Семь историй о любви и катарсисе

Цикл квинзитивной прозы

Виталий Владимирович Бабич

© Виталий Владимирович Бабич, 2017

ISBN 978-5-4474-2719-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Дорогие читатели! Отправляю на ваш суд эти сотворения.

Рассказ, новелла, повесть, роман… Разные жанровые формы, разные истории, связанные между собой не только концепцией данного сборника, но и единым творческим методом — оптимализмом. Он разработан автором этих произведений с целью смещения акцентов с круговорота противоречий, проблем и страданий к оптимизации гармонии жизни, к счастливым ситуациям и героям. Тем не менее, оптимализм презентуется не как противник реализма, а как его союзник, конструктивный критик.

В основе историй «Верочка», «Духовные иллюзии», «Две Галины» — невымышленные ситуации. У некоторых персонажей есть прототипы.

Все произведения сборника автор относит к квинзитивной прозе (состоит из пяти злементов: личная драма героя/героев, его/их философские мысли, нестандартные поступки/ситуации, катарсис, счастливая концовка), входящей в структуру оптимализма. В большинстве историй встречаются перфекшн-эпизоды, в которых описано (отражено) состояние счастья героя и/или связанные с этим ситуации. Не менее важно для автора и душевное состояние читателя в процессе прочтения книги и после этого.

Таким образом, сборник можно назвать мини-коллекцией позитивной прозы, которую оптимализм укрепляет с теоретической и практической точек зрения. А главная цель при этом — не просто отразить реальность, а преобразовать её, восполнить гармонией отношений между людьми. С данной точки зрения, произведения сборника содержат ярко выраженную воспитательную (педагогическую) функцию, что нетипично для современной художественной литературы, поэтому является моментом инновации.

Желаю всем читателям сотворчества и новых витков оптимизма!

История первая. Алина

Повесть

День первый. Стыд и гордыня

— Вот роман и закончился, — с грустной улыбкой сказал он вслух и закрыл книгу.

«И ваш Роман, видимо, тоже», — тут же подумал про себя самого, с укором взглянув на свои ноги, прикованные судьбой к инвалидной коляске.

Роман резко крутанул колёса, и коляска подъехала к открытому балкону.

«Балкончик тут что надо — просторненький».

Он подъехал к самому краю.

«Прям как в графской усадьбе».

И, подтянувшись, посмотрел вниз.

«Только не учли архитекторы один момент: ограждение низковато. Такому, как мне, конченному инвалиду, чуток поднапрячься и — тю-тю вниз… Этаж, правда, всего лишь второй…»

Внизу началось оживление: подъехали машины, из них вышли люди, которых вышли встречать другие люди: администрация Дома инвалидов. А ТВ-пресса тут как тут — стали снимать всё это дело…

«Ага… Вот и началась та самая акция, о которой последние два дня только и говорят. Весёленький сюжетик будет: нас по телеку покажут…»

— Сивцов! — окликнула его медсестра Верочка. — А вы как тут оказались? Давайте-ка, поедем вниз. Срочно вниз! Все уже давно там, кроме вас.

— Щас, только парашют пристегну, — усмехнулся он.

А она уже была около него.

Когда коляска, управляемая Верой, отъехала от балконной двери, свита оказалась уже здесь, на втором этаже.

И вдруг… Роман вздрогнул от неожиданности.

«Не может быть!..»

Он внимательнее взглянул туда, где несколько мгновений назад мельком увидел молодую женщину, так похожую на… одну его знакомую. Он вспомнил её имя и непроизвольно упёрся в спинку коляски, словно пытаясь спрятаться за ней.

— Сивцов, не упирайтесь! — попросила Вера, — Мне стало трудно вас везти. С вами всё в порядке?

— Да не волнуйтесь вы за меня. Лучше скажите, Вера, вы знаете, кто эта дама в белом костюме?

Роман снова увидел её. Только в этот раз женщина стояла к нему спиной.

— А как же! Знаю. Это директор Центра реабилитации, который проводит акцию.

— Директор? — переспросил Роман и подумал: «Если директор, да ещё такого Центра, то вряд ли это она…»

— Ну, да, директор, — уверенно подтвердила Верочка, — Алина Алексеевна.

После этих слов Романа будто током ударило.

«Алина?.. Тоже Алина… Это совпадение… А сон? Тоже совпадение?»

Верочка отлучилась. Роман отъехал в сторону и оживил в памяти сон, увиденный им прошедшей ночью. Вереница мыслей закружилась в его душе:

«Не может быть… Она, Алина, была во сне. А теперь уже наяву… Что же это происходит?.. Вот, романтик хренов, захотел счёты с жизнью свести. А тот свой грех, как и многие другие, кому оставил?.. Эх, если есть Бог на белом свете, то Он мне тем грехом по башке, по башке…»

Сон тот был лёгок на начало, да тяжек на конец…

Роман беззаботно загорает на пляже. Это его личный пляж, протянувшийся на несколько километров вдоль берега моря. Вокруг босса — Романа Михайловича — сидит-лежит свита: бравые охранники, разного сорта партнёры, модельные девочки, ещё и ещё кто-то. Даже его личный массажист («Откуда он взялся? Я ведь его себе ещё завести не успел…»).

Царившая вокруг нега усиливает жар, и босс хочет новых развлечений. Для него приводят танцовщиц. Их танцы живота уже ничуть не впечатляют Романа Михайловича. Он зевает. Он не доволен. Он смотрит на девочек из свиты. Он желает увидеть среди них какую-нибудь новую.

И тогда к нему подводят самую-самую новую. Босс смотрит на неё, как на какую-то диковинку. Она не такая, как все. Она будто с другой планеты. Она красивее самой красивой из свиты. Хотя, что в ней особенного? Не блондинка, волосы русые. Не супермодель, роста среднего. Фигурка обычная. Черты лица тоже ничего… А вот глаза!.. Какие-то особенные. Светятся!

Эти глаза ослепляют Романа. Он зажмуривается, как от яркого солнца, и вспоминает, что эта незнакомка ему знакома.

— Ба-а! Так ты ведь та самая журналистка, которая так и не взяла у меня интервью. Как тебя зовут? То ли Алёна, то ли Алина…

— Алина, — отвечает она совершенно спокойно, и её полуобнажённое тело укрывает какое-то белое одеяние.

— Ну, так возьми же теперь, Алина, — смеётся он.

— Скоро. Но не теперь — отвечает загадочно она, продолжая светить в его глаза.

Ему такой ответ не по нраву. Он тут царь и бог. Ему всё дозволено. И тогда резким движением руки Роман срывает с Алины одежду и захватывает жертву в свои объятия. Но ему кажется, что она мгновенно ускользнула, и он обнимает уже какую-то другую девушку, которая только внешне похожа на Алину. Эта Лжеалина так и липнет к боссу. Они падают в песок (покрывало куда-то исчезло). Они, как безумные, качаются по песку… А когда Роман встаёт, на эту липучую тут же набрасываются все остальные.

— Эй! Кто вам разрешил? — кричит от возмущения босс и ужасается:

«Эти голодные псы разорвут её на части…»

Но он не в силах что-то изменить.

И тут же вместо свиты оказываются какие-то полулюди-полузвери, очень похожие на псов. А девушки уже нет на песке. Псы рвут на части друг друга. И один из них бросается на хозяина…

В ту ночь Роман проснулся в холодном поту. Сердце стучало в груди, как набат. А через несколько минут, вспоминая свою почти десятилетней давности любовную историю со студенткой-журналисткой Алиной, он разглядел одну из скрытых сторон этого сна: осуществилось то, чего он добивался наяву, то есть попользоваться девушкой, как необычной, ярко блестящей вещью. И что же получилось?.. Подобная мерзость, что и во сне. Только декорации другие…

Вместо пляжа — банкет после открытия самого крутого в городе бизнес-центра. А далее на первый план выходит прихоть полупьяного мужчины — преуспевающего бизнесмена, желающего стать светской знаменитостью большой величины. Он просто хотел позабавиться с молоденькой журналистской — типа прокатиться на новой машине. А заодно — поиграться в любовь. Поиграться с той, которая в отличие от других девочек не бросалась ему на шею. С той, которая ищет иного — чистоты отношений, благородных порывов…

«Как же это старомодно, крошка», — думал Роман тогда. И её непохожесть на других, её неприступность вскоре стала его раздражать. Намереваясь и силой, и хитростью заиметь такую птичку среди своих любовниц, а по сути — растоптать её невинность, он сам от себя не ожидал такого варварства. А она… Она, словно бабочка, выпорхнула из его объятий. И ушла-улетела.

Ушла из его жизни, как казалось, навсегда. И была ли это нормальная жизнь, если, в итоге, он оказался тут, в Доме инвалидов?

Мог бы, конечно, сюда не угодить, если бы воспользовался услугами бывших партнёров. И ведь хотел же после авиакатастрофы — ещё до операции на позвоночник — воспользоваться. Даже чуть ли не требовал по отношению к себе скорой помощи от своего бизнес-клана, слыша их неутешительное «Ты ещё хорошо отделался, другие при падении самолёта сразу коньки отбрасывают…». Но после той операции…

После операции он будто заново родился. Противна стала ему вся эта гонка вооружения баксами. Во взглядах своих «коллег» он наткнулся на беспросветную пустоту. А главное — на безразличие.

«Ну, кому ты теперь нужен, инвалид беспомощный? Времени нет с тобой возиться» — читал он в их взглядах на фоне меркнущих обещаний о брателловской взаимовыручке.

В итоге, братва его кинула…

А подобрал — Дом инвалидов. По какой-то там социальной программе…

«И вот теперь, — соображал Роман, — если эта женщина в белом — та самая Алина, то, выходит, мы поменялись с ней местами: она на высоте, а я… в дерьме. Мне стыдно?.. За себя теперешнего мне даже более стыдно, чем за тот свой поступок по отношению к ней?.. Нет, у меня должен быть двойной стыд. Двойное отвращение к себе самому. О, чёрт возьми…»

От душевной боли ему захотелось закурить. Но сигарет не было. После аварии, в результате которой он получил травму позвоночника, при каждой выкуриваемой сигарете начинался приступ кашля, сильно мутило, часто кружилась голова (как сказал ему один врач, это ещё малоизученные и очень редкие симптомы). Поэтому легче было отказаться от курения, чем ему поддаваться.

Директор Центра реабилитации и её свита вернулись на первый этаж, и Вера туда же переместила Романа. И в тот же миг… женщина в белом обернулась в его сторону.

В руках у неё были бумаги. Она обратила взор на них, стала читать для кого-то какие-то фамилии. Затем посмотрела по сторонам. Вокруг неё, как дети у новогодней ёлки, уже сидели инвалиды в своих колясках. Она им что-то говорила, говорила, улыбаясь. Видеокамера в руках оператора вращалась то влево, то вправо…

Вера снова отошла и снова вернулась. Встала за спиной у Романа. Она что-то у него спрашивала, а он её слышал, но не слушал. Поглядывал на эту директоршу в белом. И всё происходящее напоминало ему картину одного художника, на которой был изображён белый, величественный лебедь среди непроходимого серого болота… Поглядывал и узнавал в директорше ту самую Алину и… Не верил в это. И больше всего на свете хотел, чтобы она его не узнала.

Но как только он об этом подумал, возникшая ситуация «выкатила» Романа из тени. Что же произошло?

Да просто подошедший к Алине Алексеевне директор Дома инвалидов стал с ней о чём-то беседовать и вдруг указал в сторону Романа. И она тут же подошла к нему.

«Куда ж тут денешься с подводной лодки?.. Да ещё на инвалидной коляске» — признался он себе и мгновенно оробел, скукожился, как напакостивший мальчишка, застигнутый врасплох. От невозможности куда-либо скрыться он зажмурил глаза…

— Здравствуйте, Роман Сивцов!

Первые мгновенья ему казалось, что это галлюцинация. Затем — что директорша обращается не к нему.

Но вот она снова называет его имя и фамилию и добавляет:

— Вы меня слышите?

«О, блин! Это её голос. Это точно она» — прошептал он себе самому, прежде чем открыть глаза.

А ещё в его взбудораженном сознании мелькнула, как спасательный круг, шальная мысль:

«А не прикинуться ли мне дурачком?»

Но Роман не ухватился за неё — противно стало — и открыл глаза.

Открыл и…

Увидел перед собой встревоженное лицо Веры.

— Сивцов, вам плохо?

Он мог лишь мотнуть головой. И не поднимать глаза в сторону Алины.

Не поднимал их даже после её повторно-терпеливого:

— Здравствуйте, Роман Сивцов!

Он молчал, как глухонемой. Лицо Веры исчезло с его горизонта.

Алина присела на уровне его глаз и сказала:

— Роман! В связи с проводимой нами акцией вы будете моим подопечным.

«Куда ж тут денешься с подводной лодки?..»

Он был вынужден посмотреть на неё. Посмотрел и изумился. Она стала ещё прекраснее. И тот же ослепительный взгляд.

«Какие у неё всё-таки удивительно выразительные глаза!..» — заметил он и подумал о том, что красота её, действительно, особая, какая-то очень натуральная.

Да, это была та естественная, не брендовая, красота, которую не создают, а лишь подчёркивают (хотя порой и искажают) разными оттенками эксклюзивная косметика, супермодная одежда, драгоценные украшения и другие женские штучки. Эта красота ваяется изнутри — изяществом сил душевных.

От переполнявших его впечатлений, смешавшихся с чувством двойного стыда, Роман был не в силах ответить на приветствие.

«Она меня не узнала?» — закралась в его сердце надежда, и он смог лишь тихо-тихо произнести своё запоздалое:

— Здравствуйте…

Медсестра Вера снова куда-то отошла. Они остались вдвоём.

— Роман, я тоже отойду. К журналистам на минут пять. И тут же вернусь. Я быстро.

Алина подошла туда, где её ждали: в самую гущу событий — туда, где брали интервью у директора Дома инвалидов, представителей министерств социальной защиты и здравоохранения.

«Она в полном ажуре. А я… — думал Роман, воспользовавшись минутами одиночества. — Неужели она всерьёз готова возиться со мной? Как с ребёнком… Бред. Зачем ей это? Ничего мне не надо. Ничего… Зачем она ко мне липнет?.. Не нужна мне её жалость…»

Его мрачные мысли прервало возвращение Алины.

— Ну, вот теперь я свободна.

— Да, вы свободны, — резко ответил Роман. — Оставьте меня в покое.

Он сам не ожидал от себя такого всплеска негодования. А она, наткнувшись на такую стену, смутилась. Но быстро пришла в равновесие.

— Роман, что вам не по душе? Давайте поговорим, ведь наша акция…

— Поставь галочку напротив моей фамилии в отчёте по вашей акции и — гуд бай.

Он развернул коляску в обратную сторону и покатил прочь. А она стояла и смотрела ему вслед. Лучезарная улыбка на её лице потускнела.

Алина глубоко вздохнула, сохраняя спокойствие. А он, удаляясь от неё, не вписался в поворот и чуть было не загремел по лестнице…

Той ночью Роман заснул только под утро. Никогда ещё он так много не думал-передумывал. В памяти прокрутилась кинолента всей его жизни — вплоть до прошедшего дня.

«Зачем я так с ней? По-свински… Вот, гордыня неуёмная. Да ещё и зависть, — наконец-то признался он себе. — Раскудахтался, как петух ощипанный. Цену будто набивал… Извиниться надо перед ней. Надо. А если она больше не придёт?..»

День второй. Равновесие

Она пришла.

Встреча произошла, как ни странно, на том же самом месте, где расстались вчера. Роман преодолел затаившиеся остатки стыда и гордыни и попросил у неё прощения за своё невежество. Он хотел сразу же скрыться подальше с её глаз. Но она продолжила тему:

— Роман, а я и не обижаюсь. В тот момент вы не смогли поступить иначе. Да и не привычно вам, чтобы кто-то стал вас опекать ещё тщательнее, чем медперсонал. Это будто подчёркивает вашу беспомощность. Так ведь?

— Вроде бы так.

— Ну, а галочку ставить напротив вашей фамилии вовсе и не обязательно. Наша акция — это не формальность. Это наша работа, а работать мы стараемся от души.

Он молча переваривал эти слова и не мог поверить, что на белом свете — да прямо тут, у него под носом — есть такие абсолютно бескорыстные люди, работающие не от выгоды, а от души.

«А чего я удивляюсь? Не одни ведь только бизнес-волки мир населяют…»

— Роман, вы мне верите, что я не обижаюсь? Это очень важно.

— Важно для кого? Для чего? Для вашей акции?

— Для вас самого.

— Для меня?

Он не ожидал такого поворота («Она шутит?») и даже растерялся, догадываясь, что она всё-таки его узнала.

— Да, для вас самого, — повторила она. — Говоря вам сейчас о том, что не обижаюсь, я имею в виду не только вчерашний день.

Его сердце вздрогнуло, ибо догадка…

— Я не обижаюсь за… ваш поступок на банкете. Больше девяти лет назад. Помните?

Его молчание было не долгим. Он набрался мужества посмотреть в её бесконечно сияющие глаза и сказал:

— Так значит, вы… Ты… Вы та самая Алина, которая…

— Которая так и не взяла у вас интервью.

Снова молчание… И её многоговорящая улыбка.

— Вам тяжело об этом вспоминать?

Молчание.

— Роман, поймите! Я вовсе не хочу ворошить старое. Я забочусь о вашем будущем.

Он недоверчиво усмехнулся и выдавил из себя:

— А разве у такого урода, как я, есть будущее?

— Вы урод?.. Что за мерзкое слово?.. Внешне вы были и остаётесь очень даже симпатичным мужчиной. А вот для души важнее всего будущее. У вас, как и у любого другого человека на Земле, всегда есть настоящее. Настоящее, в зависимости от которого складывается будущее.

«Надо же, комплименты мне делает и проповеди читает», — усмехнулся он снова, но сдержал свой пыл и сказал:

— Настоящее — дверь в будущее. Где-то я об этом уже слышал… Легко говорить.

— Да, говорить легко. Делать — всегда сложнее. Но ведь в преодолении сложностей — развитие человека. Каждый месяц, а иногда и каждую неделю, мы, работая для тех, кто попал в беду, имеем счастье наблюдать, как из, казалось бы, безнадёжно больного на свет заново рождается человек, воспринимающий себя полноценным. Давайте же, Роман, приложим вместе необходимые усилия, и вы тоже будете в их числе!

«Поздравляю вас, Алина Алексеевна! Визитная карточка вашего Центра получилась эффектной» — хотел было ответить Роман.

Но сдержался и спросил:

— Неужели вы, будучи директором Центра, готовы сами возиться с каким-то там Романом Сивцовым?

Она улыбнулась ещё мягче, пристальнее посмотрела ему в глаза и ответила:

— Готова. И с большой радостью. Как директор я не обязана это делать. Но, увидев имя и фамилию Роман Сивцов в списках подопечных, я нашла необходимые сведения о вас и решила лично ухаживать за моим старым знакомым.

— Почему? Объясни мне, почему? Мне, прошедшему сквозь огонь и воду равнодушия, жестокости и лицемерия; мне, ставшему причиной бед многих людей, не понятна эта бескорыстная логика, эта чуть ли не материнская забота обо мне.

— Да, мир жесток. Но не настолько, чтобы ему не было противовеса — мира Любви. Считайте, мы — я и сотрудники нашего Центра — явились к вам сюда из этого параллельного мира Любви. А преграды между двумя мирами снимает сейчас и даже эта наша беседа. Понимаешь?

— Пытаюсь…

Так, не заметно для самих себя, они перешли на «ты».

Ему захотелось узнать хоть что-то о её жизни («Интересно, а она замужем? Есть ли у неё дети?..») Она, действительно, казалась ему существом из кого-то иного мира, живущего по другим законам.

«И я тогда, на банкете, посягнул на эти законы, — снова заработал в его сознании самоанализ. — Вот ведь как нелепо получается: сейчас она единственное светлое существо в моей жизни и в тоже время — единственная женщина, по отношению к которой я раньше осознанно проявил жестокость, насилие»

Светлое существо — эта фраза была для его восприятия ещё непривычной, загадочной.

— Сейчас, Роман, я должна объяснить тебе… То есть вам…

— Алина, давай уже и дальше на «ты».

— Давай… Давай расскажу, в чём будет состоять моя помощь.

Она подошла ближе, присела перед ним, взяла его руку в свою и продолжила:

— Цель нашей акции — не заменить на какое-то время санитарок, медсестёр, а помочь вам укрепиться морально, духовно, а значит, и физически. Если мы и врачуем тело больного, то только через его душу. Поэтому мы с тобой будем много общаться, будем мыслить только позитивно и даже поверим в исцеление и настроимся на него. Согласен?

— Попробуем, — усмехнулся Роман, поразмыслив:

«Обычно подобное говорят наивные люди. Или очень мудрые… А главное — мне хочется ей верить»

— Ну, тогда поехали! Начнём с прогулки на свежем воздухе.

Погода в начале мая после затяжной зимы была великолепной. Приближение лета ощущалось в каждом дуновении ветерка, в каждом дереве, цветущем под лучами солнца.

— Алина, — обратился Роман, когда они стали делать первый круг вокруг здания — Интересно, а почему ты из журналистки превратилась в… Как это правильно сказать? В реабилитолога что ли?

— Да, вопрос действительно интересный. Даже для меня самой — до сих пор. В общем, произошло стечение двух обстоятельств. Первое — я увлеклась психологией, для журналиста это только плюс. Второе — готовила цикл публикаций об инвалидах, да так прониклась этой темой, что через год пошла учиться на психолога-реабилитолога… Так, постепенно пришла к идеи создания Центра — не государственного, а частного. Это редкость для нашей страны. Ну, а опыт журналистский мне пригождается и тут. В этом месяце выйдет в свет первый номер журнала «Второе рождение», который учредил наш Центр.

Роман слушал эту историю, словно книгу читал увлекательную. А когда они стали делать следующий круг, он признался:

— Мне не даёт покоя один вопрос: почему ты всё-таки решила лично ухаживать за мной?

— А я тебе расскажу одну притчу. Однажды охотники ранили ястреба, парившего невысоко над землёй…

Он слушал её и поражался: «Оказывается, и среди женщин есть такие эрудированные, такие мудрые, такие… Которые не зациклены на тряпках и мужиках…»

— Могучая птица летела из последних сил, удаляясь от злополучного места, но вскоре обессилила, — продолжала она. — Падая, ястреб сбил чайку, взлетавшую ввысь, И уже две птицы падали на землю. Ястреб — сверху, чайка — под ним.

Роман невольно поднял взор к небу, слушая с нарастающей внимательностью.

— Всё происходило с молниеносной быстротой, но изворотливая чайка уже вырвалась из-под могучего тела ястреба, как вдруг заметила, что он падает на острые сучья деревьев. И тут же ринулась назад — под ястреба, чтобы уберечь его от гибели. Обе птицы упали на сучья, которые под их весом треснули, не причинив никому смертельной опасности.

Сделав паузу, Алина добавила:

— В тот вечер почти десятилетней давности я не ринулась к тебе на спасение. И вот сейчас пытаюсь исправить ту ошибку.

После этих слов, столь неожиданных, в сердце Романа защемило, и он, словно прозревший, взглянул на мир другими глазами. Взглянул обновлённым взглядом и на Алину, обернувшись в её сторону.

«Откуда в ней такая мудрость? Такая прозрачность что-ли?.. Ах, да, она ведь из мира Любви…»

Это преображение длилось ещё несколько мгновений прежде, чем он смог что-то сказать:

— Я… Алина, я не успел извиниться за тот вечер на банкете. Извини меня! Моя ошибка несравнима с твоей… И притча помогла мне это понять… Вся моя жизнь до сих пор — одна огромнейшая ошибка.

— Не так страшна сама ошибка, как её повторение, — ответила она, останавливая коляску.

Алина села на скамейку, и они смогли смотреть друг другу в глаза. В этих зеркалах можно было прочитать всё, что трудно выразить словами… Это остатки его отчаяния, которое на краю пропасти уступило место вере — навстречу протянутой руке. Это и его очарование ею — всепрощающе-всемогущей, святящейся изнутри и снаружи женщиной — трижды прекрасной и уже не такой нереальной. Это и её неутомимая вера в просветление, очищение и восхождение каждой человеческой души, способной хоть к малому сопротивлению злу. Это и её материнская забота о ближнем, несвойственная женщинам её возраста и статуса. Это и их общая маленькая тайна — ростки Добра и Доверия на почве, очищенной от обломков прошлого…

Роману захотелось прижаться к Алине, как к матери, которой у него не стало ещё в детстве. Но он не решился это сделать. Лишь дотронулся её руки…

«Она, как ангел, сошедший с Небес… Пусть бы эти мгновения никогда не кончались!»

«В его глазах уже не сквозит отчаяние. Открывается место для света…»

Оставшаяся часть дня пролетела очень быстро. Алина научила Романа упражняться по системе самореабилитации, разработанной в её Центре, рассказала ему ещё несколько мудрых притч, ответила на его вопросы о своей жизни за эти годы, о смысле жизни, о Боге, помогла ему по быту.

Так и день закончился. Они пожелали друг другу спокойного сна (хоть ей ещё предстоял до дома немалый путь) и расстались, чтобы завтра встретиться вновь.

Роман долго не мог уснуть. Его мысли были наполнены эпизодами уходящего дня — насыщенного и такого доброго, самого светлого дня в его жизни после аварии. И до аварии — тоже. И в каждом из этих эпизодов светился образ Алины. Она буквально стояла у него перед глазами…

День третий. Взаимность

А на утро он почувствовал, как ему её не хватает. Какими пустыми кажутся без Алины минуты, часы. И даже порой собственные мысли. Если бы у неё была семья — муж, дети — он бы не посмел на что-то надеяться. А так…

«Так неужели это любовь? Та самая, настоящая? Та, о которой так много говорится вокруг…»

Та, в которую он ещё ни разу не поверил. Да и теперь он приготовился сопротивляться этому инородному для себя чувству. Этим, словно чужим, мыслям о любви, о смысле жизни…

Но сдался… Умылся. Побрился. Снова посопротивлялся. И… сдался.

Сдался буквально за полчаса до встречи с ней.

Как быть ему дальше? Он думал об этом, слушая её чарующий голос, глядя в её заботливые глаза, наблюдая за её движениями… Признаться Алине в непривычных для самого себя чувствах Роман не решался.

«Зачем её жизнь обременять собой — инвалидом? Что я смогу дать ей кроме бесконечных забот о себе?.. Даже как мужчина не смогу стать для неё идеалом… Меня она сильно привлекает как женщина, но… Но иной раз я воспринимаю её как неземное существо. Так зачем навязыванием себя подрезать ей крылья?.. Ого! Я стал выражаться, как поэт…»

Он снова и снова думал о том, что сегодня последний — третий — день акции. И Алина уйдёт.

«Уйдёт? Уйдёт из моей жизни… Уйдёт навсегда? Если не скажу ей о своих чувствах сегодня, то завтра, может быть, будет уже поздно?»

А она, видя его подавленность и обращённые к ней вопросительные глаза, думала о том, что сегодня, в последний день акции, их общение не должно прерваться. Ведь она тут с ним не просто по долгу службы милосердной. Она тут по воле Божьей — особой, так сказать, сверх плана. Бог её направил, ибо никто кроме неё не сможет помочь Роману.

«Смогла ли я ему помочь максимально? А дальше? Что будет дальше? Если моя помощь прекратится сегодня, то завтра, может, будет уже поздно?..»

И теперь уже Роман мог наблюдать её скованность-задумчивость, заметную время от времени…

Время пролетело ещё быстрее, чем вчера. Когда они закончили смотреть на планшете Алины фильм по самореабилитации, надо было расставаться.

— Пора! — сказала Алина, убрая в сумку планшет. — Я оставлю тебе несколько наших брошюр. А заберу их… В конце этой недели. Хорошо?

Роман еле заметно кивнул головой.

«У него ведь никого не осталось из родственников. Жена его бросила, и уже с ним развелась, — вспоминала Алина факты из его личного дела. — Будет ли достойный результат этой трёхдневной работы, если я его оставлю. Даже до конца недели?..»

— Как быстро пролетели эти три дня, — сказал он, не поднимая на неё глаз, словно себе самому.

— Да. Быстро, — согласилась Алина, чувствуя, как к её глазам подступают слёзы.

Лучезарно-сияющую улыбку на её лице, казалось, укрыла большая туча. А ещё у Алины возник неприятный осадок от мысли: «Роман всё-таки склонен думать, что я провела с ним эти дни ради акции… А ведь до общения с ним, ещё позавчера, я была настроена только на три дня».

И словно в подтверждение этому он спросил:

— А если бы акция длилась неделю, две недели, месяц, что было бы дальше?

Роман не мог сдержать своих эмоций и задал этот, как он считал, глупый вопрос, с долей вины, словно нашаливший ребёнок, ждущий прощения.

Прежде, чем ответить, она сделала паузу… А когда на её губах стала проявляться улыбка и выражение лица сделалось просветлённее, мудрее, глубже, она ещё глубже, чем раньше, заглянула в тайники его души, доступные пока только ей одной. И ответила:

— А дальше… Дальше, Роман, мы будем вместе каждый день. Будем добиваться того, чтобы ты встал с инвалидного кресла.

После этих слов, его сердце встрепенулась, как окрылённая птица, а на глазах появились слёзы. И всё-таки он не смог поверить услышанному и попросил повторить ещё раз.

Она повторила. И приблизившись к Роману вплотную, обняла его. Её щека касалась его волос. А он в это время рыдал…

Он рыдал и благодарил Бога. Благодарил судьбу — за урок, за прощение, за Алину. Но…

Но всё-таки нашёл в себе силы, чтобы сказать:

— Спасибо тебе, Алинушка! Огромное спасибо! Только не надо таких жертв ради меня. Я должен как-то сам выживать. Сам… Акция закончилась.

— Нет, Роман не закончилась. И не начиналась! — твердо ответила она, не сдерживая слёз. — Для нас с тобой не было никакой акции. Повторю: у нас с тобой впереди большая, счастливая жизнь — без инвалидного кресла. А для этого надо работать. Очень много работать. Работать вместе. Каждый день. Понимаешь?..

***

Через семь месяцев Роман сделал свой ПЕРВЫЙ шаг. А ещё через полгода он мог ходить с помощью трости. И вскоре после этого сделал Алине предложение выйти за него замуж. Она с радостью дала согласие.

Роман и Алина начали работать вместе — в том же Центре реабилитации. У них родились сын и дочь. Они стали той редчайшей семьёй, в каждодневной жизни которой не возникают ссоры, обиды, упрёки даже по мелочам. Для всего этого груза просто не находится места.

История вторая. Верочка

Рассказ

Вера Орлова сделала почти невозможное. Она успела за дешёвые деньги приобрести приличную квартиру. Выносив на своих, может быть, не очень хрупких, но очень женских плечах груз долевого строительства, она приступила к следующему этапу — к отделке.

Иначе говоря, теперь ей предстояло организовать весь этот процесс. И если сначала дела шли достаточно гладко, то как-то вдруг всё застопорилось. Шкаф-купе, сделанный под заказ, оказался бракованным в трёх местах, от декоративной стены в прихожей стали отваливаться кирпичики, а изготовление кухни задерживалось уже на два с лишним месяца.

Как же она, весьма деловая особа, заместитель директора одного из крупнейших рекламных агентств Минска (и это в свои-то тридцать лет!) могла допустить такое?..

Но тут стоит отметить, что Вера Орлова была личностью очень даже неординарной. И неординарность эта проявлялась прежде всего, как это не высоко будет сказано, в её мировоззрении. Это только внешне она казалась обычной красивой девушкой с кокетливыми манерами. А в глубине её душевной царила истинно христианская сущность.

И вот как-то раз эта сущность проявилась чудеснейшим образом. Причём в нелёгком процессе затянувшегося обустройства кухни. Как говорится, от хлеба насущного — к хлебу духовному.

В общем, на фирме, где Вера Орлова заказала кухню, случились те самые форс-мажорные обстоятельства, на которые не всегда обращает должное внимание в договоре какая-нибудь из сторон. О причинах, по которым директор фирмы Игорь Николаевич уволил большинство своих работников (или они его покинули?), Вера знать не могла и не хотела. Она, оказавшись жертвой этого кораблекрушения, стремилась выбраться из-под его обломков.

Видимо, из-под обломков старался выбраться и сам капитан корабля, оттягивая сроки выполнения заказов магической фразой:

— Завтра — точно!

Любая другая деловая — и даже вполне обычная — дама уже давно прислушалась бы к мнению лучшей подруги («Я бы сразу поставила на место такого директора! Истребовала бы свои деньги и распрощалась с таким сервисом») и к её совету («Не тяни кота за хвост, а то без денег останешься»).

Но Вера Орлова рассуждала иначе, по-христиански:

— У человека сложная ситуация. Зачем её усугублять своим отказам от его услуг?

Так, проявляя любовь к ближнему, Вера подставляла вторую щёку. К тому же дождаться выполнения заказа, как подсказывала железная логика, было делом более простым, чем истребовать деньги через призывы к совести директора и уж тем более через суд.

Однако вскоре, снова чувствуя, с одной стороны, возросший дискомфорт от бесконечного «Завтра — точно!», а с другой стороны, давление со стороны главных спонсоров всего этого строительства-обустройства (то есть от своих родственников, живущих в деревне), Вера Орлова твёрдо решила: «Больше надеяться и верить не могу. Попробую вернуть деньги!»

А сумма была приличная — почти три тысячи долларов.

И вот в один из вечеров Игорь Николаевич явился, чуть ли не с повинной к своей самой долготерпеливой клиентке по имени Верочка — так он называл в глубине своей загадочной души нашу Веру Орлову. А причиной сего визита стал её телефонный звонок, донесший до его сознания вовсе не благую весть:

— Я больше ждать не могу! Давайте решать вопрос о возврате денег.

«Эх, знала бы она, — думал директор, приближаясь к её дому, — как это супертяжко работать чуть ли не одному за всех: за дизайнера, за технолога и даже местами за монтажника».

Он не знал, какими будут его дела завтра, но знал точно, что сегодня беседа с этой необычной клиенткой предстоит очень сложная.

Именно так и получилось. Но только первое время, когда она категорически настаивала на возврате денег. И нужен был какой-то новый, веский аргумент. И он нашёлся в кладовой убеждений Игоря Николаевича.

— Верочка! Можно я буду вас так называть?

Она пожала плечами, мол, не знаю. А он продолжил:

— Дайте мне последний шанс довести наш договор до конца! И если я через неделю не выполню это обещание, тогда беспрекословно верну вам деньги. Согласны?

После этих слов ледяной взгляд на её лице стал оттаивать.

— Поверьте, я очень хочу, чтобы вы остались мной довольны! И своей кухней, соответственно, тоже.

Он даже был готов встать перед ней на колени.

Ну, как тут не поверить?! Как тут не оттаять?..

Через пять минут они уже сидели на ещё не существующей кухне и пили чай. А сердце Веры трепетало от облегчения: «Как приятно верить человеку! И знать, что не причиняешь ему вреда!!!»

Он смотрел в её счастливые глаза и ещё больше поражался такой (!) женщине.

«Я думал, таких уже не бывает…»

— Игорь Николаевич, вы так быстро чай выпили. Может, вы хотите ещё чего-нибудь? Мне так хочется вас угостить!

— Ну, если вам это в радость…

«Благодать снизошла!» — оценивала она своё состояние.

«Чудачество творится!» — удивлялся он её заботливости.

В общем, «разборки» превратились в перемирие, перемирие — в чаепитие, а чаепитие — в праздничный ужин. Стол был наполнен яствами, а беседа — доверительным, тёплым общением. Верочка и Игорь успели уже рассказать друг другу некоторые эпизоды из своих судеб. И он, обогретый этой искренностью после рассказа о холодных отношениях со своей женой, предложил:

— Верочка, а давайте с вами общаться и вне наших деловых планов! Вы такой чуткий собеседник!

Она только улыбнулась в ответ, а он продолжил:

— Я был бы счастлив с вами встречаться, ходить в кино, театры.

— А как же ваша жена? Она будет ревновать. Попробуйте с ней наладить отношения.

После этих слов пыл его поубавился.

Общение и трапеза продолжались. А под занавес этого вечера Верочка не оставила его с пустыми руками (дала с собой сало, деревенское, которое ему очень понравилось) и с пустыми надеждами на новые горизонты сотрудничества (договорились, что она закажет постепенно у него на фирме и остальную мебель).

Удовлетворённый всем, правда, кроме смутных надежд на личное счастье с чудо-Верочкой, Игорь Николаевич покинул её дом.

Она спала эту ночь спокойно, без малейших переживаний. Сон её был глубок, как у младенца. А душа — бездонна. Она кружилась и пела среди белоснежных лебедей, парящих над золотыми куполами…

На утро Вера Орлова, пусть не так дивно, как вчера, но ещё ощущала в себе кружение благодати.

Благодать!.. Её лучики ещё слегка касались новизны впечатлений, когда через два дня — слава Богу (!!!) — начали устанавливать кухню.

Сей долгожданный процесс протекал в отсутствии хозяйки. Она была на работе, а монтажникам заранее передала ключи от квартиры. Верочка не могла работать спокойно. Час от часу она представляла, как придёт домой, и душа её возрадуется…

Время стало тянуться как-то медленнее, а дел по работе накапливалось всё больше и больше. Когда часы добрались до отметки 17.00, Верочка выпорхнула из агентства. Метро, автобус. И… вот, наконец, настала та минута, когда можно увидеть содеянное и…

Разочароваться…

Наступившая ночь стала чуть ли ни самой беспокойной за последние годы. Поэтому не хочется вдаваться в детали переживаний женщины, чья многократно выстраданная кухня ещё до своего рождения стала появляться на свет в нежеланных, незапроектированных формах и цветах.

В общем, истерика у Веры Орловой продолжалась два дня — все выходные. Даже в церковь она не сходила. А кухня, не ставшая алтарём новосёла, воспринималась Верой как самое нелюбимое место в квартире.

И исповедалась она в этом только в понедельник своей коллеге-подруге, когда пришла на работу. Но о переживаниях Веры узнал немного раньше ещё один человек — тот самый, который стал их главной причиной и кого она оценивала-переоценивала в мыслях:

«Он слово сдержал, но как-то наполовину… Какой же он невнимательный к моему заказу. Во всем чувствуется поспешность-погрешность. Такая спешка к добру не приводит».

Да это был он, Игорь Николаевич.

Директор увидел Верочку утром того же дня на пешеходном переходе. Оба ждали сигнал светофора. Он — в машине, ехал в свой офис. А она — на подходе к метро, направлялась на работу. Выражение её лица было настолько задумчиво-грустным, что Игорь больше почувствовал сквозь небольшое расстояние между ними, чем заметил воочию, как Верочка сильно расстроена. А причина?.. Кухня…

«Да, видимо, всё-таки ребята напортачили там. А я не успел проконтролировать»

Игорь Николаевич не решился окликнуть Верочку или даже просто помахать ей рукой (она-то его не заметила). Но по приезду в офис отыскал проект её кухни…

А вот что произошло потом, стало полной неожиданностью для Веры Орловой. Через три дня, как по велению волшебной палочки, у неё на кухне стала демонтироваться-перерождаться не просто кухня по проекту, а раза в три лучше и, соответственно, дороже. Словом, шикарнее!

И напрасно она пыталась дозвониться Игорю Николаевичу, чтобы выразить своё удивление и узнать, откуда ТАКОЕ и КАК быть дальше. Вскоре она узнала совсем о другом: фирма закрыта, а сам директор уехал. Куда — неизвестно.

Проявив упорство, подключив все свои коммуникативные навыки и деловые связи, Вера Орлова быстро выяснила детали: фирма закрыта по причине банкротства, а директор с большим трудом расплатился с долгами и… уехал. А куда — это так и осталось загадкой.

Так что же произошло с Игорем Николаевичем?

Свершилось почти невозможное. Один на тысячу случаев. Случай самоочищения. Или же, говоря иначе, исцеление любовью. Причём любовью бескорыстной. И завертелся этот механизм в душе Игоря в тот самый миг, когда он увидел на пешеходном переходе печальное лицо Верочки. И всколыхнулось в директоре что-то такое… где-то там, на глубине… как-то долго спящее…

И мысли, которые иногда — всё реже и реже — освещали лабиринты его души, ожили и поднялись выше. Ближе к сознанию. И он уже их не откинул в дальний ящик. Он их УСЛЫШАЛ! И потянулся за ними всем своим противоречивым существом… И была ему, ох, как нелегка такая перемена в себе. Но, падая, он быстро вставал и учился ходить по этой новой дороге, которая открылась перед ним…

Но не свершилось бы всё это преображение так эффективно-быстро, если бы накануне той встречи на перекрёстке наш директор не попал бы в аварию на своём авто. Повредилась машина ненамного — вмятинка плюс царапинка на крыле, — а вот сознание Игоря встрепенулось от шока, подобно птице однокрылой, подстреленной кем-то вдруг. И воспринял он эту аварию необычным для себя самого образом: как предупреждение. Предупреждение о том, что в его жизни что-то идёт ОЧЕНЬ даже не так, как надо.

Откуда в нём (не в философе или верующем человеке, а в коммерсанте с подвешенным языком и не всегда чистой совестью) такое необыкновенное восприятие обыкновенного происшествия? Откуда?.. В состоянии шокотерапии Игорь вспомнил, как когда-то читал на эту тему предупреждений-символов что-то в какой-то газете, случайно попавшей в руки. И он смог, пусть всего лишь на пару мгновений, увидеть-ощутить своё будущее — нелицеприятное…

Итак, вернёмся в тот самый день и час, когда Игорь Николаевич увидел Верочку на пешеходном переходе и прибыл в свой офис.

«Всё, баста! Надо срочно что-то менять», — сказал он себе, отложив в сторону проект кухни Веры Орловой. И тут же вспомнил её печальный взгляд…

Самоанализ был быстрым и действенным. Игорь осознал, что он уже не в состоянии поправить самое насущное — и дела фирмы, и дела семейные.

«Что же делать?»

Он снова вспомнил печальный взгляд Верочки… И тогда пришло решение. Кардинальное.

«Изменить ситуацию я смогу только с этой кухней! А Верочке — отплатить добром за её добро. Да и сало деревенское надо отработать…»

Так, очень быстро, без накладок, кухня Веры Орловой получила второе рождение. В новом проекте, который уже почти экс-директор подготовил сам, он проявил все свои дизайнерские способности и обогатил, в прямом смысле этого слова, весь кухонный гарнитур. И цвет подобрал именно такой, какой рисовало воображение Верочки. А дальше — дело техники. Дал последние распоряжение рабочим изготовить и установить кухню в максимально быстрые сроки, обязуясь заплатить им сразу же по степени готовности — по высшему разряду. А затем…

Затем начал с нуля новую жизнь, обрывая связи со старой. Закрыл убыточную фирму, рассчитался с вечно недовольными работниками, продал покорёженную машину, ушёл от нелюбимой жены. Уехал в деревню к матери, а позже — на заработки…

***

Они встретились через два с половиной года. И, как ни странно, всё на том же самом перекрёстке. Оба ждали сигнал светофора. Только теперь уже Вера Орлова была на своём автомобиле. А он стоял у пешеходного перехода. Она заметила его, вышла из машины, подождала, пока он перейдёт дорогу и подошла к нему. Заговорила первой. Она удивилась тому, как Игорь Николаевич изменился. Даже засомневалась, он ли это.

— Как я рада, что это вы! Куда вы пропали?

— А я вовсе и не пропал. Я был в поиске. В поиске себя самого, — широкой щедрой улыбкой ответил он. — И нашёл, слава Богу!

— Я очень за вас рада! И рада, что встретила вас! И могу теперь сказать то, что не давало мне покоя всё это время. Мне было так неловко от мысли, что вы могли разориться из-за такой роскошной кухни, которую для меня… Зачем надо было идти на такие жертвы? Я причинила вам страдания?

— О, нет, Верочка! Я не страдал, а наоборот, ушёл от страданий. Я работал физически и духовно, много думал, многое переоценил — словно заново родился… И вы, сами того не зная, оказались для меня в этом помощником. Это правда.

— А вы, сами того не зная, стали самым благородным мужчиной в моей жизни! Это правда.

— Спасибо вам за эти слова, Верочка! Спасибо!

Поражённые услышанным, он и она застыли на месте, глядя — нет, вчитываясь (!) — друг другу в глаза…

С этого момента они больше никогда не расставались.

История третья. Нирвана

Новелла

Утро выдалось пасмурным. Но самая неуютная непогода была у меня на душе. Всё-таки я ещё не защищён от таких состояний, когда все несовершенства человеческой натуры собираются в общий ком и сметают в сторону прежние успехи, радости, надежды, соединённые тонкими нитями чистоты и силы душевной. Значит, снова ослаб. И духовно, и физически.

Вчерашняя головная боль ещё не смела свои следы с моей обессилившей плоти. И выходной день начался с лазарета домашнего.

Нет. Стоп! Давай-ка, Святослав, без депрессивных эпитетов.

Так я предупредил самого себя и стал настраиваться на позитивные волны.

Удалось. Опыт в этом уже наработан.

Но быть в течение всего дня, каждое мгновение на таких высотах — в нирване — у меня ещё ни разу не получалось. Что-то быстро начинало занижать, отвлекать, затемнять… Да и не всегда помнится о том, что надо держать высоту. Зато часто зависаешь на уровне «не радость — не беда», воспринимаешь ход событий дня серо, вяло — совсем без ярких эмоций. И вдруг начинаешь реагировать на какую-то мелочь раздражительно… У меня доходило даже до скандала с Томой. Или с Костей. Особенно вечером, после работы. А после очередного срыва на ссору-обиду-скандал и ругаешь себя, и упрекаешь. Хоть сквозь землю провались… В общем, картина называется «Ту-144 после крушения».

А теперь, плюс ко всему плохому, я остался один. Не выдержала Томка моих противоречий. Точнее, когда появился у неё друг, в союзе с которым она наконец-то смогла бы быть лидером, моя многолетняя гражданская жена решила от меня уйти быстро — без шума и пыли, как говорил известный киногерой. Разумеется, взяла с собой детей — Костю и Вику — и гуд бай, ошибка молодости.

Дай Бог, чтобы со вторым… Нет, уже с третьим «женихом» у неё был лад да слад. Кстати, я ей желаю этого вполне искренно. Выходит, я не в обиде на неё. И это радует.

Вот примерно также радуешься, когда работа, которая выполнялась тяжело и долго, вдруг приносит хорошие результаты. А ведь то самое, пока недостижимое мною надолго состояние счастья-нирваны невозможно без наличия в жизни человека трёх китов: любимого дела, близких людей и сокровенных знаний, помогающих всё это и себя самого скреплять, ценить и развивать.

Насчёт близких людей — уже пробел. Я остался один. Есть, правда, надежда, что Вика, наша общая дочь с Тамарой, меня не забудет, не выбросит из души своё «Папа, я тебя люблю!».

И друзей-то у меня, можно сказать, уже нет. Лучший из них в поисках счастья укатил жить в Германию.

Ну, а как у меня с любимым делом?..

С этим вопросом я вышел на свежий воздух, мгновенно ощутив новый прилив бодрости в мыслях. Итак, любимое дело… Я нереализовавшийся педагог. В лихих 90-х успел поработать эксклюзивным специалистом: мужчиной-педагогом начальных классов. Вселял в детские умы и сердца светлое-доброе-вечное наряду с программным материалом. Но постепенно маленькая зарплата, чисто женский коллектив, реалии школьной системы и тяга к переменам метнули меня в Центр внешкольной работы, где я четыре года «отсидел» методистом. Реализовал с десяток проектов, и в раз десять больше — бумажной работы. Пробовал по совместительству вести кружок по грамотной речи и письму, затем — по журналистике. Но не потянул этот груз. В общем, отвык работать с детским коллективом. И снова жажда перемен (больше всё-таки вокруг себя, чем в собственном мировосприятии) метнула меня на долгожданную высокооплачиваемую работу: стал корреспондентом, а позже — редактором интернет-издания «СтройМир». Постигал, описывал и корректировал премудрости строительства, а мир собственной души так и оставался в недостроенном виде. В итоге, эта работа уже несколько лет не приносит мне морального удовлетворения. А материальное… Оно, действительно, оказалось не главным.

В общем, с любимым делом тоже нелады.

Пошёл дождь. Ветер усилился. Но домой возвращаться не хотелось. Садится за руль машины — тоже. Я решил, пусть лучше меня повезёт кто-то другой. Ну, например, водитель городского автобуса. Пусть везёт, куда его глаза глядят. А глядеть-то они, конечно, будут строго по маршруту. Но ведь маршруты городского транспорта для меня неизвестны, я уже лет пятнадцать езжу на своём авто. Значит, поездка на первом попавшемся автобусе или троллейбусе будет для меня маленьким сюрпризом.

Первым подъехал троллейбус номер 13. Я решил, что это — хорошее число, оно — моё. Сел у окна и поехал. Стал оценивать третьего кита — сокровенные знания.

Говорят, знание — сила. Попробуй-ка с этим не согласись. Особенно, когда понимаешь, что знания — это даже оружие. Оружие светлых сил. Плюс самый безопасно-полезный арсенал в войне добра и зла за каждую человеческую душу. Так гласят разные духовные источники. Сколько же их я перечитал за свои сорок лет? Двадцать, тридцать, пятьдесят?.. От Библии до Агни-йоги. От Чаши Грааля до Трансерфинга реальности. Что-то не прижилось, что-то так и не осозналось, кое-что зацепило лишь на некоторое время. Вот и всё…

Мне не хватало целеустремленности, системного подхода в складировании духовных знаний… Ой, нет. Что за оборот? Не для того духовный опыт, пусть даже теоретический, что бы его складировать. Его надо осознавать и заселять в свой образ жизни. А вот я частенько складировал. И забывал. И удалялся… Пробовал и сам что-то писать-философствовать. А когда на третьем курсе педунивера изучал историю религий, вдохновился даже на то, чтобы новую, мировую, религию создать. О, как круто!.. Вдохновения хватило, слава Богу, только на два дня. В общем-то, кроме десятка двух стихоСОтворений, залежавшихся по сей день в письменном столе, я ничего так и не написал для потомков нашей цивилизации.

Да и разнокалиберная духовная информация, промывавшая мне периодически мозги, похоже, так и не закрепилась в моём сознании в виде реальных знаний. Хотя… Скорее всего, я просто-прочно завис на своём духовном уровне послевузовского периода. Вот такой зависон, словно сон. Вот такие ценности на бегу, и намного уж б/у.

Ух, ты! Даже в рифму заговорил от удовольствия, что наконец-то смог себя самокритикой повоспитывать. Не такое уж это мрачноватое дело — самокопание, — если технологию безопасности соблюдать: на себя не злиться, а с собой мириться…

На душе после дождя запели птицы. Троллейбус вёз меня по главным улицам-проспектам моего родного Могилёва. Город удивлял неожиданно раскрывшейся для моего взора красотой своей конъюнктуры-архитектуры. И люди в салоне троллейбуса и на улицах стали казаться мне дружелюбными друг к другу и просто счастливыми…

Надо же, как бывает! Ещё минут десять назад я выносил себе суровый приговор, а теперь ощущаю, себя арестантом, которого освободили досрочно и отправили в самое лучшее место на земле.

На этой светлой, чистой ноте троллейбус привёз меня на конечную. И вот очередной сюрприз! Здесь же, в двух шагах, на улице Липовая Аллея стоит и здравствует та самая школа, которую я закончил. Родная моя! Сейчас я тебя увижу! Это я, твой Славик. Уже не такой липовый, как ещё час назад, а более настоящий. Оживающий, прозревающий, воскресающий!

На этом радостном порыве я подлетел к ограждению моей старушки-школы. И в тот самый миг вдруг…

Вдруг произошло нечто абсолютно непредвиденное, немыслимое. На меня наехала машина. Невесть откуда взявшийся микроавтобус выскочил на тротуар и пригвоздил меня к ограждению моей школы…

Ну, чем не парадокс?! Человек, словно заново родившись, созревает для новой жизни, а тут на него такой наезд…

Физическая боль была более чем сногсшибательной, но длилась, наверное, менее минуты. И улетучилась куда-то.

Улетучилась. А я провалился в пустоту. Затем меня стало засасывать в какую-то невидимую воронку над головой. И вдруг эта круговерть закончилась. Я даже смог встать. Но… как только встал, будто в другом городе оказался. Вокруг стояли дома, росли деревья, шагали люди, ехали автомобили — всё было обычным и одновременно другим. Более ярким, более динамичным.

У меня будто выросли крылья. Я шёл и не чувствовал ног. Я летел?.. По крайней мере, ощущение полёта не покидало меня. Сердце моё пело — всё выше, всё тоньше! Я удивлялся, как ребёнок, всему, что видел. А всё, что я видел, было живым и тут же становилось частью меня самого.

Меня поразила моя школа. Вместо старенького двухэтажного здания я видел изящное многоэтажное строение — дворец, напоминающий восточный храм. А ноги (или крылья?) несли меня дальше. Меня преследовало ощущение, что там, впереди, — что-то очень важное. Просто ОЧЕНЬ важное! И чем ближе к этой цели, тем радостнее, счастливее становлюсь я сам. Я и мир вокруг меня.

Вокруг меня — мир. Да ещё какой! Какая тут может быть смерть?! Да здесь такая (!!!) жизнь. Только успевай за ней!

Дома, деревья, дороги, улицы… Всё менялось (двигалось со мной) очень быстро. Всё было наполнено неописуемой словами гаммой светлых красок! Всё пело вокруг меня! И я мог — это стало для меня реальным (!) — в каждое из приходящих-уходящих мгновений быть счастливым. Быть в нирване!..

Я шёл вперёд — к необыкновенно важной цели. Скорость движения росла. Мелькали прохожие, жилые кварталы, площади, парки. А нирвана не исчезала. Она двигалась вместе со мной. Она была моим навигатором. Моя Нирвана!..

И как только я подумал об этом состоянии как о живом существе, на моём пути появилась… Женщина. Богиня!

Она стояла, улыбалась, будто ждала меня всё это время… Стоп! Так не она ли была целью моего движения?

Всего за одно мгновение своего взгляда она наполнила всё моё существо ещё более радостно-светлыми ощущениями (сколько же у них уровней?!), чем те, которые несли меня на крыльях до встречи с ней. Я ликовал! Ликовал!! Ликовал!!!

Я, наверное, светился всеми цветами радуги.

За что мне такое блаженство?!

Может, я попал в рай?..

А она, словно отвечая на все мои вопросы, обвела рукой пространство вокруг себя, поворачивая голову то влево, то вправо.

Я увидел дом, в котором живу. А за домом, за детской площадкой и деревьями, окружающими её, раскинулось озеро. Вокруг него гуляли пары влюблённых. С детьми и без детей. С цветами и без цветов. Но все — совершенно счастливые, любящие друг друга. Я это знал. Я это чувствовал!.. Но почему (???) я никогда раньше не видел этого райского уголка буквально у себя под носом…

Я вопросительно посмотрел на Нирвану. Да, я уже знал, что эту женщину-богиню зовут именно так. Я не получил ответа на свой вопрос, но оказался под чарующим действием её взгляда, её улыбки.

И вот мы уже держим за руки друг друга, будто знаем один одного всю жизнь. Знаем и любим.

Любовь! Именно это чувство-слово закружило над нами белокрылой птицей. И эта птица-любовь была такой многокрылой, такой возвышенной, такой воздушной!..

Моя Нирвана! Её бездонные глаза! Её безграничная доброта!..

Моё бездонное Счастье! Моя безграничная вера в собственные силы!..

Импульс этих сил предавал мне уверенности даже тогда, когда я по знаку Нирваны обернулся назад и увидел дорогу, мерцающую в дымке тумана (почему он вдруг появился?) и… обрывающуюся.

— Эта дорога моя?

— Твоя! — ответила мне Нирвана.

— ???

— Тебе надо вернуться!

— ??

— Теперь ты сможешь большее!

— ?

— Теперь ты сильнее!..

Это были последние слова, которые я услышал от Нирваны…

И вдруг — темнота. Полосы темноты. Движение тёмно-серых волн… Опять ощущение воронки. Но её купол был уже направлен вниз. И теперь меня не всасывало в неё, а наоборот — высасывало. Высасывало. Выталкивало…

— Он приходит в сознание!

— Пульс стабилизируется.

— Дыхание в норме?

— В норме!

— Зрачки реагируют на свет.

— Будет жить!..

Эти слова звучали надо мною, лежащим где-то…

Где же я? Где?..

Позже врач сказал, что сознание в полной мере вернулось ко мне только на третьи сутки. А раньше, когда я был рядом с Нирваной, разве я был без сознания?.. Нет. Я был даже абсолютно счастлив. И осознавал это.

Теперь, перед выпиской из больницы я знаю, что же именно со мной произошло после того, как я попал под колёса микроавтобуса. Я знаю гораздо больше врачей. Я знаю самое главное.

Да, я был там, где продолжается жизнь после смерти. Жизнь счастливого человека. И я вернулся оттуда. Вернулся, чтобы научиться быть счастливым здесь. Здесь и сейчас. Каждое мгновенье.

Кстати, меня же ждут недоухоженные мною три кита.

А моя Нирвана… Она теперь со мною навсегда. Я это точно знаю.

История четвёртая. Сестра Марина

Повесть

Ближе к полудню в один из жарких летних дней из ворот Свято-Елисаветинского монастыря вышла молодая женщина, облачённая в монашескую одежду, с рюкзаком за плечами. Она села на автобус по направлению в центр Минска. Доехав до центра, пересела на метро. И вскоре уже была на вокзале.

Сестра Марина, так звали послушницу, села напротив билетных касс, высматривая кого-то. Дети нередко показывали пальцем на необычно одетую тётю. А она посылала им в ответ тёплые ласковые улыбки.

Так Марина просидела около получаса, прежде чем увидела того, кого ждала. То был пожилой мужчина интеллигентного вида. Они купили билеты на поезд и через часов шесть были в городе Гродно.

— Ну, Маринушка, располагайтесь тут, — сказал её спутник, когда они вошли в один из домиков в частном секторе. — Дом в вашем полном распоряжении. А мне пора…

Она проснулась утром ни свет, ни заря. Облачилась в своё любимое одеяние — в белый апостольник — и взялась за хлопоты по дому. Когда полы и окна были вымыты, а на плите доваривалась каша, Марина присела, дабы дух перевести. И тут же в её мыслях пробежала цепочка событий последних дней.

По монастырю прошла весть, что необходимо кого-нибудь из сестёр отправить в один из православных приходов Гродненской епархии для помощи в открытии мастерской.

А мастерская та должна была специализироваться на изготовлении текстильной церковной утвари: от алтарных облачений до ковров. Поэтому требовался самый опытный консультант. Да и о текущей жизни Свято-Елисаветинской обители надо будет суметь не один раз поведать. И если говорить о первом, то сестра Марина была одной из лучших мастериц-рукодельниц. Ну, и второе дело было бы ей вполне под силу.

Но не стремилась бы Марина стать посланницей своего монастыря, если бы не было у неё одной тайны — помыслов о семейном счастье, ставших сокровенными, но и противоречивыми, ибо они неразрывны с жизнью мирской.

Как же она, Невеста Христова, давшая обет девства, основанный на безбрачной жизни, могла домечтаться до такого? Марина, сама себе каждый день задавала подобный вопрос. И ответ на него уразумела постепенно. В монастырь она ведь попала не по своей воле сознательной. Её, сиротку, в лет семь отраду, из московского детдома забрала в Минск двоюродная тётя, состоявшая на службе при воскресной школе. А когда через три года тётя отошла в мир иной, добрые люди быстро определили Мариночку в подмастерья Свято-Елисаветинского монастыря, дабы дитя сызнова в детдом не попало.

Среди тех, кто опекал девочку в дальнейшем, был отец Илья, протоирей этого монастыря, который со временем стал для послушницы Марины её духовником. И, по сути, заменил ей отца родного.

Вот и стал он первым и единственным человеком, кому она поведала о своих тайных, греховных помыслах.

— Грех говоришь?.. А грехи ведь тоже, как и люди, бывают разными. С точки зрения монастырского устава твои желания грешны. Ну, а если говорить о твоём индивидуальном развитии, то тут, похоже, потребность в социальном опыте даёт о себе знать. А без него-то и для жития монашеского не созреешь.

— Выходит, не созрела я. Прости, Господи!

Марина перекрестилась, утерла слезу и спросила:

— Батюшка, я так понимаю, что, если бы я была обычной, мирской женщиной, то в этих моих побуждениях не было бы ничего плохого.

Он помахал головой в знак согласия.

— Но я ведь не такая. Я послушница. Я вроде, как и не женщина, — продолжала она задумчиво, — Вернее, душа на службе Божьей становится бесполой.

В её глазах сосредоточилась вся противоречивость, тяжесть текущих переживаний. Видя это, отец Илья поспешил уточнить, расставить сосуды истин по своим местам.

— Не совсем так. Любая душа — бесполое создание. Просто дорога развития одного человека проходит через монашество, и таких меньшинство, а другого —через мирское счастье. Главное, жить с Богом и в помыслах, и в сердце. Коль говоришь, что ты даже во снах переживала разные ситуации из семейной жизни, то твоя душа нуждается в этом опыте. Ты его не дополучила. К монастырскому житию присоединилась в несознательном возрасте. А послушницей стала, хоть и по своей воле, но тебе-то ведь дорога в монашество уже была заказана другими людьми. Вот какой у тебя случай особый.

— Я тоже это стала понимать, батюшка. И порой думаю о том, что лучше бы случилось наоборот, по-обычному: после опыта мирской жизни пришла в монастырь, как на новую ступень своего развития.

— Как было бы лучше каждому из нас, одному Богу известно. А то что имеем, того и достойны.

После этих слов на душе у Марины оттаяло, потеплело. Полностью доверившись священнику, задумчиво и стыдливо отвела глаза в сторону и призналась:

— Даже и не знаю, как сказать, батюшка… У меня, вроде бы, как это говорят в миру, и избранник на примете уже есть. Месяц назад, когда по вашему благословению была на крестинах дочери сестры, вижу, на мониторе компьютера открыта страничка форума. Катя, сестра, говорит мне: «Тут один мужчина ищет ответ на очень важный для себя вопрос духовного содержания. И никто ему почему-то не отвечает. И у меня не получается. Так, может, ты ответить сумеешь?» Дай, думаю, действительно, помогу человеку. Взяла и ответила. А через минут пять он пишет — благодарит за такой хороший ответ, за внимание. Дня через три сестра мне сообщает, что мужчина этот пишет каждый день и уже встретиться предлагает со мной.

— Вот, значит, какой поворот событий. А на какой же вопрос этот мужчина искал ответ на форуме?

— Он спрашивал, что означает Любовь — та, которая пишется только с большой буквы и неподвластна бремени земному.

— Ох, какой поистине глобальный вопрос его интересовал. Молодец! Не ожидал, признаюсь. Теперь понятно, почему это привлекло твоё внимание. Похвально! И что же ты ему ответила?

— Такая Любовь есть Бог. Она несёт в себе Высшую благодать. Она во сто крат сильнее всех несчастий на свете. Да и всё, что основано не на такой Любви, может быть только временным, несовершенным в жизни человека.

Отец Илья одобрительно улыбнулся.

— Превосходно! Да тебе в срок уже проповеди читать. Считай, ты сдала экзамен на духовную зрелость.

Она махнула рукой и возразила:

— Да, что вы, батюшка. Тут ведь отголоски ваших изречений проскальзывают. И получилось у меня как-то уж слишком высокопарно, попроще сказать хотелось для незнакомого человека.

— Ну, и слава Богу, что именно так получилось! Истина, если она не ложная, должна держаться на своей высоте, дабы жаждущие знаний, могли до неё дотянуться. Да так дотянуться, чтобы уже не падать вниз.

— Ой, как бы мне самой-то вниз не упасть.

— Так ведь это только от самой тебя и зависит. Упасть можно и на ровном месте. И, наоборот, по самому извилистому склону пройти с лёгкостью и без страха.

— Так что же мне делать-то теперь?

— Ты, насколько я понял, ещё не дала ему согласие на встречу?

— Да, батюшка, не дала.

— А родом он откуда, известно?

— Из Гродно он. Через три дня освобождается из мест лишения свободы.

Возникла пауза, прежде чем отец Илья подвёл итог беседе.

— Неисповедимы пути Господни, дочь моя! Коль уж идёт этот мужчина к тебе навстречу, слушай своё сердце, проси ежедневно, ежечасно помощи свыше и иди вперёд. Пока с человеком не встретишься, не пообщаешься вживую, его сути не узнаешь. И не бойся свернуть с дороги монашеской, если твоё сердце смотрит в другую сторону. Может, та, другая, сторона кругом обернётся и приведёт тебя, созревшую, в нашу обитель монастырскую… Но в любом случае, коль не обретёшь гармонию, счастье в своём предначертании земном и духовном, то и людям от тебя помощи истинной не будет.

И вновь возникла пауза. И помогла она Марине осмыслить слова эти.

Священник подошёл к иконе Пресвятой Богородицы, висящей напротив, перекрестился и продолжил, видя нерешительность своей подопечной:

— Ну, а то, что представился случай кого-то из наших сестёр в Гродно отправить, считай это хорошим знаком, помощью свыше. Я походатайствую перед настоятельницей, что бы отправили туда именно тебя.

В знак благодарности она припала к его рукам и поцеловала их…

И вот теперь она тут, в том самом доме, который выделил приход для временного пристанища представителя монастыря. И в эти минуты Марина больше думала об отце Илье, чем о Михаиле — так звали того мужчину с форума. Её поразили мудрость, отсутствие догматизма в рассуждениях священника. Такой человек ради истины готов рисковать своей репутацией.

Вернувшись с прихода, Марина стала обдумывать тактику общения с Михаилом. Он уже получил по интернету (сестра помогла в этом) её ответ — согласие на встречу. И день встречи был оговорен, и он уже приблизился: завтра, в час дня. А место — у фонтана на Советской площади.

Марина понимала, что с одной стороны, чисто мирской, ситуация выглядит нелепо: послушница готовится к свиданию с первым встречным из интернета, к тому же ещё, как говорят, в народе, с зеком. Но с другой, православной, духовно-нравственной стороны, она просто протягивает руку помощи нуждающемуся. И человек этот не пустой, и уж тем более не пропащий, судя по его вопросу о Любви и по ответу на её вопрос: «Для чего необходима ему встреча с ней?»

Марина в очередной раз оживила в памяти слова Михаила:

«Для чего? Чувствую, что очень надо, а выразить словами трудно. Но попробую… Нужна поддержка человека из окружения, противоположного тому, которое было у меня до тюрьмы. Пусть это будет пока даже всего один человек, но светлый, добрый, искренний. И вы, Марина, именно такой. Вернее, такая. Я уверен в этом…»

О себе она решила говорить минимум, а о своей принадлежности к монастырю — пока ни слова. Как она себя не упрекала, но не могла настроиться на стопроцентное доверие к Михаилу. Не могла не исключать мошенничества с его стороны. Откуда, например, в условиях тюрьмы доступ к интернету, общение на форуме? Да и само по себе знакомство по интернету было для неё, словно полёт на Луну — неожиданно-чуждым событием.

Вечером она ещё немного поработала в приходе — провела своего рода мастер-класс по рукоделию. Затем побродила по городу и узнала у прохожих, как добраться до того места — фонтан на Советской площади, — где завтра должна состояться встреча с Михаилом.

И вот завтра сменилось на сегодня. Проснувшись, Марина усиленно помолилась за благополучный исход встречи. День был субботний, поэтому в приходе нужно было работать только до полудня.

Время шло быстро. Но с каждым часом волнение нарастало.

Получилось освободиться уже в половину двенадцатого. Приход находился в двух-трёх минутах ходьбы от дома, и у Марины было время в запасе. Она успевала зайти домой, перекусить, переодеться и не спеша отправиться на место встречи. Упрощало задачу то, что ей доводилось уже быть в Гродно два раза (тоже по монастырской службе) и она хорошо ориентировалась в некоторых районах города.

Марина чувствовала себя как-то неуютно даже в лёгком летнем платье, которое в последний раз надевала лет пять назад. За это время то ли она выросла, то ли платье село после стирки, но оно оказалось выше колен, и это смущало Марину. Да и туфельки эти на каблуках — хоть и невысоких — так неудобны, несуразны (и её душе, и её телу всё-таки так дóроги монашеские одеяния). Бедные женщины, стоит ли всех стараний и жертв та красота, которая пусть и искусно, но всё же искусственно создана?..

Эти мысли и нарастающее волнение вывели Марину из равновесия. Боже, кто б мог подумать-поверить даже меньше недели назад, что она в таком виде будет спешить на свидание с мужчиной, буквально на днях освободившимся из колонии, да и с которым познакомилась по интернету. Словно бес попутал… И если бы не благословение отца Ильи, то ни за что на свете не согласилась бы на этот шаг. Текла-текла её жизнь монастырская, как ровная, тихая речушка. И вдруг на тебе такой водопад крутой…

Вот уже и мужчины и на остановке, и в транспорте посматривают на неё оценивающе. И взгляды эти ей так чужды, словно в диком лесу оказалась.

А тут ещё, вспомнив, что хотела голову платком укрыть, обнаружила отсутствие платка в своей сумочке. Только эта сумочка, где лежала иконка Девы Марии, только крестик на шее, окроплённый святой водой, да образ отца Ильи охлаждали пыл негодования, а сердце — согревали.

Когда она подошла к тому самому фонтану на Советской площади, и сердце от волнения готово было вырваться из груди, Марина подумала о том, что вряд ли будет ей по силе вся эта ноша мирская, что потребность в семейном счастье становится какой-то надуманной, нереальной.

А когда увидела мужчину, схожего по приметам с Михаилом, — высокого роста, коротко стриженный и в чёрных очках, — да ещё с наколками на мускулистых руках, да ещё жующего жвачку, плюс громко беседующего по телефону, не стесняясь бранных слов своих, то… Была готова хоть сквозь землю провалиться. И это стало кульминацией всему.

Она даже глаза закрыла и глубоко вздохнула, словно воздуха стало меньше вокруг. Она начала молиться архангелу Михаилу и ангелам защиты. Но что-то мешало собрать воедино расшатавшуюся волю. Она открыла глаза и…

И, к счастью, увидела, что здоровяк-громкоговоритель уходит в обнимку с девушкой. Слава Богу, что это не Михаил! Так, где же он? Уже пять минут второго. Неужели не придёт?..

Марина внимательнее оглянулась по сторонам и увидела стоящего неподолёку мужчину высокого роста, коротко стриженного. Он тоже был в чёрных очках. С виду интеллигентный, худощавый — полная противоположность здоровяку в наколках. А главное, не очень-то похож на человека с зоны. Он смотрел вперёд, перед собой, и взгляд его был какой-то особый: будто и не смотрит вовсе, а созерцает что-то в себе самом — собственную душу.

И тогда Марина предположила, что он слепой. Но самым интересным оказалось вот что: когда она его увидела, так стало ей легко на душе, так спокойно, словно и не было ещё минуту назад всех этих переживаний.

Так Михаил это или нет? Вокруг не было больше мужчин с такими же приметами. Видя, что он, не смотрит по сторонам, как обычно делают зрячие люди, особенно ожидая кого-то, она уже не сомневалась, что этот человек слепой.

Про свою слепоту он ничего не сообщил. Почему?.. И Марина быстро нашла вполне логичный ответ на этот вопрос. Та женщина, которая не умеет жертвовать и быть милосердной, которая не может любить безвозмездно, просто не подойдёт к такому — слепому. Не подойдет… Какой простой и гениальный способ узнать, кто есть кто!

Марина уверенным шагом подошла к мужчине.

— День добрый! Извините, вы Михаил?

Он повернул голову в её сторону. Сперва смутился, затем улыбнулся и произнёс:

— Да, я Михаил. А вы Марина?

— Марина.

— Какой у вас прекрасный голос!

— Спасибо! У вас голос тоже очень приятный!

Возникла пауза, позволившая каждому из них собраться с мыслями.

— А вот лицо ваше, Марина, я не могу увидеть. Я много чего не могу в жизни из-за… моей слепоты. И если я вас в этом разочаровал, то мы можем расстаться. Прямо сейчас.

Вместо ответа она взяла его под руку и спросила, будто эти слова он сказал кому-то другому:

— Михаил, куда вы хотите, чтобы мы сейчас пошли?

— Тоже самое я хотел спросить и у вас… А давайте, поближе к Нёману…

Через три дня миссия Марины в приходе закончилась, и она вернулась в свой монастырь. Она была в хорошем расположении духа, и это сразу отметил отец Илья, принявший её в свои объятия.

— Ну, вижу, оправдались твои надежды.

— И да, и нет, батюшка. Всё оказалось так непредсказуемо. Я словно другую жизнь прожила за эти дни. Так много хочется вам рассказать. Да надо в мастерские идти.

— Иди, иди спокойно. Побеседуем после обеда.

Но после обеда настоятельница монастыря позвала к себе сестру Марину — рассказать о работе в Гродно. Выслушав скромный отчёт, она похвалила послушницу за богоугодные деяния по развитию общецерковного дома.

И только к вечеру Марина смогла «отчитаться» перед батюшкой.

— Мужчина этот оказался очень порядочным, с пытливым умом. И поступок его был мудрым в том, что не сообщил при переписке о своей слепоте. Я ведь тоже действовала подобным образом, не признавшись ему, что являюсь послушницей, живу в монастыре.

Отец Илья слушал не перебивая, не задавая вопросы, возникающие по ходу рассказа. Мол, пусть сперва выскажется, всему своё время.

— Мой это человек. Надёжный, — подумала я, как только его увидела. Так оно и оказалось. Легко было мне с ним. Общались мы два дня. Гуляли, в основном, на природе, на набережной Нёмана. О себе рассказывал охотно и много. В тюрьму-то он попал из-за того, что подставили его. Нет на душе Михаила греха преступления. Младший брат — Толик — его всю жизнь подставляет, сам того не понимая. В юные годы из-за шалостей Толика зрение потерял, будучи на первом курсе Московского гуманитарного института. Поддержки со стороны не было, поэтому доучиться не смог, вернулся домой, в деревню под Гродно. Но духом не пал. Освоил шрифт для слепых, окончил курсы по массажу. А когда стали широко использоваться озвученные компьютерные программы, освоил и их. Вскоре смог закончить ещё и бухгалтерские курсы. Тут случай представился хороший — выделили Михаилу как инвалиду и его матери-пенсионерке социальную квартиру в Гродно, однокомнатную. Обрадовались! В областной центр переехали… Вот так и жил он с мамою своей. Тоже пенсию получал (по инвалидности), да приработки разные имел по услугам массажиста и бухгалтера. Даже ещё брату, который в деревенском доме жить остался, мог помогать финансово.

А вскоре брат отплатил добром: устроил Михаила бухгалтером в совместную польско-белорусскую фирму, директором которой был приятель Толика. Да и сам Толик с этой фирмой дела заимел. В Польшу часто наведываться стал. Ну, а Михаил с мамою своею, конечно же, снова возрадовались. Появилась теперь у него работа постоянная. Да ещё на дому. Деньги хорошие получать стал. Но… через полтора года директор вместе с Толиком и ещё одним типом попали под следствие. Деятельность фирмы, которая к тому времени широко развернулась в Гродно и в городах некоторых польских, была приостановлена, а в финансовых нарушениях стали обвинять Михаила. Мол, слепой бухгалтер, не досмотрел. Да и доказательства разные откуда-то взялись… Суд признал Михаила виновным, а все остальные отделались условными сроками.

Срок ему вышел три года. Учитывая, что инвалид, слепой, сократили до двух с половиной лет. Первый месяц в тюрьме от отчаяния любая работа из рук валилась. Затем смирился с тем, что есть. Всю свою жизнь переосмыслил. Улыбаться стал, как прежде. И уже вскоре был на хорошем счету, работал отлично. Даже смог спасти от несчастного случая двух заключённых. Это сильно подняло авторитет Михаила — в том числе в глазах начальства. В итоге, сократили ему срок ещё на полгода.

А тут ещё один случай произошёл. Как-то раз пожелал-нагадал Михаил в сокровенной беседе двум своих сотоварищам по колонии, которым подошёл срок освобождения, как именно судьба у них сложится дальнейшая. И вот через два месяца приходит в колонию письмо от одного из них. «А ведь слепой наш, Мишка, предсказал судьбу мою на свободе, — пишет он. — Встретил я женщину, порядочную, одинокую, с двумя детьми. А вскоре и на прежней работе меня восстановили…» И вот через неделю пишет второй: «Братцы! Напророчил наш слепой, что богатство мне чуть ли не на голову свалится. Так и получилось — выиграл я в „Спортлото“ квартиру однокомнатную…»

Ну, как же тут было народу тюремному не всполошиться и не разнести молву, что, дескать, ясновидящий у нас появился. Мол, слепой — значит, Богом меченный и так далее… Тут к нему и стали обращаться за помощью в виде предсказаний. Даже со свободы страждущий люд готов был к стенам колонии прибыть… Как доведалось начальство про такое «паломничество», так и пресекло эти «гадания на кофейной гуще». Но авторитет Михаила из-за этого ничуть не пострадал. Ещё больше вырос.

А если по правде, то Михаил вовсе-то и не ясновидящий. Он просто помог сотоварищам своими искренними пожеланиями на хорошее настроиться. А говоря о богатстве, которое свалиться — только не на голову, он говорил, оно свалиться, а с Небес, — имел в виду благо не материальное, а духовное… Вот так Михаилу чуть ли не пророком стать довелось в восприятии обыденном, простонародном.

— Это ты верно подметила, — похвалил её священник. — И рассказываешь увлекательно. И слогом таким, будто повесть из книги читаешь. Молодец, дочка! Радуюсь за тебя! И что же потом происходило с Михаилом?

— Потом, батюшка, ему, слепому (!), единственному такому арестанту за всю историю этой колонии, доверили работу в архиве: с сортировкой документации тюремной. Слепой ведь лишнего не увидит — не разболтает. А на ощупь каждую бумажку, каждую папку в нужное место определит не хуже зрячего. Такой вот парадокс житейский, батюшка…

Вот и пришло время и Михаилу покинуть стены тюремные. Домой вернулся утром того дня, когда наша встреча состоялась. Оказалось, что в его однокомнатной квартире Толик обосновался. Да не один, а со своей женой гражданской. А мать в деревню спровадил. Даже брата на порог не пустил. Даже стал подозревать, что он сбежал из колонии. Не поверил в досрочное освобождение. Вот и получилось, что Михаил одну ночь переночевал в том самом доме, где я остановилась. А на утро мы в милицию пошли, представили документы об освобождении, рассказали, в чём проблема, и следующую ночь он уже ночевал в своей квартире.

И так мы с ним в тот вечер разговорились, что я у него до самого утра и засиделась… Утром Толик пришёл, меня увидел, стал упрекать, что это я их рассорила и претендую на эту квартиру, а его брат, инвалид, мне вовсе и не интересен. Михаил за меня заступился, из квартиры его вытолкал. А тот сгоряча пообещал его, зека, с этой квартиры выставить на законных основаниях. Мол, «государство выделило, государство и отберёт…»

Марина сделала паузу.

— Спаси, Господи, души рабов твоих грешных! И наставь их на путь истинный! Ибо не ведают, что творят, — помолился отец Илья и перекрестился.

Он налил ей чаю и заметил:

— Вот, Маринушка, каким бывает ад на Земле.

— Да, батюшка. Поняла я, что в жизни мирской тьма и свет так многообразно, так часто пересекаются, что сетями для души неопытной становятся.

— Так не передумала ли ты в эту самую жизнь влиться?

Марина вздохнула и, прислушавшись к зову своего сердца, ответила:

— Не передумала. Хотя, признаюсь, такое решение мне с большим трудом далось. Чувствую, что надо пройти мне путь этот. Понимаю, что и Михаилу, и его старенькой матери, которую он из деревни к себе забрать хочет, я нужна. Невозможно человеку, особенно, такому как Миша, без опоры — без женской заботы жить. Он человек очень эрудированный, бескорыстный, а главное —духовно-ищущий, и испытания житейские его только укрепили в этом. Когда призналась ему, что послушницей при монастыре являюсь, он обрадовался. Мол, вот откуда во мне такая доброта безграничная и кротость. Даже позавидовал по-хорошему. Ибо, будучи в тюрьме, мечтал остатки дней своих земных в жизни монастырской провести. Но прежде надо ему в миру себя полностью реализовать. Попытаться зрение хоть частично вернуть. Писательством заняться желает. Ещё в тюрьме начал, используя шрифт для слепых, повесть писать, где многие сюжеты будут автобиографичными. Он мне читал кое-что — великолепно пишет. Талантливо!

В общем, решили, что вместе нам будет сподручнее в миру. Но перед тем, как мы к этому обоюдному решению пришли, сказал мне Мишенька: «Возвращайся в монастырь, Марина. Не хочу быть помехой на твоём пути в служении Божьем».

А я ему отвечаю: «Я в монастырь-то попала больше по стечению обстоятельств, чем по сознательному выбору. Мол, чувствую потребность в опыте жизни мирской, поэтому никуда от тебя не уйду. Будем вместе крест этот нести. Любые проблемы решать. И от брата твоего помогать тебе защищаться, видимо, ещё не раз придётся. Матери твоей хорошую старость обеспечим. Работать будем — ты в писательстве реализуйся, я помощником тебе буду в том, чтобы книги твои издавались, да к людям в руки попадали. Дай Бог, сможешь этим трудом и на жизнь зарабатывать. Я в монастыре разные виды рукоделия освоила, могу не только мастерить, но и обучать этому. Не пропадём! Да и довольствоваться мы привыкли в жизни самым малым. Главное, детям, коль Бог даст нам их, условия хорошие обеспечить. И воспитать их людьми праведными…»

Марина глубоко вздохнула, задумчиво глядя в окно. Отец Илья подошёл к ней, многозначительно улыбнулся и, перекрестив её, молвил:

— Благословляю тебя, раба Божья Марина, на путь новый!

На третий день после благословления батюшки Марина Савельева покинула обитель и уехала к Мишеньке в Гродно…

***

Через три года была издана первая книга Михаила Сурмицкого.

За это время много полезного сделать успели. Вступили в законный брак, повенчались. Мать Михаила забрали из деревни в город. Вскоре предложили Марине возглавить мастерскую, которую она помогала с нуля создавать. Некоторое время молодой паре пришлось пожить в том самом доме при приходе, чтобы у мытаря-Толика, ставшего бездомным по своей очередной глупости (сгорел дом в деревне, в котором он жить остался), крыша над головой была. Помаялся братец немного, да и решил в Москву на заработки податься. Там его, грешного, Бог и «прописал». А Михаилу и Марине дал ребёночка.

Когда Коленьке пять лет было, Марину с семьёй в Минск пригласили в её духовную вотчину — в Свято-Елисаветинский монастырь, который к этому времени расширил свои мастерские. В столице и обосновались. При монастыре Марина преподавать стала, а Михаил — книги свои новые издавать. Дал им Бог доченьку, а ещё двоих детей усыновили.

Так и живут в мире и согласии, в труде, да в любви неиссякаемой. Так и живут…

История пятая. Две Галины

Повесть

И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Они вышли из подъезда дома, в котором находится их новая квартира. Для них — бабушки и внучки — это была первая совместная прогулка после эпопеи, называемой таким простым словом «переезд».

— А сегодня последний день лета, — с грустью в глазах объявила Галочка. — Завтра начнётся учебный год. Так быстро каникулы пробежали.

Галина Андреевна оступилась, сходя со ступенек. Внучка спохватилась, подала ей руку.

— А мне из-за нашего переезда лето показалось слишком долгим, — заметила бабушка.

— Да? — удивилась внучка. — Странно. Для тебя время идёт медленнее? Вот мне бы так летом! А в учебном году, наоборот, пусть бы мчалось, как высокоскоростной интернет.

Галина-старшая рассмеялась и ответила.

— В этом мы с тобою разные. Я бы сказала: пусть бы время мчалось, как ракета! А ты выражаешься более современным языком. Говоря о начале учебного года, я пусть с опаской, но предвкушала бы радость от встречи с новым: новая школа, новый класс, новые знакомства.

— И выпускные экзамены в конце года. Так не хочу этого.

— Видишь, до них ещё так далеко, а ты уже печалишься… Но я в твои годы была такой же. Всё же у нас с тобой больше схожего, чем разного.

Они оглянулись по сторонам. Двор ещё не был обустроен. Даже лавочек возле подъездов не было. Рядом с первым подъездом соседи выгружали мебель. Дом-новострой обживался.

— Пойдём к дому, который ближе к остановке автобуса. Там лавочку найдём, — предложила бабушка и повторила свою мысль о том, что в них обеих много общего.

— И это связывает нас.

— У нас с тобой много общего? Не может быть, бабуля. Ты что-то путаешь.

— Между нами только два существенных отличия. Первое — возраст. А второе — следствие из первого. И это — разное восприятие жизни.

— Да?.. Так ведь это, наверное, самое-самое главное. Не могут бабушка и внучка быть во многом похожими. Мы даже с мамой очень-очень разные — во всём.

Они подошли до ближайшей лавочки, сели. Было видно, что Галине-старшей нелегко даются движения. Ноги быстро устают, отдышка появляется. Зато Галочка порхать готова. И настроиться на медленный темп бабушки никак не может. И хочет куда-нибудь улизнуть от скучных бабушкиных нравоучений.

— Разница между нами, Галюня, всего-то пятьдесят лет. Это по сравнению с вечностью — мгновенье. А как жизнь вокруг изменилась…

— А что такое вечность? Неужели она существует?

— Ну, если я скажу, что существует, тебе этого будет недостаточно. Вечность, как и любовь, наверное, проще прочувствовать, чем понять умом. Да и вообще только одним умом невозможно объять необъятное.

Интереснее, необычно стала говорить бабуля. Внучка даже рот открыла, задумавшись над услышанным.

— Вот гляжу я на тебя, теперешнюю, и вспоминаю себя в юности. Видно, генов у нас с тобой общих больше, чем у тебя с мамой. Наследственность! Плюс близость душ… Ну, а чтобы ты поняла, что именно я имею в виду, расскажу тебе историю моей жизни. Нет, скажем так — историю моей любви. Готова слушать?

— Готова! Ещё как готова! Истории любви — это супер!

Галина Андреевна улыбнулась, погладила внучку по голове.

— Ну, тогда слушай, дитя моё взрослеющее. Мне лет шестнадцать было, вот как тебе сейчас, когда за мной стал ухаживать мой первый кавалер.

— А это был твой одноклассник?

— Нет, это был студент. Но ты меня не перебивай. Обо всём узнаешь, только слушай терпеливо. Хорошо?

— Хорошо, бабуля! Окей!

— Итак, был он меня старше на года три. Удалец, молодец, красавец! Как звезда экрана. Подружки мне завидовали. Но недолгой была наша дружба-любовь. Оказалось, что не со мной одной Паша встречался. Это я только позже поняла, что парень просто в поиске был. Надо было бы лучше разобраться в его натуре. Ну, а я взяла и от ревности поругалась с ним. И даже мстительность во мне взялась откуда-то. Стала флиртовать с другим — назло Паше. В ту пору только и был у меня один советчик — папа мой. Мама умерла, когда я была в пятом классе. Но не все советы отца я тогда могла воспринимать всерьёз. А вскоре и от такой поддержки я отдалилась, когда по окончании школы перебралась из нашего провинциального городка в столицу — к бабушке по маминой линии. Давно ведь мечтала жить тут, в Минске.

Так началась новая — минская — глава моей повести жизни. Правда, началась с неприятности: В техникум лёгкой промышленности, где учиться дальше решила, не поступила с первого раза — по легкомыслию своему. Была уверена, что туда мне, отличнице провинциальной, дорога заказана. Вот и пришлось после этого провала работать целый год: то помощницей повара, то швеёй-ученицей. К счастью, благодаря последней работе смогла поступить на швейное дело в тот самый техникум.

Учились у нас в группе одни девчата, да и во всём техникуме парней было — единицы. И каждый — на вес золота. Я в ту пору о парнях и вовсе-то не думала, учёбой занималась вплотную (провал при поступлении стал для меня уроком на всю жизнь), бабушке по хозяйству много помогала. И вдруг меня подруга знакомит со своим двоюродным братом. Получилось это как-то даже случайно, на её дне рождения. А он, Денис, оказался очень влюбчивым, ранимым. Да ещё и инвалид. Одна нога у него была на протезе.

Стал он ухаживать за мной. Я сперва ни «да», ни «нет». Мол, зачем мне такой. А потом призадумалась: как-то я не правильно размышляю. Любить человека надо бескорыстно, безусловно (так папа учил), дорожить вниманием того, кому нравишься. А не то так одна и остаться можешь. В общем, перестроилась я… И ведь во многом верно мыслить стала. Только одно упустила, самое главное: своего, именно своего, человека найти необходимо. Ведь если судьба сведёт с другим, то счастлива не будешь.

А что это значит, СВОЙ человек, очень хорошо показано в кинофильме «Москва слезам не верит». Помнишь, мы смотрели его перед переездом, ещё на старой квартире?

— Помню. Ты ещё сказала, что дочка главной героини напоминает тебе Настю — мою одноклассницу.

— Очень напоминает — и характером, и внешностью… Жаль, этого фильма не было ещё на экранах в ту пору моих первых романтических встреч… Ну, в общем, стал Денис моим мужем, с которым мы… расстались уже через год с небольшим после свадьбы.

— Ух, ты!.. Как в сериале!

— Даже та радость, что сыночек — твой будущий дядя — у нас родился здоровеньким, не перенял папино заболевание, не удержала вместе наши неродственные души. Лишь гораздо позже я поняла, что Денис женился на мне больше для самоутверждения, чем по любви. Спасибо его родителям и ему самому, что не бросили меня с ребёнком в море житейском, помогали и одеждой, и деньгами. Семья-то его была очень даже обеспеченной по тем меркам. Отец в министерстве иностранных дел работал, мать — на киностудии. Но я даже это про них не знала до своего замужества. Денис до нашей свадьбы специально скрывал от меня свою принадлежность к элите…

Галина Андреевна глубоко вздохнула, сделав паузу. Галочка задумчиво смотрела то в даль, то на бабушку, душа которой только сейчас открывалась для неё полнее, глубже. Открывалась, как книга, которая лежала где-то рядом, и только сейчас, при прочтении стала обретать особый смысл.

Они встали со скамейки, чтобы пройтись.

— Ну, а что же было дальше с тобой? Как ты родила мою маму? — не выдержала паузы внучка.

— И об этом узнаешь. Но прежде хочу рассказать тебе ещё кое-что из своего личного опыта. Вам в школе рассказывали что-нибудь о вреде алкоголя?

— Ну… — призадумалась Галочка над неожиданным вопросом. — Да. Было что-то такое. В классе восьмом даже фильм показывали.

— И что же ты поняла из всего этого? Почему алкоголь вреден?

— Организм человека разрушает.

— А если в малых дозах? Например, выпили по бокалу шампанского в честь дня рождения. Культурную традицию соблюли.

— Ну, тогда не так вредно.

— Вот и я так думала. Не знала, насколько вредна даже малая доза для женского организма. А в случае с Денисом на всю жизнь это запомнила.

— Да? Расскажи-ка.

— Когда я узнала, что беременна — а получилось ребёночка зачать как-то неожиданно, и это нехорошо, конечно, — в общем, попыталась выудить какую-нибудь информацию об инвалидности мужа, о болезни его ноги. Есть ли в этом наследственный фактор? И как не трудно было мне выискивать истину в атмосфере умалчивания-таинственности их семьи, но удалось узнать самое главное. Оказалось, что именно малая, так называемая культурная доза — всего-то полбакала шампанского, выпитая мамой Дениса на дне рождения мужа за дня три до зачатия сына, — сделала его, Дениса, инвалидом с рождения. Я тогда заинтересовалась влиянием алкоголя на женский организм, стала искать информацию на эту тему. Но в то, советское, время возможностей для подобного рода самопросвещения было катастрофически мало. Ни интернета, ни большого выбора специализированных изданий. Даже доступа к исследованиям советских учёных, уже не говоря о зарубежных, не было.

Кстати, благодаря этим преградам в поиске информации я смогла воспитать в себе упорство и терпение. Ну, и сообразительность в придачу. Меня, наверное, можно было уже в разведку посылать на благо родины.

Две Галины рассмеялись и старшая продолжила:

— Вот и пронюхала я, что этиловый спирт, который присутствует даже в капле алкоголя — даже в пиве, — это яд. Только яд более медленного действия, чем, например, мышьяк. Алкоголь становится наркотиком для человека. И, кроме того, что разрушает и печень, и клетки головного мозга, и кровеносные сосуды, так ещё токсические вещества, вызванные его воздействием, остаются навсегда в яйцеклетках, ведь они у женщин не обновляются.

— Да?.. Ничего себе! — присвистнула Галя, по-мальчишески, от удивления. — Теперь понятно, почему Денис таким родился… Так если теперь вся эта информация о вреде алкоголя доступна, почему людям его продают? Почему они его покупают?

— О, святая наивность! Тут, Галочка, много причин. Как бы тебе попроще ответить?.. Таков уровень сознания большинства людей. Традиции, привычки, примеры со стороны — всё это часто действует на нас сильнее, чем здравый смысл, чем знание, чем истина. А продажа алкоголя, как, впрочем, и табачных изделий, — это ещё и бизнес такой. Люди добровольно себя убивают. Только постепенно. Разве для этого их матери рожали?

В этот момент, словно иллюстрация к сказанному, они увидели компанию молодых людей с бутылками пива в руках…

Две Галины шли молча. Младшая упрекнула себя за то, что по незнанию своему месяц назад выпила бокал шампанского на дне рождения подруги.

— Ну, а потом, после Дениса, — продолжила свои воспоминания бабушка, — мне долгое время не хотелось ни с кем из мужчин знакомиться. К тому же надо было готовиться к поступлению в институт — по профилю специальности, полученной в техникуме. Да и работу на дом стала брать: заказы по швейному делу. Жизнь постепенно вошла в привычную колею. Игорёк, сыночек, рос, радовал меня.

И вдруг как-то тоскливо на душе становилось. Сперва редко, затем чаще. Поняла я, что это одиночество ко мне в подруги навязалось. Как тут быть?.. Пыталась я себя занять чтением книг, активным общением с новыми и старыми знакомыми. В детской поликлинике с мамами знакомилась. Даже подругу себе таким образом хорошую нашла.

Но всё равно на душе покоя не было. Нерастраченная любовь сильней оказалась. И задумалась я тогда с новой силой о любви женской, искренней, безвозмездной, да о поиске именно своего человека — единственного среди миллионов. Но… стереотипы мышления и ещё всякого рода незрелость помешали мне найти своего единственного мужчину. Вернее, встретила я его, но упустила. До сих пор жалею.

— До сих пор? У тебя, значит, все эти годы была несчастная любовь? А на вид ты всегда такая бодрая, довольная всем, уверенная в себе и спокойная.

— Спасибо тебе за комплименты! Если бы я такой не была, не научилась быть самодостаточной, быть одной, но не одинокой, то тогда жизнь меня давно уже сломала бы. Как соломинку…

— Ой, бабуля! Сколько я сегодня для себя нового и важного узнаю!

— Да, внученька, для тебя сегодня новая школа открылась. Школа жизни.

— А расскажи, как же так получилось, что ты его, единственного, упустила?

— Как встретила неожиданно, так неожиданно и упустила. Когда меня грусть-тоска одолела, я слишком доверчивой стала. Легко было любому мужчине меня в себя влюбить, да жалостью окутать. Даже неловко как то вспоминать об этом… В общем, посыпались на мою одинокую душу знакомства с мужчинами — одно за другим. Бабушка, видя, как я ожила, окрылилась, была не против визитов моих кавалеров. И длилось это в течении лет пяти. Только ни с кем из них у меня так ничего серьёзного и не склеилось. А от одного я даже дочку родила — твою маму.

— А единственный?

— Он был среди них. Имя у него необычное: Витольд. Да и сам он человек очень уж необычный. Нестандартный во всём: одевался, как Элвис Пресли, мыслил, как Сократ. Я часто ловила себя на мысли, что на его фоне выгляжу, как простушка-провинциалка. Даже неловко было с ним ходить на концерты, да спектакли разные, которые он готов был посещать хоть каждый день. Он и сам творил постоянно что-то. То песню под гитару, то поэму, как отзыв на какое-нибудь событие, то портрет чей-нибудь нарисует.

— И тебя рисовал?

— Рисовал. Я сохранила все его портреты.

— А я их не видела. Ты не показывала мне.

— Теперь покажу. Обязательно!

— Он, наверное, известным стал?

— Нет. Он к этому не очень-то стремился. Работал инженером. И творил, творил, творил — не для славы, а для души, для полноты жизни.

— И как же он успевал всё это делать?

— Я тоже задавала себе такой вопрос. И думала: ну, вот выйду за него замуж, семейные заботы лягут на его голову — времени для творчества будет меньше. К тому же себя, как это теперь говорят, презентовать, продвигать он не умеет и в глубине души всё-таки не удовлетворён своей невостребованностью, неизвестностью. А тут ещё я с ребёнком. Вот и решила, что мы не пара. Удивлялась, что же во мне такое особенное есть, что привлекает его внимание? Замечала, что и меня в его натуре что-то привлекает. Но не могла освободиться от комплекса перед его непохожестью на других, нестандартностью, вычурностью, яркостью. Милиция в городе его часто останавливала, подозревая в нём то фарцовщика, то неформала, то иностранца-нелегала. В то время таким людям не было места у нас, за железным занавесом, в Советском Союзе.

И ещё была одна причина, которая отдалила меня от Витольда — его неуверенность в себе. Она проявлялась часто, в том числе и по отношению ко мне. Но он мог быть и сильным… Кстати, человеком, уверенным, спокойным и весёлым Витольд чаще всего был в периоды творчества: от момента вдохновения идеей до её воплощения. А когда не творил, то и не жил — мучился. В работе инженера он уже исчерпал творческий потенциал, приходилось выполнять каждый день одно и то же. Одно и то же по отработанному алгоритму. Это его угнетало. Но и бросить уже нелюбимую работу не решался. Просто не умел зарабатывать своим творчеством… Иногда мне казалось, что его внешний антураж — всего лишь прикрытие противоречивой натуры.

К этому времени бабушка и внучка сделали большой круг среди новостроек и подходили к своему дому.

— Жаль, слишком поздно я поняла, что Витольду просто не хватало поддержки со стороны. Всего лишь опоры на более практичного, более уверенного в себе человека, который смог бы взять его, как маленького, за руку и повести вперёд, через преграды — к созданию условий для самореализации. А я… Я не смогла стать для него такой опорой. А он надеялся, что смогу…

На глазах Галины Андреевны появились слёзы. Глядя на бабушку, Галочка сама чуть не расплакалась.

— А потом, что произошло потом? Вы расстались? Навсегда?

— Мы разуверились друг в друге, встречаться стали очень редко. В это время у Витольда умерла мама, единственный его близкий родственник. Он сильно был к ней привязан, хотя она в его судьбе принимала пассивное участие. В общем, остался Витольд один. Как-то сник. Даже перестал со своими многочисленными приятелями по концертам, да, как это говорят сейчас, по тусовкам ходить. А вскоре заболел — слёг дома, к врачам не обращался. Так во сне и… умер. Легко ушёл в мир иной.

— Ушёл в мир иной?.. Значит, смерти нет? Я об этом недавно видела триллер.

— Я чем больше живу, тем лучше понимаю, что душа не умирает вместе с телом. О бессмертии души, о духовном богатстве человека и Вселенной, очень хорошо, очень тонко было сказано во многих стихах Витольда. В то время, в семидесятые годы такие стихи и опубликовать-то было практически невозможно. Странным образом после смерти Витольда все его рукописи ко мне на глаза попали. Прочитала я и… Пожалела, что раньше его стихов не понимала и как-то поверхностно воспринимала его личность. Две строчки из его стихотворения об одиночестве до сих пор каждое утро повторяю, когда просыпаюсь. Очень помогает.

Галина Андреевна тут же и прочитала эти строки:

— И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Внучка повторила строки несколько раз, а бабушка продолжала свой рассказ.

— А когда на сорок дней пришла на кладбище, к его могилке, впервые подумала о том, что это и был тот самый МОЙ человек — единственный. И с каждым годом убеждалась в этом сильней. Полюбила его, можно сказать, заочно. Вот такая у нас с ним история любви… На годовщину смерти Витольда пыталась издать сборник его стихов — наверное, единственное, что смогла бы сделать для него тут, на Земле. Но не получилось, цензура не пропустила. Только через лет десять, когда в стране перестройка была в разгаре, смогла я сборник в издательство сдать.

Они уже стояли у подъезда, когда Галина-старшая обняла внучку и повторила:

— Вот такая необычная история любви… Не упусти же ты своего Витольда.

Галочка подняла на бабушку вопросительные глаза.

— Да, Галюня. Надеюсь, вскоре ты поймёшь лучше, что мы с тобой во многом схожи. А то, в чём разные… Всё это, как одуванчик. Ветер подует раз, подует два — и останется… Останется основа. Но у тебя есть одно, очень важное преимущество передо мной.

Тут бабушка сделала паузу, словно подбирая нужные слова.

— Какое же, какое? — торопила внучка.

— У тебя теперь есть шанс не повторить мои ошибки.

***

Первой книгой, которую Галочка прочитала в начале учебного года, был сборник стихов Витольда Туманцова, подаренный ей бабушкой.

Первой мыслью, с которой внучка просыпалась, стало:

«У тебя теперь есть шанс не повторить мои ошибки…»

А затем как напутствие:

«Не упусти же ты своего Витольда».

История шестая. Духовные иллюзии

Роман

Степень просветления, достигнутого здесь,

предопределяет быстроту восхождения,

совершённого там.

Даниил Андреев «Роза Мира»

Часть первая

Когда моему сыну исполнится шестнадцать лет, я дам ему в руки ту самую книгу, которую вы, дорогие читатели, держите сейчас в своих руках… А когда он дочитает до этого места — до истории шестой, — я скажу ему:

— Эта история особенная. Она, наверное, самая поучительная. А ещё… Многое из того, что тут изложено, произошло со мной. Она отчасти автобиографична. А учитывая, что наши характеры с тобой во многом схожи, читай с особым вниманием, сынок, будто готовишься к самому главному экзамену в своей жизни…

Витольд

Я никогда не видел моего отца, хоть он и умер, когда мне, судя по словам мамы, было два года. Мама вышла замуж за другого мужчину, я называл его своим папой. В нашей семье родилось ещё двое детей. Мы жили дружно, жили в достатке.

Когда мне исполнилось шестнадцать, а было это ещё в советское время, мама удивилась:

— Как же ты, Витоша, стал похож на Витольда! Такой же красавчик! Да и по характеру становишься всё ближе к его натуре. Видать, тебе в наследства от отца досталось не только его имя.

Мама не стеснялась в присутствии Гриши — так звали отчима — говорить о Витольде. Просто он и Григорий, как я узнал в день моего шестнадцатилетия, были друзьями.

— Так уж вышло, сынок, что я… Прям как в кино… Я чуть ли не ушла от Витольда к Григорию — его лучшему другу. Это получилось, конечно, не сразу. С Витольдом мы расстались. Какое-то время я была одна, жила в Минске. И через день после того, как узнала, что беременна от Витольда, вдруг случайно встречаюсь с Гришей. Да к тому же в другом городе — тут, в Москве, где оба оказались в командировке. Так в Москве и остались жить… А Витольд стал встречаться с другой девушкой. Я позже узнала, что её зовут Галиной.

Я вопросительно посмотрел на маму, а она гладила меня по голове и продолжала:

— Он ведь даже не знал, что у него есть сын, которого мы с Гришей назвали в честь его, Витольда, таким же именем… Так и прожил всю свою недолгую жизнь без семьи, без любви взаимной. А Галина… Она ведь его любила. Я это поняла, когда увидела её на его могиле. Вообще, она молодец. После смерти Витольда очень многое сделала для него, как настоящая жена. А я… так и не смогла ему хоть чем-то помочь — как при жизни, так и после смерти. У меня даже ни осталось ни одной его фотографии. Кроме той, которую ты скоро увидишь.

Мама вытерла слезу, которая одинокой капелью текла по её щеке.

— Почему у них с Галей ничего не вышло, не знаю. Может, она поняла, что любит его, когда было уже поздно?.. По рассказам наших общих знакомых я знала, что в последнее время, после смерти своей мамы — твоей бабушки — он болел, чаще был замкнутым в своих переживаниях, молчаливым… Но, знаешь, я верю, что при этом он… Как бы это сказать?.. Он как человек философски мыслящий не мог себе позволить пасть духом. Понимаешь?

Я кивнул уверенно: мол, понимаю, не маленький.

— А ещё был человеком очень ярким внешне, будто звезда заграничная. А главное — творящим от чистого сердца. Его картины, его песни, его стихи…

Она тяжело вздохнула и продолжила:

— Его стихи в то время, в начале семидесятых годов, может, и уступали чем-то творениям таких корифеев советской поэзии, как, например, Евтушенко или Рождественский, но по содержанию, наверное, были не хуже. А может, даже и глубже… Неповторимо глубоки. И очень оригинальны.

После этих слов папа Григорий, сидевший молчаливо всё это время рядом с нами за праздничным столом, подошёл к секции, открыл дверцу и взял в руки небольшую книжку. Он преподнёс её мне и сказал:

— Держи, Витольд! Это и есть наш с мамой главный подарок, который мы подготовили сегодня для тебя!

Я взял в руки эту книжку, где на скромной светло-серой обложке большими буквами было написано: «Витольд Туманцов. Поэзия моей души». Открыв сборник, увидел фотографию отца и был поражён нашим с ним внешним сходством.

— Это единственное фото Витольда, которое есть у нас. Есть благодаря Галине. А я… теперь просто обязана сказать ей, что у Витольда есть сын…

В тот вечер я прочитал залпом все стихи. И был поражён большинством из них. Мне многое было не понятно, не доступно. Я перечитывал сборник раз за разом, и проникался глубже его содержанием. Год за годом… И когда уходил на службу в армию, уже не было ни одной строфы, которая не отражалась бы своей трелью в моём сердце. Даже такие строки:

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Пробегают-убегают дни…

Остаётся пустота в сознаньи.

Как зажечь потухшие огни?..

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Миражей ожившие черты…

Я стою один средь Мирозданья

и не вижу дом, в котором — Ты…

Недовольство, замкнутость, молчанье

пусть с туманом утренним растают…

И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Недовольство. Замкнутость. Молчанье. Они перестали быть моими ненадёжными спутниками жизни лишь около тридцати пяти лет, когда я закончил заочное обучение на факультете журналистики МГУ. И в тот же год мы похоронили маму.

Я уже пять лет был женатым. У нас с Оксаной родился второй ребёнок — девочка. Назвали Машенькой. Сыну, Борису, шёл тогда четвёртый год.

Приобщение к сфере информации и коммуникации, участие в пресс-конференциях и презентациях, проведение интервью и опросов, способствовали развитию моей коммуникабельности, открытости. Я всё чаще острил, делал коллегам-дамам изящные комплименты. А самое главное — возобновил позабытое (после службы в армии) творчество: поэтическое. Этот скромный дар открылся во мне под влиянием того самого сборника стихов отца. Я не имел права его терять.

Было у нас и совместное творчество с женой — бардовское. Она работала учителем музыки, сочиняла красивые мелодии на мои прежние стихотворения и пела. Я ей аккомпанировал на гитаре. Мы часто выступали с концертами в Подмосковье и в самой столице. Выступали на фестивалях авторской песни в Санкт-Петербурге и Минске.

Москва, где мы жили в общежитии, начинала покоряться нашему дуэту, который уже перестали сравнивать с неповторимыми Татьяной и Сергеем Никитиными. Немногочисленные критики наших песен стали находить в них свежие, самобытные интонации, отличающиеся нас от классических канонов авторской песни. Но мы если и оставались широко популярными, то только в узких кругах. До большой сцены нам было ещё далеко, да и нашей целью она не была. Воспитание детей — бабушки-дедушки нам не помогали по причине их отсутствия, — семейные хлопоты, работа каждого из нас вне сцены, занимали наибольшую часть времени…

Прошло семь лет. Два с половиной года назад я поменял место работы и её профиль: бывший корреспондент-газетчик стал редактором сайта одного из самых крупных информационных агентств России. А продвижением агентства на отечественной и международной аренах занималась удивительная женщина — Лина Журавлёва.

Она устроилась на должность пиар-менеджера годом позже меня. До этого работала на телевидении. А заканчивала тот же факультет журналистики, что и я, в тот же год, но не заочное отделение, а дневное. И мы ни разу друг с другом не пересекались за время учёбы.

Целый год мы работали в одном просторном кабинете вместе с другими коллегами. Они в отличие от нас двоих, были заняты на неполную ставку. Поэтому я и Лина по несколько часов в день оставались в кабинете одни. В эти часы наше общение всё чаще стало выходить за рамки работы. У нас нашлось много общих тем, ведь Лина тоже, как и я, оказалась духовно-ищущим человеком.

Её жизненные ориентиры, вся её душа были погружены в православие. Она была способна испытывать на себе благодать Божию. И когда это просветляющее ощущение надолго покидало её, она терпеливо ждала не чувствуя себя счастливой.

Божия невеста — так иногда называл я её для себя, как обычно называют монахинь. Только Лина не стремилась уйти в монастырь, она видела своё место в так называемой светской жизни, жила в потоке креативных идей, в гуще событий современной Москвы. В церковь ходила по воскресеньям, подзаряжаясь там живительной силой на целую неделю. Эти две контрастные стороны её натуры — светская и религиозная — и делали Лину необычной женщиной, неординарной личностью. Кто не знал духовной стороны её существа, видел в ней одну из многих чертовски привлекательных, амбициозных, ну, и плюс ко всему ещё творчески мыслящих светских львиц. Когда она заразительно-зажигательно смеялась — в первый год своей работы в нашем агентстве она делала это часто, — мужчины (и коллеги, и клиенты, и партнёры) воспринимали такой смешок как знак её легкомыслия, заигрывания с ними. Поняв это, она стала смеяться реже в деловой обстановке.

В общем, нестандартность, многогранность её натуры всё больше привлекали моё внимание. Эта девушка по имени Алевтина из российской глубинки, из многодетной семьи сделала настоящий подвиг, приехав в Москву: выучилась на журналиста, стала одним из ведущих пиарщиков столицы — сама, без всякого роду и племени влиятельных особ, сотворила из себя бесподобную Лину.

Из наших бесед я также знал, что она находится в поиске своего мужчины — спутника жизни. Был у неё жених, сойтись с которым помешала его мать по той причине, что «невестушка старше сыночка аж на цельных пять годков». Предлагают выйти замуж многие. Но среди этих многих нет единственного…

— Знаете, Витольд Григорьевич, — призналась однажды Лина (она всегда называла меня по имени-отчеству, наверное, по причине того, что я был старше её на десять лет), — меня недавно посетила мысль, что моя дорога так и может пройти мимо семейного счастья. Ведь Бог для меня мог уготовить жизнь без радости материнства.

Я не помню, что ответил ей тогда. На эту тему она больше со мной не беседовала, но нередко в её откровениях красной нитью переплетались два противоречивых чувства: то желание после работы быть одной, ни с кем не общаясь, то ощущение одиночества в «этих апартаментах» — в своей новой квартире.

Мне, конечно же, льстило осознание того, что эта дивная женщина делится со мной своими откровениями, доверяя мне, как близкому другу. Размышления о смысле жизни, о вечных ценностях, слова «Бог», «Истина», «Благодать» — всё это и многое другое могло оживать, приобретать действенную силу в нашем с ней общении.

О христианских ценностях она ненавязчиво напоминала нашим коллегам, когда возникала в коллективе какая-либо непристойная ситуация. Да и поддержать ближнего умела словом. «В контексте вечности — это не проблема…» — одна из её коронных фраз. Но беседовать на духовные темы регулярно, воодушевлённо, разносторонне она могла только со мной. Причём я, также являясь крещённым в православной церкви, причислял себя к… другому «лагерю» — к эзотерикам, подразумевая под этим словом людей, которые познают глубочайшие истины не через слепую веру и христианские догматы, а посредством собственного опыта, поэтому умеют объяснить любое божественное «чудо» как результат причинно-следственных связей в многогранных процессах взаимодействия энергий Вселенной.

Если христианин обретает свою сопричастность с Божьей благодатью, находясь, прежде всего, в храме земном, то эзотерик (в моём представление) — в строящемся храме собственной души, ибо и Бог, и Вселенная, и души человеческие — единый живой организм. Если христианин своё состояние счастья воспринимает как тот Божий дар, который даётся по милости Отца Небесного, то эзотерик, не отрицая этого, понимает: одной лишь милости не достаточно, ибо человеку дана способность так работать над своим настроением-состоянием, что оно способно, как магнит, притянутся к более высоким, более мощным энергиям, которые и воспринимаются как источник счастья. Если христианин принимает за истину церковный канон о том, что душа человека проходит опыт жизни на Земле единожды, то эзотерик смотрит на вопросы жизни и смерти как на ключевые моменты процесса реинкарнации — многократные приходы-уходы души, её воплощения то в мужские, то в женские тела. Если Лина приводит в пример образцы поведения из жития святых отцов с их духовными подвигами, то я восхищаюсь воззрениями просветлённых личностей, например, Даниила Андреева с его «Розой Мира», которую он писал в тюрьме (чем не подвиг?!).

И не смотря на эти контрасты в духовном опыте, мы продолжали беседы, успевая делать необходимую работу по текущим делам агентства. Под воздействием этого общения Лина стала писать стихи. И в нашей общности интересов возник новый виток — поэтический. Я как более опытный создатель стихотворных строк, как редактор, давал ей советы, показывал на слабые места — в общем, взял над ней литературное шефство. Тем более что писала она в последнее время только по долгу службы — пресс-релизы.

А я под воздействием наших бесед стал писать прозу. Более того, большинство женских образов моих рассказов (как, впрочем, и новых стихотворений) так или иначе отражали внутренний мир её, Лины. Так, неожиданно для меня самого, эта женщина стала моей Музой.

Музой, которой перестала быть моя жена. Уже давно. И я осознал это только тогда, когда сравнил Лину и Оксану. Такие беседы, как с Линой, за годы совместной жизни с Оксаной отошли как-то сами собой на задний план. Я, разумеется, старался духовно, морально поддерживать жену, когда у неё начались проблемы со щитовидной железной, но моменты отчаяния нередко сковывали Оксану.

Лина в свою очередь, зная от меня об ухудшении здоровья моей жены, старалась поддерживать наш союз.

— Вы чаще говорите ей ласковые слова! В ваших отношениях не должна теряться романтика. Когда вы были в последний раз в театре?..

— В последний раз мы были в супермаркете на суперскидках. Вот какая она теперь, наша романтика…

Лину не удовлетворил мой ответ. Она дала мне несколько креативных советов. Но и сама попросила у меня совет:

— Витольд Григорьевич, как научиться не осуждать людей даже мысленно? Даже на мгновение… Я ведь вас сейчас осудила…

Однажды, ещё до ухудшения здоровья Оксаны, Лина совершенно неожиданно, когда каждый из нас был погружён в работу, задала мне вопрос:

— Скажите, Витольд Григорьевич, вы счастливы в браке со своей женой?

Что я ей ответил?.. Своим вопросом она застала меня врасплох. Я задумался на пару мгновений и сказал что-то нейтральное: мол, понятие «счастье» с годами меняется и так далее…

Так прошёл год нашего духовного общения с Линой. За это время в её жизни и в жизни моей семьи благополучно решился один и тот же вопрос — жилищный. Она из съёмной комнаты, а мы из общежития переехали в свои новые квартиры. Исполнилась давняя мечта Оксаны о собственном жилище. Она и я столько раз представляли, как наша семья наполнит пустые стены уютом, творчеством, душевным теплом… Казалось бы, живи да радуйся. Но процесс обустройства на новом месте — в просторной трехкомнатной квартире — не доставил ожидаемого счастья. Радость новосёла мелькала как-то малозаметно — не только во мне, но и в жене. А дети? Они всегда были всем довольны.

Меня же печалил тот факт, что прекратилось наше с Оксаной песенное творчество. Сперва потеря певческого голоса (как одно из следствий заболевания щитовидной железы), затем добавились заботы по переезду, плюс неожиданный разрыв отношений со звукорежиссёром, который помогал нам записывать наши песни — все эти повороты судьбы словно давали понять: прошло ваше время, ребята.

В минуты сожаления об утерянных возможностях, метания в творческом вакууме я вспоминал своего отца. Было ли ему проще или, наоборот, сложнее оттого, что он жил один, без семьи?.. На этот вопрос никто не мог ответить.

Если бы не потеря голоса Оксаны, все остальные преграды можно было бы преодолеть. Но лечение не приносило жене ожидаемого эффекта. Она чаще стала раздражаться по мелочам. Быстрее утомлялась. Но продолжала курировать эстетическое развитие детей, а после переезда в спальный район Москвы сопровождение их в музыкальную школу и танцевальные студии занимало больше времени. Плюс тянула на себе, как и прежде, часть работы по быту.

Я помогал ей, как мог. Но на работе проводил больше времени, чем она, работающая на полставки. Подсознательно уберегаясь от стресса, я сделал самый простой для себя шаг — глубже погрузился в своё литературное творчество, осваивая жанры прозы.

Любую свободную минутку на работе я старался посвятить своим сочинениями. Пробовал писать по ночам, когда мой организм соглашался на такое предложение. Но этого стало недостаточно. Тогда я купил себе смартфон, чтобы писать в пути по маршруту дом — работа — дом. Но, как ни парадоксально, с появлением этого мобильного помощника писать урывками на работе стало получаться меньше.

Я снова был неудовлетворён условиями для писательских деяний. И ловил себя на мысли, что дома работаю физически, а на работе отдыхаю — в том числе морально. Эту формулу моего бытия я даже не постеснялся поведать Лине. Появились мысли и о поиске другой, более спокойной и финансово-выгодной работы. Ну, а про то, чтобы зарабатывать только своим писательским трудом, я мог только мечтать.

К этому времени деятельность нашего агентства поднялась на новые высоты. Его рейтинг к концу 2014 года вырос больше, чем за последние пять лет. Штат сотрудников расширялся. Инновационные технологии внедрялись. За успешный пиар Лину назначили руководителем создававшегося отдела имиджа и внешних связей. Вскоре она должна была переехать в отдельное, новое помещение двумя этажами выше. Наши беседы могли попросту прекратиться.

К этому всё и шло. За весь ноябрь мы пообщались не по рабочим вопросам всего лишь раза два. Она пригласила меня к себе, на шестой этаж, чтобы обсудить вопросы по подготовке корпоративного новогоднего вечера. А в конце деловой беседы переключилась на лирический тон и излила мне душу о своём недовольстве знаками внимания к ней со стороны заместителя генерального директора нашего агентства:

— Сан Саныч дошёл до того, что предложил мне сходить с ним на концерт «Scorpions». А ведь у самого жена и взрослые дети…

В тот момент я в очередной раз подумал о том, что же притягивает таких разных мужчин к этой женщине. И впервые сравнил её со своей женой — больше по внешним параметрам, чем по душевным качествам. Обе по-своему красивы, привлекательны. Однако у каждой из них можно найти и недостатки во внешности. Нет людей абсолютно идеальных во всём… Обе самодостаточные, сильные натуры… Но чем же меня так привлекает Лина?..

Уже шёл декабрь. Тот самый месяц, за который произошло столько всего непредсказуемого, что мне казалось однозначно: я прожил целую жизнь за эти дни.

А переломный момент наступил в середине декабря, когда я впервые рассказал Оксане о своих чувствах к Лине.

Оксана

Тот вечер 14 декабря был первым взрывом моей ревности. Я поняла по тону Витольда, что мои предчувствия оправдались: Витольд увлечён своей коллегой Линой, о беседах с которой он мне иногда рассказывал. А утром следующего дня муж сообщил прямо (стоит тут благодарить или винить его за честность?):

— Я не спал почти всю ночь и понял, что люблю Лину…

Ах, зачем накануне, вечером я, услышав в видеозаписи репетиции их новогоднего корпоративного концерта смех Лины, разозлилась, возмутилась… А когда он пытался меня успокоить, высказала ему:

— Определись же в своих чувствах! Твоя нерешительность снова стала проявляться, и она мне противна…

Я ещё что-то ему сказала, что должно было бы, на мой взгляд, помочь Витольду прийти в равновесие. А он воспринял всё это, как сигнал моей усталости от него, моей нелюбви.

«… люблю Лину». Я была уверена, что на утро он скажет обратное — в пользу нашей семьи, в пользу меня. Меня словно током ударило от такого «признания» мужа, и я попросила:

— Не уходи! Я стану лучше! Стану той Оксаночкой, которой была для тебя раньше! Дай мне шанс!

Он смягчился, задумался, и, не поднимая глаз в мою сторону, сказал:

— Хорошо.

Видя, что слёз на моём лице стало ещё больше, Витольд уточнил (он так не выносит слёз, страданий близких ему людей):

— Всё, успокойся, пожалуйста! Я согласился. Я никуда не уйду. Я остаюсь.

Но мне этого было мало. Я призналась мужу, что, как и прежде, люблю его. Я была готова вместе с ним проанализировать все причины и даже следствия этого несостоявшегося разрыва между нами. Несостоявшегося или отложенного до поры, до времени?.. Никто пока не мог ответить на этот вопрос.

А главное — я хотела помочь, прежде всего, ему разобраться в своих чувствах. Но и свои собственные должна была переосмыслить.

Переосмыслила. Мне не нужно было много времени, чтобы утвердиться перед самой собой в любви к Витоше. Я ни одной секунды не жалела за тринадцать лет нашей совместной жизни, что вышла за него замуж.

Он единственный среди парней, с которыми я общалась до замужества, не смущался моего недостатка — плохого зрения. Он был не единственным зрячим среди них, но стал единственным среди тех зрячих, кто сделал мне предложение. И сказал об этом так необычно. Вместо стандартного и даже банального «выходи за меня» предложил:

— Оксаночка! Будь моей Спутницей! Спутницей жизни!

Неужели он забыл, утерял тот смысл, который вкладывал в эти слова?..

Неужели он уже не ценит всё, что я сделала для него?.. Наверное, ценит. Но… он просто воспользовался моей поддержкой и теперь, когда стал сильным, когда я не могу быть ему соратником в творчестве, подсознательно или даже осознанно ищет другую… Она, Лина, стихи пишет. Да ещё вот, оказывается, и петь умеет. Неплохо спела песню, которую они вместе сочинили к их новогоднему корпоративу. А ещё могла бы продвигать, пиарить его книги. Конечно, в ней он видит выгодную замену мне. Она свободна, она моложе, она здорова, она зрячая. А их духовные беседы…

— Я не могу перестать с ней общаться. Она мой друг. Вне семьи у меня нет друзей. Понимаешь? — Витольд сказал мне это тем злополучным декабрьским вечером так твёрдо, что я не смогла ему что-либо возразить.

Так неужели я не была своему муж надёжным другом все эти годы?.. Неужели он забыл, как я поддерживала его при поступлении на журфак? Ведь если бы не моя настойчивость, он бы смирился с тем, что его имя по недоработке приёмной комиссии не попало в списки поступивших. Он бы не пошёл на приём к ректору, и не добился бы справедливости… Если бы ни моя предусмотрительность, он бросил бы учёбу ещё на первом курсе из-за амбиций преподавателей английского языка и фотожурналистики. Да и первое место работы по специальности помогла ему найти тоже я… Боже мой! Выходит, если бы не моя поддержка все эти годы, он не встретился бы и с этой Линой. Так ведь?..

Она друг. А я ему уже не друг?.. Да, сложные житейские ситуации позади. Например, та ужасная ночь после неудачного переезда в общежитие. Как инвалид по зрению, я выбила там комнату для нас. Нашему первому ребёночку тогда уже исполнился годик. У нас появилась возможность не платить за съёмное жилье — сэкономленные деньги, положенные на банковский вклад, как раз и помогли нам через десять лет в строительстве собственной квартиры. При переезде Витольд не учёл все нюансы, и бόльшая часть наших вещей, в итоге, не вместилась в маленькую комнату. Увидев, что мы оставили их в коридоре — вдоль стен всего этажа, — комендант общежития стала возмущаться и угрожать:

— Вы что это творите такое? Загромождение мест общего пользования недопустимо по технике безопасности. Если пожарники придут, меня могут уволить. Убирайте всё срочно! Иначе милицию вызову…

Можно было бы с ней поспорить, попытаться договориться. Но на часах был уже первый час ночи (переезд затянулся надолго), мы с Витольдом были настолько истощены морально, и физически, что без сильного сопротивления сдались. И все вещи из коридора: коробки с книгами (в том числе брайлевскими — для незрячих, — которые объемнее раза в три обычных книг), пакеты с одеждой, кухонная утварь и так далее — всё это среди ночи выволакивали на улицу…

Переселиться молодой семье с ребёнком из полуторакомнатной квартиры, в которой почти вся мебель была нашей, в комнатку общежития — это фантастика. Но, доверившись мужу, я согласилась на это. И…

И вот мы, измождённые, как после рабского, непосильного труда, отчаявшиеся, промёрзшие на ночном мартовском морозе, смешавшимся с дождём, возвращаемся в комнату и валимся с ног на маленькую часть тахты, свободную от вещей. И, дрожа от холода, в куртках, в обуви, без одеял пытаемся вздремнуть, хоть на часик. Вздремнуть, чтобы забыть об усталости и душевной боли…

Но сердце каждого из нас, как одно большое общее, ныло от безысходности, от мысли, что там, на улице, под дождём со снегом, едва поместившись под крышу общежития, лежат наши вещи, нажитые годами — как часть наших душ… Чтобы стало теплей, мы обнялись — слава Богу, что Борис был у тёти Витольда — и всё-таки вздремнули на минут сорок. А потом по очереди выходили дежурить к вещам, где самым ценным были книги… А утром стали звонить знакомым, звонить по объявлениям в поиске места под аренду для хранения вещей. И вскоре нашли… Так разве не дружба, не любовь помогла нам выжить в той ситуации, укрепиться, найти выход?..

Разве слова любви, которые он говорил мне в минуты нашей интимной близости, были не искренними?.. Да, в последние лет пять, после рождения Машеньки, я… всё-таки не способствовала поддержке нашей сексуальной жизни. Да и он ведь тоже… Мы отвыкли от искренней нежности. Я стала меньше следить за своей внешностью. Витольд хоть и говорит всегда, что для него это не главное, но ведь мужчина в нём живёт. Живёт и ценит красоту во всём.

Витольд утверждает, что к Лине его влечёт потребность не в физической, а в духовной близости. Но ведь с духовной привязанности начинается и всё остальное.

— Ощущение теплоты в груди — это и сексуальное чувство тоже, — пыталась донести я до него в то мрачное декабрьское утро.

— Может быть, — стал соглашаться он. — Хотя, я это совсем не так воспринимаю…

Я всегда поражалась его мужской натуре: имея от природы быструю возбуждаемость, он мог так владеть этой сексуальной энергией, что иногда даже по целому месяцу не испытывал потребность в близости с женой. Или же избегал этого. И я чувствовала, что последнее не всегда давалось ему легко. Да, у него часто возникали мысли — в результате прочтения определённой литературы или бесед со своим бывшим коллегой Игорем Петровичем, — что секс, в идеале, нужен только для зачатия ребёнка. Он и стремился к этому идеалу. Аскетизм ему, оставшемуся в глубине своей души философом-одиночкой, не чужд. А ещё и вегетарианцем он пытался стать. Но… Видимо, тоже ещё не созрел.

— А вот Лина после великого поста так и продолжает питаться без мяса, — сообщил он мне за обедом в один из выходных дней перед летним отпуском. — Она, наверное, уже созрела для вегетарианства.

— Ты ей завидуешь? — спросила я, утаив иной вопрос: «Тебя это привлекает в ней?».

— Зачем же завидовать этому? — ответил он и что-то ещё домыслил молча…

Трещина недоверия к Витольду в моей душе после того декабрьского утра не становилась меньше, хоть мы вместе с ним и пришли к выводу, что угасание чувств друг к другу произошло по нашей обоюдной вине, и что их можно и нужно вернуть. И мы, казалось, уже начали их возвращать, вспоминая нас прежних, влюблённых друг в друга. Он говорил мне, что осознаёт призрачность своих душевных порывов к Лине и не жалеет, что остался в семье.

А ведь всего дней десять назад Витольд признался мне, что светлые чувства и образы, нежданно-негаданно возникавшие в его душе по отношению к Лине, говорили ему о духовном родстве с ней…

Бежали декабрьские денёчки, приближаясь к Новому году. Иногда думая, а не отпустить ли мне его на все четыре стороны, я представляла Витольда рядом с Линой… Её образ воссоздала с лёгкостью, ведь я уже немного пообщалась с ней, когда в начале лета была на работе мужа. Итак, представляя их вместе, я видела Витольда, погружённого то в туман, то в непроглядную тьму. Я ему сказала об этом. Он согласился, что мои видения, а так же его сны, связанные с образами Лины (а все они были с эротическим смыслом) можно расценивать как влияние тёмных сил.

А ближе к последним дням Нового года я сказала Витольду, не чувствуя от него взаимности:

— Мне ведь только жалость не нужна. Помни об этом, когда видишь её. Помни всегда… Знаешь, сегодня я назвала чувства, захватившие тебя в последнее время, духовными иллюзиями…

Он согласился со мной.

Витольд

В тот воскресный вечер 29 декабря после того, как Оксана поговорила со мной о духовных иллюзиях, я, как ни странно, не укрепился, а наоборот, снова стал терять равновесие. И вскоре спад в моём настроении стал явным. Я чувствовал себя зверьком, зажатым в тиски противоречий. Помогал Машеньке делать украшение для куклы, а сам пытался успокоить своё сердце и мысли, вдруг так неожиданно развернувшиеся в сторону Лины…

Прогуливаясь вечером того же дня, я заглушил в себе этот новый порыв чувств самонастройкой на поиск истины. Плюс ко всему всё моё существо пронзила позабытая обида на Лину за две её оплошности по отношению ко мне.

Во-первых, на днях, на генеральной репетиции новогоднего концерта, предложив Лине, которая отвечала за его режиссуру, в конце исполнения нашей задорной песни взять её на руки и покружить, я застыл на места от её резкого ответа:

— Да вы что!? В вашем-то возрасте такое выделывать…

Я опешил от неожиданности и почувствовал себя стариком — впервые в жизни.

Во-вторых, когда после концерта она давала интервью журналистам столичной прессы о таком первом в истории агентства крупном новогоднем концерте (где наряду с приглашёнными звёздами эстрады выступали — на равных — наши сотрудники), то среди перечисленных фамилий не назвала мою…

Оживив всё это в памяти, я был на неё зол. Я был уверен, что теперь нескоро смогу сказать ей о своих чувствах…

Но этого запала хватило ненадолго. Утром 30 декабря, когда мы созвонились с Линой по рабочему вопросу, она попросила меня прийти к ней в кабинет и вдруг стала меня хвалить за великолепное выступление в концертной программе.

— Витольд Григорьевич, вы были на высоте! Все вами восхищаются! Вы, оказывается, в душе большой артист, — говорила она, выражая радость своим «фирменным» смешком, но более сдержанным (видимо, после нежелательных намёков на ухаживание со стороны джентльменов нашего агентства она взяла под контроль сей способ выражение своих эмоций).

Затем совершенно серьёзным тоном спросила:

— Я, наверное, не назвала вас, перечисляя для прессы всех участников?

— Да, Лина. Может, это вовсе и не я выступал с тобой?

— Не шутите так. И не обижайтесь, умоляю вас! Я чувствовала, что вы остались не довольны. Я из-за этого все выходные переживала.

След этих переживаний я заметил на её лице и смягчился.

— Не вы один чем-то не довольны. Другие — тоже… Я старалась думать обо всех вас. Поэтому не пытайтесь меня осуждать.

Было заметно, что к её глазам подступают слёзы.

— Я просто механически забыла произнести ваше имя. Держала в памяти имена всех, сосредоточилась на тех, кого знаю хуже, чем вас. А вас упустила из вида.

Видя слёзы близкого мне человека, я, как обычно, не выдержал:

— Лина, всё хорошо! Я уже не обижаюсь. Обижаться вредно, а поэтому глупо.

— Забот по подготовке концерта оказалось больше, чем я предполагала. А обещанной помощи от Сан Саныча — никакой. А ведь ещё результаты приглашения внешней прессы на такое нестандартное мероприятие надо было успевать контролировать. У меня на выходных даже самочувствие было никудышным… Я ведь вас ещё обидела и своей нелепой фразой про ваш возраст. Извините меня и за это! Я хотела как лучше. Хотела, чтобы наши коллеги не подумали лишнего о вас, кружащего меня на сцене. Понимаете?

Она подняла на меня свои влажные глаза.

— Понимаю, что система Станиславского здесь не уместна, — сострил я и, перейдя на серьёзный тон, поспешил её утешить. — Всё хорошо! Ты молодец! Ты такую работу сделала колоссальную за такой короткий срок! Да ещё и спела со мной в дуэте классно!

А она, словно не слыша меня, глядя уже куда-то сквозь меня, говорила совершенно другим тоном:

— Господи! Зачем я всё это говорю, словно оправдываюсь? Зачем я снова жалуюсь на свой крест? Ведь всё по заслугам. Каждому — своё. Если я верую, зачем причитаю на промысел Божий?.. Прости меня, Господи!..

Последние её слова, воспринятые мной как молитва в чистом виде, ещё сильней подействовали на меня, и я уже не мог сдержать своих эмоций:

— Да ты святая женщина!

Я приблизился к ней, сидящей за своим столом, и, желая обнять (слава Богу, в эти минуты никто не заходил в кабинет), смог лишь слегка обхватить руками её голову. Также слегка я поцеловал Лину в макушку (заметила она это или нет?), говоря какие-то успокаивающие слова…

Затем я отстранился от неё.

А она поинтересовалась:

— Вы говорили, что я спела с вами в дуэте классно. А как оценивает наш вокал ваша жена?

Я тут же вспомнил лестный отзыв Оксаны с элементами конструктивной критики и приступом деструктивной ревности и ответил:

— О! Это отдельная тема.

Вопрос на лице Лины обозначился острее.

— В целом, она осталась довольна. Но… Её отношение — это, действительно, отдельная тема.

— У вас не всё гладко в семье? — живо прореагировала она.

— Ой… Я сегодня не готов говорить на эту тему. Может, завтра…

Мы ещё о чём-то говорили, а я, впечатлённый произошедшим, оценивал:

«Она не отстранилась от моего прикосновения, как, например, от красавчика Блюзова, или от того же Сан Саныча… И ничего мне не сказала в укор за такой мой жест. Значит, она нуждалась в нём… Боже! Я впервые (впервые!) за эти годы прикоснулся к ней… Значит ли это, что она меня… Она меня любит? Любит…».

С того момента мой служебный роман вошёл в стадию кульминации. Вернувшись в свой кабинет, я с трудом настроился на рабочий лад. А после работы, пройдя пешком остановок пять метро, расставил акценты в своих сомнениях-противоречиях и повторил-обновил для себя вывод двухнедельной давности:

«Да. Я люблю её! Люблю!».

Я вспоминал слова Лины о том, что она переживала из-за моей обиды все выходные. Вспоминал её открытость моим объятиям. Даже её слёзы стали для меня знаком любви… Эти мысли, эти чувства наполнили моё сердце тем самым чувством обновления, которого мне так не хватало в последнее время, и — вчерашний день адской боли преобразился в сегодняшний свет райского облегчения.

И тогда я вспомнил о том, что во время генеральной репетиции Лина назвала несколько раз моими именем и отчеством Сан Саныча, с которым обсуждала детали некоторых номеров. Если называла его Витольдом Григорьевичем, значит, думала обо мне. Если думала обо мне, значит, я для неё ценен. А коль уж ценен, то не может не любить… Вот такая железная логика.

Итак, я созрел. Я был готов признаться. Признаться Лине в своих чувствах, в своей любви. Признаться именно завтра — 31 декабря — в этот последний день уходящего года…

А Оксана… Её интуиция… Она почувствовала что-то неладное и когда легла в постель спросила меня:

— Витоша! Как ты настроен в сторону нашей семьи? Как?

Я ещё не заснул, но чувствовал себя очень уставшим. Немного подыграв — мол, говорю уже сквозь сон — лишь смог ответить краткое:

— Хорошо!

И вот наступило утро 31 января. Решающий день! По пути на работу — последняя настройка на поворотный шаг в судьбе, и я был готов к действиям.

С той поры, как Лина переехала на другой этаж, наше с ней общение «переселилось» в социальные сети. Удобнее всего оказалось нам «встречаться» на просторах ВКонтакте. В отличие от меня Лина ежедневно обновляла-наполняла свою стену. По её фотографиям я видел и поражался, какой она может быть разной, но всегда — загадочной, прекрасной, романтичной, а главное — духовноцельной личностью.

Вот и в то утро я прибегнул к помощи сетевого общения и, поздравив её с последним днём уходящего года, предложил ей продолжить одну из начатых вчера тем. Она ответила:

«Витольд Григорьевич, хорошо! Заходите ко мне сейчас:)) у меня есть минут десять:)»

Я ей написал:

«Лина! Для этой беседы рабочее место, кабинет — что-то не подходящее. Было бы здорово пройтись по улице плюс минут хотя бы 30 свободного времени… Ты когда будешь посвободней?».

Она ответила:

«Освобожусь не так быстро. Но потом сразу исчезаю с работы)) Отпросилась у шефа. Даже за праздничном столом с вами посидеть не смогу. Еду на праздники к родителям — в деревню:) Билеты на поезд были только на час дня».

Я написал:

«Давай провожу тебя на вокзал:) По пути и поговорим)))».

Она ответила:

«Нет…».

От неожиданности я растерялся. А через минуту-другую получил её следующее сообщение:

«Такие беседы лучше напрямую не вести (((».

Пока я переваривал это, она добавила:

«В вашей семье разлад?.. Давайте лучше писать. Сначала я. Не говорите мне о том, о чём пожалеете ((».

И ещё следом:

«Я ведь была в такой же ситуации… Потом локти кусала ((».

Пока я писал ответ, она отправила:

«Я уезжаю к родителям и родному мне мужчине. А Вы должны в мире и любви встретить праздники в своей семье. Ваша жена — самая лучшая женщина в мире, потому что она выбрала вас. Именно вас:) Пожалуйста, любите её:)))».

Я спешно отправил своё послание:

«Вчера я и понял, и прочувствовал, что должен поведать тебе то, что касается лично тебя. Все произошедшее со мной за последний месяц я оцениваю ПОЗИТИВНО:) Разлад в семье?.. Смотря с какой стороны оценивать?.. Давай я тебе лучше напишу. У тебя буде в дороге доступ к ВКонтакте?».

Ответ был самым кратким:

«Да».

Я спешно доделал работу, которую от меня ждал Сан Саныч. Еле-еле высидел этот уже немилый моему сердцу традиционный новогодний обедик с шампанским. И вот, когда, коллеги и их шум да гам, наконец, покинули кабинет редакции, я смог приступить к письму.

Писал спешно, ведь до закрытия агентства в праздничный день оставалось часа два. Писал и мысленно благодарил создателей ВКонтакте за то, что эта сеть стала для меня единственным средством для объяснения в любви… Писал страница за страницей, отправляя написанные части письма в разных посланиях, опасаясь, что в одно-два сообщения такое длинное письмо не вместится (получилось несколько писем) … Писал, смотря на часы, которые оставляли мне всё меньше и меньше времени… Писал, подгоняемый то вахтёрами, то охранниками, которым моя задержка не позволяла работать согласно инструкциям… Писал с таким воодушевлением, словно создавал самое главное в своей жизни литературное произведение… Писал с такой скоростью, будто проходят последние минуты моего существования на Земле… Писал и не мог остановиться…

Письма Витольда к Лине

Лина, я уже говорил, что всё произошедшее со мною, всё, что должен тебе сказать, я оцениваю уже абсолютно позитивно:), осознавая всю ответственность за людей, которые мне дороги. Ты писала мне сегодня: «Не говорите мне о том, о чём пожалеете». Да, я, возможно, мог бы пожалеть ещё несколько дней назад, но только не сейчас.

Я постараюсь не причинить твоей душе боль (но если я не исповедуюсь тебе, больно будет мне), особенно перед встречей Нового года, а, наоборот, наполнить твою душу новым восприятием граней человеческих отношений, новым восприятием меня самого.

Надеюсь, верю, что ты тонко, верно как мудрая женщина расценишь все нюансы, всю неоднозначность событий, переживаний и их итог, обозначившийся в последние дни уходящего года. Выслушай меня, пожалуйста!

Всё началось (или стало проявляться нечто новое) в мае 2013-го и очень необычным образом, к чему я отнёсся с опасением: вдруг ты мне приснилась во сне. Он был ярким, твой образ ассоциируется до сих пор с чем-то солнечным, но в конце сна — явный эротический исход. Почему? Что такое?.. Я воспринимал тебя только как коллегу, интересного духовно развивающегося человека, собеседника. Видя в таком сне нездоровую работу подсознания или даже влияние на меня каких-то тёмных сил, я быстро привёл себя в равновесие. Продолжал воспринимать тебя, как и прежде. И про этот странный сон можно было бы забыть. Жена, дети, ответственность — всё это важнее, свято…

Но вдруг в августе — новый сон, и тоже с эротическим смыслом. Он был не таким ярким и его детали быстро стёрлись из памяти. В ту пору (не помню, до или после этого сна) я заезжал к тебе на ремонт сантехники. Я не стал скрывать от Оксаны, что во время велопрогулки мне надо будет заехать к тебе, чтобы оказать эту техническую помощь. Вдруг жена стала ревновать… Это было для меня неожиданностью. Ведь я воспринимал тебя только как коллегу и друга. Поэтому какие-то свои незначительные чувственные позывы к тебе без труда смог нейтрализовать до того момента, как переступил порог твоей квартиры. А после того, как уехал от тебя, был рад, что между нами не произошло ничего такого…

Наше общение в августе приносило моей душе приятные духовные моменты. Шёл сентябрь, чувствовалось, что всё «недостойное» по отношению к тебе навсегда улетучилось. Но вдруг наступил новый этап моего восприятия тебя…

Об этом я напишу в следующем сообщении — очень скоро…

Продолжаю… Стоит добавить, что летом ты вдохновила меня на создание целого цикла рассказов о счастливой любви. Я расценил это обычно — без каких-то там влюблённостей в адрес Музы…

Итак, с сентября постепенно стало возникать в моей душе по отношению к тебе нечто новое, совершенно далёкое от всякой там сексуальности, с которой справиться мне несложно. Тем более, что у меня с Оксаной не было (и нет) никаких проблем в исполнении так называемого супружеского долга в постели.

Так вот, суть в том, что во время одной из моих прогулок после работы, перед выходными, насыщаясь душевными порывами к дальнейшему саморазвитию, я уловил в своих мыслях твой Образ, который возник всего лишь на несколько мгновений. Чистый, светлый — образ женщины-друга, женщины-коллеги, от восприятия которого возникло такое же Чистое, Светлое чувство: «Как здорово, что такой человек есть рядом!!!» И всё. Этого было достаточно. Это оценивалось мною как проявление некой духовной близости между нами. Это вдохновляло! В том числе и на то, что бы продолжать движение по будним дням, заботясь, как и прежде о семье. Слава Богу, непристойных снов больше не было. Жизнь текла нормально.

В начале ноября ты переселилась на 6-й этаж. Первые дни было как-то дискомфортно без наших духовных бесед. Но затем всё стало привычным. Общение с Викой и Мартой было совсем другим, но и деловым, и приятным, и лёгким, и позитивным…

Бежал ноябрь. И вот во время субботней прогулки, совмещённой с делами семейными, снова в моменты осмысления прожитых дней возникает твой Образ, и как мой ответ — радость от того, что ты есть. Я, конечно, не мог не отметить, что твоя сущность, твоя энергетика, твоя душа обрели во мне какое-то СВОЁ место. Я ещё осознанней называл тебя своим другом. Хотя понимал, что другом №1 должна быть для меня Оксана. И всё, вроде, текло в прежнем нормальном русле…

Далее — декабрь. За этот месяц я словно пережил целую жизнь, полную неожиданных поворотов.

Об этом, Лина, допишу в следующем письме — вдогонку этому.

Итак, декабрь. В начале месяца в моей душе возникла большая потребность осмысливать дальше, осмысливать глубже наше общение. Ты как друг стала для меня ещё важнее. Я понимал, что в моём отношении к тебе созревает то, что можно назвать платонической любовью. Это я пытался выразить в нашей с тобой стихотворной переписке в ВКонтакте где-то в ноябре-декабре. Помнишь?.. Это расценивалось мною как островок романтики в море житейском. Я хотел, чтобы была романтика и по отношению к Оксане, работал над этим. Я не мог себе позволять становиться предателем по отношению к ней, к нашим детям. Но и пройти мимо того нового — чисто духовного — порыва к твоей душе, тоже не мог.

Тогда я, казалось, нашёл баланс: моя чисто духовная привязанность к тебе не мешает выполнять свой долг перед семьёй, а просто дополняет всё это. Всё это я пытался выразить в набросках к новой прозе (цитирую):

«Если это любовь ещё не чистая, то уже очищающая.

В сотни раз важнее сейчас то, что чувствую наше родство душ на расстоянии, чем возможность обнимать тебя, делить с тобой привязанности материального мира. Если Богу угодно, то придём и к этому. Но уже сейчас закладывается нечто более значимое, более тонкое — живое. И оно, это более живое, уже связывает прочными узами наши сущности — там, в жизни после смерти. Уже сейчас!.. Спасибо, Господи, за такую очищающую, прозрачную, воздушную близость душ, потребность душ друг в друге! Да, можно назвать это любовью, можно и другим словом. Важнее всего то, что происходит в сердцах наших…

И ты мне уже много раз отвечала взаимностью — моя любовь не безответна! Ты единственная, кто в последние годы говорил о моих достоинствах, даже восхищался мной. Но… причина моей привязанности к тебе не в этом. Просто твоё восхищение моими достоинствами — следствие родства наших душ…

О, люди, живущие без этого возвышающего, очищающего чувства бескорыстной и недооцененной вами платонической любви, как же вы много недополучаете от каждого прожитого дня…»

Перед тем, как я смог написать эти строки, прогуливаясь в своём НЕодиночестве, буквально плакал. Плакал, что, оказывается, способен на такое тонкое, сильное, бескорыстное, глубокое восприятие женской души (ведь по отношению к Оксане ничего подобного, увы, не возникало). В тот момент, вспоминая эротический сон полугодовой давности, видя огромнейшую пропасть между тем и теперешним отношением к тебе, я подумал о том, что даже тот «недостойный» сон был знаком. Знаком, что твоя душа имеет большое значение для меня; и если бы сон был не низким, эротическим, а сразу высокодуховным, то мне было бы гораздо сложнее АДАПТИРОВАТЬСЯ к этой привязанности к тебе… Как ни парадоксально, но я расценил именно так.

Тут стоит сказать о том, что в этот период (не помню точно, до этой слёзоочищающей прогулки, или после), я дочитывал электронную книгу «1000 лет одиночества», и на меня произвёл особое впечатление эпизод: женщина, ушедшая от нелюбимого мужа, самого богатого и успешного человека в городе (вышла за него замуж по расчёту), признаётся в любви к его брату — бедному учителю, который за последнее время очень сильно вырос духовно, благодаря встрече со своим Учителем… Читая эти строки, я невольно подумал о том, что и моя душа тянется к тому же: признаться себе в том, что между мной и Оксаной нет Настоящей любви, что необходимо, наконец, сказать об этом и ей, и себе, и — обрести Настоящее… В эти моменты я не мог не подумать о тебе как об объекте ТАКОЙ любви.

Я понимал, что путь к ней будет очень непростым. Да и не готов я был ещё к признанию в этом перед Оксаной, перед тобой. Я знал, что ты на мои откровения ответила бы так, как сегодня («развернув» меня в семью): «Вы должны в мире и любви встретить праздники в своей семье». Да, моя жена — лучшая (одна из самых лучших) в мире женщина, потому что она выбрала меня. Да, я пытался полюбить её по-новому. Но… Не всё так просто.

Самые «крутые» повороты декабря опишу в следующем письме, и постараюсь быстрее отразить важные моменты, хоть они и самые сложные. И сделать выводы — позитивные:)))

Ты, наверное, воспринимаешь всё, о чём я пишу как прочитанную в книге увлекательную историю любви о ком-то другом… Но всё это о тебе…

Итак, продолжаю… Следующий поворотный момент — после репетиции нашей новогодней песни. Это была пятница 13-го. По возвращению домой всё моё существо вновь сказало мне:

«Лина — тот человек, без которого ты не сможешь идти по жизни дальше…»

Я это не мог отрицать. Но и не мог стать предателем по отношению к моей семье. И последнее пересилило чашу весов. Перед сном я чувствовал, что справился с противоречиями, «развернув» себя в семью.

Но разворот был недолгим. На следующий день, вечером, когда я включил на компьютере рабочее видео репетиции новогодней песни, Оксана, услышав твой смех, вдруг окунулась в ревность. Но говорила уже как-то спокойнее. А её фраза «определись же, наконец, кто тебе важнее» заставила меня разобраться в своих чувствах и попытаться действительно определиться. Было понятно, что на практике совмещать чувства к объекту платонической любви и к реальной жене не получается.

Я не спал большую часть ночи. Анализировал, вспоминал… А душа, обгоняя любую логику, шептала: «Я люблю Лину! Люблю её!». Без духовной составляющей по отношению к тебе до такого бы не дошло. Тем более, я был уверен, что Оксана уже относится ко мне равнодушно. Вспоминал её фразы типа «я разведусь с тобой» в эпопее переезда на новую квартиру…

Я решил утром сказать Оксане о том, что определился. Сказал, что люблю тебя. Был готов уйти из семьи, признаться тебе в своих чувствах. И даже если бы ты сказала «нет», был готов жить с отчимом, или у тёти, или снимать комнату. И ждать, ждать, когда ты будешь готова к взаимности…

Оксана не ожидала такого признания от меня. Стала просить дать ей шанс стать лучше, не пилить меня по мелочам и так далее. Сказала, что я ей очень дорог. Я тоже не ожидал, что это на меня подействует — понял, что не смогу не пойти ей навстречу. Я не ушёл из семьи…

Продолжение — в следующем, надеюсь, в итоговом письме.

Добавлю к вышесказанному важную деталь: мне придавало уверенности то, что меня к тебе не влекли материальные или интимные ценности-цели. Были душевные, одухотворённые порывы. Чувство, которое гонишь, а оно через какое-то время снова входит в сердце.

Но, как поётся в песне, я снова «пытался уйти от любви…». Новый неожиданный поворот: мы с Оксаной старались общаться на духовные темы, проявлять друг к другу больше внимания, ласки. Она предлагала вспоминать, как мы познакомились, как стали спутниками жизни. Я вспоминал, но чувства, связавшие нас тогда, не возобновлялись, не преобразовывались во что-то новое. А просто жалость к жене — этим сквозняком не вылечишься…

В моих беседах с ней я, вроде бы, лучше осознал свои «декабрьские ошибки». Например, направлял энергию не на укрепление взаимоотношений с Оксаной, а на тебя…. А тут ещё приснился сон, что я с кем-то куда-то шёл, но вернулся домой, так как забыл там деньги, и вдруг увидел на пороге ключи от квартиры… Сон можно трактовать по-разному. Но он, казалось, укрепляет меня в том, что моё место рядом с женой… Этого хватило на дней десять.

В прошедшие выходные, уже не на прогулке, а дома, моё сердце вдруг снова забилось в твою сторону. Словно, кто-то стучит в дверь и говорит: «Откройте! Тут место Лине! Где она?..». После этого я не мог сидеть дома. Отправился за продуктами в далёкий гипермаркет, а по пути работал — анализировал, осмысливал, искал истину. Да, мне важна была истина в этом любовном треугольнике. Я повторял себе, почему-то представляя своего отца: «Витольд, сейчас главное — ответить на вопрос, любил ли ты Оксану когда-либо по-настоящему?».

И я ответил себе вскоре так: когда делал ей предложение, мне было важно то, что я видел в ней честного, сильного человека, которому можно доверять. Этого не хватало мне в других девушках. Я быстро влюблялся в них, а затем мог относительно быстро разочароваться. Одна использовала меня. Другая не ценила. Третья, вдруг прошла мимо… Поэтому на их фоне Оксана была надежной опорой. К тому же у нас было совместное творчество — наши песни… И ни в каких других чувствах я тогда не нуждался. Я был другим. Я думал, что для Настоящей любви этого достаточно…

И вот время расставляет свои акценты. Я признаюсь себе, что не смог «вернутся» в семью полноценно. Вернее, настраиваю себя на это, а радости не ощущаю. Все выходные хожу поникший, с тяжестью на сердце (как в аду). И все со стороны замечают мою грусть. И даже в понедельник, и на работе, и в Союзе журналистов, куда забегал по вопросам агентства, люди — в том числе и мало меня знающие — говорят мне о моей «непраздничной грусти в глазах».

А к этому моменту ты, Лина, уже стала незримым членом нашей семьи. Фразы «твоя Лина» звучали несколько раз в день из уст жены и даже детей, слышавших наши с Оксаной разговоры о тебе. Она, конечно, чувствовала, что я не на месте. Она призналась, что с болью в сердце ждёт от меня в любой момент фразы: «Нет, я ухожу…». А я понимал всё лучше, что эту треснувшую чашу уже не склеишь… Стал злиться на тебя по мелочам из-за той генеральной репетиции концерта (прости ещё раз).

Ну, а самым поворотным был вчерашний день. После беседы с тобой стало легко. Затем я ощутил новый стук в своё сердце. Понял и прочувствовал, что до Нового года должен рассказать тебе всю эту мелодраму свою. Последние сомнения варились во мне вчера вечером. И снова душа сделала выбор в твою сторону. Не признаться себя в том, что не могу без тебя как без спутника жизни идти дальше — значит, продолжать убегать от самого себя. Вспоминая свою непомерную грусть, тот свой ад в прошедшие выходные, я понял, что питая себя иллюзией возвращения в семью, я наврежу своей душе окончательно и — так и останусь несчастным. Кому от этого будет легче? Оксане? Детям? Мне? Тебе?..

Так уж вышло, что я работаю с 2001 года в женских коллективах. Моими коллегами было много женщин. Были и те, кого можно оценить как более красивые внешне, чем ты. Но ни к кому из них не возникало ничего подобного, что родилось и живёт в моём сердце по отношению к тебе.

А сегодня утром я понял ещё нечто важное: уйдя из семьи, я смогу остаться ей другом. Готов помогать, в чём смогу. Забот о семье с моей стороны, может и станет внешне меньше, но это будет более искренне. Я люблю своих детей. И очень ценю Оксану как сильную женщину, рядом с которой я вырос как личность, прошёл важный этап в своём развитии. Но понимаю, что теперь наш с ней путь должен подкорректироваться — а не прекратится полностью. Из супругов нам необходимо научиться стать друзьями. Ибо душа моя ни с ней.

Душа привязана к тебе. Я верю в твои взаимные чувства ко мне! Я хочу стать тебе тем спутником жизни, которого ты ждёшь. Верю, что все дороги, которые мы прошли порознь, были для того, чтобы мы соединились. Я хочу быть отцом детей Всецело Любимой Женщины! Понимаешь?..

Думаю, за эти дни Оксана морально уже адаптировалась к моему уходу. Я найду нужные слова, чтобы мы расстались как мудрые люди, как бывшие соратники, как будущие друзья… Так будет более честно по отношению ко всем, кто задействован в этой истории.

Далее — мой позитивный:)) итог — ещё одно послание!

Теперь, Линушка, надеюсь ты понимаешь, что всё это не прихоть, не влюблённость женатого мужчины, ищущего на стороне новые ощущения?! Хорошо, что большие выходные дадут тебе возможность как следует переварить всё это. Хорошо, что какое-то время мы будем на расстоянии…

Я люблю тебя! Я теперь знаю это без капли сомнения! Я, наконец)) созрел до этой:))) осознанности!!! Независимо от твоего ответа я корректирую свой дальнейший путь: ухожу не от семьи, а от тяжести жить с человеком без Любви. Мне будет легче жить одному, но с надеждой на ответную любовь с твоей стороны, чем оставаться жить по месту прописки и обманывать себя дальше… Так будет честнее по отношению ко всем. А значит, всё у всех нас будет ХОРОШО! Лучше, чем раньше! И это самый главный позитивный:) вывод.

Если тебя смущает то, что мы коллеги, я с лёгкостью найду другую работу… Верю, что ты, я, Оксана, Борис и Маша станем отличными друзьями!!!!!

С Новым годом! С новой дорòгой:)

С любовью:))) Витольд:)

Лина

Я получила первое письмо от Витольда Григорьевича, когда поезд покидал пределы Москвы. Всего несколько прочитанных мною строк — и волна чувств, казалось, подхватила меня.

Я закрыла глаза, ощущая головокружение. Но тут же взяла над собой контроль. Я уже точно знала, что мой коллега в искушении. Но и от себя не ожидала подобной реакции.

Читая дальше (узнала об эротических снах), пыталась смотреть на себя со стороны: как бы свысока, словно ангел-хранитель… Это помогало.

Следующее письмо открыть уже не смогла. Видимо, мой высокоскоростной интернет не успевал за нашим скорым поездом… Да и читать дальше не смогла бы, наверное.

Я просто сидела с закрытыми глазами, переоценивая всё, что связывает меня с этим человеком. Думала и о его жене. О его детях…

Вспомнила его слова, сказанные мне ещё летом: «Если бы на мой сегодняшний жизненный опыт я, встретившись с тобой, не был женат, то был бы счастлив связать с тобой свою жизнь»… Зачем он мне это говорил?.. Он всё-таки сожалел, что не свободен. Мне следовало бы сразу обратить на это внимание.

И что дальше?.. Ограничить наше общение?.. Вряд ли.

Ежедневно укреплять его, чтобы подобных мыслей не возникало?.. Возможно, да…

Как мне быть дальше?.. Что всё-таки в моей собственной душе по отношению к нему. Что?..

Витольд

Я был неописуемо рад, когда отправил финальное письмо. На вахте извинился за задержку, свалив всю вину на свой «как назло зависавший» компьютер.

Я не мог ехать в транспорте. Мне нужны были свежий воздух и движение. Движение вперёд. С каждым шагом я чувствовал, что приближаюсь к границе своей Новой жизни.

Стрелки часов отсчитывали 6-й час вечера. Встреча Нового года была, как говорится, уже на носу. А мне ещё необходимо было совместить свою традиционную предновогоднюю прогулку с продвижением в наш спальный райончик. Обычно она длится у меня часа три. За это время я успеваю в подробностях вспомнить-оценить все события уходящего года. Это помогает сделать полезные выводы и с творческим запалом настроиться на год пришедший, в чём я и вижу главный, первоочередной смысл в подготовке и встрече Нового года.

Но в этот раз всё получалось иначе. В отправленных мною письмах к Лине я уже и вспомнил, и переосмыслил большую часть событий-впечатлений. Эмоциональный фон и работа логического аппарата уже воздали должное и сердцу, и сознанию. Поэтому я шёл вперёд, взирая больше в будущее, чем в прошлое. И периодически задавал себе вопрос: как Лина восприняла мои признания?..

Я не мог не верить, что она пойдёт мне навстречу. Я не мог не думать, что все знаки судьбы к концу года восприняты мною правильно. Но и укреплял себя в том, что в случае неготовности Лины буду ждать. Ждать терпеливо. Ждать хоть несколько лет:

«Быть по вечерам, быть в ночи не с ней, а лишь с её образом мне будет сложнее. Но вера и надежда помогут! И вдохновят на новые творения… И это будет лучше, чем быть несчастным с нелюбимой женой…»

После двух уже сделанных шагов — окончательного решения в сторону Лины и признания ей во всём — оставалось сделать третий и четвёртый шаги, самые трудные: разговор с женой и уход из семьи. И если вчера я думал, что последнее объяснение с Оксаной лучше отложить после новогодних праздников, то сегодня был склонен поставить точку в новогоднюю ночь.

Я шёл, выбирая маршрут, где встречаются места, по которым ещё не ступала нога человека — то есть моя. Странно! Странно и здорово (!), что в Москве, которую я обошёл вдоль и поперёк, такие островки ещё остались. Я проходил по ним, символизирующим для меня Обновление. Я молился своему Ангелу-хранителю, Архангелу Михаилу и Владыкам, к которым обращался каждый день. Молился, чтобы все мы — Оксана, Лина, я, Борис, Машенька — укрепились духовно и смогли с достоинством пройти этот сложный этап. Молился, чтобы Лина восприняла всё верно и смогла проявить ко мне взаимные чувства. Молился, чтобы и Оксана смогла понять меня как можно лучше, опустить меня с миром и не терзать свою душу лишними переживаниями. Молился, молился…

Я сидел на скамейке в новом жилом квартале, радуясь вместе с незнакомыми мне людьми взлетающим фейерверкам, мигающим ёлкам… А затем достал смартфон и стал записывать туда те фразы, которые хотел сказать Оксане. Я чувствовал, что в этот раз подберу такие слова, которые помогут ей осознать мой поступок и не удерживать меня, помогут восстанавливать в её душе равновесие. Я писал:

«Воспринимай, пожалуйста, мои слова ни как обиженная на мужа женщина, ни как брошенная, а как мудрая, справедливая… Ибо это нестандартный случай, не история банальной измены. Это даже не духовная иллюзия, как мы предполагали ещё совсем недавно. Это путь!

Без тебя я не пришёл бы к Лине. Ты была моим проводником к Счастью (я верю, что буду полностью счастлив!) Спасибо тебе за это!

Отпусти меня с миром, со спокойным сердцем в твоей груди!

Я и чувствую, и понимаю, что всё произошедшее — это не семейный разлад. Это корректировка. Время расставляет всё по своим местам, и корректировка необходима как более точный инструмент. Следующий вывод: Лина — не разлучница, она не давала повода ни для одной твоей ревности, не «уводила» меня от семьи. Наоборот, она искренне пыталась укрепить наши узы… Всё дело лишь во мне, в моём движении вперёд.

Думаю, что подсознательно ты тоже чувствовала это, поэтому и возникали у тебя мысли, не удерживать меня».

Я был доволен этими словами.

Догадываясь, что Оксана — интуитивно и по моему голосу, когда звонила мне днём, — уловила мой настрой, я позвонил жене, чтобы проверить её состояние и предупредить, что буду дома уже скоро. Но она была недоступна.

Днём она находилась с детьми в центре города по делам, а потом уже одна заезжала в поликлинику. По моим расчётам, должна быть уже дома, готовить праздничные блюда (мы их планировали всего два-три, дабы не создавать стресс для организма в новогоднюю ночь). Я набирал её номер через каждые пять минут, стал за неё волноваться. Она оставалась недоступной.

«Она не хочет со мной говорить? У неё стресс?.. Вот вам и волшебный Новый год…»

Я молился, чтобы с ней было всё в порядке (наверное, ни в один из прожитых мною дней я не взывал к помощи свыше так часто, так отчаянно, как в тот вечер); молился, чтобы состоялась наша беседа, в ходе которой я озвучу ей все свои убедительные доводы…

Доводы?.. Они оказались убедительными лишь для меня.

Когда я открыл входную дверь, Оксана (слава Богу!) была дома. А затем… Всё происходило, как во сне. Как в каком-то фильме про семейный разлад.

Её лицо было заплаканным. Праздничными блюдами она заниматься не могла. Дети в ожидании праздника слонялись от компьютера к телевизору. Слово за словом и разговор о переосмысленных причинах моего намерения уйти из семьи закружился, как снег, который, кстати, так и не выпал в новогоднюю ночь. Зима без снега. Очаг без любви…

Я как-то уж быстро выложил Оксане все свои подготовленные речи. Но они не остудили её боль. Она воспринимала каждый мой довод потоком слёз. Просила очнуться от эйфории. Мы ходили друг за другом из кухни в коридор и высказывали всё, что накопилось в душах за последние дни.

Я ничего не хотел слышать о какой-то там эйфории и настаивал на своём:

— Пойми, так будет честнее по отношению к каждому из нас.

— Не решай, ради Бога, за каждого из нас…

— Почему ты не хочешь смириться? Смириться с тем, что неизбежно.

— Потому что ты придумал всю эту нелюбовь между нами. Иллюзий стало ещё больше.

— Нет. Это не иллюзии.

— Да ты даже не смог бы оказывать нам обещанную тобой регулярную помощь. Может, только первое время. Чтобы оправдаться в собственных глазах. А потом — заботы о новой женщине, о новой семье. Так ведь?

— Ну… Я искренне настроен помогать вам. И тут дело не в количестве, а в качестве этой помощи.

— Со временем мы перестанем быть близкими людьми. О какой качественной помощи ты говоришь? Очнись! Вспомни свои же собственные слова о том, что во Вселенной всё в движении, даже то, что на земном плане лежит на одном месте. А мы говорим о самой подвижной части человечества — о наших душах. Да без тебя просто всё остановится, всё разрушится.

— Нет!

— Да!

— Нет, не разрушится! Просто старое заменится на новое. Например, мой уход поможет Борису стать самостоятельнее, когда сын увидит, что главный помощник теперь он. Неподалёку магазин открылся. По пути домой за продуктами сможешь ходить вместе с ним. А затем он сможет и один…

— Да ты нам необходим не ради продуктов! Мы тебя любим! Очнись… Разве ты можешь гарантировать Лине, что через какое-то время не будешь воспринимать её так, как меня сейчас?

— У меня сейчас к ней такие чувства, которых не было к тебе…

— Были! И ко мне были такие же тёплые чувства. Духовная близость. Совместное творчество. Всё это было! Ты просто забыл.

— Не было. Я бы помнил…

— А я помню! Помню все твои слова любви ко мне. И они были искренними. Просто ты с годами перестал поддерживать их. Да и я — тоже, загрузив и перегрузив себя заботой о детях, о доме.

— Я всегда помогал тебе в этих заботах.

— Да, помогал. Спасибо! Но желал при этом, подсознательно, оставаться всё тем же философом-одиночкой. Я не права?.. Молчишь. Значит, права. Где гарантии, что в семейной жизни с Линой тебя не завертят всё те же проблемы?

— Гарантий нет.

— Вот видишь! Нерешённые проблемы, как ты сам мне часто повторял, рано или поздно возвращаются. Но уже с многократно утяжелённой кармой…

Я пытался ещё что-то объяснить. Но Оксана оставалась неприступной стеной.

А время близилось к полуночи. Сделав паузу в наших поисках истины, мы оба быстренько приготовили салат, фаршированные яйца, нарезали фрукты, налили в стаканы сок и принесли всё это в зал, где около мигающей ёлки игрались дети. Мне никому из родственников не хотелось звонить, кроме моего двоюродного дяди Коли и его жены Оли, которые сделали для нашей семьи столько всего доброго, сколько не сделала для нас более близкая по крови родня.

— Витоша, желаю вам и вашим деткам в Новом году здоровья, творчества, любви! Это всё есть в вашей семье. Но пусть будет ещё больше! — эти слова тёти Оли про любовь проскользнули по моему сердцу, как лезвие бритвы.

Телефонный разговор с тётей закончился. А на часах уже было без пяти минут двенадцать. Я дал в руки детей и Оксаны бокалы с соком, пытаясь вслушаться в поздравительную речь Президента. Но не смог проникнуться ни одним словом. Впервые за последние 13 лет я не смог под бой курантов настроиться на энергетику Нового года, не смог ощутить себя и свою семью в едином потоке Вселенской гармонии, не загадал заветного желания…

Ощущение праздника, встречи Нового не испытали, наверное, и наши дети. А самое непраздничное выражение лица было у Оксаны.

Я был доволен, что нам никто не звонил из немногочисленных, но надёжных друзей нашей семьи. Словно Бог оберегал…

Но вскоре позвонила одна из них — Катя, подруга Оксаны. По их короткому разговору я понял, что Катю удивила и насторожила такая интонация в голосе Оксаны, словно она собирается умирать.

Как ни странно, но когда мы с Оксаной уже больше ничего друг другу не объясняли, вдруг всё мои чувства-убеждения стали разлетаться. Сами по себе, как воздушные замки…

Может, сигналом для моего подсознания стало та душевная опустошённость жены, с которой она не справилась бы одна. И тогда была бы трагедия. И пострадали бы все мы, в том числе и Лина, которая взяла бы на себя часть вины… Но только этого страха за последствия, помноженного на жалость к Оксане, было бы недостаточно, чтобы решить ВЕРНО задачу.

В общем, стало ясно, что снова жена опустила меня с небес на землю. И теперь я на грани очередного предательства. Предаю забвению свои чувства к Лине… Как быстро (!) всё меняется местами…

Дети легли спать раньше, чем обычно в новогоднюю ночь. А вслед за ними и мы, истощённые переживаниями, опустили свои тела на диван…

Так мы встретили наш первый Новый год в новой квартире. Новосёл — это, прежде всего, состояние души. И если в её уголках затаились старые проблемы, то пока их оттуда не выскребешь, истинного обновления не будет.

На следующий день мы, как и планировали вместе с детьми в их зимние каникулы, отправились на несколько дней на родину Оксаны — в Минск. Смена места, да и неожиданный для меня самого поворот души в сторону семьи немного взбодрили жену.

Я удивлялся, что среди этих резких поворотов чувств в непредсказуемо-противоречивых потоках сознания я сохраняю некий баланс, позволяющий мне не истощаться духовно и физически.

Но Оксана — истощалась. Проходил час-другой, и она давала волю слезам, уже не скрывая их от детей (хорошо, что в минской квартире временно никого не было, кроме нас). А я, словно впервые за годы нашей совместной жизни, сделал для себя открытие: вот как преданно, как осознанно умеет любить меня моя жена. Любить и страдать… И чем ближе приближало нас время к окончанию выходных дней, тем ощутимее были её страдания. Почему?.. Да ведь, выйдя на работу, я увижу Лину, и…

Этого «и» я не очень-то опасался в отличие от Оксаны. А она уже знала, что близость к источнику моей иллюзорной любви, может снова нарисовать для меня «истину» — из миража…

Я успокаивал жену тем, что в новогоднюю ночь и в эти первые дни января стал понимать больше и глубже, видя её возросшие страдания:

— Я вижу лучше всё созданное мною, что стал разрушать. А на разрушенном строить новое — мне не по душе.

— Насколько ты стал сильнее, покажет время. А скоро ты увидишь её, Лину…

— Я готовлюсь к этому постоянно, будь я вместе с вами, или на своих прогулках по Минску. К тому же… на процентов 80 я уверен, что Лина ответит мне «нет» и будет всячески возвращать меня в семью. Но возвращать меня уже не надо. Я никуда не ушёл. Я с вами!

— Ты с нами, но я не слышу от тебя слов любви. Вроде ласка появилась, но лишь когда я плачу сильнее.

— Чтобы сказать тебе слова любви, я должен ещё лучше всё переосмыслить. Понимаешь?.. А когда страдаешь ты, страдаю и я. Если бы Лина ответила мне «да», но я видел бы, что ты не отпускаешь меня с миром, что ты несчастна, то и я не смог бы быть счастливым.

— Быть счастливой без тебя я не смогла бы. И быть с кем-нибудь другим вместо тебя тоже не смогла бы. Пойми!

— Понимаю, — задумчиво ответил я, обнимая Оксану…

Днём мы отправились в центр Минска посмотреть на главную ёлку страны. В белорусской столице в отличие от Москвы снег лежал. Но его было всё-таки маловато. Дети даже в снежки не могли толком поиграть.

Мы очень быстро замёрзли, проголодались. Дети, недолго думая, потребовали МакДональдс. Как оказалось, этот вездесущий ресторанчик был от нас чуть ли не в двух шагах. Выстояв бесконечную очередь, но так и не обретя места за свободным столиком, мы перекусили стоя и вышли на улицу. А вскоре, не дожидаясь включения вечерней иллюминации, оправились домой.

Всё это время я наблюдал за Оксаной. Мне казалось, что она пришла в норму. Поэтому по пути домой я сказал, что отлучусь и пройдусь немного один — запишу в смартфон новые мысли, которые изложу Лине.

— Прочти мне, всё что записываешь, — попросила Оксана. — Я должна знать ход твоих мыслей.

— Обязательно прочту.

Я поцеловал жену в щёку и вышел из автобуса, на котором мы ехали.

Моя прогулка была результативной. Я укреплялся, осознавая поспешность, иллюзорность своего признания Лине. Вот какие плюсы — среди многоликих минусов — я увидел во всей этой истории и записал их, мысленно обращаясь к Лине и Оксане:

«Так давайте же станем выше всех наших страданий, главной причиной которых стал я сам! Давайте извлекать из этой ситуации плюсы — ради настоящего и ради будущего.

1. Ты, Лина, была моей Музой (как прежде была Оксана).

2. Я узнал, что ещё способен на светлые, сильные порывы чувств по отношению к женщине.

3. Я узнал как ты, Оксана, умеешь любить. Всецело! Непоколебимо! Как тонко чувствуешь перемену в моём настроении.

4. Я закалился в поиске истины среди противоречий.

5. Для всех нас троих произошла переоценка — проверка — наших ценностей.

6. Я стал верить, что мои чувства к Оксане могут возродиться.

7. А помощником в этом вольно-невольно стала ты, Лина.

8. Я осознал, что всю невостребованную энергию стремлений к обновлению я должен перенаправить не только в мою семью, но и в свое творческое русло — найти возможность больше заниматься самым любимым делом: писательским.

9. Я опишу эту историю (прототипы — мы трое), это будет мой первый роман (а для читателей, надеюсь, он станет предостережением от ошибок)».

Я сохранил изменения в тексте, поражаясь тому, как, оказывается, много плюсов можно увидеть в поступке, за который становится стыдно. А ещё я назвал себя вечным оптимистом, болтом нержавеющим, свиньей благородной…

Когда я вернулся в минскую квартиру, дети уже спали. А Оксана плакала, сидя за столом на кухне. Я её обнял и спросил:

— Ксюшенька, что тебя так расстраивает?

Она прижалась ко мне и сказала:

— Ты давно не называл меня так ласково…

— Я очень хорошо прогулялся, укрепился. Записал много полезного. Даже целых девять плюсов для будущего вычислил из всей этой истории.

— А разве она уже закончилась?

Оксана глубоко вздохнула и продолжила:

— Ох, если бы ты знал, как я хочу, чтобы действительно закончилась. Раз и навсегда. Навсегда! Хочется жить спокойно и счастливо.

— Мы и будем так жить: спокойно и счастливо. Иначе — и смысла нет.

— Но чем ближе твой выход на работу, тем у меня на душе беспокойнее.

— Ксюшенька! Я укрепляюсь с каждым днём. Я готов к любому испытанию, даже к самому нежелательному для тебя: если она мне ответит «да». Я смогу ей сказать «нет».

— Может, ты себя просто заставляешь так сказать, как я в эти дни заставляю себя хоть немного поспать и поесть?

— Нет! Я осознаю дальше свои ошибки, свои чувства. Мне важна истина… И вот сейчас момент истины в том, что у тебя всё-таки депрессия. И нам необходимо выгнать её из твоей души.

— Как вам, мужчинам, просто. Сказал жене: «люблю другую», «ухожу из семьи», потом сказал, что это была ошибка — и все нормально. И аппетит, и сон в порядке. И никакой депрессии. Вам можно позавидовать.

— А ты хочешь, чтобы и я впал в депрессию, и мы тут оба рыдали на кухне, выпуская фонтаны слёз? — взорвался я, защищая мужчин. — Мы тогда бы точно не выбрались из этого болота.

— Молодец! Ты заварил всю эту кашу, но сам отделался лёгким испугом.

Я сдержал свои эмоции и, снова чувствуя свою вину перед Оксаной, ответил спокойным тоном:

— Я отделался нелёгким стрессом. Вернее, дозы стресса не способны меня выбить из колеи. Это плохо?

Она вытерла слёзы, улыбнулась мне и вместо ответа сказала:

— Ты ведь проголодался. Я на ужин давала детям вареники. Возьми в морозилке свою порцию и свари. А я пойду постираю детское бельё перед дорогой домой…

Утром следующего дня мы уже ехали в поезде. Вагон был полон пассажирами. Сквозь всеобщий шум я старался сосредоточиться и начать писать задуманный мной роман. Процесс пошёл хорошо. Оксана занимала детей, а я настолько увлёкся своим новым творением, что не заметил, как она отлучилась куда-то.

Я нашёл жену в тамбуре. И подошёл к ней. Оксана стояла у двери вагона, прислонившись к стеклу, а напротив мужчина докуривал сигарету. Выходя из тамбура, он обратился ко мне:

— Извиняюсь, я просто пассажир. Но вы поддержите её, пожалуйста. И не бросайте!

Он вышел из тамбура. Я увидел заплаканное лицо жены и мог только сильно прижать её к себе, целуя в щёку и повторяя про себя слова этого мужчины:

«…поддержите её, пожалуйста. И не бросайте!»

Он словно ясновидящий какой-то… Но я ведь и не собираюсь её бросать. Я не смог этого сделать…

Вечерняя Москва встретила нас щедрым снегом. Я даже смог испытать мгновения истинно новогоднего настроения. И пытался передать их и Оксане, и детям. По-моему, получилось.

Но моя вера в то, что жена успешно освобождается от депрессии вскоре потерпела очередное фиаско. Перед сном она пошла принять ванну, спросив меня:

— Ты уже будешь спать?

Я понимал, что она это спрашивает в надежде на интимную близость со мной, но чувствуя большую усталость, ответил:

— Ой, наверное, да.

Я лёг в постель и, не успев сделать традиционную перед сном быструю медитацию-молитву, отключился…

Меня разбудил плач Оксаны, раздававшийся из ванной.

— Но где же она, где? — рыдала жена сквозь слёзы.

Мало, что понимая из всего этого, но чувствуя опасность, я вскочил и подбежал к ванной со словами:

— Оксана, Оксаночка! Что случилось?

Она не отзывалась.

Я дёрнул за ручку. Дверь оказалось закрытой на защёлку изнутри, хотя обычно никто из нас так не делает.

Моё сердце готово было выскочить из груди, наполнившейся страхом сопричастности к трагедии, когда я кричал:

— Открой дверь! Открой, пожалуйста, открой!

От моего крика проснулись дети. Чувствуя неладное, дочка стала громко плакать. Борис и Маша подбежали к ванной. И тогда Оксана отозвалась:

— Дети, всё нормально! Ложитесь спать!

— Мама, мама! Ты почему закрылась? — спросила дочка.

— Случайно. Это случайно. Машенька, не плачь! Бориска, ты тоже не бойся!

— Ты скоро выйдешь? — спросил сын.

— Да, скоро, скоро. Ложитесь!

— Оксана, открой же дверь! — недоумевал я.

— Уложи сперва детей. Понял?

— Понял.

Мы ушли в детскую комнату. Я уложил детей. Молясь за Оксану, посидел немного рядом с их кроватями. Затем вернулся к ванной.

Дверь была уже открыта. Я вошёл, слыша плёсканье воды. Жена стояла за шторкой и всхлипывала.

— Оксаночка, я так испугался за тебя. Ты в порядке?

Я раздвинул шторку и сразу обратил внимание на кровяные потёки на руке Оксаны.

— Боже! Ты…

Я не смог выговорить следующие слова. Не сдерживая слёз, крепко прижал её к себе!

— Дурочка моя! Зачем?.. Всё же хорошо в моей душе. Я остался с вами! Я не могу без вас!

— Я не… не… не хотела… — пыталась сказать она сквозь свои всхлипывания.

— Что не хотела?

— Не… не хотела тебя раз… будить. Но упала…

— Ты упала?

— Упала в воду моя… моя серёжка.

Я отпустил её из объятий, взял в свои руки её руку, рассматривая рану. След от лезвия — он был выше вены — уже не кровоточил. Рана была неглубокой. На верхней части ванны я увидел то самое лезвие. И тогда вспомнил, что в Минске мне снился странный сон…

…из крана текла вода, я его закручивал. Но не никак не мог закрутить. Наоборот — напор воды усиливался, а вода становилась какой-то жёлтой. И вдруг в мои руки, которые я почему-то подставил под эту воду, упало что-то острое. То ли осколок стекла, то ли лезвие…

Я ещё раз прокрутил в памяти все эти неприятные картинки сна, расценивая его как предупреждение. Но почему я всё это сразу же забыл?..

Оксана уже могла говорить спокойней:

— От отчаянья, что не могу найти серёжку, от отчаянья, что ты меня просто… просто жалеешь…

Из её глаз снова полились слёзы.

— …что ты меня не любишь…

— У тебя поспешные выводы. Мне надо ещё немного времени, чтобы возродились чувства к тебе.

— Ты думаешь о Лине. Твоё сердце ещё с ней.

— Нет. Повторяю тебе ещё раз: после новогодней ночи я многое переосмыслил.

— Но ты ко мне не чуток. Тебе не нужны мои ласки. Я же не просто так спрашивала тебя, будешь ли ты спать или…

Она отстранилась от меня присев в воду и пытаясь домывать своё тело.

Мне пришлось оправдываться:

— Я всё уловил, но эта усталость после поезда… Извини… Тебе помочь домыться?

— Ты был в себе самом. Я для тебя не интересна, — продолжала она, словно не слыша меня. — Я ничтожный человек. Я доставляю тебе неудобства. Я хотела освободить тебя от себя. Но… не смогла. Не смогла ради детей.

— Оксана, не принижай себя. И сейчас очень уместны уже знакомые тебе слова: ты лучшая в мире женщина, потому что выбрала меня. И я не достоин тебя. Это я ничтожный человек. Я!

В этот момент я с новым толчком боли в сердце понял, как легко, оказывается, можно довести человека, даже такого сильного как Оксана, до греха самоубийства. Выходит, любовь ко мне сделала её слабой?.. Или просто зависимой от меня?.. Несколько жестов равнодушия в такой ситуации и — любящего тебя человека нет. И ты как будто ни при чём. И ты — свободен… Нет, свобода такой ценой мне не нужна. Эта иллюзия свободы. Это тюрьма для всей моей духовности… А если бы я ушёл от Оксаны, что бы сейчас было с ней?.. Боже, какой ужас! Я бы себя возненавидел.

— Это я должен сейчас страдать вместо тебя. Я предатель. Вот, блин, круто устроился тогда, в декабре: для быта, для секса была жена, а для души — коллега. Так и до горемыки недалеко — до содержателя гарема. Поэтому пишем «гаремыка» через букву «а».

Как раскаявшийся преступник, я метался по ванной и продолжал свой красноречивый взрыв эмоций:

— Измена физическая, не требующая любви, была бы, наверное, пережита тобой легче, чем эта моя измена духовная. Другая на твоём месте выгнала бы уже давно меня из дома. А ты… Ты страдаешь из-за меня. Страдаешь, как Иисус на кресте. Это ты святая женщина, а не Лина, живущая сама для себя, без семьи.

— Просто я люблю тебя! Люблю такого, какой ты есть!

Она перешагнула через ванну и обняла меня, снижая обороты моего самобичевания.

Это на меня подействовало успокаивающе и уже через минут пять я лежал в постели в объятиях Оксаны, словно маленький, обиженный мальчик. А ведь думал, что будет всё наоборот: я буду успокаивать жену в своих объятиях.

А затем она ощутила ко мне такой прилив нежности, что… Нет, сексом такое не назовёшь. Это, как первые минуты близости с самым дорогим человеком в мире… Это, как космический акт взаимности… Даже я, ещё минут десять назад не освободивший полностью своё сердце для обновлённых чувств к Оксане, теперь смог испытать всё ЭТО. Смог, наконец, сказать ей слова любви…

Оксана

В те минуты близости с Витольдом со мной творилось нечто непостижимое. Мне хотелось сливаться с ним и душой, и телом бесконечно…

Я просила его об этом во второй раз… В третий… И ещё раз — утром. Я не хотела замучить мужа своими порывами, но сдержаться не могла. Я ощущала себя той самой Оксаночкой. Той самой тридцатилетней женщиной, которая впервые полностью открыла, доверила свою душу, а вслед за ней и своё тело, долгожданному ЕДИНСТВЕННОМУ мужчине…

Я понимала, что таким образом освобождаюсь от депрессии. Что всё моё существо просто требует эмоционального обновления, очищения… Боже! Сможет ли такое повториться ещё раз?.. О, нет. Такое не повторяется. Такое обновляется. И обновляет нас самих…

Утром в спешке перед работой после долгих выходных я успела ему сказать, что нанесла себе рану около вены не специально, а случайно — каким-то нелепым образом. Да, я взяла лезвие в руки, чтобы… Но не смогла себя… Зарыдала. И вдруг поранилась…

Но это уже позади… Как я рада, что Витоша проникся ко мне прежней… Нет. Обновлённой. Обновлённой силой тёплых чувств! Чувств, где не только жалость, не только страх перед Богом… Я рада, что всё это произошло до того, как он пришёл на работу — туда, где рядом она — Лина…

А ещё я с каким-то новым ощущением поняла одну истину для себя: если бы Богу неугоден был наш с Витольдом союз, мы не создали бы никогда семью, двоих деток не родили бы. Это ведь так очевидно… Надо будет обязательно сегодня сказать ему об этом.

И ещё вот что я ему скажу: Витольд, я поняла, что подсознательно ты искал простой путь. То есть тебе проще было уйти от меня к Лине, чем…

А, может лучше сказать так: убегая от забот, которые накопились в последние годы, ты постепенно уходил к Лине. Сначала душой — через ваши с ней духовные беседы. Затем, после моей открытой ревности, был готов уйти и физически. А ведь моя ревность — это следствие твоего равнодушия ко мне. А равнодушие — результат твоей замкнутости в себе, которая, как ни странно, проявляется у тебя чаще дома, в семье, чем на работе. Разве я не права?..

Заботы… Да, их было и будет много. Заботы — это испытание для тебя, благодаря которым ты должен был укрепить в себе стержень мужчины. А чувствуя всегда этот стержень в тебе, у меня не было бы повода для раздражительности, сварливости, отчаяния… Как было бы тогда проще, чище, лучше нам жить.

Мы, действительно, сами усложняем себе жизнь. Вспомни, ты ведь в последние годы перестал советоваться со мной в своих творческих делах и даже в наших общих бытовых. А если советовал мне что-либо умное, то это происходило как-то формально. Помнишь?.. Ну, а когда я советовала тебе, ты поступал по-своему и зачастую — нелогично…

Тут я могу привести ему несколько примеров. Да, ему будет неприятно. Но всё это полезно — для стержня… Я должна помочь ему научиться стабильности — не выпрыгивать из реальности в свои иллюзии, а терпеливее в ней трудиться…

И вот что я ему ещё скажу сегодня (только б мне всё это не забыть): знаешь, формально и разово посоветовать и даже попытаться успокоить могут случайные люди, например, пассажиры в метро. И временно их слова даже способны помочь. Но люди, живущие вместе постоянно, обязаны научиться видеть и чувствовать проблемы близкого человека, как собственные, и находить в себе — и днём, и ночью — силы и слова для поддержки…

Вот так и скажу.

И если сегодня Витольд, узнав ответ Лины, увидев её, снова ощутит к ней порыв чувств, пусть всё, что я собираюсь ему сказать, поможет ему увидеть своё истинное лицо. Увидеть и преодолеть остатки иллюзий.

Пусть поможет! Пусть!..

Витольд

Я шёл по коридору агентства, приближаясь к моему рабочему месту. И с каждым шагом испытывал усилившееся чувство стыда за своё безумное признание Лине. Мне неловко будет прочитать её ответ. Но я обязан его прочитать. Более того, я обязан написать ей. Написать об осознанных мною иллюзиях.

Подсознательно я не спешил заходить на свою стену ВКонтакте. В агентстве было тише обычного. Перед грядущим Рождеством многие взяли себе дополнительные выходные. Вот и в нашем кабинете из работников было только два человека. Я предположил, что Лина тоже ещё «гуляет». Войдя в сеть, увидел, что её нет в ВКонтакте. И ответа от неё тоже не было. Вдохнув свободнее, я сделал несколько неотложных дел по обновлению новостей на сайте и сообщил Оксане по телефону — как и договаривались, — что ответа от Лины нет, и её самой, похоже, тоже нет на работе. А Оксана так переживала за этот день…

Вскоре я стал писать для Лины всё то, что накопилось в душе (и в моём смартфоне) за все эти выходные. И где-то на середине письма, которое я решил отправлять не по частям, а целиком, пришёл ответ от Лины на моё предыдущее письмо — то самое от 31 января…

Новое письмо Витольда к Лине

Лина, здравствуй! Я догадываюсь, как ты восприняла всё, что я написал тебе 31 декабря. Я причинил тебе лишние переживания. Я причинил их и себе самому, и Оксане… Ты оказалась права: я уже не раз пожалел о том, что сказал тебе. Плюс ко всему мне ещё и стыдно… Почему я так бесповоротно верил, что жена сможет отпустить меня с миром, что ей без меня будет лучше, что она меня уже не любит?.. Точно заметила она сама: «Потому что ты этого хотел»… Как же женщины прозорливее, мудрее, нас, мужчин, — таких зыбких, как я…

В последний день уходящего года я попал в эйфорию. Казалось, что всё расставляю по своим местам. А получилось — раскидываю то, что было создано годами… Казалось, что я думаю о каждой из вас двоих и о детях, а вышло, что забочусь только о себе… Казалось, что мои чувства к тебе чисты. А в итоге, увидел, что этот прекрасный цветок вырос на почве моей заброшенной, забытой любви к собственной жене. Этот цветок — сорняк. И всё, что связано с ним, не будет угодным Богу.

Новогодняя ночь… Она, к счастью, не опьяняла дальше, а начала отрезвлять меня. Первые дни Нового года прошли в страданиях любящей жены, муж которой попросту потерял ключи к её душе… Твои, Лина, светлые образы, неожиданно оживавшие в моей душе, я должен был воспринять как сигнал того, что между мной и Оксаной утонула в семейных хлопотах духовная основа, а не строить эту основу между мной и тобой. Получилось именно то, чего я хотел избежать: предательства жены. А она, опустошённая, не обозлилась на меня, не упрекнула ничем. Отягощённая нанесённой раной, старалась бороться за свою любовь ко мне. Вот каковы они, истинно светлые, чистые чувства!..

А мои порывы к тебе я сейчас сравнил с… беременностью. Да, они — как нездоровый плод. И надо было его родить (Оксана носила вместе со мной это бремя), то есть признаться во всём тебе и ей, чтобы увидеть истинную суть…

Все эти дни мы с Оксаной более детально анализировали причины моей измены. Мы вспомнили, наверное, всё… Я, оставаясь в глубине души, философом-одиночкой, пытался ускользнуть от груза семейных забот ещё в ту пору, когда Борису было около года. К счастью, ума и силы духа хватило, чтобы не наломать дров… Шли годы, появлялись новые сложности-испытания, семейные заботы усложнялись. Я помнил, что нет непосильного креста. Мои творческие поиски как итог ощущения недостаточной самореализации не прекращались. Я, сам того не замечая, удалялся от Оксаны, которая себя всю без остатка отдала нашим детям… Так же через годы я мог бы удалиться и от тебя, наступая на те же грабли. Но ударили бы они меня уже сильнее…

Дописывая всё вышесказанное, увидел в ВКонтакте твой ответ. Чтобы не сбиваться с набранного ритма этой исповеди, я смог твои строки лишь бегло пробежать глазами… Я рад, что ты сказала НЕТ моим иллюзиям, что у тебя самой по отношению ко мне не было иллюзий, что ты оказалась верна своим ценностям.

Итак, я пытался вырваться на новый простор, искал обновления, рисуя нелюбовь к Оксана и любовь к тебе. А если говорить про творчество, то всю свою невостребованную энергию надо было бы аккуратнее направить в моё любимое дело — писательское, создавая для этого новые условия (попытаюсь их создавать с поддержкой жены), корректируя свой образ жизни… И мне стыдно перед тобой всё больше и больше с каждым днём. Для меня оказалось проще вести с тобой наши духовные беседы, чем наладить их с Оксаной. Она, будучи слабовидящей, не могла даже прочитать, следовательно, и оценить мои литературные опусы…

Оставаться для тебя коллегой-собеседником, коллегой по сотворчеству я не смог, даже быть для тебя другом для меня оказалось мало. Я захотел большего… Как же теперь мы будем общаться дальше? Мне стыдно будет посмотреть тебе в глаза… Прости меня, пожалуйста, за мою слепоту!

Оксана, действительно, — самая лучшая женщина в мире, потому что, как ты писала, она выбрала меня. Желаю и тебе стать самой лучшей женщиной в мире для выбранного тобой мужчины:)))

Я пробую извлекать плюсы из всей этой истории (иначе, будет в десятки раз сложнее восстановиться, вылечиться). Главное: произошло переосмысление ценностей для каждого из нас. Мы с Оксаной обретаем то светлое и тонкое между нами, что утонуло в прежнем ритме жизни. Может, божий промысел тут был ещё и в том, чтобы я, дойдя до кульминации своих иллюзий, смог описать эту поучительную историю в новой прозе (я уже приступил к этому).

Я благодарен и Оксане, и тебе, Лина, за то, что вы помогли мне прийти к истине))

Будь счастлива:) Реализуй себя сполна как жена, как мама, как творческая личность:)) Пусть твоё женское сердце творит дальше, творит ещё тоньше ту духовную красоту для нашего мира, в которой он так нуждается:)))

Слава Богу, я остаюсь с моей семьёй:)

Я хочу ощутимо поменять свой образ жизни. Больше заниматься любимым делом. Только в первые дни нового года я осознал, как преданно, всецело любит меня Оксана)) Она просто не осознаёт своей жизни без меня… Вот от чего я хотел уйти… Но мои чувства к ней ещё слабы, они лишь встали на курс реабилитации…

Сам себя, наверное, не смогу простить ещё долго. И смогу ли?.. Догадываюсь, что мы с тобой встречались в прошлых наших воплощениях. И я теперь отрабатываю по отношению к тебе что-то с тех времён…

Хорошо, что этот «бермудский» любовный треугольник исчезает с нашего горизонта. И на пороге Рождества всё становится на свои места:) Эта сказка со счастливым концом:)))

Ответ Лины на письма Витольда от 31 декабря

Витольд Григорьевич, здравствуйте! Только вчера добралась до интернета и все прочитала. Буду писать, как всегда, прямо. У меня нет к Вам чувств. И даже намека ни них никогда не было. Я видела в Вас порядочного мужчину по отношению к своим детям и супруге. Для меня такой пример был ценен.

Перед отъездом я Вам написала, что Вам лучше ничего не говорить. Я только в последнюю нашу встречу предположила, что Вы в искушении.

У Вас нет ко мне чувств. Просто обычное искушение. Если бы чувства были и были настоящими, Вы никогда не посмели бы мне написать и признаться. Потому что в любви благо другого человека важнее, чем своё. Вам было бы важно, чтобы я вышла замуж за хорошего человека, который не ответственен за жизнь других людей. За своего человека. А что предлагаете Вы? Витольд Григорьевич, очнитесь! Вы мне предлагаете разрушить семью, причинить боль другой женщине, детям. Вы духовно не здоровы.

Мне стыдно за Вас. Мне неудобно перед Вашей супругой, что я невольно причинила ей страдание. А у неё ведь заболевание щитовидной железы. Ваш уход может довести её до нервного истощения. Понимаете, какие могут быть последствия?..

Но я понимаю Ваше состояние. И знаю, что это пройдёт. Я помогу Вам вернуть всё на свои места. Из семьи Вы не уйдёте, если посмеете это сделать, я перестану Вас уважать и не стану с Вами даже разговаривать. Вы причините мне невыносимую боль этим поступком. Боль СОПРИЧАСТНОСТИ на всю жизнь.

Дальнейшее развитие ситуации будет таким: через некоторое время пелена спадёт, Вы увидите всё в другом свете и поймёте, что наломали дров.

Оксану учитесь любить:) Через силу, превозмогая себя. Я верю, у Вас получится)))

Обещаю, что на работе об этой некрасивой ситуации никто не узнает. Всё будет, как и прежде.

Витольд Григорьевич, не питайте напрасных надежд. Не давайте бесам над Вами смеяться. Вас проверяют на прочность. Сделаете неверный шаг — себя и будущее детей загубите. Жизнь здесь, на Земле, лишь миг — думайте о вечном и терпите. Нам дана эта ситуация лишь для одного, чтобы мы выстояли, а не потакали своим страстям. Станете ли Вы свободны или нет, моё решение не изменится. Вы для меня — коллега, друг. Я Вам написала, что еду к родному мужчине. Мы решили с ним возобновить наши отношения. Вы же трудитесь в своей семье. Божией Вам помощи!

Витольд

Читая эти строки, я мысленно аплодировал Лине за её зрелость духа, твёрдость убеждений. А в себя… бросал гнилые помидоры, ощутив яснее, как упал мой духовный авторитет — перед самим собой, перед ней.

Причины подобного падения всё-таки закладываются не за год-два, а гораздо раньше… Будучи студентом журфака, я был единственным в группе (а может даже и на всём потоке, на всём курсе, если не больше), кто исследовал духовно-нравственную проблематику. И мои публикации такого рода были регулярными. Когда же стал работать в редакциях газет, освещающих сферу культуры светской, постепенно сошёл с прежней колеи, ибо уже мог с лёгкостью писать на любую тему и в любых жанрах. Ну, а работа редактором сайта, где не нужна аналитика, ибо это цех горячих, свежих новостей, только усугубила процесс… Наверное, поэтому я в глубине души недолюбливаю свою работу. А история с Линой может стать серьёзным толчком, чтобы принять решение об увольнении.

В общем, из духовного саморазвития у меня, если не считать процесс сочинения своих литературных опусов, остались только мои короткие молитвы-медитации, чтение книг, редкое общение с мудрым-премудрым физиком-эзотериком Игорем Петровичем, плюс собственные мысли и частые беседы с Линой. Два последних из этих путей так сошлись, что привели меня в тупик. Да… Сразу же вспомнил Оксану с лезвием в руках… Аж передёрнуло…

Я перечитал строки из ответа Лины: «… вы в искушении… Не давайте бесам над Вами смеяться. Вас проверяют на прочность…». И вспомнил сон, который приснился мне в 20-х числах декабря, в период «перемирия» с Оксаной. О нём я не рассказывал ни Оксане, ни Лине…

Вот что было во сне:

Лина подходит ко мне и что-то делает с… моими губами. То ли вытягивает, то ли разворачивает их, как коврик…

Было неприятно. Даже как-то противно… Так неужели это была подлинная душа благочестивой Лины?.. Не думаю… Значит, на меня воздействовала какая-то тёмная сущность — бес смеялся, если говорить языком Лины.

Ответное письмо Лины

Все будет, как раньше. Не Вы первый, думаю, что и не последний. Да я и сама была в искушении. Теперь же всё хорошо. Я научилась переступать через такие ситуации и жить дальше спокойно. Это только сначала кажется, что не возможно… Помните, как в песне у Димы Билана:

«Я знаю точно: невозможное возможно!».

У Вас тоже получится. Ситуация потеряла актуальность… Живём дальше :)

Витольд

Это письмо я воспринял как дополнение к предыдущему и оставил его без дальнейших рассуждений на эту тему. Лишь подбодрил Лину:

«Передаю тебе слова благодарности от Оксаны в твой адрес:

Спасибо, что ты оказалась порядочной женщиной!..»

Идя домой после работы, я продолжал анализировать. Итак, у Лины ко мне не было чувств… Следовательно, знаки в которых я видел сигналы любви, оказались обманчивы… Ну, а если всё-таки у неё были ко мне чувства, то их отрицание, как и слова о родном мужчине (не о любимом, а почему-то именно о родном), — также верный шаг с её стороны, чтобы я не питал новых надежд и быстрее выздоровел духовно.

Лина писала, что тоже была в искушении. Что именно она имела ввиду? Это уже не важно… «Не вы первый, думаю, что и не последний»… Я пополнил список?.. Да, я не единственный, кто попался в сети её обаяния.

Она написала: «Всё будет, как и прежде»… Нет, Лина. Это фраза для успокоения. В воду входишь сухим, а выходишь всегда мокрым. Я же вошёл в болото… Да, я обсох. Да, очищаюсь. Но… я уже по другому иду вперёд. Иду так, чтобы не угодить в новое болото. Поэтому опасаюсь возобновления наших духовных бесед. А без них — это уже не «как прежде». Да и ты сама, узнав моё слабое место, не сможешь быть со мной такой искренней, как прежде. Эту станцию в нашей жизни мы уже проехали.

Я всё ещё чувствую себя провинившимся учеником… Наверное, вскоре, если останемся работать вместе, мы будем общаться только при крайней необходимости и только по рабочим вопросам. Селяви…

Оксана

Когда Витольд прочитал мне ответ Лины, у меня на душе стало спокойнее. Признаюсь, я не ожидала, что она окажется такой духовно цельной женщиной. Я благодарна ей за это!

Ей, необременённой заботами о семье, было так просто вести эти духовные беседы… Стоп! Я поняла сейчас, что иллюзией для Витольда стало сперва ощущение любви к Лине, а уже после этого — наша с ним нелюбовь друг к другу. Средь всей этой пелены он и решил, что Лина — единственный человек, который в последние годы хвалил его, восхищался им. И… О, да. Конечно же: его хвалить ей тоже легко, ведь их не связывали быт, заботы, обязанности…

А тут ещё тёмная полоса жизни, которая отразилась на моём здоровье: смерть моей мамы, арест брата и суд над ним. Затем это строительство квартиры, совпавшее с очередным экономическим кризисом. Итог — мой эмоциональный срыв…

Я просто замыкалась в себе, оставалась наедине со своими переживаниями. Под впечатлением смерти мамы боялась умереть сама…

Витольд не замечал всего этого в полной мере.

— Я для вас, как снабженец какой-то — пожаловался он в декабре на свою долю…

А ведь мы — я, дети — для него должны были стать (и стали) духовными тренажёрами.

Но самый главный плюс Витольда в том, что он забывал, словно не видел, что я слабовидящая, инвалид по зрению. Он воспринимал меня как зрячую, ведь я научилась всё по дому делать сама и в городе ориентироваться самостоятельно. Хотя… в этом иногда был и минус. Там, где мне нужна была помощь, он нередко оставался слеп… Как он гордился мной, когда узнал, что я единственная из инвалидов по зрению Беларуси закончила, когда жила в Минске, Академию управления при Президенте!.. Мы умели гордиться друг другом.

Подруги мне часто завидовали:

— Какой у тебя замечательный муж! У вас так много общего!

И мы это замечательное общее чуть было не растеряли… Я правильно сделала, что никому из подруг не рассказала про его служебный роман. Прежде, чем понять все нюансы этой истории, они начнут осуждать его. Осуждать, подобно тому, как я плохо — стереотипно — думала о том, что Лина заманивает его в свои «духовные» сети.

Обсуждала её. Ревновала его… Ревновала ещё сильней, и даже завидовала, когда она пела вместе с ним на том новогоднем концерте. Больно было от мысли, что в ней он захочет найти замену мне не только как жены, но как и исполнительницы наших песен.

Ох, Витольд, Витольд. Ты любил меня сильной, а слабой не смог. И на одной моей любви к тебе мы далеко не уехали… Твоя любовь-эйфория ко мне тринадцать лет назад прилетела и… улетела. И на смену ей быстро пришло время для любви-труда. Труда каждодневного.

Мы перестали трудиться сообща, как и многие семейные пары. И воздвигли между собой стену. Вот и повторял он мне в новогоднюю ночь:

— Я чувствую нашу с Линой родственность душ…

Нет, это было всего лишь совпадение точек зрения на темы их бесед. Ещё одна подмена понятий. Родственность душ — это нечто большее. Это то, что, надеюсь, было и будет ещё в нашем с Витольдом союзе… Не может быть родственности душ у него, эзотерика, и у неё — православной, строго соблюдающей все нормы своей религии.

Тогда, в новогоднюю ночь, я не могла ещё всё это ему сказать, а Витольд лишь повторял:

— Ты снова говоришь о своих чувствах. А кто позаботиться о моих?..

Только Время. Время.

Сколько же бесценных минут, часов, дней, лет теряют миллионы людей, которые вот так же, как мы с Витольдом, недолюбили друг друга?..

Витольд

В канун Рождества я словно родился заново. Сперва Оксана, а на следующий день и я ощутили те порывы любви, которые связали нас друг с другом почти тринадцать лет назад.

Через неделю, закрутившись в обыденных заботах, стали терять эту лёгкость… Но главное — вовремя заметить и подкорректировать. Заметили, слава Богу!

Мы с Оксаночкой недолюбили друг друга за эти тринадцать лет. Сколько бесценных минут потеряно… Теперь будем навёрстывать.

Я шёл по рождественской Москве и ловил себя на мысли, что осознал лучше одну истину: любовь — это ещё и экзамен. Каждодневный экзамен на прочность…

Каждый человек заслуживает ту оценку, те уровни стабильности, те просторы счастья, для которых он себя создал. И всегда можно создавать себя для большего!

Лина писала в своём ответе: «Ситуация потеряла актуальность… Живём дальше».

Да, живём дальше и учимся не терять нити счастья, избегать лабиринты иллюзий.

Изредка, думая ненароком о Лине, когда она звонила по телефону кому-то из моего отдела, я замечал, что в моё сердце ещё могла проникать дрожь. Дрожь, как у наркомана от мысли о наркотике… Но я воспринимал подобные сигналы уже иначе: как импульсы какого-то нечистоплотного живого существа — мог поговорить с ним «по душам», чтобы оно окончательно оставило меня в покое…

Я справлюсь. Справлюсь, коль уже смог сдерживать свои порывы возобновить с Линой утерянные духовные беседы. Просто ветвь первенства в таком общении должно принадлежать моей жене. А его с Оксаной я ещё не наладил в полной мере.

Лина

Всё-таки иногда, пусть вскользь, но возникает несвойственное мне чувство на подобии: «Ах, как жаль, что он достался не мне…»

Что это?.. Бабья глупость? Распущенность?.. Слабая сторона моей натуры…

В такие моменты мне за себя стыдно. Стыдно и за то, что я могла Витольду Григорьевичу дать хоть малейший повод для искушения…

Я должна стать сильнее. Духовная слабость пользы не приносит.

— Господи! Помоги мне, и Витольду, и Оксане укрепиться и быть чище перед Твоим Всевидящим Взором!..

Часть вторая

Вот так закончились все противоречия и страдания в этой истории иллюзий и поиска истины. Для её счастливого исхода было сделано всё возможное.

Но сам Витольд не поставил на этом точку: через три месяца усердной работы он написал свой роман, созданный по вышеизложенным мотивам. Роман, ставший продолжением этой истории. Автор подробнее описал некоторые детали, добавил элементы авторского вымысла-домысла. Изменились имена героев. Витольд Григорьевич стал Владленом Германовичем (причём, главный герой был немного слабее, чем его предшественник, в вопросах противостояния иллюзиям), Оксана — Татьяной, а Лину заменила Лера. Москва сменилась Санкт-Петербургом. И в одном из его крупных издательств теперь и продолжался этот служебный роман.

Итак, что же произошло дальше?

***

После окончательного примирения Владлена и Татьяны прошло почти два месяца. Было начало марта. Весну в том году прогнозировали раннюю.

Птицы в душе Владлена пели не часто. Но главное — подобные мгновенья проникали в его существо. И Танюша радовалась ему в унисон. На 8 марта он преподнёс жене огромный букет красных роз и разучил с детьми поздравительную песенку для мамы… В общем, в жизни их семьи продолжалась полоса стабильности.

Свою работу в издательстве он не оставил. Писать чаще у него получалось. С Лерой общаться хотелось всё реже и реже. На её стену в ВКонтакте заглядывал редко. И «живых» встреч с ней он всё ещё избегал. Да и она не желала встречаться с ним — даже взглядом. Однако никто из них троих не предполагал, что самый главный экзамен ещё впереди. Уже так близок. И виной всему снова станут иллюзии Владлена.

Декабрьские стрессы и январская депрессия всё-таки сказались отрицательно на здоровье Татьяны. У неё сильно понизился гемоглобин, несколько раз в середине менструального цикла открывалось кровотечение, все сданные анализы были плохими, и её срочно положили в больницу. Это случилось на школьных весенних каникулах и, чтобы Владлену было легче с работой и бытом, детей на это время взяла к себе тётя Оля.

— Не переживай! Всё будет хорошо! — говорил Владлен, покидая палату жены. — Я буду навещать тебя каждый день.

— А как же твой роман?.. Ты мало будешь успевать писать. Больница далеко от твоей работы и совсем не по пути домой.

— Ну, ничего. Я ведь могу писать в транспорте.

— Урывками?.. Нет, воспользуйся возможностью побыть дома одному и пиши максимально. А ко мне приезжать можно и через день-два.

Он поцеловал её в знак благодарности за понимание, за самопожертвование и со спокойным сердцем отправился домой.

Переживания за жену отступили и ощущения творческого одиночества, как во времена холостяцкой молодости, заполнили уголки души. Владлен писал до позднего вечера. Даже забыл позвонить тёте Оле, чтобы узнать, как там дети…

А ночью он увидел два сна… В первом — «встретился» с мамой Татьяны (тёща умерла три года назад, в больнице). Во сне она ничего не говорила, просто стояла и как-то тяжело вздыхала. Во втором сне была Лера — снова сцена с губами. И всё также неприятно, противно.

Причём первый сон Владлен воспринял ещё хуже — как предупреждение о какой-то следующей неприятности с женой. С этого момента в его сознание пыталась проникнуть мысль о том, что Таня умрёт. Умрёт в больнице — так же, как и её мама… И он отгонял от себя эту мысль, старался избежать самовнушения.

***

После утренней молитвы и медитации, придя на работу, Владлен чувствовал себя хорошо. Энергично взялся за текущие дела. Шутил, как прежде. А тут ещё и день рождения у одной из новых сотрудниц их отдела.

Отмечать стали во время обеда. Владлен Германович сымпровизировал стишок для именинницы. На этом чаепитии была и Лера. Они старались между собой не только не разговаривать, но и не переглядываться… Конечно же, чувство стыда у него только обострилось. Отсюда и неловкость какая-то, натянутость…

В общем, воспринимать Леру как чужого человека ему было сложно. Мысли о ней набегали. Он их отгонял.

Затем думал о жене, о больнице… И вдруг — снова навязчивые мыслеобразы о трагическом исходе для Татьяны…

«Бред какой-то», — недоумевал он, а в памяти оживал сон, в котором видел тёщу…

Владлен несколько раз звонил Татьяне. Она была рада его звонкам, сообщала, что всё нормально. Обследование качественное, лечение грамотное, врачи хорошие.

— Ну, слава Богу! — облегчённо вздыхал он.

Навестить жену обещал завтра — то есть через день-два, как и договаривались.

— Как прошёл вчерашний вечер? — интересовалась она, беседуя с ним по телефону. — Успел написать больше обычного?

— Успел. Спасибо тебе! Я остался доволен.

— У тебя голос какой-то не очень бодрый… Всё нормально?

— Да. Ты хочешь узнать, как там что с Лерой?

— Ну, как?

— Всё также. По нерабочим вопросам не пишет. Не заходит. Не звонит. И я не пишу. Не захожу. Не звоню.

Про день рождения Владлен решил ничего не говорить. Мол, так будет спокойнее.

Затем он набрал номер тёти Оли. Извинился, что не позвонил вчера. Она поинтересовалась самочувствием Татьяны и позвала его зайти после работы на ужин.

— Хорошо, — ответил Владлен. — Заодно и с детьми позанимаюсь — вам будет легче.

Гостеприимная тётя Оля предложила племяннику переночевать у неё. Он отказался, ведь был настроен на очередное вечернее погружение в мир своих творений. Причём надо было делать перестановки разных частей текста в его романе, а на смартфоне, который всегда с собой, такой труд весьма затруднителен. Нужен только полноценный компьютер. А у тёти его нет.

Владлен поехал в свой райончик на окраине Санкт-Петербурга. По дороге писать нормально не мог, ведь перестановки в тексте ещё не сделаны. И в голову полезли мысли о текущем… Таня… Больница… Сон с тёщей… Опять больница… Дети… Работа… Выход в свет его романа через это же издательство, где он работает… Снова Таня… Снова работа… Лера…

«Стоп! Лера?.. Да… И снова Лера — даже сердце защемило по ней… Прям, как тогда, в декабре… Что ж это такое творится-то?.. Похоже, я ещё не вылечился…»

Дома писалось плохо. Не мог настроиться, что-то отвлекало. Затем втянулся и — пошло. Как по маслу.

Засиделся за компьютером до двух часов ночи. Даже не было сил раздеться перед сном. Так и уснул — в одежде, на неразложенном да незастеленном диване…

***

После утренней молитвы и медитации, придя на работу, Владлен был в не таком спокойном расположении духа, как вчера. Словно предчувствовал какую-то беду. Он твёрдо решил не думать о Лере в течение дня, а больше думать о жене.

Правда, времени для подобных раздумий не было. Дел по работе было больше, чем вчера. А тут ещё директор издательства собрал руководителей всех служб на срочное совещание. Там Владлен пересёкся с Лерой.

Он был настроен даже не смотреть в её сторону, но когда речь зашла о срочной разработке концепции модернизации сайта силами двух отделов — под руководством Владлена и Леры — пришлось взглянуть на неё. Взглянул не мельком. И не мог не отметить, что она сегодня выглядит лучше обычного — просто бесподобно.

После совещания у директора Владлену и Лере нужно было провести своё мини-совещание. А может, даже и макро. Он понимал, что для него это будет большим испытанием. А когда Лера перенесла встречу на три часа дня, это испытание, как ни странно, не отложилось, а только усилилось.

Владлен не мог работать спокойно, словно внутри его поселился какой-то чёртик. И это существо заставляло своего пленника обращать внимание на женские прелести вокруг себя: на фигуры сотрудниц отдела, на мелькающие в интернете то тут, то там женские части тела… Это наваждение внутри себя самого было для Владлена большой неожиданностью. Он вышел на коридор, прошёлся по этажам, пробуя молиться Архангелу Михаилу и ангелам защиты, дабы изгнать из своих мыслеобразов сей мусор.

«…не позволяйте бесам над вами смеяться» — повторял он слова Леры. И в эти моменты она казалась ему своим главным защитником. После таких мыслей о ней, на душе стало спокойнее. Даже образ Татьяны и воспоминание про обновлённые потоки их нежности почему-то не действовали так успокаивающе, как слова Леры.

Подсознательно, а затем и осознанно, поддаваясь принципу «из двух зол выбирают меньшее», Владлен, спасаясь от этого разврата в своей душе, потянулся эмоционально к образу Леры…

И тогда снова стал чувствовать себя предателем по отношению к Тане. И это было уже двойное-тройное предательство, ведь «жена поверила мне, ведь она в больнице по причине переживаний из-за меня, неблагочестивого мужа…»

В этой обновлённой карусели противоречивых эмоций проскользнули здравые мысли, словно ангелы подсказывали ему:

— Подождал бы ты. Остыл бы. Больше выдержки проявил бы…

— Не из двух зол надо бы выбирать меньшее — ибо трудно предугадать, какое зло какой бедой аукнется, — а к истине путь разглядеть…

— Наступать на старые грабли разве не глупо?..

И вроде бы прислушался Владлен к этим голосам разума, и даже пришёл к мысли, что деловую встречу с Лерой лучше отложить до следующего дня, то есть уже до понедельника. И пятница сегодняшняя, и суббота, и воскресение помогут ему укрепиться перед общением с ней. Но… когда она позвонила сама и сказала, что директор только что попросил её, чтобы обсуждение проекта модернизации сайта не откладывали до понедельника, Владлен не смог переступить через эту преграду…

Лера чувствовала себя очень уставшей. Подготовка к участию в ток-шоу по приглашению друзей-журналистов с телевидения, да ещё в прямом (!) эфире, да ещё на тему «Деловая женщина. Секреты обаяния и успеха» — всё это выбило её из привычного темпа. Но периодически менять, ускорять житейские темпо-ритмы Лера всё-таки любила. Поэтому, хоть и хотела отложить беседу с Владленом Германовичем до понедельника, не стала просить директора о такой отсрочке.

Перед тем, как Владлен вошёл в её кабинет, она чуть было не заснула.

«Надо же! — встрепенулась Лера. — Живу одна, без мужа, без детей, а не высыпаюсь».

Она сразу же сообразила, что по этой же причине — карьера незамужней женщины — её и пригласили-то в ток-шоу.

Затем так захотелось себя пожалеть-оправдать: мол, заканчиваю благоустройство новой квартиры — всё сама, всё сама… Но она вовремя остановилась.

Взбодрилась!

Улыбнулась!

Поблагодарила Небеса за всё хорошее…

В этот момент как раз и зашёл Владлен Германович.

Он посмотрел на Леру как бы исподтишка, словно оправдываясь в чём-то. И снова — даже ещё больше, чем на совещании у директора — поразился её красоте.

Накрученные, пышные волосы, удлинённые золотые серьги в ушах, помада на губах так идеально сочетающаяся со светло-бардовым цветом костюма в деловом стиле — всё это в ореоле её коронной улыбки пронзило сердце Владлена горько-сладкой болью.

— Здравствуйте, Владлен Германович! Проходите!

— Здравствуйте… Здравствуй, Лера.

Он чуть было не замер на месте. Подошёл ближе к её столу.

— Как ваша жена, как дети? — спросила она, как и прежде, но… одновременно будто бы пытаясь напомнить, чтобы он не забывался…

Владлен хотел ответить стандартным «Нормально!». Но выдал подробности, словно трус на допросе:

— У детей каникулы. Они у тёти. А жена — в больнице.

Лера с неподдельным сочувствием в голосе спросила:

— Боже! А что случилось с Татьяной?

Владлен уже был не доволен, что затронул тему женских недугов и ответил кратко:

— Мелочи! Запланированное обследование.

Лера уловила его нежелание развития этой темы и сказала лишь одно:

— Передавайте жене мои искренние пожелания скорейшего выздоровления.

Затем она призадумалась и добавила:

— Но я попрошу вас, Владлен Германович, предварительно ей сказать, что у нас с вами была сегодня чисто деловая беседа. Хорошо?

Он на мгновенье ощутил себя на месте школьника, влюблённого в молодую учительницу, которая об этом знает и передаёт педагогический привет его родителям…

В знак ответа он только и мог сделать одно: утвердительно помотать головой. А затем его вдруг пробило на иронию, и он добавил полушутя:

— Да, отчитаюсь. И предварительно доложу жене, что деловая беседа была инициирована директором школы… Ой… То есть директором издательства.

Лера, видимо, не совсем уловила грань между шуткой и серьёзом и перевела беседу в чисто деловое русло:

— Итак. Владлен Германович, каковы ваши идеи по сайту?

За всем этим наваждением чувств он толком не успел переварить свои идеи. Вместо концепции — разбросанность. Кстати, такая же картина творилась и в его душе.

— Мои идеи… Они ещё вялые.

— Мои тоже меня не впечатляют. Но давайте обсуждать то, что есть. Времени у нас — мизер. А директору, как я понимаю, в понедельник надо будет что-то озвучить наверху.

Она мотнула головой вверх. Он посмотрел на потолок, словно именно там и находится та самая вышестоящая инстанция, и даже замер в такой позе на некоторое время… Может, со стороны это и выглядело смешно, но Владлену было не до шуток.

— Помните, Виктор Павлович говорил на совещании, что… — сделала Лера паузу, припоминая, — обновлённый сайт должен максимально сочетать в себе информативность, удобство и… Что там было третье?

— Инновационность.

— А это значит… Это значит: ссылки на видео-, фото- и другие публикации, связанные с нашей деятельностью, теперь можно падать в виде архива.

— А это значит: появление на сайте форума, — подхватил я.

— И… электронной приёмной, — воодушевилась и заулыбалась Лера.

— И… — соображал я дальше.

— Ну же! Ну! — поддерживала она меня, поджав кулачки, словно болельщица на голосовании Евровидения.

— Э-э-э… Ссылки для выхода на сайты наших партнёров и наших авторов меняем на баннеры.

— И баннеры должны быть не статичными, а с анимационным эффектом… Владлен Германович, отличные идеи! Вы садитесь, записывайте. Я бы записала сама, да мой ноутбук подвисает.

Он сел, вынул из кармана свой смартфон и стал записывать.

— Вы всё запомнили?

— Да. Да… Записал. А ещё… Голосование за пятёрочку лучших книг полугодия можно заменить на десяточку лучших книг квартала и как-нибудь отмечать-поощрять самых активных среди голосующих.

— Хорошо! Записывайте.

Вскоре все идеи были исчерпаны. Вдохновение отработало, эмоции остыли. Они коснулись некоторых технических вопросов по модернизации сайта. Лера попросила Владлена Германовича помочь ей с ноутбуком: чтобы он отвис. И пока Владлен с ним разбирался, Лера… вдруг уснула.

Да-да, уснула-вздремнула, сидя за столом.

Перезагрузив ноутбук, Владлен, удовлетворённый позитивом только что состоявшегося сотворчества, был готов поверить в возможность возобновления утраченного духовного общения с Лерой, но уже не в ущерб своей жене, своей семье.

Он посмотрел на часы. Было без малого пять вечера. Рабочий день закончился в четыре — в пятницу он сокращённый — уже пора было отправляться в больницу к жене.

Глядя на коллегу, Владлен подумал иронично: «Так вот заснуть — в присутствии собеседника может, наверное, только она, Бесподобная Лера».

Он встал, собираясь её разбудить. Но подумал о том, что, может быть, не стόит. Жалко беспокоить.

Он на мгновенье застыл в нерешительности. Отвёл глаза в сторону, но затем не смог сдержаться, чтобы не посмотреть — не вскользь, не бегло, как прежде, а пристально, думая:

«Что же такое есть в ней, что меня так привлекает?».

И он уже не мог оторвать от неё своего взора, находясь под впечатлениями от успешного совместного поиска идей и от этой возможности беспрепятственно смотреть на её лицо.

«Что же такое в ней?..»

Владлен поглощал взором её лицо и понимал, что переходит запретную грань. Ту грань, за которой могут и возобновиться, и усилиться недавние проблемы. Он понимал, что снова предаёт любовь Татьяны. Но… словно наркоман, ещё не излечившийся от своего недуга, он не мог подняться выше той силы, которая сковывала его волю.

Не мог или не смог? Он попробовал…

Попробовал, но, всё-таки этого оказалось недостаточно. Он не выложился весь, как спортсмен перед решающим рывком. Какая-то часть его существа сопротивлялась голосу разума, сопротивлялась, как капризный ребёнок. Она ещё просто не доросла до…

И Владлен уже поплыл. Поплыл по течению своих бурных эмоций. Пусть это был всего лишь минутный порыв. Но этого хватило, чтобы случилось непоправимое.

Он сосредоточил своё внимание на её губах (где-то в отдалённых уголках его сознания встрепенулся сон о губах — тот самый), приоткрытых, словно в ожидании поцелуя.

Он подбодрил себя мыслью, что Лера специально всё это подстроила, что она его всё-таки любит — тайно (!) — и приблизился к ней.

Он остановить себя… Остановить его смог бы образ-воспоминание Татьяны с лезвием в руках. Или обновлённое чувство любви к жене накануне Рождества. Или сон-предупреждение от тёщи. Но всё это словно стёрлось из памяти… Из памяти словно стёрлись и все благочестивые помыслы, которые он закладывал в свою душу, в свой роман…

Он приблизился к ней. По всему его телу пробежала дрожь. Даже руки слегка затряслись.

Он наклонился и, боясь, что она вдруг очнётся, прикоснулся… Прикоснулся своими губами к её губам, вдыхая в себя аромат её тела.

Он хотел ограничиться только этим. Этим символическим полупоцелуем.

Он снова не смог сдержать себя. И та незримая сила, тот чёртик, что управлял им в это время, так вскружил ему голову, что Владлен жадно — совсем не так, как хотел бы — захватил её губы своими губами…

Одно, два сладко-страстных мгновения, и вот её губы оживились и…

И отвечают на его поцелуй.

«О, да! Она меня любит! Любит! Всё-таки любит!» — закружилась шальная мысль в его воспалённом сознании, как вдруг…

Вдруг Лера открыла глаза и, как ошпаренная отскочила от него, упёршись в стену за своей спиной.

— Не смейте! Не смейте! — закричала она, и в её глазах появились слёзы.

Владлен тоже стоял, как ошпаренный, приходя в себя.

Пока она молча рыдала, он совладал с собой, и ему казалось, что всё это сделал не он, а кто-то другой. Абсолютно другой…

— Вы воспользовались моей беззащитностью. Зачем вы это сделали?.. Неужели то, что вы писали мне в январе — неправда?

В этот момент раздался телефонный звонок в комнате, смежной с кабинетом Леры. Там никто трубку не поднимал.

«Как хорошо, что там никого нет!» — подумал Владлен.

И тут же раздался звонок его смартфона.

«Боже! Это Таня!» — вздрогнул он и достал аппарат из кармана.

Прежде, чем ответить, Владлен взглянул на часы. Двадцать шесть минут шестого…

«26 — нелюбимая цифра жены… Как незаметно пробежало время!» — успел подумать он.

Лера уже пришла в норму после шока. Пока Владлен Германович что-то кому-то ответил по телефону, она вытерла слёзы и села за стол, приняв решение, как будет действовать дальше.

— Это звонила ваша жена? — спросила Лера, когда он убрал смартфон в карман.

Владлен мотнул головой в знак подтверждения. И это выглядело как-то вяло и даже натянуто.

— С ней всё в порядке?

— Я не знаю, — ответил он, испытывая нарастающее чувство стыда перед женой и перед Лерой. — Я не знаю, как получилось так, что я… тебя поцеловал. Словно это был не я.

— Но это были именно вы! Опомнитесь! Это были ваши движения, ваши губы. Это был ваш выбор… Мне снова стыдно за вас. И уже невыносимо стыдно. Я такого от вас не ожидала… Ваше признание мне в любви — безобидный поступок по сравнению с этим… С этим маньячеством… после всего, что было переосмыслено вами.

Он стоял и молчал, опустив глаза в пол. Опустошённость, которая сквозила в нём, вдруг вызвала у Леры, решившей его прогнать из кабинета, чувство жалости к этому человеку.

Владлену тяжело было слушать её слова, в этой ситуации он воспринимал их как нравоучения. К тому же тяжесть на душе после телефонного разговора с женой только усилилась. Он был уверен, что Татьяна уловила его подавленный тон. Плюс его растерянный ответ. Плюс эта задержка на работе…

Больше всего на свете ему сейчас хотелось остаться наедине с самим собой. От отчаяния он сел прямо на пол, обхватив голову руками.

Лера посмотрела на него с ещё большей жалостью. Она собралась с мыслями, чтобы ему что-то сказать, но Владлен вдруг резко вскочил и выбежал прочь…

***

Он очнулся утром следующего дня, обнаружив себя лежащим на полу. Приподнялся. Огляделся… Когда увидел, что находится в коридоре своей квартиры, на душе немного отлегло.

Но сердце сразу же защемило, заныло в груди от мысли, что весь кошмар вчерашнего дня — это не сон. Эта душевная боль, эта нависшая тьма напомнили ему то состояние, в котором Владлен пребывал той ужасной ночью — десять лет назад и, кстати, тоже в марте, — после неудачного переезда в общежитие… Но тогда он был вместе с Таней. Тогда, на утро, они помогали друг другу, помогали своему союзу.

А сейчас… он один, он снова предал Таню. И эта боль во много раз сильнее той.

Владлен сидел на полу, обхватив голову, — точно так же, как в кабинете Леры. В его памяти всплывали события, детали вчерашнего вечера…

Он выскочил пулей из здания издательства, собираясь бежать, куда глаза глядят. Пробежав один квартал, а затем, прошмыгнув проезжую часть на красный свет, Владлен замедлил шаг, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями. Вспомнил, что не сдал на вахту ключ от кабинета. Но возвращаться не хотелось, и он попросту махнул на это рукой.

Какое-то время он шёл вперёд и только вперёд, как в тот вечер 31 декабря, словно там, впереди, — счастье, которое надо догнать. Он не мог сосредоточиться, чтобы начать анализ всего происшедшего с ним в кабинете Леры. Мысли возвращались к Тане…

Он набрал её номер, но абонент был не доступен. Он продолжал идти вперёд и звонил через каждые пять минут — снова глухо. Глухо и тревожно, как в тот вечер 31 декабря.

«Как всё повторяется, — говорил он себе. — И опять я переживаю, как тогда, за Таню… Только вся эта боль гораздо сильнее. Только эйфория любви к Лере стала отвратительней. Вызывает отвращение моя беззащитность перед… животной страстью, на морду которой я накинул благородную вуаль…»

Набрав безрезультатно очередной раз номер жены, Владлен развернулся и зашагал в сторону метро, чтобы заехать к ней в больницу.

Он ехал, затем шёл по переходам между станциями, снова ехал и снова шёл, не замечал вокруг себя людей, словно все они были неживыми. И в его сознании сквозили мысли лишь об одном:

«Этот, третий удар, который я нанёс Тане своим „уходом“ к Лере, может оказаться для жены самым невыносимым. Каждый мой удар — всё труднее для неё. Всё труднее…»

Он вышел из метро на улицу и продолжал идти среди несуществующих для него людей. Только серые деревья вокруг. Только серые машины, серые дома, серые коридоры…

Он смутно помнил, как вошёл в больницу, как нашёл нужный этаж, нужное отделение, нужную палату… Перед глазами — её лицо, прикованное к постели. Голова забинтована. Губы опухшие, а на нижней — пластырь с кровавым пятнышком… Вот тебе и сон в руку: предупреждение тёщи.

А из всего того, что говорили ему женщины по палате, медсёстры и врачи, он сложил картину происшествия, осевшего в его груди ещё одним тяжёлым камнем:

— После телефонного разговора это случилось.

— Около половины шестого вечера.

— Танюша побледнела, вышла на коридор.

— Спускаясь по лестнице, потеряла сознание и упала…

— Удар был сильный…

— Открылось обильное кровотечение…

— Она периодически приходит в себя, но заведующий отделением распорядился перевести вашу жену в реанимационное…

Перед его глазами всё ещё стояло покалеченное лицо Тани. И оно, как зеркало, отражало всю уродливость его, Владлена, необузданной страсти, его новой иллюзии, его очередного предательства…

Владлен так и сидел на полу, обхватив голову руками. Опустошение в его душе не ослабевало. Он попытался вспомнить, что же произошло после больницы. Как он оказался тут, лежащим в коридоре своей квартиры?..

Он выбежал из больницы, жадно вдыхая свежий воздух. Очень хотелось пить. Но больше всего — идти, идти, идти только вперёд… И осмысливать происшедшее. И бичевать себя — скотину. Бичевать… Без доли прощения. Без капли самооправдания.

Он скользил глазами по прохожим и перед каждым из них чувствовал себя каким-то мерзким, противным, опасным существом… Без права на прощение. Без капли самооправдания…

Но… вдруг какая-то часть его души воспротивилась этому приговору. Стала пытаться воссоздать в его мыслях пленяющий к себе образ Леры… Тут и самооправдание нашлось: мол, меняют же, например, звёзды эстрады себе жён и мужей неоднократно, а тут какой-то там редактор поцеловал свою коллегу и теперь — целая трагедия, «Война и мир», «Анна Каренина» на новый лад… А в памяти — губы Леры, их аромат…

От неожиданности услышать в себе этот мерзкий голос, от нежелания подчиняться ему, он остановился.

«Нет! Нет! Прочь!.. Я не какой-то там редактор, я духовно-ищущий… Я не хочу уподобляться всяким звездоплюям. Для меня мой поступок недопустим, непростителе», — воспротивился Владлен.

Он понял, что если и дальше не будет сопротивляться этому чёрту-противоречию в себе самом, то лучше и не жить. Грош цена такой жизни.

И тогда всё его существо наполнилось яростью. Яростью к своим слабостям, к тёмным силам, проникающим вглубь души, — ко всему мировому злу. Он ударил ногою по валяющейся на земле пустой пластиковой бутылке, затем — по мусорному контейнеру. Если бы под рукой было какое-нибудь строение или дерево, то он ударил бы и по ним и, скорее всего, поранил бы руку…

Владлен продолжал свой путь в никуда. Он бежал, затем шёл. Шёл быстро и был уже не в состоянии о чём-нибудь думать. Шёл ещё быстрее, словно продолжая убегать от самого себя, зашедшего в тупик. От самого себя, попавшего в сети…

Но вскоре он устал от бега, от ходьбы. Присел на скамейку и… Вдруг пошёл снег.

Белые хлопья снега в середине марта… Будто бы зима вернулась. Вернулась и вернула его, Владлена, в те декабрьские дни…

А затем Владлен встал и снова пошёл. Спустился в подземный переход, возникший на его пути. Немного согрелся там, укрывшись от вьюги. Думая о снеге в середине тёплого марта, он вспомнил, что сегодня 15 число — день рождения Леры.

Её День… Это он помнил из личных данных Леры на стене ВКонтакте. Помнил, но забыл… Поэтому она была сегодня такой красавицей… А в общем, она ведь не любит отмечать свой день рождения. Не любит делать из этого событие для других. Поэтому так и прошло всё не заметно.

«А я преподнёс ей такой подарок…» — скривился от этой мысли Владлен.

— Да-а! Поцелуй — твой главной подарок, — встрепенулся в нём этот противный голос, требуюший страдать по Лере.

Сопротивляться у Владлена уже не было сил, но и подкидывать дрова в эту адскую топку не хотел.

Он с ужасом подумал о том, что бежит от Татьяны, от детей («Я сегодня даже ни разу не позвонил тёте Оле»). Обратил внимание на мужчину, просящего подаяние у поворота к новому гипермаркету. Незнакомец был вида очень потрёпанного. Владлен сразу же провёл аналогию между внешностью этого нищего и своей душой.

«Если я дальше буду бежать в никуда, если не верну так быстро потерянное равновесие в свою душу, в свою семью, то очень даже скоро могу оказаться на месте этого несчастного».

Эта мысль нанесла по сердцу Владлена ещё один удар. И он, измождённый, как ещё никогда в своей жизни, побрёл искать дорогу домой…

Как он добрался до своей квартиры, как открыл входную дверь, вспомнить не мог. Ясно лишь было то, что обессиленный упал на пол…

Владлен, как ни странно, не испытывал чувство голода — состояние типичное для продолжительного стресса. Только пить хотелось. Он поднялся с пола, зашёл на кухню. Выпил воды. Посмотрел на часы.

Было без пятнадцати минут двенадцать. Владлен удивился, что уже почти полдень. Вспомнил, что сегодня суббота. Он машинально нащупал карманы брюк и… Повода для переживаний стало ещё больше. Ни портмоне, ни смартфона — самой дорогой его вещи — не было. А ведь там, в его электронном помощнике, были самые последние изменения в тексте романа. Хорошо, что их было немного и восстановить можно быстро, а всё основное продублировано на домашнем компьютере.

Но садиться и восстанавливать не было желания — ни капли.

«Пишешь, пишешь… А чему я могу научить читателей, если сам…»

От осознания собственной никчемности он даже заплакал… Усиливающаяся боль в груди… Так невыносимо болит душа… Уже не было сил страдать.

Владлен предположил, что его карманы очистили, когда он заснул в автобусе по пути домой.

«Скорее всего, я даже проехал лишний круг. А вышел, вроде бы, на конечной, проехав лишнюю остановку».

А ещё он вспомнил, что в салоне автобуса была шумная компашка подростков… В общем, пламенный привет общественному транспорту!..

Владлен прилёг на диван, пытаясь подумать о том, что делать дальше.. Но мешала одна и та же мысль:

«Какую дорогую цену ты заплатил за несколько секунд поцелуя! Жена в реанимации. Ты в полном минусе. Без опоры. Без денег. Без…».

В этот момент раздался звонок. Жаль, это не звук смартфона. Его точно нет. Это радиотелефон. Но встать, подойти к нему не хотелось. Не хотелось двигаться, словно собрался умирать. И тогда он вспомнил стихотворение из сборника своего отца:

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Пробегают-убегают дни…

Остаётся пустота в сознаньи.

Как зажечь потухшие огни?..

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Миражей ожившие черты…

Я стою один средь Мирозданья

и не вижу дом, в котором — Ты…

Последнее четверостишье он забыл. И вспомнить не мог.

Телефон перестал звонить, и снова воцарилась тишина. Владлен закрыл глаза.

И сразу же возник облик Тани… И вдруг — губы… Губы Леры… Он будто возвращался в тот самый сон о губах… Он уже чувствовал вкус этих губ…

— Нет! Прочь! — вырвалось у него вслух.

Отгоняя остатки сонливости, Владлен вскочил с дивана, признаваясь себе в том, что вся эта его открытость слабостям — результат вчерашнего вечера без принятия конкретных решений, плюс результат сегодняшнего утра без молитвы, без медитации, без бодрости.

«К чему все эти невыносимые страдания? К чему?..»

И тогда вдруг память, словно в качестве ответа на этот вопрос, выдало забытую строфу:

Недовольство, замкнутость, молчанье

пусть с туманом утренним растают…

И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Владлен подошёл к зеркалу. На него смотрел в профиль и анфас типичный неудачник. Сорока двухлетний тип, размножающий по миру второй день подряд боль душевных страданий:

— Где ж теперь твоя вчерашняя ярость, слабак? — завёл он вслух беседу с неудачником в зеркале. — Где готовность восстать против всего мирового зла?

И тут Владлена пробило на иронию по отношению к себе самому. Это было как самозащита его психики, его изнурённого организма:

— Кризис сорока лет подкрался незаметно, с небольшим опозданием, но всё по плану…

Он смеялся над самим собой. Смеялся, чуть не плача…

Смеялся, зная, что это, слава Богу, не слёзы сумасшедшего…

Смеялся, чтобы не сойти сума…

— Хорош гусь! Хорош! Га-га-га!.. Потянулся к новой коже да роже, а тешил себя надеждами о хрустально-чистой, чуть ли не Небесной, любви.

Ему даже казалось, что он говорит это кому-то другому, а не себе.

— Я сел в лужу. Как свинья… Хрю-хрю!.. Три поросёнка отдыхают…

Да, шутить над собой, сатирить себя, любимого, стало просто спасением. Даже аппетит появился. А за ним — и здравый смысл. Владлен поймал себя на мысли, что это отклонение от обычного курса пространства и времени, которому он подвержен со вчерашнего вечера, тоже может приносить разрядку, даже какую-то новизну, что ли…

Находясь под впечатлением этого маленького открытия, Владлен заварил себе кофе. Испив бодрящего напитка, подумал, что давно пора принять ванну.

Он погрузился воду с ароматной пеной, как в Нирвану. Смог, наконец, немного расслабиться. Захотелось так вот лежать бесконечно…

Отключиться полностью, правда, не получалось. Мысли заработали активно, и Владлен вспомнил, как не так давно — в начала января — стоял здесь, в ванной, когда Таня с лезвием, с раной…

Он признался себе, что слишком увлёкся сейчас собой. Не интересуется, как там, в больнице, его жена? Как там, у тёти Оли, его дети?

С этими мыслями он вышел из ванной. И то, что происходило потом, заставило его насколько минут потерять дар речи.

Вдруг входную дверь кто-то (???) стал открывать. Открывать ключом…

В этот момент Владлен как раз стоял напротив двери.

«Неужели это Таня?» — успел он удивиться и даже немного испугаться от неожиданности прежде, чем дверь открылась.

За те мгновенья, когда в тёмном тамбуре был виден только силуэт входящего, Владлен успел подумать:

«А не те ли это воришки пожаловали, что обчистили меня вчера?»

Он ожидал увидеть кого угодно, чуть ли не рейнджера с автоматом Калашникова, даже свою жену, сбежавшую из реанимации прямо в бинтах, но только не того, кого увидел: Леру.

Да, это была она, Лера, впервые переступившая порог его квартиры. И Владлену не хотелось думать, что она проделала всё это ради того, чтобы сообщить о раскаянии и признании в любви. Он даже и не успел так подумать, ведь Лера воскликнула без промедлений, бодро и содержательно:

— Владлен Германович, слава Богу, что я вас нашла! Мы с вашей женой разыскиваем вас уже полдня…

Немая сцена длилась бы и дольше, если бы Лера не чихнула, и Владлен не убедился бы, что она — не привидение.

Дар речи возвращался к нему постепенно.

— Ты… Вы… Ты… С Татьяной? — переспросил он, не веря услышанному.

— Да. Тогда, в пятницу, когда вы сели на пол, а потом убежали, я поняла, что с вами ещё что-то случилось нехорошее, и вам нужна помощь. К тому же я почувствовала, что очень даже что-то нехорошее случилось и с вашей женой.

Он слушал, открыв рот, а она продолжала:

— Я уже не могла быть в спокойствии весь вечер, отменила своё участие в ток—шоу. Мне было так жалко вас и Татьяну…

— Лера, проходи в комнату, присядь, — наконец сообразил Владлен.

— Нет времени рассиживаться. Нам надо с вами сегодня весь день усердно молиться за Татьяну.

У Владлена вдруг ком в горле застрял. Он прокашлялся, а она, расстегнув пальто, снова чихнула и сказала:

— Я вам вчера звонила с часов восьми вечера, но так и не смогла дозвониться. Утром — тоже. Узнала ваш домашний — и тоже самое. Тогда узнала, в какой больнице находится ваша жена, навестила её сегодня, поговорила с врачами, взяла у Татьяны ключи в надежде, что вы всё-таки дома. И эта надежда оправдалась.

— Но как ты смогла вычислить, в какой больнице Татьяна?.. — спросил Владлен голосом человека, находящегося на грани восхищения и недоумения.

— Как?.. С большим трудом. Но ведь на то мы и журналисты. Знакомые с телевидения помогли. А вот вы, Владлен Германович, как ребёнок провинившийся, прятались. Татьяна в таком тяжёлом состоянии. Ей так нужна ваша поддержка.

— Я ведь был у неё вчера. И понял, что она упала с лестницы после того звонка мне, когда я у тебя в кабинете… тебя… В общем, как она там?

— Она там в состоянии сложном, а мы тут должны помогать.

— Странно! — говорил Владлен, будто не слышал Леру, находясь на своей волне. — В начала января я верил на все 100 процентов, что смогу сохранить верность Татьяне, если даже ты ответила бы мне «да». А теперь я не верю даже на 10 процентов, что после этого срыва налажу с женой гармонию… Стоп! Надо записать эту мысль. Для романа.

Он пошёл к своему рабочему столу за смартфоном, но… Обнаружил там позабытый повод для печали.

— Эх… Не хочу говорить плохое слово. Мобильного-то помощника нет. Меня ведь, Лера, вчера ограбить изволили. В общественном транспорте, понимаете ли. Теперь даже нет проездного на сей горячо любимый транспорт, уже не говоря о деньгах. Обчистили, как пьянчужку какого-то.

— А вы, Владлен Германович, и сейчас ещё пьяны.

Он полувопросительно, полузадумчиво посмотрел на неё.

— Пьяны неуверенностью в себя, в ваши чувства к Татьяне, даже в Бога и ангелов-хранителей, которые всегда готовы вам помогать.

— И один из них — ты, Лера. Правда?

Она снисходительно посмотрела на него, как на большого ребёнка, и направила тему в нужное русло:

— Владлен Германович, послушайте меня внимательно! Я сегодня была в реанимации, беседовала с дежурным врачом и даже с Татьяной. Я делала ту работу, которую должны были сделать вы — сделать не зависимо от того, что натворили вчера в моём кабинете. Понимаете?

Вместо ответа он престыженно скривился.

— Но главное сейчас не в этом. Владлен Германович, вы же не хотите отправить вашу жену на… тот свет? Не хотите?

От этих слов его передёрнуло, и он ответил:

— Как можно такое желать? Я такое даже врагу не пожелаю. Ещё один грех на душу брать…

Голос Леры зазвучал ещё убедительней:

— В общем так. У Татьяны сегодня по сравнению с вчерашним вечером состояние немного улучшилось, но врачи не гарантируют дальнейшей стабильности. Ушиб в результате падения как следствия стресса и потери сознания вызвали возобновление и даже усиление кровотечения. Татьяна потеряла очень много крови за вчерашний день. То есть один из недугов, который привёл вашу жену в больницу и был выведен врачами на стадию его устранения, теперь обострился.

Владлен представил себе Татьяну, которая лежит с покалеченным лицом и плюс ко всему истекает кровью. На его глаза навернулись слёзы.

— Владлен Германович! Татьяна даже говорит с трудом. Но и в таком состоянии она понимает, что помочь ей поможете, прежде всего, вы. Ваша к ней любовь. Она продолжает верить в вас. Она волнуется за вас, за детей. Поэтому, когда я сказала ей, что не могу дозвониться до вас со вчерашнего вечера, она дала мне свои ключи от квартиры. Ведь даже из больницы, по городскому телефону, мы не могли дозвониться до вас.

— Странно. Хотя… Утром я спал прямо в коридоре и мог телефон, который у нас в комнате, просто не услышать. Ну, а где-то за час до твоего прихода телефон звонил. А я, кретин, не подошёл.

Подойдя к аппарату теперь, он увидел, что телефон разрядился. Владлен поставил его на подзарядку, мысленно восхищаясь Лерой.

— Лера, ну проходи же в комнату, — предложил он повторно, вернувшись в коридор.

— Владлен Германович! Я хочу донести до вас самое главное! — продолжала она, не сходя со своего места.— Я пообещала Татьяне, что найду вас, и что мы будем молиться за её — усиленно, и днём, и ночью. Первое я сделала: нашла вас. Теперь дело за вторым.

— Да, Лера, молиться! — оживился Владлен. — Будем молиться вместе! Вместе — эффективнее!

— Нет, я буду молиться за Татьяну отдельно от вас, — твёрдо возразила Лера.— Мы с вами не совершили прелюбодеяния физического, но мысленно искушению поддавались. Достаточно даже одного раза… Поэтому нам лучше дистанцироваться друг от друга.

Он пытался поймать её взгляд и задал вопрос, на который уже не надеялся получить когда-либо ответ:

— Значит, у тебя ко мне всё-таки были чувства?!

Она отвела глаза в сторону и произнесла тихо, но невозмутимо:

— Это уже не важно!

Владлен хотел сказать, что имеет право узнать правду, но у него вырвалось резко:

— Важно! Для меня это важно!

— Для чего это вам теперь? — повысила и она свой тон.

— Да… хотя бы для моего романа, — начал Владлен.

Но Лера не дала ему договорить. Её словно подменили. Она подскочила к Владлену и ударила его по щеке со словами:

— Не становитесь же полным подлецом! Хватит снова думать только о себе! Мне стыдно за вас. Стыдно…

Она разрыдалась. А Владлен, для которого её слёзы стали лучшим ответом на его вопрос, только и мог произнести спокойно и престыженно:

— Лера! Лерочка, прости…

Она хотела уйти, но сдержалась и сказала ему, сказала на «ты» — впервые:

— Тебе важно знать правду? Я расскажу тебе всю правду о тебе самом!

Она подошла к нему ближе и продолжала, вновь перейдя на «вы»:

— Вы мне действительно напоминаете алкоголика. Вы не пьёте спиртного ни капли — даже в новогоднюю ночь. Но вы сейчас тянулись за очередной рюмкой ваших иллюзий. Вы всё ещё не выбрались из лабиринтов искушений. И тянете туда за собой меня.

Она вытерла слёзы. Вернулась к порогу и говорила уже спокойнее:

— Да поймите же, что не могут две уважающие себя женщины любить одного и того же мужчину. Для моей любви просто нет места. И свободным для меня оно уже никогда не будет. Никогда. Постарайтесь, пожалуйста, это понять.

— Постараюсь, Лера, постараюсь… Хорошо, что ты пришла. Мне, как ни странно, стало легче в твоём присутствии. А то ведь мог опять на пол сесть и… даже не встать. Хотя и сейчас стоять не могу. От стыда за свой очередной фокус готов провалиться сквозь землю.

Затем Владлен предложил ей кофе. Лера отказалась. Она хотела напомнить ему о Татьяне и необходимости молитв за её выздоровление, но Владлен спросил:

— Слушай, а какую ты ещё обо мне правду могла бы сказать сейчас? Для меня это важно.

— Есть правда и хорошая: я верю в вас. Верю! Верю, что вы, наконец, полностью исцелитесь от непристойных чувств ко мне. И больше не дадите Татьяне ни малейшего повода к разочарованию в вас. А поэтому настраивайтесь на исповедь, на покаяние и на молитву. А завтра я сопровожу вас в собор Архангела Михаила. Этот храм в Петродворце. Знаете?.. Там о вас позаботится отец Сергий. А я в том же храме закажу вечернюю и утреннюю службы в поддержку Татьяны. Согласны?

Владлен изменился в лице, задумчиво прошёлся по коридору. Затем глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду или взятием высокой ноты, и ответил твёрдым голосом:

— Согласен. Тем более, что Архангелу Михаилу и ангелам защиты я молюсь каждый день. Согласен исповедаться, покаяться. Согласен молиться за Татьяну даже весь вечер и всю ночь, а затем и всё утро следующего дня. Но… Я всё равно не прощу себе своё повторное предательство. Не прощу, пока досконально, наконец-таки, не отвлекаясь на быт и работу, не осознаю и не изживу все свои противоречия. А для этого… Для этого мне надо будет пожить какое-то время где-нибудь вне дома. Может быть, даже при каком-нибудь монастыре — в неустанных помыслах и молениях.

Лера сперва хотела возразить: мол, как вы можете бросать жену, детей в такой ситуации. Но по тону Владлена поняла, как для его очищения важно такое уединение.

— В начале ушедшего года, читая в «Розе Мира» Даниила Андреева о судьбе царя Александра Первого, я поразился духовному подвигу этого человека. Ты что-нибудь читала, слышала о нём?

— Очень мало. И «Розу Мира» я не читала. Знаю, что Александру был дарован титул Благословенного.

— Да. Александр Благословенный после долгих метаний, не реализовав свою благую идею о Священном союзе держав Европы, созрел для того, чтобы тайно отречься от престола. Инсценировав свою смерть, дабы, цитирую, «упразднить кармическую сеть династии, спасти её от неотвратимой мзды», прибыл в Саровскую обитель «под смиренным именем послушника Фёдора». Прошли годы. И когда, покинув монастырь, отшельник Фёдор Кузьмич умирал в сибирской тайге, он достиг прозрения, развязывая узлы своей кармы. А после смерти земной он смог взойти «через слои Просветления в Небесную Россию»… Я хотел бы совершить хоть малую часть такого же подвига Одиночества. Но отрекаться от своего престола — от моей семьи — я, разумеется, не настроен.

Некоторое время они стояли в молчаливой задумчивости.

— Лера! Помоги мне, пожалуйста, на работе. Объясни как-нибудь причину директору, и пусть кто-то из наших напишет заявление от моего имени: за свой счёт. На две недели.

Она согласилась и спросила:

— В чём ещё нужна помощь?

Он чуть не плача подошёл к ней, опустился на колени, обнял её за ноги и сказал:

— Лера! Татьяна и ты — две святые женщины в моей грешной жизни! Спасибо вам за это! Я буду молиться за каждую из вас! За каждую!..

А когда она уходила, Владлен вспомнил про ключи кабинета, которые не сдал на вахту. Он передал Лере ключи и сказал на прощанье:

— Знаешь, я почему-то уверен, что мы с тобой встречались в прошлых наших воплощениях. И теперь отрабатываем по отношению друг к другу что-то с тех времён… По крайней мере, я воспринимаю это именно так… С другой стороны, то же самое можно сказать и обо мне с Таней…

***

Лера и Владлен молились за Татьяну весь оставшийся день, несколько часов ночью и большую часть воскресенья, Молились дистанционно. Он на улицах города и дома. Она в церкви и дома. Владлен удивлялся, почему сразу же после своего ухода из больницы, когда увидел покалеченную Таню, он не молился за неё?.. Попытался вспомнить то своё состояние. Вспомнил: побег от отчаяния, самобичевание, ярость, изнеможение… И понял, что просто был в шоке. В сильном шоке, избавиться от которого помогла Лера, придя к нему домой…

В воскресенье Владлен исповедался, покаялся, причастился у отца Сергия, которому был представлен Лерой в соборе Архангела Михаила.

Батюшка по её просьбе устроил Владлена на три пробных дня, а далее — ещё на десять дней, на подворье Свято-Троицкого Зеленецкого монастыря. Присутствие на службе было обязательным только утром (молитва на день грядущий), работа по благоустройству — нетяжёлая и недолгая (до полудня). Питание — очень скромное. Всё это устраивало Владлена, для которого было главным — больше оставаться наедине с собой, погружаясь в самоанализ, в максимально глубокие медитации, в максимально искренние молитвы…

Сила столь мощных потоков молитв со стороны мужа, церкви и Леры, поддержала Таню очень хорошо. И уже во вторник её перевели из реанимации в палату. На сердце женщины было ещё очень беспокойно, но присутствие подле неё каждый день Леры придавало сил. А равновесие, налаживающееся в мыслях и чувствах Владлена, своими незримыми нитями зашивало душевные раны Татьяны.

Видя её расстройство по поводу того, что дети пропускают занятия по музыке и танцам, Лера взяла и эту ношу на себя. И вместе с тётей Олей они, чередуясь, пять дней в неделю водили детей в их храмы искусства.

***

Три пробных дня при монастыре прошли для Владлена благополучно, и он остался там на весь срок, сохраняя за собой возможность покинуть обитель и раньше.

Ему уже было легче держать под контролем каждую свою мысль. Было легче осмыслить причины своего поступка в кабинете Леры. Было легче оценить, как тонко чувствует его состояние Татьяна. Даже на расстоянии. И как она страдает из-за его иллюзий.

«Иллюзия любви — это очень сильнодействующий наркотик, — размышлял Владлен, прогуливаясь в окрестностях монастыря. — Ты строишь воздушные замки нечистоплотному существу, проникшему в твою душу. А потом не можешь его оттуда выгнать… Дай Бог, чтобы мой сын не повторил мои ошибки. Дай Бог…»

Владлен, конечно же, не мог знать, что женщины в палате, в которой лежала его жена, часто беседовали на тему мужской измены. Слушая их истории, Татьяна не решалась рассказать о своей.

С Лерой она вскоре очень сдружилась. И уже могла называть её своей подругой. Ведь именно в беде у одних дружба закаляется, а у других — начинается.

Владлен не смог больше первых двух дней нахождения на подворье монастыря быть вне творческого процесса. На третий день он стал дописывать свой роман. Мысли фиксировал на бумаге, как в прежние, «неэлектронные» времена.

По истечению седьмого дня он покинул монастырский двор и пять дней до своего возвращения в семью жил в палатке, в лесу на берегу Финского залива. Владлен провёл эти дни именно тут, в этом прохладном и ветреном месте, дабы закалить себя духовно и физически. Смог продержаться без мяса («Может, уже созрел для вегетарианства?»). Находясь в полном одиночестве, он часто ассоциировал себя со своим отцом, который доживал последние дни земной жизни в изоляции от мира. Только Владлен не чувствовал себя изолированным и даже просто одиноким. С ним была его исповедь, его воскресение. С ним были образы близких сердцу людей и образ Александра Благословенного. С ним были его рукописи. И «Роза Мира» тоже была с ним — наконец-то он смог дочитать эту книгу. А ещё был рядом сборник стихотворений отца.

…И пока горит свеча, мерцанье

Это жить и верить помогает…

Каждый из этих двенадцати дней он мысленно благодарил Леру за помощь в осуществлении такого «летнего отпуска» для души, молился несколько раз в день за её здоровье и удачную личную жизнь. За выздоровление и душевное равновесие Татьяны он молился в начале каждого часа.

Молился так, как чувствовал, как мог, как хотел, — каждый раз неповторимо, достигая в этом навыке новых высот. И молитва плавно переходила в медитацию…

Молился и за своих детей, молился за все семейные пары.

Молился за всё человечество.

Молился…

***

Когда оцениваешь прожитые годы и пытаешься заглянуть в своё будущее, возникает ощущение, что читаешь захватывающий роман, где многоликий главный герой — это ты.

И просто здорово, когда приближаясь к последним главам, чувствуешь, как появляется, словно в конце тоннеля, яркий тёплый свет! И тогда всё твоё существо наполняется оптимизмом, бодростью — Благодатью…

«Степень просветления, достигнутого здесь,

предопределяет быстроту восхождения,

совершённого там».

История седьмая. Там, где дышать легко

Повесть

Американский ветер (пролог)

Нью-Йорк. 25 июня 2006 года

А… риканская политика вне ко..куре…….

Пять отличий меж…. президен… США и Рос….

Уикенд как нeppy end, которы……………………

Эти обрывки крупных заголовков прошлогоднего номера русскоязычной газеты «Свобода» — всё, что можно было разобрать на странице данного издания для эмигрантов, которое, видимо, сорвал откуда-то ветер и приземлил в грязь…

Да, утро сегодня ветреное, прохладное, дождливое. Совсем не свойственное для летней поры. Такая же невзрачная и одна из множества холостяцких квартир на окраине мегаполиса.

На столе разбросаны газеты и журналы, рукописные черновики, лежат книги стихов Лермонтова и Богдановича. Пыль по углам. Немытая посуда…

Хозяин квартиры — журналист Энтони Луц — ворочается в постели. Затем открывает глаза и смотрит на часы: почти 10 часов утра. Он тут же подскакивает, начинает быстро одеваться. Но вдруг останавливается в задумчивости:

«Эй, стоп! Сегодня понедельник? Да… Но у меня выходной. Вот и здорово. В этой чёртовой редакции чувствую себя в последнее время не журналистом, а сборщиком новостей».

Энтони полностью одевается и, словно идя по пятам собственных мыслей, кружит по квартире с недопитым со вчерашнего вечера бокалом пива.

«Если раньше было тоскливо с каждым годом, то теперь — с каждым днём. Да, на просторах американской мечты все меньше остаётся воздуха для такого советского эмигранта, как я… Нет, спиваться из-за этого я не буду. Хорошо, что в доме коньяка больше нет… Скверное у вас пиво, господа».

Он выливает пиво в умывальник и готовит себе бутерброд. Дожёвывая свой холостяцкий завтрак, вставляет кассету в видеомагнитофон и смотрит документальную хронику, отражающую события в политической и социально—экономической сферах Беларуси за последние годы.

«Если всё это правда, то забытая мною родина развивается, крепнет. И даже центральная Европа освещается её лучами… А я тут впадаю в депрессию. Мрачно…»

Раздаётся звонок в дверь. Энтони не доволен, что кто-то его беспокоит. Но всё же подходит к двери и спрашивает по-английски:

— Кто там?

Тот, кто за дверью, отвечает деловым тоном и по-русски:

— Здесь живёт знаменитый журналист Энтони Луц?

Энтони открывает дверь и, вздрагивая от неожиданности, всматривается в лицо стоящего у порога мужчины. Он очень похож на Энтони, только в очках.

— Если это не галлюцинация, то это ты, Андрюха?! — удивлённо спрашивает Энтони.

В ответ — знакомая улыбка и уже не деланный, а натуральный голос брата:

— Привет, Антоха, американец чёртов!

— Привет! Заходи, братик, — улыбается Антон, наверное, впервые за последние три недели. — Как приятно слышать своё подлинное имя! Здесь быстро из Антона Луцко слепили Энтони Луца.

Братья обнимаются и проходят в квартиру.

— Тогда, Антон, забудь сейчас про этого Энтони.

— Ну его к чертям, этого Энтони. Каким ветром тебя сюда занесло?

— Восточным, разумеется. Кстати, я тебе звонил на сотовый всё утро.

— Я спал, как медведь в берлоге, — ничего не слышал.

Зайдя в комнату, Андрей осматривается.

— Холостякуешь, значит, всё ещё. А жильё у тебя просторное.

— Андрюшка, давай-ка садись в кресло. Я тебя чем-нибудь угощу. И рассказывай. Рассказывай о себе, о ребятах, о Минске.

Андрей садится и пристально смотрит на брата.

— Антон, сядь, пожалуйста, и ты. Не суетись, ничего не надо. Есть важный разговор, от исхода которого будет ясно, мало или много времени у меня в запасе.

Антон садится на диван, удивляясь в очередной раз:

— Вот как? День сюрпризов в разгаре!.. Слушаю тебя. Давай, информируй.

Андрей глубоко вздыхает, как ведущий перед прямым эфиром.

— Брат, я долго думал, прежде чем предложить тебе кое-что. Из нашей переписки я догадался, что ты в последние годы чувствуешь себя здесь, мягко говоря, неуютно.

— Да уж. Как чукча в джунглях, — усмехается Антон.

— Но я в чём-то завидую тебе… Пойми меня правильно. У нас на родине, вообще-то, всё нормально, Беларусь даже по разным показателям лидирует среди стран СНГ. Но… я как журналист мечтаю изучить американскую действительность. У меня много планов и идей. А для этого катастрофически мало этих двух дней, отведённых мне в составе белорусской делегации.

Антон, понимая о чём дальше пойдёт речь, перебивает Андрея:

— Брат, посмотри на меня внимательней. Перед тобой человек, который настолько опьянён этой действительностью, что уже не в состоянии писать — писать творчески, от души, а не от гонорара.

Реагируя эмоционально, Антон встаёт и, прохаживаясь взад-вперёд, продолжает:

— Я становлюсь охотником за сенсациями — за привидениями.

— Я не совсем это имею в виду. Я…

— Так вот имей в виду, что я упрекаю себя за то, что вскормлённый подобными мыслями об американской мечте, потерял гораздо больше, чем приобрёл… Ты же желаешь пожить тут не каких-нибудь две недельки. Так?

— Так. Но не ровняй всех по себе. Я верю, что найду в Нью-Йорке что-то очень важное для себя.

— Может быть, ты и сможешь адаптироваться лучше меня. Однако… за всё надо платить — и не только деньгами. Давай закончим этот разговор, зашедший в тупик.

Теперь Андрей встаёт и ходит по комнате.

— Антон, выслушай меня до конца. Давай поговорим о тебе самом. Ты, думаю, не откажешься от возможности пожить и поработать на родине — залечить творческие раны.

— Быстро же ты стал меня бить по больному месту, — недоумевает старший брат.

— Извини, приходится. Мой план прост и гениален.

— И я уже знаю, о чём ты меня попросишь.

— Да, я хочу хоть раз в жизни воспользоваться тем, что мы с тобой внешне очень похожи. Мы не близнецы, но стоит тебе сбрить свои усики и одеть липовые очки, стоит мне постричься покороче и отрастить такие же усики — и нас трудно будет различить. Мы примерно одного роста и телосложения, разница в возрасте у нас всего три года. И самое главное: мы оба журналисты, оба газетчики, — не будет проблем с работой. Да ещё и инициалы у нас с тобой одни и те же — меньше придется кривить совестью при подписи материалов для публикаций. И ещё одна важная деталь: мы не обзавелись семьями — не придётся врать близким людям.

— Ты — это я, а я — это ты? Слишком знакомый сюжетец.

— Слишком заманчивая возможность обмануть пространство и время! Или ты боишься перемен, старший брат?

Андрей, вздохнув облегчённо, садится, а Антон подходит к окну и задумчиво смотрит со своего двадцать второго этажа на небо, затянутое серыми облаками. Затем опускает глаза вниз, где выстраиваются в свои пробки многочисленные букашки-автомобили…

В сердце Антона звучат давно забытые нефальшивые нотки надежды на лучшее, осветившие на мгновенье этот безжизненный мир вокруг него. Но он ещё сомневается, говоря брату:

— Слишком неожиданное предложение.

— Слишком мало времени у меня, что бы дать тебе даже десять минут на размышление.

Антон поворачивается к брату лицом и спрашивает:

— Ну, и сколько времени продлится эта авантюра?

— Это… деловое предложение продлиться в зависимости от обстоятельств, которые сложатся у тебя там и у меня здесь.

Андрей встаёт и бодро подходит к брату, говоря:

— Не исключено, что мы навсегда захотим поменяться ролями. И… может, даже именами… Но а пока я готов жить и творить под именем знаменитого Энтони Луца.

Улыбка победителя на лице Андрея говорит брату, что отступать ему уже некуда.

Голландия — Германия — Польша — Беларусь

Амстердам, городской парк. 26 июня

В малолюдном месте, на траве в позе лотоса молча сидят двое: пожилой китаец и девушка европейской внешности. Они медитируют… А что ещё можно ожидать от людей в белых одеждах наподобие кимоно?

Медитация закончена, и разговор начинает девушка, говоря на китайском языке:

— Учитель!

— Слушаю тебя, Жаннет.

— Вы обещали перед нашим расставанием ответить на все мои вопросы.

Учитель — его имя Брат Мой — смотрит на свою ученицу пронзительным взглядом мудреца и говорит, улыбаясь:

— Я готов отвечать.

— Я буду задавать вопросы по степени их актуальности.

Она на несколько мгновений отводит в сторону задумчивый взгляд и продолжает:

— В мире осталось всего пять стран, где я не была: Литва, Беларусь, Украина, Грузия и Турция. В какую же страну мне отправиться в первую очередь, исходя из моего духовного развития на данном этапе?

Учитель отвечает незамедлительно и развернуто, в свойственной для него аналитической манере, делая лишь короткие паузы в отдельных местах:

— Жаннет, ты научилась многому у меня и у своих прежних учителей. Жаль, я тебя не успел обучить искусству слушать дыхание планеты… Несколько минут назад, в конце нашей медитации, предугадывая твой вопрос, я слушал это дыхание. И убедился в том, что Новая Эпоха, о которой мы с тобой так много говорили, укрепляет свои основные потоки в центре Европы: не территориях России и Беларуси. Вторая из них — Беларусь — в отличие от других стран не несёт в мир потоки негативных энергий войн, переворотов, терроризма. Поэтому и социальных конфликтов, массовых трагедий, и даже различных природных аномалий, вызывающих стихийные бедствия, там было и будет гораздо меньше, чем в других странах… Там рождается уникальное поколение — это дети особой душевной чистоты, это соцветие великих талантов. Да и нынешнее молодое поколение белорусов покоряет разные мировые рубежи… Ты, действительно, из тех редких натур, кто не в состоянии найти полного счастья ни у себя на родине, ни на чужбине. Это твоя карма. Она, как твоя тень, преследует тебя по всему миру. А с другой стороны, ты несёшь в себе образ гражданина Планеты, для тебя не являются серьёзными преградами языки, границы, визы. Сейчас твоя родина — весь мир. Каждой новой стране ты даришь свой душевный свет. Но, окунувшись в центр потоков зарождения Новой Эпохи, ты приобретёшь больше информации, опыта, энергии — шансов для реализации своего права на полноценное счастье.

— Учитель! Достойна ли я узнать что-то ещё о моей карме?

— На астральном уровне я замечал, что в твоём информационно-энергетическом поле есть, образно говоря, чёрная дыра в виде перевёрнутой пирамиды. Похожее явление наблюдается у людей, которые, не имея защиту от непредвиденных сбоев в процессе их рождения на Земле, потеряли связь со своими родителями, или родились не в той стране, где это было предопределено свыше. Думаю, твоя карма связана с тем, что ты должна была родиться не в Париже. И даже не во Франции.

— Моя мама, — вспоминает Жаннет, едва сдерживая слёзы, — была эмигранткой, которая не желала рассказывать мне хоть что-либо о своём прошлом. Я даже не знаю, кто мой отец…

Девушка тяжело вздыхает, затем спрашивает, словно у себя самой:

— Значит, Беларусь?.. А меня почему-то больше всего тянуло в Турцию.

— Ты просто владеешь мизерной информацией о Беларуси… Да и внимательнее защищай границы своего пылкого сердца, ибо в мире активизируются негативные потоки, как крысы на тонущем корабле. Чего только стоит одна политика американизации всей планеты. Методы этой идеологии куда более изощрённые, чем методы фашизма… Помни, что мировое зло витает, как вирус в пространстве, и способно сбить с истинно-здорового пути даже сильного духом человека. Воспитывай, укрепляй свой дух постоянно.

— Мне будет тяжело без вас, учитель, — говорит Жаннет, чувствуя, как по её щеке течёт слеза.

— В любой сложный момент, где бы ты ни была, наше духовное родство даст тебе необходимую поддержку. Братья и сестры по духу — это сообщающиеся сосуды вне пространства и времени.

— Поэтому, учитель, вы и назвали себя Брат Мой?

— Мне приходилось уже менять своё имя. И я сожалел об этом. Это было более двадцати лет назад: после того, как меня похоронили, но я, как говорят, воскрес из мёртвых… Позже, когда я два с половиной года прожил отшельником в тайге, нашёл для себя имя-образ Брат Мой, очень созвучное с моим настоящим именем.

— А вы никогда не жалели, что вернулись в социум?

— Никогда. Один древний мудрец сказал: одиночество в изоляции от общества даст человеку всё… кроме характера. Но я никогда не жалел и том, что прошёл дорогу отшельника.

Жаннет мечтательно смотрит вдаль.

— Итак, моя дорога — в Беларусь… А там на русском языке говорят?

— Да. Этот язык распространён там даже больше, чем белорусский — такогó наследие от Советского Союза.

— Надо будет вспомнить русскую грамматику… А вы ещё долго пробудете в Голландии?

— Пока не знаю… Если будешь в Минске, купи журнал «Новая Эпоха». Это очень ценное издание о воспитании души человека. Найдёшь контактный телефон редакции. Вячеслав Екшимов, главный редактор, — мой бывший ученик. Он тебе сможет помочь и советом, и делом. И вот тебе ещё кое-что…

Брат Мой снимает с груди талисман и протягивает его Жаннет.

— Возьми! Это самый первый талисман из моей коллекции.

Жаннет берёт талисман в свои руки, рассматривает на нём изображение восходящего солнца.

— Он заряжён максимально мощной положительной энергией, — поясняет учитель. — Этот талисман двадцать три года назад помогла мне избежать смерти. Такой же талисман, только «помоложе», есть и у Вячеслава…

Жаннет хочет спросить учителя, зачем же он отдаёт ей такую дорогую для себя вещь, но соображает, что этот вопрос будет лишним. Словно поймав её мысли на лету, Брат Мой продолжает:

— Вы мои лучшие ученики. Пусть часть моей энергии будет с вами и в материальном образе-носителе!

Она протягивает руку к талисману и берёт его.

— Спасибо, учитель! А сколько лет этот талисман весел у вас на груди?

— Тридцать лет и восемнадцать дней, — отвечает он, не задумываясь.

Брат Мой встаёт. Жаннет тоже поднимается с земли.

— Всё, хватит слов, — говорит учитель. — Давай проведём заключительный урок по самообороне.

Жаннет вешает себе на шею талисман. Каждый из них соединяет ладони в молитвенный жест, смотрит на небо и принимает боевую стойку. Учитель атакует, Жаннет отбивает его удары…

Гамбург, секретная американская лаборатория. 26 июня

Лучи солнца еле заметно проникают в просторное полуподвальное помещение. В разных комнатах работают специалисты. В коридоре редко появляется кто-нибудь.

В самой большой комнате на кушетке спит мальчик. Вокруг него стоят трое мужчин. Затем они подходят к компьютеру. Доктор Голь — тот, который в белом халате, — обращается к самому представительному из них. Они говорят между собой на английском языке.

— Мистер Хэлуй, я сомневаюсь, что мальчик выдержит такую нагрузку.

— Профессор, — возражает Хэлуй тоном, не принимающим сомнений, — Я надеюсь, вы не забыли, что ваша родина — Америка? И сейчас она нуждается в том, чтобы именно это дитя осуществило важный стратегический план в защиту мировой демократии, флагманом которой, по воле Господа, предназначено быть нашей стране. Многие американцы защищают завоевания демократии безвозмездно, а мы вам платим приличные деньги.

В разговор вступает третий мужчина. Это Гауд — помощник Хэлуя, шефа одной из спецслужб США.

— Или вы, профессор, сомневаетесь в собственном желании подкорректировать внешность мальчика, чтобы он полностью соответствовал оригиналу? — не без ехидства спрашивает Гауд и открывает на компьютере файл — фотографию другого мальчика.

— Голь, вы же сами прекрасно понимаете, — говорит Хэлуй, кивая в сторону спящего ребёнка, — что Макс по своим внешним данным больше всего из всех наших детишек подходит на роль сына Алекса. Неужели вы хотите ломать кости лица другому ребёнку, который менее похож на оригинал?

Все трое смотрят на экран монитора — на фотографию мальчика Миши, сына белорусского дипломата Алексея Захаревича, которого тут в целях конспирации называют Алексом.

— Я всё понимаю, — задумчиво говорит Голь. — Но у Макса в последние дни чрезмерно подвижная психика. Мальчик может быть непредсказуем. Он очень плохо спит по ночам, а днём спит от бессилия, как и в данный момент. Причина этому — изоляция от привычного образа жизни.

Хэлуй усмехается и отвечает профессору более мягким тоном:

— Вы называете бродяжничество привычным образом жизни? Он беженец и скорее всего сирота. Мы даже не знаем, где его родина, из какой горячей точки планеты этого мулата забросило к нам: из Югославии, Чечни, а может быть, из Ирака… Бедное дитя даже не говорит. Человечек без имени — Маугли ХХI века. Мы дали ему имя — Макс. Мы его кормим. У него появилась крыша над головой. Он должен быть нам за это благодарен.

Хэлуй подошёл к спящему ребёнку походкой завоевателя, продолжая:

— Впрочем, Макс очень покладистый. Поможет нам, и мы дадим ему возможность стать достойным немцем, а лучше — американцем.

Голь хочет что-то возразить, но не решается.

— Гауд, сообщите профессору план дальнейших действий, — распоряжается шеф.

Гауд отводит Голя в сторону. А Хэлуй отвечает на звонок своего мобильного телефона:

— Да, слушаю… Так… Ясно…

Он с мрачным видом отключает связь, затем подходит к Гауду и отводит его в дальний угол лаборатории.

— Мигель сообщил, что полчаса назад Захаревич досрочно закончил свою дипломатическую миссию в Берлине и заказал два билета на самолёт в Минск. Второй билет — для своего сына, которого он всё-таки не оставляет на лечение в Берлине… Наш план сгорел.

Польша; поезд «Берлин — Брест», проследовавший через Варшаву, 28 июня

Жаннет за чаепитием беседует со своими соседями по купе. Это Сергей и Арсений, брестские студенты-спортсмены, возвращающиеся с чемпионата мира по плаванию.

— Наш тренер, Сан Саныч, — рассказывает Арсений, — совсем разозлился и этому берлинскому дельцу так и говорит: «Аўфідэрзэен, спадар Херман. Вы маіх хлопцаў не чапайце. Выхоўвайце, біттэ, сваіх чэмпіёнаў. Беларусы не прадаюцца. Фэрштэін!»

Он смеётся громче всех, а Сергей спрашивает у попутчицы.

— Как вам, Жаннет, такая белорусско-немецкая языковая солянка?

— Очень органично получилось. Я даже уловила смысл, не владея белорусским языком. Некоторые слова очень схожи с русским.

— Зато вы отлично говорите по-русски, — хвалит её Сергей. — Владеть двумя языками — это уже здорово.

— Сережа, вы сами вызвали меня на откровение, — скромно улыбается Жаннет. — Я знаю семь языков.

Спортсмены присвистнули от неожиданности и восхищения.

— Так значит, вы тоже своего рода чемпион, — делает вывод Арсений. — Да здравствует купе чемпионов мира! Ура-а!

Оба аплодируют Жаннет. А она смущённо поясняет:

— Да я просто владею стандартным набором популярных в мире языков: французским, английским, немецким, испанским, русским и китайским, плюс ещё польский… А белорусский язык сильно похож на русский?

Сергей смотрит в сторону друга и отвечает:

— Как говорит дядя нашего Арсения, сельский учитель, словы «бог», «хлеб» и «народ», «у нашым двухмоўным асяроддзе аднолькава не толькі гучаць, але і пішуцца».

— Можно ещё найти такие зеркальные слова на стыке двух языков, — уточняет Арсений. — Но гораздо больше слов, которые выделяют своеобразие белорусского языка.

— А почему вы, ребята, не разговариваете активно на вашем родном языке?

— На белорусском? Ну, так… — думает Сергей, что сказать и смотрит на Арсения. — Мы можем, вообще-то, но непривычно.

— Серега имеет в виду то, что наши родители в канун крушения Советского Союза вскармливали нас тем же языковым молоком, которым их, в свою очередь, вскармливали родители в эпоху послевоенного рассвета страны Советов.

— То есть мой друг хотел сказать, что трудно определить однозначно, какой язык из двух нам роднее… Например, для Сан Саныча и для дяди нашего Арсения белорусский — самый родной и есть. Они с ним никогда не расстаются… Вот слышите? В соседнем купе Сан Саныч шутит… На беларускай мове!

Все трое прислушиваются и улыбаются.

— Ребята, давайте выйдем в коридор, посмотрим, какой там вид из окна, — предлагает Жаннет, поправляя свою сумку-кошелёк на поясе.

Они выходят. Смотрят в окно. Спортсмены беседуют между собой, а Жаннет наблюдает за пассажирами.

В этом же вагоне, через два купе, едут двое мужчин и мальчик. Мужчины — Мигель и Джек — агенты Хэлуя, а с ними — Макс. Черты лица и прическа мальчика немного изменены, теперь он двойник сына дипломата Захаревича. На столе — продукты. Агенты с аппетитом едят, наблюдая за Максом, который сидит с отрешённым видом. Джек протягивает мальчику яблоко. Тот вяло его берёт, немного откусывает. Но через несколько минут засыпает. Агенты насмешливо смотрят на него и говорят между собой на английском языке.

— Смотри, Джек, бейби опять отключился.

— Так даже спокойнее…

— У меня что-то аппетит разыгрался, сходи ещё раз за чаем. Только не задерживайся нигде.

— Окей, — отвечает Джек и уходит.

Мигель встаёт и достаёт из багажа новые съестные припасы. В этот момент Макс приоткрывает глаза и следит за Мигелем. Когда Мигель поворачивается к нему спиной, взгляд мальчика сосредотачивается. Макс приподнимается, резко поворачивает голову, подтягивается к окну и видит, что на пути поезда скоро будет река.

Далее события разворачиваются со стремительной скоростью. Макс выхватывает из своего кармана шприц, срывает с иглы колпачок, вскакивает на стол и укалывает Мигеля в шею, вводя содержимое шприца. Мигель вскрикивает, разворачивается и падает, ударившись головой о стену. Макс выбегает в коридор вагона, останавливается у приоткрытого окна и видит, что поезд уже заезжает на мост через реку.

Жаннет замечает мальчика. Действия Макса, а особенно его сосредоточенность, привлекают её внимание. Мальчик вспоминает уверенный взгляд и слова одного беженца, бывшего каскадера, который ему рассказывал много интересного и поучительного:

«Когда выполняешь любой трюк, главное — расслабиться до максимальной мягкости во всем теле и думать о том, что боли не существует вообще… Попробуй, паренёк, у тебя гибкое тело и ты здорово прыгаешь…»

Из тамбура в коридор вагона выходит проводница, смотрит на окна и громко спрашивает недовольным тоном:

— Кто это тут у нас такой безрукий? Покурил и окно не закрыл. Хватит того, что в купе окна открывают.

Жаннет настораживается. Спортсмены ничего не замечают. Джек со стаканами чая в руке направляется в сторону своего купе. Мигель в полусознании пытается распахнуть дверь купе. Макс, видя, что поезд уже почти на середине реки, вылезает через окно и ловко забирается на крышу вагона. Это видят Жаннет, Джек и проводница.

— Караул! Дитя на крыше! Караул! — кричит она своим зычным голосом, да ещё изо всех сил.

Жаннет устремляется за мальчиком. Джек бросает стаканы, чтобы тоже вылезти в окно и догнать беглеца.

Макс прыгает с крыши и летит в реку вниз головой. Жаннет уже на крыше. Она тоже прыгает в реку. Её прыжок провожает десяток удивлённых глаз из вагона. В её ушах стоит крик проводницы, которая перегородила собой подход к окну. Это помешало Джеку вовремя забраться на крышу. Поезд уже проехал мост.

— Ой, надо же сообщить диспетчеру на ближайшую станцию, чтобы вызвали спасателей. О-ой! — визжит проводница и спешит в служебное купе.

Сергей в шоке от увиденного. Присвистнув, он говорит Арсению:

— Ничего себе, каскадеры-рекордсмены!

— Что ж это мы затормозили? Надо было за ними прыгать, — с упрёком говорит друг.

— А мы смогли бы так, как они? — сомневается Сергей.

Поезд удаляется от моста. Но Джек с помощью стоп-крана останавливает его. Открыв окно, он прыгает на землю и отправляется на поиски Макса.

Макс доплывает до берега. Немного отдышавшись, садится на землю и смотрит по сторонам. Заметив, что кто-то плывёт к берегу, убегает в лес, откуда наблюдает за своим преследователем.

Жаннет выходит из воды. Согнувшись, пытается собраться с силами, восстановить дыхание. Опускается на колени, нащупывает свою сумку-кошелёк и талисман Брата Моя на груди. Вспомнив слова учителя («Пусть часть моей энергии будет с вами…»), соображает быстро и чётко:

«Паспорт и кредитная карта со мной — это плюс. Мальчик справился без моей помощи — это минус и плюс одновременно. Поезд умчался это минус. Мальчик скрылся из вида — тоже минус. Он убежал, наверное, в сторону, противоположную железной дороге — ещё минус. Я могу заблудиться… Когда же закончатся эти минусы?.. Но я решилась на прыжок по зову сердца — это главный плюс. Учитель одобрил бы мой поступок».

Жаннет встаёт и идёт на поиски мальчика.

Минск, на улицах города (и не только). 29 июня

Утро в столице выдалось солнечным. Антон Луцко (в очках и без усов) под именем своего брата бодро идёт на работу в редакцию популярной газеты «Белорусский глобус». Братья успели проинструктировать друг друга о важных деталях, связанных с их образом жизни, кругом общения, работой — вплоть до точного описания месторасположения и обустройства всех кабинетов редакций.

Антон с воодушевлением смотрит по сторонам. Его мысли словно поют:

«Да, похорошел Минск за эти годы до такой степени, что на одну жемчужину в Европе стало больше… Всё ещё не верится, что я дома, что я вернулся. О, Белая Русь! Прости своего блудного сына за предательство. Прости! Я, вроде, как исправляюсь… Давно так не радовался прохожим на улицах, птицам на деревьях, облакам на небе — всему, что окружает человека… Я человек! Я дома!.. Моя родная земля! Она, как любимая женщина, — другой такой во всем мире нет. Я даже не предполагал, что буду счастлив до такой степени! Эх, Андрюха, что ты, следопыт, там, в Нью-Йорке, найдёшь такого ценного, чего тут нет?».

Антон останавливается, решает свернуть в парк. Подходит к деревьям, касается их стволов, нюхает их аромат, смотрит вверх на листву.

«В американских мегаполисах деревья так не пахнут, как эти красавцы. Как дышится легко! Какое чудо!..»

Антон вспоминает вслух знаменитые строки:

— Мой родны кут,

Як ты мне мілы!

Он продолжает читать, импровизируя:

— Як многа ты

Даеш мне сілы!

Рядом проходят две симпатичные девушки. Антон обращается к ним приветливо:

— Девчата! Не забывайте, пожалуйста, никогда про то, что

Каб любіць Беларусь нашу мілую,

Нам не трэба па свеце блукаць.

Девушки, улыбаются, замедляя шаг. Подбегает девочка, играющая поблизости, а за ней следует женщина — её мама с коляской, в которой плачет младенец. Антон, взирая на неожиданную публику, женскую, импровизирует ещё храбрее и эмоциональнее:

— Я вас любил, любовь ещё, быть может…

Но что же сможет счастье заменить,

Когда любовь, словно весна, проходит,

И остаётся лишь привычка жить?

Плачущий младенец успокаивается. Девушки стоят и аплодируют. Девочка подпрыгивает, хлопая в ладоши. Подходят ещё несколько человек.

Антон делает глубокий вздох, как перед взятием высокой ноты, и на протяжении следующих строк активно жестикулирует:

— Не жалею, не зову, не плачу…

Всё плохое сгинуло с пути.

Я зову к себе свою удачу…

На работу, жаль, пора идти.

Все аплодируют. Антон кланяется. Начинает смущаться. Смотрит на часы. И убегает со словами:

— Спасибо за внимание! Но я действительно опаздываю на работу.

Все уверены, что это был какой-то актёр. Девушки даже пытаются припомнить фамилию.

— Слушай, наверное, это Андрей Савченко, — говорит одна из них…

Антон уверенно входит в редакцию газеты, здоровается с коллегами, встречающимися в коридоре, и находит дверь в свой отдел. Открывает её и видит, что кабинет пуст.

«Вот и славно, что никого нет. Главное — не терять очки и не забывать, что я Андрей. Я Андрей Луцко».

Он находит своё рабочее место. Достаёт из портфеля папку с файлами, газеты. Кладет всё это на стол. В отдел входит высокий лысый мужчина. Он тоже в очках.

«Ух, ты! Похож на главного редактора», — соображает Антон и приветствует шефа:

— Доброе утро, Олег Иванович!

— Здравствуй, Андрюша! — улыбается он. — С возвращением! Как загранкомандировка? В ажуре?

— В полном ажуре-абажуре! — шутит Антон в манере брата. — Впечатления — яркие. Наша делегация поработала хорошо. Только за эти два дня к американской действительности не получилось крепко прикоснуться.

— А крепко и не надо. Твой отчёт о поездке мы, похоже, отложим для субботнего обозрения. А на сегодня есть горячая новость… Кстати, ты почему опоздал-то? Сидоренко и Петрович уже успели задание новое получить и уехать на место событий.

— А-а… это, Олег Иванович, — на мгновенье теряется Антон. — Это вторичная климатическая адаптация — проспал, и будильник не помог. Завтра будет уже всё в норме.

— На тебя это не похоже, — говорит с усмешкой Олег Иванович. — Ты ж уже не впервой по континентам гастролируешь. Ну, ладно, идём ко мне в кабинет, обсудим горячую новость, пока она ещё не остыла.

Они быстро идут по коридору. Шеф уточняет:

— Материал пойдёт в рубрику «Журналистское расследование» — одна из твоих любимых.

Войдя в кабинет, Олег Иванович подходит к рабочему столу и берёт в руки лист. Пробегает по нему глазами и читает:

— Информация поступила в пресс-центр погранвойск Брестского гарнизона. Вчера в полдень на территории Польши, в зоне, приграничной с Беларусью, с поезда «Берлин — Брест» в момент переезда через реку спрыгнуло в воду два человека — мальчик 8—10 лет и девушка 20—25 лет, по предварительным данным, она иностранка. Причина происшествия не установлена. Польскими спасателями ни одного тела в воде не было найдено. В этом деле замешан ещё один иностранец, по предварительным данным — американец, остановивший поезд стоп-краном, и убежавший на поиски мальчика. То есть американец и мальчик ехали вместе, в одном купе. В этом же купе ехал испанец, проживающий в США, он был обнаружен в полусознательном состоянии, но о его причастности к происшествию пока ничего существенного не известно… Ну, как тебе такое ЧП?

— Н-да. Интересный аттракцион. Ситуация нестандартная и даже загадочная.

— В польских СМИ на этом аттракционе уже, наверное, ой как катаются. Новость заполоняет Интернет. Мой однокурсник из пресс-центра погранвойск сегодня мне сообщил, что информация распространяется активнее всего по СМИ Брестской области. Сейчас и столица подключится. Но мы пока писать ничего не будем. Мы должны оперативно раздобыть новые витки информации — о развитии этого происшествия. Берёшься? Готов в новое путешествие, только уже по родной стране?

Антон улыбается в знак согласия:

— Да, что-то я уже засиделся в Минске. Не помешает съездить на экскурсию в Брестскую крепость.

— Молодец! — смеётся Олег Иванович и хлопает Антона по плечу. — На ходу ловишь суть моей идеи. Именно в брестской погранзоне и надо будет тебе поработать. Дороги трёх беглецов должны вести в одно место — в Брест.

— Когда выезжать?

— Моментально. Как говорится, с корабля на бал.

Олег Иванович смотрит на настенные часы и уточняет:

— Скоростной экспресс отбывает с ж/д вокзала через двадцать пять минут. Билет заказан. До вокзала тебя подвезу. Командировочные выдам тебе в машине. На выход!

Польша, пограничная зона с Республикой Беларусь. 29 июня

Утро в деревне! Да ещё летом. Благодать!..

Солнышко прорезается из-за облаков. Свежайший воздух с букетом всевозможных ароматов… Но, чтобы наслаждаться этой аэромагией и впитывать в себя умеренный ритм сельской жизни, у Жаннет совсем нет времени.

Она выходит из дома, где её приютили на ночь. Останавливается на пороге.

— Большое спасибо за ночлег! — благодарит Жаннет по-польски хозяйку дома, которая поливает цветы на участке.

Женщина без лишних слов вручает девушке в дорогу пакетик с мытыми огурчиками и провожает её до калитки. Жаннет ничего другого не остаётся, как только взять гостинец и ещё раз поблагодарить хозяйку за гостеприимство.

Она ещё раз указывает гостье, куда надо идти, чтобы попасть на железнодорожную станцию. Жаннет машет ей на прощанье рукой и спешит по указанному направлению — в сторону леса. А мысли работают, как часы:

«Так, надо повторить слова хозяйки: пройти вдоль левой опушки леса, обогнуть по правую сторону гаражи и, не сворачивая с тропинки, дойти до высокого холма, а там уже и железная дорога будет видна… Опять начинаю жалеть, что прыгнула за мальчиком… Нет, я не ошибаюсь, я совершила прыжок именно по зову сердца, я действительно за несколько секунд настроилось на боль этого ребёнка, нуждающегося в помощи. Жалко, что я его так и не догнала. Может быть, он местный и знает тут все скрытные места?»

Жаннет уже идёт вдоль леса. Погружённая в свои мысли, она не замечает, что из-за деревьев за ней кто-то наблюдает.

«Жаль, что поезд на Брест не останавливается тут… На региональном составе доеду до Тересполя, а оттуда на туристическом автобусе — через границу, в любое место Беларуси…»

Жаннет прислушивается, оборачивается, но никого сзади не видит.

Из-за деревьев кто-то выглядывает и крадётся за Жаннет.

«Странное чувство… Будто мальчик где-то рядом».

Тот, кто крадётся за девушкой — это Джек. Он старается быть максимально осторожным, соображая на ходу:

«Если она совершила такой прыжок в реку, то от этой девки можно ожидать всё, что угодно… Возможно, она русский агент. Иначе, зачем ей прыгать с поезда?.. Она очень похожа на ту особу, которую я видел в Лос-Анджелесе с одним навороченным китайцем, который то ли йог, то ли каратист…».

Джек поворачивает в сторону леса, подбегает к деревьям. Двигаясь по направлению следования Жаннет, он рассуждает дальше:

«Вступить с ней в открытую схватку — не лучший способ. Прикинуться прохожим?.. Уже не успею: она ускоряет шаг… Надо обеспечить себе фору».

Джек достаёт пистолет с глушителем.

«Буду стрелять в ноги. Тогда точно от меня не убежит».

Джек прицеливается. В этот миг Жаннет снова оборачивается. А он уже стреляет. Девушка успевает немного сместиться в сторону. Пуля пролетает в нескольких миллиметрах от её ноги. Жаннет убегает, стараясь не сбиться со своего маршрута. Джек, с пистолетом в руке, её догоняет. Он замечает деревенского мальчика на велосипеде.

Вот велосипедист уже между Джеком и Жаннет. Джек подбегает к мальчику, стаскивает его, бросает на землю и садится на велосипед. Жмёт на педали со всех сил, догоняя Жаннет.

В это время в соседнем лесу на высокое дерево залезает Макс. Оттуда открывается хорошая панорама. Он замечает на опушке противоположного леса мужчину на велосипеде и убегающую девушку. Макс присматривается внимательней и без сомнений узнаёт в мужчине Джека. А в девушке — смутно ту пассажирку, которая прыгала за ним в реку (мальчик видел, как она выходила из воды на берег).

Джек уже обгоняет Жаннет. Он спрыгивает с велосипеда и преграждает ей дорогу, угрожая пистолетом. Он максимально собран. Он кричит ей (по-английски) без единой запинки, словно отдаёт приказания:

— Стоять! Где мальчишка, за которым ты прыгала в реку? Говори, быстро. Говори! Считаю до трёх и буду стрелять.

Жаннет не теряется, изображает на лице удивление и говорит испуганным голосом (по-польски):

— Что? Что вы говорите? Я не понимаю вас.

Джек повторяет свой вопрос (уже по-польски). Испуга на лице Жаннет становится ещё больше. Она сжимается, словно её парализовало и… вдруг падает на землю. Всё выглядит так, будто она потеряла сознание.

От неожиданности Джек немного теряется. Не убирая пистолета, оглядываясь по сторонам, осторожно подходит к упавшей. Она не шевелится. Джек подходит ещё ближе. Он слегка наклоняется к ней, учащённо дышит. Наклоняется ниже, пытаясь нащупать её пульс.

В этот момент Жаннет приоткрывает один глаз. В её мыслях — эпизод из жизни учителя, когда он одолел голодного тигра, напавшего на него в тайге… Она резко бьёт Джека по руке с пистолетом. Пистолет отлетает в сторону. Жаннет встаёт с земли. Джек быстро делает ответный удар ногой, но девушка с лёгкостью уклоняется от удара и с полуразворота сильно бьёт Джека кулаком в солнечное сплетение. Он оседает на колени и получает третий удар — ребром ладони по шее. Джек теряет сознание… И это уже по-настоящему.

Жаннет подбирает пистолет и убегает в сторону железной дороги.

Макс, видевший эту схватку, быстро слезает с дерева и бежит в том же направлении — за девушкой. Она ускоряется, видя, что к станции приближается региональный поезд. Жаннет бежит изо всех сил. Добегает до вокзала. Состав останавливается. Она успевает взять билет и спокойно заходит в вагон.

Макс уже на станции. Он выбегает на дорожку, ведущую к крайнему вагону, прыгает на его подножку. Но двери закрываются. Макс пытается проскочить в сокращающееся пространство между дверями. Двери его зажимают. Они приоткрываются, и мальчик падает в тамбур…

Гамбург (секретный разговор). 29 июня

В машине едет мистер Хэлуй, за рулём — Гауд.

Шеф крайне не доволен тем, что сорвался и их второй план. Его голос отдаёт металлическим скрежетом:

— Даже моё самообладание даёт трещину. Ладно, Джек — он ещё новичок. Но Мигель — один из лучших наших агентов. Позор… Надо было им всё-таки ехать в Минск не через Брест, а как-нибудь напрямую. А лучше всего — лететь самолётом. С борта лайнера этому сорванцу Максу прыгать было бы некуда. Только если парашют не припрятал.

На последней фразе Гауда прорывает на смешок.

«Хорошо, что шеф этого не заметил», — замечает Гауд.

А Хэлуй продолжает свой монолог:

— Однозначно, самолётом было бы надёжней. Но у Мигеля, видите ли, недоверие к авиатранспорту, потому что двое его близких родственничков погибли в авиакатастрофе. И в результате, Мигель становится жертвой железнодорожного происшествия. Чем ни анекдот?.. Гауд, наши люди держат регулярную связь с Джеком?

Гауд кивает головой в знак согласия:

— Да, шеф.

— Захаревич не уезжал из Минска?

— Не уезжал.

— Так… А причина его неожиданного отъезда из Берлина для нас так и остаётся тайной?

— Пока остаётся, шеф.

Хэлуй сосредотачивается на какой-то мысли и продолжает тему:

— Возможно, в наших доблестных рядах — утечка информации. Завёлся какой-нибудь Штирлиц. Надо тщательно отработать эту версию… Установили, какая гадость была в шприце у мальчишки?

— Какая-то редкая смесь. Но она из препаратов нашей лаборатории в Гамбурге.

— Это не успокаивает. Наш бесценный гений-профессор плохо следит за сохранностью препаратов. Или ведёт свою игру. К тому же, старик начал проявлять жалость, сомневаться в своих поступках… Гауд, надо быстрее найти ему замену.

— Если бы Голь был виртуозом только пластической хирургии — не было бы особых проблем. Но пока никто другой лучше него не справляется с новыми секретными биотехнологиями.

— Но от этого сомнений в его надёжности лично у меня не становится меньше.

Машина останавливается у административного здания.

Хэлуй расправляет плечи, придаёт своему выражению лица невозмутимый вид и предупреждает:

— Всё, Гауд, заканчиваем разговор о наших секретах прежде, чем выйдем из машины. Я уже не доверяю даже воздуху… А вывод прост — мы недооценивали мальчишку. Робкий, слабенький, недоразвитый, а оказался настоящим Маугли. Способен предпринимать хитроумные и рискованные действия, достойные супермена. Я буду рад, если узнаю, что он утонул в той реке… По возвращению в Вашингтон будем готовить новый план.

Хэлуй выходит из машины, резко хлопая дверью, и идёт к парадному входу административного здания. Гауд, озираясь по сторонам, следует за шефом.

Польша, пограничная зона с Республикой Беларусь. 29 июня

Опушка леса заливается птичьей трелью. Но её не слышит даже один-единственный человек, находящийся тут. Это — Джек. Он всё ещё лежит на земле без сознания.

К нему осторожно подходят двое. Это бомжи. Они обходят его со всех сторон. Один из них наклоняется, аккуратно просовывает руку в наружные карманы его пиджака, затем во внутренний карман — достаёт портмоне. Озираясь по сторонам, они убегают в лес.

В это время настойчивые звонки мобильного телефона постепенно приводят Джека в чувство. Во время следующей серии звонков Джек просовывает руку в карман брюк, нащупывая телефон, и пытается собраться с силами, чтобы ответить на звонок.

— Да, я э-э-это, я, — говорит он с трудом (по-английски), немного запинаясь — Я тут не… не п-прохлаждаюсь, я его най-найду. Я выяснил, что ему по-помогает та самая девушка, которая прыгала за ним в реку.

Он поднимается с земли, продолжая разговор:

— Со мной всё в по-п-порядке… Я поищу их в окрестностях железной дороги, я поеду в Брест… Что? Что?

Связь обрывается. Последняя фраза, которую он услышал была «Нет смысла искать…»

Джек смотрит на телефон. Закончилось питание. Он с досадой кладёт телефон в карман, повторяя и обдумывая эту фразу:

«Нет смысла искать…»

Он ищет и не может найти свой пистолет.

«Скорее всего, пистолет взяла она»

Ещё раз проверяет все свои карманы, замечая новые потери:

«О, дьявол, портмоне с деньгами тоже нет. О-о, горе мне…»

В отчаянии Джек бьёт себя кулаком по бедру. Затем пытается успокоиться и смотрит в сторону высокого холма. Но решает бежать в лес.

Прибежав, находит наиболее высокое и толстое дерево, на которое, «повторяя» метод Макса, залезает, чтобы наблюдать за окрестностями. Он видит железную дорогу и станцию. Всматривается вдаль — там виднеются строения пограничной зоны…

Глаза Джека тревожные. Оказаться в такой безнадёжной ситуации, в полной изоляции — это для него оказалось сверхсложным испытанием. Он сильно нервничает, поэтому срывает листья и мнёт их. Мнёт…

Пограничная зона между Польшей и Беларусью по территории Брестской области. 29 июня

Вторая половина дня выдалась пасмурной. Моросит.

Антон Луцко сидит в кабинете начальника пресс-центра Брестской пограничной группы. Начальник, подполковник Петр Ильич Гомелин, разговаривает по телефону:

— Ясно. Будем действовать!

Гомелин кладёт трубку и задумчиво чешет лоб.

— Ну что, Петр Ильич, есть важные новости? — интересуется Антон.

— Надо проверить. Тут, брат, как и в журналистике, нужны факты стопроцентной точности. Поехали. По дороге расскажу.

Они спешно выходят на улицу и садятся в машину.

— Эй, Генералов, кончай курить — здоровью вредить, — говорит Гомелин ефрейтору-водителю, сидящему в кабине. — Гони-ка на автопропускник.

Машина урчит, как зверь, и бросается в путь. Петр Ильич, улыбаясь, обращается к Антону:

— Вот, брат-журналист, как бывает: генерал водит машину подполковника.

Все трое смеются.

— Так, теперь о деле, — переходит Гомелин на деловой тон. — Мы едем на автомобильный пункт пропуска через границу.

Он смотрит на часы и продолжает:

— В 16.50, то есть пятнадцать минут назад, в багажном отделении польского туристического автобуса задержан мальчик — без родителей, в грязной одежде, на вопросы не отвечает. Похоже, он пытался нелегально пересечь границу. А главное — по описанию похож на прыгуна с моста.

— Петр Ильич, чувствую себя сейчас в команде охотников на редкого зверька, — оценивает своё состояние Антон.

— А для нас, как понимаешь, подобные фокусы — нередкость. Не только Польша, но и Украина под боком. А в этих странах сейчас, ой, как неспокойно. Где сейчас вообще, Андрей, в мире-то спокойно, как у нас, например, в Беларуси?

— Да, непростой вопрос, — отвечает Антон и быстренько ведёт с самим собой внутренний монолог:

«Не можешь ещё привыкнуть, что у тебя теперь два имени? Не провали дело! Ты Андрей. Андрей!.. Где Антон? Его тут нет. Он в Нью-Йорке…»

— То наркотики пытаются провозить всяким загадочными способами, то НАТО к нашим границам, как голодный волк к овцам, — продолжает Пётр Ильич своё криминально-политическое обозрение. — Да и за границу сейчас небезопасно ездить. Вот, например, Катюшка, дочка моя, собирается в Париж на отдых. А мы тут с женой узнаём из новостей, что там беспорядки на улицах. Я говорю ей: «Ну, что, Тюха-Катюха, хочешь красотой любоваться? Поезжай-ка лучше на Нарочь, или на Браславские озёра, ты же там ещё не была ни разу за свои двадцать пять с хвостиком лет». А она хвостом вертит — не хочет. Ей, видите ли, сначала надо заграничное солнышко поймать… Эх, скорей бы наш отечественный турбизнес так крепко на ноги встал, чтобы стыдно было молодёжи родной красотой брезговать.

Антон стыдливо отводит глаза вниз и признаётся:

— Эх, Петр Ильич, стыжусь. Я ведь за свои тридцать шесть с хвостиком лет тоже на Нарочи и на Браславских озёрах ещё не был.

— Ну, ты даёшь, пресса, — усмехается подполковник. — Вот закончишь это дело, и я тебя туда сам лично отвезу. Хоть на пару деньков. Пойдёт?

— Пойдёт, Пётр Ильич, — улыбается Антон и жмёт протянутую к нему руку Гомелина.

— Генералов, разбей-ка.

Водитель, улыбаясь, притормаживает и разбивает мужской «уговор».

— Теперь, Андрюша, только попробуй отвертеться.

Антон смеётся уже сквозь слёзы:

— Браво! Браво, Пётр Ильич! Да с вашим талантом убеждения знаете, где надо работать?

— Знаю-знаю, — невозмутимо отвечает он. — Помощником Президента. По идеологии.

И снова задорный смех наполняет кабину машины. А она уже подъезжает к пункту пропуска.

Гомелин и Антон, внимательно смотрят на длинную колонну автотранспорта. Однако туристического автобуса не видно.

— Ну, и где ж этот автобус драгоценный? — разводит руками Пётр Ильич. — Неужели мы опоздали? Генералов, почему мы так долго ехали?

— Товарищ подполковник, я ехал быстро. У нас ведь машина, а не ракета.

— Ладно, Гагарин, давай тормози.

Машина останавливается. Гомелин и Антон выходят из неё, заходят в помещение.

Там работают капитан и старший лейтенант. Они встают со своих мест, отдают честь подполковнику.

— Зайцев, где ж этот летучий голландец в виде автобуса? — обращается Гомелин к капитану. — И мальчонка где?

— У нас ещё одно ЧП, товарищ подполковник.

— Вот тебе и сон в руку, — подмигивает Гомелин Антону. — Неспроста мне сегодня разные крутые горки снились, типа тех, что в наших Силичах и Раубичах. Ну, давай, капитан, докладывай.

— Когда закончилась проверка, я уловил у водителя лёгкий запах спиртного. Автобус вместе с пассажирами отогнали на временную стоянку, водитель там же — ждёт свидания с польской автоинспекцией. А мальчик и девушка в нашем изоляторе. Пареньку плохо стало.

— Какая ещё девушка?

— Не могу знать, товарищ подполковник. Я отлучался по службе, а когда пришёл, они уже вместе уходили в изолятор в сопровождении майора Кравца.

— Пётр Ильич, а не та ли это дама-икс, которая за мальчиком в реку прыгала? — предполагает Антон.

— Молодец, пресса. Разведчиком будешь!.. Неужели у нас сегодня двойная добыча?!

Затем Гомелин жмёт руку капитану:

— Молодец, Зайцев! Поймал очередного волка! Благодарю за службу!

— Служу Республике Беларусь! — отвечает капитан, согласно Уставу, но говорит эту фразу очень даже искренне.

Гомелин и Антон беседуют по дороге в изолятор.

— Хороший парень, этот Зайцев. А обоняние у него ещё лучше. Унюхает что угодно. Поэтому он для границы — сокровище…

Затем Пётр Ильич смотрит на Антона и спрашивает:

— Андрей, можно нескромный вопрос?

— Для вас — всё, что угодно.

— Мне угодно и интересно, почему ты не фиксируешь поступающую информацию?

— А я, Петр Ильич, сокровище для прессы. У меня — и, кстати, у моего брата, тоже журналиста, — есть суперкомпактная нейроэлектронная записная книжка в виде собственной памяти.

— Ух, ты! Вокруг меня одни уникальные личности, я на вашем фоне просто бледнею, — добродушно улыбается Гомелин. — Андрей, ну а если, например, приходится в один день брать интервью у нескольких людей, отвечающих на вопросы развернуто, многосложно?

— Если я чувствую перегрузку, достаю диктофон. Но обычно обхожусь без него.

— Интересно, сможет ли Зайцев «обнюхать» как следует одновременно трёх, пятерых человек? Можно поэкспериментировать. Я не шучу.

Они заходят в изолятор. Антон встречается взглядом с Жаннет — оба пристально смотрят в глаза друг друга, будто близкие люди после долгой разлуки…

Гамбург, апартаменты мистера Хэлуя. 29 июня

На улице потемнело. В помещениях зажигают свет. Но шеф любит полутьму.

Он сидит в кресле и пьёт кофе. Гауд стоит рядом и тоже пьёт кофе. Оба смотрят по телевизору трансляцию пресс-конференции Президента США с американскими журналистами.

Хэлуй уточняет, показывая на экран:

— А это, если не ошибаюсь, Энтони Луц?

— Да, шеф.

— Я почему-то его не сразу узнал. Он словно помолодел на лет эдак десять.

— Я б не сказал, что на десять, но выглядит очень свежо. Между прочим, он в прошлом году опубликовал свой сборник повестей и рассказов. Что-то среднее между ранним Набоковым и поздним Бальзаком.

— Это вы дали его творениям такую высокую оценку?

— К сожалению, меня опередили профессиональные критики.

Гауд ставит чашку кофе на стол, подходит к своему портфелю и достаёт оттуда тот самый сборник Луца, молча «презентуя» книжку шефу.

Хэлуй берёт её в руки, без особого интереса листает.

— А в целом, — продолжает Гауд, — в последнее время у Энтони наблюдается творческий кризис, он даже поменял место работы.

Хэлуй глядит на экран, где на несколько секунд снова мелькает лицо Луца и замечает:

— Судя по выражению его лица, творческий кризис миновал… Но вы, Гауд, не догадываетесь, почему я интересуюсь этим журналистом-писателем?

— Догадаться нетрудно. Он эмигрант из Беларуси.

— Отлично, Гауд! Это одно из возможных направлений нашего нового плана. Можно использовать и тот факт, что он свободен от семейных обязанностей: не женат, у него нет детей. А ещё есть другой, я бы даже сказал, более важный момент: если для таких людей творческий кризис проходит как очередная чёрная полоса, то ностальгия по родине остаётся. Остаётся в уголках сознания чёрным пятном. Так что на все эти четыре кнопочки мы можем нажимать.

Шеф встаёт с кресла и прохаживается по кабинету, продолжая свою мысль:

— Но меня в данный момент беспокоит вот что: допустим, наш беглец окажется, или уже оказался, в руках поляков или, что ещё хуже, белорусов, и они нажмут на какие-нибудь свои кнопочки, чтобы мальчишка сообщил им всё, что их может заинтересовать. Тогда нет никакой гарантии, что не выйдет наружу информация о цели поездки Макса и наших людей в Беларусь, и даже информация о лаборатории, в которой мальчик находился три дня.

— Ужасная картина, — морщится Гауд. — Интересно, после такого прыжка с моста, как после большого стресса, он полностью потерял дар речи, или, наоборот, она к нему вернулась?

— Чтобы мы получили ответы на все вопросы, чаще и тщательнее контролируйте информационные потоки из Польши и Беларуси. Должны же уже в прессе появиться новые сообщения на эту тему.

— Не беспокойтесь, шеф. Наши люди уже проинструктированы по этому поводу.

— Нет, я буду беспокоиться. И напоминание — не помешает… А связь с Джеком не восстанавливается?

— Пока не восстанавливается.

— Он тоже может угодить в руки наших врагов и распустить язык… Личность девушки, о которой говорил Джек, устанавливайте быстрей, не дожидаясь подсказок от ожидаемых публикаций в прессе.

— Стараемся, шеф. Но у нас слишком мало данных о ней. Я могу идти?

— Идите, контролируйте процесс!

Хэлуй садится в кресло, вид его становится более задумчивым. Гауд направляется к двери. Шеф его останавливает, говоря более мягким тоном:

— Кристофер, контролируйте всё максимально… Я открою вам кое-что из моих личных переживаний.

Гауд поворачивается к Хэлую (шеф крайне редко называет его по имени) и внимательно слушает.

— Минуту назад меня посетило знакомое, но довольно странное чувство. Вот мы с вами выстраиваем очередные ходы, чувствуя себя королями, творцами событий, но… из-за какой-то неожиданности все наши интеллектуальные пирамиды превращаются в песочные замки. Вам, и даже мне, не хватает интуиции, предчувствия неудачи, мы обделены каким-то внутренним зрением. Мы, возможно, его променяли на дополнительные этажи нашего интеллекта… Было бы легче, если бы подобные мысли меня не посещали. Они вынуждают чувствовать себя ни хозяином, а слугой обстоятельств. И невольно задумываешься о том, что существует некий Высший Разум, создающий условия для движения всех обстоятельств… Вам, Гауд, приходилось улавливать в себе что-то подобное?

Гауд задумчиво отвечает:

— Может быть… Но у меня слишком много обязанностей, чтобы…

— Дело не в этом, — перебивает его Хэлуй. — Вы просто гораздо моложе меня. И вы никогда не воевали на войне — не находились на волосок от смерти… Если мы вскоре окажемся в проигрыше, если нас рассекретят, то… меня отправят на пенсию. А я слишком много знаю государственных тайн, чтобы мечтать о беспокойной старости в каком-нибудь тихом местечке на берегу моря… Поэтому, Гауд, мы с вами должны не просто тщательно контролировать процесс. Мы, прежде всего, обязаны научиться всегда чувствовать себя победителями, всегда находить пользу даже в отрицательном результате. Тогда удача не ускользнёт… Крис, сделайте всё возможное, чтобы меня не отправили на пенсию. Это моя личная просьба к вам. Постарайтесь! И я не останусь в долгу перед вами.

— Мистер Хэлуй, я вам обещаю, что постараюсь сделать для этого всё возможное. И даже невозможное.

Пограничная зона между Польшей и Беларусью по территории Брестской области, изолятор. 29 июня

Макс лежит на кушетке в полусонном состоянии. Около него сидят Жаннет, подполковник Гомелин и майор Кравец. Антон стоит у окна, разговаривая по мобильному телефону с главным редактором «Белорусского глобуса»:

— И на данный момент, Олег Иванович, это вся информация. Через часок я перезвоню.

Майор Кравец докладывает Гомелину:

— Осмотрев мальчика, врач определил, что у него сильное физическое истощение. Но кроме этого увеличена печень — подозрение на гепатит. Поэтому и поместил его сюда, в изолятор. Сказал, следует сделать анализ крови, например, в какой-нибудь сельской или городской лаборатории.

— Прибавил нам забот этот юный каскадер, — говорит подполковник и смотрит на Макса. — Ну, да ничего. А может, он станет нашим сыном полка. Как думаешь, майор?

Кравец улыбается и пожимает плечами.

Антон обращается к Жаннет:

— Девушка, вы нам так и не сказали, как вас зовут.

— Это не важно… Теперь главное — помочь мальчику.

— Вы хорошо говорите по-русски, но ваш легкий акцент выдаёт простую информацию: вы не русская и не белоруска.

— А я так и не понял, девушка, зачем вы прыгали в реку? — вступает в беседу Кравец. — Ну, попал в беду незнакомый вам мальчик — так надо было поезд остановить как-нибудь и всем вагоном, хоть всем поездом, приступить к поискам мальчика, пока спасатели не приедут.

— Очень даже логично говорит товарищ майор, — поддерживает коллегу Гомелин. — Было бы гораздо больше шансов найти мальчонку и даже оказать ему первую медицинскую помощь. Не так ли, таинственная незнакомка?

— Господа офицеры, — приступает к самозащите Жаннет, ловя на себе строгие и одновременно добродушные взгляды собеседников. — Кроме мужской, железной логики, есть ещё женское сердце. И оно шепчет о совсем другой логике. Что эффективней: призывать весь вагон, проводниц, пассажиров, к экстренным действиям — тем более что прыжок мальчика мог, кроме меня, никто и не заметить — или же самой, не теряя ни секунды, спешить ему на помощь?

Мужчины переглядываются между собой, и Антон говорит:

— А ведь она права, господа офицеры. Просто далеко не каждый представитель сильного пола, считающий себя героем нашего времени, способен на такой отчаянный поступок как прыжок в воду с крыши поезда, движущегося по мосту. Я бы, например, вряд ли решился на такое. А искать в этом поступке нелогичность — самое простое дело.

Гомелин усмехается и говорит Кравцу:

— Ты только посмотри, Степаныч, как лихо она наш двойной удар отразила, а господин журналист по-джентльменски ей помог… А как же наш герой оказался в багажном отсеке автобуса?

— А вот это загадка даже для нашей незнакомки, — разводит руками майор и смотрит на Жаннет.

— Я всю оставшуюся часть дня искала мальчика в окрестностях реки — безуспешно. Утром на поезде приехала до конечной станции, решила попробовать доехать до Бреста на туристическом автобусе. Мне повезло, я нашла подходящий рейс, села в автобус, поехала. И вот на границе при проверке багажа обнаруживают того, кого я искала! От неожиданности, от удивления я какое-то время даже не могла ничего говорить.

— Выходит, или это случайность, или наш герой выследил вас и решил ехать с вами, — делает вывод Гомелин. — Вы точно в первый раз в жизни увидели мальчика в вагоне поезда?

И вдруг…

Вдруг с кушетки поднимается Макс и говорит уверенным тоном, да ещё на русском языке:

— Да оставьте вы в покое… мою маму.

Все присутствующие застыли в своих позах — минутное оцепенение.

Первым ожил Гомелин:

— Ну, брат, опять ты заставил людей от неожиданности и от удивления дар речи терять. Так это твоя мама?

Пётр Ильич показывает на Жаннет, и Макс утвердительно кивает головой. Все вопросительно смотрят на «маму». Она подходит к Максу, приседает до его уровня, пронзительно смотрит в его глаза и спрашивает:

— Ты решил, что… именно я должна быть твоей мамой?

— Да, я выбрал тебя. Я видел, как ты вчера, около леса, побила Джека, а Джек — мой враг.

— А как же зовут моего сыночка?

— Мои враги называли меня Максом.

— Макс… А можно теперь я буду звать тебя…

Жаннет обращается за помощью к остальным:

— Как это имя правильно звучит в славянском обиходе?

Кравец, Антон и Гомелин отвечают по очереди:

— Максим.

— Максимка.

— Максимушка

— Прекрасно! — довольна Жаннет. — Теперь мы будем звать тебя Максимка. Хорошо?

Мальчик улыбается в ответ. Он робко протягивает руку и трогает волосы Жаннет.

— Живая… Живая мама!

Жаннет его обнимает. По её щеке течёт слеза. Слезами наполняются глаза мужчин. Минутное молчание…

— Максимка, а твоя родина — Россия? — спрашивает Жаннет, отпуская мальчика из объятий. — Ты хорошо говоришь по-русски.

— Я не знаю. Я не помню. А Россия это где?

— Она по соседству с этой страной — с Беларусью.

— А на русского наш герой не очень-то похож, — отмечает Гомелин.

— Возможно, его родители были не русскими, но жили в России, например, в Чечне.

Жаннет гладит Максимку по голове и спрашивает:

— Ты хочешь кушать?

Мальчик утвердительно кивает головой. Майор Кравец встаёт и направляется к двери со словами:

— Я сейчас распоряжусь, чтобы принесли поесть.

Жаннет что-то вспоминает и обращается к Гомелину:

— Я до сих пор не успела сообщить про… Джека. Это опасный человек, связанный со всей этой историей.

— Интересно. А я подумал, что Джек — это какой-нибудь мальчишка—сорванец… Рассказывайте.

Пётр Ильич просит Антона:

— Андрей, зафиксируйте, пожалуйста, для меня этот рассказ на ваш диктофон.

Антон достаёт из кармана цифровой диктофон и включает его.

— Я готов.

Жаннет берёт мальчика за руку и говорит:

— Я начну с вопроса к Максимке. Ты прыгал с поезда в реку, чтобы скрыться от Джека?

— Я… я боюсь про это говорить, — признаётся мальчик, опуская голову:

— Но ты ведь такой смелый, такой сообразительный — ищет Жаннет к нему ключик, гладя ребёнка по голове. — Не бойся, здесь тебя окружают друзья — твои защитники. Нас много и будет ещё больше, если понадобится.

Но Максимка лишь сильней прижимается к Жаннет и чуть не плачет:

— Нет. Я не хочу…

Гомелин даёт знак Жаннет, что у него есть вопрос. Он садится поближе к Максимке и говорит с ним, как со своим внуком:

— Тут, Максимка, понимаешь, вот в чём дело. Мы уже поняли, что дядя, о котором идёт речь, причинил тебе зло. А ведь за любое вредительство надо отвечать. Так?

Максимка утвердительно кивает головой, а Пётр Ильич продолжает:

— Но если ты будешь молчать, мы не сможем наказать этого Джека. Тогда он причинит другим людям — взрослым и детям — новое зло. Ты меня понимаешь, Максимка?

Мальчик снова кивает головой. Затем смотрит поочередно на всех присутствующих и говорит:

— Да, я убегал от Джека… Но можно я больше ничего не буду рассказывать?

— Хорошо, сынок, — соглашается Гомелин. — Ты только ответь, пожалуйста, сегодня на последний, маленький вопросик. Какое зло причинил тебе Джек?

Мальчик задумывается о чём-то. И вдруг начинает сильно плакать. Жаннет обнимает Максимку и успокаивающе гладит по голове. А он сквозь слёзы:

— Можно я больше ничего-ничего не буду говорить? Можно?

Гомелин с нескрываемой досадой даёт Антону знак выключать диктофон и с усталостью трёт свои глаза и лоб.

Возвращается майор Кравец с большим яблоком и бананом в руках и протягивает фрукты мальчику.

— Вот, сынок, поешь пока это. А через минут десять ужин привезут.

— Николай Степанович, — обращается к майору Гомелин. — Побудьте тут несколько минут с Максимкой, а мы выйдем на крыльцо.

Пётр Ильич даёт знак Жаннет и Антону следовать за ним.

— С удовольствием побуду! — улыбается Кравец и смотрит на мальчика. — У меня есть внучок, Иванушка. Так он такой же, как ты, боевой и скромный. И тоже очень фрукты любит. Ты ешь, ешь.

Максимка откусывает яблоко и спрашивает:

— Дядя Степаныч, а внучок — это кто такой?..

Гомелин, Жаннет и Антон выходят из изолятора.

— Сильно мальчонка запуган, — впечатлён Пётр Ильич.

— Ему надо дать немного времени, он же не только физически, но и психологически очень устал, — рассуждает Антон.

Жаннет одобрительно смотрит на Антона и продолжает эту мысль:

— Да. Максимка отдохнёт, привыкнет к нам… ко мне получше, и даже, думаю, сам всё расскажет.

— А теперь, мадам, расскажите нам подробно всё, что знаете про этого Джека, — напоминает Гомелин.

Пётр Ильич кладёт руку на плечо Антона с очередной просьбой:

— Андрей, включи-ка ещё разок диктофон. Не часто у нас на границе такие истории происходят, что начинаешь чувствовать себя настоящим следователем. Возможно, информация пригодится другим нашим компетентным органам.

Антон включает диктофон. И Жаннет рассказывает:

— Я не так уж много знаю. Этого Джека видела мельком в нашем вагоне. А когда я прекратила безуспешные поиски мальчика в сельской местности и шла вдоль леса к железнодорожной станции, Джек настиг меня и, угрожая пистолетом, хотел узнать, куда я спрятала мальчика. Я смогла противника обезоружить с помощью приёмов самообороны. Он остался лежать на земле, а я взяла его пистолет и поспешила на поезд. Пистолет я хотела выкинуть или сдать в полицию, но перед посадкой в туристический автобус, направляющийся к границе, закопала его в укромном месте. Мне следовало бы раньше сообщить о Джеке, но столько было спешки и неожиданностей… Вот и всё.

— Да, дело тёмное. Но проясняется помалу, — подбадривает себя Гомелин и даёт Антону знак отключать запись. — Не хватало нам ещё этого Джека-потрошителя у границы.

Подполковник достаёт мобильный телефон и, набрав номер, говорит:

— Алло, здравия желаю, Виктор Алексеевич! Это Гомелин… Да, бдим и храним. Граница на замке. И есть срочная информация, требующая оперативных действий…

Пётр Ильич отходит в сторону, продолжая разговор по телефону.

Антон убирает в карман диктофон и хвалит Жаннет:

— А вы, оказывается, боевая девушка. За два дня совершили два подвига.

Девушка смущённо смотрит на Антона и улыбается, а он пытается что-то вспомнить и говорит:

— Всё-таки ваше лицо мне знакомо. Вы были в Нью-Йорке прошлогодней весной?

Жаннет припоминает:

— В 2005-м… Да, была.

— Думаю, я видел именно вас на выставке славянских искусств.

— Возможно. Я была там даже два раза. У вас, Андрей, такая хорошая память на лица?

Антон в очередной раз смущается от своего «второго» имени и оттого, что заговорил про Нью-Йорк.

— Я даже помню, в чём вы были одеты в тот вечер…

К ним подходит Гомелин и сообщает взбодрившимся голосом:

— Официально заявляю: всё в порядке, ребята. Во-первых, мой бывший однополчанин по афганской войне, Витя Кольцов, полковник КГБ…

Он переводит взгляд на Жаннет, поясняя для неё:

— КГБ — это комитет госбезопасности. В общем, организует через польских коллег поиски этого лесного ганстера. А во-вторых, Виктор Алексеевич попросит свою супругу — она директор брестской школы-интерната, подшефной нашему гарнизону, — пристроить в этот интернат Максимку на некоторое время. В нашем пограничном гарнизоне не положено содержать детей. И в милицию определять хлопчика не хочется. А в школе-интернате он сможет пройти полное обследование на гепатит и прочие недуги. Питание там соответствующее, детский коллектив… Тем более там бойцы из одной нашей роты выполняют ремонтные работы — выставят свой пограничный дозор, чтоб нашего героя охранять. Ну, а за это время специалисты из разных ведомств попробуют установить данные о родственниках мальчика, о его прошлом. Только Максимка тоже нам должен в этом помочь… Вы напомните ему об этом. Да и я сам, думаю, его ещё навестить смогу. И самое главное: местопребывание нашего героя должно пока оставаться под строжайшим секретом. Это распоряжение руководства КГБ.

Жаннет в знак благодарности обнимает Петра Ильича.

— Спасибо! Вы, как добрый волшебник.

Гомелин хитро усмехается:

— Так может, всё-таки, откроешь доброму волшебнику своё имя. Или это теперь тоже не важно?

— Меня зовут Жаннет.

Все трое улыбаются.

— Прекрасное имя! Наверное, французское, — восторгается Пётр Ильич и обращается к Антону. — Смотри, брат-журналист, с какой прекрасной мадам я тебя познакомил!

Гомелин целует мадам руку и подмечает, подмигивая Антону:

— Жаннет, я с Андреем и с тобой уже перешёл на «ты». У меня это как-то само собою получается. Советую и тебе переходить с ним на «ты». Очень уж вы хорошие ребята!

Антон и Жаннет смущённо глядят друг на друга. И благодарят по очереди:

— Большое спасибо, Петр Ильич, за вашу отзывчивость!

— За всё, что вы сделали для Максимки!

— И для нашей газеты!

— И для меня!

— Стоп! Стоп! — отнекивается Гомелин. — Я ещё ничего толком и не сделал. Я только начинаю делать.

Улыбаясь, он отводит глаза в сторону. Что-то привлекает его внимание.

— А вот и пресса пожаловала. Похоже, двухсторонняя: польско-белорусская… Точно! Знакомые все лица. Сейчас будут меня штурмовать. Но ты, Андрюша, их здорово опередил. Только вот в одном мы промахнулись: для большей безопасности надо было бы информацию об обнаружении в автобусе «того самого мальчика» пока держать под замком. Пусть лучше бы его недоброжелатели думали, что он пропал без вести… Эх, мадам Жаннет, жаль, что я раньше от вас не узнал про этого Джека. Да и Кольцову было бы лучше раньше позвонить. Но поезд, как говорится, ушёл. Будем работать с тем, что есть.

Антон разглядывая приближающуюся группу журналистов и говорит:

— Пётр Ильич, так ещё не поздно всю информацию для нашей газеты запретить к публикации.

— Поздно-непоздно, но пирог из вашего рта забирать не будем, — решает Гомелин. — И фото мальчонки, которое ты сделал, тоже публикуйте. А вот для других…

Он кивает в сторону журналистов и продолжает:

— Десерт придётся ограничить, кабы шума было меньше. Теперь важнее, чтобы информация о брестской школе-интернате осталась недоступной никому. Никому! Вы меня поняли, ребята?

Антон и Жаннет переглядываются и утвердительно кивают в ответ.

— Ну, тогда, будьте любезны, покинуть место встречи с любимой прессой.

Они возвращаются в изолятор, а Гомелин идёт навстречу журналистам.

— Пора сообщать в редакцию, что больше новостей нет, — говорит Антон, закрывая за собой дверь.

Брест, школа-интернат для детей с нарушением зрения. 30 июня

Директор школы-интерната, Алеся Петровна, идёт по коридору и беседует с воспитателем Майей Сергеевной. В руке директора папка. Иногда мимо проходят дети младшего и среднего школьного возраста, большинство из них в очках.

— Этого мальчика, Максима, определим временно в вашу группу, — распоряжается директор. — Военные, которые делают у нас ремонт, будут нам помогать наблюдать за мальчиком и, если понадобится, — защищать. Муж мне сообщил, что за ним охотится иностранец. Не исключено, что охотников может быть несколько. Кстати, у Максима отчаянный нрав. Вот, написали о его подвиге.

Она даёт Майе Сергеевне польскую газету. Воспитатель с интересом её берёт.

— Да, я обязательно почитаю… Алеся Петровна, новая девочка из моей группы, Ангелина, целое утро плачет. Я её освободила от занятий и на сегодняшний день. Бабушку вспоминает, не верит, что она умерла. С нашим психологом общаться не желает, на вопросы не отвечает.

— Ничего страшного, Майя Сергеевна. Ей надо дать время на хорошую адаптацию. Из спецшколы, где девочка училась, сегодня к нам поступила не просто хорошая характеристика на неё, а замечательная. Оказывается, Ангелина со своим мизерным остатком зрения научилась ориентироваться в школе, дома, на улице лучше всех её одноклассников и даже лучше многих старшеклассников, имеющих такую же, как у Ангелины, патологию. Бабушка была её опекуном, делала из внучки настоящего вундеркинда — частные уроки по вокалу, по фортепьяно, посещение бассейна и танцевальной студии. К тому же, Ангелина лауреат городского и республиканского конкурсов детского творчества. Её мечта — участие в детском Евровидении.

— Великолепно! И ей всего девять лет. А что известно о родителях?

— Погибли в авиакатастрофе, когда девочке было три года.

Они останавливаются напротив медицинского кабинета. Майя Сергеевна, оглядывается и замечает:

— Алеся Петровна, вот по коридору идёт Ангелина.

Женщины смотрят на девочку, идущую в их сторону. Глаза её заплаканные. Она вертит головой, слегка принюхиваясь к чему-то. Девочка осторожно подходит к медицинскому кабинету и останавливается.

— Здравствуйте! Майя Сергеевна, я правильно нашла медицинский кабинет?

— Правильно, Ангелиночка. Молодец! А что случилось?

— Голова разболелась, хочу попросить глюкозы и измерить давление.

— Ты у нас ещё и в медицине разбираешься. Молодец! — поражается воспитатель, стучит в кабинет и открывает дверь. — Заходи, пожалуйста!

И обращается к директору:

— Алеся Петровна, я зайду вместе с Ангелиной.

— Да, конечно.

Директор идёт по коридору, затем поднимается по лестнице, направляясь в свой кабинет, и оценивает Ангелину:

«Умница! Такая самостоятельная! Кстати, хорошо ориентироваться ей помогает обострённое обоняние. Она уловила и запомнила запах своей воспитательницы — а Майя Сергеевна ограниченно пользуется парфюмерией — и поэтому уверенно обратилась к ней по имени-отчеству. Следовательно, учуять за закрытой дверью специфические запахи медкабинета — для Ангелины простое дело».

Проходя около окна, Алеся Петровна видит, как из подъехавшей военной машины выходит офицер, а за ним — мальчик, мужчина и девушка. Директор спешит им навстречу.

Жаннет гладит мальчика по голове, успокаивая его:

— Максимка, не расстраивайся, пожалуйста. Я тебя скоро навещу.

Она присаживается на корточки до уровня его глаз.

— Понимаешь, я путешествую по миру. Я не веду такой оседлый образ жизни, как другие мамы. Мне надо подготовиться… А ты за это время должен подлечиться здесь.

Жаннет целует его в щёку.

— Я буду тебя ждать, — выкрикивает Максимка, хлопает дверью машины и быстро направляется к входу в интернат.

Офицер спешит за мальчиком. На пороге интерната появляется директор.

— Мужской характер, — оценивает Антон поведение мальчика.

Он берёт за руку Жаннет, и они идут за Максимкой.

— Что же мне делать, чтобы не разбить надежды Максимки, его любовь? — вздыхает Жаннет.

Польша, пограничная зона. 30 июня

Полиция в поисках Джека обследует местность в районе лесного массива, прилегающего к железнодорожной станции. Небольшой отряд вооружённых полицейских идёт по лесу.

Двое из них перешёптываются между собой (по-польски):

— А может, он ухитрился проникнуть через границу и уже в Бресте?

— Не болтай чепуху. Если пограничники наркотики находят в укромных местах машин, то, что говорить об американце, фоторобот которого уже, думаю, висит во многих местах.

Всё это время Джек медленно передвигался в сторону границы перебежками от одного укрытия к другому: от дерева к дереву.

Вот и сейчас он сидит на высоком дереве. Небритый, грязный, голодный, измотанный. Он нервничает, срывает лист с ближайшей ветки и жуёт его. Сквозь листву Джек замечает отряд, приближающийся к его укромному месту. Полицейские периодически смотрят вверх, но густые кроны деревьев ограничивают поле обзора. Джек залезает ещё выше и крепко хватается за тонкие ветви, чтобы не свалиться с дерева. Отряд проходит мимо. Джек спускается пониже, и пытается заснуть. Облизываясь, он задумывается о том, чтобы ночью проникнуть на какой-либо двор, выкрасть курицу или свинью, затем выкопать большую яму, как укрытие, и там зажарить свой ужин… Темнеет…

Уже стемнело. Джек спит. Вдруг рядом — шум. Он вздрагивает, просыпается, присматривается. По колышущимся ветвям догадывается, что это прошмыгнула птица или белка. Джек принюхивается. Необычный запах его привлекает. Он потягивается, ощущает боль в мышцах из-за неудобного положения тела. Джек слезает с дерева, прячется за его ствол, осматривается. Кругом тихо. Он снова принюхивается — это запах пищи — и вспоминает о своих намерениях по добыче съестного. Джек проходит немного вперёд и замечает неподалёку огонь. Это костёр.

Он крадётся ближе, присматривается, различает силуэты двух людей. Запах жареного мяса влечёт его безумно. Джек облизывается, как волк. Но сдерживает себя и поворачивает назад.

Пройдя несколько шагов, замедляет ход. Останавливается. Поворачивает голову, смотрит в сторону костра. Разворачивается, идёт к костру. По пути ищет на земле подходящую по весу и по размеру палку, но не находит. Джек уже близко от костра. Он различает лица людей.

Это те самые два бомжа, которые украли его портмоне. Они жарят на огне мясо, едят огурцы и помидоры, пьют из бутылки. Джек присматривается ещё лучше и видит недалеко от костра несколько брёвен в куче хвороста. Он подкрадывается к куче, берёт бревно и, пригнувшись, подбирается к бомжам.

Они жуют и спокойно беседуют о чём-то своём. Вдруг раздаётся крик. Бомжи вскакивают. А из-за кустов и деревьев, со всех сторон, выбегают полицейские и, аккуратно обходя определённые места на земле, направляются в сторону крика — к яме. Один из полицейских светит фонариком в эту глубокую яму — там лежит человек. Лицо его поцарапано, глаза наполнены страхом и яростью затравленного зверя.

Это Джек.

— Вот и встретились, — доволен офицер.

Он подзывает к себе подчинённого:

— Зброжек!

Подбегает названный полицейский.

— Операция закончена. Распорядитесь, чтобы его вытащили отсюда и сразу отвезли в отдел. Все ловушки засыпать в течение часа. Выполняйте.

Офицер подходит к бомжам.

— Молодцы, пилигримы! Сработали хорошо. Мы вам это зачтём. Тушите костёр, забирайте мясо и поехали с нами.

Минск, на улицах города. 1 июля

По-настоящему летнее утро!..

Жаннет и Антон гуляют по городу.

— У нас ещё много красивых мест. Идём в другую сторону, я покажу тебе Троицкое предместье. Вон оно.

Антон показывает рукой в сторону малоэтажных разноцветных домиков.

— Тут чудно переплелись дух старины и новизны.

— Хорошо, — отвечает Жаннет. — Только через минут сорок мне надо будет попасть на улицу Энгельса — насчёт ещё одного объявления о съёме комнаты. Это недалеко от Троицкого?

— Недалеко. Придётся пойти в другую сторону, но мы успеем.

— Антон, а улица Карла Маркса недалеко от Энгельса?

— Представь себе, совсем рядом, — усмехается Антон, — Маркс и Энгельс у нас всегда рядом.

— Чудно! Там тоже комнату сдают.

Они идут в сторону Троицкого предместья.

— Андрей, сегодня суббота, у тебя, наверное, выходной, а ты выполняешь обязанности моего гида.

— Кто же вместо меня сможет стать твоим гидом?! Нравится тебе Минск?

— Очень! Прекрасный европейский город. Много красивых людей. Свислочь украшает Минск своим голубым ожерельем. Просторные, зелёные улицы приглашают по ним пройтись. А необычная архитектура увлекает ещё глубже… У Минска есть своё лицо.

— Я посмотрю на твоё лицо, когда ты увидишь новое здание Национальной библиотеки… А ты, наверное, пишешь стихи — так красиво описываешь свои впечатления.

— Стихи я пишу редко, но поэтический взгляд на мир, на разнообразие жизни стараюсь развивать ежедневно. А регулярно пишу путевые очерки — в форме дневника. В основном, для своего блога в интернете.

— Здорово! Непростой жанр. Во многих странах уже побывала?

— Почти весь мир объехала.

Антон присвистнув от удивления.

— И когда же ты успела? Я, журналист, за свои тридцать шесть, был-то только в Германии, Франции, да в США.

— Путешествую с десяти лет… Тогда ещё мама была жива.

После этих слов Жаннет останавливается, задумывается. Они стоят на мосту, откуда хорошо видны река Свислочь и Троицкое предместье. Рядом проходят мальчик и девочка лет десяти. Жаннет смотрит им вслед и говорит:

— Я очень часто думаю о Максимке. Как он там, в интернате? Было бы прекрасно, если бы мальчик прогуливался сейчас вместе с нами — вот так же просто и свободно.

— Давай завтра поедем в интернат и попробуем договориться с директором, чтобы забрать Максимку на денёк в Минск. Послезавтра, 3 июля, — праздник, всебелорусский: День Независимости нашей страны. В больших городах, и особенно в столице, будет много интересного и необычного — нашему герою понравится.

Жаннет улыбается в ответ.

Вашингтон, кабинет мистера Хэлуя. 1 июля

Полдень. Шеф сидит в кресле и пультом дистанционного управления переключает телевизионные каналы. Рядом стоит Гауд и читает с листа новость из интернета:

— «…во время доставки задержанного в ближайший отдел полиции он потерял сознание и…»

Гауд делает паузу, глядя на шефа, и дочитывает:

— «… и скончался прямо в машине».

Хэлуй резко встаёт и воодушевленно ходит по кабинету:

— Слава тебе, не знаю, кто ты, бог или дьявол, отмеривший Джеку такой исход! Слава тебе и спасибо!

— Но не исключено, что причиной смерти могли стать пытки, которым его подвергли прямо в машине, — сомневается Гауд. — И он даже мог рассказать полякам что-нибудь…

— Логично, но вряд ли. Те, кто занимаются поисками и арестами, обычно не специализируются в пытках. К тому же, Джек, скорее всего, был истощён. Интересно, чем они заманили его? Может быть, как волка, куском мяса. Заманили… А вот мы пока ничем не можем заманить Макса. Нам даже неизвестно, где он сейчас… Я почти уверен, что мальчишка уже под наблюдением польских или, скорее всего, белорусских спецслужб. Иначе уже хоть какая-то новая информация о его местопребывании промелькнула бы в прессе, в интернете. Продолжайте тщательно отслеживать все источники информации.

— Да, шеф. Особую ставку я делаю на интернет. Тем более что он всегда под рукой, как верный слуга.

Хэлуй садится обратно в кресло и продолжает переключать каналы телевизора.

— Ну, а что нам известно теперь про эту отчаянную девушку?

— Её имя, в отличие от имени мальчишки, так и не зафиксировалось в прессе. Но вскоре мы получим доступ к данным о пассажирах того самого вагона поезда. Сейчас девушка, возможно, в Бресте.

— А если она ехала через Брест в другой город? Например, в Минск. Логично?

— Логично, но не совсем практично, если есть прямой путь.

— Зато романтично… Эта девушка, вставшая на нашем пути, может быть теперь для нас хорошим компасом в поиске Макса.

Шеф задумчиво встаёт и подходит к окну.

— Так, так. А какое из средств массовой информации первым дало новость об обнаружении Макса в пограничной зоне?

— Минская газета со странным названием «Белорусский глобус». Кстати, их материал не только самый оперативный, но и более содержательный. Плюс фото Макса — пока единственное в прессе.

— Вот и замечательно! — улыбается Хэлуй. — Это для нас хороший указатель. Кто автор публикации?

Гауд заглядывает в свою папку и отвечает:

— Публикация подписана «А. Луцко».

— Готовьте Яниса. Он должен поехать в Минск и установить наблюдение за этим журналистом. И узнайте его точное имя. Вам ясно?

Гауд кивает и восторгается:

— Шеф, вы гений!

— Просто я умею анализировать. Теперь о мальчишке. Он вышел из нашей игры и, в любом случае, является для нас максимально опасным. Поэтому, Гауд, вслед за Янисом высылайте в Минск Роберту, а в Брест — Карлика-Ника: для параллельного поиска Макса и… полного уничтожения этого мальчишки в любой подходящей ситуации.

Минск, квартира дипломата Захаревича. 1 июля

Вечер. Алексей Захаревич ужинает на кухне и листает газету «Белорусский глобус». Вдруг его внимание что-то привлекает. Он всматривается в фото, пробегает глазами заметку, к которой оно относится.

— Маша! Маша, ты где? — зовёт он жену.

Она приходит на кухню с кактусом в вазоне, ставит его на край стола. Муж протягивает ей газету.

— Посмотри на фото мальчика.

Маша разглядывает фото с растущим удивлением.

— Ой! Надо же! Вылитый Мишка.

Она садится за стол и бегло читает заметку, а муж встаёт и задумчиво ходит по кухне.

— Это про последствия того прыжка в реку, о котором сообщали в новостях, — комментирует он. — Выходит, что этот мальчик так сильно похож…

Алексей ещё раз смотрит на фото и продолжает:

— Нет, он даже двойник нашего Миши.

— Так бывают похожи близнецы.

— Маша, что ты ещё на это скажешь? — нетерпеливо спрашивает Алексей и садится за стол. Он смотрит на незаконченный ужин, но аппетита уже нет.

— Похоже, что и возраста он такого же, как Миша. Знаешь, я, наверное, спутала бы их, если бы они одинаково были одеты. Но материнское сердце подсказало бы…

— А мой отцовский разум вот что мне подсказывает: сегодня в интернете пестрила новость о том, что в лесу поляки задержали американца, который неудачно охотился за этим мальчиком. Так, где гарантии, что это не происки американских спецслужб, и что они не вышлют новых охотников, которые по случайности или нелепости могут вместо этого мальчика наткнуться на нашего Мишу?

— Ой, — вздрагивает Маша и хватается за сердце. — Мне аж плохо стало. Сплюнь три раза.

— Маша, я не буду плеваться. Я буду действовать! — громко вещает и резко встаёт муж, да так, что задевает рукой горшок с кактусом.

Всё это добро падает на пол. Но горшок, к счастью, не разбивается. Супруги смотрят на последствие падения, а муж продолжает:

— Я буду действовать и перестраховываться.

Он берёт со стола свой сотовый телефон и набирает номер.

— Алло! Здравствуй, Гриша, это Алексей. Слушай, мне срочно нужны номер телефона твоего родственника из КГБ и его имя и отчество… Я потом тебе объясню… Жду.

Захаревич заходит в комнату, берёт с письменного стола записную книжку, открывает её, записывает.

— Записал. Ему ведь можно звонить вечером?.. Отлично! Спасибо, друг! Пока!

Алексей отключает связь и, набирая на телефоне новый номер, возвращается на кухню. Маша склоняется над горшком, собирает с пола просыпавшуюся землю.

— Занято. Маша, я буду звонить из машины. Быстро поехали на дачу за Мишей… Да оставь ты в покое это растение. Надо поскорее сына отвезти в максимально безопасное место.

Амстердам, городской сквер. 1 июля

По вечернему скверу прогуливается пожилой китаец с книгой и газетой в руках. Это учитель Брат Мой. Он садится на скамейку и разворачивает газету. Листает её. На одной из страниц что-то замечает интересное для себя. Смотрит на фотографию мальчика… Учитель читает, улыбаясь. Снова смотрит на это фото. Откладывает газету. Думает о чём-то приятном.

«Да, я не ошибся. С этим мальчиком сильно связана энергетика Жаннет… Она хорошо сдаёт экзамены на стойкость характера и чистоту духа. Она на верном пути — найдёт на белорусской земле недостающие звенья для своей цепочки счастья… Только эта история с преследованием…»

Взгляд Брата Моя становится строгим. Он сосредотачивается, размышляя дальше:

«Преследования ещё не закончились — я это и чувствую, и предугадываю… Какая же была связь мальчика с погибшем американцем?.. Чем я могу помочь Жаннет и этому мальчику?».

Брат Мой расстёгивает верхние пуговицы одежды и берёт в руку талисман, который висит у него на шее. Задумчиво смотрит на него, вспоминая, как недавно дарил Жаннет точно такой же. Потом встаёт со скамейки и дальше прогуливается по скверу, глядит на прохожих, озабоченных своими проблемами, на суровые лица полицейских; слышит грубые выкрики автовладельцев, паркующих свои машины на переполненных стоянках…

«Вот и в Амстердаме становится тяжело дышать… Ещё год назад в этом сквере было много радостных мам и пап, прогуливающих в колясках своих младенцев… А что будет ещё через год?.. Не засиделся ли я в Голландии, в то время как мои лучшие ученики находятся на одной земле — в центре Европы, в сердце Новой Эпохи?.. Беларусь и Китай становятся хорошими партнёрами в сфере культуры и экономики. Даже китайский язык начинают изучать в белорусских учебных заведениях. А то всё английский, да английский… В Минске я смогу пообщаться со своими соотечественниками даже разнообразнее, чем здесь…»

Минск, в доме по улице Карла Маркса. 1 июля

Жаннет и Антон входят во двор дома на улице Карла Маркса. Благородно-старомодный фасад освещён вечерней подсветкой.

— Люблю такую архитектуру, — говорит Антон.

— Я тоже. Эти дома, по-моему, никогда не стареют, как и некоторые вечно молодые старики.

Они находят нужный подъезд. Металлическая дверь хоть и с домофоном, но плотно не закрыта. Антон и Жаннет заходят и, поднимаясь по лестнице на четвёртый этаж, продолжают беседу.

— Кстати, мне довелось быть в том самом доме, где родился Карл Маркс.

— Ух, ты! Здóрово! Этот дом ведь в Германии?

— Да. В городе Трире по улице Брюккергассе. Там теперь музей.

— А хочешь, я отгадаю, что ты там делала в Трире?

— Отгадай.

— Так… — сосредотачивается Антон и останавливается. — Ну… Тоже комнату хотела снять?

Жаннет смеётся и говорит:

— Наоборот, сдавать помогала.

Антон от удивления выпучивает глаза, ожидая пояснений.

— Это длинная история. Я как-нибудь потом расскажу.

Они подходят к одной из квартир.

— Кто же будет нас встречать здесь, в квартире двадцать пять? — артистично импровизирует Антон и жмёт на звонок.

Тишина. Жмёт второй раз. Третий.

Слышится лязг замка, и дверь открывает пожилой мужчина интеллигентного вида.

— Праходзьце, калі ласка! — приглашает хозяин бесцеремонно.

— Здравствуйте! — больше по инерции, чем по необходимости здороваются хором Антон и Жаннет.

— Дзень добры, моладзь! Чаго стаіце, як у музеі перад экспанатам? Праходзьце, раз прыйшлі. І зачыніце за сабою дзверы.

Моладзь проходит в квартиру вслед за хозяином. Антон показывает Жаннет рукой знак одобрения с поднятым вверх большим пальцем.

— Праходзьце ў залу, сядайце, а я зараз гарбату прынясу.

Хозяин уходит на кухню. Антон и Жаннет садятся на диван, рассматривают уютную обстановку квартиры.

— Антон, этот добрый дяденька говорит на белорусском языке?

— Да. Нестандартный представитель белорусской интеллигенции. Её рыцарь. Я таких людей нечасто встречал.

— Я, признаюсь, хотела, чтобы хозяином квартиры была женщина, но… этот рыцарь мне нравится.

— Мне тоже. К незнакомым людям относится, как к друзьям. У меня ощущение, будто я на сеансе психологической разгрузки или в комнате отдыха.

— Своей мудростью он мне напоминает моего духовного учителя, китайца Брата Моя. А ещё одного бедного, но счастливого старика, с которым я познакомилась в Индии.

Возвращается хозяин с подносом в руках и ставит его на стол. Расставляет кружки с чаем. Накладывая в блюдца печенье, он приглашает:

— Сядайце бліжэй да стала і частуйцеся, калі ласка. Вельмі смачная гарбата і пячэннем тут багата!

— Спасибо вам за гостеприимство! — благодарит Жаннет.

— И за добрые слова спасибо! — добавляет Антон.

Они садятся за стол и угощаются.

— Але з самага парога менавіта мая гасціннасць вас і здзівіла. Так?

— Так, — признаётся Антон. — Вы даже не спросили, кто мы и зачем пришли.

— Я з першага погляду зразумеў, што перад маімі вачамі добрыя людзі. Чаго ж добрых, прыгожых людзей трымаць на парозе?

Все улыбаются.

— А вось зараз я і магу спытацца: якая ж у вас да мяне справа?

— А справа — это значит дело? — спрашивает Жаннет.

Антон и хозяин утвердительно кивают.

— Мы пришли к вам по объявлению. Я ищу комнату на… небольшой срок.

— Божа ж мой! Я ўжо забыўся пра гэтую аб'яву. Так, калі дап’ем гарбату, я пакажу вам яшчэ два пакоя — выбірайце любы.

Хозяин наклоняет голову к девушке и уточняет для неё:

— Пакой — гэта па-руску «комната».

— А я догадалась… А как вас зовут?

Он встаёт из-за стола и представляется:

— Ваш пакорны слуга — Мікола Адамавіч Жыховіч, прафесар-пенсіянер.

Затем садится на своё место и обращается к Жаннет:

— А як ваша імя?

— Жаннет.

— Чудоўна! А вы, малады чалавек, калі не памыляюся, Андрэй Луцко. Журналіст. Так?

Антон удивляется и отвечает осторожно, стараясь не выдать себя:

— Да. А откуда вы, Николай Адамович, меня знаете?

— Сябры, завіце мяне лепш Міколай Адамавічам. А вы, Андрэй, відаць, забыліся пра мяне? Успомніце філалагічны факультэт…

«Ну вот и приплыл, — ещё больше настораживается Антон. — Я, в отличие от Андрея, заканчивал факультет журналистики. Чувствую себя воришкой, которого застукали…»

— Ну, да. Помню, помню, конечно…

— Няўжо я так моцна змяніўся за гэты час? Вы ж заканчвалі факультэт дзесьці ў дзевяноста восьмым годзе?

— В девяноста восьмом, — увереннее отвечает Антон.

— Вы ж былі аднім з лепшых маіх студэнтаў, выдатна ведалі беларускую мову. А зараз, гляджу, размаўляеце толькі па-руску.

Он смотрит на Антона, собравшегося что-то возразить и опережает его:

— Да вы не апраўдвайцеся. Сёння Беларусь — адзіная дзяржава ў СНД, дзе руская мова лічыцца другой дзяржаунай. Таму мы, мабыць, і Белая Русь. З другога боку, калі ваше выданне «Беларускі глобус» амаль на 70 працэнтаў рускамоўнае, і большасць вашых калег размаўляюць па-руску, то вы, Андрэй, проста адаптаваліся да гэтых умоў. Але і не кожны, хто размаўляе па-беларуску, так шчыра любіць родную мову, каб аддана і мудра служыць ёй… Большасць людзей зараз настолькі пагружана ў матэрыяльныя праблемы і эгаістычныя клопаты, што ім не хапае сіл і часу разважаць пра тое, як там жыве беларуская мова, што ёй патрэбна ад сучаснага чалавека. А любая мова — гэта жывая істота… Я вас, маладыя людзі, як гэта гавораць зараз, не гружу сваімі развагамі?

— Нет, Микола Адамович, — отвечает Жаннет. — Ваши слова — поддержка для духовных сил.

— Никогда не будет лишним узнать мнение о современности из уст такого человека, как вы?

— Дзякуй за кампліменты! Я проста ведаю два сваіх маленькіх недахопа, — улыбается професар. — Люблю разважаць услых і ад душы нагаварыцца з добрым чалавекам.

— Так это же прекрасно! — уверена Жаннет.

— Значыць, мы з вамі будзем добра ладзіць… і гэта кватэра, — Микола Адамович обводит рукой пространство вокруг себя, — зноў стане храмам… А скажыце, Жанет, можна я іншы раз замест вашага прыгожага французскага імя буду называць вас па-славянску — Жэня? Так, напрыклад, звалі вельмі таленавітую беларускую паэтэсу ХХ стагоддзя. Я маю на ўвазе Жэню Янішчыц. А яшчэ я хацеў, каб маю ўнучку назвалі Жэняй.

— Пожалуйста, Микола Адамович. Жаннет и Женя — это очень созвучно. И мне будет приятно, если имя белорусской поэтессы станет и моим именем.

— Вось і добра! Давайце яшчэ вып’ем па кубачцы гарбаты і аглядзім кватэру, каб выбраць для Жэні пакойчык.

Брест, школа-интернат. 2 июля

Лучи утреннего солнца проникают сквозь окна интерната. В коридоре, на каждом этаже дежурит по солдату, одетому в рабочую (строительную) спецовку. В одной из игровых комнат, где под присмотром воспитательницы играют несколько детей, находятся Максимка и Ангелина. Звучит радио.

Голос диктора вещает:

«Завтра, 3 июля, День Независимости Республики Беларусь встретят жители и гости нашей страны. В столице, а также во всех областных и районных центрах, состоятся обширные культурно-праздничные мероприятия…»

— А что это такое, День Независимости? — спрашивает Максимка у Ангелины.

— Это… — задумывается девочка, — когда всем людям напоминают, что они должны учиться быть независимыми от всякого зла, от любой беды.

Максимка катает машинку по ковру и задаёт следующий вопрос:

— А ты вчера плакала из-за беды?

Ангелина обнимает куклу и отвечает:

— Да. Мне было очень грустно и тяжело без бабушки. Она умерла. Понимаешь?

— Понимаю, — тяжело вздыхает Максимка, откладывает машинку в сторону и смотрит на Ангелину. — Я дружил с беженцами, а они тоже умирали.

— А кто такие беженцы? Те, кто занимаются бегом?

Мальчик задумывается, смотрит на радио, задаёт себе новый вопрос («А как этот дядя может звучать из этой коробочки?») и говорит уверенно:

— Беженцы — это люди, у которых нет такого праздника: Дня Независимости.

Территория школы-интерната преображается с каждым днём. Вот и теперь. солдаты приводят её в порядок после ремонта фасада здания. Молодой офицер, одетый, как и все военные, в рабочую спецовку, наблюдает за территорией. Он один из трёх сотрудников управления КГБ по Брестской области, которые срочно прибыли сюда на подмогу пограничникам.

Офицер обращает внимание на подъехавшую иномарку. Нащупав под мышкой пистолет, подходит к воротам.

Из машины выходят двое. Офицер внимательно рассматривает их.

В руке у девушки книга с большими золотистыми буквами: «Энциклопедия животного и растительного мира Земли». Мужчина в одной руке держит большой букет красивых полевых цветов, в другой — пакет с фруктами.

— Доброе утро, строителям мира! — бодро приветствует подошедшего мужчина. — Вы нас узнали? Мы пару дней назад привозили к вам мальчика.

Офицер видит их впервые. Смотрит недоверчиво.

— Можно нам пройти к директору? — спрашивает девушка. — Мы хотим навестить Максимку.

Офицер набирает по сотовому телефону номер Алеси Петровны. Переговорив с ней, он приглашает их следовать за ним.

В холле интерната офицер производит осмотр, ощупывая «гостей». Затем проверяет содержимое пакета Антона.

Алеся Петровна сидит за рабочим столом в своём кабинете и разговаривает с мужем по телефону.

— Хорошо, Витя, не волнуйся. Я подготовлю мальчика для беседы с твоим психологом в погонах… Надеюсь, Дима Медынцев будет в гражданской форме… Посторонних не было… Дима уже в пути?.. Хорошо. Всё, пока, дорогой.

Алеся Петровна кладёт трубку. Стучат в дверь. На пороге кабинета — Жаннет и Антон в сопровождении офицера. Они здороваются. Директор даёт офицеру знак «Всё в порядке», и он уходит.

— Чувствуем себя на подводной лодке, Алеся Петровна, — по-доброму усмехается Антон.

— Это почему же?

— Потому что на поверхности — обычный интернат, только на ремонте. А все тайны надёжно спрятаны под водой.

— Конспирация — на высоте, — уточняет Жаннет, — За Максимку можно быть спокойной. Отлично!

Алеся Петровна улыбается, воспринимая эти слова как комплимент, но не себе, а своему мужу.

— Не ожидала вас так быстро увидеть у нас. Садитесь, пожалуйста! — приглашает директор.

Гости садятся за стол.

— А мы приехали так быстро в честь завтрашнего праздника, — говорит Жаннет.

— Алеся Петровна! — торжественно обращается к ней Антон и протягивает букет полевых цветов. — Мы с Жаннет поздравляем с Днём Независимости вас как главу маленького государства по имени школа-интернат!

Алеся Петровна смущённо берёт цветы, нюхает их.

— Спасибо за оригинальное поздравление!.. Это даже очень хорошо, что вы тут. Сейчас сюда должен приехать один молодой человек из Комитета госбезопасности. Я прошу вас, Жаннет, помочь ему наладить доверительную беседу с Максимом.

— Да, я помогу. С удовольствием! И Антон поможет, если потребуется. Но и у нас к вам будет одна просьба.

— Вы ведь ради неё и приехали? Какая же?

— Разрешите нам после этой беседы взять с собой Максимку в Минск до завтрашнего вечера. Мы хотим показать ему праздничный город, военный парад, народные гуляния. Для него это будет волшебным подарком — останутся яркие впечатления.

— А чтобы было быстрей и безопаснее, я взял напрокат машину — она у ворот интерната, — добавляет Антон.

Алеся Петровна глубоко вздыхает, встаёт и прохаживается по кабинету.

— Машина — эта не самая лучшая гарантия безопасности в наше время. Вы хорошие ребята, вам можно доверять, но… я удивлена вашей наивностью. Вы уже забыли, что за мальчиком охотились, поэтому его местонахождение стало секретным? Зачем ему мелькать в Минске? Я даже в наш город — в Брест — его не отпустила бы с вами… Свою жалость и любовь к нему пока лучше проявлять в более безопасной ситуации. Поэтому единственное, что я могу для вас сделать — разрешить вам побыть с ним сегодня. Хоть до вечера.

Теперь Жаннет глубоко вздыхает. Она огорчена, но согласна:

— Да, вы, конечно, правы. Мы почему-то решили, что опасность уже миновала. Джека обезвредили…

— Чтоб опасность миновала, надо будет сегодня разговорить Максима, — предупреждает Алеся Петровна, чувствуя себя в данный момент идеальной женой чекиста.

А на глаза Жаннет набегают слёзы, она вспоминает, как Максимка называл её мамой:

«Живая… Живая мама!»

Прикладывая руку к своей груди, где висит талисман Брата Моя, Жаннет вспоминает слова Учителя о её счастье на белорусской земле.

«…окунувшись в центр потоков зарождения Новой Эпохи, ты приобретёшь больше информации, опыта, энергии — шансов для реализации своего права на полноценное счастье».

Жаннет резко вытирает слёзы и решительно сообщает:

— Алеся Петровна, я решила усыновить Максимку. Подскажите мне, что для этого необходимо.

Алеся Петровна (удивлённо) и Антон (одобрительно) смотрят на Жаннет.

Директор садится на стул рядом с Жаннет и спрашивает:

— А если у мальчика обнаружится мать? Сначала надо выяснить о его прошлом всё, что возможно. И я знаю со слов моего мужа, что эта работа ещё не закончена.

— Я чувствую, что у Максимки нет матери…

— Жаннет, тут, к сожалению, чувства к делу не пришьёшь.

— Он сам выбрал меня — ещё на границе сам назвал меня своей мамой. Понимаете?

— Я как мать вас хорошо понимаю. Но давайте разговор об усыновлении продолжим в более подходящий момент. Хорошо?

Жаннет утвердительно кивает. А директор разводит руками:

— У нас на этого мальчика нет даже ни одного документа. Нонсенс!

Раздаётся стук в дверь, и на пороге кабинета появляется высокий мужчина в штатском.

Алеся Петровна не ожидала увидеть его так быстро. Ведь это тот самый Дмитрий Медынцев, капитан КГБ, о котором говорил муж.

— Здравствуйте! Не помешал?

— Проходите, Дмитрий! — улыбается ему директор.

— А где наш юный герой? — весело говорит он и, словно добрый фокусник, достаёт из-за своей широкой спины большущий «букет» из надутых воздушных шариков.

Гамбург, секретная американская лаборатория. 2 июля

Поздний вечер. В лаборатории кроме охранников находится только профессор Голь.

Он сидит за своим рабочим столом, записывая в журнал какие-то показания. На мониторе — фотография человеческого мозга, а справа от фотографии — формулы.

Входит охранник. Смотрит, на все три включенных компьютера.

— Профессор, через сорок минут я должен закрывать лабораторию. Поторапливайтесь.

— Хорошо. Я как раз успею закончить важную работу.

Охранник уходит. Голь заглядывает в журнал, затем — на экран монитора. Даёт компьютерной программе несколько команд. Закрывает журнал. Берёт лист бумаги, задумывается на несколько секунд и быстро записывает свои мысли:

«Мистер Хэлуй! Это моё прощальное и единственное к Вам письмо. Уверен, его содержание незамедлительно передадут Вам в Вашингтон. Наберитесь терпения, как Вы это умеете делать, и дочитайте до конца эти строки. И тогда, надеюсь, Вы не станете предпринимать лишних действий.

Сегодня, 2 июля, в 21 ч. 45 мин., я, наконец-то, сделал то самое открытие, к которому шёл более десяти лет. Сбылась моя мечта… Оправдались и Ваши надежды. Теперь могут стать реальностью Ваши обещания помочь мне взойти на пьедестал в виде Нобелевской премии. Теперь наша с Вами родина — Америка — может обрести ещё больше власти над миром. Биороботы нового поколения — универсальные солдаты и рабочие — интеллектуальные машины, послушные рабы, зомби, которых трудно будет отличить от живых людей. И ключ к этим созданиям — всего лишь в нескольких моих формулах. Остаётся лишь создать пробные модели, а затем поставить образцы на крупносерийное производство, и американская нация станет единственно главенствующей в мире… По сравнению с таким глобализмом ваши теперешние проекты по шантажу белорусского дипломата с помощью полунатурального двойника его сына кажутся детскими забавами. Но и от таких забав в мир, как в мусороотстойник, вливается много яда.

Я сожалею, что приложил к этому часть своего таланта, данного мне не американским Президентом, а Высшим Разумом, т. е. Богом… Мне жалко этого мальчика-сироту Макса и жалко каждого малыша планеты, который уже пострадал от ехидства холодной войны, эпицентром которой стала моя Америка под руководством безумных олигархов. Мне горько за судьбу каждого ученого, которого Вы, Хэлуй, и подобные вам дельцы, засосали в свои сети… Но я вырвусь из этих сетей. И ради такой чистой, благотворной цели я готов пожертвовать своим античеловеческим детищем. Тогда не только на моей, но и на Вашей бессовестной совести будет меньше грехов.

Итак, два часа назад все секретные программы по созданию искусственного интеллекта и все связанные с ними системные файлы головного компьютера приведены мною в состояние многоэтапного сбоя, и в 00 часов 00 минут они вынуждены будут безвозвратно самоудалиться. То есть в первые секунды первых минут первого часа нового дня — 3 июля — наступит моё первоэтапное освобождение от Вашей зависимости. Второй этап наступит тотчас, когда я доберусь до своего жилища. О, нет, суицида не будет — это примитивно и даже пошловато. Дома у меня уже есть всё необходимое для того, чтобы без посторонней помощи сильно изменить черты своего лица и всю свою внешность в целом. Грех в такой ситуации не воспользоваться собственным талантом и стать для Вас «человеком-невидимкой», которого бесполезно искать. И новый паспорт уже готов для новой, чистой жизни.

На склоне лет начать жизнь с чистого листа — заманчиво! Не так ли?.. Единственное, о чём жалею, — это время. Я не смог раньше созреть для такого решения. Но, как говорят русские, лучше поздно, чем никогда.

Не отчаивайтесь слишком сильно, мистер Хэлуй. Вы изначально стали играть в опасные и бессмысленные игры. Я немного уважаю Вас только за то, что Вы, в отличие от многих Ваших «коллег», можете видеть слабые стороны той системы, на которую работаете. Только, жаль, видя их, Вы не способны критиковать эту жестокую систему. Ведь Вы сами подпитываетесь, как вампир, этой жестокостью. Вы и подобная Вам масса преуспевающих дельцов являетесь носители интеллекта, работающего в условиях извращённых жизненных ценностей, а это — ненатуральный, взрывоопасный продукт цивилизации. Так что всеми вами уже давно создан своеобразный искусственный интеллект. Ну, и наделяйте им своих биороботов, которые, рано или поздно, уничтожат вас самих…

Вот и почти полночь. Наступает день моей Независимости!

Прощайте, босс! Очень уж душно и темно в созданном вами искусственном мире.

Ныне не существующий Эдвард Голь».

Профессор смотрит на часы, сворачивает письмо и укладывает его в конверт, который кладёт на клавиатуру компьютера.

Входит охранник и говорит недовольно:

— Профессор, уже полночь. А вы ещё не выключили компьютеры.

— Вот именно, ноль часов, ноль минут, — весело отвечает Голь. — Утром сообщите, пожалуйста, в Вашингтон мистеру Гауду, или даже самому шефу, что я, наконец-то, сделал самое ценное открытие в своей жизни.

Он смотрит на часы, на которых уже 0 часов 2 минуты, и начинает выключать компьютеры.

— Это сюрприз, ради которого стоило задержаться, — улыбается профессор и облегчённо вздыхает:

«Закончился первый этап моей Независимости!»

Брест, областное управление КГБ. 3 июля

Несмотря на праздник — День Независимости — заместитель начальника управления, полковник Кольцов находится на рабочем месте. В нему в кабинет входит капитан Медынцев.

— Здравия желаю, Виктор Алексеевич.

— Заходи, Дмитрий. Садись. Жду от тебя новостей. И докладывай, и комментируй.

Медынцев садится за стол и сообщает:

— Мальчика удалось разговорить.

— Молодец!

— Здесь заслуга ни столько моя, сколько той самой девушки, Жаннет. К счастью, она была в интернате: приехала навестить Макса. Итак, цель и конечный пункт назначения поездки в Беларусь мальчик точно не знает. В поезде с ним был, кроме того Джека, ещё один — Мигель. Судя по тому, что они произносили свои имена в присутствии мальчика, это, скорее всего, имена вымышленные. Мальчик помнит, что некоторое время перед этой поездкой, примерно три дня, он находился в специально оборудованной комнате — в полуподвале какого-то большого здания. Из дальнейших расспросов я сделал вывод, что это могла быть лаборатория. Там он стал играть роль полоумного ребёнка, потому что уже задумал побег. А ещё раньше, когда, как мальчик выразился, эти злые дяди забрали его к себе, он ради игры и из-за недоверия к ним решил ни с кем не разговаривать, изображая немого. Но это, как можно предположить, только стало плюсом для его хозяев, ведь немой не скажет лишнего.

— Верные выводы, капитан. Похоже, попали мы на рыбное место. Теперь бы улов не упустить!..

Кольцов потирает руки, улыбается и уточняет:

— А где именно находится эта лаборатория, мальчик не знает?

— К сожалению, не знает. Туда его с закрытыми глазами — сначала на самолёте, а потом на машине — привезли из пригорода Софии, где он жил с группой беженцев. На новом месте он был изолирован от внешнего мира. И вот, Виктор Алексеевич, на мой взгляд, самая главная информация: мальчик припомнил, что дядя в белом халате изучал на экране (скорее всего, это монитор компьютера) фотографию какого-то другого мальчика. А однажды Макс проснулся и заметил, что все люди из лаборатории как-то странно на него смотрят. Да и сам мальчик в дальнейшем, глядя мельком на себя в зеркало, замечал, что его черты лица и прическа вроде бы немного изменились…

В этот момент Кольцов воодушевляется ещё больше, встаёт и даже ударяет ладонью по столу.

— Вот и сходится, Дима! Сходится!

Он ходит по кабинету взад-вперёд и говорит:

— Сходятся колечки в звено одной цепочки! Я тебе сейчас объясню, в чём дело. Ты всё рассказал?

— Всё, товарищ полковник.

— Вчера мне звонил один известный человек — дипломат из Минска Алексей Захаревич. Наши минские коллеги посоветовали ему обратиться к нам. Дипломат опасается, что охотники за Максом могут сбиться с пути и вместо него выйти на сына Захаревича — Мишу. А причина такого опасения вот какая: читая в газете публикацию о прыжке мальчика с поезда, Захаревич и его жена были удивлены, увидев фотографию Макса, который, как две капли воды, похож на их сына. Улавливаешь?

— Конечно. Выдвигаем версию: Макс на мониторе компьютера в лаборатории мог видеть фотографию Миши. Тогда возникает вопрос: зачем для тех людей, кто послал Джека и Мигеля в нашу страну, нужен был двойник Миши в качестве Макса?

— Ну, уж ясно, что не для оздоровления в Беларуси. Для шантажа или выкупа. А то и другое требует промежуточного действия — выкрасть Мишу и для выигрыша времени подставить вместо него Макса.

— А в шантаж может входить цель — переманить нашего дипломата на их сторону или завербовать его.

— Молодец, капитан! Быть тебе генералом! — по-отцовски подмигивает ему полковник и садиться за стол. — Слушай, тогда выходит, мы имеем дело ни с мелкой группировкой мошенников, а с подрывной деятельностью спецслужб. Возможно, американских.

Кольцов задумчиво стучит пальцами по столу и продолжает развивать мысль:

— И, похоже, что свой проект они задумали как раз после наших мартовских президентских выборов, результаты которых им пришлись не по душе.

— И время года для этого выбрано подходящее — разгар туристического сезона. Да и белорусский турбизнес всё шире открывает двери для иностранцев.

— Ну что, Шерлок Холмс, будем предпринимать?

— Думаю, Виктор Алексеевич, думаю.

— Мои товарищи по афганской войне в подобных ситуациях говорили так: будем ловить душманов на самую жирную приманку. Так вот, не использовать ли нам Макса в качестве такой приманки, хоть это и рискованно?..

Вашингтон, кабинеты мистера Хэлуя и его помощника Гауда. 3 июля

В полулежащей позе на диване с неузнаваемо мрачным лицом — не кто иной, как шеф. Если сказать, что настроение его удручённое, то это будет недостаточно точный эпитет.

А вот Гауд, сидящий напротив Хэлуя, держится невозмутимо.

— Крис, — чуть ли не стонет шеф. — Налейте-ка мне ещё виски.

— Мистер Хэлуй, не много ли вам будет спиртного?

— О-о, не бойтесь, пьянства не будет — это примитивно и даже пошловато.

Шеф смеётся, потом откашливается и продолжает:

— Вот видите, я уже начинаю перефразировать нашего неуловимого мстителя — профессора Голя… Я выпью ещё немного и постараюсь уснуть.

— Но мы так и не решили, что будем дальше предпринимать.

— А что предпринимать? Квартирку Голя обыскали — мышку в клетке не обнаружили. Жаль, что профессор не оставил нам на память — в подарок — фото своей новой внешности.

Хэлуй снова смеётся — ещё громче.

— Га-гауд, а может быть, наш мститель сделал из себя женщину? Причём о-о-хо-хочень…

Смех выливается сквозь слёзы и мешает ему говорить.

— О-очень хо… хорошенькую…

Гауду не смешно. С возмущением на лице он дожидается, когда приступ смеха пройдёт…

Вот теперь Гауд может говорить:

— Что-то нам предпринять всё-таки необходимо. В арсенале профессора множество способов, чтобы разнести по миру «благую весть» о нашей деятельности.

— Да, меня непременно отправят на пенсию, как… как старую ракету на свалку…

Смех, который снова оглушает Гауда, тут же обращается в слёзы. И вдруг шеф резко убирает с лица «сырость» и неожиданно строгим тоном распоряжается:

— Гауд, срочно отзывайте Яниса, Роберту и Ника из Беларуси. Теперь, когда профессор на свободе, нет смысла уничтожать мальчика. Достаточно того, что мы уничтожили нашу лабораторию.

«Господи! Мы только и можем, что уничтожать и уничтожать, — осознаёт Хэлуй. — Мы ничего другого не умеем… Как глупо. Как мерзко…»

Под тяжестью этих мыслей он снова срывается на Гауда:

— Черт возьми, куда вы дели моё виски?

От возмущения Хэлуй бросает в своего помощника подушку, на которую облокачивался.

Гауд ловит подушку в руки и говорит напоследок:

— Мистер Хэлуй, я вспоминаю, как дня три-четыре назад вы говорили мне о том, что мы обязаны научиться всегда чувствовать себя победителями, всегда находить пользу даже в отрицательном результате. Помните?

Гауд встаёт, резко разворачивается и выходит из кабинета шефа.

Кристофер заходит в свой кабинет и звонит по мобильному телефону (говорит с Робертой по-русски).

— Привет, девочка моя! Как вы там отдыхаете?

— Привет, Питер, дорогой! — отвечает абонент. — Здесь довольно не плохо. Мы с нашим крошкой-сынишкой уже побывали в Бресте и Минске. Мы по тебе скучаем.

— Удалось ли вам купить ту самую туристическую карту Беларуси?

— Да, дорогой. Я её обнаружила в Минске, а потом такую же увидели в Бресте.

— Отлично, дорогая! И вы уже успели побывать на каком-нибудь озере, обозначенном на этой карте?

— Ещё не успели.

— А у нас тут небольшие неприятности, из-за которых наш дядюшка очень плохо себя чувствует. Поэтому вам надо побыстрее отдохнуть на озёрах и возвращаться.

— Побыстрее?.. Хорошо, дорогой.

— Целую. До встречи!

Гауд отключает связь и направляется в кабинет Хэлуя, размышляя:

«Итак, что же выяснилось в результате этой беседы? Роберта в Минске напала на след Макса, и этот след привёл в Брест. Мальчишка в Бресте, но убрать его ещё не успели…»

Гауд приоткрывает дверь в кабинет Хэлуя и видит, что шеф заснул на диване. Кристофер заходит. Задумчиво прохаживается по комнате, посматривая на спящего шефа, и размышляет дальше:

«Рано, мистер Хэлуй, сдаётесь. Теперь мне придётся вас подменить… Раз уж наши агенты в Беларуси, надо довести дело до конца. Неизвестно откуда грянет гром. Профессор может не решиться разглашать наши тайны. Да, в конце концов, прежде чем их разгласить, он может, как любой человек, погибнуть из-за какого-нибудь несчастного случая… Хотя, конечно, Голь знает в сто раз больше наших секретов, чем этот кузнечик, прыгавший с поезда…»

Минск, на улицах и в квартирах города. 4 июля

Утро. Оживлённая улица в центральной части города. Янис наблюдает из автомобиля за подъездом, в котором находится квартира Андрея Луцко, где проживает Антон.

Он — дома, беседует по радиотелефону и одновременно собирается куда-то.

— Так, выходит, братишка, твои надежды на Америку пока оправдываются. А почему тогда ты не весел?

— Да так… — вздыхает Андрей. — Может быть, скучать начинаю… по славянским красавицам.

— Или по славянским красотам?

— Если честно, то дело в том, что тут ко мне названивают какие-то джентльмены удачи и тонко намекают на сомнительное сотрудничество… на благо благородной Америки, выступающей за общемировую демократию.

— А-га. Знакомая песня. Ну, а ты что?

— Ещё тоньше отсылаю их очень далеко, почти в космос.

Братья смеются. Затем Антон говорит о своём воскресении на родине и о прекрасной девушке-иностранке, которую встретил в Бресте и полюбил с первого взгляда, как в кино…

В конце беседы он спрашивает брата:

— Боишься за себя?

— Боюсь за тебя. Понимаешь?

— Значит, ты не думаешь оставаться в Штатах навсегда?

— Не знаю. И ты, похоже, не думаешь возвращаться в Штаты навсегда?

— Мне, братишка, очень хорошо на родине.

Янис продолжает наблюдение. Дверь подъезда открывается и оттуда выходит молодая пара с двумя детьми, а за ними выходит Антон. Он, улыбаясь, обменивается с ними приветственными фразами. И направляется к арке, ведущей со двора на улицу. Янис выходит из машины и следует за Антоном.

В квартире на Карла Маркса сидят на кухне Жаннет и Микола Адамович. Они обедают и оживлённо беседуют.

— Жалко будет расставаться. К тому же так немыслимо быстро. Но мне, чтобы быть поближе к Максимке, придётся искать комнату в Бресте. А так я под вашим учительством серьёзно занялась бы изучением белорусского языка.

— Да, тогда мы смогли бы с вами говорить только по-белорусски… Нет, я не жалею, что ради нашего полноценного общения я периодически перехожу на русский язык. Жалею о другом: я потеряю такую внимательную, тонко чувствующую собеседницу, как вы, Женя… Моё внешнее одиночество оказалось мне не по карману. Одиноко живущий и ужасно общительный профессор словесности часто тоскует в трехкомнатном замке и ищет живого собеседника, непохожего на приведение, а по сему плату за комнату берет мизерно-символическую — вот что значилось между строк моего объявления в газете… Хоть меня и навещают регулярно, по праздникам, коллеги — бывшие сослуживцы по университету (спасибо им за это!), мне недостаточно такого общения.

— А что случилось с вашими родственниками?

— Жена умерла. Дочь уехала к мужу в Россию — приезжают редко… Внучке уже три года. Представляете, они назвали девочку чужеземным именем Сабина, будто у нас нет красивых и, главное, редких восточнославянских имён. Например, Ефросинья. Так звали славутую беларускую князёўну-асветніцу — по-русски это означает «княжну-просветительницу» — з горада Полацка…

В это время Антон выходит из автобуса и направляется к тому самому дому на улице Карла Маркса. Янис с трудом вылезает из автобуса, в котором едет много пассажиров. Ездить в общественном транспорте для него — трагедия. Он спешит за Антоном, который уже поднимается по лестнице и звонит в дверь. Янис запоминает номер квартиры, выходит из подъезда и звонит по мобильному телефону (собеседники говорят по-русски).

— Привет, дорогая. Вы уже в Бресте? Как там погода?

— Неплохая — отвечает Роберта. — Мы с нашим малышом нашли озерцо, где будем отдыхать и ловить рыбку. Я даже помогу малышу приготовить уху.

— Отлично! Я успеваю приехать к вам на уху?

— Да. Успеваешь. Только ещё раз поищи в Минске редкие книги…

К трапезе Миколы Адамовича и Жаннет подключается Антон. Девушка презентует ему настоящий украинский борщ, который приготовила сама.

Антон пробует и восхищённо произносит:

— Гениально! Ты и готовить умеешь! А на Украине ты, наверное, окончила кулинарные курсы по национальным блюдам?

— Увы, успела освоить только один борщ. И то спонтанно получилось.

— Как это?

— Это длинная история, — смеётся Жаннет, вспоминая отдельные эпизоды. — Я тебе как-нибудь потом расскажу.

— Хорошо. Я, Микола Адамович, жду все эти её «как-нибудь потом» заинтриговано и терпеливо.

— Андрюша, берегите это божественное создание! Она — живая энциклопедия. И даже больше — зеркало мира. Мы, с вашего позволения, продолжим наш с ней разговор о словесности. Кстати, вам как белорусскому журналисту это должно быть особо интересно. Так вот, в нашем обществе мания на иностранные слова. Молодёжь — не вся, разумеется, есть неподпорченные души — становится лингвистическим варваром. Да и наши доблестные средства массовой информации этому способствуют. Вот сегодня слушаю русскоязычную радиопередачу. Сплошные релизы, лейблы,.. эти, как их там,.. бренд-аудиты и прочие словесные эмигранты-бандиты. И лишь мизер русских слов. Будто бы идёт речь о явлениях, которых вовсе нет и быть не может на нашей земле. Парадокс!.. Вот скажите, Женя, в какой стране вы видели подобное преклонение перед английскими словами в ущерб родному языку?

— По-моему, нигде.

— Я полагаю, что этот синдром свойственен для всего постсоветского пространства, — замечает Антон.

Микола Адамович улыбается и развивает тему:

— Но от такого словесного варварства недалеко до более масштабного синдрома — ПМЖ за рубеже…

Затем он по своему обыкновению переходит на родную мову:

— Нездарма наш пясняр Якуб Колас гаварыў: «Чалавек без Радзімы — убогі чалавек».

Антон стыдливо отводит глаза вниз.

— Друзья мои, я вас сейчас оставлю наедине. Только в завершение нашего разговора поделюсь с вами одним шедевром-каламбуром, автор которого…

Он берёт со стола журнал «Доброе слово», открывает нужную страницу, смотрит туда.

— Илья Булдáков — почти Булгаков — талантливый поэт из Гомеля, тоже мой бывший студент.

Затем начинает читать, выразительно жестикулируя:

— Гут монинг, Мониторинг,

Клиенты-Менеджменты!

Хелоу, хелоу, Релизы,

Маркетинги и Визы!

Ай лов ю, Гипермаркет!

Окей ин Супершоу! —

Подумала малышка

И побежала в школу.

Все смеются. Жаннет даже хлопает в ладоши. Микола Адамович встаёт и кланяется, как на сцене. Антон сразу же вспоминает свой недавнишний «концерт» в парке.

— Вот как пазлы нечто подобного на искусственный интеллект складываются в детский психике, — комментирует профессор. — Всё, ухожу, ухожу.

— Это мы, Микола Адамович, уходим. Я ещё не показал Жаннет все достопримечательности Минска.

— Но мне кажется, что некоторые из них Андрей сам видит впервые, — улыбается девушка.

Антон-Андрей только молча разводит руками, пытаясь скрыть очередное чувство стыда.

Жаннет и Антон идут по Октябрьской площади и останавливаются около памятного знака «Пачатак шляхоў Беларусі». Жаннет изучает его с интересом, фотографирует с разных ракурсов и восхищается.

— Я подобного шедевра ни в одной стране не встречала.

— Вот оно где, начало белорусских дорог, — у самых наших ног.

— Сколько до Бреста километров?

— Триста тридцать четыре, — читает Антон.

— Нимало.

— Поэтому и едем до Бреста больше трёх часов.

— Когда поедем снова?

— Хочешь, завтра?

— У тебя же рабочие дни.

— У меня с сегодняшнего дня — отпуск на две недели. Класс?

— Класс! Поздравляю!

— Отпуск в Бресте — это бесподобно! Надеюсь, мы всё-таки увидим и даже потрогаем Брестскую крепость…

Вскоре они, беседуя, оказываются на пешеходной части моста через Свислочь около Троицкого предместья. Вдруг Жаннет останавливается и внимательно смотрит Антону в глаза:

— Андрей, никак не получалось задать тебе один вопрос. Скажи, а не нагружаю ли я тебя своими заботами о Максимке? Нужно ли тебе всё это?

Антон тоже останавливается и смотрит в её глаза.

— Ты же видишь, что нужно… У меня тоже никак не получалось задать тебе один вопрос.

Он берёт в свои руки её ладонь и продолжает:

— Жаннет, любишь ли ты меня так же, как люблю я тебя?

— Оригинальное признание в любви у тебя получилось.

— Получилось именно так. Скажу большее: согласна ли ты стать моей спутницей жизни?

Жаннет улыбается и вспоминает слова учителя о её счастье на белорусской земле:

«…окунувшись в центр потоков зарождения Новой Эпохи, ты приобретёшь больше информации, энергии — шансов для реализации своего права на полноценное счастье».

— Андрей, ты… первый, кто говорит мне такие слова.

— Жаннет, ты тоже первая. Первая, кому я говорю такие слова, хоть далеко уже не юноша…

«Бог берёг нас друг для друга?», — задаёт Жаннет вопрос себе, а затем — Андрею:

— А ты достаточно хорошо меня узнал как человека?

— С самого первого взгляда там, на границе, я тебя почувствовал как близкого мне по духу человека, — уверенно отвечает Антон. — И такое со мной действительно было впервые.

— У меня тогда к тебе было подобное же чувство… Ты сказал «близкого по духу» — а ведь это самое главное родство. Значит, мы сможем быть спутниками… на одной орбите жизни.

— Сможем, любимая. Сможем!..

А потом…

Потом они обнимаются и целуются, долго не отпуская друг друга из объятий… Они хоть и стоят на мосту, но земля медленно плывёт у них под ногами… Хоть на небе яркое солнце, но в душу каждого светят сто тысяч разноцветных солнц… Вне пространства. Вне времени… Таков он, первый поцелуй самого дорого человека в мире…

Потом они возвращаются на землю и смотрят на мир уже другими глазами — абсолютно счастливыми.

Абсолютно счастливые люди молча идут вперёд, улыбаясь друг другу. Затем они шутят. Строят планы на будущее. И при этом говорят больше о духовных ценностях, чем о материальных.

А вот и о поэзии заговорили. Жаннет узнаёт, что Антон пишет стихи и прозу. В итоге, Антон решает прочитать любимой один свой «профилактический» стих о любви, источником вдохновения которого стала (кстати, ещё в студенческие годы) не какая-нибудь прекрасная незнакомка, а одна из тем его журналистского расследования.

— «Продукт любви» — называет он заголовок стихотворения и читает:

Продукт любви, чьи качества Высокие,

Твоя загадка скрыта в Простоте.

Мы от экологичности далёкие,

Когда твоей не внемлем Чистоте.

И если поглощаем что-то мерзкое,

То только, спаси Боже, оттого,

Что не прочли на упаковке дерзкое:

Содержит консервант и ГМО.

Жаннет воодушевлённо хлопает и просит Антона прочитать ещё что-нибудь.

Скромный поэт соглашается и решает продолжить сатирическую тематику:

— «О полётах». Стихосотворение, написанное бессонной ночью:

Границы счастья не объять.

Но…

Если постараться

На пьедестал повыше встать,

Да чаще повращаться,

То…

Можно, в принципе, успеть

Коснуться счастья птицы.

И даже, может быть, взлететь,

И…

Даже возродиться.

А…

Если же полёта страсть

Тебе мозги вскружила,

То…

Падая, сумей понять:

Судьба предупредила…

— Бесподобно! Браво! — восхищается Жаннет и целует поэта в щёку, — Да ты у меня просто гений. Почему до сих пор мир о тебе не знает?

— Хэ… Мир, наверное, слишком увлёкся всякими там бизнес-планами, супертехнологиями, сверхскоростями и т. д. и т. п.

— Тебе необходимо издаваться!

— Уже есть пару проб.

— Отлично! И много у тебя стихосотворений и прозы?

— Не считал никогда, — задумывается Антон и шутит. — Ибо я мечтал написать в жизни всего один единственный стих, где было бы сказано всё-всё-всё-всё-всё обо всём-всём-всём-всём.

— О-о-о! Этого до сих пор никто не смог сделать.

— А ты своих стихов не помнишь?

— Помню только отдельные наблюдения из путевых заметок.

— И много у тебя заметок?

— Не считала никогда, — копирует Жаннет манеру Антона. — Ибо я тоже мечтала написать в жизни всего одну единственную строку, где было бы сказано всё-всё-всё-всё-всё обо всём-всём-всём-всём.

— О-о-о! Этого тем более до сих пор никто не смог сделать…

За таким насыщенным общением время бежит незаметно. Да его просто нет тут… Нет, пока не приходит лёгкая усталость. А вместе с ней — и мысли о насущном.

Вот Жаннет забегает вперёд и поворачивается к Антону.

— Вспомнила! До отъезда в Брест надо обязательно пообщаться с одним хорошим человеком в Минске. А что, если прямо сейчас!?

— Запросто. А куда надо идти?

— Сейчас я ему позвоню и выясним.

Она достаёт мобильный телефон и поясняет, набирая номер:

— Это главный редактор журнала «Новая Эпоха» и бывший ученик моего духовного учителя.

Брест, областное управление КГБ. 4 июля

В кабинете полковника Кольцова проходит экстренное совещание. Докладывает майор из оперативно-разведывательного отдела:

— Информация о том, что мальчик находится в брестской школе-интернате каким-то образом всё же просочилась, и пока только в интернет. Далее, мы выяснили, что некто Мигель, имеющий травму головы и сильное общефункциональное расстройство организма, первого июля сбежал из польской сельской больницы, куда его определили после происшествия в вагоне поезда, и каким-то способом добрался до Варшавы. Оттуда на самолёте отправился в Вашингтон. И последнее: билеты на поезд «Берлин-Брест», убывший с места отправления 28 июня, были заказаны на его имя из Гамбурга. То есть, лабораторию целесообразно искать в этих городах.

— Верно мыслишь, Сергей Иванович, — обобщает Кольцов. — Будем работать в этом направлении. А теперь капитан Медынцев ознакомит нас с общими аспектами операции по обезвреживанию потенциальных охотников за мальчиком.

Медынцев встаёт, подчёркивая важность своего сообщения, и начинает:

— Коллеги, мы не сразу с товарищем полковником решились на такую рискованную операцию, но поразмыслив, сочли её целесообразной, так как риск можно свести до минимума. А тот факт, что информация о местонахождении мальчика уже есть в интернете, только подтверждает преимущество нашего плана. Другой важный плюс — школа-интернат находится на окраине Бреста, что облегчает для нас (и делает менее безопасным для жителей города) процесс проведения операции. Итак, связь данного происшествия с подрывной деятельностью американских спецслужб очевидна. Поэтому мальчик остаётся ненужным свидетелем, которого они, скорее всего, будут пытаться ликвидировать. Макса будем использовать в качестве приманки для охотников. Перевозить его в другое место, нецелесообразно. Охотникам это может показаться подозрительным. Ведь вполне возможно, что за интернатом уже ведётся наблюдение. И на тот случай, если агенты спецслужб его ещё не установили, мы в интернет запустили утку по поводу того, что мальчик остается жить и учиться в этой школе-интернате. У меня всё.

Медынцев садиться на своё место, а полковник Кольцов приступает к заключительной части совещания:

— Ну, что братья-чекисты, покажем загранице, на что способна наша гвардия?

Все присутствующие выражают свою готовность: кто кивком головы, кто отдельными фразами.

Сделав паузу, Кольцов продолжает, уже приказным тоном, переводя взгляд на каждого и офицеров, чьи фамилии он называет:

— План оперативных действий одобрен начальником нашего управления. С этой минуты мобилизуем все необходимые силы. Предупреждаю, в ходе операции воспитанники интерната не должны пострадать ни физически, ни морально. Капитану Стрельцову необходимо максимально незаметным образом всех детей срочно вывести из интерната в безопасное место для временного там пребывания. Майору Ермоловичу на их место, чтобы отсутствие детей не вызвало подозрений, прислать и проинструктировать 7—8 лучших курсантов младших классов Брестского областного кадетского училища. Под видом стройбригады погранвойск на территории интерната теперь будут работать люди из отдела капитана Медынцева и три бойца из полка милиции специального назначения. Капитан Медынцев лично отвечает за безопасность мальчика. Подполковник милиции Матвеенко с его отрядами спецназа обеспечит контроль территории, прилегающей к интернату в радиусе не менее трёх километров. Итак…

Полковник встаёт, и все офицеры тоже поднимаются со своих мест.

— Приказываю приступить к операции!

Минск, на набережной Свислочи. 4 июля

Жаннет, Антон и редактор журнала «Новая Эпоха» Вячеслав Екшимов прогуливаются по набережной Свислочи и беседуют. Антон понимает, что рождается хороший материал для газеты «Белорусский глобус». Так общение плавно перетекает в интервью.

— Этот случай с Максимом доказывает: тёмные силы стали активнее ополчаться вокруг Беларуси, — рассуждает Вячеслав. — И это лишь подтверждает истинность слов учителя о том, что Новая Эпоха будет зарождаться в центре Европы — в том числе и на белорусской земле.

— Интересно, чем примечательна для этого белорусская земля? — спрашивает Антон,

— Конечно, не тем, что все жители Беларуси — образцовые для этого личности. В семье, как говорят, не без урода. У нас просто меньше, чем в других европейских странах, проблем с преступниками, бюрократами, наркоманами и прочей нечистью, от которой физически или морально страдают другие люди.

— А почему меньше проблем? — спрашивает Жаннет.

— Во многом этому способствует внутренняя и внешняя политика нашего государства — и, прежде всего, позиция Президента, — благодаря чему Беларусь ограждается от губительных влияний с Запада и Востока. А с другой стороны, у нас сохранены лучшие черты социалистического прошлого. Прибавьте к этому миролюбие и веротерпимость нашего народа. И вот результат: если в конце ХХ века мало кто в мире знал о Беларуси, то теперь наша страна быстрыми темпами приобретает мировой авторитет. Сложнее дело обстоит с духовным развитием каждого жителя Беларуси. Человек ведь может быть деградирующим даже при внешней порядочности, о чём сам может и не догадываться. Оказывается, мало, например, просто жить без вредных привычек, быть честным, не грабить, не убивать. Для полноценного развития необходимо, в первую очередь, учиться мысли свои в чистоте держать. А это, ой, как нелегко в современном мире охоты на развлечения и острые ощущения любой ценой. Для чистоты мыслей надо работать над собой. А где брать духовные силы для такой работы? Одни в церковь… ходят…

Он акцентирует взглядом внимание на этом слове и продолжает:

— А у других церковь живёт. Живёт и растёт в их душах. Одни лишь способны грехи замаливать и просить-просить у Бога счастья, а другие умеют грехи не повторять и учатся отдавать миру своё живое, созидательное тепло — поэтому они уже счастливы. Но этих истинно счастливых людей всегда было мало на нашей планете. А на белорусской земле их должно быть больше. И будет больше. А в целом, центр Европы под флагами Беларуси и России благоприятен в территориальном и духовно-потенциальном отношениях для начала поэтапного очищения от мирового зла. В этом-то и суть Новой Эпохи.

— Вячеслав, как приятно и интересно с вами беседовать! — впечатлена Жаннет. — И журнал ваш особенный. Меня, прежде всего… Как это говорят по-русски образно?..

Она вспоминает, находя нужное слово: «задело».

— Меня задело то, что вам пишут много людей, и на страницах каждого номера «Новой Эпохи» они получают мудрые ответы на свои насущные, но и при этом неэгоистические, а общечеловеческие вопросы.

— Такой простой способ морально-духовной поддержки людей — уже большая редкость в современных средствах массовой информации, — уверен Антон. — В этом отношении и наша газета «Белорусский глобус» уступает вашему журналу.

— А ведь название журнала — это идея Брата Моя… Я рад, что у нашего учителя, — Вячеслав доверительно смотрит на Жаннет, — появляются новые ученики!

— А я очень рада, что послушалась совета учителя и поехала не к турецким красотам, а к белорусским щедротам. Брат Мой дал мне один из своих талисманов и сказал: «Похожий талисман есть и у Вячеслава… Вы мои лучшие ученики. Пусть часть моей энергии будет с вами и в материальном образе-носителе!»

— Учитель обладает многими дарами, один из них — заряжать мощной созидательной энергией определённые предметы. У этих талисманов, — Вячеслав расстёгивает верхние пуговицы рубашки и достаёт свой талисман, — за счёт такой энергии образовалась очень прочная структура. И простая бронза стала необычным металлом, стала прочнее, чем золото. Кстати, любой учёный, ищущий истину, рано или поздно сможет объяснить подобные малоизученные явления.

Жаннет останавливается и решает задать следующий вопрос:

— А как, Вячеслав, вы можете объяснить тот факт, что Максимка выбрал своей мамой меня, незнакомую ему женщину?

Мужчины тоже останавливаются, смотрят на Жаннет и друг на друга. Вячеслав концентрируется, чтобы лучше настроиться на энергетику Максимки, и говорит, улыбаясь:

— В этом юном сердце вспыхнула невостребованная сыновья любовь к женщине, которая рисковала своей жизнью ради него, незнакомого ей мальчика.

Брест, школа-интернат и её окрестности. 5 июля

Утро выдалось туманным. Но туман быстро рассеивается. Вслед за ним исчезают и тучи на небе.

Просыпается Максимка. Около его кровати дежурят воспитательница Мая Сергеевна и капитан Медынцев, одетый, как и все сотрудники КГБ и спецназа, в рабочую спецовку.

Жмурясь от солнечных лучей, Максимка встаёт с постели, смотрит по сторонам и удивляется:

— А где дети? Где Ангелина? Уже ушли на прогулку? Я так долго спал?

— Доброе утро, Максимка! — гладит мальчика по голове Мая Сергеевна. — У тебя сразу так много вопросов… Нет, ты не проспал. Ребята уехали на несколько дней в деревню — в колхоз — для помощи в заготовке сельхозпродуктов.

— А мне нельзя было вместе с ними? — спрашивает мальчик со слезами на глазах.

— Понимаешь, брат Максимка, — объясняет ему Медынцев, — ты проходишь важное медицинское обследование, а его нельзя прерывать.

— А с сегодняшнего дня для тебя назначен курс лечения. Тебе срочно надо подлечиться, чтобы быть таким же здоровеньким как Ангелина и другие дети.

Максимка интересуется, не сдерживая слёз:

— Но зачем вы увезли Ангелинку? Мы с ней так крепко подружились. Она обещала меня сегодня учить играть на…

Он вспоминает новое слово.

— На пиано.

— На пианино — поправляет его Мая Сергеевна, улыбаясь. — А хочешь, я начну учить тебя играть на этом инструменте? А Ангелина скоро вернётся и продолжит твое обучение.

— Хочу! — загораются надеждой глаза мальчика. — Хочу, ведь Ангелина мне говорила: «Я обязательно поеду на детское Евровидение и побежду там. Но для этого мне нужна команда. Ты поедешь со мной?» Я тоже хочу побеждить.

Взрослые улыбаются, и Мая Сергеевна поправляет Максимку:

— Молодец! Только правильно говорить не «побежду», а «одержу победу», не «побеждить», а «победить». Запомнил?

Мальчик повторяет про себя эти слова и кивает головой.

— Давай-ка, Максимка, позавтракаем и начнём первое занятие на пианино, — предлагает Мая Сергеевна.

Максимка снова кивает головой. Но видно, что он ещё грустит.

— Не грусти, Максимка, — подбадривает его Медынцев. — Все, кто остался тут — это твои друзья. Ты всегда помни об этом. Главное — найти себе интересные, полезные занятия.

— Все наши игры, все игрушки — в твоём полном распоряжении. Ты ещё не видел наш великолепный компьютерный класс…

Роберта и Карлик-Ник едут на автомобиле в направлении школы-интерната и беседуют (по английски). За рулём — Ник.

— В метрах ста пятидесяти от интерната, — говорит он, — в сторону к пригородной зоне, есть небольшое, почти дикое озеро, зарастающее камышом, но там, похоже, ещё купаются, да и рыбаки часто бывают — отличный наблюдательный пункт. У меня наготове удочки и спиннинг…

Роберта через открытое стекло бросает горящий окурок в траву и предлагает:

— Давай остановимся где-нибудь недалеко от интерната, чтобы осмотреться, изучить окрестности.

— Я их уже изучил… Слушай, как тебе, будучи в Минске, удалось узнать про интернат в Бресте?

— Повезло, как всегда. Один из коллег журналиста Луцко оказался продажным мальчиком, который любит ловить рыбку в интернете, умеет распутывать удочки-загадки и так далее.

— И чем же тебе пришлось с ним расплачиваться, крошка? — спрашивает игриво Ник и кладёт руку ей на колено.

— Не дергайся, карлик, — Роберта резко отводит его руку. — Следи за дорогой. Ради нашего дела мне пришлось расплачиваться с журналишкой именно тем, о чём ты подумал. Но, спорим, Ник, ты ему не позавидуешь.

— Он что, напился и уснул?

— О, нет-нет, — смеётся Роберта, — Он был трезв и остался всем доволен. Только теперь…

Она переходит на серьёзный тон и продолжает:

— Стало больше на одного мужика, заражённого СПИДом.

Ник от неожиданности чуть не вписывается в поворот. Он резко жмёт на тормоз. Машина останавливается. Ник с брезгливостью смотрит на Роберту. А она закуривает очередную сигарету и спрашивает:

— Скажи-ка лучше, почему тебя прозвали Карликом-Ником? С тебя такой же карлик, как с меня, — она обводит взглядом свою тонкую талию, — Монсерат Кабалье.

— Когда я попал в нашу группу агентов, мне сказали: «Тебе нужно новое имя». И стали подбирать. Оказалось, что в группе уже есть агент с таким же псевдонимом, как мои настоящие имя и фамилия, — Ник Бикс. Представляешь? И на фоне этого неимоверного верзилы даже я кажусь малышом. Тогда Джонни Ман, ты ж его знаешь…

Роберта кивнула.

— Так вот, Джонни и предложил называть меня Карликом-Ником. Окей! Я согласился. Шеф одобрил, видя в таком необычном псевдониме хорошую путаницу для того, кто заинтересуется мной. Вот и всё. Ты удовлетворена ответом?

— Я всегда всем удовлетворена, малыш. Ладно, Ник, давай делом займёмся. Где этот интернат?

Ник кивает, указывая вперёд.

— Вон то светлое здание вдалеке, левее от кольцевой дороги.

Роберта глядит по сторонам и замечает:

— А тут неплохой обзор. Мы сейчас на возвышенности. Давай-ка выйдем. Ты откроешь капот, будто что-то проверяешь, ремонтируешь. И с этой минуты говорим по-русски. Ясно?

— Окей.

— Я же просила, по-русски.

— Окей, между прочим, это уже международное словечко.

Он выходит из машины, открывает капот. Роберта тоже выходит — неспешно. Потягивается. Осматривается. Соображает:

«Тут сейчас многолюдно. Дорожные рабочие что-то ремонтируют. Правее от них строители возятся с домом. А левее — автостоянка с четырьмя высокими будками… Жаль, сегодня не воскресение, здесь было бы меньше людей… Но а наблюдательный пункт, действительно, лучше всего выбрать где-нибудь со стороны немноголюдной пригородной зоны…»

Капитан Медынцев заглядывает в игровую комнату, где Максимка и Мая Сергеевна сидят за столом, заставленным конструкторами, лото и другими интеллектуальными играми. Капитан взглядом подзывает её к двери. Она подходит.

— Ну, как он? — шепчет Дмитрий.

Мая Сергеевна (тоже шёпотом):

— Малообщительный, задумчивый. Грустит, но уже не плачет, и перестал проситься на улицу.

— В окрестностях интерната замечены подозрительные люди. Поэтому не позволяйте ему находиться около окон. Не исключено, что за зданием наблюдает снайпер.

Она настораживается и качает головой в знак согласия.

За спиной у Роберты и Ника, разместившихся у озера, находится школа-интернат. Ник ловит рыбу. Роберта снимает его на видеокамеру, периодически переводя её на окрестности и на здание интерната. Вот она снова улыбается, говорит играючи:

— Хорошо тут, милый! И есть что поснимать.

А попутно думает:

«Следят за нами или нет? Например, те два рыбака слева. Или кто-то с подъёмного крана на стройке. Или из-за деревьев… Завтра здесь появляться будет ещё опаснее… Вполне возможно, что следят».

Роберта снова переводит видеокамеру в сторону интерната. Она вращает объектив и видит всё в приближенном виде.

«Ну, выгляни, выгляни в окошко — дам тебе горошка… Надеюсь, никто вокруг не догадывается, что из этой видеокамеры можно за считанные секунды сделать мини-винтовку с глушителем. А оптический прицел тут уже есть. Чудо-техника!»

Она опускает своё «чудо» и садится рядом с Ником, достаёт из сумки продукты и раскладывает их на покрывало.

«Странно. Дети появляются на территории интерната, а мальчишки не видно. Может быть он болен? Или его тут уже нет?.. А если Макс уже выдал всю информацию о нас, зачем его тогда убивать?.. Ладно, Гауду видней. Он теперь, как я догадываюсь из нашего последнего разговора, выполняет обязанности самого Хэлуя… Мне не положено думать. Я обязана выполнить свою работу… Если мальчишка тут, я его вычислю и выстрелю… Но если за нами уже следят, нет гарантии, что мы сможем скрыться».

Капитану Медынцеву докладывает по рации связной-наблюдатель из кабины подъёмного крана на территории строящегося дома.

— Чрезмерно подозрительного ничего не заметно. На обочине кольцевой дороги уже 15 минут стоит иномарка, рядом водитель подкачивает колесо. На озере, кроме нашего рыбака, ещё пожилой мужчина и мужчина помоложе с женщиной. Она периодически снимает на видеокамеру своего спутника и окружающую местность. Со стороны города, на холме, сидят на скамейке две бабушки, выгуливающие собак, а недалеко от бабушек катается подросток на велосипеде. Пока всё.

Медынцев выходит из музыкального класса, где Мая Сергеевна занимается с Максимкой на пианино, и говорит связному:

— Продолжайте наблюдение. Особый контроль за парочкой с видеокамерой.

Капитан отключает связь и размышляет:

«В подобных ситуациях всегда жалею о том, что мы не можем читать мысли людей на расстоянии. Это, конечно, запретный плод. Но в работе стражей общественного порядка без него порой, ой, как…»

Подтверждаются его опасения: ловля на живца пока не даёт эффекта. Рыба не видит наживку.

«Подставлять мальчика под пули?.. Нет, чувствую, этот риск не оправдан. Так, что же тогда делать?..»

Вдруг Медынцев застывает на месте, как человек, сделавший гениальное открытие.

— Художника! Срочно! — вслух говорит он и переходит на крик, обращаясь к дежурному по коридору. — Старков, срочно позвать ко мне Гуревича! Я буду в музыкальном классе. Бегом!

Дежурный убегает, а Медынцев заглядывает в музыкальный класс и подзывает к себе воспитателя.

— Мая Сергеевна, краски, карандаши, бумага, картон, клей, ножницы есть в интернате?

— Конечно.

— Несите. Быстрее! А я послежу за Максимкой.

Воспитатель убегает. Прибегает лейтенант Гуревич, докладывая:

— Товарищ капитан…

— Выручай, лейтенант, — перебивает его Медынцев. — Ты ж у нас успел до военного училища художественную школу закончить. Так?

— Так. Так точно!

— Ну, что, Коля, не растерял свои способности? Сможешь быстро нарисовать портрет мальчика, — указывает кивком головы на Максимку, — для хитрого манёвра?

Гуревич смотрит на мальчика и отвечает:

— Черты лица выразительные. Сделаю!

В направлении школы-интерната на автомобиле едут Жаннет и Антон. За рулём — Жаннет. Их преследует Янис на своей машине.

— Твоя привычка брать машины напрокат — из западного образа жизни, — говорит Жаннет, — Там это сильно распространено.

— А в какой стране ты научилась так хорошо водить машину?

— В Германии… Скоро, когда я начну вести оседлый образ жизни, я приобрету экологически чистый вид транспорта — электромобиль. Люблю все чистое, а не роскошное… А скоро будет интернат?

— Скоро. За следующим поворотом.

— Чувствую, ты всё-таки не доволен, что мы едем туда.

— Есть немного. Нас ведь вполне серьезно просили не появляться там в ближайшие три дня. А я, как хороший дядя, слушаю советы других хороших дядей.

— Да, я пообещала не появляться, но когда мы приехали смотреть ту комнату, что на окраине города недалеко от интерната, я… Мы с тобой сейчас, как на прогулочной поездке. Остановимся на минут пять там, откуда можно посмотреть на то здание, где сейчас Максимка, и поедем дальше. Хорошо?..

В учебном классе на втором этаже лейтенант Гуревич заканчивает портрет Максимки. За спиной у художника стоит Медынцев. Капитан доволен:

— Молодец, Коля! Даже уже так пойдёт. Стопроцентного качества не требуется. Теперь раскрашивай. А затем обрезай по контуру головы.

Мая Сергеевна входит в класс и показывает Медынцеву на свою ношу в руках:

— Вот, нашла. Сломанная палка от швабры подойдёт?

— Ещё как подойдёт! Старков, прибей к этой палке жёрдочку — чуть выше середины, и на получившийся крест накинь рубашку.

Оценивая важность всего происходящего, Максимка спрашивает:

— Дядя Дима, а можно я буду держать своё чучело?

— Будешь его держать, будешь, — улыбается Медынцев. — Только тогда, когда Ангелинке станешь рассказывать об этой истории.

Роберта забрасывает спиннинг, рядом стоит Ник с магнитолой в руках. Звучит подвижная музыка.

— Ник, по моему сценарию, ты должен поймать ещё одну рыбку, и, желательно, большую. А я должна тебя снимать на видео. Бери свою удочку или мой спиннинг.

— Крошка, ты разошлась не на шутку, — посмеивается он. — Тут тебе не Голливуд, а я не Ник Нолт, хоть и похож на него немного.

Но слушается Роберту. Кладёт магнитолу, берёт свою удочку и забрасывает её, думая:

«Долго мы тут ещё будем фильмы снимать? Уже вечереет».

«Я в растерянности, — не довольна и Роберта. — Хоть штурмом бери этот интернат. Не хочется завтра тут светиться. Не нравится мне такая рыбалка. Не нравится. И предчувствие плохое».

Ник наблюдает за поплавком, приговаривая:

— Ну-ка ловись, золотая рыбка, ловись… Ловись же, нам пора уезжать.

Затем переходит с русского на английский и наоборот:

— It’s time, золотая рыбка. It’s time, дорогая.

Он пристально смотрит на поплавок и…

— Есть! Окей! — восклицает Ник, припоминая русский аналог происходящему моменту, который непросто выразить английским лексиконом.

Роберта кладёт свой спиннинг, берёт видеокамеру и начинает снимать Ника.

— Клюёт! — вспомнил Ник нужное слово. — Клюёт, Mamma mia!

Он подсекает рыбу, вытаскивает её из воды. Счастливый рыбак снимает улов с крючка, целует рыбку и улыбается, позируя перед камерой. Роберта смещается по берегу так, чтобы в объектив попали окна интерната. Она переводит камеру в режим оптического прицела, смотрит на окна… Снова на Ника… Снова на окна. Первый этаж. Второй. Третий… Снова на Ника и его рыбу… Снова окна. Первый этаж. Второй. И вдруг…

«Стоп!.. Есть! Окей!»

Она замечает, что в одном из окон на втором этаже мелькнуло чье-то лицо. Вот оно появилось уже в соседнем окне. Сердце её застучало от волнения и охотничьего восторга: «Это Макс!» Застучало в раз десять сильней, чем минуту назад у Ника…

Одно из трёх окон класса, выходящих в сторону озера, открыто. В классе остался сержант спецназа Старков. Он выполняет приказ Медынцева: держать уже только у этого окна чучело Макса — голова из картона с приклеенным лицом—портретом и подобие верхней части туловища. Старков держит чучело за палку, а сам присел ниже уровня подоконника. За приоткрытой дверью — Медынцев.

Капитан говорит со связным по рации:

— Значит, девушка реагирует на нашу приманку? Класс! А что она делает с видеокамерой?.. Выдвижное дуло?.. Круто работают!.. Наша камера снимает всё происходящее?.. Отлично!

Медынцев отключает связь и обращается к сержанту:

— Старков, будь наготове!

Затем переключает рацию в другой диапазон и говорит:

— Третий, третий, это первый! Приближайтесь к озеру! Быстро!

В это мгновение раздаётся приглушённый выстрел. Слышен звук-хлопок. А в руках Старкова — чучело с дыркой в «голове».

— Yes! — выдыхает Роберта, с трудом сдерживая ликование.— Быстрей в машину!

Ник хватает удочки и спиннинг (покрывало с остатками еды и пойманная рыба остаются на земле). Они залезают в машину. В руках у Роберты её оружие в «неразобранном» виде. Ник заводит машину и едет в сторону трассы, ведущей из города.

Медынцев, присматривая за Максимкой, стоит у открытого окна, откуда «выглядывало» чучело, и смотрит в бинокль. В этот момент Максимка, незаметно для Медынцева, просовывает голову через окно и… замечает вдалеке, по правую сторону от озера, тётю, похожую на Жаннет. Она стоит у автомобиля — там, где трасса.

Мальчик присматривается лучше и узнаёт дядю Антона рядом с ней. Макс уже не сомневается, что тётя — Жаннет. Вот она уже садится в машину. Глаза Максимки наполняются слёзами. Он пугается от мысли, что «Мама уедет навсегда…»

Дальше события развиваются со стремительной скоростью. Мальчик на мгновение сосредотачивается (как в тот момент, когда в поезде нападал на Мигеля) и вновь вспоминает слова беженца, бывшего каскадёра:

«…главное — расслабиться до максимальной мягкости во всем теле и думать о том, что боли не существует вообще… Попробуй, паренёк, у тебя гибкое тело и ты здорово прыгаешь…»

Зная, что за дверью класса есть кто-то из взрослых, Макс выбирает самый короткий путь: открывает другое окно и прыгает на подоконник.

Медынцев мгновенно поворачивает голову в его сторону

— Макс, стой! — кричит капитан и пытается его схватить.

Но тот уже повис на суку дерева, которое растёт не так уж близко от окна. Ещё мгновение — и мальчик уже на земле. А Медынцев — уже на подоконнике.

Максимка бежит очень быстро и сквозь слёзы кричит изо всех сил:

— Мама! Не уезжай! Не уезжай без меня! Жаннет! Не уезжай!

Медынцев пытается повторить трюк и прыгает на дерево. Тяжесть собственного тела не позволяет капитану зацепиться за самый удобный сук, и его руки скользят ниже, цепляясь за соседний. Но ладонь попадает на острый сучок. Из-за острой боли капитан не удерживается на весу и падает вниз. В момент падения он подворачивает ногу. Медынцев поднимается и передвигается с трудом. Максимка всё дальше удаляется от него, не переставая кричать.

— Все за мальчиком! — кричит капитан изо всех сил. — За мальчиком! Остановить его! Задержать!..

События продолжают развиваться со стремительной скоростью.

Автомобиль Ника подъезжает к кольцевой дороге недалеко от того места, где стоит машина Антона. Ник пытается проскочить большую лужу. Но колеса застревают в ней.

Ник жмёт на газ и кричит (по-английски):

— Чёртова лужа… Ну, давай, давай, лошадка!

Роберта смотрит в заднее стекло и замечает людей, бегущих со стороны интерната.

Подъезжает Янис (ведя слежку за машиной Антона, он узнаёт автомобиль Ника), тормозит и наблюдает за происходящим. И сдерживает себя, чтобы не закричать:

«Давай же, Ник, давай! Мы в ловушке! Надо вырваться…»

Ник смотрит в правое боковое стекло и замечает вооружённых спецназовцев со стороны лесополосы, он с яростью стучит по рулю машины. Роберта продолжает смотреть в заднее стекло и среди бегущих людей замечает мальчика, который машет рукой и что-то кричит. Она в изумлении узнаёт в нём Макса.

Нику удаётся выехать с лужи. Он выезжает на трассу (там уже перекрыто движение автотранспорта), повернув в сторону, противоположную направлению следования машин Антона и Яниса, и оказывается между этими машинами.

Янис с ужасом на лице видит, что все трое — он и Ник с Робертой — попали в смыкающееся кольцо бойцов спецназа, но заводит машину и разворачивается, надеясь выскочить из кольца.

Жаннет и Антон слышат крики, видят суматоху в стороне интерната и неизвестно откуда появившиеся колонны спецназовцев. Оба выходят из машины. В бегущем мальчике Жаннет узнаёт Максимку. Она готова броситься к нему навстречу, но по левую сторону от себя замечает женщину, с яростью выскакивающую из машины на дорогу, и заносящую перед собой что-то наподобие оружия.

Эту картину видят бойцы спецназа, бегущие в первой колонне со стороны лесополосы. У них наготове оружие. Но они не могут стрелять без команды подполковника Матвеенко, который, отдавая указания, бежит между первой и второй колонной. Подполковник тоже замечает инцидент на дороге и командует:

— Брать живыми! Или стрелять только по ногам!

Но машина Ника заслоняет Роберту и не даёт бойцам возможности прицелиться ей в ноги.

Роберта, сжав от злости зубы, целится в приближающегося Макса, ей овладевает мгновенное сомнение:

«Он жив. Это насмешка судьбы. Мы в полном дерьме. Но… надо выполнить работу. До конца. Надо. Надо! Сейчас… Пусть приблизится ещё чуть-чуть…»

Роберта готова нажать кнопку-курок. В этот миг Жаннет, видя, что незнакомка целится в Максимку, устремляется к ней, чтобы помешать выстрелить. Антон бежит за Жаннет.

На автостраду выбегает Максимка, которого сзади настигают бойцы спецназа. Жаннет оказывается между Робертой и мальчиком, но ближе — к Максимке. Поэтому она делает рывок к нему…

Роберта стреляет. Но… Жаннет успевает заслонить мальчика (развернувшись лицом к стрелявшей). Пуля попадает девушке в грудь, отбрасывая её назад. К ней подбегают Максимка, Антон и спецназовцы.

Роберта мигом залезает в машину. Ник, догоняя машину Яниса, отчаянно пытается вырваться из уже почти сомкнувшегося кольца.

Дорогу Янису преграждают спецназовцы, и он, чтоб их объехать, делает резкий разворот, но не справляется с управлением машиной — она переворачивается и падает в овраг за обочиной.

Два бойца спецназа стреляют по колесам машины Ника, и она «впивается» в землю…

Брест, областная больница. Неделю спустя

По коридору травматологического отделения идёт Микола Адамович Жихович. В одной его руке красуется букет цветов, в другой — огромный ананас. Он находит нужную палату и заходит туда. Там, на койке лежит Жаннет. Рядом сидит Антон (он уже без очков) и держит в своей руке руку Жаннет. На тумбочке — ваза с огромным букетом цветов.

— Дзень добры, мае дарагія!

— Мікола Адамавіч! — улыбается Жаннет, приподнимаясь с койки. — Дзень добры!

Антон жмёт его руку, протянутую для рукопожатия.

— Якая прыемная нечаканасць, прафесар!

Микола Адамович приподносит Жаннет цветы.

— Такая прыемная, што вы нават, маладыя людзі, загаварылі на беларускай мове.

— Ваш першы і пакуль апошні ўрок па роднай мове не прайшоў для мяне дарма! Да і тут я час не… э-э… не губляю. Дзякуй за кветкі! — Жаннет принимает цветы, а Микола Адамович целует её руку.

— А мне здаецца, Женя, што ўжо пачаўся другі ўрок. Тым больш, што зараз я выкажу сваё пажаданне, а ты, спадзяюся, зразумееш мяне як мага лепш: жадаю, каб кожная кветачка гэтага букета, принесла ў тваё жыццё новыя радасныя імгненні! Усё зразумела?

— Усё, Мікола Адамавіч! Дзякуй вам вялікі!

Профессор ставит на тумбочку ананас и спрашивает у Антона:

— Як самаадчуванне у нашей Жаны д’Арк?

— Фізічна і маральна гатовая для новых подзвігаў дзеля чалавецтва.

— Добра! Значыць, свет будзе выратаваны. А ў дапамогу нашай гераіні — гэты фрукт, які зачараваны на звышхуткаснае выздараўленне.

— Дзякуй! — благодарит Жаннет.

— А чараўнік — вы? — улыбается Антон, поднося Миколе Адамовичу свободный стул.

— Я сярод гэтых чараўнікоў.

Жихович садится и любуется радостными лицами Антона и Жаннет.

В больницу к Жаннет едут на служебной машине полковник Кольцов и капитан Медынцев. Они сидят на заднем сидении и беседуют.

— Как боевые раны, Дима? Заживают?

— А куда они денутся, надоедливые?!

— Каждый день вспоминаю твой манёвр с чучелом. Это ж надо так вовремя сообразить, да поймать на пустышку таких акул! — хлопает Медынцева по плечу. — А насчёт того, что хлопчика упустил из вида, хватит переживать. Никто из наших из-за этого не пострадал.

— Ну, не совсем так, Виктор Алексеевич. Если бы у Жаннет не висел на шее талисман, то… Максимка мог остаться без того, кто ему дороже всех. И тогда моя вина была бы не просто очевидной, а…

— Погоди! А не думал ли ты о том, что есть вина и на совести Жаннет? Я же лично звонил ей и просил в течение трёх дней не появляться в интернате и в его окрестностях.

— Это всё верно. Хотя… как часто учит жизнь, не всё порой однозначно. Ведь, если так рассуждать, тогда и на Максимку надо вину вешать за то, что не выдержало его детское сердце и заставило бежать… под пули… Кстати, как там сейчас эти ганстеры, а то я после больничного не в курсе дела.

— Крепким орешком оказалась снайперша. С молчаливой гордостью готова идти хоть на смертную казнь. И взгляд у неё какой-то неживой, как у зомби. Но хитрая же, лиса… А вот её напарничек, орешек-Ник, раскалывается. Благодаря ему мы уже выходим на важную персону по фамилии Гауд — бывший преподаватель-историк, специалист по славянской культуре. Представляешь? Да, работает по профилю. Только, видно, плохой он историк, коль такие опасные проекты координирует. Вот, вкратце, пока и всё…

Полковник бодро смотрит на капитана и продолжает:

— Эх, Дима, что ни говори, но ты герой дня. Надеюсь, тебе за эту операцию присвоят майора.

— Да, какой капитан не мечтает стать майором?! — усмехается Медынцев и говорит вдумчиво. — Но я чем больше служу, тем яснее понимаю, что служу-то не ради званий.

— Значит, ты на своём месте. Молодец, чекист!

Машина подъезжает к больнице…

В это время к палате Жаннет подходят подполковник Гомелин и майор Кравец. Пётр Ильич стучит в дверь, и они заходят в палату.

— А вот и наша железная леди Жаннет, да её верный рыцарь Андрей! — восклицает Гомелин. — Здравия желаем!

Он достаёт из-за спины букет белых роз.

— Здравствуйте, мои дорогие господа офицеры! — встречает новых гостей хозяйка палаты.

Мужчины жмут друг другу руки. Военные подходят к Жаннет, и Гомелин вручает ей цветы, по-отцовски целуя девушку в щёку.

— Желаем выполнить и перевыполнить нормы медицинских предписаний! — напутствует Кравец.

Он протягивает Жаннет пакет с фруктами и жмёт её свободную руку.

Все улыбаются. А Микола Адамович, Антон и Гомелин хлопают в ладоши.

— Ну-ка, дочка, покажи нам тот самый талисман, который тебя от вражеской пули уберёг, — просит Пётр Ильич. — А то товарищ майор сомневается в его прочности. Очень даже мощная убойная сила оказалась у того хитро выдуманного оружия.

Жаннет показывает талисман, висящий у неё на шее. Подполковник, майор и профессор наклоняются, чтобы его лучше рассмотреть. На талисмане, чуть выше центра, видна только небольшая царапина.

— И это всё? — удивлённо и почти одновременно реагируют Гомелин и Кравец.

— Жаннет, оказывается, у вас на груди был самый миниатюрный в мире бронежилет, — резюмирует Пётр Ильич.

Раздаётся стук в дверь, и на пороге палаты появляются полковник Кольцов и капитан Медынцев.

— Здравствуйте, друзья-товарищи! — приветствует всех Виктор Алексеевич. — Ты гляди, Дмитрий, погранвойска нас опередили.

Кольцов проходит в палату, у него в руке очередной букет цветов. За полковником идёт Медынцев, слегка похрамывая. В руке у капитана прямоугольный предмет, завёрнутый в бумагу.

— Здравия желаем, Виктор Алексеевич! — обнимается Гомелин с Кольцовым. — Вот так встреча-сюрприз!

Полковник вручает Жаннет цветы:

— Милая, Жаннет! Комитет госбезопасности Республики Беларусь и я лично желаем вам надёжно залечить боевую рану и.. — задумывается он на мгновенье. — И раскрыть нам секрет вашего талисмана, чтобы мы смогли наладить серийное производство нового поколения бронежилетов!

Все смеются, а Медынцев, глядя на талисман Жаннет, преподносит ей свой — «бумажный»:

— Пусть же и этот талисман всегда будет с вами как скромный, но надёжный защитник вашего счастья!

— Спасибо Комитету госбезопасности и вам лично, господа офицеры! А вы, — обращается она к Медынцеву, — тот самый капитан, автор гениальной идеи с двойником-чучелом?

Медынцев утвердительно кивает головой:

Жаннет разворачивает бумагу и видит портрет в рамке, на котором изображён Максимка.

— Это вам подарок от исполнителя той идеи — лейтенанта Гуревича. Рисовал по памяти, — поясняет Медынцев.

— Большое спасибо этому талантливому лейтенанту-художнику!

— Я обязательно донесу до него ваше «Большое спасибо!».

Далее посетители знакомятся между собой и общаются.

Полковник Кольцов (к Антону):

— Мне о вас Петр Ильич рассказывал как о журналисте, которого смело, и даже без блокнота и диктофона, можно посылать в любую разведку-командировку. Браво!

— А вам, Виктор Алексеевич, большущее журналистское и человеческое спасибо за мастерски спланированную операцию!

— Это Максимку надо, прежде всего, благодарить — за то, что стал тикать от злых дядей и спрыгнул с поезда… Официально вам заявляю, что любые детали этого дела уже можно обнародовать.

— Я ведь уже являюсь лицом, лично заинтересованном в этом деле. Поэтому материал для публикации будет готовить другой журналист.

Микола Адамович (к Жаннет):

— Какая прекрасная компания! А Максимки, жаль, нет.

— Я думаю, что он скоро придёт. И не один.

Профессор обращается уже не только к Жаннет, но и к Гомелину, подошедшему к ним:

— Кстати, когда я узнал о прыжке Максимки с поезда, мальчик стал у меня ассоциироваться с Миколкой-паровозом.

Микола Адамович переходит на белорусский язык, продолжая:

— Памятаеце, таварыш падпалкоўнік, такога літаратурнага героя ў нашага выдатнага пісьменніка Міхася Лынькова?

— Так точно, — отвечает Гомелин, улыбаясь. — И фильм такой прекрасно помню.

Раздаётся очередной стук в дверь и в палату входит мужчина, очень похожий лицом на Антона, только в очках. В его руках тоже букет цветов.

— Друзья, минуту внимания! — просит Антон. — Вот тот самый журналист, который будет писать о развитии и финале этой истории. И этот человек — мой родной брат, Андрей Луцко. А я… Антон Луцко. Жаннет уже знает об этом, но видит моего брата впервые.

Все удивлённо смотрят на братьев.

— Это история с заменой друг друга — длинная. Как говорит Жаннет в таких случаях, я как-нибудь потом о ней расскажу, — улыбается Антон.

Раздаётся одобрительный смех, и братья подходят к Жаннет. Теперь очередь Андрея вручать цветы. Букеты уже заполнили не только тумбочку, но и весь подоконник.

— Счастлив познакомиться с долгожданной спутницей жизни моего брата, —целует он её руку. — Я безмерно рад, что наш с Антоном хитрый манёвр помог ему не только вернуться на любимую родину, но и найти здесь любимую девушку! Причём иностранку. Вот такая формула любви.

По коридору, в направлении этой палаты, идут Алеся Петровна, Мая Сергеевна, а рядом, держась за руки, — Максимка (с букетом цветов) и Ангелина. Они проходят около поста, где сидит медсестра.

— Здравствуйте! — говорят все четверо медсестре.

— Здравствуйте! И вы тоже в сто первую палату? — задаёт она вопрос, который стал для неё сегодня уже риторическим, — Может, у пациентки сегодня день рождения?

— Может быть, — отвечает Алеся Петровна.

— А что вас так удивляет, — интересуется Мая Сергеевна.

— Там столько людей! А цветов, как на юбилее кинозвезды.

— Прекрасно! — улыбается Алеся Петровна. — А можно у вас узнать, какая именно травма была у этой пациентки, и как её теперешнее состояние?

— Можно, — отвечает медсестра и смотрит в бумаги, — Сильная степень ушиба задней части головного мозга в результате падения. Знаете, обычно при такой травме дольше приходят в норму, а она уже на следующей неделе будет готовиться на выписку.

В палату входит Максимка с букетом цветов, за ним — Ангелина, за ней — Мая Сергеевна и Алеся Петровна. При появлении Максимки все улыбаются. Слышны радостные восклицания. Мальчик вручает Жаннет цветы под аплодисменты присутствующих. Жаннет встаёт с койки, целует Максимку в щёку и гладит по голове. Антон берёт за руку Ангелину и обращается ко всем присутствующим:

— Дамы и господа! Друзья! Спасибо вам за то, что вы, наверное, не сговариваясь, все пришли сюда в один и тот же день и устроили нам праздник!

— В этом, видимо, тоже есть какой-то промысел Божий, — замечает Жаннет.

— А теперь главная новость дня! — продолжает Антон, обнимая Жаннет — Мы решили связать свои судьбы кольцами не только духовными, но и… обручальными.

Звучат бурные возгласы и аплодисменты.

— И мы остаёмся жить здесь, на этой земле, которая нас познакомила, и без которой просто тяжело дышать.

— А во-вторых, дорогие наши друзья, и в частности вы, Алеся Петровна, сообщаю вам, что мы с Антоном решили не только усыновить Максимку, но и, — Жаннет обнимает одной рукой Ангелину, — удочерить это милое создание. Ангелинка и Максимка так крепко подружились, что просто больно их разлучать. Она такая светлая, целеустремлённая, талантливая девочка!

Палату наполняют ещё более бурные (куда уж больше!?) восклицания и аплодисменты. Ангелина плачет от радости и прижимается к Жаннет. Максимка подпрыгивает и тоже хлопает в ладоши, затем берёт в руки свой портрет и рассматривает его вместе с Ангелиной.

Подполковник Гомелин, подмигивая майору Кравцу, хитро улыбается и говорит:

— Гляди, Степаныч, как современная молодёжь умеет быстро кандидатами в многодетные становиться. Нам с тобой до них далеко. В общем, молодожёны рожайте поскорее третьего. Ну, а на медовый месяц отвезу всю вашу семью на Нарочь. Помнишь, Андрей… то есть, Антон, наш уговор?

Антон кивает головой, показывает «Класс!» и шепчет что-то на ухо Жаннет.

В палату заходят ещё двое людей. Присутствующие затихают, глядя на них. Это Брат Мой и Вячеслав Екшимов. У Вячеслава в руках корзина цветов.

— Мир вам, добрые люди! — говорит учитель на русском языке и делает поклон головой. — Очень приятно видеть столько счастливых лиц! Здравствуй, Жаннет!

Он подходят друг к другу и обнимаются.

— Учитель! Это же мой духовный учитель Брат Мой и его ученик Вячеслав Екшимов. Просто кульминация сюрпризов сегодняшнего дня!

Жаннет обнимается с Вячеславом и принимает у него цветы.

— Знакомьтесь, друзья! Это ведь учитель подарил мне такой чудесный талисман. Это он научил меня духовной и физической стойкости. Это он посоветовал мне приехать на вашу… на нашу белорусскую землю. И я, действительно, нашла здесь всё, чего не хватало мне для полного счастья. Спасибо, учитель!

Жаннет встаёт перед ним на колени, опускает свою голову в его руки.

Брат Мой наклоняется, целует её в голову, помогает ей подняться. Потом он подходит к каждому из присутствующих, в том числе к детям, жмёт их руки и знакомится. Затем достаёт из кармана круглый футляр, вынимает из него талисман — точно такой же, как у Жаннет, — ещё раз подходит к Максимке, наклоняется и вешает ему на шею свой подарок.

— Пусть солнечный свет и чистый металл этого талисмана помогает и тебе, Максим, преодолевать любые рубежи на твоём жизненном пути!

После этих слов Брат Мой благословляет мальчика крестным знамением.

Андрей Луцко отходит в сторону и достаёт фотокамеру.

— Внимание. друзья!

Все поворачиваются к нему.

— Давайте запечатлеем эту счастливую встречу! Нашу встречу друг с другом. Пусть эта фотография появится на страницах газет и журналов, на интернет-сайтах и разнесёт частички нашей радости по всему миру!

Все подходят ближе друг к другу. В центре стоят Антон, Жаннет (с корзиной цветов) и дети (у Максимки в руках две его реликвии — талисман и портрет).

Брат Мой делает шаг вперёд, поворачивается ко всем и говорит:

— Только прежде я дополню эти прекрасные слова. Каждый из вас в должной мере и на своём месте сделал добро — бескорыстное дело, — благодаря которому каждый из нас сейчас имеет возможность ощутить рай в своём сердце. Запомните это состояние и никогда не теряйте к нему свои ключи!

Учитель становится на своё место. И Андрей фотографирует…

Великолепная фотография!

Эпилог

В чьих-то руках журнал «Новая Эпоха». Его открывают на странице, где размещена эта фотография как иллюстрация к публикации под заголовком «Там, где дышать легко»…

А вот на той же странице «Новая Эпоха» раскрыта в руках Брата Моя. Он вместе с Антоном, Жаннет, Андреем и Вячеславом прогуливается по набережной Свислочи. Впереди их бегут Максимка и Ангелинка. Взрослые останавливаются, рассматривая фотографию… А по небу пролетает пассажирский самолёт. Провожая его взглядом, семь пар счастливых глаз устремляются к небу, где, как и на талисманах Брата Моя, ярко светит солнце…

Content

Семь историй о любви и катарсисе
Цикл квинзитивной прозы
Виталий Владимирович Бабич

От автора

История первая. Алина Повесть

День первый. Стыд и гордыня

День второй. Равновесие

День третий. Взаимность

История вторая. Верочка Рассказ

История третья. Нирвана Новелла

История четвёртая. Сестра Марина Повесть

История пятая. Две Галины Повесть

История шестая. Духовные иллюзии Роман

Часть первая

Часть вторая

История седьмая. Там, где дышать легко Повесть

Американский ветер (пролог)

Голландия — Германия — Польша — Беларусь

Эпилог