (ибо своим происхождением он обязан Творцу) приложим не только к живущим ныне, но и к сменяющим друг друга людским поколениям. Каждое поколение равно в правах с предшествовавшим ему, подобно тому, как каждый человек родится равным своим современникам.

Все истории сотворения мира, все традиционные повествования как просвещенного мира, так и не просвещенного, сколь бы ни расходились они во взглядах или в понимании известных частностей, сходятся в одном: все устанавливают единство человека; я хочу сказать этим, что все люди по роду своему едины и, стало быть, все они рождаются равными и имеют равные естественные права, — как если бы потомство обеспечивалось сотворением вместо размножения, ибо последнее есть лишь способ осуществления первого. Стало быть, каждого новорожденного должно считать ведущим свое существование от бога. Мир для него так же нов, как и для первого существовавшего человека, и его естественное право в этом мире — то же самое.

Рассказ Моисея о сотворении мира, — считать ли его божественным или только историческим авторитетом, — полностью подтверждает эту истину, то есть единство или равенство людей. Содержащиеся в нем выражения не допускают кривотолков: «И сказал бог: сотворим человека по образу нашему. И сотворил бог человека по образу своему, мужчину и женщину сотворил их». Указывается различие полов, но нет даже намека ни на какое другое различие. Если это не божественный, то уж во всяком случае исторический авторитет, который доказывает, что равенство людей — отнюдь не современное учение, а напротив, древнейшее в памяти людской.

Следует отметить также, что все известные религии в той части, в какой они касаются человека, основаны на единстве людей как единых по роду своему. На небе, в аду или где бы предположительно ни существовал человек впоследствии, различают лишь между хорошим и дурным. Мало того, даже созданные правительствами законы вынуждены склоняться к этому принципу, проводя различие между преступлениями, а не между лицами.

Это одна из величайших истин, а также и одно из главнейших преимуществ, которые надлежит оберегать. Рассматривая человека под этим углом зрения и приучая его подобным же образом смотреть на себя, она устанавливает все его неотъемлемые обязанности, будь то по отношению к своему творцу или к творению, частицей коего он является; лишь забывая о своем происхождении, или, употребляя более изысканное выражение, — о своем рождении и семье, он сбивается с пути.

Немалым пороком существующих государств во всех частях Европы является то, что человек как таковой отброшен на огромное расстояние от своего создателя, а образовавшаяся искусственно пустота заполнена множеством преград или своего рода застав, которые ему приходится преодолевать.

Приведу перечень преград, воздвигнутых мистером Берком между человеком и его создателем. Выступая в роли глашатая, он заявляет: «Мы боимся бога, с благоговением взираем на королей, с любовью па парламенты, с сознанием своего долга — на судей, с почтением на священников и с уважением на знать». Мистер Берк забыл добавить сюда «рыцарство». Забыл он также и о св. Петре.

Долг человека — это вовсе не чаща застав, сквозь которую ему приходится пробираться, предъявляя всякий раз пропуск. Он прост, ясен и состоит всего из двух пунктов: его долг перед богом, который должен чувствовать каждый, и перед своим ближним, с которым он должен обращаться так, как ему хотелось бы, чтобы обращались с ним. Если облеченные властью будут поступать хорошо, их будут уважать, если же они будут поступать плохо — их станут презирать; что же касается тех, кто, не будучи облечен никакой властью, самовольно присваивает ее, то до них людям разумным нет никакого дела.

До сих пор мы касались только, да и то отчасти, естественных прав человека. Сейчас нам предстоит рассмотреть гражданские права человека и показать, как одни вытекают из других. Человек вступил в общество не затем, чтобы стать хуже, чем он был до этого, или иметь меньше прав, чем прежде, а затем, чтобы лучше обеспечить эти права. В основе всех его гражданских прав лежат права естественные. Но чтобы точнее провести это различие, необходимо указать на отличительные особенности естественных и гражданских прав.

Разницу между ними можно объяснить в нескольких словах. Естественные права суть те, которые принадлежат человеку по праву его существования. Сюда относятся все интеллектуальные права, или права духа, а равно и право личности добиваться своего благоденствия и счастья, поскольку это не ущемляет естественных прав других. Гражданские права суть те, что принадлежат человеку как члену общества.

В основу каждого гражданского права положено право естественное, существующее в индивиде, однако воспользоваться этим правом не всегда в его личных силах. Сюда относятся все права, касающиеся безопасности и защиты.

На основании настоящего краткого обозрения будет легко провести различие между классом естественных прав, которые человек сохраняет после вступления в общество, и теми, которые он передает в общий фонд как член общества.

Сохраняемые им естественные права суть все те, способность осуществления которых столь же совершенна в отдельном человеке, как и само право. К этому классу, как упоминалось выше, принадлежат все интеллектуальные права, или права духа; стало быть, к ним относится и религия.

Несохраняемые естественные права суть все те, осуществление которых не вполне во власти человека, хотя само право присуще ему от природы. Он просто не может ими воспользоваться. Человек, например, наделен от природы правом быть судьей в собственном деле; и поскольку речь идет о праве духа, он им никогда не поступается; но что ему за польза судить, если у него нет силы исправлять? По этой причине он отдает свое право обществу, частью которого он является, и отдает силе общества предпочтение перед своей собственной силой. Общество ничего не дарит ему. Каждый человек — собственник в своем обществе и по праву пользуется его капиталом.

Из этих посылок вытекает два или три несомненных вывода:

Первое: что каждое гражданское право вырастает из права естественного или, иными словами, получено в обмен на какое-то естественное право.

Второе: что гражданская власть, рассматриваемая как таковая, представляется соединением того класса естественных прав, которые личность не в силах осуществить самостоятельно и которые тем самым бесполезны для нее, но, будучи собраны воедино, становятся полезны всем.

Третье: что власть, полученная от соединения естественных прав, не могущих быть осуществленными отдельной личностью, нельзя использовать для посягательства на естественные права, сохраняемые личностью, чья способность их осуществлять столь же совершенна, как и само право.

Таким образом мы проследили в немногих словах развитие человека от естественной личности до члена общества и показали, или пытались показать, характер сохраняемых прав и тех, которые обмениваются на права гражданские. Приложим теперь эти принципы к правительствам.

Обозрев мир, мы легко отличим правительства, возникшие из недр общества или из общественного договора, от тех, которые не возникли подобным образом; но чтобы внести большую ясность, недостижимую при беглом обзоре, следует остановиться на нескольких источниках, из которых правительства возникают и на которые они опираются.

Все эти источники можно объединить под тремя рубриками: первое — суеверие; второе — сила; третье — общие интересы общества и общие права человека.

Первое было господством духовенства, второе — господством завоевателей и третье — разума.

Когда горстка ловких людей уверяла, что через посредство оракулов она обращается с божеством столь же фамильярно, как в наши дни люди эти взбираются по черным лестницам европейских дворов, весь мир находился в полной власти суеверия. Запрашивали оракулов, и то, что они вещали, становилось законом; такого рода правление существовало столько, сколько держалось это суеверие.

Вслед затем возникла раса завоевателей, чья власть, подобно власти Вильгельма Завоевателя, опиралась на силу, и меч принял имя скипетра. Созданные таким образом правительства существуют до тех пор, пока существует поддерживающая их сила; но не желая пренебрегать никакими средствами, они присовокупили к силе обман и воздвигли кумир, который назвали божественным правом; впоследствии, в подражание папе, притязающему на власть духовную и светскую, и противно основателю христианской религии кумир этот принял иное обличье, именуемое государственной церковью. К ключам святого Петра присоединились ключи казначейства, а изумленная и обманутая толпа обоготворила эту выдумку.

Когда я говорю о врожденном достоинстве человека, когда я пекусь (ибо природа была не столь добра ко мне, чтобы притупить мои чувства) о его чести и счастье, меня приводят в гнев попытки управлять человечеством посредством силы и хитрости, словно все оно состоит из мошенников и глупцов, и мне трудно не презирать тех, кто позволяет себя обманывать подобным образом.

Нам предстоит теперь рассмотреть правительства, которые возникают из недр общества в противоположность и в отличие от тех, что являются плодом суеверия и завоевания.

Утверждение, что правительство есть результат договора между управляющими и управляемыми, считалось важным шагом к установлению принципов свободы; но это неверно, ибо это означает поставить следствие раньше причины: ведь, поскольку до возникновения правительств должен был существовать человек, значит было обязательно такое время, когда никаких правительств не было и в помине и, стало быть, не могли существовать и правители, с которыми заключался этот договор.

Поэтому имеются все основания предположить, что сами индивиды, каждый в соответствии со своим личным и суверенным правом, вступили в договор друг с другом для образования правительства; и это единственный способ, каким имеют право создаваться правительства, и единственная основа, на которой они вправе существовать.

Чтобы получить ясное представление о том, что такое правительство или каким оно должно быть, необходимо вернуться к его истокам. При этом мы без труда обнаружим, что правительства либо возникают из народа, либо утверждаются над народом. Мистер Берк не провел этого различия.

Он никогда не вникает в происхождение вещей и потому все путает; однако же он сообщил о своем намерении провести когда-нибудь в будущем сравнение между конституциями Англии и Франции.

Поскольку он таким образом делает это сравнение предметом спора, бросая перчатку, я ловлю его на слове. Великие истины рождаются в великих спорах, и я принимаю вызов тем охотнее, что он предоставляет мне в то же время возможность развить тему о правительствах, возникающих из недр общества.

Но прежде всего необходимо определить, что разумеется под конституцией. Недостаточно употреблять это слово; нужно также вложить в него определенный смысл.

Конституция это не одно название, а реальная вещь, она существует не только в воображении, но и в действительности, и там, где ее нельзя показать в видимой форме, там ее нет. Конституция есть вещь, предшествующая государству; государство — это всего лишь детище конституции. Конституция некой страны есть акт не правительства, а народа, создающего его (правительство).

Это свод положений, на который можно ссылаться, цитируя статью за статьей. На его принципах должны зиждиться государственная власть, характер ее структуры и полномочий; способ избрания и продолжительность существования парламентов или других подобных органов, как бы их ни называли; полномочия, которыми будет облечена исполнительная власть в государстве, — словом все, что касается полной организации гражданского управления и принципов, которые лягут в основу ее действий и коими она будет связана.

Поэтому по отношению к государственной власти конституция играет ту же роль, какую выполняют по отношению к суду законы, издаваемые впоследствии этой же государственной властью. Суд не принимает законов и не может изменять их; он лишь действует в согласии с уже принятыми законами, и правительство аналогичным образом управляется конституцией.

Итак, может ли мистер Берк показать нам английскую конституцию? Если он этого не может, у нас имеются все основания заключить, что хотя о ней очень много говорится, на поверку никакой конституции нет и не было и, следовательно, народу еще предстоит ее выработать. Я полагаю, мистер Берк не станет опровергать уже выдвинутое мною положение, а именно, что правительства либо возникают из народа, либо утверждаются над народом. Английское правительство — одно из тех, которые возникли из завоевания, а не из общества, и, следовательно, оно утвердилось над народом; и хотя силой обстоятельств оно претерпело немало изменений со времен Вильгельма Завоевателя, однако страна так и не возродилась и потому лишена конституции.

Я прекрасно понимаю, почему мистер Берк не пожелал провести сравнение между английской и французской конституциями: ведь приступая к выполнению своей задачи, он не мог не видеть, что на его стороне нет никакой конституции. Его книга достаточно обширна, чтобы вместить все, что он мог бы сказать по этому поводу, и это лучше всего позволило бы читателю судить о достоинствах обеих конституций.

Почему же, в таком случае, он умолчал о единственном, о чем стоило бы написать? Это было бы его сильнейшей позицией, будь преимущества на его стороне, но слабейшей, если бы дело обстояло не так, — и его отказ занять эту позицию говорит о том, что он либо не мог овладеть ею, либо не сумел сохранить. В речи, произнесенной зимой прошлого года в парламенте, мистер Берк, сказал, что когда Национальное собрание заседало по сословиям (Tiers état (третье сословие), духовенство и дворянство), Франция имела хорошую конституцию. Наряду с множеством других примеров, это доказывает, что мистер Берк не понимает, что такое конституция. Собравшиеся таким образом люди были не конституцией, а собранием, или конвентом, созванным, чтобы создать конституцию.

Нынешнее Национальное собрание Франции представляет собой, строго говоря, лично-общественный договор. Члены его — это делегаты нации в ее первоначальном виде; будущие собрания объединят делегатов нации в ее организованном виде.

Авторитет нынешнего собрания отличен от авторитета будущих собраний. Нынешнее уполномочено создать конституцию; будущие собрания должны будут принимать законы в соответствии с принципами и формами, предписываемыми конституцией; если же опыт выявит впоследствии необходимость изменений, поправок или дополнений, то конституция укажет способ, каким осуществить все это, а не предоставит это на усмотрение будущего правительства.

Правительство, созданное на тех началах, на которых зиждутся конституционные правительства, возникающие из общества, не вправе менять свою собственную структуру. Если бы оно имело такое право, оно было бы самодержавным. Оно могло бы сделать из себя что угодно — и всюду, где утвердилось такое право, оно указывает на отсутствие конституции.

Акт, в силу которого английский парламент уполномочил самого себя заседать в течение семи лет, показывает, что в Англии нет конституции. Он мог бы с тем же успехом разрешить себе заседать любое количество лет или пожизненно. На том же ошибочном принципе был основан и билль о преобразовании парламента, внесенный несколько лет назад теперешним мистером Питтом.

Право преобразования принадлежит нации в ее первоначальном виде, и согласно конституционному методу для этой цели было бы избрано генеральное собрание, или конвент. Кроме того, идея, будто порочные органы могут сами исправлять себя, представляется весьма парадоксальной.

От этих предварительных замечаний я перехожу к некоторым сравнениям. О Декларации прав я уже говорил, и желая быть по возможности кратким, я коснусь теперь других разделов Французской конституции.

Конституция Франции гласит, что избирателем является каждый, кто уплачивает налог в размере 60 су в год (2 шиллинга 6 пенсов на английские деньги). Какую статью противопоставит этому мистер Берк? Можно ли представить себе что-либо более ограниченное и в то же время более произвольное, нежели определение избирателя в Англии?

Ограниченное — ибо к голосованию допускается едва ли один человек из ста (и я отнюдь не преувеличиваю). Произвольное — потому, что в одних местах в число избирателей могут попасть самые низкие люди, не имеющие никаких явных средств к честному существованию; тогда как в других к голосованию не допускаются люди, которые платят высокие налоги и известны своим добрым именем, и фермеры, уплачивающие в год триста — четыреста фунтов аренды и владеющие имуществом на сумму в три — четыре раза большую.

В сем странном хаосе все противоестественно, как говорит по другому поводу мистер Берк, и являет собой смесь всевозможных безумств и преступлений. Вильгельм Завоеватель и его потомки разделили страну таким образом и подкупили часть ее предоставлением так называемых хартий, чтобы с тем большей легкостью подчинить своей воле другие части страны. Этим объясняется обилие хартий в Корнуолле.

Народ был враждебен власти, установленной в ходе завоевания, — поэтому в целях порабощения страны города были подкуплены и в них размещены гарнизоны. Все старые хартии — следы этого завоевания; отсюда идет произвол в избирательной системе.

Французская конституция гласит, что число представителей от любого населенного пункта определяется числом живущих в нем налогоплательщиков или избирателей.

Какую статью противопоставит этому мистер Берк? Графство Йоркшир с населением около миллиона человек посылает в парламент двух человек; столько же посылает туда и графство Рутлэнд, в котором не наберется и сотой части этого количества.

Старинное местечко Сарум, где не найдется и трех домов, имеет двух депутатов, а городу Манчестеру с населением свыше 60 тысяч человек не дозволено послать ни одного. Есть во всем этом какой-либо принцип? Содержится здесь хоть какой-то намек на свободу, мудрость? Не удивительно, что мистер Берк отказался провести сравнение и попытался увести читателей в сторону с помощью путаных напыщенных декламаций и парадоксов.

Французская конституция гласит, что Национальное собрание избирается раз в два года. Какую статью противопоставит этому мистер Берк? Он скажет, несомненно, что нация не имеет никаких прав в этом вопросе, что правительство вольно действовать в этом пункте по собственному произволу, и в подкрепление он может сослаться на пример прежнего парламента.

Французская конституция гласит, что законы о праве охоты отменяются; фермер, на землях которого обнаружены зверь и птица, имеет право взять столько, сколько сможет (ибо они кормятся плодами его земли) — что все монополии отменяются, что все виды торговли и промыслов будут свободны и любой человек волен избрать себе любое занятие, обеспечивающее ему честное существование, и жить в любом населенном пункте, местечке или городе по всей стране. Что скажет на это мистер Берк?

В Англии зверь и птица не становятся достоянием тех, за чей счет они кормятся. Что касается монополий, то вся страна разрезана на монополии. Каждый город, имеющий хартию, представляет своего рода аристократическую монополию, а ограничения для избирателей продолжают ограничения этих привилегированных монополий. Разве это свобода? И это мистер Берк называет конституцией?

Человека, прибывшего в эти привилегированные монополии из другой части страны, гонят отсюда, словно какого-нибудь иноземного врага. Англичанин не свободен у себя же на родине; каждое из этих мест воздвигает преграду на его пути и как бы говорит ему, что он не свободный человек и не имеет прав.

Внутри этих монополий имеются другие. В таком городе, как, например, Бат, где насчитывается от двадцати до тридцати тысяч жителей, право избирать представителей в парламент монополизировано примерно 31 человеком. А внутри этих монополий имеются в свою очередь еще другие. Человек — даже местный уроженец — чьи родители не были в состоянии дать ему профессию, во многих случаях, при всех своих способностях и трудолюбии, лишен естественного права приобрести ее.

Разве эти порядки — пример для страны, возрождающейся от рабства, подобно Франции? Конечно, нет, и я убежден, что когда народ Англии поразмыслит над ними, он, подобно французам, уничтожит эти признаки давнего угнетения, эти следы завоевания.

Обладай мистер Берк талантами автора «О богатстве народов», он мысленно охватил бы все составные части, из совокупности которых складывается конституция. Он шел бы в своей аргументации от малого к великому. Ему не под силу писать на затронутую тему не только в силу владеющих им предубеждений, но и из-за хаотического склада его дарований. Таланту его также не хватает конституции. Это талант произвольный, неупорядоченный. Но ведь что-то ему нужно сказать — для этого он и воспарил ввысь, подобно воздушному шару, чтобы отвратить взоры людей от земли, на которой они стоят.

У Французской конституции есть чему поучиться. С Вильгельмом Завоевателем из Нормандии в Англию пришли завоевание и тирания, и следы их поныне уродуют страну.

Пусть же пример всей Франции поможет возрождению свободы, которую некогда уничтожила одна из французских провинций!

Французская конституция гласит, что во избежание коррупции представителей нации ни один член Национального собрания не будет чиновником правительства, состоять на государственной службе или получать государственную пенсию.

Что противопоставит этому мистер Берк? Я подскажу ему ответ: хлеба и рыбы![15]

Ах! в этих правительствах хлеба и рыбы больше зла, чем обычно думают. Национальное собрание сделало это открытие и показывает пример всему миру. Если бы правительства сговорились вступить в войну, чтобы разорить свои страны налогами, то и тогда они не могли бы преуспеть в этом больше, чем сейчас.

Английское правительство представляется мне во многом прямо противоположным тому, каким оно должно быть или каким его изображают. Предполагается, что парламент, при всем несовершенстве и произвольности его избрания, тем не менее хранит государственную казну по доверенности нации; но такова уж структура английского парламента, что его можно сравнить с человеком, который сам себе ссужает деньги под залог, а в случае злоупотребления доверием он выступает в роли преступника, который судит себя самого.

Если те, кто вотирует субсидии, в то же время и получают их, и если им же надлежит отчитываться в расходовании этих субсидий перед вотировавшими их, то, стало быть, они подотчетны сами себе, и комедию ошибок венчает пантомима выразительных тс…тс! Ни правительственная партия, ни оппозиция не станут касаться этого дела. Государственная казна — та же общая лошадка, на которой ездит всякий. Это то, что сельские жители называют «езжай и привязывай: сперва ты проедешь немного, а после я».[16]Во Франции такие дела устраиваются лучше.

Французская конституция гласит, что право объявлять войну и заключать мир принадлежит нации. Кому еще оно должно принадлежать, если не тем, кому приходится оплачивать военные расходы?

В Англии, как говорят, это право принадлежит символу (т. е. короне. — Перев.), который показывают в Тоуэре за шестипенсовик или шиллинг. Там же показывают и львов, — и было бы уже более разумно сказать, что право это принадлежит им, ибо неодушевленный символ это всего лишь головной убор. Мы понимаем всю нелепость обоготворения ааронова тельца или золотого изваяния Навуходоносора, почему же в таком случае люди сами совершают нелепые поступки, за которые они презирают других?

Можно с полным основанием сказать, что при том характере, какой имеет представительство английской нации, не важно, кому принадлежит это право: короне или парламенту. Война — это общая нажива всех тех, кто участвует в дележе и расходовании государственных средств, и так во всех странах.

Это — искусство завоевания на родине, цель которого умножить доходы, а поскольку их не умножишь без налогов, необходимо измыслить предлог для расходов. Изучая историю

английского правительства, войны, которые оно вело, вводимые им налоги, сторонний беспристрастный наблюдатель, не ослепленный предубеждениями, сказал бы, что не налоги объявлялись для ведения войн, а войны объявлялись для введения налогов.

В качестве члена Палаты общин мистер Берк принадлежит к правителям Англии, и хотя он объявляет себя врагом войны, он клевещет на Французскую конституцию, которая стремится уничтожить войну. В пример Франции он ставит во всех его частях английское правительство; но сначала ему следовало бы ознакомиться с замечаниями французов по адресу этого правительства.

Они утверждают в защиту своей собственной свободы, что той доли свободы, которой пользуются в Англии, совершенно достаточно, чтобы поработить страну более надежно, нежели с помощью деспотизма, и что поскольку истинной целью всякого деспотизма являются доходы, правительство, созданное подобным образом, получает больше, чем оно могло бы получить — будь то средствами неприкрытого деспотизма или в условиях полной свободы, — поэтому оно, из своекорыстных соображений, враждебно тому и другому.

Неизменную готовность таких правительств вести войну французы объясняют ссылкой на порождающие эти войны различные мотивы. Деспотические правительства ведут войны из гордости; но у тех правительств, для которых война становится средством взимания налогов, имеются более постоянные побудительные причины.

Поэтому, чтобы уберечься от обоих зол, Французская конституция отобрала у королей и «министров право объявлять войну и передала его тем, кому приходится нести расходы.

Когда в Национальном собрании дебатировался вопрос о войне и мире, английский народ, бесспорно, проявлял большой интерес к его обсуждению и горячо приветствовал решение. В принципе оно применимо как к одной, так и к другой стране. Вильгельм Завоеватель, как завоеватель, присвоил себе право объявлять войну и заключать мир, и с той поры все его потомки неизменно претендуют на это право.

Хотя мистер Берк и признал за парламентом[17]времен революции право связывать и контролировать нацию и потомков навеки, в то же время он отрицает, что парламент или нация имеют какое-либо право изменять то, что он называет наследованием короны, кроме как частично или посредством своего рода модификации.

Встав на такую точку зрения, он отбрасывает весь этот вопрос вспять, к норманскому завоеванию; прослеживая таким образом линию наследования от Вильгельма Завоевателя до наших дней, он поневоле заставляет нас обратиться к вопросу, кем и чем был Вильгельм Завоеватель и откуда он явился, а также о происхождении, истории и природе так называемых прерогатив.

Все на свете должно иметь начало, и чтобы открыть это начало, необходимо проникнуть сквозь завесу времени и старины. Пусть, в таком случае, мистер Берк представит нам своего Вильгельма Нормандского, ибо все его доводы восходят к этому источнику. К несчастью, параллельно этой линии наследования выявляется и другая: если престолонаследие берет свое начало от завоевания, то нация ведет счет с того времени, когда она была завоевана, и ей надлежит смыть с себя этот позор.

Скажут, пожалуй, что хотя право объявлять войну и оставлено в наследство завоеванием, однако же оно это (право) ограничено в свою очередь правом парламента отказывать в субсидиях. Того, что плохо по природе, не улучшишь никакими исправлениями, и часто бывает, что они причиняют столько же зла, сколько добра. Так обстоит дело и на сей раз. Ведь когда один очертя голову объявляет войну по своему праву, а другой, опять же по праву, безоговорочно отказывает ему в субсидиях, то лекарство оказывается не лучше, если не хуже самой болезни.

Один толкает нацию в бой, другой связывает ее по рукам и ногам; но скорее всего конфликт приведет к сговору между сторонами, служа в качестве ширмы для обеих.

В связи с вопросом о войне следует рассмотреть три момента. Первое: право объявлять ее. Второе: расходы на ее ведение. Третье: способ ведения ее после того, как она уже объявлена. Французская конституция облекает этим правом тех, кому придется нести расходы, а то и другое может быть совмещено лишь в лице нации. Способ ведения войны после

того, как она уже объявлена, конституция оставляет на усмотрение исполнительной власти. Если бы так было во всех странах, войны стали бы редкостью.

Прежде чем перейти к рассмотрению других частей Французской конституции и не желая слишком утомлять внимание читателей, я расскажу один забавный случай, о котором я узнал от доктора Франклина.

В бытность свою во Франции, где он находился во время войны в качестве посланника Америки, доктор получал множество всевозможных предложений от прожектеров всех стран, — все они мечтали попасть в Америку, эту землю, текущую молоком и медом.[18]Среди них нашелся человек, предложивший себя в короли. Свое предложение он изложил в письме, находящемся сейчас в руках господина Бомарше в Париже. Там говорилось, во-первых, что поскольку американцы сместили или изгнали[19]своего короля, они захотят теперь иметь другого. Во-вторых, что сам он норманн. В-третьих, что он отпрыск более древней фамилии, нежели герцоги Нормандские, и более благородной, ибо у него в роду не было незаконнорожденных. В-четвертых, что в Англии уже создан прецедент короля — выходца из Нормандии. Обосновывая таким образом свое предложение, он требовал, чтобы доктор препроводил это предложение в Америку. Поскольку доктор не сделал этого и ничего не ответил ему, наш прожектер написал второе письмо, в котором он, правда, не угрожал завоевать Америку, а всего лишь с большим достоинством намекал, что если его предложение не будет принято, то в знак признательности за его великодушие пусть ему выплатят около тридцати тысяч фунтов!

Итак, поскольку любые аргументы, касающиеся престолонаследия, должны непременно содержать указание на некое его начало, доводы мистера Берка по этому вопросу показывают, что королей английского происхождения вообще не существует и что все они — потомки норманского рода и наследники по праву завоевания.

Поэтому для доктрины мистера Берка будет, возможно, полезно, если мы сделаем этот факт всеобщим достоянием и укажем, что в случае естественного угасания, которому подвержено все живое, можно будет снова заполучить королей из Нормандии, притом на более разумных условиях, чем Вильгельма Завоевателя; таким образом, в революцию 1688 года добрый английский народ мог бы найти гораздо лучший выход из положения, если бы столь же великодушный норманн, как этот, знал его нужды, а англичане его.

Ведь куда легче заключать сделки с людьми рыцарского склада, коими так восхищается мистер Берк, чем с этаким прижимистым голландцем[20]Но вернемся к вопросу о конституции.

Французская конституция гласит: все титулы отменяются, и стало быть, весь этот класс сомнительного происхождения, который в одних странах называют «аристократией», а в других дворянством, упраздняется, и пэр возводится в сан человека.

Титулы — это всего лишь клички, и всякая кличка есть титул. Сами по себе они совершенно безвредны, но они свидетельствуют о том, что человеческой природе присуще унизительное для нее тщеславие. В больших делах они делают человека младенцем, а в маленьких — подобием женщины. Он, словно девушка, говорит о своей чудесной голубой ленте и, как ребенок, похваляется новой подвязкой. Некий древний автор говорит: «Когда я был ребенком, я и мыслил как ребенок, но став мужчиной, я отказался от ребяческих забав».

Собственно говоря, своим исчезновением безумство титулов обязано возвышенному духу Франции. Он перерос детские пеленки графов и герцогов и облачился в платье мужчины. Франция не уравняла, а возвысилась. Она принизила карлика, чтобы возвысить человека. Бессмысленные, жалкие слова вроде «герцога», «графа» или «эрла» утратили свою притягательную силу. Даже обладавшие ими отвергли эту галиматью и, выйдя из рахитичного возраста, выбросили погремушку.

Человек, чей чистый дух стремится к своему родному дому, то есть к обществу, презирает ненужные побрякушки, преграждающие ему путь. Титулы подобны магическим кругам, которые чародей описывает своей палочкой, чтобы ограничить меру человеческого счастья. Такой человек замурован в словесной Бастилии и с завистью следит издали за жизнью людей.

Нужно ли удивляться после этого отмене титулов во Франции? Разве не более удивительно то, что их сохраняют где бы то ни было? Что они такое? Чего они стоят, «каков же их итог?» Когда мы думаем или говорим о судье или генерале, мы связываем с этим понятием должность и характер; мы думаем о мудрости одного и храбрости другого; но когда мы употребляем какое-то слово только в качестве титула, с ним не ассоциируется никаких идей.

Во всем словаре Адама не сыскать такого существа, как герцог или граф, с этими словами не связано никаких идей. Не ясно, означают ли они силу или слабость, мудрость или безумие, ребенка или мужчину, всадника или лошадь. Какое уважение можно питать к тому, что ничего не характеризует и ничего не обозначает? Воображение наделило внешностью и характером кентавров, сатиров и все прочие сказочные существа; но перед титулами бессильно всякое воображение: они — не поддающиеся описанию химеры.

Но это еще не всё. Если вся страна относится к ним с презрением, всякая их ценность пропадает и никто не по желает владеть ими. Только общее мнение делает их чем-то или ничем, или хуже чем ничем. Титулы не приходится отменять, ибо они сами себя отменяют, когда общество сговаривается предать их осмеянию. Их воображаемое значение заметно уменьшилось во всех концах Европы; оно быстро исчезает по мере того, как вырастает мир разума.

Было время, когда низшие слои так называемого дворянства пользовались большим почетом, чем ныне его высшие слои, и когда на человека в доспехах, разъезжавшего по всему христианскому миру в поисках приключений, глазели с большим интересом, чем в наши дни смотрят на герцога. Этому безумству пришел конец, оно исчезло, потому что его осмеяли, и та же участь уготовлена комедии с титулами.

Патриоты Франции вовремя обнаружили, что ранг и почет в обществе должны иметь под собой новую почву. Старая рухнула. Теперь под ними будут твердые свойства характера, а не призрачные титулы; французы принесли свои титулы на жертвенный алтарь Разума.

Если бы нелепое увлечение титулами не влекло за собой никакого зла, их не стоило бы серьезно и торжественно отменять, как это сделало Национальное собрание; этот его акт делает необходимым дальнейшее исследование природы и характера аристократии.

То, что в одних странах зовется аристократией, а в других дворянством, возникло как результат появления власти, основанной на завоевании. Первоначально это был военный орден, учрежденный, чтобы поддерживать военный образ правления (ибо таковы были все правительства, основанные на завоеваниях); а дабы сохранить преемственность ордена для достижения тех целей, ради которых он был создан, были обездолены все младшие ветви этих родов и установлен закон о первородстве.

Этот закон раскрывает перед нами характер и сущность аристократии. Он противоречит всем законам природы, и сама природа требует его уничтожения. Восстановите семейную справедливость, и аристократия падет. В силу аристократического закона о первородстве, в семье, где имеется шестеро детей, пятеро из них оставлены на произвол судьбы. Аристократия никогда не имеет больше одного ребенка. Остальные зачаты лишь затем, чтобы быть проглоченными. Их бросают в жертву каннибалу, и родной отец своими руками готовит противоестественное пиршество.

Как и все противоестественное в человеке, это затрагивает так или иначе интересы общества. Все дети, отвергнутые аристократией (то есть, все, кроме старших), обычно подобны сиротам, оставленным на попечение прихода; их также кормит народ, но обходится это много дороже. Чтобы содержать их, в правительстве и судах создаются за счет народа никому ненужные должности и места.

Какие родительские мысли приходят в голову отцу или матери при виде младших отпрысков? По крови это их дети, в силу брака — их наследники, но по законам аристократии они незаконнорожденные и сироты. По одной линии, они — плоть от плоти своих родителей, по другой — чужие им. Для того-то, чтобы вернуть детей — родителям, родных — друг другу, человека — обществу и истребить с корнем это чудовище, аристократию, Французская конституция и отменила закон о первородстве. Чудовище похоронено, и мистер Берк, если пожелает, может сочинить ему эпитафию.

До сих пор мы рассматривали аристократию главным образом с одной точки зрения. Сейчас нам предстоит взглянуть на нее с другой. Но будем ли мы смотреть на нее спереди, сзади или с любой стороны, дома или на людях, — она останется чудовищем.

Аристократия во Франции не обладала одной чертой, присущей ей в некоторых других странах: она не составляла корпуса наследственных законодателей. Это не была «корпорация аристократии», — ибо так, как я слышал, характеризует господин Лафайет английскую Палату лордов. Рассмотрим в таком случае, по каким мотивам Французская конституция высказалась против создания подобной палаты во Франции.

Прежде всего, потому что аристократия, как уже упоминалось, держится семейной тиранией и несправедливостью.

Во-вторых, потому что аристократия по своей природе совершенно не годится в законодатели для нации. Ее представления о справедливом распределении порочны с самого начала. Аристократы начинают свою жизнь с того, что попирают всех своих младших братьев, сестер и родных, да их и учат, воспитывают в этом духе. Какие же понятия о справедливости и чести принесет в законодательную палату человек, который единолично поглощает наследство всех остальных детей в семье или же нагло бросает им, как подачку, какие-нибудь жалкие крохи?

В-третьих, потому что наследственные законодатели — такая же нелепость, как наследственные судьи или присяжные, и такая же бессмыслица, как наследственный математик или мудрец; это так же глупо, как, скажем, наследственный поэт-лауреат.

В-четвертых, потому что нельзя доверять группе людей, ни перед кем не несущих ответственности.

В-пятых, потому что это означает сохранение варварского принципа власти, основанной на завоевании, и унизительного представления, будто человек может владеть другим человеком как собственностью и распоряжаться им в силу личного права.

В-шестых, потому что аристократия имеет тенденцию вести человеческую природу к вырождению. Всеобщая экономия природы учит нас, а пример евреев доказывает, что человеческие существа проявляют тенденцию к вырождению в любой замкнутой, изолированной от общества группе, в коей браки заключаются лишь между ее членами.

Аристократия не отвечает даже той цели, ради которой она была создана, и со временем начинает противоречить всему, что есть благородного в человеке. Мистер Берк говорит о дворянстве — пусть же он покажет нам, что это такое.

Величайшие из известных миру людей вышли из лона демократии. Аристократии было не под силу тягаться с нею.

Искусственно благородный, или дворянин, бледнеет перед благородным по природе, и те редкие души в среде аристократии (а они имеются во всех странах), в ком природа словно чудом берет верх, сами презирают аристократию. Но нам пора перейти к новой теме.

Французская конституция изменила положение духовенства. Она увеличила доходы низшего и среднего духовенства и урезала доходы высшего. Сейчас никто из священников не получает меньше 1200 ливров (50 фунтов стерлингов) или более 2–3 тысяч фунтов. Что противопоставит этому мистер Берк? Послушаем, что он скажет:

«Народ Англии видит, без ропота и огорчения, что архиепископ стоит впереди герцога, он видит, что епископ Дэрхемский или епископ Винчестерский имеет 10 тысяч фунтов в год, и он отнюдь не находит, что это состояние находится в худших руках, чем если бы оно принадлежало такому-то эрлу или сквайру». И это мистер Берк ставит в пример Франции.

Что касается первой части, то епископ ли стоит впереди герцога или герцог впереди епископа, — это, я полагаю, в общем столь же безразлично народу, как и порядок имен Стернхолд и Гопкинс или Гопкинс и Стернхолд.[21]Можете поставить впереди кого угодно, и поскольку я признаюсь, что не понимаю, что тут важного, я не стану спорить с мистером Берком.

Но что касается второго, мне есть что сказать. Мистер Берк неправильно изложил дело. Епископа нельзя сравнивать с эрлом или сквайром. Сравнение следует провести между епископом и священником, и тогда оно будет выглядеть следующим образом: «Народ Англии видит, без ропота и огорчения, что епископ Дэрхемский или епископ Винчестерский получает 10 тысяч фунтов в год, а священник 30–40 фунтов или того меньше».

Нет, сэр, народ, несомненно, не может смотреть на это без ропота и огорчения. Такое положение не может не тронуть сердце любого человека, не лишенного чувства справедливости, и это одна из многих причин, властно требующих создания конституции.

Крики «церковь! церковь!» раздавались во Франции столь же часто, как и в книге Берка, и столь же громко, как в то время, когда в английский парламент был внесен билль о диссидентах, но большая часть французского духовенства не обманывалась на счет этого крика. Оно знало, что какова бы ни была видимость, главным предметом реформы было оно само.

Крик подняло высшее духовенство, чтобы воспрепятствовать какому-либо перераспределению доходов между теми, кто получал 10 тысяч фунтов в год, и приходскими священниками. Поэтому последние примкнули к остальным угнетенным классам и благодаря такому союзу добились справедливости.

Французская конституция отменила десятину, этот источник вечных раздоров между ее получателями и прихожанами. Там, где существует десятина, земля как бы принадлежит двум владельцам: одному, получающему десятину, и другому, получающему девять десятых продукции, следовательно, рассуждая по справедливости, если в результате каких-то улучшений земля станет родить в два-три раза больше, расходы на эти улучшения должны быть пропорционально разложены между сторонами, получающими свою долю продукции.

Но на деле этого нет: крестьянин несет все расходы, а получателю десятины выплачивается сверх обычного еще и десятая часть урожая, полученного в результате улучшения. Это еще один факт, взывающий к конституции.

Французская конституция отменила или осудила равно терпимость и нетерпимость и установила всеобщее право (свободу) совести.

Терпимость не противоположна нетерпимости, а подобна ей. И то, и другое — деспотизм. Одна присваивает себе право отказывать в свободе совести, другая — право предоставлять эту свободу. Одна — это папа, вооруженный огнем и хворостом (для костра), другая — папа, продающий или дарующий индульгенции. Первая — это церковь и государство, вторая — церковь и торговля.

Но терпимость можно рассматривать и в ином, куда более ярком свете. Человек почитает не себя самого, а своего Творца, и свобода совести, на которую он претендует, нужна ему для служения не себе, а своему богу. Поэтому в данном случае у нас в уме должны непременно ассоциироваться понятия о двух существах: одном — смертном, которое воздает почитание, и другом — бессмертном, которого почитают.

Таким образом, терпимость ставит себя не между человеком и человеком, церковью и церковью или религией и религией, а между богом и человеком — между поклоняющимся и существом, которому поклоняются; присваивая себе право разрешать человеку поклоняться, она тем самым надменно и кощунственно притязает на то, чтобы дозволять всемогущему принимать поклонение.

Если бы в какой-либо парламент был внесен билль, озаглавленный «Акт о терпимости или свободе для всемогущего принимать поклонение иудея или турка» или, напротив, «запрещать это всемогущему», все были бы потрясены и назвали бы это кощунством. Поднялось бы негодование. Нелепая идея терпимости в религиозных вопросах предстала бы в неприкрытом виде; но она не становится менее нелепой от того, что в этих законах фигурирует лишь имя «человека», ибо поклоняющегося нельзя отделить от предмета поклонения.

Кто же ты тогда, суетный прах и пыль! Как бы ни именовали тебя — король, епископ, церковь, государство, парламент или еще как-нибудь, — кто дал тебе право вторгаться в своем ничтожестве между душой человека и его создателем? Занимайся своим делом. Если он верит не так, как ты, это доказывает, что ты веришь иначе, чем он, и нет на земле той силы, которая могла бы рассудить вас.

Что же до различных религий, то если предоставить каждому судить о своей собственной, окажется, что на свете нет ложных религий; но если они возьмутся судить о религии друг друга, не будет и истинной веры, — поэтому либо все человечество право, либо все оно целиком заблуждается.

Но что до самой религии, без различия названий, рассматриваемой как обращение всего рода человеческого к божественному предмету всеобщего почитания, то ведь это человек несет создателю плоды сердца своего; и может быть они разнятся между собой подобно плодам земным, но (богу) угодны благодарственные приношения каждого.

Епископ Дэрхемский или епископ Винчестерский, или тот архиепископ, что стоит впереди герцогов, не откажутся принять в счет десятины сноп пшеницы только потому, что это не стог сена; и не отвергнут стог сена из-за того, что это не сноп пшеницы, или свинью, потому что она ни то, ни другое.

Но устами тех же особ государственная церковь не разрешает творцу получать различные десятины людского благочестия.

Одним из постоянных мотивов книги мистера Берка является «церковь и государство», при этом он имеет в виду не какую-то определенную церковь или государство, а любую церковь и государство, и употребляет это выражение в качестве общего понятия, обозначающего политическую доктрину, которая устанавливает неизменную связь церкви с государством в любой стране. Он выговаривает Национальному собранию за то, что оно не сделало этого во Франции. Приведем несколько соображений по этому поводу.

Все религии по природе своей благостны и милосердны и неотделимы от устоев нравственности. Они не приобрели бы прозелитов при своем возникновении, проповедуя что-либо порочное, жестокое, мстительное или безнравственное. Как и все на свете, они имели свое начало и действовали убеждением, увещеванием и примером. Как же получается, что они утрачивают свою врожденную кротость и становятся суровыми и нетерпимыми?

Это — плод той самой связи, которую так рекомендует мистер Берк. От союза церкви с государством родилось нечто вроде мула, способного лишь уничтожать, а не давать приплод, и именуемого государственной церковью. С самого своего рождения он — чужой даже матери, в лоне которой зачат и которую со временем станет гнать и губить.

Это — плод той самой связи, которую так рекомендует мистер Берк. От союза церкви с государством родилось нечто вроде мула, способного лишь уничтожать, а не давать приплод, и именуемого государственной церковью. С самого своего рождения он — чужой даже матери, в лоне которой зачат и которую со временем станет гнать и губить.

Действиями испанской инквизиции движет не религия в ее исконной форме, а этот ублюдок, рожденный от союза церкви и государства. Сожжения на Смит-Филд[22]— дело его же рук; впоследствии именно возрождение этого уродливого животного в Англии вызвало среди ее обитателей вспышку злобы и нечестия, которая погнала в Америку так называемых квакеров и диссидентов.

Гонения не свойственны от природы ни одной религии; но они неизменно сопутствуют всем официальным религиям или религиям, установленным силой закона. Уберите прочь законодательные основания, и любая религия вновь обретет прирожденное ей милосердие. В Америке католический священник — это хороший гражданин, честный человек и добрый сосед; то же самое можно сказать и о служителе епископальной церкви, и это проистекает, независимо от людей, из того, что в Америке нет государственной церкви.

Рассматривая этот вопрос со светской точки зрения, мы также увидим пагубное воздействие учреждения государственной церкви на благоденствие народов. Союз церкви и государства привел Испанию к бедности. Отмена Нантского эдикта вынудила шелкоткацкое производство перекочевать из Франции в Англию, а сейчас церковь и государство вытесняют хлопчатобумажное производство из Англии в Америку и Францию.

Предоставим мистеру Берку проповедовать и впредь свою противную политическому здравому смыслу доктрину о церкви и государстве. Это принесет некоторую пользу. Национальное собрание не последует его совету, но выгадает от его неразумия. Именно возможность наблюдать пагубные плоды этого порядка в Англии побудила Америку держаться настороже; испытав же их во Франции, Национальное собрание уничтожило это зло и, подобно Америке, ввело всеобщее право (свободу) совести и всеобщее право гражданства.[23]

Заканчивая на этом сравнение с принципами Французской конституции, я хочу сделать напоследок несколько замечаний относительно организации французского и английского правительств с формальной стороны.

В обеих странах исполнительная власть находится в руках человека, называемого королем. Но Французская конституция различает между королем и сувереном. Короля она считает должностным лицом, а суверенитетом облекает нацию.

Представители наций, входящие в состав Национального собрания и образующие законодательную власть, выдвигаются и избираются народом, что является его неотчуждаемым правом.

Иначе обстоит дело в Англии, и это проистекает из певоначального устройства того, что именуется английской монархией; ибо поскольку в силу завоевания все права народа или нации были присвоены завоевателем, присоединившим сюда еще и титул короля, все, что во Франции считается правом народа или нации, в Англии рассматривается как милость, дарованная так называемой короной.

Обе палаты парламента в Англии были созданы с дозволения потомков завоевателя. Палата общин обязана своим происхождением не праву народа облекать полномочиями или избирать, а милости или благодеянию.

По Французской конституции, нация всегда упоминается впереди короля. Третья статья Декларации прав гласит: «Источник всей верховной власти всегда находится в нации». Мистер Берк утверждает, что в Англии король является источником верховной власти и что он также источник всех почестей. Но поскольку идея эта явно берет свое начало в завоевании, я ограничусь замечанием, что в самой природе завоевания ставить все с ног на голову; и так как мистеру Берку нельзя отказать в праве говорить дважды, в образе же этом всего только две части — (сам) источник и ложе (по которому он течет), то во второй раз он будет прав.

Французская конституция ставит законодательную власть выше исполнительной; закон выше короля: La Loi, Le Roi. Это также в порядке вещей, ибо, прежде чем исполнять законы, нужно, чтобы они существовали.

Во Франции король, обращаясь к Национальному собранию, не говорит «мое собрание», подобно тому, как в Англии употребляют выражение «мой парламент»; это было бы несовместимо с конституцией и недопустимо. Может быть, в Англии это выражение и правомерно, ибо, как уже упоминалось, обе палаты парламента возникли с дозволения или по милости короны, а не в силу неотчуждаемых прав народа, как это было с Национальным собранием во Франции, название которого указывает на его происхождение.

Председатель Национального собрания не просит короля даровать собранию свободу слова, как это имеет место с английской Палатой общин. Конституционное достоинство Национального собрания нельзя ронять. Впрочем, слово — одно из естественных прав, всегда сохраняемых человеком; а что до Национального собрания, то пользоваться этим правом есть его обязанность, основанная на авторитете нации.

Оно было избрано наибольшей группой людей, осуществляющих свое право голосования, какую когда-либо видела Европа. Члены его вышли не из грязи гнилых местечек, они не вассальные представители этих аристократических местечек. Сознавая подобающее им достоинство, они соблюдают его. Высказываются ли они в парламенте за или против, они говорят свободно, смело, мужественно и обсуждают вопрос со всех сторон.

Если на их рассмотрение поступает какой-то вопрос или дело, касающиеся исполнительной власти или лица, возглавляющего ее (короля), он обсуждается с твердостью, подобающей мужам, и языком джентльменов; в том же духе излагается их ответ или их обращение. Они не стоят в стороне, разинув рты, как грубые невежды, не пресмыкаются подобно ничтожным придворным льстецам. Благородная гордость истины не терпит крайностей и при всех обстоятельствах помогает человеку сохранить прямоту характера.

Займемся теперь другой стороной вопроса. В обращениях английских парламентов к своим королям мы не найдем ни неустрашимого духа старых французских парламентов, ни спокойного достоинства нынешнего Национального собрания. Не обнаружим мы и ничего похожего на английские манеры, граничащие подчас с грубостью.

Стало быть, поскольку обращения эти не иностранного и не исконно английского происхождения, их истоки надлежит искать где-то в другом месте, и таковым является норманское завоевание. Они исполнены рабского подобострастия и со всей силой подчеркивают неравенство, которое ни при каком другом состоянии человека не сказывается столь явственно, как в отношениях между завоевателями и завоеванными.

О том, что это подобострастие в мыслях и на словах не было искоренено революцией 1688 года, свидетельствует декларация парламента Вильгельму и Марии, составленная в следующих выражениях: «Мы смиреннейшим и преданнейшим образом заверяем в своей покорности, а равно и покорности своих наследников и потомков на все времена». «Покорность» — выражение вассалов, противное достоинству свободы, и отголосок языка времен завоевания.

Поскольку все познается в сравнении, найдет свое место и революция 1688 года, как бы ни была она непомерно вознесена силой обстоятельств. Она уже идет к закату, затмеваемая восходящим солнцем разума и сверкающими революциями Америки и Франции. Не пройдет и ста лет, и она, вкупе с трудами мистера Берка, отправится «в родовой склеп всех Капулетти». И тогда человечество с трудом поверит, что страна, называющая себя свободной, могла послать за кем-то в Голландию и облечь этого человека властью с тем, чтобы трепетать перед ним, и выплачивала ему ежегодно почти миллион фунтов ради возможности для себя и своих потомков покоряться подобно крепостным людям.

Необходимо, однако, довести до всеобщего сведения одну истину, в которой я имел случай убедиться: не взирая на видимость, никто не презирает так монархию, как сами придворные. Но им хорошо известно, что, как только это уразумеют другие, обман раскроется.

В этом они напоминают людей, которые зарабатывают себе на жизнь театральными зрелищами и уже настолько изучили их, что втихомолку над ними подсмеиваются; но если бы публика была столь же искушена в этом отношении, как и они сами, зрелищам, а значит и доходам, пришел бы конец.

Отношение республиканца к монархии тем и отличается от отношения к ней придворного, что первый выступает против монархии, считая ее чем-то, тогда как второй смеется над ней, зная, что она — ничто.

В прежнее время я переписывался иногда с мистером Берком, считая его человеком более здравомыслящим, нежели о том свидетельствует его книга. Прошлой зимой я рассказал ему в письме из Парижа, как замечательно идут дела. В частности, я коснулся в своем письме счастливого положения, в которое поставлены депутаты Национального собрания, указав на совпадение их нравственного долга и политических интересов.

Им не приходится кривить душой, чтобы обмануть других, заставив их поверить в то, во что они сами не верят. Чтобы поддержать свое звание, им не требуется прибегать ни к каким уловкам — они смогут сохранить его, лишь просвещая людей. В их интересах не насаждать невежество, а рассеивать его. Этим они разительно отличаются от правительственной и оппозиционной партий в Англии, которые хоть и враждуют друг с другом, все же сообща хранят одну и ту же тайну.

Национальное собрание должно стать светочем. Оно должно показать человеку его истинную природу, и чем больше оно приблизит человека к этой цели, тем сильнее оно само станет.

Рассматривая Французскую конституцию, мы видим в ней отражение разумного порядка вещей. Принципы гармонируют с формами, а те и другие — со своим происхождением. Может быть, в оправдание плохих форм скажут, что они не более как формы, но это ошибка. Формы вырастают из принципов и служат их сохранению. Плохая форма возможна лишь при условии, что плох и принцип, лежащий в ее основе. Хорошему принципу ее навязывать нельзя: плохие формы в каком-либо правительстве служат верным признаком и плохих принципов.

На этом я закончу обсуждение данного вопроса. Я начал его с замечания, что мистер Берк сознательно не пожелал провести сравнение между Английской и Французской конституциями. Он оправдывается (на стр. 241) ссылкой на то, что ему не хватало времени. Книга мистера Берка писалась восемь месяцев и содержит 356 страниц.

Его упущение ослабляет вескость его доводов, а приводимое оправдание еще ухудшает дело, и люди по английскую сторону Ла-Манша призадумываются, не страдает ли так называемая Английская конституция неким органическим пороком, вынуждающим мистера Берка воздержаться от сравнения, дабы не выставлять сей порок на всеобщее обозрение.

Мистер Берк ничего не написал о конституциях, но он равным образом не сказал ничего и о Французской революции. Он не сообщает нам, как она возникла или развивалась.

Он лишь выражает свое удивление. «Положение не только во Франции, но и во всей Европе, а может быть и за ее пределами, приводит меня в глубокое смятение. Сопоставив все обстоятельства, нельзя не признаться, что Французская революция — самое поразительное, что только случалось до сих пор в мире».

Так как мудрецы дивятся глупостям, иные же люди — мудрым вещам, то мне невдомек, чем объяснить удивление мистера Берка. Несомненно, однако, что он не понимает Французской революции. На первый взгляд кажется, будто она внезапно возникла из хаоса, но на самом деле это всего лишь следствие духовной революции, происходившей во Франции до этого.

Сперва произошли изменения в умах нации, и за новым строем мыслей последовал, естественно, новый порядок вещей. Я постараюсь здесь, по возможности сжато, проследить развитие Французской революции и отметить обстоятельства, способствовавшие ее возникновению.

Деспотизм Людовика XIV, в сочетании с великолепием его двора и его личной кичливостью, настолько унижал и вместе с тем завораживал всю Францию, что, созерцая своего великого монарха, народ, казалось, утратил всякое чувство собственного достоинства. Все царствование Людовика XV, замечательного разве своей слабостью и изнеженностью, не внесло никаких изменений, а лишь погрузило нацию в некий летаргический сон, очнуться от которого она не проявляла склонности.

Единственные проявления духа свободы в те времена следует искать в трудах французских философов. Президент бордоского парламента Монтескье[24]зашел так далеко, как это возможно для писателя при деспотической власти; принужденный разрываться между принципиальностью и осторожностью, он подчас излагает свои взгляды в завуалированной форме, и надо думать, что он сказал далеко не все, что мог.

Вольтер, совмещавший в своем лице льстеца и сатирика деспотизма, пошел по другому пути. Его сильная сторона — в разоблачении и высмеивании суеверий, коими, по милости духовенства и чиновничества, было пронизано управление.

Все эти нападки он делал не из чистых побуждений, не из любви к человечеству (ибо по природе своей сатира редко уживается с филантропией), а потому, что он в высшей степени обладал способностью видеть глупость без прикрас и испытывал неудержимое желание осмеивать ее. При этом, однако, нападения его были столь же сокрушительны, как если бы он руководствовался самыми добродетельными мотивами. В общем Вольтер заслуживает скорее благодарности, нежели уважения человечества.

В трудах Руссо и аббата Рейналя мы находим, напротив, высокое чувство свободолюбия, которое внушает уважение и воодушевляет человека; однако, вызвав это воодушевление, они не управляют его действиями; они рождают в душе человека любовь к некоему предмету, не показывая способов к овладению им.

Произведения Кене, Тюрго и их единомышленников — вещи серьезные; но, как и Монтескье, все они творили в неблагоприятное время; их труды изобилуют моральными максимами управления, но имеют своей целью реформировать и сделать более экономичной скорее административную деятельность правительственной власти, нежели самую власть.

Однако же все эти труды и немало других оказали свое действие: благодаря различной манере, в которой они трактовали вопрос правительственной власти (Монтескье с его рассудительностью и знанием законов, Вольтер с его острым умом, Руссо и Рейналь с их пылом, Кене и Тюрго с их моральными максимами и системами экономии), читатели всех классов нашли в них кое-что себе по вкусу, и по всей стране стал распространяться дух политического исследования — это произошло как раз в момент возникновения спора между Англией и ее тогдашними американскими колониями.

Хорошо известно, что в войне, которую затем вела Франция, народ опережал французский кабинет министров. У каждого из них была своя точка зрения, но при этом они преследовали разные цели: одни жаждали свободы, другие мечтали отомстить Англии. Французские солдаты и офицеры, отправившиеся вслед затем в Америку, прошли школу Свободы и наизусть заучили ее действие и принципы.

Поскольку не представлялось возможным отделить военные события в Америке от принципов Американской революции, обнародование этих событий во Франции неизбежно ассоциировалось с принципами, их породившими. Многие факты сами по себе были принципами, как, например, Декларация американской независимости и договор о союзе между Францией и Америкой,[25]признавший естественные права человека и оправдавший сопротивление гнету.

Граф Верженн, бывший в то время министром иностранных дел Франции, не принадлежал к числу друзей Америки, и из чувства справедливости и благодарности следует сказать, что моду на Америку ввела при французском дворе королева Франции. Граф Верженн был личным другом доктора Франклина, и благодаря своему личному обаянию доктор получил некоторое влияние на него. Но в принципиальных вопросах граф Верженн оставался деспотом.

Положение доктора Франклина как посланца Америки во Франции следует рассматривать как звено во всей цепи обстоятельств. Дипломатический пост поневоле замыкает человека в самом узком кругу. Он ограничивает его связи из-за возможных взаимных подозрений: дипломат напоминает свободно двигающийся атом, постоянно отталкивающий от себя и отталкиваемый в свою очередь. Но к доктору Франклину это не было приложимо. Он представлял не какой-либо двор, а человека с большой буквы. Его репутация философа упрочилась уже давно, и во Франции он общался со всеми слоями общества.

Граф Верженн долгое время противился опубликованию во Франции Американской конституции в переводе на французский язык; но и в этом ему пришлось уступить общественному мнению и из чувства приличия согласиться на обнародование того, что он обязался защищать. Американские конституции были для свободы тем же, чем для языка грамматика, которая определяет части речи и практически сочетает их в предложения.

Другим звеном в великой цепи является особое положение бывшего маркиза Лафайета. Он служил в Америке в качестве американского офицера под началом Конгресса и благодаря широкому кругу своих знакомств поддерживал дружеские отношения как с гражданскими, так и с военными властями Америки. Он говорил на языке этой страны, вступал в обсуждение принципов управления и был желанным гостем на любых выборах.

По окончании войны дело свободы во Франции получило могучее подкрепление благодаря возвращению французских солдат и офицеров. Теорию дополнили практические знания, и недоставало лишь благоприятного случая, чтобы претворить ее в жизнь. Собственно говоря, человек не может творить обстоятельства применительно к своей цели, но всегда в его власти воспользоваться ими, коль скоро они возникают. Это и случилось во Франции.

В мае 1781 г. был уволен в отставку Неккер; в результате последующего дурного управления финансами, особенно в период расточительного хозяйничанья Калонна, доходов Франции, составлявших почти 24 миллиона фунтов в год, не хватало на покрытие расходов — не потому, что доходы уменьшились, а потому, что возросли расходы. Этим обстоятельством и воспользовалась нация, чтобы совершить революцию.

Английский министр мистер Питт в своих бюджетах нередко намекал на состояние французских финансов, не понимая существа вопроса. Прояви французские парламенты такую же готовность регистрировать эдикты о введении новых налогов, с какой английские парламенты предоставляют новые субсидии, не было бы ни расстройства финансов, ни до поры, до времени — революции. Но все это станет яснее из последующего.

Необходимо показать здесь, как в былые времена взимались налоги во Франции. Король, или вернее двор или кабинет министров, действуя его именем, сочиняли по своему усмотрению эдикты о налогах и отправляли их на регистрацию в парламент, ибо без этого эдикты не могли вступить в силу.

Между двором и парламентом издавна шел спор относительно пределов власти последнего в этом вопросе. Двор настаивал, что парламенту дано лишь протестовать и приводить возражения против налога, но оставлял за собой право определять, насколько обоснованы эти возражения; тем самым двор считал себя вправе по доброй воле взять эдикт назад или настоять на его принудительной регистрации.

Парламенты, со своей стороны, утверждали, что имеют право не только протестовать, но и отклонять, и в этом их неизменно поддерживал народ.

Но вернемся к нашему рассказу. Господин Калонн нуждался в деньгах и, зная, сколь неохотно парламенты идут на новые налоги, старался воздействовать на них более мягкими средствами, нежели прямой приказ, либо каким-то маневром обойти их. С этой целью он вытащил на свет проект созыва представителей от нескольких провинций в духе некоего «Собрания нотаблей», или именитых людей; собравшись в 1787 г., они должны были рекомендовать налоги парламенту, либо же подменить его собой. Собрание под таким же названием было однажды созвано в 1617 году.

Поскольку мы намерены рассматривать это как первый практический шаг к революции, представляется уместным остановиться на некоторых подробностях. Собрание нотаблей ошибочно принимали кое-где за Генеральные штаты, но в действительности они не имели между собой ничего общего, ибо Генеральные штаты всегда были выборным органом.

Все 140 человек, входившие в собрание нотаблей, назначались королем. Однако, поскольку господин Калонн не мог рассчитывать на поддержку большинства собрания, он весьма хитроумно расставил их таким образом, чтобы сорок четыре составляли большинство от ста сорока. Для этого он разбил членов собрания на семь комитетов по 20 человек в каждом.

Все общие вопросы решались не большинством голосов, а большинством комитетов — и поскольку для получения большинства в комитете требовалось одиннадцать голосов, а четыре комитета составляли большинство из семи, то у господина Калонна имелись веские основания полагать, что раз исход любого обсуждения будет решен 44 голосами, то он не может потерпеть поражения. Он, однако, обманулся в своих расчетах, и в конечном счете эта затея погубила его.

В состав второго комитета, во главе которого стоял граф д’Артуа, был введен маркиз Лафайет, а так как предметом обсуждения в комитете служили денежные вопросы, то естественно, что в ходе его выяснялись и все связанные с этим обстоятельства. Маркиз Лафайет устно обвинил Калонна в распродаже, без ведома короля, владений короны на сумму в два миллиона ливров.

Граф д’Артуа спросил маркиза (очевидно с целью запугать его, ибо Бастилия еще существовала), не изложит ли тот свое обвинение на бумаге? Лафайет согласился, но граф д’Артуа не повторил своего требования и принес вместо того послание от короля на этот счет.

Тогда Лафайет изложил свое обвинение в письменной форме, для передачи королю, и брался представить доказательства. Дальнейшего следствия по этому делу не производилось, но господин Калонн был вскорости смещен королем и уехал в Англию.

Благодаря своему пребыванию в Америке, Лафайет лучше большинства членов собрания нотаблей разбирался в искусстве гражданского управления, и на него легла основная тяжесть работы.

В намерение поборников конституции входило вступить в спор со двором по поводу налогов, и некоторые не таясь говорили об этом. Между графом д’Артуа и Лафайетом то и дело возникали споры по различным вопросам.

Лафайет полагал, что погасить имевшуюся задолженность можно будет в том случае, если мерить расходы по доходам, а не наоборот. В порядке реформы он предложил уничтожить Бастилию и заодно с ней все государственные тюрьмы по всей стране (содержание которых обходилось очень дорого) и отменить lettres de cachet. Но тогда на эти вопросы не обращалось особого внимания, а что до lettres de cachet, то большинство дворян, оказалось, стояло за то, чтобы сохранить их.

Собрание отказалось взять на себя решение вопроса о введении новых налогов в угоду казначейству, признав, что оно не уполномочено на это. В ходе дебатов господин Лафайет заявил, что право взимать налоги принадлежит единственно Национальному собранию, свободно избранному народом и действующему от его имени. «Вы подразумеваете Генеральные штаты?» — спросил его граф д’Артуа. Лафайет подтвердил, что это он и имел в виду. «Подпишетесь ли вы под своими словами, — продолжал граф д’Артуа, — чтобы их можно было передать королю?» Мало того, отвечал Лафайет, он пойдет еще дальше и скажет, что самое лучшее для короля — это согласиться на введение конституции.[26]

Когда план подмены парламента собранием потерпел фиаско, возник другой план — дачи рекомендаций. Собрание согласилось рекомендовать парламенту ввести два налога: гербовый сбор и территориальный, или своего рода поземельный налог. Поступления по обоим исчислялись в сумме около 5 млн. фунтов стерлингов в год. А теперь обратим свое внимание на парламенты, в чьи руки вновь перешло решение этого вопроса.

Вскоре после отставки Калонна управление финансами было доверено архиепископу Тулузскому (ставшему впоследствии архиепископом Санским и ныне кардиналом). Одновременно он был назначен первым министром — должность, не всегда существовавшая во Франции. Когда ее не было, главы департаментов решали свои вопросы непосредственно с королем; но после назначения премьер-министра они имели дело только с ним. Со времен герцога Шуазеля ни один министр не имел такой власти в государстве, как архиепископ, и нация была сильно расположена в его пользу. Но своим необъяснимым поведением он упустил все возможности творить добро, стал деспотом, покрыл себя позором и… кардинальской мантией.

После роспуска собрания нотаблей, новый министр направил на регистрацию парламентам эдикты о введении двух новых налогов, рекомендованных этим собранием. Прежде всего они поступили, конечно, на рассмотрение парижского парламента, который ответил, что при тех доходах, какие получает нация, о налогах следует упоминать лишь с целью их сокращен и я, — и отклонил оба эдикта.

Вслед затем члены парламента были вызваны в Версаль, где король, по установленному обычаю, вершил правосудие («Ложе правосудия»).

В присутствии членов парламента оба эдикта были зарегистрированы силой государственного приказа в том порядке, о котором рассказывалось ранее. После этого депутаты вернулись немедля в Париж, возобновили официальное заседание и распорядились вычеркнуть регистрацию, признав незаконным все совершенное в Версале. В ответ на это члены парламента получили lettres de cachet и были сосланы в Труа, но поскольку ссылка не сделала их более сговорчивыми, а налоги не заменишь местью, то вскоре их вновь призвали в Париж.

Эдикты еще раз поступили на их рассмотрение, и граф д’Артуа взялся представлять особу короля. Для этого он с большой помпой прибыл из Версаля в Париж, и члены парламента собрались, чтобы принять его.

Но парадный блеск утратил свою притягательную силу во Франции, и сколь бы высоко граф д’Артуа ни заносился в мыслях при отъезде из Версаля, вернуться ему пришлось в отчаянии и разочаровании. Когда он выходил из кареты, чтобы войти в здание парламента, в толпе (весьма многочисленной) раздавались грубые замечания; «Это — господин д’Артуа, которому хочется наших денег».

Явное неодобрение окружающих напугало его, и офицер, командовавший охраной, отдал приказ aux armes! (к оружию!). Голос его разнесся по всему дому, и минуту там царило всеобщее смятение. Я в то время находился в одном из залов, через которые ему пришлось пройти, и мне невольно пришло в голову, сколь жалко положение презираемого человека.

Пытаясь воздействовать на парламент выспренними фразами, д’Артуа начал свою речь словами: «Король, наш господин и повелитель». Парламент оказал ему весьма холодный прием и был полон своей обычной решимостью не регистрировать налоги. На этом свидание закончилось.

Вслед затем дело приняло новый оборот: в ходе различных дебатов и споров, возникших между двором и парламентами по вопросу о налогах, парижский парламент заявил напоследок, что, хотя эдикты по обычаю регистрируются парламентами, в действительности это право принадлежит Генеральным штатам, и посему парламентам не подобает обсуждать вопросы, по которым они не правомочны выносить решения.

Тогда король прибыл в Париж и явился в парламент, где провел целый день с восьми утра до шести вечера. Со свойственной ему манерой, не посоветовавшись ни с кабинетом, ни с министерством, король заверил парламент своим словом, что Генеральные штаты будут созваны.

Но все обернулось по-иному. Министр и кабинет не желали созыва Генеральных штатов. Они хорошо понимали, что если только Генеральные штаты будут созваны, их самих ждет падение. А поскольку король не назвал какого-либо срока, они притворились, что не возражают, но представили проект, хотя не выглядевший как противодействие, но рассчитанный на то, чтобы уклониться от выполнения обещания.

С этой целью двор сам принялся составлять некое подобие конституции. В основном это было дело рук господина Ламуаньона, хранителя печатей, впоследствии застрелившегося. Предполагалось создать так называемый Cour Plénière (Общую палату), облеченный всеми полномочиями, какие могли понадобиться властям.

Члены этого суда должны были назначаться королем; последний отказывался от спорного права учреждать налоги, и вводились новый свод законов и новое судопроизводство взамен старых. Во многих отношениях проект был основан на лучших принципах, нежели те, коими до тех пор руководствовалось правительство. Но сам Cour Pleniere был всего-навсего средством скрыть истинную натуру деспотизма.

Кабинет возлагал большие надежды на свою новую уловку. Лица, которых предполагалось ввести в состав Cour Pleniere, были уже назначены, и так как нужно было придать ему привлекательную внешность, то в их число попали многие из лучших людей нации. Первое его заседание было назначено на 8 мая 1788 года. Но этот план натолкнулся на возражения как по принципиальным, так и по формальным мотивам.

Принципиальные возражения заключались в том, что правительство не имеет права изменять собственную структуру и что подобная практика, стоит ее лишь допустить, легко перерастет в принцип и создаст прецедент для будущих изменений, которые правительство, возможно, пожелает внести, что право изменять структуру правительства принадлежит не ему самому, а нации. В отношении формы утверждалось, что Cour Pleniere не более как расширенный кабинет.

Герцоги Ларошфуко, Люксембургский, де Ноаиль и многие другие отказались принять назначение и решительно воспротивились всему плану в целом. Когда же эдикт о создании новой палаты был послан в парламент для регистрации и приведения в исполнение, депутаты также воспротивились. Парижский парламент не только отказался, но и заявил, что не имеет на то права, — и спор между парламентом и кабинетом вспыхнул с новой силой. В то время, когда парламент обсуждал этот вопрос, кабинет министров приказал полку солдат обложить здание со всех сторон. Депутаты послали за постелями и провизией и жили, как в осажденной крепости. Но так как меры эти не возымели никакого действия, командир полка получил приказ войти в здание парламента и арестовать депутатов, что он и сделал. Некоторые из наиболее видных членов парламента были заключены в различные тюрьмы.

Примерно в это же время из Бретани прибыла депутация с протестом против создания Cour Pleniere — архиепископ отправил в Бастилию и ее. Но дух нации не удалось сломить; она так хорошо понимала, сколь сильна ее позиция (отказ платить налоги), что довольствовалась своего рода пассивным сопротивлением, о которое неизменно разбивались все направленные против нее козни. Проект создания Cour Pleniere пришлось в конце концов отставить, а вскоре его судьбу разделил и премьер-министр, а господин Неккер был возвращен на свою должность.

Попытка создать Cour Pleniere имела непредвиденные последствия для нации. Это была как бы новая форма правления, которая исподволь помогала вытеснить старую и избавляла нацию от суеверного преклонения перед стариной. Одно правление ниспровергалось другим, и старая власть, пытаясь создать новую, оставила после себя зияющую пустоту.

С провалом этого замысла вновь встал вопрос о созыве Генеральных штатов, а это в свою очередь породило новые политические мероприятия. Принятой процедуры созыва Генеральных штатов не существовало. Под ними понимались депутации от духовенства, дворянства и общин, но ни численность депутаций, ни их соотношение не были постоянными. Штаты созывались только в чрезвычайных случаях — последний раз в 1614 г.; все три сословия были представлены тогда равным числом депутатов голосовавших посословно.

От проницательного взора господина Нектара не укрылось, что способ, который применили в 1614 г., не устроил бы ни правительство, ни нацию. При сложившемся положении дел Штаты ни о чем бы не договорились. Поднялись бы нескончаемые споры о привилегиях и изъятиях из них, что не могло отвечать ни интересам власти, ни стремлениям нации иметь конституцию. Но, не желая брать на себя решение этого вопроса, Нектар снова созвал собрание нотаблей и поручил это им. Собрание, состоявшее главным образом из аристократии и высшего духовенства, преследуя своекорыстные цели, высказалось за процедуру 1614 года.

Решение это шло вразрез с желаниями как нации, так и двора, ибо аристократия противопоставляла себя обоим и претендовала на совершенно независимое, привилегированное положение. Затем вопрос был поставлен на обсуждение парламента, который рекомендовал, чтобы общины избрали столько же депутатов, сколько два других сословия, взятых вместе, чтобы все они заседали одной палатой и голосовали совместно.

В конечном счете остановились на числе 1200: шестьсот от «общин» (это было меньше, чем следовало, если принять во внимание их вес и значение в общенациональном масштабе) и по триста от духовенства и аристократии. Но вопрос о том, как они должны были собираться — вместе или порознь и как им полагалось голосовать, решен не был.[27]

Последовавшие затем выборы вызвали большое оживление, хотя кандидатов было не больше, чем мест. Выдвинутыми оказались не люди, а принципы. В Париже стали возникать общества, а по всей стране — корреспондентские комитеты, стремившиеся просвещать народ и разъяснять ему основы гражданского правления; выборы были проведены в таком образцовом порядке, что не вызвали и тени волнений.

Генеральные штаты должны были собраться в Версале в апреле 1789 г., но собрались только в мае. Они разделились на три палаты или, вернее, аристократия и духовенство ушли в отдельные палаты. Большинство аристократов претендовало на так называемую привилегию голосовать отдельно от других сословий и таким же образом давать свое согласие или отказ. Многие епископы и богатое духовенство добивались той же привилегии для своего сословия.

Tiers État, как его тогда называли, ничего не хотело знать ни об искусственных сословиях, ни об искусственных привилегиях и держалось не только твердо, но несколько надменно. Оно начало рассматривать аристократию как своего рода нарост, возникший из разложения общества, который нельзя было считать даже одной из его ветвей; из поведения аристократии, поддержки ею Lettres de cachet и многого другого явствовало со всей очевидностью, что ни о какой конституции не может быть и речи, если люди будут рассматриваться не как члены нации, а в каком-то ином качестве.

После долгого обсуждения депутаты Tiers État, или общин, как их тогда называли, провозгласили себя — в соответствии с предложением, внесенным аббатом Сийесом, — «представителями нации». А два других сословия (говорили они) могут рассматриваться лишь как депутаты от корпораций и могут иметь право голоса только в том случае, если присоединятся на общенациональных началах в качестве членов нации к представителям нации. Этот акт ознаменовал конец États Generaux, или Генеральных штатов и появление существующего ныне Assemblée Nationaie, или Национального собрания.

Решение было принято без всякой торопливости. Оно явилось результатом договоренности между представителями нации и теми патриотически мыслящими членами двух (других) палат, которые понимали все безумие, вредность и несправедливость искусственных различий и привилегий.

Стало очевидно, что конституцию, сколько-нибудь достойную этого названия, можно создать лишь па общенациональной основе. До той поры аристократия ратовала против деспотизма двора и даже усвоила патриотический язык, но она выступала против него как против своего соперника (подобно тому, как английские бароны выступали против короля Иоанна), а сейчас, по тем же мотивам, она противопоставляла себя нации.

Приняв вышеупомянутое решение, национальные представители, в соответствии с договоренностью, пригласили другие сословия присоединиться к ним в качестве членов нации и приступить к делу. Большинство духовных лиц, главным образом приходские священники, ушли из своей палаты и присоединились к нации; так же поступили и 45 депутатов из другой палаты.

С этим связано одно тайное обстоятельство, нуждающееся в разъяснении. Считалось, что патриотически мыслящим членам палаты, которая именовалась дворянской, неразумно удаляться всем сразу; поэтому они уходили постепенно, всегда оставляя кого-то, кто мог бы отстаивать общее дело и следить за подозрительными.

Вскоре число ушедших возросло с 45 до 80, а затем и еще больше, что, вместе с большинством духовенства и всеми национальными представителями, поставило недовольных в положение явного меньшинства.

Король, который в отличие от большинства особ, носящих этот сан, наделен добрым сердцем, был склонен рекомендовать, чтобы три палаты объединились на основах, предложенных Национальным собранием; однако недовольные всячески старались не допустить этого и замыслили новый план.

К ним принадлежали большинство членов аристократической палаты и меньшинство духовной, по преимуществу епископы и другие духовные лица, получавшие высокие бенефиции; эти люди решили не брезговать никакими средствами, будь то сила или хитрость. Они не возражали против конституции — лишь бы она была продиктована ими и отвечала их понятиям и их сословным привилегиям.

Нация, со своей стороны, соглашалась видеть в них не более как граждан и исполнилась решимости отклонять все подобные непомерные претензии. Чем более открыто аристократия выступала, тем сильнее ее презирали: большинство аристократов отличалось таким явным скудоумием и тупостью, таким je ne sais quoi (чем-то невыразимым, неуловимым. — Прим. черев.), что, желая стать выше граждан, они на самом деле оказывались ниже людей. Ее влияние подрывалось не столько ненавистью, сколько презрением; ее не страшились, как льва, но смеялись над нею, как над ослом. Такова сущность аристократии, или так называемых благородных дворян, или, вернее, ни на что не годных, во всех странах.[28]

План недовольных состоял из двух частей: либо обсуждать и голосовать по палатам (или сословиям), особенно по всем вопросам, касающимся конституции (причем аристократическая палата могла бы проваливать все статьи конституции), либо, если это не выйдет, совсем разогнать Национальное собрание.

Дабы преуспеть в том или ином из своих замыслов, они начали искать дружбы деспотизма, который до той поры считали своим соперником, и их вождем стал граф д’Артуа.

Король, впоследствии объявивший, что его обманом склонили на эти мероприятия, держал, согласно старому обычаю, королевское заседание (ложе справедливости), на котором он согласился на обсуждение и голосование par tête (поголовное) некоторых вопросов, однако обсуждать и голосовать всё, касавшееся конституции, предоставил трем палатам порознь.

Свое заявление король сделал вопреки советам господина Неккера, который к этому времени начал замечать, что мода на него при дворе проходит и что ему подыскивают замену.

Поскольку процедура раздельного заседания внешне еще сохранялась, хотя по существу уже была разбита, представители нации, сразу же после декларации короля, разошлись по палатам, дабы обсудить свой протест против нее; меньшинство же так называемой дворянской палаты, поддерживавшее общенациональное дело, удалилось в частный дом, чтобы посовещаться аналогичным образом. К этому времени недовольные согласовали с двором свои меры, которые граф д’Артуа взялся провести в жизнь; видя, сколь сильное недовольство и сопротивление вызвала королевская декларация, они понимали, что раздельным голосованием им не добиться решающего влияния на задуманную конституцию, и посему стали готовиться к достижению своей конечной цели — к заговору против Национального собрания и разгону его.

На следующее утро дверь зала Национального собрания оказалась закрытой и охраняемой войсками — депутатов в здание не допустили. Тогда, не найдя более удобного места, они перешли в зал для игры в мяч по соседству с Версалем и, возобновив заседание, поклялись не расставаться ни при каких обстоятельствах, кроме смерти, пока не выработают конституцию.

Поскольку попытка закрыть доступ в зал заседаний лишь способствовала сплочению депутатов, на следующий день двери открылись и общественная деятельность возобновилась на старом месте.

Теперь нам следует обратиться к образованию нового министерства, на которое возлагалась задача разгона Национального собрания. Так как для этого требовалась сила, был отдан приказ собрать 30-тысячное войско, командовать которым было поручено Бройи, одному из предполагаемых членов нового министерства, вызванному для этого из провинции. Требовалось, однако, соблюдать некоторую осторожность, дабы скрывать этот план до поры до времени, покуда он окончательно не созреет, и этому соображению, верно, и следует приписать заявление графа д’Артуа, — заявление, о котором сейчас будет уместно упомянуть.

Было совершенно ясно, что, заседая по своим палатам отдельно от Национального собрания, недовольные не могли не вызывать большего недоверия, чем если бы они остались вместе с Собранием, и подозрения в заговоре. Но поскольку они уже определили свою позицию и нуждались теперь в предлоге, дабы изменить ее, такой предлог нужно было изобрести.

Этим целям и послужило заявление графа д’Артуа, утверждавшего, «что если они не примут участия в Национальном собрании, жизнь короля будет в опасности»; под этим предлогом они покинули свои палаты и примкнули к остальным членам Собрания.

В то время, когда оно было сделано, заявление это было воспринято как глупая выходка графа д’Артуа, рассчитанная на то, чтобы избавить видных членов двух палат от унизительного положения, в котором они очутились, и если бы за этим ничего больше не последовало, вывод оказался бы вполне правильным. Но так как истинное положение дел лучше всего объясняют последующие события, то ясно, что это видимое присоединение было лишь ширмой, прикрывавшей тайные козни, и вышеупомянутое заявление полностью отвечало этой цели.

Очень скоро здание Национального собрания было окружено войсками, и новые тысячи солдат прибывали ежедневно. В ответ на это Национальное собрание заявило решительный протест королю, указав на неуместность подобной меры и потребовав объяснения. Король, который, как он сам впоследствии заявил, не был посвящен в тайну, ответил, что не преследует иной цели, как поддержать весьма нарушенное общественное спокойствие.

Но спустя несколько дней заговор раскрыл себя: Неккер и министерство были смещены и образовано новое министерство из врагов революции; Бройи, имевший под своим началом 25–30 тысяч иноземных солдат, явился поддержать заговорщиков. Маска теперь была сброшена, события приняли критический оборот. Своим исходом они имели то, что через три дня новое министерство и его соучастники сочли за благо бежать из страны: Бастилия была взята, а Бройи и его иноземные войска разбиты, о чем уже рассказывалось выше.

История этого недолговечного правления и этой короткой попытки контрреволюции отмечена некоторыми любопытными обстоятельствами. Версальский дворец, где разместился королевский двор, находился в каких-нибудь четырехстах ярдах от зала, где происходили заседания Национального собрания. В тот момент оба дворца напоминали штабы двух сражающихся армий; однако двор так же не подозревал о сведениях, полученных Национальным собранием из Парижа, как если бы между ними было добрых сто миль.

В день взятия Бастилии бывший маркиз Лафайет, избранный для этого особого случая (как уже упоминалось) председательствовать в Национальном собрании, трижды посылал депутации к королю, чтобы уведомить его о положении дел и посоветоваться с ним; однако министерство, даже не подозревавшее о штурме Бастилии, не допустило депутатов к королю и уже поздравляло себя с удачей; но через несколько часов вести стали поступать столь быстро и столь непрерывно, что министрам пришлось спешно бросить свои дела и обратиться в бегство. Все до одного бежали переодетыми, спеша опередить весть о катастрофе, чтобы избежать ареста; и как ни быстро она распространялась, беглецы оказались еще проворнее.

Не мешает заметить, что Национальное собрание не преследовало беглых заговорщиков, не обращало на них внимания и не пыталось как-то их покарать. Занятое выработкой конституции, основанной на правах человека и власти народа — единственной власти, на которую вправе опираться правительство в любой стране, Национальное собрание было свободно от низменных страстей, присущих надменным правительствам, опирающимся на собственную власть или на абсурдность престолонаследия. Разуму человека свойственно принимать отпечаток того, что он замышляет, и действовать сообразно своим целям.

После разгрома заговора Национальное собрание вместо того, чтобы взывать о мщении, как это делают другие правительства, озаботилось первым делом опубликовать Декларацию прав человека в качестве основы, на которой должна была зиждиться новая конституция; текст ее прилагается ниже.

Декларация прав человека и гражданина, принятая Национальным собранием Франции

Представители французского народа, составляющие Национальное собрание, принимая во внимание, что незнание, забвение или презрение прав человека являются единственными причинами общественных бедствий и порчи правительства, решили восстановить в торжественной декларации естественные, неотчуждаемые, неотделимые и священные права человека с тем, чтобы эта декларация, будучи постоянно перед всеми членами общественного организма, непрерывно напоминала им их права и обязанности и чтобы действия законодательной и исполнительной власти, будучи ежеминутно сравниваемы с целью всякого политического установления, были через это более уважаемы, чтобы требования граждан, основанные отныне на простых и бесспорных принципах, обращались всегда к поддержанию конституции и к общему счастью.

В силу этого Национальное собрание признает и объявляет перед лицом и покровительством верховного существа следующие права человека и гражданина:

1. Люди рождаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны только на общей пользе.

2. Целью всякого политического союза является сохранение естественных и неотъемлемых прав человека. Права эти суть: свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

3. Источник всей верховной власти всегда находится в нации. Никакое лицо, никакое учреждение не может осуществлять власти, не происходящей прямо от нации.

4. Свобода состоит в праве делать все, что не вредит другому. Таким образом осуществление каждым человеком его естественных прав не имеет других границ, кроме тех, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Эти границы могут быть определены только законом.

5. Закон может запрещать лишь действия, вредные для общества. Все, что не запрещено законом, дозволено, и никто не может быть принужден делать то, что закон не предписывает.

6. Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право лично или через представителей участвовать в издании законов. Закон должен быть равный для всех, вне зависимости от того, оказывает ли он покровительство или карает. Так как все граждане перед ним равны, то они должны одинаково быть допускаемы ко всем занятиям, местам, общественным должностям в зависимости от способностей и без каких-либо различий, кроме различий в их добродетелях и талантах.

7. Никто не может быть обвинен, задержан или арестован иначе, как в случаях, определенных законом и по предписанным им формам. Те, которые испрашивают, отдают, исполняют или заставляют исполнять произвольные приказы, подлежат наказанию; но каждый гражданин, вызванный или взятый в силу закона, должен немедленно повиноваться; оказывая сопротивление, он становится виновным.

8. Закон должен устанавливать только строго и очевидно необходимые наказания; никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, установленного и обнародованного до совершения преступления и правильно примененного.

9. Так как каждый человек предполагается невиновным до того момента, как суд объявит его виновным, то в случае необходимости его ареста всякая строгость, которая не является необходимой для обеспечения за судом его личности, должна быть строго караема законом.

10. Никто не должен быть тревожим за свои убеждения, даже религиозные, если их проявления не нарушают общественного порядка, установленного законом.

11. Свободный обмен мыслями и убеждениями есть одно из самых драгоценных прав человека; каждый гражданин может, следовательно, свободно говорить, писать, печатать под условием ответственности за злоупотребления этой свободой в случаях, определенных законом.

12. Для гарантии прав человека и гражданина нужна публичная сила; таким образом, эта сила установлена для общей пользы, а не для частной выгоды тех, коим она вверена.

13. Для содержания общественной силы и для расходов по управлению необходимо общее обложение; налоги должны быть распределены равномерно между гражданами сообразно с их средствами.

14. Все граждане имеют право лично или через своих представителей определять необходимость общественных налогов, свободно на них соглашаться, следить за их употреблением, устанавливать их размер, способ обложения, взимания и срок, на который они устанавливаются.

15. Общество имеет право требовать отчета у каждого должностного лица своей администрации.

16. Каждое общество, в котором не обеспечена гарантия прав и не установлено разделение властей, не имеет конституции.

17. Так как собственность есть ненарушимое и священное право, то никто не может быть ее лишен, кроме тех случаев, когда того явно требует общественная необходимость, законно засвидетельствованная и под условием справедливого и предварительного вознаграждения.

Замечания по поводу Декларации прав

Три первые статьи содержат в общих выражениях всю Декларацию прав. Все последующие либо вытекают из них, либо следуют за ними в качестве разъяснений. 4-я, 5-я и 6-я определяют более подробно то, что лишь в общих словах выражено в 1-й, 2-й и 3-й.

7-я, 8-я, 9-я, 10-я и 11-я статьи представляют собой декларацию принципов, на которых должны зиждиться законы в соответствии с уже провозглашенными правами. Но некоторые добропорядочные люди во Франции и других странах сомневаются, гарантирует ли 10-я статья в достаточной мере то право, с которым она по замыслу должна согласоваться. Кроме того, по их мнению, делать религию предметом человеческих законов значит умалять ее божественное достоинство и ослаблять ее воздействие на умы. Она в этом случае кажется человеку светом, прегражденным туманной средой, которая скрывает от его взора источник самого света, так что тот не видит в этой сумеречной мгле ничего достойного почитания.[29]

Существо остальных статей, начиная с 12-й, содержится в основном в принципах предшествующих статей; но в этом особом положении, в котором оказалась тогда Франция, вынужденная уничтожать зло и восстанавливать справедливость, было вполне уместно несколько больше войти в подробности, чем это потребовалось бы при иных условиях.

В то время, когда Декларация прав обсуждалась Национальным собранием, некоторые из его членов замечали, что при опубликовании Декларацию прав следовало бы сопроводит Декларацией обязанностей. Это замечание свидетельствует о мыслящем уме, ошибка лишь в том, что мысль идет недостаточно далеко. Декларация прав есть одновременно и Декларация обязанностей. Все, что является правом одного человека, в то же время является и правом другого; и моя обязанность — обеспечивать, а не только пользоваться.

Три первые статьи образуют основу свободы как личной, так и национальной; не может называться свободной ни одна страна, правительство которой не опирается при своем возникновении на содержащиеся в этих статьях принципы и не хранит затем их чистоты; Декларация же прав в целом имеет большую ценность для мира и сделает больше добра, нежели все изданные доселе законы и статуты.

Предпосланное Декларации прав общее введение рисует нам торжественную, величавую картину: под покровительством Творца нация берет свои полномочия, чтобы создать правительство — зрелище столь новое, столь не сравнимое ни с чем в европейском мире, что называть его революцией значило бы умалять его истинный характер; скорее это возрождение человека.

Что, кроме угнетения и попранной справедливости, являют нашему взору современные европейские государства? Что можно сказать о государстве английском? Разве сами жители не называют его рынком, где у каждого человека своя цена и где порок служит предметом купли-продажи, за счет обманутого народа? Нe удивительно в таком случае, если на Французскую революцию клевещут.

Ограничься она уничтожением лишь вопиющего деспотизма. быть может, мистер Берк и ему подобные промолчали бы. Сейчас же они вопят: «Она зашла слишком далеко!», т. е. слишком далеко для них. Она бросает вызов пороку, и вот вся продажная свора встревожена. Теперь эти люди изливают свой страх в потоках брани и несут в печать не что иное, как: вопли раненого порока.

Но подобное сопротивление не идет во вред Французской революции — оно лишь делает ей честь. Чем больше ударов нанесут ей, тем больше будет высечено искр, и приходится скорее опасаться, что ударов окажется недостаточно. Ей нечего страшиться нападок: основой ей служит Истина, и Время сохранит за ней славу столь же вечную, как оно само.

Проследив таким образом основные стадии развития Французской революции от ее возникновения до взятия Бастилии и (до) ее упрочения с принятием Декларации прав, я приведу в заключение вдохновенные слова господина Лафайета:

«Пусть этот великий памятник, воздвигнутый во имя Свободы, послужит уроком для угнетателей и примером для угнетенных!»[30]

О проекте

Устройство современного общества, его институтов и механизмов кажется нам данностью, чем-то естественным и безусловным. Однако на протяжении всей своей истории общество бесконечно менялось, и сегодняшний день — это всего лишь точка на траектории этих изменений. Как будет выглядеть общество в будущем, как оно стало таким, каким мы его знаем, и бывает ли по-другому?

InLiberty — просветительский проект и дискуссионная площадка для обсуждения будущего человеческого общества, его истории и тех измений, которые происходят с ним на наших глазах. InLiberty поддерживает одноименный сайт и издает книги, проводит лекции и семинары, организует конкурсы студенческих исследований и летние школы, а также консультирует в сфере образования и культуры.

Написана в 1791–1792 гг. во время пребывания Т. Пейна во Франции. Работа состоит из двух частей. В данном сборнике печатается первая часть. «Права человека» имели своей целью защиту принципов французской революции 1789 г. В 1790 г. вышел из печати реакционный памфлет Эдмунда Берка «Размышления о революции во Франции и труды некоторых обществ, касающихся этого события», направленный против французской революции. Критикуя и разоблачая основные положения этого памфлета, Пейн изложил и философски обосновал свои собственные взгляды.

Первая часть «Прав человека», посвященная Георгу Вашингтону, вышла в свет в 1791 г. в Лондоне и разошлась очень быстро. Американское издание этой части сопровождалось письмом Т. Джефферсона к издателю в качестве предисловия, в котором автор «Декларации независимости» писал: «Я очень рад, что его будут здесь переиздавать и что кто-то выскажется публично о тех политических ересях, которые появляются среди нас. Я не сомневаюсь в том, что наши граждане во второй раз сплотятся под знаменем здравого смысла».

Примечания

1

Прайс Ричард (Price Richard, 1723–1791) — английский писатель-моралист и философ. В 1776 г. он опубликовал работу «Наблюдения о гражданской свободе, справедливости и политике войны с Америкой», вызвавшую яростную критику Эдмунда Берка.

2

Здесь Пейн говорит об обществах, организованных в Англии вскоре после революционных событий во Франции и имевших своей целью поддержку идей французской революции.

3

«Славная революция» 1688 г. в Англии представляла собою парламентский переворот, завершившийся сменой королей (Иаков II уступил корону Вильгельму III Оранскому).

4

В «Декларации прав», которую лорд Галифакс предложил принять Вильгельму III и его супруге Марии при их восшествии на престол в 1689 г., были изложены конституционные принципы, порицавшие все злоупотребления, которые совершил низложенный король Иаков II.

5

Английский король Иаков II придерживался системы личного управления.

6

Вержен в целях ослабления Англии поддерживал восстание американских колоний и в 1778 г. способствовал заключению союза с Соединенными Штатами Америки.

7

Слова героя трагедии Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе».

8

* Уже после того, как я написал эти строки, мне попались на глаза еще два места в памфлете мистера Берка, где упоминается о Бастилии, — в том же, однако, тоне. В одном месте он выражает свою мысль в форме неясного вопроса: «Неужто министры, которые в настоящее время, служа такому королю, отделываются лишь видимостью подобающего почтения, станут искренне повиноваться распоряжениям тех, кого совсем недавно они от его имени отправляли в Бастилию?» В другом месте он вменяет в преступление солдатам французской гвардии то, что они участвовали в разрушении Бастилии. «Они не забыли, — говорит он, — как брали королевские замки в Париже». Вот что такое мистер Берк, претендующий на то, чтобы писать о конституционной свободе. — Автор.

9

Гордон, лорд Джордж, был приговорен английским правительством к 5-летнему заключению в Ньюгейтскую тюрьму, где он давал балы и обеды и где оставался до своей смерти.

10

«Гигантское отчаяние» и «Замок сомнений» — аллегорические образы из произведения Джона Беньяна «Путь паломника» (1675).

11

Имеется ввиду казнь Дамьена, бросившегося с ножом на короля Людовика XV и подвергшегося после страшных пыток в тюрьме четвертованию.

12

Имеется ввиду мятеж 1780 г., во главе которого стал лорд Гордон.

13

Я имею полное основание говорить так, ибо мне это известно от самого г‑на Лафайета, с которым я вот уже четырнадцать лет поддерживаю дружеские отношения.

14

* Рассказ о походе в Версаль можно прочесть в № 13 «Revolution de Paris», где излагаются события с 3 по 10 октября 1789 г.

15

О занимавших государственные должности в Англии говорили раньше, что они держат в своих руках хлебы и рыбы — намек на библейскую притчу о Христе, накормившем пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек.

16

В некоторых местах Англии, когда у двух путников только одна лошадь, которая, подобно государственной казне, не в силах поднять двойной груз, один из владельцев проезжает милю-другую, затем привязывает лошадь к изгороди и продолжает путь пешком. Когда подходит второй путешественник, он отвязывает лошадь, обгоняет своего компаньона, проезжает еще две мили и привязывает лошадь снова и т. д. — «Езжай и привязывай».

17

Имеется ввиду парламент, образованный в результате революции 1688 г.

18

Известные работы Франклина, например, «К сведению тех, кто собирается переехать в Америку» или «Внутреннее положение Америки; правдивое описание интересов и политики этого обширного континента», представляющие собою справочники для переселенцев в Америку.

19

Он употребил слово «renvoye», что означает смещенный, изгнанный — Автор.

20

Имеется ввиду сын казненного английского короля Карла I — Карл II, находившийся до 1660 г., т. е. до реставрации Стюартов, в Голландии. В Бредской декларации 1660 г. он обещал сохранить права земельных собственников, дать амнистию участникам революции и т. п. Став королем, проводил политику феодальной реакции.

21

Два бездарных поэта, переводивших на английский язык псалмы Давида.

22

Площадь в Лондоне, на которой жгли еретиков.

23

* Необычайные события в какой-либо стране, естественно, побуждают наблюдательного и пытливого человека попытаться вникнуть в причины их. В Англии крупнейшими являются мануфактуры Манчестера, Бирмингема и Шеффилда. Откуда они взялись? Чтобы понять это, достаточно небольшого разъяснения. Большинство жителей этих мест не принадлежит к тому, что в Англии называют государственной церковью. Они, или их отцы (ибо все это произошло за последние несколько лет), спасаясь от гонений, переселились из привилегированных городов, где особенно строго соблюдаются акты о присяге (закон о присяге обязывал англичан присягать в том, что они принадлежат к англиканской церкви. Без этого нельзя было получить гражданство в привилегированном городе, а также занимать во всей Англии какой-либо гражданский или военный пост. — Прим. перев.), и обрели в этих местах нечто вроде убежища. В ту пору убежище это было единственным, ибо во всей остальной Европе условия были еще хуже. Но сейчас положение меняется. Франция и Америка радушно принимают пришельцев и предоставляют им все права гражданства. Поэтому политика и корысть продиктуют Англии (но, быть может, слишком поздно) то, в чем не смогли убедить ее разум и справедливость. Эти мануфактуры свертываются и возникают в других местах. В Пасси, в трех милях от Парижа, сооружается сейчас (1791) большая ткацкая фабрика; несколько таких фабрик уже построено в Америке. Вскоре после отклонения билля об отмене акта о присяге один из богатейших промышленников Англии сказал в моем присутствии: «Англия, сэр, не подходящая страна для диссидента. Нам следует перебраться во Францию». Все это — истинная правда, и сказать ее, значит отдать должное обеим сторонам. Своим нынешним расцветом английские мануфактуры обязаны главным образом диссидентам, и те же люди могут приостановить их развитие. И хотя в этих городах впоследствии будут изготовляться те же мануфактурные изделия, иностранный рынок будет потерян. В лондонской «Gazette» часто появляются выдержки из некоторых актов, запрещающих вывоз из страны машин и, насколько это возможно, также выезд людей. Отсюда явствует, что пагубные последствия актов о присяге и существования государственной церкви уже бросаются в глаза; но средства насилия никогда не заменят средств разума. Не пройдет и ста лет, как вся та часть Англии, которая не имеет представительства в парламенте (а она но крайней мере во сто крат превосходит численно другую ее часть), почувствует необходимость конституции, и тогда перед ней неизбежно встанут все эти вопросы.

24

Президент бордосского парламента Монтескье — дядя французского философа Шарля Монтескье — Жан Батист де Сегонда.

25

В 1785 г. был заключен англо-французский торговый договор, принесший огромные выгоды английским промышленникам и купечеству в особенности в период французской революции.

26

* Английскому министру мистеру Питту не мешает припомнить это, когда он следующий раз упомянет в английском парламенте о французских финансах.

27

* Касаясь этого вопроса, мистер Берк (я беру на себя смелость сказать ему, что он совсем незнаком с французскими делами) заявляет: «Первое, что поразило меня в созыве Генеральных штатов, был решительный отход от старинного способа». Немного дальше он утверждает: «Прочитав список, я тут же ясно и, как показали события, верно, увидел все, что произойдет дальше». Мистер Берк, несомненно, увидел не все, что произошло дальше. Как до, так и после созыва Генеральных штатов я пытался втолковать ему, что произойдет революция, но мне не удалось убедить его, и он не поверил этому. Как, в таком случае, мог он ясно видеть все части, когда целое ускользало из его поля зрения, — это выше моего понимания. Что же до «отхода» от старинного «способа», то это очень слабое замечание и вдобавок свидетельствующее, что он незнаком с положением дел. Отход был необходим, ибо опыт показал непригодность старинного способа. В 1614 г. Генеральные штаты были созваны в начале гражданской войны при несовершеннолетнем Людовике XIII, но столкновение сословий лишь усилило смуту, которую им надлежало устранить. Вот что говорит о Генеральных штатах 1614 г. автор книги «L’Intrigue du Cabinet» («Интриги кабинета»), писавший в те времена, когда во Франции еще не помышляли ни о какой революции: «Пять месяцев они держали публику в величайшем напряжении, и, судя по поднятым там вопросам и по той горячности, с которой они обсуждались, вельможи (les grands) думали не столько о благе нации, сколько об удовлетворении собственных страстей. Все время уходило на пререкания, церемонии и парады».

28

Непереводимая игра слов: nobility — знать, благородие; no ability — неспособность, непригодность.

29

* Существует одна простая идея, которая, если только ум правильно воспримет ее — будь то в юридическом или религиозном смысле, — не позволит человеку, группе люден или правительству ошибиться в деле религии; смысл ее в том, что, задолго до появления каких бы то ни было государственных установлений, между богом и человеком испокон веков существовал, если мне позволено так выразиться, договор; и поскольку никаким человеческим законам и властям не под силу никоим образом изменить положение и отношение человека как индивидуальной личности к своему творцу, то стало быть и религиозное поклонение, являющееся частью этого договора, не может даже быть предметом человеческих законов; последние должны приноравливаться к этому существовавшему ранее договору, а не стараться приспособить договор к законам, которые, мало того, что являются человеческими, еще и более позднего происхождения, нежели он. Набожность была первым актом человека, когда он оглянулся вокруг себя и сам увидел тварь, не созданную им самим, и мир, устроенный, чтобы принять его; и набожность навеки должна остаться священной для каждого отдельного человека в том виде, какой представляется ему правильным; и правительства делают дурное дело своим вмешательством.

30

То, что произошло после взятия Бастилии, получило освещение в печати; но то, что изложено в нашем повествовании, предшествует этому периоду, причем кое-что, как легко заметить, быть может, весьма мало известно, — Автор.

Content

Пейн Томас Права человека

Томас Пейн Права человека

О проекте

Примечания