Сергей Иванов

Исчезнувшие зеркала

Глава 1. Операция по спасению

Кто бывал в тайге, тот знает: она ничем особенно не отличается от нашего обычного леса. Ни деревьев в три обхвата, ни чащ непролазных, как в сказочных телеспектаклях. Просто лес и лес… И только нету ни одной человеческой дорожки. Одни звериные тропы.

Мальчик и девочка, которые, миновав березняк, шли сейчас по еловому лесу, тоже не видели вокруг себя ни человеческого следа. И ни окурочка, ни бумажки…

Высокий, чуть сутуловатый мальчишка, немного похожий на… как бы его не обидеть… похожий на воздушный шар, которого одели в синие джинсы с белёсыми коленями, в куртку от синтетического лыжного костюма и в маленькую кепочку — коричневый блин, — неизвестно как державшуюся у него на курчавых, жёстких даже на вид волосах… Звали этого человека Алёша Пряников. Итак, он повернулся к своей спутнице и сказал… А девочка была совсем не такая, как он. Невысокая, худенькая, но шагала энергично. Волосы ' имела светлые, а глаза карие. Звали её Таня Смелая.

Да, действительно: фамилия эта редкая. Но всё-таки она есть в нашем русском языке! Татьяна Сергеевна Смелая… Невольно тебя эти слова к чему-то обязывают!

На уроке физкультуры, ещё во втором классе, прыгали через козла. Козёл был высокий, крупный такой, а Таня маленькая, намного меньше, чем даже сейчас. И мальчишка, который стоял в строю впереди Тани, п значит, был выше, прыгнул и не смог перепрыгнуть — зацепился, брякнулся на маты. А ногами и кое-чем ещё — с небывалым грохотом — прямо на жёсткий крашеный пол. И учитель физкультуры поймать по не успел. И мальчишка заплакал, сев на низкую спортивную лавочку у стены. Таня это всё хорошо очень видела, потому что, во-первых, у страха глаза велики, и но вторых, её очередь сейчас была прыгать.

— Кирилл Петрович! — сказал один довольно глупый парень, которого фамилия была Шлыгин и который умел соваться, куда ему совсем не следовало. — Кирилл Петрович! А Смелая боится!

Физкультурник, сидя на корточках перед тем, упавшим, быстро ощупывал ему суставы и кости.

Но Шлыгин не поленился снова это же всё сказать громко и с выражением. Да ещё и подталкивал Таню в спину, из которой, оттопыривая майку, торчали лопатки, как крылышки (дедушкина шутка). Шлыгин думал, что подталкивает Таню только для юмора — чтобы всем было интереснее видеть её боязнь.

Тогда учитель сердито поднял голову и, словно ругая кого-то, проговорил, что если Смелая боится, то правильно делает. Прыжков больше не будет. Их класс, видимо, ещё мал для этого взрослого упражнения, и он, Кирилл Петрович…

Но Таня не стала дальше слушать. Она побежала на того козла, потому что поняла, чего в жизни будет бояться больше всего на свете — вот этих самых слов: «А Смелая-то боится…»

И вот теперь, в этом довольно-таки дремучем лесу, она повернулась к Алёшке и сказала:

— Да знаю я, что ты хочешь мне промяукать: «А мы случайно не заблудились?»

Алёшка посмотрел на неё удивлённо:

— Ты что, умеешь читать мысли на расстоянии?

Таня лишь усмехнулась в ответ, она точно знала:

на расстоянии можно читать только магазинные вывески. Ну и ещё, конечно, можно читать на Алёши-Пряниковой физиономии. Настоящее зеркало души. Даже, можно сказать, телевизор души.

— Если мы случайно и заблудились, то у нас не случайно есть с собой компас!

Таня сунула руку в холщовую сумку, висевшую через плечо, и вынула компас, по внушительным размерам своим больше похожий на будильник. Только он, конечно, не тикал. Внутри у него, за толстым стеклом, плавала стрелка — не спеша так, солидно. Было ясно, что с такой стрелкой, вообще с таким компасом может заблудиться какой-нибудь уж совсем тёмный человек.

— Вот ты, например, умеешь ходить по азимуту?.. А надо уметь!

Если б было сейчас кому на них посмотреть, то, наверное, здорово бы тот наблюдатель удивился: стоит здоровенный, упитанный ребёночек, а его отчитывает девочка, которая явно младше. Но такие это были люди. Алёшка совсем не умел спорить. Таня всю жизнь была командиром. А то, что «командиру» девять, а «солдату» уже одиннадцатый… дело же не в возрасте.

Алёшка Пряников был второгодник! Да, такая вот редкостная для нашего времени фигура. Заболел во втором классе и остался. Вообще его можно было перевести. Только пришлось бы сдавать… ну что-то вроде экзаменов, доказывать учительнице, что он ученик именно второго класса. Но родители говорят: «Да зачем это? Пусть отдохнёт».

До девятилетнего возраста Алёша всегда был самым младшим и в саду, и в классе. Теперь вдруг сделался самым старшим. Но ни силой своей, ни ростом, как могли бы, наверное, многие, Алёшка воспользоваться не умел. Наоборот, он стеснялся, что сидит, такой переросток, среди нормальных людей. И Таня Смелая в результате ещё его и защищала: «Не трогайте Алёху». И потом объясняла уже тихим голосом: «Он же ведь учёный…»

Алёша до тех пор никаким учёным быть не собирался. Но как-то надо было оправдывать своё существование, свою полную неумелость по части защиты и нападения. И он стал иной раз напускать на себя таинственный вид. Сперва нарочно, потом привык. А потом и вовсе заметил, что задумывается о таких вещах, о которых ученикам вторых-третьих классов думать как бы и не положено.

— А мне по азимуту не надо определять, — сказал Алёша. — Есть более надёжный и точный способ узнать направление к дому.

— Без компаса?.. Интересно! — И Таня усмехнулась.

— По белым облакам.

— Не ври!

— Спроси у индейцев майя!

— Какого ещё мая? Может, лучше июня? — Но было заметно, что Таня сбита с толку.

— Майя — это древнее американское племя, жило до прихода Христофора Колумба.

На вид Алёша казался человеком довольно ленивым.

И внешность не была обманчива. Но Алёшка был и человек любознательный. Во время той своей длинной болезни он не только смотрел телевизор, он ещё и читал книги. И продолжал их читать даже теперь, когда болезнь давно кончилась. Таня, например, ходила в секцию по художественной гимнастике, у неё была задача попасть на Олимпийские игры 1996 года… А Пряников Алёшка в это время читал… И может, Таня не так уж и не права была, когда называла его учёным.

— Ну и как же они определяли дорогу по облакам?

— Долго объяснять, — сказал Алёшка с таким видом, словно этот секрет достался ему от самого Главного Майского Жреца.

— Зачем он тогда нужен, такой способ?

— Объяснять долго, а определить быстро. Домой вон туда нам идти!

— Туда? — спросила Таня неуверенно. — Сейчас по компасу тебя проверю!

Но ведь компас, как известно, определяет не дорогу домой, а всего лишь стороны света: юг, восток… ну и так далее. А в какой стороне света их дом, Таня забыла обратить внимание. Делать нечего, она пошла вслед за Алёшкой Пряниковым, что-то бурча и делая вид, будто продолжает руководить их экспедицией, а вовсе не плетётся сзади, как вагон за тепловозом.

Все ли уже догадались, что не определить дорогу домой по движению облаков? Как и не определишь её, скажем, по звуку комариного писка. Зато правильное направление легко можно узнать, если ты услышишь, в какой стороне ревут машины.

Да! У Алёшки, кроме других его качеств, был и удивительно тонкий слух. Даже школьная медсестра об этом говорила, улыбаясь и качая головой.

А у Тани был простой человеческий слух, и она не слышала, как вдалеке ревут «МАЗы», «БелАЗы» и «КрАЗы», проносясь по Московской кольцевой дороге.

Сперва им попалась тропинка. И причём не звериная. Затем и дорога со стаканчиком из-под мороженого за семь копеек. Потом они взобрались на большой лесистый холм, и вдали Таня увидела грузовики, которые отсюда казались муравьями на муравьиной тропе, и услышала их далёкий-далёкий и тихий-тихий — будто бы тайный — рёв… И в душу к Тане закралось сомнение: уж больно всё получилось здорово и непонятно.

— Наврал про майцев, Алёх?

— Пойди в Институт астрономии Академии наук СССР да спроси.

И примолкла Таня. Ведь пойти в тот институт — это… проще спросить у самих жрецов из племени майя.

Кстати сказать, не так уж точно они вышли. Алёшка услышал только гул моторов. Но ведь кольцевое шоссе велико. И после им ещё пришлось ехать несколько остановок на автобусе.

Впрочем, это всё позже. А сейчас, пока они спускаются с холма, давайте подумаем, какой всё-таки удивительный и прекрасный город — наша Москва — и какой разный! Где Кремль и Красная площадь, там он один. Где суетная и немного бестолковая Таганская площадь, он совсем другой. А около станции «Университет» он уже совсем третий, и не только со своими улицами, но, пожалуй, даже и со своими пешеходами и со своим особым небом.

А ведь это всё один город. Не куча городков и посёлков, собранных зачем-то под одну крышу, а вот именно что-то единое. Настоящий москвич — хотя бы, допустим, он никогда не был на такой-то улице — сразу догадается: а ведь это Москва. Даже если его доставили туда с закрытыми глазами.

Вот, например, район, где живут Алёшка и Таня. Новый, ещё продолжает расти, двигаться. Даже для многоликой Москвы он кажется странным. Это же надо: стоят дома-гиганты, бегают автобусы разных номеров. Но вдруг улица кончилась, кончился асфальт. Обрыв, песчаная тропа круто и далеко уходит в овраг, туда, где серым шнурком вьётся безымянный ручей. А за оврагом лес, который — если ты, конечно, не охотник и не собиратель трав — ты не отличишь от тайги!

Вот какая у нас Москва. И я ничего сейчас не преувеличиваю и не приукрашиваю… Я её просто люблю!

Таня и Алёшка в это время спустились с холма, к тому самому безымянному ручейку, который бежит по всему оврагу. А овраг, между прочим, длинен — тянется на много километров.

На берегу ручья путешественники заспорили, в какую сторону идти теперь. Причём даже не вспомнили про компас и про племя майя. Словно бы одна игра кончилась, а теперь начинается другая, и старые правила уже не действуют.

Командир Таня легко переспорила Алёшку, и они пошли влево, как потом выяснилось, в правильную сторону. Берег ручья оказался болотист, пришлось забрать немного на горку, в лес. Тут росли уже не таёжные деревья, не хвойные то есть, а, как положено у воды, ольха да осина. Но всё-таки больше ольха.

Если кто не знает, я поясню, что ольховые заросли не очень-то удобны для прогулок. Они корявы, густы, и ветви в них растут как попало — хуже, чем в ельнике. Алёшка с Таней шли кое-как, и хотя не чертыхались на каждом шагу, потому что, к счастью, не были ещё учениками старших классов, но всё же поругиваясь. Иначе просто было невозможно!

Вдруг Таня, которая шла впереди, остановилась, увидев что-то нелесное. И пахло оттуда нелесным: машиновым, мазутным — среди леса довольно странным… если не опасным…

Переглянулись.

Не то чтобы им страшно было туда идти. Но как-то, знаете… Лучше бы сперва постоять и подумать, что это там может такое быть.

— Ты, главное, не бойся, смельчак, — сказала Таня шёпотом. Хотя до этого они говорили нормальными голосами.

Алёшка невольно и даже незаметно для самого себя прислушался — из-за деревьев не приходило и самого малейшего шороха. Но ведь это ещё ни о чём не говорит. Лес кругом. И там, за непрочной стеной зарослей, могли просто притаиться, замереть перед прыжком.

«Может быть, летающая тарелка?» — подумал Алёшка.

Кое-кому это может показаться странным: при чём тут «тарелка»? Но дело в том, что будущий учёный А. Пряников больше всего интересовался именно разными космическими небылицами и надеялся доказать, что это правда. Сейчас Алёшка незаметно приподнял руку. Как человек начитанный, он знал, что инопланетяне при встрече с людьми на всякий случай их обездвиживают.

«Значит, боишься? — сердито спросила себя Таня. — Так и надо говорить: „Татьяна Смелая решила немного побояться!“»

И, ещё даже не додумав этой мысли, она шагнула вперёд. Сейчас же сухая ветка упёрлась ей в грудь, Таня отстранила её, упругий деревянный штык, ещё прошла вперёд и остановилась удивлённо.

На Таню большими окнами смотрел экскаватор. Физиономия у него была добрая и какая-то немного растерянная. И. полусогнутая железная рука кончалась не кулаком, а ковшом, — значит, не для драки, а для работы, для помощи.

— Иди сюда, не трусь, — сказала Таня.

На самом деле Алёшка был уже рядом, но Тане хотелось сказать, что всё-таки это она пришла первой. Хотелось немного наградить себя за трудную смелость.

— Чего они тут, интересно, копают-то? — сказал Алёшка.

— Ничего они тут не копают. И даже не собираются. — Встав на гусеницу, Таня забралась в кабинку.

На сиденье и рычагах лежала пыль. В углу рыхлая горка старых ольховых листьев. Наверное, ветер поднял их с земли и намёл в приоткрытое окошко. А для ветра это не такая уж простая работа — время требуется.

Тане было странно так думать, и всё-таки она сказала:

— Это брошенный экскаватор.

— Он же новый! — удивился Алёшка.

Экскаватор, конечно, не был новым. Но точно, что он был весь целенький: стёкла и фары не побиты, мотор не разорён. Наверное, Алёшка и Таня нашли его первыми!

Алёшка тоже забрался в кабину. Они с удовольствием двигали рычагами, иногда рычали наподобие заведённого мотора. Но мотор, конечно, не заводился, и экскаватор не двигался, словно был мёртвый.

— В нём просто бензина нет, — сказала Таня.

— Экскаватор, во-первых, работает на соляровом масле, — заметил учёный Алёшка.

Да хоть на сливочном. Всё равно нету.

— А как же он сюда приехал? Видала: тут следы только от его гусениц. Значит, он сам. И значит, топливо в баке есть. Он же не мог всё до конца выработать.

— А может быть, мог! Бензин кончился, он и стал!

Тут Таня поняла, что говорит ерунду — только для спора, только лишь бы с Алёшкой не соглашаться… Посмотрела на своего помощника.

— Его сюда спрятали! — тихо сказал Алёшка.

И оба сразу замолчали, потому что те, кто спрятал экскаватор, могли за ним и прийти.

— Тань, пойдём отсюда пока. А придумаем, что делать, вернёмся. — Алёшка полез из кабины, Таня за ним. Даже немного быстрее, чем нужно было бы Тане Смелой.

Молча они пошли по дороге, вернее, по пролому, который оставил в ольховых зарослях экскаватор, когда пробирался сюда. А пробирался он, надо сказать, не очень хорошо. Так ездили вражеские танки во время войны: дерево так дерево, дом так дом… Ну, домов тут, конечно, не было, а деревьев экскаватор наломал беспощадно. Мёртвые ветки и тонкие стволы лежали раздавленные под следами его гусениц.

Скоро Таня и Алёшка вышли на настоящую дорогу — широкую, песчаную. Хотя и заметно, что давно неезженную. Впереди был широкий и прочный мост, сложенный из бетонных плит. Если пойти по мосту и потом вверх по дороге, то попадёшь на асфальтовую улицу — в Москву… А в противоположной стороне — от моста, от Москвы, и причём не очень далеко — виднелся неровный рыжий и красный провал — песчаный карьер.

Ребята туда и пошли — интересно же! И вот карьер открылся им весь — огромный, пустой. От этой огромности и пустоты особенно как-то была слышна его тишина.

Таня и Алёшка, конечно, не знали, что карьер был закрыт по постановлению районного Совета народных депутатов трудящихся, чтобы не портить окружающих красивых мест. Через несколько лет здесь обещали построить стадион и налить искусственное озеро.

Озёра на месте карьеров получаются хорошие — глубокие, чистые (потому что на дне их песок) и необычной формы. Такое озеро и начало уже образовываться само собой после нескольких сильных дождей.

Алёшка и Таня стояли среди пустого и молчаливого мира… хотя и красивого, хотя и с небольшим озерком, которое светилось навстречу закатному солнцу. Для ребят это была таинственная картина и, может быть, немного мрачноватая.

Алёшка думал о том, что здесь очень подходящее место для посадки летающих тарелок. Надо заметить, Алёша мечтал встретиться с инопланетянами не просто из любопытства — у него имелось к ним несколько вопросов.

А Таня Смелая всё думала про спрятанный экскаватор. То, что он, конечно, с этого карьера, сомнений быть не могло.

Так и не сказав друг другу о своих мыслях, они пошли обратно по песчаной дороге, на мост. И на мосту вдруг одновременно остановились.

— Понял? — тихо спросила Таня. — Понял теперь?!

Алёшка кивнул: ведь они прошли мимо того места, куда свернул когда-то экскаватор, и буквально ничего не заметили!

Значит, вход в заросли специально маскировали.

«Давай вернёмся, — хотела сказать Таня, — давай выясним, как же это так получилось?» Но даже самый смелый человек иногда устаёт от своей смелости. И он тоже мечтает просто прийти домой, запереть дверь покрепче, поставить чайник…

Однако уже на следующий день она заставила Алёшку тащиться к лесному железному чудищу. А почему тащиться? Да потому, что Алёшке не хотелось туда. Будем откровенны, он не любил лишние приключения. Он ведь был учёный и предпочитал всевозможные открытия делать, как говор-или прежде, в тиши кабинета… А всё же он потащился: Таня есть Таня!

Отправились они после обеда, ну да что за беда: в августе дни длинные и закаты длинные, август — это всё-таки лето, а не осень. Так думала Таня, радуясь, что ещё и получилось складно: «После обеда — что за беда…» Алёшка же лишь тайно вздохнул.

Как и в прошлый раз, они проехали две остановки па автобусе и по заброшенному шоссе, которое прежде соединяло город с песчаным карьером, спустились в овраг. Путь свой они проделали без всяких приключений.

Только, пожалуй, случилось одно «полуприключение». Алёшка взял с собой фотоаппарат, который был не то что даже старый, а можно сказать, старинный! Он назывался «ФЭД» — Феликс Эдмундович Дзержинский. Такие делали в трудовых коммунах, где жили ребята — бывшие беспризорники.

Аппарату было от роду лет пятьдесят, а то и больше. Телевизор, электробритву или «Жигули» такого возраста себе и представить невозможно: давно бы уж поломались двадцать раз. А «ФЭД» служит так же хорошо, как в молодости. Такие дела!

Это всё рассказал Алёшке и Тане седой и плешивый дяденька, который сошёл с ними на одной остановке и долго не мог расстаться с Алёшкиным аппаратом — всё вертел его в руках да прицеливался, словно готовился к съёмке. Он тоже никуда не спешил, как Таня и Алёшка: у них были каникулы, у него — пенсия.

Наконец, отдавая «ФЭД», седой спросил, а что же они собрались фотографировать.

— Гнёзда птиц, — спокойно ответил Алёшка.

Гнёзда пти-иц? Поздновато хватились! Это надо было в мае делать, в июне…

— Почему? — с учёным видом не согласился Алёшка. — Некоторые птицы до сих пор ещё вьют гнёзда. Например, канадская розовая ворона! — с этими словами он взял аппарат из рук старика.

— Наврал про канадскую розовую? — спросила Таня, когда они отошли на приличное расстояние. Слишком она хорошо знала Алёшку и слишком хорошо чуяла в его голосе вральные мелодии.

— А что мне было делать? — отвечал Алёшка. — Говорить, что мы идём экскаватор снимать?

— Раз не можешь сказать правду, молчи!

И Алёшка промолчал. Не хотелось говорить Тане, что иной раз любит она позанудничать: ну, допустим, придумал он канадскую розовую. Кому от этого плохо?

Они спустились к мосту из бетонных плит, прошли ещё немного, внимательно приглядываясь, чтобы не пропустить потайной ход в ольховые заросли. Наконец увидели его.

И вдруг — оё-ёй! Таня остановилась, показала Алёшке на влажную землю.

— Ну и чего?

— Автомобильный след! И смотри, какой свеженький!

— А вдруг они… — В Алёшкиных глазах Таня увидела что-то очень похожее на страх. — Вдруг они ещё там?

— А мы сейчас это проверим! — И Таня Смелая решительно пошла вперёд. Остановилась, сурово посмотрела на Алёшку: — Я тебя только хочу предупредить, чтобы ты не топал и не хрустел сучками. Перекатывайся: с пятки на носок, с пятки на носок. Помнишь, как я тебя учила!

Они увидели именно то, чего совсем не хотели бы видеть. Около их экскаватора стояли зелёные, как бы маскировочные, «Жигули». Пригнувшись за кустом, Таня наблюдала, что там происходит.

Наверное, машина только что подъехала. Мужчина уже вылез и стоял, рассматривая экскаватор, а женщина ещё сидела внутри. Потом мужчина не очень уверенно взобрался на гусеницу (потому что он был толстоват), заглянул в кабину. Женщина собралась тоже вылезти, и тогда он сказал:

— Дай-ка мне там семнадцать на двадцать два.

Прошло несколько секунд, женщина подала ему гаечный ключ.

— Тут сиденья отличные. Можно на дачу прихватить, — сказал мужчина. — Мне ещё отвёртка понадобится. И пассатижи.

Алёшка, чтобы удобнее было смотреть, переступил с ноги на ногу — громко, словно в кино, хрустнула ветка. До этого мужчина вёл себя вполне спокойно. И женщина тоже. Но этот такой безобидный, казалось, звук словно бы ударил её в самое сердце. Женщина вздрогнула и замерла:

— Борис!

А мужчина и сам услышал. Несмотря на свою толщину, он быстро обернулся, спрыгнул на землю. Так бы, наверное, кресло спрыгнуло со шкафа… Бросил инструменты в траву.

Всё в их поведении не нравилось Тане. Какой-то нечестностью пахло оно. Очень не хотелось их больше бояться, и она вышла из-за кустов.

Для «жигулистов» это был немалый подарок — что вышла просто девочка, а не сторож с ружьём!

Плохо же они знали Таню Смелую.

— Ты чего там прячешься, барышня? — спросил мужчина. — Поподглядывать собралась, а?

Не отвечая, Таня шла к экскаватору, чего ей совсем не хотелось, потому что было страшно. Только об этом ни говорить, ни думать не разрешалось. Всё-таки она не могла притвориться совершенно спокойной и поэтому начала излишне вежливо.

— Скажите, пожалуйста, — начала она, — вы что здесь хотите делать?

— А мы, «скажите, пожалуйста», тебя не спросили! — улыбнулся мужчина. — Подай-ка мне пассатижи, Тамар. — Он опять взгромоздился на гусеницу. — Да вон они, у переднего колеса!

— Это что, ваш экскаватор? — Тане не нравилось, что голос у неё так дребезжит, да что поделаешь! — Вы его зачем раздеваете?!

— Я вот тебе сейчас раздену одно место! — неожиданно скрипучим голосом сказала женщина. — Да и вложу как следует… Пигалица, понимаешь!..

— Дай же ты мне отвёртку, Тамар! — сказал мужчина. — Я долго ждать-то буду?!

Его вроде бы не касалась ни эта история, ни девочка, вышедшая из куста.

— Вы воруете, понятно? — крикнула Таня. — А ну не смейте воровать!

— Повтори-ка ещё раз! — Мужчина опять спрыгнул с гусеницы, ойкнул и взялся за ногу. Но может быть, и нарочно, может быть, чтобы дать Тане спокойно убежать. Он, в общем-то, не относился всерьёз к этой крохотной девочке и не хотел злиться — портить себе нервы. Это понял Алёшка, который всё ещё стоял за кустом.

Таня, однако, не думала убегать. Она была вся напружиненная и в то же время готова была заплакать. Мужчине просто уже ничего не оставалось делать, как идти на Таню… Кстати, он тоже чувствовал себя не очень уверенно и поэтому включил «подзавод» злости.

— Я тебе сейчас покажу, — забубнил он, — покажу, как старших оскорблять. Ты у меня сейчас…

— Соплячка несчастная! — крикнула женщина и открыла дверцу «Жигулей».

И тогда Алёшка буквально выбежал из кустов:

— Не бойся, Тань! Я их сейчас сфотографирую. И номер машины как раз видно!

От неожиданности мужчина замер. Женщина уставилась на Алёшку, в глазах её был настоящий испуг.

— Мы просто несём здесь патрульную службу, — пояснил ей Алёшка, — около этого экскаватора. Нам поручили!

— Ну и несите, — сказала женщина с огромным презрением, — а вот за то, что язык распускаете…

— А вы зачем в наш экскаватор с инструментами полезли? Вы хотели починить? — Это Алёшка спросил, и притом очень спокойным голосом. Таня просто изумилась, откуда у него нашлись такие отличнейшие слова.

— Кто с инструментами? С какими инструментами?! — чуть не закричал мужчина. У него в руках действительно сейчас ничего не было, и он пользовался поговоркой, что не пойманный, как известно, не вор. — А вот вы мне можете ответить за оскорбление.

— Поехали отсюда, Борис, — сказала женщина, — отдохнули, и хватит! — Она быстро нагнулась, подняла инструменты, сунула их в машину.

Так странно было Тане видеть взрослых людей, которые тебе врут прямо в глаза.

«Жигули» дали задний ход, развернулись. Около Алёшки мужчина затормозил:

— А вы из какой школы?

— Из школы милиции! — сказал Алёшка. — Сначала предъявите свои документы, а потом у других спрашивайте!

— Поганцы проклятые! Сопляки! — И машина дала газу, чтобы скрыться поскорее, чтобы Таня и Алёшка не успели сфотографировать их номер.

Они остались на поляне совершенно одни, и даже ядовитый дым после «Жигулей» растаял без следа. Таня вспрыгнула на гусеницу экскаватора, заглянула в кабину. Всё там было по-прежнему. Браконьеры ничего не успели напортить. Лишь на сиденье лежал забытый гаечный ключ («Тамар, подай мне семнадцать на двадцать два…»). Таня сунула его под сиденье, повернулась к Алёшке. Сердце ещё колотилось. Хотелось крикнуть что-нибудь такое повеселей.

— Давай, сфотографируй меня! — она крикнула. — А потом я тебя!

Алёшка усмехнулся, покачал головой:

— Да я, представляешь, Тань, плёнку, оказывается, позабыл вставить!

— А как же ты этих? «Номер сфотографирую»!

— Ну, — Алёшка пожал плечами, — они-то откуда знают!

Это было простое и понятное объяснение. Ведь когда на тебя направляют аппарат, ты совершенно не думаешь, что внутри, может быть, и нету ничего. Но всё-таки тот, который собирается будто бы снимать, он-то знает! «Я бы так ни за что не сумела, — подумала Таня. — Выйти, наставить пустой аппарат… И тут дело не в смелости или трусости. Тут дело… Почему Алёха всегда врёт? Имя такое честное — Алёша Пряников. Любую сказку возьми, обманщика могут как хочешь звать, а только не Алёша. Нет, вообще-то Алёша Попович тоже был хитрый. Может, они какие-нибудь родственники дальние?»

Ну, конечно, неудобно было сейчас Алёшке вычитывать: ведь всё получилось просто отлично. По-честному говоря, если б не он, вообще неизвестно, как Таня расхлебала бы эту кашу. Алёха так ловко их напугал… ведь настоящие, взрослые браконьеры! И всего каким-то простым аппаратиком, которому в обед сто лет.

Если попросить саму Таню или даже приказать ей: мол, наври (причём тоже для правого дела), она бы, наверное, только растерянно улыбнулась.

Мы любим говорить такую фразу: «Я никогда не вру!» Но редко фраза оказывается правдой. И лишь очень немногие из нас умеют всегда не врать. Таня Смелая была именно таким человеком. И с другой стороны: спроси Алёшку, как же это у него так получается — врать, не моргнув глазом, Алёшка ответил бы: «Да это не я!»

В такие моменты ему всегда представлялся какой-то другой человек, который врёт напропалую. А сам он, Пряников Алёша, стоит в стороне, помалкивает и только смотрит на того враля.

А сейчас Алёшка об этом не думал. Он просто радовался от души, как радуется всякий победитель. Ведь правда, в какой-нибудь несчастный настольный хоккей выиграешь и то кричишь: «Победа!», а такого врага одолеть — хе-хе!.. Он повернулся к Тане. Та шагала с задумчивым и довольно-таки строгим лицом. «Будет говорить, что опять я врал», — догадался Алёшка. И чтобы опередить Танины неприятные слова, сказал:

— Чего теперь делать-то будем, Тань?

— А чего делать?

— Ну как? Эти нашли, мы нашли. Могут и другие найти! Тоже с гаечными ключиками.

Сразу Таня забыла свои мысли про Алёшкино враньё… Действительно ведь — как начнут требушить! Особенно если ребята. Их-то фотоаппаратиком не испугаешь. Они тебя обсмеют да ещё наподдадут, несмотря на то, что ты девочка.

— Слушай, Алёх, а зачем он вообще нужен?

— Кто?

— Экскаватор… У него всё же хозяин-то есть?.. Ну, который его украл.

— Допустим, есть. И что?

— Он ведь его украл зачем-то! Он же его не из-за этих сидений упёр!

— Хм… — Алёшка задумчиво покачал головой, опять превращаясь в известного учёного. — Хм… «Жигули» из него точно не сделаешь! И видеомагнитофон тоже.

— Да из него ничего не сделаешь! — Таня пожала плечами.

— Кроме экскаватора… А зачем нормальному человеку экскаватор? Слушай, а может, он того, этот вор? — Алёшка покрутил пальцем у виска. — Сильно с левой резьбой?

Тут ему пришла в голову одна замечательная мысль. Замечательной она была потому, что Алёшке не больно-то хотелось заниматься с экскаватором. Таня, например, любила приключения и всегда шла в бой с большой охотой. Алёшка же как раз приключения недолюбливал и в бой он старался вообще не ходить.

Новая мысль как раз помогала отбояриться от этого «трактора».

— Нам, Тань, одним не потянуть.

— А кто ж тебе «тянуть» будет?

— Кто-кто? Взрослые. Это же их…

— Чего «их»?

— Ну, экскаватор. Его же не дети сделали! Пусть сами и разбираются!

— А мы?

— А мы сообщим! — Подумал и добавил: — Мы его один раз сберегли, теперь пусть они позаботятся!

— Ну, ты ребёночек так ребёночек! — Таня смотрела на Алёшку с огромным удивлением.

Сергей Иванович Смелый был огромный и могучий человек, строитель-монтажник. Когда-то молодым пареньком без профессии он приехал в Москву на стройку, чтобы получить квартиру и остаться здесь. И Танин отец получил её и мог бы уйти на более какую-нибудь лёгкую работу. Но он остался на стройке. Он считал это стыдным для себя — так поступать, «устраиваться»!

У него были кулаки — что, если туда спрятать пять-шесть грецких орехов, вы и не догадаетесь. Он был… не то чтобы немного угрюм, но — молчаливый такой. А когда Таня спрашивала у него совета, обычно отвечал:

— Руби напрямик!

Сейчас, сидя перед телевизором, отец внимательно смотрел передачу.

Таня хотела рассказать отцу про экскаватор.

И… как-то не рассказывалось. Вернее всего, из-за Алёшкиных слов, что, мол, пускай взрослые разбираются… Выходило, она и сама тогда окажется «ребёночек-жеребёночек».

Минут десять она посмотрела с отцом вторую серию заграничного фильма. Не смотрелось! Встала, прошлась по комнате. Сергей Иванович внимательно глянул на дочь, но ничего не сказал. Не такой он был человек, чтобы задавать лишние вопросы.

Таня жила на самом высоком в здешней окрестности, шестнадцатом этаже. За крышами двух более низкорослых домов она видела овраг и лес. Сейчас, в начавшейся синей полумгле, уже неразличимы стали отдельные деревья. Лес казался огромным чёрным озером. И даже ветерок оттуда доходил влажный, как с озера. И никаких огней не было на дальнем его берегу, только низкая звезда у самого горизонта… И об этом можно было думать и мечтать ещё очень долго и очень спокойно. Но Таня слишком хорошо знала, что в лесу, на ольховой поляне, беззащитно стоит экскаватор, примагничивает её душу! Другие, наверное, просто выломали бы приборчик какой посимпатичней — и ноги!

И забыли бы о нём на другой день.

Но Таня так и видела, как железный неподвижный зверь стоит один среди вечерних сумерек. Такой сильный будто бы. И такой беспомощный перед любым браконьером! И оттого что никак у неё ничего не придумывалось, а только досада брала от этих одиноких рассуждений, Таня даже стала уверять себя, что Алёшка Пряников правильно говорит: вещь взрослая, делали её взрослые, на взрослом заводе. Её и… стащили, кстати, взрослые! Так почему Таня должна за неё отвечать?

Не должна, не должна, успокойся!

Но и забыть не могла. Просто вот взять и забыть. Ходить в лес, как неделю назад, собирать грибы на горе белкам и ёжикам.:.

Она и ночью о своём «эксе» думала… Стояла за кустом, а рядом копошились какие-то люди. Но Таня не трогала их, потому что знала: сюда ещё придут главные, самые главные — которые стащили!

Те, у «экса», всё копошились, копошились и незаметно смотрели в сторону куста — надеялись, что Таня выдаст себя. А она стояла не шелохнувшись!

Кто читал страшную повесть «Вий», знает, что пономарю главное было не посмотреть на нечистую силу, и тогда они ничего не могли ему сделать. А Тане в её сне надо было не шелохнуться, пока не появились главные.

И когда эти мелкие поняли, что Таня не шелохнётся, сколько ни копошись, тогда появились главные. Они все были белые, и лица белые, и глаза. И Таня с огромным трудом подняла аппарат, потому что страх тянул её руки книзу. Но всё-таки она подняла его и стала фотографировать, и главные замирали, будто сами превращались в фотографии.

У них получались странные позы, а рожи злые и потерянные. И становилось понятно, что на самом деле это не люди. Сквозь их будто бы людской облик проступало что-то жуткое и незнакомое жителям Земли. От этого Тане делалось одновременно и страшно и противно. Она хотела отвернуться. И вдруг почувствовала, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Словно кто-то держал её. Таня хотела крикнуть, рвануться. И опять ничего не смогла. Родившийся нестерпимый холод расползался в груди. Она поняла, что сейчас умрёт и нету ей спасенья…

Потом долго лежала с мокрыми от слёз щеками, глядя в потолок, где под густой побелкой в ярком, хотя и раннем, утреннем свете хорошо были видны железобетонные плиты, из которых сложили их огромный дом.

Всё было знакомо, спокойно. Крепко и ласково Таню обнимало радостное чувство, что это лишь сон, что ничего подобного в жизни случиться не может.

И в то же время знала, что в лесу на мокрой от росы поляне стоит совершенно беззащитный железный зверь. Он как будто в капкан попался… Быстренько Таня дошлёпала босыми ногами до телефона в прихожей. Эх! Наверно, в восемь утра ещё слишком рано звонить?

Другой бы просто бросил трубку, чтоб не узнали. Но Таня Смелая была совершенно не такой человек: чего уж теперь, она думала, раз перебудила всю квартиру.

— Алё! — важным и грустным голосом сказала Алёшкина сестра, которую звали странным именем Альбина.

А потом уже сам Алёха закричал:

— Привет, Тань! На прудики поедем?

А тут действительно есть пруды, минут двадцать на автобусе. В них будто бы купалась сама Екатерина Великая. Там и лодки дают… но, конечно, не таким, как Алёшка и Таня. А всё равно же лодки есть! Интересно и завидно смотреть, как они скользят, скрипя вёслами, и можно представлять время, когда ты сам поплывёшь на такой же вот лодочке. Обо всём этом,

наверное, и хотел сказать Алёшка, когда крикнул радостно и громко — трубка в Танином телефоне задребезжала:

— Привет, Тань! На прудики поедем?

Секунду Таня подождала, чтобы в проводах улеглось это слишком легкомысленное, слишком детское дребезжание.

— А про «эксика» забыл?

Ничего Алёшка не забыл. Просто ему об этом помнить не хотелось. И он молчал, ожидая, что, может быть, Таня ещё что-нибудь скажет.

— Ну… как хочешь! — сказала Таня. — Пока!

Н-да… Называется: «Что такое не везёт и как с ним бороться»!

Эти минуты раннего утра были для Алёшки самыми дорогими за весь день. Каникулы… Тебе не надо вскакивать, не надо как безумному чистить зубы, думать, куда ты задевал тетрадку по русскому. И всё это в спешке, в беспокойстве. А их Алёша Пряников сильно не любил.

Поэтому особенно приятно было лежать, ожидая, когда сестра Альбина приготовит завтрак: ведь она, во-первых, женщина, а во-вторых, старшая. А самому погрузиться в серьёзные мысли, в разные научные проекты… Их у Алёши Пряникова было несколько. И он постоянно о них думал, улучшая и совершенствуя раз от разу.

Было бы сейчас школьное утро, ему об этом ни за что не дали бы подумать. В школу его будят четверть восьмого. Да ещё заставляют зарядку делать, какие уж тут размышления!

Но сегодня получилось даже хуже, чем в школьное утро. Алёшка вообще не любил ссориться, а с Таней он тем более ссориться не хотел. Он, можно даже сказать, дорожил Таниной дружбой. Почему? Это было непонятно. Ведь такие разные люди. И если б у Алёшки спросили: ты, мол, зачем со Смелой дружишь? Он бы ответил: «Нравится!»

Ему нравилась Танина неуступчивость и Танина решительность в самых опасных делах. И что Таня, если надо, умела подраться. Да ни в одной девочке нету сколько положительных черт характера. Другие кое-кто завидовали Тане Смелой. Алёшка нет! Ему просто хотелось с ней дружить, видеть, как Таня совершает свои опасные и смелые поступки.

Но сам Алёшка ничего такого совершать не умел. Он вообще был абсолютно другой человек. Если для Тани правилом была поговорка: «Назвался груздем — полезай в кузов», то Алёшка чаще всего ни в какие кузова лезть не хотел. А в случае чего, запросто мог сказать, что, мол, извините, пожалуйста, я тут назвался нечаянно груздем, так я беру свои слова назад!

То есть, конечно, такие штуки он мог проделывать без Тани. А с Таней приходилось именно лазить в самые разные кузова. И потому Алёшка без конца должен был искать для этого хотя бы более-менее безопасные пути.

Вот и сейчас вместо размышлений над своими любимыми проектами он стал думать про «эксик». Кинуться некуда: либо с Таней ссорься, либо иди в лес и охраняй экскаватор от неизвестно кого. А явиться за экскаватором могут, между прочим, очень даже разные люди. Такие разные, что волосы дыбом! И Алёшка стал думать… Через десять минут он додумался до простого вопроса: «Чей?» То есть — кому экскаватор принадлежал раньше, до того, как его украли?

Ну, понятно, что не какому-то одному человеку.

Кому тогда? Стройке? Стройке мог… Мог бы. Но ведь он работал в карьере, песок рыл. Для чего нужен песок? Когда скользко, но улицам разбрасывать. Так-так-так… Что-то Алёшка припоминал. Да, правильно: высокий глухой забор, ворота железные большие, из них выезжает машина для разбрасывания песка, чумазая такая, и за ней жёлтая песочная дорога.

Вспомнил! И за этими воротами Алёшка видел трактора, которые тротуары метут, и бульдозеры, и ещё какие-то. А потом ворота закрылись! Было это всё, когда они с отцом ехали… Хе-хе-хе! На прудики! Да, на прудики! Посмотреть, как люди добрые подлёдным ловом занимаются.

И Алёшка немедленно стал звонить Тане. Уже набирая номер, он вспомнил, что видел однажды, как могучая машина тягач везла мимо их дома экскаватор. Куда она ехала, Алёшка, правда, не знал. Но вполне возможно, что и туда!

…Сперва им везло: на улицу выбежали — автобус. Минут пятнадцать проехали — та самая остановка… И в хозяйстве дорожно-подметально-поливальном всё оказалось таким, как помнил Алёшка — и забор, и ворота. Только их туда не пускали, юных спасителей лесного экскаватора. Дежурный, или как он там называется, в общем, который сидит в проходной, загородил дорогу:

— Эй, молодёжь, молодёжь! Вам сюда не положено!

— Да нам по делу, — сказал Алёшка солидно и приветливо.

— Там ваших дел нету!

А в это время как раз люди начали проходить. Дежурный этот — или как он там назывался — стал у всех проверять пропуска… Не прорвёшься! Но между проверками он всё же нашёл время, повернулся к Тане с Алёшкой:

— Мешаетесь! Сами, что ли, не видите? Левой, левой!

— Чего «левой»? — удивился Алёшка.

— Раз-два, левой — вот чего «левой». Марш, говорю, отсюда!

Даже совершенно не поинтересовался, зачем они пришли, чего хотят. Как будто сюда каждый день ходят ученики третьих классов!

— А позвонить хотя бы можно? — спросила Таня, которую уже выводили, держа за локоть.

— Кому?

— Да хотя бы директору.

— Хотя бы директору? — Дежурный вроде задумался. — Ну уж тогда звони «хотя бы министру», — чего уж там! — Он выставил их на улицу: — Не дело вы делаете! — и ушёл, закрыв дверь.

— Может быть, у этого забора дырка есть? — сказала Таня.

Не очень-то обычный для девочки вопрос. Но Алёшка привычно кивнул и одновременно пожал плечами: можно попробовать.

Они пошли вдоль забора. Таня энергично шагала впереди, Алёшка топал сзади. Ему здорово не нравилась эта затея и потому идти по голому тротуару было муторно и жарко.

Путь оказался неблизкий. Были места, где забор загораживали дома или какие-то железные сараи. Кое-где он был не деревянный, а каменный — остатки какой-то старой ограды. Но везде без единой дырочки, словно там особо секретный объект. Видно, директор был строгий из строгих: забор в порядке, дежурный — не прорвёшься! Наконец они вернулись к проходной, только уже с противоположной стороны: закончили «кругосветное путешествие». Из ворот в это время как раз выезжала машина-поливалка.

— Ну всё ясно, — сказала Таня. — Обратно поедет — в цистерну быстро забраться, и хорош.

— А если там вода? Утонешь!

— Во-первых, они с водой не возвращаются. А во-вторых, не ты же туда полезешь, а я!

В жизни Алёшки опять наступили тяжёлые времена. То, что Таня полезет в эту бездонную бочку, можете быть совершенно спокойны! Но какой же позор рухнет на Алёшкину голову, если Таня полезет, а он останется стоять на тротуаре… Ничего не попишешь, придётся тоже лезть.

Будь Алёшка девочкой, точно бы заплакал от такого горя. Но ведь он был мужчина и учёный. Поэтому немедленно приказал себе думать, придумывать что-то, пока действительно не прикатила сюда какая-нибудь непрошеная поливалка!

И тут как раз из проходной вышел симпатичный такой дяденька. Молодой, в заграничных толстых очках и с чемоданчиком, который называется «кейс». Алёшка прямо кинулся к нему, как потерпевший кидается к милиционеру:

— Скажите, пожалуйста, вы директор?

— Да нет пока, — человек улыбнулся.

— А похожи на директора! — сказал Алёшка.

Он хитрил, это было ясно всем: и самому Алёшке, и Тане, и этому человеку в очках. Но Таня, конечно, промолчала: неловко же было при чужих стыдить Алёху. А вот «очкам»… Таня могла бы спорить на что угодно, «очкам» стало приятно, что его спутали с директором.

— Так какие проблемы-то? — Он положил Алёшке руку на плечо, из-под пиджачного рукава стали видны белая жёсткая манжета и японские часы на тяжёлом модном браслете. — Ну, говори-говори. Ты имеешь дело с главным инженером!

— А скажите, пожалуйста… Вон там, далеко, есть карьер. Это вы оттуда землю выкапывали?

— Точно. Оттуда. Только не землю, а песок. И не выкапывали, а брали!

Главный инженер не знал, что Алёшка притворяется маленьким — на взрослых это действует.

— А у вас, случайно, никакая машина не пропадала?

Инженер посмотрел на Алёшку уже иными глазами. Он всё ещё улыбался, но глаза-то уже были иные:

— А ты что, нашёл?

— Нашёл.

— Значит, бери себе!

— Так у вас ничего не воровали? — спросила Таня.

— Смотрю, вас тут целая команда… Нет, ребята. Наше при нас, а чужим мы не интересуемся. Всё. Будьте здоровы! — Он сел в светло-серые «Жигули». Уже совсем хотел уехать и даже дал газу, но как бы сжалился над ними: — Чего застрадали-то? Народ, вижу, хозяйственный, молодцы! Нашли груду железа — сдайте на металлолом. Получите премию, поедете на экскурсию в Ленинград! — Он засмеялся: — Всё учить вас надо! — И теперь уж уехал.

Купили по мороженому, съели — не помогло… Кругом была не жизнь, а благодать: солнышко, песочек, а захотел, так пойди поплавай. И потонуть не страшно — дно в глубину уходит медленно. Можешь плыть вдоль берега хоть сто метров, и никаких ям или обрывов. А вылезешь из воды — пожалуйста, любуйся на лодки и думай про те времена, когда ты сам станешь девятиклассником, получишь паспорт и тоже пойдёшь по будто бы ненадёжной, чуть шаткой пристани, а в руках у тебя будут два огромных весла…

Но не об этом они думали, не о хорошем. Им было неспокойно, а больше… странно как-то!

Нет, правда, что же получается? Точно: «эксик» не чужой — поливально-подметального хозяйства. Инженер сам сказал: «Карьер был наш». А потом вдруг сразу: «Ничего у нас не пропадало». Зачем-то отказываются от собственного экскаватора.

— Может, он шпион? — сказал Алёшка.

— Кто?

Но Алёшкин аппетит так и остался аппетитом.

— Давай так, — Таня ему объяснила, — без обеда сразу в лес. А то снимки могут не получиться, да, Алёш?

Алёшка прямо рот раскрыл от удивления: вот тебе и не бывает чтения мыслей на расстоянии! Оттого, что он останется без обеда до целых пяти или шести часов, Алёшка сделался какой-то нервный и особенно решительный. Он протопал мимо сестры Альбины, и, если б она спросила своим обычным, чуть насмешливым голосом: «Куда это ты опять?» — Алёшка бы ей ответил! Но Альбина пребывала в заметно грустном настроении. Хмуря брови на свои какие-то мысли, она писала в толстой тетради… Она писала стихи, Алёшка знал это. Но специально как бы не знал. Алёшка считал стихи довольно-таки бесполезным делом. Если только не вредным: ведь стихи часто заставляют учить. А чем больше стихов на свете, тем, в конце концов, больше и придётся заучивать. Это уж точно!

Таня Смелая посмотрела на часы, заметила, через сколько минут она должна спуститься в подъезд, чтобы не опоздать, быстро намазала три бутербродика с маслом и сыром, потом выскочила на балкон.

Как мы помним, Смелые жили на шестнадцатом этаже, под самой крышей, и кругом далеко было видно, как с воздушного шара… Правда, Тане ещё не приходилось летать на воздушном шаре. Но когда хоть раз прочитаешь об этом, представить очень легко.

Со своего воздушного балкона Таня поглядела на лес, который был сейчас не тёмным озером, а именно лесом с отдельными деревьями. Они покачивались и шелестели и, если приглядеться, то все были разного, хотя и будто бы одинакового, зелёного цвета. И среди этой разной зелени Тане хотелось угадать поляну, на которой беззащитно притаился «экс».

Вот единственное, что плохо в воздушном балконе, он не летал. Когда на облака смотришь, то кажется, он летит. Но на самом деле он всё-таки не летает… И можно только взглядом туда полететь и кружить над верхушками. Иногда Тане казалось, она легко полетела бы. Сперва, конечно, вниз, а потом руки расправишь и… Неужели птицы умеют летать только из-за того, что у них перья?

Тут она оглянулась на зелёные подмигивающие часы. Оставалось три минуты. Таня положила свёрток с бутербродами в полотняную сумку через плечо и побежала к лифту.

Алёшка ждал её у подъезда, дисциплинированный подчинённый. Как мы понимаем, они жили в одном доме.

Это теперь часто бывает: живут в одном доме, учатся в одной школе, а то и в одном классе, если ровесники. Да, теперь это часто бывает в Москве, в новых районах.

И ещё в новых районах — но уже к сожалению — бывает, что автобуса долго нет. Вот они и стояли под палящим и пыльным тяжёлым солнцем, какое случается только в августе, во второй половине жаркого дня, да ещё и среди пустыря, да ещё и на асфальтовой улице… И это не большая радость — такое ожидание, я вам точно говорю!

На остановке их было несколько, страдальцев-ожидальцев. И лишь один Алёшка радовался. Он, как и все нормальные люди, тоже, конечно, не любил ждать автобусы. Но сейчас он радовался. И совсем не чувствовал стыда за эту радость. И очень жаль, что некому было его пристыдить, потому что никто ничего не знал. Ну, кроме вот, конечно, меня, который пишет эти строчки.

Всё-таки автобус пришёл — такой блестящий, жёлтый, уверенный, — с шипением и шиком открыл двери. Как будто это и не он заставил людей стоять на жаре пятнадцать минут.

«Вот тебя бы потерять среди леса, — подумала Таня, — тогда бы ты быстренько узнал, как надо ездить!» Но тут же она представила себе одинокий автобус с ушедшими в землю колёсами, с открытыми дверями, в которые летит косой’ дождик. «Ладно, — мысленно сказала Таня автобусу, — оставайся уж непотерянным!»

Алёша смотрел в окно. Здесь, на окраине, остановки длинные, даже огромные, потому что дома стоят редко: три-четыре дома — пустота, три-четыре дома — пустота. И причём пустота вся изрытая, изъезженная огромными колёсами тяжёлых строительных машин, гусеницами бульдозеров.

Зимой это незаметно — снег, всё ровненько, чисто. А летом раздавленная, изрубленная земля засыхает твёрже камня. В камнях-то — на скалах, на кирпичных стенах — нет-нет да и вырастает вихор травы или берёзка. А здесь — ничего!

«Неужели, — думал Алёшка, — неужели другие планеты окажутся такими? Прилетаешь, а кругом пустырь». И представлял, как в скафандре шагает по этим колдобинам через высохшие, мёртвые ямы, и пыль садится на пластиковые красные сапоги…

И совсем как-то не думал Алёшка, что сейчас он едет не по «другой планете», а по своей собственной! И едет он выручать железного зверя, братья которого сделали эту землю вот таким пустырём.

Наконец автобус свернул на самую окраинную улицу, у которой дома стояли только с одной стороны, потому что с другой был овраг. Тут они и вышли, причём совершенно одни. Да и как могло быть по-другому: середина дня — взрослые все на работе, середина августа — ребята все по пионерским лагерям, по деревням у бабушек, по дачам, а то и вообще у моря.

Таня и Алёша стали спускаться в глубь оврага. И почти сразу, словно водолазы в холодную воду, погрузились в чёрную жирную тень, которая была здесь от высоких домов, крутой стены оврага.

После жаркого дня, после горячего ветра, который влетал в открытые окна автобуса, здесь казалось холодно и было по-настоящему сыро. Таня и Алёшка даже почти замёрзли… Они не замёрзли, конечно, но им сделалось как-то не по себе в этом таинственном месте среди буйно разросшейся травы и кустов, которые, почувствовав влагу, целыми семьями и даже племенами селились тут.

Так, в молчании, стараясь не глядеть друг на друга, чтобы не выдать своей боязни, спасители «экса» дошли до самого овражного дна. Синее небо отсюда было страшно далеко, и обыкновенная ворона, пролетавшая над оврагом по своим каким-то вороньим делам, показалась им чуть ли не любимой тётей. Вот уж действительно: на чужой сторонушке рад родной воронушке!

Но тут Таня поняла кое-что. Поняла, потому что не имела права бояться больше, чем два-три мгновенья. Она вдруг побежала вперёд по этой старой и якобы заколдованной тенью дороге. Алёшка удивлённо глядел ей вслед. А Таня вбежала на мост:

— Понятно?!

Вот это да, вот это фокус! Алёшка стоял в тени, как в темноте кинозала, а Таня — на солнце, будто на экране, будто она какой-нибудь герой на коне!

— Да иди же ты сюда!

И Алёшка побежал к ней…

Оказывается, как раз на мосту была граница между светом и тенью. И вот они оба теперь стояли на свету, на жарком солнце. И тень отсюда казалась абсолютно нестрашной тенью, ну, такой, какая падает от дерева или от тебя самого. И они развеселились, а особенно, когда Таня вынула припасённые бутербродики. Они просто стали веселей весёлого. Кричали друг другу:

— Чего-чего? Ты сначала прожуй, а потом говори. Не знаешь такое правило?

— А ты сам сначала прожуй!

И в этом клоунском настроении они прошли ольховый лес, оказались на поляне.

И замерли: около «экса», вернее, даже на гусенице у «экса» стоял браконьер!

Но нет, что-то было в нём не так, в этом браконьере… С первого-то взгляда обычно всё: джинсы, рубашка. Но потом Алёшка наконец понял! И сразу успокоился: это был не браконьер, это была браконьериха… вернее, браконьерша, да? Короче говоря, не мужчина, а женщина!

Но как только он успокоился, так сразу и начал опять волноваться. На такие дела по одному не ходят. Значит, сейчас откуда-нибудь появится и браконьер. А может быть, он уже наблюдает за ними из какого-нибудь укрытия. Значит, Таня и Алёшка сейчас фактически в его руках.

Проходили секунды — браконьер всё не появлялся. Пожалуй, его и вообще не было… Странная браконьерша!

Потом стало понятно, что это и не женщина даже, то есть не «тётенька» — так, что ли, сказать? Стало понятно, что это молодая девушка. Первой, конечно, это поняла Таня, которая, как девочка, разбиралась в возрасте людей куда лучше, чем Алёшка.

А странная браконьерша словно тоже чего-то ждала.

Смотрела на них, стоя на гусенице, полуобернувшись и держась рукою за дверцу кабины. И это уж было совсем как-то не по-людски — столько времени молчать, встретившись на лесной поляне, будто пассажиры в метро. Там-то можно хоть целый час проехать в полушаге друг от друга — и ни слова. Но лесная поляна — совсем иное место. Тут надо разговаривать. Хотя бы одним словечком перекинуться. Или уходить. А они не уходили. И девушка эта не уходила.

И тогда она окончательно уж повернулась к ним:

— Вы одни, что ли, тут?

Таня, которая готовилась сказать про то, что они охраняющие от пионерской дружины своей школы, что они специально и фотоаппарат взяли. Но сейчас это всё совершенно не подходило.

Она посмотрела на Алёшку и увидела, что Алёшка улыбается… А он действительно улыбался — ему стало смешно, что девушка спросила именно то, что он сам хотел у неё спросить.

Зачем-то Алёшка оглянулся на деревья, стоявшие за спиной, словно хотел убедиться, правда ли они с Таней пришли одни. На самом деле он просто свою глупейшую улыбку никак не мог побороть. Знаете, так бывает иногда: в самое неподходящее время, на уроке, улыбаешься и улыбаешься, как дурачок, — хоть тебя застрели!

— Мы одни, — сказала Таня, удивлённая, что Алёшка молчит. Она же не знала, сколько у него за эти секунды мыслей пронеслось.

— А вы местные?

— Какие местные, лесные, что ли? — спросил Алёшка, чтобы как-то оправдать свою улыбку.

Девушка тоже улыбнулась в ответ. Не то чтобы её уж очень развеселила шутка, но она хотела им сказать: мол, юмор я понимаю, не беспокойтесь… Такая вполне симпатичная девушка, не начинала из себя сразу строить слишком взрослую и старшую.

— Я хочу спросить: вы что-нибудь знаете про этот экскаватор?

В древности был такой очень умный мудрец и скромный к тому же. Он придумал говорить: «Я знаю, что я ничего не знаю». Вот это самое и Таня с Алёшкой могли сказать девушке. Они только не знали того таша поговорит с директором, покажет ему фотографии.

В одиночку решительной быть довольно-таки трудно. Стараясь придать себе более взрослый и более уверенный вид, Таня прогуливалась у проходной и думала о деревьях, которые стояли вдоль тротуара. Ведь действительно интересно, как же они посылают известия в лес: что, мол, живы-здоровы и так далее, дождик вчера прошёл, листики чистые. А у вас как дела?

Таня и сама могла бы передавать эти приветы или даже ещё что-нибудь — труд не велик. Но она хорошо понимала, что не знает их язык.

А как же тогда они всё-таки разговаривают? И догадалась: а при помощи птиц!

Вон как раз по веткам самого молоденького дерева прыгает птица. И не воробей, а именно какая-то лесная… Ну правильно, подумала Таня, оно же самое маленькое, значит, о нём и родители больше переживают.

Тут из проходной показалась Наташа. Она действительно показалась, а не вышла. Потому что шла очень медленно и расстроенно. Таня, которая ни капли не сомневалась, что всё будет хорошо, теперь просто глазам своим не верила. И именно потому, что она своим глазам не верила, она и спросила:

— Ну что? Всё в порядке?

Наташа в ответ покачала головой, взяла Таню за руку, и они пошли вдоль по улице. Таня видела, что Наташа не только расстроена, но и смущена: ей как будто неудобно было перед третьеклассницей. Таня ещё раз незаметно посмотрела на бульдозеристку-экскаваторщицу. Точно! С таким лицом шла Наташа, будто набедокурила и теперь ей стыдно признаваться.

Это как раз хороший и редкий признак, когда взрослые стесняются ребят. Обычно-то чего бы ни сделали, а всё равно: «Я прав». И Таня подумала: «Почему это такие, как Наташа, бывают среди бульдозеристов, а среди пионервожатых почти никогда!»

— Может быть, мороженое купим? — спросила Наташа, потому что они как раз проходили мимо киоска, а в такую погоду, если и можно чем-то настроение поднять, так только мороженым.

У Тани вообще-то лежал в кармане рубль. Но эти деньги ей оставили совсем на другие цели.

— Да есть у меня! — Наташа махнула рукой. Мол, о том ли сейчас надо думать, в такой неприятный момент.

Известно, что у ребят бывают неприятности, которые они среди своих могут объяснить, а взрослым — никак. Потому что стыдно. Но, оказывается, и у взрослых бывают такие же неприятности, которые своему, взрослому, вроде ничего, растолкуешь, он тебя по-взрослому поймёт, а ребёнку — буквально язык не поворачивается!

Вот сейчас в таком положении и была Наташа.

К начальнику ей удалось «пробраться» без особенного труда. Из проходной позвонила в отдел кадров — как будто устраиваться на работу. Ей выписали пропуск, потому что этому предприятию шофёры и бульдозеристы требовались, да ещё как! Но пошла Наташа не в отдел кадров, а прямо к директору. Сказала секретарю:

— Я по вопросу трудоустройства. Мне нужно лично у директора кое-что выяснить. Я только на пять минут.

Ну, посидела, конечно, немного, подождала, когда директор освободится. А секретарша же знает: люди предприятию позарез! Подумаешь, пусть даже она пять минут директорских оторвёт, а зато будет у них работать!

И вот Наташа вошла к директору, показала Алёшкины карточки. Директор удивлённо посмотрел на неё:

— Ну правильно, бывший наш… А что такое случилось-то?

— Да ничего! — Наташа пожала плечами. — На нём ещё работать можно!

— Отработал он своё, — спокойно возразил директор. — Всё полностью, что по техусловиям указано. И мы его сактировали!

Таня Смелая перестала лизать мороженое и вопросительно посмотрела на Наташу.

— Ну, понимаешь, это людям не определяют, кто сколько проживёт. А машинам инженеры устанавливают срок: через сколько времени работы ремонт, через сколько — на выброс.

— А что это: «сактировали»?

— Значит, составили акт, бумагу написали, что машина состарилась!

Дальше Наташе совсем трудно было объяснить, что ещё говорил директор.

— Я бы мог вам, милая девушка, больше вообще ничего не объяснять. Но я вам всё-таки растолкую. Вы человек-то ведь взрослый, да? По крайней мере кажетесь таковым! Карьер закрыли по решению районного Совета. Бульдозеры нам вообще больше не нужны. А этот как раз можно было списать. Экскаваторщику шестьдесят два — ушёл на пенсию. Нам вместо недостающей единицы дали новую. Причём поливальную машину. Теперь она ваши же улицы освежает. А так мы бы её ждали ещё лет пять!

Таня слушала Наташин рассказ и не понимала. Вот увидит её Алёшка, станет спрашивать. Что она, действительно, скажет-то?

— Да на этом экскаваторе работать некому, — пыталась растолковать Наташа и таким голосом, как будто она уже немного устала объяснять. — Он им вообще не нужен.

— И что же мы теперь делать будем.?

— Не знаю. — Наташа пожала плечами. — У меня вообще-то отпуск кончается.

— Далеко уезжаешь? — спросила Таня вежливо.

— На Кольский полуостров! Я ПТУ как закончила, вот туда и распределилась.

Таня не очень знала, где он такой — Кольский. Похоже, что где-то на севере, название потому что зимнее, ледяное: Кольский — скользкий.

Надо было расставаться, надо было говорить: «До свидания». Наташе тоже стало как-то неудобно. Может, и потому ещё, что под конец, не зная, что больше сказать, она будто даже стала немного оправдывать этого директора.

— Есть у тебя клок бумаги?

Нашёлся у Тани в сумке автобусный билет: урны редко встретишь, и билеты иной раз залёживаются. Теперь вот пригодился!

— Ну прощай! — Наташа быстро написала на билете свой телефон. — Я ещё тут пробуду три дня. Если чего… — Она улыбнулась. — Пока. Слушай, а может, вам правда его сдать на металлолом? Будет польза.

«Ни за что я тебе не позвоню», — думала Таня. Невозможно было представить, как они ломают бедного «экса», валят его бока и кости на грузовую машину. А та стоит, озирается: вот и на меня также нападут когда-нибудь. А «экса» уже не существует, уже нету в живых!

А им ещё за это премию выдадут!

Алёша Пряников сидел с перевязанной головой, но было понятно, что ему уже не больно. Слушая Таню, он сильно удивлялся, это правда, но не сильно расстраивался! Не вышло так не вышло — подумаешь. Он же давно сказал: это дело взрослое. Известно, например, что берут вполне хороший, даже, может, отличный для кого-то телек и пускают под пресс. Спрашивается: зачем? Его починить, он ещё сто лет будет показывать. Ответ: аппарат морально устарел!

Что это такое «морально», по правде говоря, было не совсем ясно. Но аллах с ним, с этим «морально», главное — устарел! Зачем тебе смотреть в хилый чёрно-белый экранчик, когда сколько хочешь цветных да ещё и с большими экранами. Так же, наверно, и с этим «эксом»… Но главное, для Алёшки экскаватор совершенно не был живым существом, как для Тани.

Однако Алёшка ведь был человек умный. И притом он был совершенно не злой. Он кивал в ответ на Танины грустные и растерянные слова. Он и сам говорил грустным голосом, что, мол, очень жаль, да, видно, уж никуда не денешься!

Таня повздыхала ещё.

— Ладно, Алёш, пойдём…

— Куда пойдём?

— «Эксика» охранять.

Что мог ответить ей Алёшка? Боюсь? Неохота?

— А потом чего-нибудь ещё придумаем.

Уж то, что Таня «чего-нибудь ещё придумает», — в этом можно было не сомневаться. Алёшка сидел нахмуренный, но изо всей силы делал вид, что он лишь задумчивый. А может, ему и правда стоило немного побыть задумчивым — надо же что-то предпринять, а то как миленький пойдёшь в лесные дебри. Вообще там поселишься — Таня, она такая!

— Сейчас, — сказал он, — сейчас голова немного пройдёт, — и потрогал повязку.

— Я могу и одна пойти! — Таня произнесла это таким ужасным голосом: мол, раньше не болела, а теперь вдруг…

— Спокойно! — крикнул Алёшка. — Я что тебе, нарочно ударился?

— Не нарочно. Я и не говорю…

— У меня что ж теперь, и приступа не может быть?

Но тут Алёшка понял, что, если даже он и по-настоящему начнёт ссориться, это всё-таки займёт не больше, чем полчаса. А потом всё равно придётся идти. Или Таня пойдёт одна.

— Ладно… Сейчас переоденусь! — сказал Алёшка и вздохнул: что, мол, раз не верят, то нечего и объяснять.

Он пошёл в родительскую комнату, закрыл дверь, схватился руками за голову… Уй! А ведь на самом деле болело и хвататься надо было поаккуратнее. Такой головой вряд ли чего придумаешь!

Но тут ему и придумалось — вспомнилось. Вот он бредёт по жуткой весенней грязи, и на сапоги резиновые так налипло, что они стали тяжеленные, как у водолаза. А бредёт Алёшка Пряников не просто так, он выбирает место, где ему стоило бы развести костры в виде созвездия Большая Медведица. Была у него такая мысль: если разводить костры в виде созвездий, то инопланетяне догадаются, что он с ними хочет завязать контакт. Только контакты не завязывают. Завязывают дружбу. А контакты устанавливают. Это ему ехидно сообщила старшая сестра Альбина.

Ну, в общем, он брёл. И тут увидел: шофёр возится около грузовика. А рядом стоит другой шофёр и посмеивается. Тот, который возится, он старый, всё лицо исчерчено морщинами, из-под шапки волосы такими расплетёнными верёвочками — белые и даже вроде зеленоватые.

А тот, который посмеивается, — молодой.

— Выкинуть, — говорит, — пора твою колымагу. Сперва на свете мамонты появились, а потом, за ними сразу, и она.

А старый отвечает молодому: что ничего ты не понимаешь ни в технике, ни в жизни. И никогда не поймёшь! И если он лично заболеет какой-нибудь простудой, и глазом не моргнёт. А вот когда она болеет — тут старый шофёр легонько постучал по своей машине, — когда она болеет, у него у самого болит. И не может он её бросить, потому что это не то что не по-товарищески будет, а вообще не по-людски.

И, вспомнив это всё, Алёша выскочил из спальни:

— А нам известно, как этого экскаваторщика звали?

— Какого? — спросила Таня испуганно.

— Который на нашем «эксе» работал!

И уже через две-три секунды, то есть очень скоро, Таня поняла, какая это отличная мысль — поговорить с тем экскаваторщиком старым.

Быстро достала билет, над которым произносила клятву никогда Наташе не звонить. Вот как в жизни бывает!

Однако Наташа сказала:

— Не, я ничего не знаю, ничего абсолютно. А вам он зачем?

Таня что-то там ответила — вежливое, но не очень. Хотя, может, Наташа ни в чём и не виновата: что ж тут поделаешь, если надо уезжать.

— Знаешь, ты мне телефончик свой оставь на всякий пожарный, — сказала Наташа, не замечая или как бы не замечая Таниного голоса. И вдруг закричала: — Слушай! Я же его фамилию знаю! Закраин… Я когда на директора пошла буром, он стал по селектору справки наводить…

— По какому селектору?

— Телефон такой вроде… Ну, не важно! Главное, что Закраин.

— Н-да… — Таня опустила трубку.

Это ж тебе не сказки Пушкина, когда три раза невод забросил — пожалуйста, золотая рыбка. Это тебе Москва! Закраин… Да таких Закраиных!

Алёшка вдруг засмеялся:

— А спорим, что за три невода я его поймаю!

Сперва он по «09», по справочной, узнал телефон поливально-посыпально-подметательной конторы такого-то района города Москвы. Потом позвонил туда:

— Это говорят пионеры городского пионерлагеря «Маяк». Мы хотели бы пригласить к себе в гости ветерана-экскаваторщика товарища Закраина… А? В отдел кадров позвонить? Какой телефон? — и показал Тане глазами: записывай!

— Ты почему такой врун? — улыбнулась Таня.

Но Алёша Пряников уже беседовал с отделом кадров, используя для смелости свой тайный приём: как будто это не он разговаривает, а совсем другой человек. Как будто это их старший пионервожатый Антон.

— Спасибо, товарищ!

Хотя в отделе кадров с ним разговаривала какая-то тётенька. Пододвинул Тане листок с телефоном, адресом и даже именем-отчеством.

— Ну, что будем делать — пойдём или по телефону? — спросил Алёша, как-то непонятно улыбаясь.

Таня ещё в себя не успела прийти от того, как ловко он поймал «золотую рыбку». И действительно с трёх раз!

— Ладно, давай сперва по телефону.

— Неправильно! — Алёшка опять непонятно улыбнулся. — Во-первых, мы по телефону ему не сможем карточки показать.

— Ну и что твои карточки?

— Карточки для него — важная вещь! Родной экскаватор в лесу брошен на съедение разным браконьерам… понимаешь?

— Сам ты, Алёшенька, «понимаешь»… тётю Жабу обнимаешь! — Таня не любила, когда её припирали к стенке. Да и никто этого не любит.

— А во-вторых, Тань! Ты посмотри адрес-то!

Улица Солнечная… Да ведь это же была их собственная улица! Когда голова забита Алёшкиным враньём, буквально ничего не замечаешь.

— А дом-то, Тань!

Шестьдесят семь… А их — шестьдесят восемь!

Дом номер шестьдесят семь стоял напротив, через улицу. Алёшка отдал Тане бинокль. И она медленно поползла взглядом по окнам. И что ни окно, то комната, другая жизнь… Так в. дошкольном возрасте, когда она ещё не умела читать, Таня листала книги сказок, которые мама приносила ей с работы, из библиотеки, листала — от одной картинки до другой. И останавливалась и старалась угадать, про что же здесь говорится.

И в окнах то же: за каждой занавеской была новая жизнь, стояла незнакомая мебель… Мальчишка, по виду шестиклассник, воровато курил на балконе, а через несколько окон-картинок женщина чистила картошку, сидя за столом. А ещё через несколько окон другая женщина, тоже на кухне и тоже сидя за столом, плакала, платком вытирая слёзы…

И даже самые эти слёзы были видны…

Тут Таня и поняла простую, но часто забываемую нами вещь: подсматривать стыдно!

Дом № 67 ничем не отличался от дома № 68, в котором жили Таня и Алёшка. И кажется, завяжи тебе глаза, ты и с завязанными глазами найдёшь, где тут стенка с почтовыми ящиками, а где лесенка к лифту и даже где лифтовая кнопка.

Но именно с закрытыми глазами особенно понятно и делается, что дом чужой. Потому что пахнет чужим. Алёшка глаза закрыл и сразу это почувствовал. И даже подумал, что инопланетяне могут, например, сделать людям такую ловушку. Стоит дом — всё так же, до самых мелких подробностей. Хоть целый день смотри — ничего не заметишь. И тогда обратились к учёному Алексею Петровичу Пряникову. А он только глаза закрыл…

И лифт был другой. Он был как будто моложе, чем в их собственном доме. Полз вверх, не вздыхая и не охая. Это уже Таня заметила. Алёшка жил на четвёртом этаже и частенько ходил пешком. А Таня — шестнадцатиэтажница — обязательно вызывала лифт…

И всё же когда они доехали до чужой площадки чужого шестнадцатого этажа с чужой детской коляской и с чужим шкафом с чужой отломанной ножкой, отчего шкаф стоял кособоко, и остановились перед дверью… как бы в Танину квартиру. Вот тут и поняла Таня, как это страшно будет — позвонить сейчас в эту чужую дверь. И чтобы не разрешать себе больше пугаться, она позвонила. И потом ещё раз, чтоб уж всё!

Несколько секунд стояла, замершая в ожидании. А надо было ещё так стоять, чтобы Алёшка ничего не заподозрил.

— Смотри, Тань!

Под ногами у себя она увидела бумажку, какую-то такую на вид, что с первого взгляда было понятно: это записка. Наверное, была всунута в дверь, да упала. Таня быстро подняла её, развернула: «Таня! Я во дворе». Не захочешь, а вздрогнешь! Таня, однако, не вздрогнула, стерпела. Посмотрела на Алёшку, тот покачал головой. Действительно: бывают в жизни шуточки!

Таня сунула бумажку в дверь — понадёжней, чтобы ветром не выдуло.

— Пойдём искать!

Любила она всё-таки командовать. Но дело, может, в том, что Алёша Пряников любил подчиняться?..

За домом среди молодых деревьев — как раз таких, от которых птицы передают их родителям в лес приветы, — стоял стол и вокруг врытые в землю дощатые скамейки на деревянных ногах. Неизвестно, кто и когда их делает. Но находится какой-то добрый дяденька…

И вот за таким столом сидели три пожилых человека, а может, точнее будет сказать, три старика. Перед ними лежал журнал «Пионер» и стояла партия шахмат — они решали шахматную задачу из журнала!

Однажды Алёшку на уроке послали губку помочить, которой стирают с доски. И в уборной он увидел троих мальчишек-старшеклассников, которые, убежав с занятий, коротали время за кубик-рубиком. Они вроде бы с таким интересом его крутили-вертели, а на самом деле было им тоскливо и скучно. И тревожно.

У этих трёх пожилых людей тоже были такие лица: вроде интересно, куда же теперь поставить белого ферзя, а на самом деле…

— Ну, какой из них наш? — шёпотом спросила Таня. — Угадаешь?

— С одного удара! — тоже шёпотом ответил Алёшка. И вдруг громко позвал — Александр Иванович!

Все трое повернули головы. Таня уже хотела усмехнуться над Алёшкиным «способом». Но один повернул голову особо. А потом и спросил:

— Чего вам, ребята?

Вроде с опаской взял фотографии «экса», похлопал себя по карманам, нашёл очки, стал смотреть снимки, откладывая их на стол. И тогда те двое, с которыми он решал задачу, брали фотографии и тоже смотрели их.

— Чего это такое, не пойму… Это мой, что ли?! — старый экскаваторщик с удивлением посмотрел на ребят. — Чего вы мне показываете?

Таня не умела так складно рассказывать, как это делал будущий учёный. Она тихонечко наступила Алёшке на ногу, и Александр Иванович Закраин узнал, как говорится, обстоятельства дела.

— Ну и под конец мы пошли к директору…

— Чего? На приём, что ли?

— Ну… при помощи одной нашей знакомой… экскаваторщицы.

— Неплохо живёте! — Закраин усмехнулся.

— А директор говорит: он списан!

Таня сразу заметила, как старый экскаваторщик нахмурился… Наташа тоже: только услышала, что списан, сейчас же рукой махнула и к себе на Кольский полуостров собралась. У них это «списан» получается, как «умер», и, значит, ничего не поделаешь… Но ведь экскаватор не умер, он живой!

— Ты не понимаешь, — сказал Тане один из стариков-шахматистов. — Раз попал под списание, значит, никто не отвечает!

— Кто никто? — Таня посмотрела на Закраина.

— Директор, вот кто! А раз не отвечает, то его ничем не напугаешь!

Не могла Таня этого понять. Неужели директора обязательно надо пугать? Он что, как леопард в цирке: палкой не замахнёшься — через круг не прыгнет?

— Ив школу его не отдашь, — сказал третий шахматист, которого звали Алексей Дмитриевич. — У нас был случай: списывали ещё довольно приличный грузовик… ну там, по некоторым причинам. Так мы его в школу. И все довольны. А экскаватор же в школу не отдашь. Чего им рыть-то!

— Да его вообще в школу не надо! — сказал Закраин. — Он ещё хороший, понимаешь ты? Я его знаю!

— Александр Иванович! Давайте пойдёмте к вашему директору.

— Да нет! — Закраин усмехнулся. — Я уж сам списанный. Если б я на пенсию не ушёл, видишь, и он бы работал. А как я на пенсию, так и его по боку! Из-за меня… Вот как получилось!

Таня стала растолковывать, что можно же взять, налить в него немного…

— Солярки, — подсказал Алёшка.

Да, немного солярки, завести и, например, приехать прямо к воротам, прямо к директору под окна. Неужели ему стыдно не будет?

— Да ладно, не понимаешь ты! — Закраин как будто даже с обидой собрал фотографии, протянул Тане.

Алёшка тихонечко потянул её за платье, сам взял фотографии. Наступил такой особо решительный момент. Сейчас надо было нагрубить этому… Александру Ивановичу. Сидит здесь на лавочке, «Пионер» почитывает…

Вдруг откуда-то очень-очень сверху послышалось:

— Саша!

Закраин поднял голову, помахал прямо в облака, встал:

— Так что вот так, ребята… — А больше сказать ему было нечего. — Списанная машина. И хозяйству она… — Закраин развёл руками, — карьер-то закрыли.

Опять можно было нагрубить ему! Но Таня слышала, что всё это он говорит через силу. Потому что ему неудобно сказать: «Извините, просто я уже ничего не могу».

И он ушёл… Двум оставшимся «шахматистам» вроде тоже стало «неуютно» — то ли за товарища, то ли за себя. И они начали кое-как разговаривать, будто Алёшки с Таней тут и вовсе нет.

— Ты не знал этого директора-то их?

— Не-е, не приходилось.

— Ну как же, Шаландин Вячеслав Вячеславович. Представительный мужик такой. И дельный: в других-то районах — грязь грязью. А у нас чисто! Я, говорит, главный дворник нашей местности! Шутит, значит.

В тот раз Алёшка тихонечко дёрнул Таню за платье. А в этот раз чуть весь рукав не отодрал.

Такая злость её взяла! На самом-то деле не на Алёшку, а получалось — на него! Таня повернулась, чтобы… Но Алёшка смотрел такими особыми, намекательными глазами. И даже подмигнул, и голову наклонил набок: мол, давай же отойдём отсюда!

Буквально уже через несколько шагов деревья-тополята отгородили их от пенсионерских лавочек. Таня и Алёшка как будто оказались в другой местности. Таня села на качельную доску, Алёшка сел на другую сто-

Чего угодно Таня ожидала, но чтобы…

— Видишь, раз директора зовут Вячеслав и нашего Вячеслав. Может, они сын и отец?

— Нам это даёт, Тань… во-первых, мы можем узнать, где он живёт. Следить за ним…

— Сейчас в Москве никого нету…

— Должны узнать!

— Где родился?

— А-а! В Москве.

рону… Но никакого качания не получилось, потому что молодой учёный был тяжелее чуть не в два раза!

И вот Таня оказалась под небесами, а Алёшка сидел на самой земле.

— Ну чего ты молчишь-то? Как будто что-то знает!

— Как ты думаешь, Тань, сколько в Москве Пряниковых!

Их очень мало, Тань! И Смелых очень мало.

Потому что редкая фамилия. Не поняла? Шаландин тоже редкая!

Правильно! Шаландин Славка учится у них в параллельном классе. В третьем «Г». Ну, теперь уже будет в четвёртом…

Ну и что нам это даёт? — Здесь Таня поняла, что плохо быть строгой руководительницей и одновременно висеть над землёй, как лягушка-путешественница. Эй ты, опусти-ка меня!

— Тихо! — сказала Таня строго. — Ты ничего не понимаешь! Можем мы узнать, где живёт этот Шаландин?

Алёшка сидел опустив голову… Вдруг он засмеялся:

— Пойдём, Тань, сейчас мы будем иметь его адрес!

Теперь их мало осталось, но всё-таки они есть стеклянные будочки «Мосгорсправка».

— Здравствуйте, — сказал Алёшка, представляя себя вожатым Антоном. — Можно узнать адрес? Шаландин Вячеслав Вячеславович.

— Где живёт? — спросила женщина из будки.

— Примерно улица Солнечная.

— Уроженец какого города?

— Чего?

Таня только удивляться могла, как ловко Алёшка разговаривает и как находчиво отвечал на вопросы. Про Москву наплёл, глазом не моргнув!

— Возраст?

Вот тут, братец-кролик, ты попался!

— Десять лет.

Таня хотела удивиться, потом засмеялась… потом наконец сообразила: он же спрашивает про Шаландина, не который директор, а который в третьем «Г»! Значит, и про Москву правда.

Ладно, Алёшечка, ты молодец, но я тоже кое-что придумала! Это так Таня ответила глазами на торжествующую Алёшкину улыбку.

Минут двадцать им велели погулять, и потом в Таниной руке оказалась бумажка: улица, дом, квартира… Только вот код не написали, чтобы войти в подъезд. Но это Алёшка в два счёта… Нажал на кнопку «Диспетчер», и, когда лампочка загорелась — значит, диспетчер тебя слушает, заговорил:

— Мы недавно переехали, я забыл, какие цифры нажимать… — А голос такой жалобный, ну просто как у того козлёночка, который поёт: «Сестрица Алёнушка, выплынь-выплынь на бережок…»

— Семь, два, пять, — сказала диспетчерша. — От семи отнимешь два получается пять. Большой парень, а запомнить не можешь!

— А я ещё в школе не учусь, — ответил Алёшка, и теперь так жалобно, что сама диспетчерша чуть не заплакала.

— Ты зачем всегда врёшь? — спросила Таня. — Тебе что, так интересней?

Алёшка и сам не знал. Может, правда интересней. Вместо ответа он спросил:

— Тань, а мы что будем делать, когда к нему придём?

— Да не скажу я тебе этого!

— Почему?

— Чтоб не врал!

Они уже стояли перед дверью с цифрой 55. «Хорошие отметки, — подумала Таня, — тоже легко запомнить»… Но очень это нелёгкое дело — звонить в чужие квартиры!

Открыла им старушка. Лицо доброе, волосы седые. Росту — под потолок! Улыбнулась им из-под лампочки:

— Здравствуйте, вы к Славику? Так он в лагере.

Некоторое время Таня приходила в себя от старушкиного небывалого роста. А старушка ждала, не захлопывала дверь перед их носом, как, наверное, сделали бы очень многие взрослые. Спокойно ждала, когда Таня отдышится… Так не хотелось делать ей неприятности!

— Нам вообще-то Вячеслав Вячеславович нужен…

— Вот как! А он ещё на службе. — Старушка глянула на часы. Они были маленькие, так называемые «дамские», сидели на её огромной руке, как божья коровка на берёзе. — Вячеслав Вячеславович лишь часа через полтора со службы вернётся.

Старушке хотелось спросить и хотелось усмехнуться, как всем взрослым: по какому такому делу понадобился им Вячеслав Вячеславович? А не спросила и не усмехнулась. И, шагая вниз по лестнице, Таня думала, как жалко, что старушка такая хорошая, а она ей неприятности будет делать!

Они сели перед домом за столик, сделанный каким-нибудь хорошим пенсионером, каким-нибудь Александром Ивановичем Закраиным.

— Так и будем сидеть, Тань?

— Нам нужно полтора часа засечь.

— Ну, это по солнцу можно, — спокойно сказал Алёшка. Он воткнул в землю две палочки, начертил несколько полос и стрелок. — Всё! Полтора часа пройдёт, я тебе скажу.

— Точно? — спросила Таня подозрительно.

— Солнечный секундомер, Тань. Точнее не бывает! Таня, конечно, не знала, что Алёшка просто бессовестно смотрел в окно на первом этаже. Там над холодильником постукивали ходики. И пластмассовая сова вслед за маятником зыркала глазами: влево-вправо, влево-вправо. А у Тани это окно и эти часы с совой были за спиною.

Какое-то время Алёшке интересно было смотреть, как его командир удивляется. Но потом всё равно же скучно стало:

— Так и будем сидеть, Тань?

— Надо же «эксика» спасать!

— А как ты его спасёшь? Тебя этот Вячеслав Вячеславович и слушать не будет!

— Послушает! Я один секретик знаю!.. Тебе не расскажу!

Алёшка нервно пожал плечами.

— Ив следующий раз никогда людям не ври!

Несколько минут они сидели, обиженные друг на друга. Но это было уже совсем скучно.

— Тань, может, я хоть мороженице пойду куплю?

Как только он ушёл, Таня склонилась над таинственными палочками и стрелками… Всё-таки Алёха жутко умный! Он, бывает, и наврёт, конечно. Но всё-таки он…

Тут Таня и увидела ходики с совой. Почувствовала, что краснеет: вот Алёха-врёха! Она решила сейчас же подойти к этому окошку и попросить, чтобы задёрнули занавеску. Пусть тогда определяет!

И вдруг Таня увидела, что перед домом остановилась чёрная «Волга», из неё вылез здоровенный дядя… Здоровеннейший! И сразу Таня заметила, что он был чем-то похож на Шаландина из третьего «Г». А чем именно похож — неизвестно. В книжках это называется «неуловимо похож». И так же неуловимо он был похож на старушку — не только высотой, а вот… именно неуловимо!

Но ведь полутора часов не прошло.

И Алёшки нету…

Мало ли что не прошло! Человек, например, заболел — его отпускают домой. А директору вообще ни у кого спрашивать не надо. Таня присмотрелась: на здоровенном, как сковородка, лице вышедшего из машины действительно была грусть! Заболел! И ещё я его буду…

И Алёшки нету…

— Вячеслав Вячеславович! — Таня закричала так, словно за ней гнались… Да ведь она и правда удирала от своего страха.

Огромный человек остановился. И шофёр его, который ещё не успел уехать, тоже высунулся из окошка.

Таня подошла и увидела наконец, какой он действительно огромный. Огромнейший!

— Мне нужно поговорить с вами по очень важному делу!

Вячеслав Вячеславович улыбнулся, отчего «сковорода» его стала ещё больше. Однако он был опытный человек, даже очень! И он опытностью своей что-то почувствовал неладное, понял: такой разговор ему лучше вести без свидетелей. Сказал своему шофёру:

— Ну, езжай-езжай. Завтра как обычно!

Шофёр серьёзно кивнул и уехал. Огромный человек подождал, когда машина скроется за домом, но сам делал вид, что ждёт, пока Таня соберётся с духом.

— Ну? — Он переступил с ноги на ногу. Песок под его громаднейшими ботинками заскрипел, превращаясь в пыль.

Таня вынула из кармана фотографии, протянула их вверх, как будто собиралась отдать в руки самому дому. Несколько секунд Таня ничего не видела и не слышала, потому что фотографии вместе с огромной рукой уплыли куда-то на небеса, а там было солнце, и оно слепило глаза. Потом Таня услышала удивлённый, не то озадаченный, не то сердитый голос:

— Это ещё откуда?! Кто тебя прислал?!

Можно было ожидать, что голос у него громкий, как у слона. Но ничего подобного: у него был самый обычный человеческий голос. Только звучал с пятого этажа.

— Меня никто не присылал! — сказала Таня. — Это я всех присылаю. И буду присылать!

— А я буду всех отправлять! — В голосе его послышалась весёлость. Ну что ему, правда, Таня могла сделать? Он уже собирался взять её на руки, пронести немного, потом поставить на землю и скрыться в своём подъезде.

— Вы живой экскаватор погубили!

— Да он сломанный, — сказал Огромный очень уверенным голосом. Он и рад был, если бы «экс» оказался сломанным!

— Вы экскаваторщик?.. Ну и вот! А его настоящая экскаваторщица смотрела. И мне Закраин дядя Саша сказал, что он хороший!

— Какой Закраин?

— Которого вы на пенсию прогнали!

Тут Огромный как бы задумался ненадолго:

— Ну знаешь что, милая моя, ты, конечно, маленькая, за свои поступки вроде как не отвечаешь. Но ты тоже не забывайся!

Он повернулся, и Таня увидела стену, одетую в светло-зелёный пиджак, и стена эта уходила. Огромный, стало быть, обиделся на Таню, не желал с ней больше разговаривать. Очень ловко придумано!

Тогда она крикнула своё главное оружие:

— Я всем расскажу, что вы его убили!

— Кому ты расскажешь и кого я убил?

— Живого экскаватора, вот кого! А расскажу всей школе!

— Школе? Что за школа?

— В которой ваш Слава учится! И в которой я учусь! Вот скажу, полюбуйтесь, какой у него отец, у Славки Шаландина! Я юнкор, вы это не забывайте!

Огромный засмеялся ей в ответ. Но какой-то смех у него был не очень уверенный, не очень… Жидкий смешок!

— Тогда уж не отговоритесь, что он списанный!

К подъезду подошли две женщины, и они как-то слишком долго возились у дверей. Потому что им было любопытно, о чём это Таня спорит с Огромным. Тут, наверное, каждому было известно, что он настоящий директор.

— А вот интересно, твой отец знает, где ты сейчас находишься? — спросил Огромный строго, а вернее, сердито. Он хотел победить Таню и не мог. — Знает, чем ты тут занимаешься? Как со взрослыми разговариваешь?!

— Нет, не знает. Но когда я ему расскажу, он меня не будет ругать! Потому что он… — Таня хотела крикнуть: «Не такой, как вы». Не крикнула, конечно, сдержалась.

Вдруг она услышала смех из поднебесья. Но опять смеялся Огромный не очень уверенно:

— Ладно. Мы с тобой поняли друг друга… Я проверю этот вопрос. И экскаватор мы вывезем, не дело ему там стоять, ты права, спасибо, что подсказала…

Ему хотелось спустить всё, как говорится, на тормозах: мол, вроде — да, конечно, дело важное… чтобы только от смеха не помереть!

Ну уж нет, дорогой небоскрёб. Не для того Таня столько страхов преодолела!

— А вы когда его увезёте? Имейте в виду, его ограбить могут.

— Кто «ограбить»?

— Браконьеры… Мы защитили один раз, а в другой — мало ли что получится!

— Надо же! — Он усмехнулся. Он крепко держался за своё весёлое настроение.

— Если его ограбят, отвечать будете вы!

— Перед кем же это ещё? — очень ему хотелось пошутить, да не получалось ничего, злость его донимала.

— Перед кем? Перед всей школой!

По хорошо знакомой дороге они шли к поляне, где стоял «экс». Было утро, пасмурное, тихое и не птичье такое — молчаливое. Как раз очень подходящее для передачи мыслей на расстоянии, как Таня говорила.

Дело в том, что Алёшка ничего не знал про её разговор с Огромным. Он когда пришёл с двумя пачками «Бородино», Таня спокойно сидела за столиком на том же месте.

— Не будем его ждать, этого… — Таня чуть не проговорилась: «Огромного».

— А как же?

— Наколдую при помощи твоих солнечных часов.

Такое любой человек мог сказать, любой, но только не Таня. Что-то здесь произошло — это Алёшка учувствовал. Какой-то невидимка третьим сидел у них за столом!

Таня спокойно развернула мороженое. Алёшка много раз видел, как она это делает: аккуратно, серьёзно, как будто для неё и дела не было важней.

Молча за этим чужим столом они съели свои порции. Алёшка незаметно посмотрел на часы с глазастой совой — минут сорок прошло, не больше.

— Возьми бумажку, — сказала Таня, — не бросай здесь. По пути выкинем.

— По какому пути?

— Домой.

Уже в лифте она сказала:

— И запомни, пожалуйста, Алёша. Бывает хвастовство, а бывает колдовство. — Эту фразу она долго лелеяла, всю дорогу. — Хочешь узнать кое-что интересное, будь завтра в десять на нашем месте.

Это, значит, около старой берёзы… Другие деревья вокруг их дома были городские, посаженные самими жильцами, и породы тополиной — чтобы быстрее выросли. Только берёза осталась от прошлых времён, когда здесь ещё ни этого дома не было, ни этих улиц, а была какая-то другая жизнь. Никто не знал, какая, только она знала…

И вот пасмурным, нептичьим утром они шли к «эксу». Таня надеялась прийти туда, походить вокруг, пошептаться с деревьями, чтобы совсем Алёшку запутать. А потом, когда приедут за «эксом», спрятаться в кусты. Ей Огромный обещал, что приедут в первой половине дня. «Это во сколько?» — спросила Таня требовательно. «Ну, часов в двенадцать!» — ответил он ворчливо.

Однако у Огромного со временем что-то было неправильно. В тот раз должен был явиться через полтора часа, явился через двадцать минут. Сказал, что за «эксом» приедут в двенадцать, а приехали в пол-одиннадцатого. Когда Таня и Алёшка лишь подходили к поляне, они услышали приближающийся рёв очень сильного грузовика. Невольно и словно по команде отступили к краю дороги, вернее, просто в деревья отошли — мимо них проехала машина, у которой вместо кузова была такая площадка-платформа. На ней стоял «экс»! Он был задумчив, ничто в лице его не изменилось… Только одно изменилось, что в кабинке сидел дядя Саша Закраин!

Таня вспомнила строгий конец своего разговора с Огромным:

— Только не на металлолом!

— Знаешь что, голубушка, уж без тебя я разберусь!

«Как раз без меня вы не разберётесь», — подумала Таня. Но сказала по-другому:

— Мы всей школой проверим!

Когда она упоминала про школу, это на него действовало.

кабинке.

работает.

Но теперь порядок, раз дядя Саша в И всегда можно узнать, где теперь «экс»

Машина проехала мимо и почти сразу пропала в деревьях. Только громкое её ворчание было ещё слышно да синяя вонь потихоньку растворялась среди листьев и веток… Даже попрощаться не успела!

— Тань-Таня?

Не отвечая, она пошла вперёд. Поляна без «экса» была совсем иной. Вообще как будто не та! Но место, где стоял лесной экскаватор, сразу можно было найти. Трава под гусеницами его выросла бледными и неровными полосочками — только там, где сумела пробраться в гусеничные щели.

— Тань, как же ты их сюда?..

Ей хотелось ещё немного наказать Алёшку. Только, к сожалению, она совсем не умела врать. Но и не хотелось правду говорить, потому что сразу будет неинтересно.

— Я ни капельки не верил, Тань, что у нас получится!

— А у нас получилось!

Алёшка хотел сказать: «Тань, это не у нас, это у тебя получилось!»

Хотел так сказать, но не сказал. Ему как-то жалко стало и грустно: неужели он действительно совсем ничего не сделал для «экса»!

И ещё Алёшке думалось, что вот многие любят сказки. А верят в них немногие. И только тот, кто верит, получается таким, как Таня Смелая. «И я буду теперь верить, — думал Алёшка, — возьму и буду!»

Э-хе-хе! Чтоб стать таким, как Таня, одной веры в сказки мало. Алёша Пряников этого ещё не знал…

А Таня, сидя на корточках, разглаживала бледную травку, которая росла под «эксом», и старалась, чтоб она стала такой же зелёной, как всё в этом лете.

Глава 2. Черепаховый бандит

Никто этого не видел и вряд ли когда увидит: Таня Смелая плакала, сидя на своём любимом балконе. Слёзы Танины отрывались от ресниц и летели вниз. А лететь им было далеко, шестнадцать этажей. Погода стояла жаркая. И возможно, слёзы эти, не долетев до земли, успевали высохнуть и пропасть без следа. Так бывает с летним дождиком в пустыне Каракумы. Он из тучи идёт, а до земли не долетает — такая кругом жарища.

Некоторое время Таня думала, действительно ли её слёзы не долетают до земли. Это ей, конечно, Алёша Пряников рассказал. Но потом она опять вспомнила беду, в которую вдруг попала, и опять заплакала. И всё-таки невольно старалась приглядываться, долетают слёзы или нет.

Но что заставило такого человека, как Таня, да ещё с такой фамилией, как Смелая, сидеть на балконе и плакать? Оказывается, вещь на первый взгляд совершенно незначительная.

Жительнице высокого этажа, Тане много приходилось ездить в лифте. Они с дедом даже договорились подметать лифтовую кабину. А трудно, что ли? Зато всегда чистенько. И вдруг, поднимаясь к себе на шестнадцатый с пакетом молока и батоном в руках, Таня увидела на стенке вот такие глупейшие стихи:

Рыжикову Таню

Мыть водили в баню,

Чтоб отмылись вошки-блошки

Женишка её, Алёшки.

Случилось это несчастье сорок три минуты назад — Таня заметила по электронным часам: тогда они показывали пятнадцать, а теперь — пятнадцать сорок три.

Главное — положение было совершенно безвыходным. Надпись нацарапана — не сотрёшь. То есть можно, наверное, зацарапать, но это работа непростая и долгая. А если Таню увидят за ней? Да меньше: если Таню просто увидят рядом с надписью — это же стыд и позор!

И ещё делалось противно, что все начнут смотреть на Таню и Алёшку уже другими, такими приторными, понятливыми глазами: «А, — скажут, — вот в чём дело! А то: учёный-учёный… Значит, вас можно поздравить?» И Алёшка теперь задумается. И самой Тане придётся задуматься, зачем это, например, она берёт Алёшкину майку и вышивает на ней гладью слово «Динамо»? Оказывается, не только потому, что он болеет за эту команду…

В общем, всё было очень плохо.

От этого ещё две слезы выпало из Таниных глаз. И Таня опять невольно стала следить за ними: высохнут всё же или не высохнут? И вдруг она увидела, как по узенькой серой ленте — так с далёкого шестнадцатого этажа виделась их широкая улица — проползла рыжая гусеница автобуса, из неё просыпалось две горошины. Одна покатилась куда-то неизвестно куда, так навсегда и оставшись для Тани горошиной. А другая горошина прямиком направилась к их дому. И в ней Таня узнала Алёшку!

Невольно она вскочила со стула, впившись глазами в эту точку. Эх, если б существовал такой способ — останавливать людей силой взгляда!

Нисколько не надеясь на свои особые способности, Таня выбежала из квартиры, нажала кнопку столь любимого раньше, а теперь постылого лифта. Так случилось, что никто за эти минуты никуда не ездил. Сорок семь минут назад лифт остановился на Таниной площадке и стоял, словно бы её и поджидая. Таня нажала кнопку первого этажа. Лифт вздохнул, крякнул и поплыл вниз. Он был довольно медлителен, как все пожилые и полные существа. Таким, по крайней мере, он казался Тане. И — уж если до конца откровенно — не будь лифт существительным мужского рода, Таня обязательно считала бы его… Лифтиной, такой особой черепахой, которая ползает да ползает по этажам, всех беспрекословно слушаясь и никому не смея отказать по доброте своей.

Но сейчас Лифтина не была доброй. Она была заколдована! И чтобы не испачкаться об её колдовство, Таня стояла в самой середине кабинки — как теперь говорят, «по центру», — а квадратная черепаха ползла, казалось, особенно медленно.

Наконец двери открылись. И перед ними стоял Алёшка, хотя мог бы и подняться пешком: четвёртый этаж — люди на одной ножке запрыгивают! Тем более похудеть ему совсем не мешает… Так подумала Таня, которая сейчас вообще никого не хотела бы впускать в лифт.

Они переглянулись, и заметно было, что Алёшка совсем не против видеть её. Таня скорее вышла из кабинки, двери закрылись. Но ведь она так ничего и не придумала.

— Привет, Тань, — сказал Алёшка и отступил на о о шаг, потому что заметил наконец, какой у нее отчаянный вид.

Ну? Что же у нас всё-таки получается? «Смелая боится», так?

— Послушай меня, Алёша! Ты должен… — А что он должен, Таня не знала. — Ты… купи мне, пожалуйста, батон хлеба и пакет молока! — И она подала удивлённому Алёшке рубль.

Каждый такое испытывал не раз. Чувствуешь: с тобой что-то творят, что ты в каком-то опыте участвуешь, причём не учёным, а подопытным кроликом! Но вместо того чтобы прямо и сердито сказать об этом, ты зачем-то подчиняешься, тебе становится как-то неудобно вдруг… Молча Алёшка взял этот рубль и ушёл, и дверь за ним бухнула.

Отведя таким образом первую опасность, Таня села на каменную ступеньку у лифта — ждать Алёшку и думать. Теперь она чувствовала, что это с ней, а не с Алёшкой происходит «кроличий опыт», ведь молоко и батон она уже купила, а на этот рубль дед просил её купить килограмм песку — Таня просто сумку забыла. С молоком и батоном в обнимку села в лифт, а тут эти… стихи!

В подъезд вошёл Алёшка с батоном и молоком — тоже в обнимку. И ещё кто-то. Этот кто-то стал возиться у почтовых ящиков. А Таня буквально чуть не затолкнула Алёшку Пряникова в кабинку. По всем правилам надо было бы того подождать, который у ящиков, но Таня вдруг нажала кнопку, Лифтина поползла вверх.

Это всё было так странно, так подозрительно, так не похоже на Таню Смелую. Алёшка давно уже предполагал, что инопланетяне-тарелковцы могут для маскировки принимать вид людей. И даже знакомых людей!

Он сделал шаг назад, почувствовал спиною стену.

— Смотри! — Таня ткнула пальцем куда-то над его головой.

Нервно Алёшка обернулся, поискал глазами, куда надо смотреть, вернее, чего надо бояться.

— Ну ты что, Пряников Алёша?.. Надпись!

Алёшка прочитал, усмехнулся довольно свободно:

— И чего?

Но очень уж взгляд был странным у Тани.

— Она твоя разве подруга?

— Кто?! — тихо изумилась Таня.

— Ну, Рыжикова.

Огромнейшее облегчение свалилось на Таню. Ей хотелось рассмеяться, но слёзы выступали на глазах.

Она просто изумлялась на свою глупость. Рыжей, Рыжулей, Рыжиковой её звали только дома, и причём только дед и мама. Таня, которая рыжей не была, а главное, рыжей себя не считала, никому — ни в школе, ни во дворе — про эти прозвища, конечно, не говорила. Это всё можно было очень просто сообразить.

Ну не дедушка же будет кому-то рассказывать, как он свою Таню дразнит! И не мама же будет на стенке лифта выцарапывать глупые слова!

Алёшка с удивлением смотрел на Танино лицо, по которому ходили световые волны, как по экрану неисправного телевизора. «Эге, — подумал Алёшка, как по экрану телевизора… это надо запомнить. Это надо использовать для какого-нибудь открытия!» И он ещё что-то там стал накручивать интересное, уже совершенно успокоившись: до шестнадцатого этажа путь далёкий!

А Таня? Для очень многих история на том и кончилась бы: раз не про меня, моё какое дело! Но Тане представилась эта неизвестная Рыжикова, которая тоже будет теперь бояться входить в лифт. И бояться, что этот её Алёшка прочитает и кое-что поймёт…

— В каком она классе?

— Рыжикова Таня? В седьмом «Б», они вместе с моей Альбиной.

Тут уж Таня Смелая совсем успокоилась, — значит, и Алёшка точно не тот. И ей… особенно захотелось помочь бедной Рыжиковой!

Они сидели в смеловской квартире, Алёшке есть хотелось до ужаса, но говорить об этом было как-то неудобно!

С утра и почти до пяти часов он занимался наукой. Кое-где пытался кое-что открыть — Тане с её насмешками знать про это было совсем необязательно.

— Таня, мне вообще-то домой надо. Дел… по горло!

Когда Алёшка сказал: «По горло», Таня внимательно посмотрела на него, пошла к холодильнику, вынула банку с кабачковой икрой, масло, а батон как раз лежал на столе.

— Ешь пока, — она сказала. — А я пойду чайник поставлю.

Да, такая уж она была девочка: сразу чувствовала, когда надо было помочь — человеку или экскаватору. А как чувствовала, как она это всегда узнавала — загадка! Так думал Алёшка, уничтожая бутерброд за бутербродом. Ему казалось, не спеша. Но это ему только казалось.

А Тане пришлось задержаться на кухне, потому что сахару-то она так и не купила, а чай нить с чем-то надо. Скрепя сердце полезла на верхнюю полку, распечатывать сахарное НЗ для варенья. Дед Володя, конечно, таких дел не любит. Но о том ли надо думать, когда в доме гости. Так сказала себе Таня Смелая. Потому ещё, быть может, что не очень боялась нестрашного деда Володиного упрёка.

Когда она вошла в комнату, полбатона уже как бы никогда и не существовало и полбанки икры тоже. Дед Володя в таких случаях говорит: «Дело молодое!»

Таня села напротив, сделала себе бутербродик — не потому, что очень хотела есть, а для приличия: чтоб Алёшку поддержать. Хотя он уже так разохотился — никакие Танины приличия были не нужны.

Наконец Алёшка отодвинул в сторону довольно тощую горбуху, которая получилась из батона. Таня налила ему чаю и стала рассказывать про лифт.

Теперь про лифты все говорят. Даже есть такое мультипликационное кино: как человек писал в лифте и сделался дикарём.

— И наш долг помочь ей! — закончила Таня отличническим скучным голосом, ведь она ни в коем случае не хотела, чтоб Алёшка догадался про её бывшие волнения и ужасы.

— Кому ей? Лифтине-алифтине? — спросил Алёшка, который хорошо знал про Танину любовь к прямоугольной черепахе. И относился к этому с большим чувством юмора.

— Надо помочь Рыжиковой Тане! — сказала Таня и неожиданно покраснела, потому что «Рыжиковой Таней» в этой квартире была она сама.

— Хм! — Алёшка удивлённо пожал плечами. — Я ж тебе говорю: она учится в седьмом классе. Вот такая здоровая лбица! — Алёшка как можно выше поднял руку да ещё и встал — получилась довольно-таки внушительная «лбица».

— Тут рост ни при чём, — сказала Таня очень спокойно.

— А как ты ей будешь помогать-то? — Алёшка развёл руками.

Но ведь он был учёный как-никак, мыслей полна голова. Одна из них тут же и спрыгнула Алёшке на учёный язык.

— А! Знаю! — закричал он. — Очень просто можно помочь! Надо зачеркнуть эту «Рыжикову», и получится ничего не понятно: какая-то неизвестная Таня влюбилась в какого-то неизвестного Алёшку. И все… дела…

Слово «дела» он договорил уже таким голосом, будто у него внезапно начались рези в желудке. Наступила та неловкая секунда, которая тянется, словно резиновая.

Самое ужасное, что в Алёшке вдруг проснулось чувство юмора, и ему до ужаса захотелось хрюкнуть… то есть засмеяться… О! Как трудно было Тане ничего этого не заметить!

у моего папы, — сказала она очень тихо, — есть такая железочка на деревянной ручке, цикля полы циклевать.

— Ну знаем, ну и что? — спросил Алёша излишне хмуро. Ведь он всё ещё боролся со смехом.

— Вот и давай эту надпись сциклюем. А потом натрём самоблеском, вообще никто ничего не заметит.

— И надо этого типа выловить!

— Да ладно тебе, каждого глупого вылавливать… Что мы, рыбаки?.. — Таня открыла стенной шкаф, порылась там немного и с нижней полки взяла циклю — железную пластинку, загнутую на конце и на этом же конце острую.

— Иди пока делай, ладно? А я самоблеск поищу.

Алёша содрал зловредную надпись, а Таня потёрла то место самоблеском. Ну что же, получилось почти незаметно. Даже химический запах скоро выветрился. И здесь история во второй раз могла бы окончиться. Но в тот же вечер на лифтовой стенке появилась новая надпись:

Татьяна + В. Алёшка = некартошка.

Алёшка Пряников обнаружил её утром, когда ехал к Тане. Они вчера договорились на прудики. И вдруг… «Что это ещё за „некартошка“?» — думал Алёшка хмуро. Он вчера, когда циклей скрёб, ушиб себе палец. Теперь опять надпись!.. А, это же пословица такая: «Любовь не картошка, не выбросишь за окошко…» Глупая вообще-то пословица! Картошку тоже не будут в окно выбрасывать. Таких сколько хочешь можно придумать! Но с ходу придумать оказалось не так-то просто. Наконец его осенило: «Любовь не винегрет, не выбросишь в туалет!» А потом уж пошло дело: «Любовь не кисель, не выплеснешь под ель!», «Любовь не пельмени…» — но лифт уже остановился, и что там дальше, так и осталось тайной во веки веков.

Алёша позвонил в Танину дверь:

— Во, пригнал тебе черепаху полюбоваться… «Любовь не банан, не выбросишь под диван!» Я уж такого целую гору насочинил.

— Чего-чего? — удивилась Таня. Но увидела надпись, и весёлость её быстро прошла. — А что такое «В. Алёшка»?

— Думаю, это Витя Алёхин. Тоже из их седьмого «Б». Они сейчас все из спортивно-трудового лагеря вернулись. Ну и веселятся. — Алёшка шлёпнул по ноге ластами: мол, прудики ждут! — Будем мы что-нибудь с этим делать или, может, лучше бросим, а, Тань?

За прошедшую ночь Алёшка успокоился, всё обдумал и стал считать, что можно и бросить. Ну, не писали раньше у них в лифте, теперь пишут. Так ведь у всех пишут, в какой лифт ни залезь.

Но он слишком хорошо знал Таню, которая готова распетушиться из-за чего хочешь, из-за чего нормальный человек (тем более нормальная девочка!) даже головы не повернёт, а Смелая Таня уже несётся размахивать кулаками, как будто это всё происходит лично в её доме.

Что ж, делать нечего, и Алёшка бодро сказал:

— Если мы будем этим заниматься, значит, нужен ШП. Без ШП нам не обойтись.

Прежде чем мы увидим, как Таня презрительно скривит губы, надо сказать, кто же такой этот ШП. Да по виду — просто мальчик Алёшкиного возраста. Будущей осенью пойдёт в пятый класс. Но ростом он пока не вышел — так, примерно с Таню, хотя и на год её старше. В общем, с виду вполне обычный. Имя у него тоже вполне обычное. Виталик вроде. Только его по имени никто не зовёт. Наверное, даже и мало кто знает имя, потому что все зовут его только по прозвищу — ШП. Он и сам себя так зовёт с детства: всё ШП да ШП. Например: «А ШП новый велик купили!» Или: «Мать тетрадку по русскому открывает и как ШП врежет…» — это он сам про себя.

Да, но откуда всё-таки эта странная кличка? А вот откуда… Он когда в этот дом приехал, стал с ребятами знакомиться, у него спросили, что он умеет. Ничего особенного от него не ожидали. Но будущий ШП, признаться, всех удивил. Он ответил: «Умею шёпотом подкрадаться». Народ, само собой, посмеялся, объяснил новичку, что надо говорить: «Подкрадываться». Да и дело с концом. Только кличка осталась: «Шёпотный подкрадатель», сокращённо ШП.

Он был вроде безобидный малый. Особенно в раннем детстве. Вы, например, сидите на лавочке и электронным волком ловите электронного зайца (есть такая игра), а может, просто ждёте кого-нибудь. И вдруг у вас над самым ухом слышится: «Мяу!» Или: «Ку-ка-ре-ку!» Или просто: «Алёшка!» Это ШП подкрался, это у него такая шутка, такое любимое занятие — возникать из пустоты. Но ведь он же предупреждал, ребята!

Ну и ладно. Вроде бы и ничего особенного. Однако очень скоро ты замечаешь, что эти шутки начинают сильно действовать на нервы. ШП стали отовсюду гонять, потом и поколачивать. Тогда он перестал мяукать и кукарекать.

А подкрадываться не перестал! Мог просидеть в засаде хоть полдня… Его стали искать. Приходят куда-нибудь: «Ребят, давай глянем, тут ШП нету…» А кому приятно, когда на тебя наставлен живой телеобъектив и живые микрофоны?!

Но ШП так научился ловко маскироваться — что твоя рысь, пантера или тигр-людоед! И в результате у него на глазах и у него «на ушах» происходило много такого, что является секретом или даже тайной.

Постепенно ШП понял, какое это выгодное дело — узнавать и копить чужие тайны. Иной раз при встрече и хотелось бы ему по глазу засветить, да боязно: вдруг он чего-нибудь такое про тебя сумел подсмотреть, которое надо в самом тёмном сундуке прятать, под самыми пудовыми замчищами. Иные, которые хотели узнать про кого-нибудь какой-нибудь секрет, шли к ШП. Но ШП редко со своими сокровищами расставался. Говорил обычно: «Этот секретик дорогой!»

И оставалось только на честном мужском языке сказать, кто он есть на самом деле, этот ШП, да и уйти ни с чем.

Алёшка специально сказал про ШП, что, может быть, Таня махнёт на это дело рукой: раз уж до ШП доходит. И сперва его дальновидный план как будто удался, потому что Таня начала строить уж такие презрительные гримасы… Но тут Алёшка сам всё испортил — он перестарался. Чтобы отвести от себя подозрение, он стал убеждать своего командира, что без ШП им не справиться. ШП и все приёмчики отработал ШП и то, ШП и сё…

А потом вдруг ляпнул:

— Его и так никто не принимает. А мы тоже, да?

И получилось, как в сказке: подумал старик, подумал, видит, делать нечего….

Так и Таня: нахмурила брови, закусила губу и вдруг, совершенно неожиданно для Алёшки, говорит:

— Молодец! Правильно думаешь! Как настоящий учёный!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

В лифте они спустились на восьмой этаж, позвонили в дверь, где было написано: «Степанов Николай Васильевич», постояли, позвонили опять. Но опять без толку.

Тогда Таня и Алёшка спустились во двор, стали спина к спине и крикнули сперва на север и юг, потом на запад и восток:

— ШП! Ты нам нужен для дела! Ждём в квартире 448. Мы уходим и подсматривать не будем!

И действительно ушли не подсматривая. Потому что даже и с шепевской змеиной сноровкой на прямоугольном асфальтовом дворе с несколькими серо-зелёными деревцами много хороших потайных мест не найдёшь. И ШП их, конечно, от чужого глаза берёг.

Алёшка, оглянувшись ещё раз, даже подумал, что вообще тут не может быть никакого ШП, среди такой унылости.

И ещё подумалось Алёше, почему это людское жильё, вот, например, обычный наш двор, такой скучней скучного: нормальному человеку даже спрятаться негде, только такому, как ШП. А в нескольких остановках отсюда, за оврагом, стоит лес — звериное жильё, и там спрятаться — пожалуйста, гулять — пожалуйста. И в жару там не очень жарко, и цветы там не надо уговаривать расти — они сами растут… Отчего всё это?

И нельзя ли, чтобы в нашем жилье тоже всё было по-хорошему, как в лесу?

Или хотя бы похоже.

ШП явился ровно через шестнадцать минут, как показали мигающие электронные часы. Отчего-то Таня и Алёшка пошли ему открывать вместе и, открыв, стояли у двери, и ШП пришлось остаться с той стороны, на площадке. Так и начали разговор. Тане Смелой это было неприятно, помнились Алёшкины слова: ведь действительно этого ШП все гоняют, а при возможности даже бьют. И вот теперь она сама!

Но так не хотелось его пускать в дом!

Танин дед шутит, что «от дурного глаза молоко скисает». Вот и Тане казалось… вернее, словно бы казалось, что от ШП у неё в доме что-нибудь «скиснет».

Хотя бы… ну не знаю — электронные часы возьмут и остановятся! Ерунда, конечно. А всё-таки она продолжала стоять у самого порога, чтобы ШП не мог войти.

Потом, уже после всего, Таня сидела на своём любимом «воздушном балконе», смотрела, как половинка луны выплывает из-за леса, и не видела ни луны, ни тёмно-синего лунного неба, а всё думала про ШП и про свой поступок. Вот действительно: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Повелась с ШП, и сама стала какой-то противной!

Но это всё было потом, а пока что они стояли друг против друга. Говорят, через порог не здороваются, они и не здоровались! Кстати, ШП в смеловскую квартиру и сам не очень лез, он привык быть гостем до порога. Стоял и ждал, что они скажут, и даже особенной обиды не было в его глазах.

Алёшка, глядя в эти необиженные глаза, сказал, чего от ШП требуется.

А всё-таки ШП был странным человеком! Он не удивился и опять не обиделся, хотя его просили немного поподглядывать. Он лишь осведомился:

— А какая плата будет?

Алёша недоуменно посмотрел на Таню, но она, кажется, растерялась ещё сильней Алёшки. А ведь оба очень хорошо знали, что ШП ничего задаром не делает. И всё-таки растерялись. Потому что в глубине души считали: дело-то святое — человека (Рыжикову Таню) из беды выручить. Вот совершенно и не подумали, чем тут можно расплатиться.

ШП усмехнулся их растерянности: мол, вы-то на что надеялись, голубчики!

— А твоя какая плата? — спросила Таня, с трудом выговаривая эти странные слова.

ШП прищурился:

— Дружба!

— Чего?..

— Чтобы дружили со мной!

И тут что-то промелькнуло у него на лице… Нет, видно, не так уж ему хорошо жилось в подсматривателях.

Алёша и Таня опять совершенно не знали, что ответить. Всё-таки дружба — это не вещь и не деньги, которые можно дать в долг или насовсем… Но ШП опять нашёлся. Или он всё продумал заранее? Вынул из кармана ручку, быстро написал что-то на стене:

— Мой телефон. Я пробуду дома сорок минут.

Смотрите, какой директор — сорок минут!

— Надо ещё почерк проверить! — мстительно сказал Алёшка. — Может, в Лифтине он и писал!

— Надо голову твою проверить! — сердито сказала Таня. — Лучше думай, что ему сказать.

Алёшка был человек мягкий и человек сообразительный. Сперва он сам придумал этого ШП. А теперь, тоже сам, придумал, как его заставить работать.

— Всё, Тань, порядок. Какой там телефончик?..

И уже через несколько секунд говорил в трубку:

— Эй, ШП, а хочешь так? Ты нам эту тайну открываешь, а мы тебе другую. Тайну за тайну, понял? — Послушал, что там ШП говорит. — Не беспокойтесь, отличная тайночка, получше вашей.

Но ШП был совсем не прост. Он отлично понимал, что на словах можно что хочешь разрисовать. Алёшка усмехнулся, но беззвучно, чтобы на том конце провода ничего не было слышно.

— А мы завтра проверку устроим… Нет, не дружбы, проверку нашей тайны. Ты в два часа сможешь? Ну вот. Будь у кинотеатра'«Горный»…

— И ты, Тань, тоже будь у кинотеатра «Горный», в два часа.

— Я?

— Там сеанс есть на два десять. Отличная картина, называется «Ты только не плачь». Про детскую любовь!

— А ты чем будешь занят? — спросила Таня строгим голосом командира.

— Готовить эксперимент, — ответил Алёшка умным голосом учёного.

— А?.. — Таня хоть и была необычной девочкой, но любопытство у неё было самое обычное, девчоночье.

— Не, — Алёшка покачал головой, — а то ничего не получится. Ты, главное, следи, чтоб он за время сеанса никуда из кино не слинял.

ШП и Таня вышли из кино, жмурясь на ярком солнце, и сразу увидели Алёшку, который задумчиво доедал мороженое «Лакомка». ШП немного нервничал, да и Таня, пожалуй, тоже — как-то неуверенно себя чувствуешь, когда неизвестно, что с тобой творят. Поэтому хотелось говорить всякие остроумные ехидства. Только ведь их просто так не скажешь, надо уметь! И от этого неуверенности ещё прибавлялось… Алёшка посмотрел на Таню, на ШП, улыбнулся с видом человека, который знает больше, чем вы.

— Спокойно. Через десять минут всё состоится!

Они подошли к дому, и сразу из-под грибка поднялась девочка в белом платье, в красных туфлях и с огромным голубым бантом на голове. «Чего это она так вырядилась? — подумала Таня. — Вроде взрослая». А девочке действительно было на вид лет десять-одиннадцать.

Уверенно пошла прямо к ним… к Алёшке Пряникову. Остановилась, присела, как будто она из фильма про средние века, и подала Алёшке руку. Таня и ШП наблюдали за происходящим по крайней мере с удивлением.

— Вы готовы, коллега? — спросил Алёшка. Девочка молча кивнула. — Тогда приступим!

Девочка снова кивнула. Затем, так и не произнеся ни слова, вошла в подъезд… Нет, на пороге она обернулась с очень значительным видом.

И исчезла за дверью.

— Теперь, — сказал Алёшка неторопливым голосом профессора МГУ, — надо прибавить шумовой уровень громкости децибел.

— Чего? — несколько даже испуганно спросил ШП.

— Я говорю, для удачности эксперимента надо крикнуть погромче.

— А каких децибел-то?

— Колбаса, ШП, измеряется в килограммах, а громкость в децибелах. Ты это скоро будешь в школе проходить. А сейчас по моей команде начинай как можно громче орать.

— А… мне тоже… кричать? — робко спросила Таня, и ей самой не понравилась эта робость. Но чего уж теперь поделаешь — случилось!

— Кричать будут все, — отчеканил Алёшка. — По моей команде: «А». — Он поднял руку, прошептал: — Раз, два… три!

Таня здорово злилась на Алёшку за эту якобы научную таинственность, но сейчас она вдруг сама не заметила, как закричала с отчаянностью утопающего:

— А-а-а!

Рядом с нею таким же благим матом орал ШП.

У

Дальше произошло неожиданное и очень непонятное, отчего можно было испугаться, если б только время не три сорок пять дня. Из-за угла дома появилась та самая девочка, которая минуту назад ушла в подъезд, словно дом не был сделан из железобетонных плит, или словно в плитках этих был проход, или… или она умела проходить сквозь железобетон!

Покачивая огромным ярко-синим бантом, девочка опять сделала Алёшке приседание, будто в фильмах про средние века. ШП и Таня стояли, как говорится, открывши рот.

— Расскажи, Пряников! — тихо попросил ШП.

Девочка, будто этих слов только и ждала, снова сделала своё приседание, которое, между прочим, называется книксен, и пошла прочь со двора.

— Расскажи!

Алёшка вместо этого распахнул дверь подъезда. ШП и Таня с некоторым страхом и любопытством заглянули туда — ничего не изменилось, стены на месте. Алёшка нажал кнопку лифта.

— Сперва, ШП, тайна лифта, потом, ШП, тайна для тебя.

Тут и лифт подошёл. Алёшка шагнул в кабинку, Таня за ним, ШП, которого никто не приглашал, остался стоять на площадке первого этажа.

Алёшка уверенно толкнул дверь своей квартиры, будто и не запирал её, дверь, как ни странно, отворилась. В комнате, аккуратно сложив руки на коленях, сидела… та самая девочка! Увидела Танино лицо и невольно рассмеялась.

— Отгадаешь? — победоносно спросил Алёшка. — Вот тебе и новый физический закон. Можно по природоведению проходить.

И тут в дверь позвонили, Алёшка открыл — опять девочка в белом платье, в красных туфлях, с синим, не по возрасту глупым бантом!

— Так вы это?.. Вас двое? — И Таня сама засмеялась на свой вопрос.

— Мы в лагере вместе были, — сказал Алёшка. — Это Ирина, а это Марина.

— Всё правильно, — сказала одна из сестёр, — только наоборот.

Они были просто до ужаса похожи, хотя… если приглядеться…

— Я для того и одежду им такую полоумную велел надеть, — сказал Алёшка. — Чтобы она ШП в глаза бросалась.

— Только не велел, а попросил, — уточнила одна из сестёр. — А почему ты нам молчать велел?

— Только не велел, а попросил, — усмехнулся Алёшка. — Потому что у вас голоса разные.

Да, тут уж ничего не скажешь: Алёшка буквально всё предусмотрел — вот действительно настоящий умный учёный. У сестёр глаза светились прямо будто фары у автобусов. Да и у Тани, наверное, тоже…

Потом очень неплохо они попили чаю с земляничным печеньем, сыграли партию в детскую рулетку. Что там говорить, пока всё шло отлично!

Потом позвонили ШП, чтобы тот поднялся к Тане на шестнадцатый этаж для якобы получения инструкции дополнительного задания, а сёстры в это время спокойно улизнули домой.

Но вот дальше пошло у них не очень хорошо. Без толку Таня и Алёшка ждали двое суток. ШП… то ли не был таким уж замечательным шпионом, то ли ему не везло, то ли просто он не умел выполнять честные задания, но факт, что у него буквально ничего не получалось. В лифте между тем появилась ещё одна надпись:

Известно всем, что на свиданье

Пошла с Алёшкой моська танья.

— Что это за «танья»? — сердито спросила Таня.

— Притяжательное местоимение, — Алёшка пожал плечами, — медведь — медвежья, лиса — лисья, Таня — танья… Давай бросим это дело, а? Сидим тут, даже на прудики ни разу не вырвались. А потом погода испортится!

Но Таня точно знала, что не бросит. Во-первых, не хотелось уступать, во-вторых, противно было, что какой-то гад портит лифт. И обидно: Лифтина-то бедная, что ли, нанималась такие оскорбления терпеть! Только говорить было неудобно, что она Лифтину жалеет. Ведь любой скажет: во глупая!

— В общем, так, Алёша. Не хочешь, не делай!

— Почему не хочешь-то?.. Я придумал, как ШП заставить, а теперь сразу «не хочешь»!

Хотя, по-честному, Алёшка и правда не хотел. Но ещё больше он не хотел с Таней ссориться.

С нею это случалось редко, а всё-таки случалось: нападали на Смелую Таню Лень и Грусть. Дед Володя на службе и мама на службе. Алёшка исчез куда-то по своим научным делам. Вот и грустит Таня, вот и ленится. Но такая хорошая эта лень и такая счастливая грусть, какие бывают только летом, в каникулы, когда времени у тебя сколько хочешь, когда у тебя свобода. И никто слова не скажет, и ты сама не мучаешься, что сидишь вот, ничего не делая, а ещё ведь история не учена и математика…

Так и грустила Таня — со спокойной душой. С воздушного балкона, как всегда, видно было далеко. И ветерок дул спокойный, тёплый, чистый. На шестнадцатом этаже, то есть, проще говоря, в небесах, всегда ветер. На землю спустишься, глядишь: ни ветерочка, жара с духотой, да ещё и автобусами пахнет. А на небе всегда просторно, прохладно, облака плывут.

Таня смотрела на лес, который зеленел на той стороне оврага — то тёмными елями, то светлой берёзовой листвою, то белёсой, как сквозь папиросную бумагу, зеленью ольхи. Там они нашли спящий экскаватор… Теперь «эксик» далеко, на другом конце Москвы. Грызёт щебёнку, закусывает землёй с песочком и радуется. А Таня радуется, что он радуется! Как-нибудь они туда соберутся с Алёшкой…

И тут вдруг: эге! А ведь это Таня идёт Рыжикова… Да, Рыжикова Таня, собственной персоной. Таня Смелая её теперь очень хорошо изучила. Даже узнавала с такой космической высоты.

Быстро Таня выскочила на лестницу, нажала лифт: «Скорей ты ползи, черепашка несчастная!»

Успела она вовремя. Выскочила внизу из лифта — ещё никого. Двери лифтовые закрылись, и тут вошла Рыжикова. Таня как ни в чём не бывало нажала кнопку:

— Ты поедешь?

Рыжикова не стала ей отвечать, просто влезла в кабинку. Нажала девятый этаж и, нисколько не обращая внимания на Таню, стала ключом царапать слово «Таня» в стихотворении: «Таня плюс Алёшка равняется некартошка».

Таня кашлянула, чтобы Рыжикова обратила на неё хоть маленькое внимание, и спросила:

— Ты не знаешь, кто это пишет?

— Что? — Рыжикова как будто только сейчас заметила Таню.

И почему взрослые девчонки так любят зазнаваться?

Какой в этом интерес?

— Тут ведь про тебя написано, да?

— Слушай! — Старшая посмотрела на маленькую с презрением и без всякого интереса. — Твоё-то какое дело?

Лифт остановился на девятом этаже.

— А я тоже потому что Таня… И Алёша…

— Как? Сразу вместе? — И Рыжикова засмеялась.

— Ну, как ты вместе, так и я вместе… с Алёшей, — сказала Таня очень тихо, потому что на такую смелость даже Тане Смелой было трудно решиться.

Тогда Рыжикова опять улыбнулась, но уже по-другому, присела на корточки — так мамы присаживаются на корточки перед своими крохотными детьми; сейчас Рыжикова казалась себе жутко взрослой. Но ей совсем не требовалось так уж сильно присаживаться, её рост был не на много больше Таниного, и теперь ей приходилось смотреть на Таню снизу вверх:

— А у вас что? Тоже бывает любовь?

«Неужели когда я перейду в седьмой класс, неужели я забуду про жизнь третьеклассников?» — подумала Таня и сказала:

— Просто наше звено не хочет, чтобы портили лифт! Получилось у неё даже более строго, чем она собиралась, может быть, из-за того, что Рыжикова всё сидела на корточках, а Таня смотрела на неё сверху вниз.

Наверное, Рыжикова была не такой уж важной девочкой, не очень много из себя строила или не очень умела. Она поднялась и сказала:

— Ладно. Я подумаю, — и вышла из лифта.

А что, про что подумает — неизвестно. Вернее всего, просто не знала, как ответить. Или неудобно стало.

Те, кто думает, что ШП был таким уж опытным злодеем, сильно ошибаются. Хотя в раннем детстве он действительно любил подкрадываться и пугать таких же малолетних людей, каким был сам. Однажды, ещё находясь в старшей группе детского сада, он увидел, как кошка крадётся за воробьятами. Он тогда взял и ради интереса стал подкрадываться к кошке. И подкрался — как мяукнет ей в самое ухо! С кошкой обморок… То есть можно сказать, у ШП были большие способности к подкрадыванию. Только эти способности никого не радовали! Взрослые стыдили ШП, а ребята слов не тратили: если поймают, значит, как говорится, «в глаз дадут».

Родители же обращали на малолетнего ШП внимания довольно мало. У них всегда дел было по горло. Они на скорую руку просматривали его тетради, покупали, когда следует, новые ботинки, а по праздникам какую-нибудь игрушку.

В игрушках ШП был очень неприхотлив. Ни машин педальных, ни самокатов, ни велосипедов он не требовал. Он просил оружие: пистолет, или автомат, или пулемёт полиэтиленовый. И родители, можно сказать, с восторгом выполняли его просьбы. И даже думали: какой милый и скромный у них сын. Дело в том, что все эти игрушки стоили куда дешевле, чем даже один велосипед!

А ШП как раз велосипед был ни к чему. С велосипедом неудобно прятаться.

В общем, так он и жил — враг всех. И когда, наконец, стал повзрослее, когда решил расстаться со своими странными привычками, вдруг выяснилось, что не очень-то он кому-нибудь нужен. Даже наоборот: он никому не нужен!

Вернее, он был нужен кое-кому, но только для того, чтобы с чистой совестью тренировать приёмы бокса и боевого самбо. А это ШП никак не могло устроить.

Такие дела. Сперва ШП прятался просто для смеха, а потом уже вынужден был прятаться. И он так научился это делать, и в таких местах, где и микробу не проползти. Но когда прячешься, невольно к тебе начинают сползаться чужие тайны. Ты их, допустим, и знать не желаешь, а они ползут! И потом сидят у тебя в памяти, сидят и шепчутся. И ШП потихоньку смирился со своим положением. Тем более что тайны несколько раз приносили ему пользу.

И вот ШП… как тут сказать? Втянулся, что ли? Стал даже вроде как коллекционировать всевозможную секретность. Потому его Алёшка Пряников так запросто и купил.

Но с какого краю начать порученное дело, ШП не знал. Два дня он провёл в засадах — надеялся подслушать что-нибудь. Ничего не подслушалось! Там, где обычно собирался народ, никого не было: лето ведь — кто в лагере, кто на даче, кто и вовсе у Чёрного моря. Шпионам худо! Да и люди, которые пишут в лифтах на стенках, обычно об этом не распространяются.

И стал ШП мучиться, голову ломать. Уж очень ему хотелось узнать, как эта девчонка сквозь стену проходит. А ещё больше — надеялся он, что всё-таки с ним подружатся. Он уж решил не обращать внимания на то, что они младше. Видно, невмоготу стало ШП сидеть по разным дырам и подслушивать. Он думал: найду, а потом посмотрим, будете вы отказываться от дружбы с таким человеком или нет!

Много раз ШП представлял себе, как это всё произойдёт. Например, возьмёт и откажется от секрета про девчонку. Они спросят: чего ж тебе от нас надо тогда? А он ответит: «Решайте сами. Моё дело маленькое. Я слово дал и выполнил». Ну и так далее в этом духе. Оставалось только найти злоумышленника. А это ШП никак не удавалось!

Бывают же такие… Слова для них не подберёшь! Если в пряталки играют, он в такое место залезет, его неделю не сыщешь! Ну и что хорошего, спрашивается? Так и играть не интересно — тебе же первому. Сидишь-сидишь… сколько сидеть-то можно?

Так рассуждал ШП и, возможно, был совершенно прав. Ведь зачем, в конце концов, тот человек писал на стенке? Да чтобы на него обратили внимание. Чтобы эта Рыжикова Таня когда-нибудь подумала: «Вот он какой, оказывается, остроумный, этот сочинитель лифтовой поэзии. Не то что Алёхин, которому я объяснялась в любви и верности».

Значит, он должен был попасться ШП… Но не попадался!

И вот, наконец, ШП придумал хороший способ отлова. Он караулил на первом этаже, и, когда кто-то спускался на лифте, ШП сразу заходил в кабинку: не завелось ли новой надписи. А если ехали наверх, он сейчас же гнал лифт обратно. И снова проверял стены.

Он много всего узнал, про то, как люди ведут себя в лифтах. Некоторые прилично, некоторые, например, плюются, бумажки бросают и ненужные билеты. Он даже подумал, что вот хорошо бы список особый вывесить: такой-то и такой-то плюёт на стены… Приди к себе в комнату да и плюй!

Но он ничего, конечно, не мог написать, никаких списков, потому что сведения его были подсмотрены, подслушаны — пронюханы!

Наконец он напал на некоторый след… Он находился, как и всегда, на своём посту, на площадке первого этажа — той самой, где девчонка с диким бантом прошла сквозь стену. Вдруг кто-то вызвал кабинку наверх.

ШП схоронился за лифтовой шахтой в крохотной и пыльной щели, о которой не всякая кошка знала, и стал ждать. Но с лифтом произошло что-то странное. В него сели, проехали несколько этажей вверх (теперь ШП мог по звуку определять вниз едут или вверх), остановились и поехали вниз. И затем бухнула дверь и погасла кнопка — то есть свободно.

Как д’Артаньян вонзал шпагу в сердце своего врага, так ШП вонзил палец в эту погасшую кнопку.

И понял, что совершил глупость! Надо было сбегать наверх, точно узнать, у какого этажа стоял лифт.

По ему одному понятным пощёлкиваниям и потрескиваниям (а вы постойте суток трое перед лифтовой шахтой, сами всё будете понимать не хуже ШП) он определил, что это этаж примерно третий или четвёртый… В крайнем случае, пятый.

Двери раскрылись, ШП ворвался в кабинку и сразу увидел новую надпись. Она гласила:

Вкус невкусный у Алёшки — объясняется в любви Таньке, рыжей кошке!

«Так-так-так, — подумал ШП. — Пятый — третий!»

А ведь мог бы знать точно. Эх, правду говорят, что поспешность нужна только при ловле блох!

И всё-таки положение не было таким уж тяжёлым.

Три этажа, двенадцать квартир — по четыре на каждом этаже. Двенадцать звонков, двенадцать: «Извините, пожалуйста». И совершенно точно что-то уже будет ясно!

Таня Смелая обнаружила новую надпись буквально через несколько минут после ШП. Таща тяжеленный пакет со взятым из прачечной бельём, она ввалилась в лифт… ввалилась и видит стихи про «Таньку — рыжую кошку»!

А Пряникова опять нет. Опять он по своим научным делам? А Тане страшно нетерпелось с кем-то про это поговорить. Ей казалось, что если поговорит она сейчас, то обязательно отыщется этот злоумышленник. Даже, казалось Тане, она что-то придумала, что-то знает, только сказать не может…

Палец её, словно лунатик, добрёл сам собою по шкале кнопок до девятого этажа и остановился. Ему бы надо брести на кнопку шестнадцатого этажа, а он приполз на девятый, и стоп!

А потом этот же самый палец завис над кнопкой звонка у двери, на которой значилось: «Рыжиков Павел Петрович». Палец вздрогнул, а потом: дззз! Это, наверное, смешно слушать, но в те мгновенья Таня Смелая лишь состояла при своём пальце как бы служанкой. А он делал что хотел!

И вот дверь открылась. Рыжикова, надо сказать, без особого удовольствия смотрела на посетительницу. А всё объяснялось очень просто: в прихожую рыжиковской квартиры была приоткрыта дверь и за дверью этой довольно испуганно стоял мальчишка, такой, как говорится, очкарик, с такими волосами бесцветного цвета, которые сколь ни причёсывай и сколь модно ни стриги, они всё равно будут разваливаться на прямой пробор. К тому же он и плечистости был очень незначительной… Таня Смелая его узнала, вернее, вспомнила. Она его видела — ив доме в подъезде, во дворе, и в школе. С удивлением Таня догадалась, что это и есть тот «Алёшка», Витя Алёхин!

— Ну так что тебе? — спросила Рыжикова как бы с нетерпением, а точнее, с тем чувством, с Каким старшие всегда задают вопросы младшим.

Таня молчала… Может, её палец-господин должен был что-то ответить. Но пальцы — вернее всего, что к счастью — разговаривать не умеют. А Тане вдруг стало некогда толковать, секунду назад очень хотела, а теперь вдруг стало некогда просто до невозможности! Таню пронзила догадка… Хочется сказать по-детективному: «страшная догадка», но ничего страшного тут не было.

— Я после, — не своим, не смеловским голосом пропищала Таня и стала закрывать дверь, словно это не она пришла к Рыжиковой, а Рыжикова собиралась к ней в гости на лестничную площадку девятого этажа.

Рыжикова своею взрослой рукой легко придержала дверь, окинула Таню удивлённым и, надо сознаться заинтересованным взглядом:

— Знаешь ли… Тогда не надо звонить!

И дверь закрылась. Таня об этом нисколько не жалела. Она так была занята своими Мыслями, что забыв даже о лифте, пошла вверх по лестнице пешком..! Вот оно, значит, что!

А что?

А то: Алёхин этот был совершенно некрасивый. Таня его помнила, конечно… Вспомнила! Именно за его некрасивость. Посмотрела на него однажды (была перемена, и он куда-то мчался во весь опор), посмотрела и удивилась: какие, оказывается, в старших классах бывают некрасивые мальчишки. А Таня, по своей бывшей детской глупости, думала, что такие бывают только среди младшеклассников.

Ну и что за дело, если какой-то там «Алёшка» некрасив?

А дело, оказывается, очень важное. Из дела этого можно узнать, кто пишет в лифте — мальчишка или девочка.

Что-что? Мальчишка или девочка? А разве мы?..

Да, правильно! Таня, Алёша Пряников, наверное, и ШП считали, что это пишет мальчишка: кому же ещё, как говорится, «хулиганить»! Но теперь выходило… О-ё-ёй, а не девчонка ли это сочиняет?

Стоп!

Здесь Таня и действительно остановилась. Глядит — ого! Шесть этажей отмахала, пока думала. С девятого на пятнадцатый.

Нажала кнопку, позвала Лифтину, ещё раз прочитала новоявленные стихи:

Вкус невкусный у Алёшки — объясняется в любви Таньке, рыжей кошке!

Про что в этих стихах говорится? Про: эх ты, глупый Алёхин, влюбился в какую-то Рыжикову несчастную, на кошку похожую.

Но ведь Рыжикова… хм, хм, хм… очень даже ничего из себя. А вот Витя-то Алёхин как раз страшненький! Это всякая умная девочка поймёт. А которая в него влюбилась — нет! И будет мучиться, переживать. И даже такие глупости делать, как царапание стихов в лифте!

Сообразив всё это, Таня невольно сказала себе: «Ура!» — и порадовалась, до чего она всё же умная… почти как Алёша Пряников!

И тут же подумала: «А вдруг её правда поймают, эту девочку?»

Смелость и решительность совсем не вытесняют из человеческого сердца доброты, и доброе сердце Тани тревожно застучало. Так стучит почтальон, держа в руках страшную телеграмму.

* * *

В большой задумчивости Таня поднялась с пятнадцатого этажа к себе на шестнадцатый. Перед её дверью на старом ящике из-под апельсинов сидел ШП. Едва увидел Таню Смелую, сразу поднялся. И невольно Таня покраснела: она знала, что мужчины должны вставать, когда в помещении появляется женщина, но для неё такого ещё никто никогда не делал. И странно было, что этим первым оказался не Алёшка, не какой-нибудь хотя бы мальчик из их класса, а вот ШП.

ШП же при всей своей наблюдательности не заметил Таниного смущения. Мысли его крутились совсем в другую сторону.

— Ты чего? — Он кивнул на лестницу, по которой поднялась Таня. — Лифт сломался?

На самом деле ШП отлично знал, что ничего не сломалось. Он уже довольно долго здесь сидел и слышал, что лифт опять вёл себя странно. Поехал, потом остановился, потом опять поехал. А потом вдруг Таня пришла пешком. Да ещё с такой стопищей белья!

— Там новая надпись! — Таня бросила бельё на ящик, затрясла усталой рукой. Таким голосом она это сказала, словно в лифте плохо пахло или стенка оказалась выломана, то есть что ехать в нём противно или даже опасно.

ШП, который начал было Таню кое в чём подозревать, теперь даже чуть не принялся её успокаивать: мол, не бойся, я на тебя совершенно не думаю. Но вовремя опомнился: ведь это он, можно сказать, по Таниному заданию тут крутится-вертится. И сказал:

— Я знаю!

А потом, как умел несбивчиво, ШП рассказал про двенадцать квартир, которые надо проверить. Таня в ответ молчала. Она молчала и когда ШП то же рассказал вернувшемуся Алёшке.

— Ну чего, молодец, ШП, — сказал учёный. — Я только думаю, что вдруг он не зашёл в квартиру?

— Кто он? — не поняла Таня.

— Который писал, — чуть удивлённо пояснил Алёшка. — О ком говорим-то?

Таня, которая уже знала, что этот «он» женского рода, быстро глянула на Алёшку и опять промолчала.

— А куда же он тогда испарился? — ШП пожал плечами. — Я долго ждал, но никто не приехал, не пришёл, понимаешь? Вообще шагов не было… Значит, он куда-то в квартиру испарился!

— А ты слыхал, как дверь закрылась?

ШП молчал: врать в таком деле он не мог!

— Есть такая история, — сказал Алёшка значительно. — Один карлик женился на обыкновенной женщине.

И они стали жить на девятом этаже. Когда он с женой едет, то доезжает до девятого, а когда один — только до шестого и потом три этажа пешком чапает. Почему? — увидел удивлённое лицо ШП. — Да это такая загадка вроде анекдота!

— А-а! — ШП улыбнулся, подумал. — Не знаю!

— А потому, что он когда ехал один, то не мог дотянуться до кнопки с девятым этажом!

ШП засмеялся, а потом всё-таки спросил:

— Ну и при чём этот… который испарился?

— А потому что… Я хочу сказать… Мало ли, почему он так сделал, причин полно! Так что, братец кролик, подглядывать ты умеешь, а думать ты не умеешь!

Таня знала эту Алёшкину манеру: иной раз такого умного из себя строить. А ШП, конечно, не знал. И неожиданно он до того расстроился, что даже поднялся со стула и теперь стоял перед Алёшкой, будто перед учителем, который сделал ему замечание. Ведь они впервые разговаривали не на лестничной площадке, а сидели в Таниной квартире, все трое за столом, словно одна компания.

Но понял ШП, никакая он не компания Алёшке. Просто наёмный сыщик. С ним расплатятся после окончания работы, и привет…

— Ладно, — ШП криво усмехнулся. — Пойду подсматривать дальше.

И ушёл… На самом деле это лишь так говорится, что «криво усмехнулся». Ничего кривого там не было, а были только обида и грусть. Но Алёшку это не задело ни капли! Кино по телевизору и то больше задевает. Нет, он не был такой уж равнодушный, у него просто дела шли хорошо с инопланетянами: он надеялся очень скоро вступить с ними в контакт. И его не особенно интересовала эта Лифтина, у которой кто-то там выцарапывал в желудке разные слова, и не интересовал тем более ШП. Он был для Алёшки, как говорится, отпетый тип. Алёшка его просто придумал, как выход из положения. А мог бы придумать и ещё что-нибудь…

После ухода ШП Алёшка всё лопотал что-то там жизнерадостное и остроумное. Таня его не слушала — как бы назло, как бы в отместку за его равнодушность!

Но потом оказалось, она всё-таки слушала. Когда вышла на воздушный балкон, когда посмотрела на далекий лес и на совсем-совсем далёкие дома за лесом… Кто уж там живёт, что за люди — в такой дали. Даже и придумать невозможно!

И Таня, сама того не замечая, стала именно придумывать это: какой-то дом, который стоял на берегу реки, и в нём поселились дельфины. По трубам накачали внутрь воду. И смотрели через окна из комнат, наполненных водой, на нашу жизнь. А ворона подлетит к окну, сядет на балконные перила и смотрит к ним в квартиру, и они тоже смотрят…

Таня, конечно, знала, что этого ничего нет. И в то же время… ну прямо видела, как они смотрят друг на друга — дельфинёнок и ворона. У дельфинёнка глаза такие круглые, весёлые как будто, а у вороны…

И тут вдруг Таня совершенно непонятно почему вспомнила Алёшкины слова. Которые она как бы не слушала: «Я могу спорить, это кто-то из их класса. Он их знает! Чужой бы так ни за что не писал».

Таня тогда не стала думать. Но теперь вдруг подумала! Да, конечно, только свой знает, что у этого Вити прозвище «Алёшка». И только свой знает, что симпатичная девочка Рыжикова влюбилась в такого… Алёхина! Да и вообще чужой такие дразнилки не напишет, это Пряников правильно заметил. Он всё-таки умный человек. И с ним бы очень хорошо было сейчас посоветоваться.

Ведь у Тани собралось три важных факта. Во-первых, это писала девочка. Во-вторых, она живёт в одной из двенадцати квартир на третьем, четвёртом или пятом этаже. И в-третьих, это кто-то из седьмого «Б»!

Но с Алёшкой ей советоваться не хотелось. Не хотелось видеть его удивлённые, а на самом деле насмешливые глаза: чего это вдруг «товарищ командир» начала жалеть лифтового бандита?

Таня и сама себе не ответила бы, в чём тут дело. Только она чувствовала: не надо выводить на чистую воду и припирать к стене девочку, которая мучается от так называемой любви. Это получится не только безжалостно, но и нечестно.

Она сидела на воздушном балконе до тех пор, пока не увидела, что внизу из автобуса выкатилась очень знакомая горошина — дед Володя. На самом деле даже с этой огромной высоты она всё равно‘представляла деда Володю своим дедом, а никакой не горошиной. И это странно было, как начало новой сказки: идёт дед Володя, а рядом с ним горошины…

Вот дед Володя-то мне и поможет, она подумала, я ему расскажу, и он…

Дед Володя был сказочник. Только он этого не знал. И потому у него была совсем другая профессия.

Всю свою жизнь, вернее сказать, всю свою жизнь на работе дед Володя решал разные арифметические задачи — складывал, вычитал, умножал, потому что он был бухгалтером. И там, на этой работе, были в ходу два весёлых слова (по крайней мере, так считала Таня): сальдо и бульдо. Сальдо было похоже на что-то громкое, сверкающее, цирковое — САЛЬДО! Правда?.. А второе, бульдо, было как будто с ушами, с красным высунутым языком, с чёрным носом и большими преданными глазами. В нём было что-то собачье — БУЛЬДО! Правда?

На самом деле в этих словах не было ничего ни собачьего, ни циркового. Как и во всей работе деда Володи. В ней было много серьёзного, внимательного, строгого. Всё же деньги считаешь! Да притом не свои, а государственные. Да не какие-нибудь там три рубля на картошку и семьдесят копеек на постное масло. Тут у тебя под руками проходят всё тысячи да миллионы! И дед Володя год из года считал их — сперва на простых счётах с деревянными костяшками, потом на хитрой машинке арифмометре, теперь и вовсе при помощи электроники…

А всю свою другую жизнь, которую он не был на работе, дед Володя сочинял сказки. Он никому об этом, конечно, не говорил — не хотелось людей удивлять таким образом, тем более что он был хорошим бухгалтером.

Очень многие свои сказки дед Володя забыл уже навсегда. А другие ещё ютились в памяти, как бедные родственники: сказки плохо живут, когда их никому не рассказываешь.

Тут, наконец, на свет появилась Таня, и сказки сразу почувствовали себя лучше. Танины родители говорили деду Володе: «Чего ты ей всё рассказываешь? Она же ничего не понимает» (это когда Таня была грудная). Но так лишь кажется, что маленький ребёнок ничего не понимает. И дед Володя продолжал рассказывать.

Он сперва рассказывал ей, как будто такой случай произошёл с ним. А сам в это время улыбался — хочешь верь, хочешь нет. Потом, когда Таня подросла, он избрал другую хитрость, говорил:

— Какой мне сон приснился, Танюшка! Будто бы, значит, жил-был один медведь. Жил-поживал, а тут приходит осень, дождики пошли. Смотрит медведь, а потолок-то у него в берлоге протекает. Ну делать нечего. Надел калоши, взял зонт…

Быстро Таня достала из холодильника сковороду с котлетами и картошкой, поставила на газ, а на другую конфорку — чайник. Дед Володя всегда медленно поднимался, всегда с кем-нибудь стоял, разговаривал. Так что ужин успевал разогреться и даже подостыть.

Наконец он пришёл, спросил, как дела, не слишком ли скрипел сегодня шкаф и не слишком ли холодильник громко ворчал. А Таня спокойно отвечала. Это у них была такая как бы игра — мол, они, конечно, оба шутят, и отлично знают, что шкафы, холодильники, столы и стулья — предметы неодушевлённые. А деду Володе правда было интересно узнать про все домашние новости. Например, далеко ли сегодня летал воздушный балкон — разве это не интересно? Особенно если он летал сегодня к тем домам, где дельфины живут.

Так они поговорили о том о сём… Они часто бывали дома одни, потому что Танин отец оставался после работы на тренировку: он был летом футболист, а зимой — хоккеист. Ну, а Танина мама библиотекарь, по вечерам у неё работа. Потом родители встречались и шли домой. А Таня с дедом Володей столько всего успевали переговорить — хватит на целую книжку сказок.

Вот и сегодня они были одни… вдвоём. И дед Володя хотел уже отправиться на воздушный балкон, чтобы наговорить с Таней новую книжку. Но Таня остановила его строгим, папиным таким взглядом:

— Дедушка, пойдём в ЖЭК.

— Пойдём, — сказал дед Володя. — Только это теперь как-то по-другому называется.

— А пойдём в это, которое по-другому называется.

— Пойдём-то пойдём. А зачем?

План у Тани был очень простой: узнать, кто живёт в тех двенадцати квартирах и…

И тут Таня поняла, что даже если узнает фамилии, она всё равно ничего не узнает: она же с седьмым «Б» не очень уж была знакома. Вот если б ей фотографии дали!

— Не, дед Володенька, мы не пойдём в это, которое не так называется.

— И значит, ты мне не скажешь, зачем мы туда собирались, правильно?

Таня виновато улыбнулась в ответ.

— И быть мне сегодня целый вечер одному, пока твой отец с футбола не придёт, так, что ли?

— Дед Володя, я быстро одну вещичку сделаю и вернусь.

Но почему бы ей, спрашивается, не сказать, ну почему? Да потому просто, что не про всё как-то язык поворачивается говорить! Попробуй, например, дед Володя рассказать отцу про свои сказки. И попробуй отец рассказать деду Володе про вчерашний матч. И попробуй Алёшка Пряников им обоим рассказать про своих «тарелочников»… Вот то-то и оно!

Таня Смелая пошла к своему письменному столу, взяла конверт, на котором было написано, что 30 июня — День советской молодёжи, сунула в него чистый листок бумаги, сложенный вчетверо — как бы письмо. На конверте написала: «Зое Бавыкиной»… Была у неё такая подружка в детском саду. Крикнула весёлым голосом:

— Дедушк, я правда скоро! — чтобы дед не волновался. И чтобы ей самой спрятать волнение.

Но дед и так не волновался, он стоял на краю воздушного балкона и смотрел куда-то вдаль, куда-то даже дальше дельфиньих домов и думал-думал и улыбался.

А Таня волновалась, и весёлым голосом ей ничего не удалось в себе побороть. Знала Таня, что не по-смеловски она собирается поступать. Алёшку бы сюда, он бы…

Неожиданно Таня вспомнила, как Алёшка говорил однажды, что во время вранья (конечно, он не это слово употребил) надо представлять вместо себя кого-нибудь другого. И Таня, выйдя из лифта на пятом этаже, постаралась представить, как будто она… Алёшка Пряников.

Так. Квартира 319 — первая из двенадцати «подозреваемых». Таня прижала к груди конверт с «письмом» и от страха, и чтобы было заметно, потом: дзыыыыынь!

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Мне нужна Зоя Бавыкина, — особо, таким послушным, детским голосом ответила Таня. И таким же послушным, излишне честным взглядом смотрела на дверной глазок. Она ведь была сейчас Алёшкой Пряниковым.

— Здесь Зои никакой нет.

— Ну может, не Зоя… У вас же есть просто девочка, которая в седьмом классе учится, в седьмом «Б»?

Да, Пряников! Ловко ты людей надуваешь!

— Нет у нас и «просто девочки».

Так она переползала от квартиры к квартире — весь пятый этаж. Потом спустилась на четвёртый. И снова: Здравствуйте. Мне нужна Зоя Бавыкина…

Сил не было, но всё же она одолела шесть квартир — с триста девятнадцатой по триста четырнадцатую. Шесть квартир — это ведь уже половина! Осталось-то что? Ерунда, пятьдесят процентов. Вот ещё одну квартирочку прозвонить, останется лишь пять двенадцатых от всей работы…

Однако сколько ни уговаривала себя Таня, она запнулась на седьмой квартире, в которой и номер оказался какой-то странный: 313. Хочешь, от головы к хвосту читай, хочешь, от хвоста к голове — всё равно получается то же самое число триста тринадцать!

Дело тут не в суеверии. Таня не для того в пионеры поступала, чтобы суевериям поддаваться. Просто может человек устать или не может?

Таня очень хорошо представила, как сядет сейчас на прохладную ступеньку, прислонится к прохладной стеночке. И не надо звонить, не надо притворяться и вымучивать улыбку. Жалко, что родители называют эти ступеньки не прохладными, а холодными. «На камнях, Таня, сидеть вредно! Давай-ка поднимайся, поднимайся!» И теперь уже, представив себя своей мамой и… собой, она «взяла» себя за руку, подвела к двери с заколдованным номером 313. Сказала голосом отца: «Да руби напрямик». И позвонила!

Стой!

Эх, поздно!.. Ведь это же была Алёшкина дверь! И главное всё сходилось… не на Алёшке, конечно, а на его сестре Альбине Пряниковой: живёт в одной из двенадцати квартир, девочка, учится в седьмом «Б»! Как же Таня этого раньше-то не понимала?! Но не понимала вот. А теперь поняла.

Она вспомнила грустное Альбинино лицо и рассеянный взгляд — неужели всё правда?.. Если поставить рядом Алёшку и Альбину, они получатся как бы совсем не брат и не сестра, только, конечно, похожи. Но вся весёлость и вся внимательность за двоих израсходовались на Алёшку, а сестра его Альбина словно всегда зимой думает про лето, а весной про осень…

Таня в этом ещё раз смогла убедиться, когда на её звонок дверь почти мгновенно открылась — Альбина. Посмотрела на Таню без всякого интереса и радости.

А чуть впереди стоит Алёшка. Он смотрит на Таню с интересом, с радостью. Вдруг взгляд его меняется, потому что Таня не успела изменить своё лицо. Алёшка словно что-то хочет спросить…

Альбина же говорит отсутствующим голосом:

— Это к тебе, Алексей.

Как будто Алёшка сам не видит, кто пришёл. Но такая уж манера у старших сестёр — подчёркивать свою взрослость где только можно… Эх, Альбиночка-дубиночка!

Однако Алёшке сейчас было не до того. Он испуганно посмотрел Тане в глаза, покачал головой, потом отступил на полшага, словно хотел спрятать за собой довольно-таки немаленькую Альбину.

— Это не она, Тань!

— А я и не говорю… — ответила Таня, почувствовав вдруг непонятную какую-то растерянность.

— Она не любит никакого Витечку! — Алёшка обернулся на сестру, которая вмиг всё поняла.

Теперь физиономия бывшей взрослой Альбины сделалась жалкая и испуганная. Нет, на маленькую секунду попробовала было вернуться к надменности и спокойствию. Куда там!

— Это не она, Тань! Это не она!

Таня в непонятной своей растерянности опять хотела сказать, что ничего подобного она не думала и не собиралась. Она просто пришла условиться, не пойти ли завтра на прудики. Но, к сожалению, она опять не сумела или не успела изменить лицо — ох, этот телевизор души, включается, когда не надо!

И не могла вымолвить ни слова.

И Альбина тоже стояла как заговорённая, как загипнотизированная. Вообще была такая тишина во всём доме, какая, говорят, бывает в горах за секунду до обвала: лишь слово оброни — сразу на тебя полетят грохот и смерть.

Но и долго так стоять невозможно. Терпение сделалось тонким, как паутинка.

Алёшка принуждённо кашлянул. Скромный этот звук разнёсся как выстрел. Огромного труда стоило Тане не вздрогнуть. И Альбине тоже.

— Т-телефон, — сказал Алёшка, — это тебя, наверное…

— Да, — ответила Альбина, и так хрипло, словно она была не девочка, а боцман с пиратского брига.

Нету телефона-то, подумала Таня, и теперь в её душе вместо бывшей растерянности образовалась досада.

Тут же Алёшка шагнул на лестничную площадку, и дверь за ним как бы сама собой захлопнулась.

«Ты её всё-таки предупреди!» — хотела сказать Таня. Причём сказать построже. Но не получилось у неё это сказать — ни построже, ни помягче.

«Как ты думаешь, Алексей, я всё же могу сказать Рыжиковой, что надписи теперь прекратятся?» Нет, и на это язык тоже не повернулся.

Алёшка смотрел на неё… Кто-то должен был сказать что-нибудь или что-нибудь должно было случиться наконец.

И случилось, всё-таки они были не в пустынных горах. Внизу нажали кнопку — Лифтина крякнула, скрипнула, поползла. Подобрала кого-то на первом этаже… Может, к нам приедут, стала надеяться Таня, хоть бы к нам, хоть бы к нам. Она даже раз или два заглянула в шахту от нетерпения и ожидания.

И что вы думаете, не подвела Лифтинушка, остановилась на четвёртом. Даже ещё больше! Она привезла не кого-нибудь, а Пряникову маму. И мама — ничего бы с ней не случилось! — могла сейчас сказать, что вот, мол, стоите здесь, мои дорогие жених и невеста… Или что-нибудь тому подобное, у взрослых же этих зловредных фразочек сколько хочешь и на уме и на языке.

Но Алёшкина мама оказалась не из таких. Она лишь улыбнулась Тане устало и приветливо:

— Здравствуй, девочка.

— Здравствуйте, — и опустила глаза.

На мгновение мама прижала к себе Алёшкину растрёпанную голову:

— Скоро, сынок? — и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

И Тане вдруг сделалось стыдно: чего же я хотела от этой хорошей мамы? Чтобы она мне злости добавила, чтобы мне наконец-то сил набраться перед Алёхой поехидничать?.. А чего он сделал плохого? Свою сестру защищает?.. Да, вот именно: свою родную сестру любит и защищает!

И неизвестно, откуда грусть появилась в Таниной душе. Впервые в жизни она подумала и поняла, что у неё нет, никогда не будет старшего брата, старшей сестры. Всё, так уж судьба сложилась. Неужели даже в девять лет можно говорить, что уже судьба и уже сложилась? Выходит, можно.

И вряд ли у неё вообще будет братишка или сестрёнка… Родители не хотят: тяжело опять затеваться, годы не те… Им «затеваться», а Тане жить без братишки! Да, навсегда без него.

И странное слово пришло вдруг к ней: одинокая. Странное и очень грустное. И на секунду она почувствовала: есть знакомые, есть друзья, есть даже очень хорошие друзья. Но когда брат и сестра, у них совсем другая любовь — тогда по-настоящему бывает страшно в беде. Тогда и не до справедливости даже, а лишь бы спасти родного человека. И хотя это вроде неправильно и плохо, но почему-то… не кажется плохим!

Скажу ему, что я действительно пришла о прудиках поговорить. И даже приготовила в лёгких воздуху для этой фразы, а в голове складные слова.

Но не таким Таня была человеком. Не могла она так мало Алёшку ценить. Поэтому сказала… только не намекательным, не злым голосом, а, наоборот, простым и добрым:

— Я поеду к Рыжиковой поднимусь, Алёх, скажу — пусть она больше не волнуется. А ты всё же там поговори со своей Альбиной, ладно?

Закрылись за Таней лифтовые двери, прямоугольная черепаха поползла на девятый этаж… Ах, как жаль, а может, наоборот, хорошо, что Таня не видела, каким взглядом провожал её сейчас Алёшка.

В нём, во взгляде этом, было что-то значительно большее и «значительно другое», чем просто крепкая дружба на всю жизнь.

Глава 3. Исчезнувшие зеркала

Неизвестно, зачем это Тане надо было, но зачем-то вот надо — давай, говорит, примем к себе ШП.

Ничего себе заявочки! Но спорить Алёшка даже не пробовал. Он сказал, что вообще-то согласен, только надо сперва как следует «продать» ШП секрет «Девочки, проникающей сквозь стены». Таня в ответ неопределённо пожала плечами, и тогда Алёшка стал излагать свой план.

Вот ШП приходит к Тане (у Смелых днём никого, значит, можно спокойно проводить опыты), и они сидят минут пять, ждут в полном молчании. Если ШП начинает заводить беседы, ему не отвечают, только палец к губам. На людей это действует очень неплохо.

Потом звонок в дверь. Входит «Девочка, проходящая сквозь стену». Шторы полузанавешены. Девочка раскланивается, причём не только с ШП, но и со стульями, со шкафом, с письменным столом. Это тоже неплохо действует.

Потом Алёшка сажает её в коробку из-под цветного телевизора «Рубин», накрывает коробку каким-нибудь покрывалом, шепчет что-то неслышимое. Они выходят в другую комнату. Там на диване возвышается какой-то непонятный предмет, тоже под покрывалом. Алёшка срывает это покрывало — на голове стоит «Девочка, проходящая сквозь стену».

Лёгким касанием руки Алёшка ставит её на ноги, делает несколько пассов, выходит из комнаты, заперев дверь на ключ. Они возвращаются в первую комнату, где коробка от «Рубина». Коробка, естественно, пуста! Вдруг раздаётся звонок в дверь. Таня говорит: «Неужели мама? Всё испортит!» Входит «Проходящая сквозь стены». Алёшка властным движением опять сажает её в коробку из-под «Рубина», шепчет, набрасывает покрывало. Они идут опять во вторую комнату. Алёшка сдёргивает покрывало со странного предмета, стоящего посередине. А это «Проникающая сквозь стены» в гимнастической позе «ласточка».

Они снова выходят из комнаты и снова запирают дверь. Возвращаются в первую, коробка опять, конечно, пуста! Садятся, ждут, несколько раз Алёшка напряжённо смотрит на входную дверь. ШП уже начинает злорадствовать. И вдруг раздаётся стук в балконную дверь. Алёшка вскакивает, отдёргивает шторину — на балконе стоит «Проникающая»!

Они снова засаживают её в коробку, снова возвращаются во вторую комнату и там находят «Проникающую», которая стоит, распластавшись вдоль стены… И так далее и тому подобное, пока, наконец, этот осёл не догадается, что «Проникающих» двое. И тогда все собираются в одной комнате и начинают смеяться до полусмерти.

Всё это Алёшка рассказывал очень ярко и красочно, а Таня не спеша мыла посуду. Было утро, совершенно свободное. Ни экскаватор новый не нашёлся, ни в лифте не появилось новых надписей. Да и вождение за нос ШП могло состояться не раньше, чем недели через две, потому что двойняшки были в лагере… Так что Алёшка чувствовал себя абсолютно спокойно. Он не хотел иметь с этим ШП никаких дел. Но ведь за две недели много чего может случиться. Например, Таня поймёт, что с таким типчиком водить знакомство — это же позориться на весь двор…

— Нет, — Таня покачала головой, — две недели — плохо. За две недели уж всё лето пройдёт.

Алёшка, который на то и рассчитывал, что «всё лето пройдёт», невинно пожал плечами: мол, не я же придумал, что в августе всего тридцать один день, а не сорок восемь, например.

— Значит, надо его просто так принять! — Таня громко поставила очередное, вымытое блюдце на сушилку. — Без этой твоей «Проникающей». А «Проникающую» можно и потом устроить! Если уж ты так сильно хочешь над кем-нибудь поиздеваться.

Алёшка с Таней спорить обычно не решался. Но тут он сказал:

— А без «Проникающей» я тоже не согласен!

Наступило тяжёлое и затяжное молчание. По кухне стало расползаться то ужасно нелюбимое Алёшкой Пряниковым чёрное облако, которое называется ссора. Алёшка не любил ссориться, он любил, чтоб его любили.

Желательно все. А уж чтобы Таня к нему хорошо относилась — это обязательно!

Алёшка сам не знал, зачем это и почему, но ему нравилось приходить к Тане, о чём-нибудь с ней разговаривать, куда-нибудь ходить. И кстати, он уже прикидывал, удобно ли это будет со следующего года носить её портфель. Некоторые четвероклассники, кажется, носят… некоторым четвероклассницам… Да, пожалуй, можно: уроков-то прибавится и учебников прибавится. Значит, и портфель потяжелеет.

В общем, Алёшка готов был уступить ей в любом деле. Только не с этим треклятым ШП, которого никто не любил, которого все гоняли, причём за дело! И вдруг Алёшка пойдёт с ним рядом… Да тогда ни один пришелец с Алёшкой в контакт не вступит!

Тане этот ШП тоже не слишком нравился. Но ей было… неловко как-то! Ведь что получалось? Презираем человека за вынюхивание — вроде правильно делаем. А сами заставляем его… снова вынюхивать! Разве не так было дело, когда узнавали про «лифтовые стихи»?.. Алёшка нехотя пожал плечами… Вот и выходит, что все пользуются этим несчастным ШП, кому как выгодно.

— Подлым ШП! — поправил Алёшка.

— Да пусть подлым. Пусть даже вообще Кощеем Бессмертным! А вдруг он подлый из-за таких, как ты и я?

— Глупости!

— И если ты честный, ты должен его перевоспитывать!

— Я не учительница! — Вид у Алёшки был уж совсем хмурый.

— А я не сказала: «Если ты учительница», я сказала: «Если ты честный!» Так что выбирай!

Наступил в их дружбе очень трудный момент, очень! Ссориться Алёшке — смерть как не хотелось. Но и с этим ШП…

И тогда… да здравствуют умные мысли! Перво-наперво Алёшка сделал вид, что молчит он не почему-нибудь, а потому только, что обдумывает некий план. Таня, которая тоже, конечно, совсем не хотела ссориться (мы ведь помним, что она зачем-то вышивала на Алёшкиной футболке слово «Динамо»), сразу догадалась, что Алёшка не дуется, а думает. Однако чтобы оставаться честной и… оставаться командиром в их дружбе, сказала строго:

— Только прежде чем врать, ты сперва подумай.

Дальше всё было ясно, как в мультфильме. Алёшка стал говорить, что он и не собирался врать, что он вообще… Ну и тому подобное. Наконец он поведал Тане тайну (о которой минуту назад и представления не имел): оказывается, готовясь к общению с инопланетянами-пришельца ми-тарелочника ми, он разработал некоторые особые способы связи — при помощи облаков. Если долго думать об одном и том же, мысль вылетает из головы, ударяется в облако и летит туда, куда ты ей прикажешь.

И вот Алёшка предлагал — чтобы всё было у них без спору, без драки — вызвать при помощи облаков сестёр из лагеря, устроить цирк под названием «Проникающая», а потом, если уж так хочет Таня, законтачить с этим… несчастным ШП.

— А при чём тут всё-таки облака? — спросила Таня подозрительно.

— Ну, на небе же ничего другого нету.

— А при чём тут небо?

— Ну, этот вопрос ещё до конца не изучен.

Таня не верила ему. В тот раз по облакам из леса выходили, теперь…

Хотя из леса действительно вышли… И по телевизору она видела кино про спутники связи: из Москвы посылают сигнал, он в спутник как бы ударяется, а во Владивостоке смотрят передачу… Хм…

Помнится, Таня как-то заметила, что Алёшкино лицо — телевизор души: все мысли можно увидеть. Однако и сама Таня тоже была не очень-то скрытным человеком. И хитромудрый Алёшка усек: вроде бы она ему не верит, но вроде бы и начинает сомневаться — вдруг всё-таки правда?

— Давай хотя бы опыт поставим, Тань! Дня на три-четыре. (А за четыре дня, хе-хе, сколько воды утечёт!)

— Почему так долго-то?

— Во-первых, им из лагеря не так-то легко сорваться, правда? А во-вторых, мне облако нужно подходящее.

— Какое?

— Ну, погуще и чтобы такое… покруглее….

Таня вдруг вышла на балкон:

— О! Пожалуйста! Сам напросился! Вон тебе висит, как по заказу. Густое — раз и круглое — два.

Дело в том, что с того места, где сидел Алёшка, вообще ничего, кроме синего неба, видно не было, поэтому он совершенно спокойно рассуждал про облака. Но как мы уже могли заметить, его «изобретения» часто против него же и поворачивались.

Вслед за Таней Алёшка Пряников вышел на балкон. Облако действительно было что надо. Высокое, курчавое. И в то же время тяжёлое, с тёмным таким днищем, словно напоминало: осень, граждане, уже не за горами. Да, попался так попался!

— Ну, чего же ты? Посылай свои мысли!

— Посылаю-посылаю, — нехотя ответил Алёшка. А всё же по крайней мере дня два у него будет! Пусть не четыре, но всё-таки два. Тоже немалое время. Так думал Алёшка, а сам хмурил лоб, кусал губу в общем, делал вид, что долбит мыслями это бедное облако.

В дверь позвонили.

— Неужели мама? — сказала Таня удивлённо. И Алёшка подумал, что и этот звонок, и эти Танины слова были точно, как в Алёшкином предполагаемом розыгрыше, — странно. Только в дверь должна была войти не мама, а «Проникающая».

Каково же было его изумление и даже ужас, когда в дверь действительно вошла Иринка… А может, Маринка.

— Привет!

Посмотрела на побледневшее Танино лицо, на Алёшкину отвисшую челюсть.

— У вас что, в квартире пожар случился? Или убежала змея-гадюка? — и улыбнулась выжидательно.

— Ты как сюда?.. — Алёшка говорил, словно камни ворочал. А Таня так вообще не могла слова вымолвить.

— Я к тебе захожу, а мне Альбина говорит, что ты…

— Нет! Как ты вообще приехать догадалась? Ты мой вызов услышала?

— Какой вызов?

Тут Алёшка наконец взял себя в руки, сделал значительное лицо и сказал:

— Ладно, после! Я хочу сказать, зачем же ты конспирацию не соблюдаешь? Я же предупреждал: со мной пока общаться только с помощью телефона!

— Но мы не могли доверить телефону нашу тайну! — сказала Ирина-Марина строго.

— Почему?

— А потому что у нас в лагере телефона нету! — И она засмеялась.

И Таня засмеялась, она уже пришла в себя, поняла, что просто получилось сумасшедшее совпадение, вот и всё.

— А если тебя ШП увидит? — продолжал ругаться Алёшка.

— Так я же одна. Иринка же в лагере осталась…

Наконец-то Таня и Алёшка узнали, что перед ними Марина.

— У нас, понимаете, происходят такие довольно-таки странные чудеса в лагере, что без вас не разобраться… Только дай мне чего-нибудь поесть, пожалуйста, Тань. А то я даже не завтракала.

* * *

Лагерь «Рассветный» от Москвы недалеко. На электричке минут сорок пять. А если доехать до последней станции метро и оттуда на автобусе, то и вовсе минут двадцать. Москва ведь растёт. И к бывшим далёким загородным речкам, к бывшим дремучим лесам подползают под землёй тоннели метро, подкатывают троллейбусы. Того и гляди, на какой-нибудь остановке медведица войдёт: мальчик, скажет, уступи тёте место!

Но Москва действительно велика, и как раз от дома, где живут Алёшка и Таня, до того лагеря — сперва час на метро да потом ещё этот автобус-экспресс. Потому что они живут на юге нашего города, а лагерь на севере. Расстояние почти сто километров. А как это себе представить сто километров? Да никак не представишь. Но понятно, что очень много!

И они решили тогда: поедем лучше на электричке. На электричке как-то интереснее — пахнет настоящим путешествием. Вокзал, народу полно. И все откуда-то приехали, из какой-то страшной дали. Стоят, озираются. Или, наоборот, уезжают, спешат, с ног до головы обвешанные чемоданами и сумками. Глянешь — да таких людей можно принимать в сборную по тяжёлой атлетике.

А ты идёшь себе, пробираешься среди этих могучих человеческих рек пусть и маленькой, но упорной лодочкой. И билет у тебя в кармане, и на душе у тебя спокойно, потому что ты едешь в официальную командировку на три дня!

На три дня?! Да как же это получилось?.. А вот как!

Когда Маринка стала звать их в лагерь, чтобы… чтобы участвовать в той истории, о которой мы все узнаем немного погодя, они, конечно, сказали: «Ну как, Марин, как? Разве родители отпустят?»

— А вы что-нибудь придумайте! — говорит Маринка.

И Таня тут поняла, что Марина с Ириной довольно-таки часто что-нибудь «придумывают» для своих родителей, для учителей, для воспитателей в лагере.

— Я же, видите, приехала! — говорит Марина, словно в подтверждение Таниной мысли. — Одна, из такой дали. А вы втроём не можете? Сможете!

— А почему втроём-то? — спросил Алёшка, предчувствуя недоброе.

— А потому что там работы ровно на троих!

— Так нас же двое — Таня и я…

— А вы прихватите того мальчишку, который следить умеет.

Тут у Алёшки такое лицо сделалось, что Таня, сама того не желая, начала смеяться, как будто ей показали пластилиновый мультфильм. Действительно: ШП буквально окружил Алёшку со всех сторон!

Ещё продолжая смеяться над Алёшкой, Таня сняла телефонную трубку, стала набирать номер… Видали! Даже номер уже наизусть помнит!

— Да нету его, — сказал Алёшка с презрением и тоской. — Шпионит небось где-нибудь!

Но ШП оказался дома. Был у человека нюх, что там говорить! А может, он и правда исправляться начал?

Через пять минут ШП был на месте, смотрел и слушал. И уши его, казалось Алёшке, слегка поворачивались, как чаши радиолокаторов, в сторону того, кто говорил. Верно замечено, что работа накладывает на человека свою печать. У рабочего, например у честного кузнеца, руки большие и мускулистые. А у ШП вот уши разрослись. Так тебе и надо! У

Однако делать было нечего. Лучше уж, рассудил Алёшка, уехать отсюда с ШП на несколько дней, чтоб никто лишний хотя бы их не видел… И пусть Таня сама убедится кое в чём!

Но как пропасть из дома на два, а то и на три дня? Способ Ирины-Марины по пропаданию из лагеря тут не годился. Сёстры воспользовались своей похожестью. Оставшаяся в лагере Иринка на завтраке сперва поела за себя, потом говорит: «Ой, пойду Маринку позову, она в туалете застряла: никак руки отмыть не может!»

Воспитательница у них добрая, а ребята уже тут как тут — стали быстро рассказывать (вернее, «лапшу на уши вешать») про клетку для морских свинок да про жутко пачкучую краску…

Иринка тем временем майку переодела, бант из волос вынула ив столовую. Ей кричат: «Давай быстрей ешь, весь отряд задерживаешь»! А для Иринки, между прочим, съесть два завтрака — это одной левой, не снимая пиджака.

Потом у них была подготовка к общелагерному сбору под названием «Я умею». Иринка должна была участвовать в хореографической шутке «Танец маленьких медвежат» (под музыку «Танец маленьких лебедей»), а Маринка была занята в пирамиде, где один первоклассник должен был держать шесть человек (на самом деле они все висели на полуневидимых канатах).

Иринка сперва отпросилась в балетном кружке будто бы помочь сестре на пирамиде, а потом (уже в виде Маринки) отпросилась у физрука «помочь сестре танец разучивать».

А сама сидела в кустах перед отрядным домом и ждала, куда её позовут. Если в балет, она бежала как Иринка, а если в акробатику — как Маринка.

Хороший способ, но у ШП, Тани и Алёшки не было похожих братьев и сестёр… Собственно, у них вообще была «одна сестра на троих» — Альбина. Но она для таких вещей совсем не годилась.

Хм… Тут Алёшку как раз и осенило! Альбину всё-таки можно использовать! Но только, конечно, совсем по-другому.

— У тебя рюкзак есть, ШП?

— Есть, — ответил ШП и убрал голову в плечи, уж очень решительно Алёшка его спросил.

— Тогда иди собирайся, чтоб тебя не ждать! Встреча через пятьдесят восемь минут!

Он мог бы сказать, и через час, но тогда какой же он был бы Алёшка Пряников!

— И ты тоже, Тань, собирайся.

Сам он кинулся на четвёртый этаж, в свою квартиру с заколдованным номером 313. Он придумал, чтобы сестрица Альбина позвонила Алёхину, а тот бы пришёл и сказал, будто он вожатый и берёт Алёшку, Таню и ШП в поход на три дня… Дело в том, что в песчаном карьере обнаружено древнее лежбище динозавров. Школа начинает там археологические раскопки, поэтому несколько наиболее опытных ребят… В общем, дальше Алёшка мог плести, как говорится, отсюда до завтра.

— Никуда я звонить не буду! — строго сказала Альбина. — И никуда ты не поедешь!

Но по тому, как сестра отвернулась, Алёшка понял: она и рада бы позвонить Алёхину хоть даже по такому поводу, однако гордость не позволяет.

Чтобы проверить себя, Алёшка сказал:

— Только ты не забывай, что тебя кое-кто спас!

— Никто меня не спасал! — крикнула Альбина. — И это неблагородно — напоминать подобные вещи!

Глаза её при этом стали такие, как будто Алёшка — это директор школы, а Альбина — провинившаяся ученица первого класса. Да теперь уж и первоклассниц-то не бывает таких пугливых. Он даже хотел пожалеть Альбину. Но кто же это жалеет старших сестёр-восьмиклассниц, которые: в кино — пожалуйста, вечером допоздна — сколько хочешь, денег на проездной билет (а на самом деле на тушь для ресниц) — на, милая девочка… Нет, сестёр-восьмиклассниц жалеть нечего. И Алёшка молча ушёл. Правда, не сказав Альбине ни одного колкого слова.

Мама Алёшкина была сегодня дома до полдня, и если она уйдёт, если не успеет Алёшка и всё затянется до вечера, то может вообще сорваться. Почему? Да потому что в рискованных и хитроумных делах лучше действовать сразу: эти дела не клубника, они «вызревать» не любят. Уж коли сравнивать, то они больше похожи на спичку. Чиркнул — загорелось.

Но в том-то и дело — надо было чиркать…

Алёшка поднялся на девятый этаж, позвонил в рыжиковскую дверь. Эх, погода слишком хорошая, на прудиках небось!.. Нет, представьте себе, дверь открылась, на пороге Рыжикова. И из квартиры дым, как на пожаре: этот Витя Алёхин, он и так-то хиловатый, да ещё курит. Во, надо Тане что сказать: с курением бороться!

Рыжикова между тем сделала такое лицо, с которым обычно говорят: «Мальчик, тебе чего?» Но слишком она хорошо знала, что Алёшка не просто «мальчик». Он её от очень неприятной вещи избавил. И поэтому взрослая Таня просто ждала, что скажет этот полноватый, взъерошенный маленький человек, немного странный мальчик…

И «немного странный» сказал «немного странное»:

— Тебя мы знаем лучше, чем его. — Алёшка уверенно кивнул на закрытую дверь. — Поэтому я тебе расскажу, что надо, а ты объяснишь ему.

Потом он всё рассказал про якобы поход и про якобы вожатого. Рыжикова старалась улыбаться, но это у неё не очень получалось.

— Послушай, а я могу быть уверена, что…

— Можешь!

— Но ведь мы теперь несём за вас…

Алёшка остановил её взглядом, полным такого спокойствия, что у бедной Рыжиковой только и хватило мужества как бы равнодушно пожать плечами:

— Ладно, сейчас… — И она ушла в ту дверь, за которой, наверное, продолжал дымить её милый Витечка.

Прошло сколько-то времени, Алёшка стоял в крохотном предбанничке между открытой дверью на лестницу и закрытой в комнату. Ему было неуютно и очень хотелось уйти. Но он знал, что сейчас-то как раз всё и решается: не согласится этот Витя-курящий, и привет! Алёшка собрал всю силу воли и представил себя каким-то неизвестным даже ему самому человеком, который пришёл из ДЭЗа, чтобы проверить жировку за свет. А хозяева никак эту бумажку найти не могут и волнуются там за дверью, тихо ругаются друг на друга. А он, Алёшка — неизвестный человек, стоит себе, в ус не дует, его дело маленькое: найдут — молодцы, не найдут — штраф будут платить!

Так он себя старался веселить, ни капли при этом не веселясь, а только чувствуя в сердце тоскливое и медленное желание. Елки-палки, придёт он наконец?

И наконец ОН пришёл. От него этим дымом несло вонючим, как от Змея Горыныча после битвы… Алёшка во втором классе имел такую глупость — покурить для пробы. Его, конечно, сразу поймали… Ну и так далее. Остальное рассказывать неинтересно. А под конец мама сказала, что дети — кто курит — перестают расти.

Но Алёшка уже тогда был довольно высокий и упитанный ребёнок, так что мамино запугивание на него не сильно подействовало. А вот теперь он посмотрел на этого Витю и понял, что правду мама говорила, не растут!

Однако чувствовал себя этот Витечка, как будто он по крайней мере мастер спорта по плаванию. Хотя они с Алёшкой… не одного, конечно, роста, но чуть ли не одного! Подходит эдак почти вплотную — тоже как-то неприятно — и спрашивает:

— Это ты, что ли?

Как будто здесь, кроме Алёшки, ещё человек десять. Сразу весь страх и тоска пропали, и Алёшка сказал:

— Не, это не я. Он за дверью стоит, — и мотнул головой на лестничную площадку. Да так натурально, что даже сам испугался. Сейчас этот Витечка выглянет, никого не увидит, поймёт, что Алёшка просто нагло острит, ну и пиши пропало.

Однако Алёхин вдруг улыбнулся — оценил Алёшкин суровый юмор:

— Ладно, пойдём. Ты меня по дороге ещё раз проинструктируешь.

В результате он оказался даже довольно толковым. Сразу отмёл Алёшкину идею про динозавров, а сказал, что в школе будет проводиться в начале сентября туристическая игра и им надо выбрать место для палаточного лагеря.

— Что, правда? — не понял Алёшка.

— Жди! — ответил Алёхин и нажал кнопку звонка над цифрой 313. — Как твою маму звать?

Дальше всё получилось отлично. Во-первых, Алёшкина мама знала этого Витечку. И даже не просто знала, а с намёком на Альбину! Во-вторых, когда «ребёнок» летом застрял в Москве, родители чувствуют себя перед ним виноватыми. И мама легко отпустила Алёшку. Да ещё сказала, что всё передаст Смелым и Степановым (родителям то есть Тани и ШП) и, конечно, им объяснит.

Послушно обещав маме, что он выполнит её наказ и пойдёт в поход со старшим товарищем Витей, Алёшка в изумительном настроении позвонил Тане: мол, давайте там, обедайте по-быстрому с Маринкой, и я за вами захожу. Потом позвонил ШП — в том же отличном настроении, но говорил уже другим голосом:

— Вам надлежит через двадцать пять минут быть у метро! — и разъединился. И подумал, что не успеет ШП поесть: двадцать пять минут — только-только домчаться. А ничего! Немного ослабить противника неплохо. Это во-первых. А во-вторых, никто во дворе не увидит, что они едут куда-то вместе.

* * *

Благополучно добравшись до вокзала, они все четверо сели в электричку. И тут чувство свободы, которое опасливо пряталось по закоулкам души, вырвалось на свободу. Да, вот так вот, понимайте как хотите: чувство свободы вырвалось на свободу! Весёлое такое, лёгкое, вольное. Трое суток сам себе господин. Как хочешь, как можешь, так и живи! И родители за тебя спокойны — значит, совесть по ним не скулит.

И вместе со свободой в лицо тебе веет ледяной холодок опасности… Неплохо! Это так Таня думала.

ШП был решителен, серьёзен и, говоря по-взрослому, сосредоточен. Три дня свободы были для него и тремя днями экзаменов. Он что есть силы мечтал выдержать эти экзамены и… понравиться одному человеку.

Таня и Алёшка не замечали, а на самом деле он был довольно симпатичный мальчик. Маринка, которая не знала странной биографии ШП, смотрела на него и старалась не влюбляться до сестры Иринки. Так уж у них было заведено: если влюбляться, то вместе!

Алёшке, признаться, не очень улыбалось встречаться с опасностями. Не то чтобы он был труслив нет. Кстати, многие случаи из его жизни, здесь уже описанные, говорят, что он был как раз достаточно решительным человеком… когда надо. Но Алёшка не любил приключений, не лежала у него к этому душа.

Например, скрипка — достаточно крепкая вещь, и ею можно при случае забить гвоздь. Только ведь она не для этого родилась на белый свет. Так думал Алёшка. А пример этот он вычитал в какой-то книжке, а в какой — забыл. И считал его уже как бы своим собственным.

На всякий случай он решил ещё раз всё продумать, чтобы, может быть, уже сейчас найти какое-то умное и безопасное решение.

— Давай-ка, Марин, расскажи нам по-новой, как там дело было…

Произнёс он это негромко, без всякого нажима. Но сейчас же весь бывший до того разговор прекратился, показавшись им посторонним и лишним. У Алёшки просто огромнейший авторитет вырос после того, как он столь замечательно добыл им три дня свободы.

А история действительно заслуживала того, чтобы не спеша поломать голову, а не бросаться в неё, как некоторые неумные «смельчаки» прыгают с обрыва в речку.

— Ну я вам уже сказала… — начала Маринка.

— Не, — перебила её Таня, — ты говори, как будто ты нам ещё ничего не рассказывала!

Учёный Алёшка, ШП, специалист по «шэпэвским делам», Таня — просто умный, внимательный человек, знали, что подробности дорогого стоят. И дважды послушать одну и ту же историю бывает очень и очень полезно.

Лагерь «Рассветный» жил своей накатанной жизнью, какая бывает в третьей смене, когда все друг друга знают, все друг к другу привыкли, а редкие новички быстро становятся в строй общего порядка. И вдруг в лагере пропали зеркала! Можно сказать, мгновенно, за два дня.

Ну, не все, конечно. Осталось огромное и, наверное, старинное трюмо в клубе, остались зеркала, привинченные к стенам умывальни… Но личные зеркала, которые обычно зовут зеркальцами, исчезли!

Нет, кое у кого они сохранились: бывают ведь такие девчонки, которые без зеркальца минуты прожить не могут и вечно таскают его с собой. Но, как говорится, девяносто девять и девять десятых процента людей зеркалец своих лишились!

«Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи…» Дождёшься от него!

Само собой, в основном пострадали девчонки В лагере пять отрядов, около ста двадцати человек. Девчонок… ну, около шестидесяти. И примерно пятьдесят пять зеркал исчезли. Серьёзная история. Тем более зеркало — такая вещь… Если о нём долго думать, на душе становится как-то неспокойно и даже жутковато: например, почему это в них всё отражается, кто ходит внутри зеркал, когда мы не видим, и много другого, о чём обычно начинаются разговоры в темноте, после отбоя, когда наконец удаётся убедить вожатую, что все спят, и она уходит…

Вдруг теперь эти зеркала исчезли!

— Пойдём к решению загадки постепенно, — сказал Алёшка. — Сороки совершенно исключены? Они ведь сверкательное любят…

— Сколько же надо сорок! — Маринка усмехнулась. — И потом, исчезновение произошло сперва в пятом и четвёртом отряде, а потом в третьем, втором и первом! Значит, сороки знают обратный счёт? Как на космодроме?

— А случайностью это не могло быть? — спросил ШП, которому тоже хотелось «принимать участие».

— Могло. — Маринка улыбнулась. — Только ведь так не бывает.

— Сперва украли у маленьких, — сказал Алёшка с глубокой задумчивостью в голосе, — у них же всегда неразбериха, что-то теряется. А потом у взрослых. Так?

Маринка кивнула, подтверждая его проницательность и своё уважение к ней.

Между тем они приехали, сошли вместе с небольшим облачком народа, которое тут же растаяло среди зелени и узких улиц. А впрочем, зелени здесь было не больше, пожалуй, чем в их московском районе. Но что прохладней — это точно. Всё-таки загород, да и потом по сравнению с тем местом, где жили Таня, Алёшка и ШП, северней почти на сто километров.

Таня, которая обычно редко задумывалась о таких вещах, первый, может быть, раз в жизни поняла, что север и юг это не только родина белых медведей Арктика и родина солнечного моря Крым, но и такое вот совсем будто близкое: проехал на метро, на электричке и попал с юга на север! Интересно… Хотя и совсем не сказочно.

Они пошли по серому асфальтовому шоссе, вымытому дождями, присыпанному жёлтыми листьями. Такого асфальта в Москве не встретишь. В Москве он всегда чёрный, истоптанный автомобильными бегучими ногами. А здесь машины проносились редко, но зато уж действительно проносились как бешеные, будто все они пожарные или милицейские. Зачем это им надо?

— А зачем это ему надо? — вдруг спросил Алёшка.

Таня даже вздрогнула от такого совпадения.

— Кому? — откликнулась Марина.

— Ну этому, зеркальному преступнику. Есть у вас какие-нибудь досье по этому вопросу?

Вообще-то слово «досье» имеет совсем другое значение. Но Маринка отлично поняла, что юный учёный хочет спросить про подозрения. А слово это — просто, чтоб интересней было. И она стала рассказывать, что есть «досье» про одну девчонку из их третьего отряда., такая противная! В неё никто влюбляться не хочет, и она за это на всех злится. Вот и украла., небось.

— Кто-нибудь видал? — не понял ШП.

— Да нет. Это же досье.

— А-а…

— А есть ещё мальчишка злой, из второго отряда. Он с одной девочкой ходил, а потом она говорит: «Я не хочу с тобой дружить!» И он стал всем грубить. Мимо идёт — обязательно или толкнёт, или заденет: «В хоккей играешь?.. Значит, учись!»

Оба случая, получалось, из-за любви, и Тане как-то неудобно было слушать, и она не верила в такие «досье», и ещё было странно, что Маринка старше её всего на год, а так спокойно говорит про это! Алёшка и ШП стали рассуждать, могут те мальчишка и девчонка быть зеркальными преступниками или не могут. И совсем не стеснялись. Может быть, впервые Таня почувствовала, что она самая младшая из них!

И скорее, чтобы не быть такой «малюткой» и «крошкой», Таня тоже заговорила своим обычным командирским голосом. А вместе с голосом пришли и правильные слова: нельзя обвинять кого попало! Подумаешь, человек тебя толкнул — это ещё совсем не доказательство. Так очень легко можно весь лагерь записать в подозреваемые!

У Маринки на примете было ещё несколько личностей из тех, которые смотрятся в зеркальца каждую минуту и у которых не украли. А может, у которых даже были запасные зеркала. Теперь они ходят по лагерю и разрешают желающим посмотреться за десять копеек… Так, может, думала Маринка, они нарочно это сделали, чтобы с людей деньги сдирать?

— Я в это тоже не верю! — сказала Таня.

— А во что же ты веришь тогда? — спросила Маринка довольно резко. Наверное, ей обидно стало: думала-думала, подозревала-подозревала, а тут приезжает какая-то бывшая третьеклассница…

* * *

Но ссориться и даже просто обменяться неприязненными взглядами оказалось уже некогда — они пришли. Было, надо сказать, довольно удобное время — тихий час, можно пробраться в лагерь под покровом сна… Это так в первую минуту им показалось, а потом они быстренько сообразили, что взрослые-то не спят и, наоборот, сразу увидят, что трое каких-то подозрительных бродяг крадутся по территории лагеря.

Маринка посмотрела на часы:

— До горна ещё сорок пять минут. Мне здесь тоже светиться… — она усмехнулась, — не светит. Пойдёмте пока на дачу!

Лагерь, оказывается, стоял среди обычных дачных участков. С лицевой, самой длинной стороны — улица, а с боков и со спины — дачи. Всё огорожено забором, всё нормально, живут, не ссорятся. Хотя особенно и не дружат. У пионерских лагерей ведь свои законы, свой режим и так далее.

А одна дача пустая — здоровенный старый дом среди моря травы. Здесь, говорят, какой-то профессор живёт. Только он в экспедицию уехал, чуть ли не в саму Антарктиду. И дача стоит пустая, на калитке замок.

Из лагеря сюда под покровом темноты или под покровом тихого часа пробираются отдельные личности для особо секретного разговора, для мужского выяснения отношений… да мало ли! В лагерно-дачном заборе проделано для этой цели несколько дырок.

Они юркнули в лагерную калитку, потом прокрались за кустами вдоль забора… дырка. Через высокую дикую, уже профессорскую траву тянется тропинка, заворачивает за большой и старый двухэтажный дом. Перед ним заросшая клумба и лавочка, старая, но ещё крепкая вполне.

— Здесь будете жить, — сказала Маринка.

— Где?!

— Ну вот хоть на террасе. У нас у двух девочек есть лишние матрасы. А вторые одеяла мы с Иринкой уже попросили, нам сегодня дадут.

— А если нас заметят? — Алёшка покачал головой. — Скажут: «О! Профессор из Антарктиды!» И к нам…

— Ну так вы не шумите…

Алёшка посмотрел на Таню, она чуть заметно пожала плечами: если другого выхода нет… ШП сидел, закусив губу. Он, как и Алёшка, побаивался, но говорить об этом ни в коем случае не хотел.

— А как мы в лагере будем появляться? — спросил Алёшка. — Под видом голубей?

— Здесь тебе не Москва, — сказала Маринка с обидой, — здесь голуби не водятся!

Хотя обижаться ей бы следовало на себя. Ну действительно: возникают на территории лагеря три неизвестные фигуры. Чем заняты? Неясно. От всех зачем-то прячутся… Да их через пять минут обнаружат, ещё через пять отведут к начальнику лагеря. Тогда вообще всё пропало!

— Не знала я, что вы такие смелые! — сказала Маринка, и она бы сразу ушла, но осталась, потому что до горна не могла появляться на территории лагеря.

Таня изо всех сил старалась на неё не сердиться и продумывала какой-то сказочный вариант, чтоб устроить общий сбор и честно дознаться до истины. Только это всё была, конечно, полная ерунда. Значит, ничего не оставалось, как идти на риск — прятаться, ползать, ходить на цыпочках. И неминуемо попасться… Но что же было ей делать? Сказать: «Да, я боюсь». И уехать?

А Смелая-то боится!

И Таня сказала:

— Я лично остаюсь тут и буду искать «Зеркального»!

ШП молчал, глядя на Алёшку. И Алёшка молчал, глядя в землю. Как будто надеялся увидеть червяка, который невидимо и неслышимо пробирается там внутри по своему червячиному метро. Потом он вдруг улыбнулся, словно действительно сумел увидеть под землёй того червяка. И Таня с облегчением и с беспокойством поняла: придумал!

— Вы знаете, кто мы! — Алёшка почти строго посмотрел на Маринку. — Вот мы трое?.. Мы внуки профессора… как его там фамилия-то?

— Чуркин…

— Отлично! Дедушка Чуркин, а мы его чуркинята!

Маринка, которая только что собиралась сказать «всё, что она думает» про Алёшку и его команду, теперь рассмеялась так громко, что её, пожалуй, и в лагере могли услышать.

— Нас дедушка попросил землю вскопать. Чтобы на следующий год сорняки не росли, и мы пришли к вам в лагерь за лопатами, за гвоздями, за пилами — за чем хочешь. Дайте взаймы, по-соседски… Здорово?! А потом дедушка, когда из Антарктиды приедет, он вам за это лекцию прочитает и кино покажет…

— Вы вообще можете по лагерю гулять! — закричала Марина.

— Правильно! — закричал Алёшка.

— Только мы совсем не похожи, — очень тихо сказал ШП.

— Ну и что? — сразу заспорила Марина. — Бывают и непохожие внуки! Что, не бывают, что ль?

Как будто если она сейчас докажет ШП, то и взрослые в лагере поверят. Но взрослые не такие дураки!

— Да спокойно вы! — опять улыбнулся Алёшка, и Таня поняла, что он опять придумал. — Приехал внук Алексей Пряников и два его школьных товарища, которые… ну, в общем, тимуровская помощь!

Пока Алёшка, Марина и ШП веселились над новой Алёшкиной хитростью, Таня успокаивала себя, что, может быть, по-другому не бывает, когда идёт расследование, без некоторого обмана никак не обойтись. Вот, например, Шерлок Холмс в телеспектакле «Собака Баскервилей», он ведь тоже то прикидывался стариком, то прятался в пещерах!

На Танино счастье, тут и горн заиграл. Марина унырнула через дырку в близлежащий туалет. Оттуда ей легко будет выйти на глазах у всех, как будто она никуда и не ездила. Алёшка посмотрел на Таню и на ШП весёлым, лихим взглядом, потому что очень уж он был сейчас боевой, Алёшка, очень уж, как будто он сидит на верном скакуне и осматривает свой отряд. ШП откликнулся взглядом «верного отряда», что, мол, он готов в огонь, в воду, в медные трубы и вообще куда прикажут. Таня же просто отвела глаза… «Ладно, переживём как-нибудь», — подумал Алёшка.

— Ну… пошли? — И сам первый ринулся в дырку, на территорию лагеря.

Он шагал впереди, Таня и ШП — невольно вместе, как говорится, плечом к плечу, слегка сзади. Такой действительно получался «боевой отряд» Причём шёл Алёшка быстро и решительно, будто у него времени ну буквально в обрез!

Впереди замаячил какой-то взрослый. Он был в шортах, в майке с надписью «Хэппи тайм» и с баяном. Он только хотел развести мехи своего баяна, чтобы все дружнее тянулись на полдник, но тут как раз к нему и подшагал Алёшка Пряников со своим сопровождением:

— Здравствуйте, товарищ! Где я могу видеть начальника лагеря?

— Здравствуйте… А вы кто такие?

— Я внук профессора Чуркина. — Алёшка кивнул в сторону пограничного забора. — А это мои друзья.

Баянист как-то немного потерялся. Не потому ли, что и он хаживал по каким-то своим делам на нейтральную профессорскую территорию?

— Начальник?.. — Баянист сделал какой-то слишком предупредительный жест рукой. — Вот, пожалуйста, в том домике.

Сказав «Спасибо», Алёшка произвёл чёткий поворот, словно ему скомандовали: «На пра-ву!» — и зашагал к указанному домику. А баянист, глядя им вслед, чуть не заиграл вместо бодрой песни «Вставай, вставай, дружок!» грустный вальс «На сопках Манчжурии». Но сдержался…

Если одеть мушкетёра Арамиса в джинсы, современную рубашку и дать ему прямую, так называемую капитанскую трубку, — как раз и получился бы начальник лагеря «Рассветный» Евгений Евгеньевич Белов. Однако Алёшке некогда было даже и полсекунды про это подумать. Он чётко, как пишущая машинка, отбарабанил свою легенду.

Арамис, Евгений Евгеньевич, отложил трубку, погладил правый ус. Видно, он не хаживал на нейтральную территорию и вообще у него хватало своих забот, кроме ещё Алёшкиных.

— Это мои друзья, — сказал Алёшка уверенно, но как-то не очень. — Татьяна Смелая и ШП…

— Что-что? — Арамис поднял правую бровь.

— Шота Пастухов, — быстро поправился Алёшка, и ШП глотнул воздуха, словно карась, оказавшийся на берегу.

— Ну, а мы — то… что? — Арамис посмотрел на бумаги, лежащие перед ним на столе…

Если тот баянист, судя по его бодрому виду, провёл тихий час в постели, то начальник-Арамис сидел вот здесь, за этим столом. И дыму тут табачного хватало, несмотря на то, что распахнутое за спиною Евгения Евгеньевича окно исправно глотало этот адский дым.

Очень и очень неловко было Тане врать такому человеку. И подумалось, что, может, не такая уж и глупая явилась ей мысль — устроить общий сбор. Или просто всё рассказать — вот прямо здесь, вот прямо в данную минуту, вот прямо этому усталому начальнику. Ведь они приехали не за плохим! И могли бы действовать с ним заодно.

Но ведь так не бывает! Не бывает, чтобы ребята подошли к взрослому, к начальнику лагеря: «Мы приехали расследовать тут у вас одно странное дело…»

— Мы приехали… — начал Алёшка, — в общем-целом, дед просил меня подготовить грядки к будущему году… Но я ключи забыл. Так разрешите я буду пользоваться вашей калиткой и… нашей общей дырой в заборе. И вообще мы будем иногда появляться на вашей территории… И ещё: нам бы три лопаты.

— Что ж, появляйтесь. — Евгений Евгеньевич посипел трубкой, выпустил синий, с извивающимися лапами шар дыма, тут же разогнал его рукой, словно чтобы лучше видеть ребят. — Лопаты на нашей биостанции попросите… Н-да… А я ведь знавал Олега Дмитриевича… Вам, кстати, помощь не нужна?

Так они узнали, что «дедушку» зовут Олег Дмитриевич.

* * *

Вечером детективы сидели на профессорской террасе при свете двух фонарей, покрытых Таниным платочком чтобы в глаза не лезло, — и подбивали бабки, то есть рассказывали, кто что сумел сделать.

Алёшка, сказавшись шестиклассником, познакомился с той девчонкой, которая выпендривается и никого не любит за то, что её никто не любит. Её и звали подходяще — Галя Неверова.

Алёшка попросил достать четыре зеркала, которые ему нужны якобы для фотонного отражателя на приёме космических сигналов. И эта Галя очень хотела помочь Алёшке: ведь с ней уже день десятый никто не хотел иметь никаких дел, плюс Алёшка ещё был якобы шестиклассник.

Но она единственно, что могла придумать— зеркало в умывальной комнате. Говорит: хочешь, я его утащу, а ты разобьёшь на четыре куска. Алёшка едва отбоярился: мол, ему нужны не осколки, а ровные отражатели.

— Неужели она может девчонок совершенно без зеркала оставить? — не поверила Таня.

— Ну, она же на них злится! — Алёшка пожал плечами.

— Она что, такая некрасивая?

— Я не знаю, Тань… Я не приглядывался.

Двойняшки, которые сидели тут же, о чём-то быстро пошептались, но вслух говорить ничего не стали.

ШП то ли по привычке своей, то ли случайно сидел в углу, вдали от света, поглядывал то на сестёр, то на Алёшку и улыбался: никак он не мог успокоиться, что у секрета «Проходящей сквозь стену» такая простая отгадка. Странно было Тане, но тем не менее ШП ничуть не обиделся на Алёшку. Вообще такой послушный был и тихий. Что Алёшка прикажет, сейчас же бросается исполнять…

— А у тебя что, Тань? — спросила Иринка.

Таня вступила в контакт с теми двумя девчонками из четвёртого отряда, которые давали посмотреться за десять копеек. Таня им сказала, что хочет купить зеркало, цена пять рублей. Эти две дурочки стали ругаться, и каждая подсовывала своё. А Таня оба посмотрела и говорит: мутные, другие достаньте, чтоб были яркие. Можете? А те: можем! Таня говорит: через час! И ушла. А через час приходит, они ей подают те же свои зеркалишки несчастные, только стёкла протёрты зубной пастой, а с другой стороны обёрнуты золотой бумагой… Глупые же, четвёртый отряд!

Но ясно: если б у них были другие зеркала, они бы Тане их обязательно принесли.

— А у тебя, ШП?

— Никаких данных, — ответил ШП, всё так же оставаясь в темноте.

Какое-то время они молча глядели, как бабочки и огромные некусачие комары — их иногда называют карамора — толкутся вокруг Таниного платка, под которым горят фонарики. То взлетают, то снова падают на пятно света. И странно так было на это смотреть и немного жутковато. И невольно думалось: зачем это им надо?.. И в погрустневшем вдруг сердце шёпотом отдавалось: до чего же это осенние августовские приметы: на небе крупные переспелые звёзды — того и гляди, упадут, а у лампы или вот у фонаря эти бабочки, и какие-то мошки, и огромные комары.

— Ладно, ешьте. — Сёстры стали разворачивать полиэтиленовые пакеты с припасённым для детективов ужином и двумя-бутылками сладкого чая. — У вас ещё три дня впереди!

— Вернее, два, — откликнулся Алёшка.

— А может, и три, если сегодня за день не считать, — сказала Таня. — Мы же родителям точное число не говорили.

Сёстры ушли — опасались, что вожатая заглянет в палату после вечернего педсовета. Да и потом они чувствовали себя не совсем складно: ведь действительно позвали людей помочь в расследовании. А зачем, почему?.. Придумали каких-то первых попавшихся подозреваемых… Хорошо ещё, Алёшка сообразил, как в лагере появляться!

Поужинав, Таня, Алёшка и ШП стали ложиться спать. А это было не очень весёлое занятие — ложиться на голый матрас, и укрываться застиранным одеяльцем, и класть под голову рюкзак, у которого с одной стороны всё пряжки да пряжки, а с другой — жёсткие ремни.

Таня замечала у себя такое настроение и знала, как от него избавляться. Надо сказать, что утро вечера мудренее, что завтра что-нибудь да придумается… Придумается же! Она отсюда не уедет, не поймав зеркального жулика! Вот и всё. Значит, надо спать, чтобы завтра подняться бодрой и решительной.

Алёшка, наоборот, считал, что отсюда надо сматываться, пока хозяева не явились, пока соседи из других дач не заинтересовались, пока собственные родители не хватились. Он был почти уверен: ничего не получится с этим «Зеркальным»! Народ они не знают, а сёстры — бестолковые, хотя и верные товарищи, но подозревают не того, кого надо, а того, кого они лично не любят. Так преступника не поймаешь! Свою боевую задачу Алёшка видел в том, чтобы отсюда уехать и чтобы Таня на это согласилась. А ШП?.. Что ему скажут, то он и сделает!.

Один ШП продолжал заниматься детективной работой. Он думал про своего «подшефного», про того мальчишку из второго отряда: настоящий шестиклассник, с ним не познакомишься, как с Неверовой или с теми «продавщицами взглядов», — он взрослый и гордый. Что было делать ШП? Забиться куда-нибудь в мышиный угол да следить — авось чего-нибудь пронюхаешь?.. Так бы ШП непременно поступил неделю и даже три дня назад. Но теперь нельзя. Надо человеком становиться. Об этом Смелая Таня его строго предупредила, и Алёшка утвердительно нахмурил брови… Главное-то, что Алёшка!

Ладно, человеком так человеком. Но что это значит? А наверное, это значит, что надо вступить с тем «подшефным» в человеческий контакт. Без подсматривания… Например, надо его попросить о чём-нибудь, подумал ШП, всё же младший просит старшего — должен помочь, а там разговоримся…

ШП пошёл на биостанцию, которая оказалась просто огородиком в пять или шесть грядок плюс полиэтиленовая теплица, плюс небольшой сарай с инструментом. ШП попросил три лопаты, с удовлетворением заметил, что они тупые, попросил ещё напильник и отправился во второй отряд.

«Подшефный» — его фамилия была Истратов — сидел на террасе отрядного дома и играл сам с собой в довольно-таки скучную игру, которая называется йога, что-то вроде шашек, где вся задача «запереть» противника. Кругом никого больше не было.

ШП, признаться, редко удавалось поговорить с людьми по-человечески, и он немного позабыл, как это делается.

— Мальчик, ты мне лопаты не поможешь поточить? — сказал он неуверенно. Дальше он готовился изложить историю про «чуркинят» и про знаменитого профессора, с которым был знаком даже начальник «Рассветного».

Однако Истратов никакими подробностями интересоваться не стал. Вообще сделал вид, что ничего не слышал.

ШП попробовал сказать всё снова — поскладней и поуверенней. Истратов поднял глаза от своей увлекательной игры и произнёс слова, которые ни в одной книжке печатать нельзя. Если же эти слова перевести на более человеческий язык, то получилось бы примерно так: «Отстань, дубина!»

Вот тебе и контакт… Но деваться ШП было некуда, он примостился на пеньке перед отрядной верандой, на которой сидел Истратов.

— Иди отсюда! — сказал тот, причём опять на своём «особом» языке. И лучше было действительно уйти от греха!

Но ШП не ушёл. Его досада взяла: первый раз он решил действовать не «по-шэпэвски», такое, можно сказать, событие, а ему — нате! И ШП крикнул, что будет точить здесь! Что ему сам начальник разрешил! И если Истратов его только пальцем тронет…

— Пальцем не трону, — сказал Истратов. — Трону кулаком… Не сейчас, а найду случай, понял? Пока точи.

И опять уткнулся в свою йогу, как колдун. ШП с его лопатами и напильниками для Истратова больше не существовало. Как и отряда, как и всего на белом свете… Вожатая, бедная, заглядывает:

— Истратов Игорь, у тебя нога всё ещё болит?

— Болит-болит! — отвечает он с особо противной небрежностью.

А сам, когда на обед шли, даже похромать забыл!

Но это, наверно, и вожатая видела. Просто не хотела с ним связываться. Он же не балуется, не убегает, просто сидит, как… действительно, как колдун. Да и пусть сидит. У вожатой двадцать человек хорошие, так будет она себе из-за одного дуралея настроение портить!

А вот чего вожатая не видела и не знала — это что Истратов жадный. ШП пока лопаты точил, невольно за ним наблюдал. У-у, думает, жадоба так жадоба! Хотя Истратов ничего такого не сделал… «жадного». Просто ШП умел определять человеческие недостатки. Нормальные люди чаще всего замечают, что в людях есть хорошего, а у таких, как ШП, появляется с годами «профессиональное заболевание» — видеть в людях плохое. И ШП точно знал: этот жадина!

Жадность — такое чувство, которое внутри человека долго сидеть не может. Однако за всё немалое время, пока ШП скрёб напильником, Истратов свою жадность никак не ублажил. Да и понятно — могут же заметить.

Э, скажут, да ты, оказывается, жадный. Ну тогда понятно!

А так к нему не придерёшься. Он просто не желает с отрядом иметь никаких дел. Он такой вроде исключительно гордый…

Но всё-таки когда же Истратов свою жадность по шёрстке гладит?.. А зачем мне это знать, подумал ШП, опять для выслеживания?

Нет! Хотя Истратов, вернее всего, зеркала не воровал, но как-то он здесь замешан, это ШП всем сердцем чуял, точно замешан. И значит, мог пригодиться.

Жадность, жадность… Может быть, ночью она выползает, эта змея? Несколько раз ШП подходил к профессорско-лагерному забору, сквозь темноту приглядывался, прислушивался к домику второго отряда. Вроде тишина, вроде все спят.

Но это, конечно, несерьёзные наблюдения. Надо бы… Да нельзя: если Смелая прознает, если Алёшка рассердится… ШП вернулся на террасу. Кряхтя и вздыхая, залез под одеяло. Его командиры уже спали. А он всё думал про этого дылду Истратова, довольно-таки, кстати, крепкого парня, значит, уж мог бы в отряде занять какое-нибудь приличное место. Но вот надо же: он был во зле на весь свет!

Да и «свет» не больно его жаловал. Поэтому, поэтому… Хм! Вряд ли Истратов будет по ночам куда-то скрываться, дисциплину нарушать. Ведь одно дело — если у тебя в отряде все друзья, другое — если все враги.

Так когда же он со своей жадностью дружит?!

И вспомнил ШП старый рассказ, услышанный им, между прочим, тоже в лагере пионерском. Была ночь. Щербатая луна светила в окно отрядной спальни. А некий странный человек, чем-то — как понял сейчас ШП — похожий на Алёху Пряникова, рассказывал, как вольному человеку надо в лагере жить.

Он объяснял, тот Лёня Сергеев, что это глупо — не спать допоздна, напрашиваться, чтоб тебя вожатая грызла. Никакого удовольствия, если только ты не любишь взрослых доводить, как некоторые придурки.

Куда лучше сразу уснуть, а проснуться рано, когда ещё все спят — и вожатые, и воспитатели, и начальник. Даже ещё птицы спят. И получается, что ты — как ночью, потому что таинственность такая же, а спать не хочется. И светло: ни во что не врежешься по запарке. И причём ты совершенно один, совершенно! Хочешь, иди рыбу лови, хочешь — за грибами, хочешь — сиди думай. И никто тебе ничего не скажет, потому что рано вставать никто никогда не запрещает, ни в одном лагере!

И вот ШП теперь подумал, что, может быть, что даже наверное, Истратов пользуется ранним вставанием. И живёт, как ему хочется — ублажает свою жадность…

Что ж, значит, завтра!

Потом, как человек, привыкший себя заставлять, привыкший себе приказывать, ШП приказал себе уснуть и завтра проснуться рано, а вернее, даже очень рано. И он уснул, а потом, показалось ему, сразу проснулся. Было утро, был утренний холод, была утренняя августовская серость, про которую думаешь, что день будет пасмурный, а оказывается, просто ещё солнце не встало.

* * *

ШП вылез из-под одеяла, стал надевать кроссовки, и сразу утренняя дрожь начала трясти его, и ШП никак не мог попасть оборванным пушистым кончиком шнурка в нужную дырку. От этого он стал нервничать — ведь необходимо было торопиться. И волнением своим согрелся. Даже малость припотел.

А тут и с кроссовками наконец сладил. Посмотрел на часы. Да нет же, ещё была страшная рань, не мог Истратов подняться. Хотя ни одно дерево уже не спало, и если приглядеться, то можно было заметить, что они настроили свои листья на то место, откуда сейчас — из-за других деревьев — должно было появиться солнце. А трава ещё спала. И крупная роса, по которой сейчас предстояло идти ШП, висела на этой траве, как на неживой проволоке.

И неожиданно ШП подумал, что прав был тот Лёнька Сергеев, что очень это хорошо — просыпаться ранним утром. И потом пойти куда-нибудь… И ШП иной раз ведь тоже просыпался! Только ему всегда было некогда, всё надо было отправляться «на дело»…

Между прочим, он и сейчас торопился, торопливо застёгивал куртку на все пуговицы, потому что сидеть придётся долго и холодно, и закатывал джинсы, чтобы хотя б их не измочить по росе. А потом, уже в засаде, откатать их обратно: у неопытного «шэпэвщика» были бы сырые штанины, а у него сухонькие!

Эта мысль пощекотала у ШП где-то внутри и разбудила его гордость собой. И он вспомнил — так сказать уж заодно, — что, проснувшись, сразу, ни единой секунды не затратя, знал, где находится и что должен делать. У Тани и Алёшки, конечно, не было такой закалки. Куда там!

Таня — это сразу было понятно — вовсю смотрела сны. Нерасплетённые косы её раскинулись в разные стороны и концами свешивались с рюкзака. И ШП подумал, что Таня вообще довольно редкая девчонка — она не только умеет Алёшкой командовать, но вот и с косами ходит. Теперь ведь чуть не все обязательно зачем-то стригутся с первого класса.

Но что же в ней такого редкого и почему? И как это угадать? ШП стал вглядываться в Танино спящее лицо… Неожиданно ему неловко стало: девчонка спит, а ты на неё смотришь!

Алёшка спал по-другому. Он как будто бы и вообще не спал. Он как будто лёг подумать, руки заложил за голову и глаза закрыл на минутку. И само лицо у него было не спящее, а такое, словно бы Алёшка кого-то хотел малость обдурить… ШП даже повнимательней решил приглядеться: спит ли он на самом деле?

И замер. Сердце перестало биться… Потом загрохотало тяжело и громко.

Но не из-за того, что Алёха якобы не спит и всё видит.

ШП совершенно ясно понял вдруг, что снова идёт вынюхивать. И так привычно, так умело готовится к своей «работе». В нём ничего, выходит, не изменилось. Лишь одно: он боится, что его «засекут» на запретном занятии.

Не пойду! К чёрту!

Но не смог остановиться, уверенный, что узнает сейчас важное. Побежал, уже не думая о холодной росе, что висит на траве, как на проволоке. Не думая о Тане и даже об Алёшке. Побежал скорей к заветной дыре.

Так случилось, что он вылезал из той дырки совершенно одновременно с Истратовым, который вылезал из окна. Редкое совпадение, подумал он быстро. Хотя частых совпадений, наверное, вообще не бывает.

Да, вот так: один вылезал оттуда, другой — отсюда. Только ШП Истратова видел, а Истратов его нет.

Истратов спрыгнул в траву, замер, огляделся. Но тоже ни малейшего внимания не обратил на чудо спящего утра. И у ШП сердце вдруг замерло, он подумал: «Неужели и я такой? Не хочу таким быть!»

Лагерь доверчиво спал, а по нему крался Истратов и за Истратовым крался ШП… Недаром говорят, что настоящие злодеи идут на преступление не в полночь, как любят придумывать разные писатели, а именно утром, когда сон особенно крепок и люди особенно беззащитны.

Далеко Истратов не пошёл. Он остановился около… пожарной бочки. В каждом лагере, перед каждым отрядным домиком стоят такие: обычная железная бочка, выкрашенная в красный цвет, а внутри вода. Чего из такой бочки можно потушить — это, конечно, неизвестно. Может быть, коробок спичек? Но факт, что они стоят, пожарным душу согревают

И вот Истратов что-то сделал /ШП не успел рассмотреть, но в руках у него появилась, блеснула в лучах наконец-то взошедшего солнца… леска! Да, это была рыболовная леска. Итак, в бочке на этой леске у Истратова что-то сидело. Но что? Оружие? Золото? Связка с зеркалами?

Осторожно — Истратов вынул какой-то свёрток, укутанный в полиэтилен… Так, сперва камень, ну, это понятно, это грузило, потом… ШП буквально глазам своим не поверил! Истратов вынул коробку конфет — «Вечерний звон», что ли? А может, ещё какие-то. В общем, то, что называют шоколадным набором.

ШП не очень хорошо видел, но всё же конфет было в коробке не меньше половины. Истратов принялся их есть. Брал по две, по три и быстро, сильно жевал — так голодные люди в кинофильмах жуют чёрствый хлеб. И ещё он озирался: не наблюдает ли за ним кто. И был он в этот момент как-то особенно противен, может быть, потому, что голову из плеч не вынимал и крутил ею просто, как шаром.

Не переставая жевать, Истратов проверил содержимое своего свёртка. Там был ещё какой-то кулёк — тоже, по хрусту, с конфетами — и плитка шоколада… Вот, значит, в чём его жадность, в еде! Как же это я сразу не догадался, думал ШП, если такие худые и с такими шеями тоненькими, то это значит жадные в еде!

И всё же он не мог понять, чего уж так Истратову надо было прятаться, с этими невероятными предосторожностями.

А дело, оказывается, в том, что у «Рассветного» испокон веку существовала традиция: заводить в отрядах так называемые «сладкие мешки». Кому чего из дому прислали — яблок, печенья или вот конфет, всё тащи в «сладкий», а проще говоря, в общий котёл И ты мог быть каким угодно хулиганом, но только не это крохоборство, чтобы от ребят утаивать жевательную резинку или шоколадку.

Это всё объяснили приезжим детективам Ирина-Марина… А тем более ещё был позор, что он ведь взрослый парень, из второго отряда! Сёстры рвались в бой буквально как две тигрицы. Тут дело не в том, чтобы наябедничать и посмотреть, как человек мучается позором, а просто пусть народ знает! Ведь этот Истратов уже не первый год в «Рассветном», и такой якобы принципиальный, такой вечно надменный до ужаса.

Сёстры всё это выпалили, как из пушки, и даже ещё быстрее, чтобы не терять времени даром и заняться благородной местью. Но Алёшка вдруг сказал:

— Что ж, человек нам попался неплохой… В смысле — жирная рыбёшка!

— А?! — Сёстры повернули к нему свои серо-зелёные квадратные от удивления глаза.

— Мне нужны бумага и ручка, — сказал Алёшка очень твёрдо.

Дело в том, что он опять кое-что придумал. Ему просто ничего другого не оставалось, как придумать это. Потому что сегодня утром в разговоре с Таней Алёшка осторожно пустил несколько пробных шаров: что, мол, зря только здесь просидим, ничего не добьёмся… Может, говорил он это слишком уж скучным голосом, Таня его даже дослушивать не стала. А может, потому у него и получалось скучно, что он слишком хорошо знал Танино упрямство!

Короче говоря, другого выхода не было, приходилось что-то придумывать, хоть ты повесься. И он все силы старался положить на придумывание.

А Таня, кстати, тоже сидела пол-утра и думала. И кое-что у неё придумывалось, но такое странное, что и не выговоришь.

Славу богу, ей пока не требовалось говорить. Явился ШП, потом сёстры… У них в компании получалась такая довольно странная цепочка: сёстрам нравился ШП, ШП, как гвоздик к магниту, тянулся к Алёшке, а Алёшка старался всё сделать так, чтобы понравилось Тане.

Итак, ШП рассказал про то, что он, якобы случайно, увидел сегодня в предрассветной мгле, сёстры разозлились и рассказали про сладкий мешок… Тут-то в голове у Алёшки и загорелся огонь новой идеи.

Он вот что предлагал. Раз Истратов известный злыдень и раз он здесь давно, от него можно узнать все сплетни про лагерный народ. Самое ценное из этих сведений надо записать…

— А какое самое ценное? — спросила Ирина-Марина.

— Ну самое для нас подозрительное… Кто когда-нибудь чего-нибудь украл. Или кто любит сверкающие предметы. Или кто в библиотеке зачитал книгу «Королевство кривых зеркал»…

— Детство какое-то!

— Детство, потому что я никакого ценного злодейства не могу придумать. А когда он начнёт давать показания, вы сразу поймёте!

Алёшка взял поданные ему ручку и блокнот, написал несколько слов, вырвал страничку, протянул ШП:

— Гони! Прямо к Истратову!

Здорово это у него получилось! Ясное дело, Тане хотелось вмешаться, но просто она как-то не успевала в нужную минуту сказать своё, а потом уж было поздно. Почему же она не успевала? А потому, что командирские погоны сами собой таяли у неё на плечах.

Вот и сейчас она только слышала, как сердце бьётся, да ещё слышала, как в ушах звенят-повторяются Алёшкины слова: «Вы главное, детки, не волновайтесь. Я всё продумал!» Это он вообще-то сёстрам сказал. Но оно и к Тане могло относиться.

Тут на террасу вошёл ШП, а за ним высокий и худой парень с такими глазами, какими обычно смотришь на комара: спокойными и соображающими, как бы его прихлопнуть. Он увидел Таню, Алёшку, а главное — он увидел сестёр. В глазах его прибавилась капелька презрения и… честное слово, Таня не ошибалась… самая маленькая капелька страха.

— Кто здесь внук-то? — спросил он неприязненно. И в то же время был готов показать, что неприязненность его относится только к «простым смертным», а не к внуку профессора.

— Зови меня Прян! — сказал Алёшка очень жёстким голосом. И уж кого он сейчас изображал в эту минуту, он и сам в точности не знал.

Но ведь и Истратов не знал, что Алёшка — совсем другой человек, что это просто его фокусы-мокусы. И он замер, но не как человек, готовый к драке, а скорее, как человек, готовый получить удар.

— Ну вот так-то лучше! — сказал Алёшка тем же не своим, жутким голосом. — Запомни: мы всё знаем… Имеется в виду пожарная бочка. Понял?! Есть свидетели. А есть и вещественные доказательства!

Истратов не мог ни бежать, ни трусливо отнекиваться: ведь он имел дело с ребятами явно младше себя, с «детьми»! И он невольно сел на перила террасы, провёл рукой по лбу, словно стирая пот:

— Чего тебе надо?

Он был тоже не дурак, потому что раз угрожают, а не сразу устраивают общий сбор, значит, чего-то надо!

— Сведения! — сказал Алёшка. — Слыхал ты про исчезнувшие зеркала?

Признаться, Истратов был сильно удивлён, никак не меньше ШП, который увидел, что в полиэтиленовом свёртке не пистолет, а конфеты.

— Чего? Не понятно? — Алёшка усмехнулся. — У нас задание: найти этого зеркальщика. Выкладывай всё, что ты знаешь подозрительного!

Какое-то время Истратов не мог понять, что от него требуется. Но когда понял — эх, тут он начал выкладывать. У него было чем поделиться — только записывай!

Тем более стесняться некого: Ирина-Марина, несмотря на могучее любопытство, были удалены в лагерь — для пользы дела, можно сказать. Тем более и время было у Истратова не ограничено: Алёшка приказал сёстрам зайти к вожатой второго отряда и сказать, что Истратова Игоря попросил помочь внук профессора Чуркина.

Ведь сам Арамис-начальник сказал: «Если надо, ребята нашего лагеря вам помогут».

* * *

Она сидела одна на перилах террасы. Кругом был запущенный, почти дикий участок, яблони стояли по пояс в траве. Сквозь листья проглядывали редкие яблоки — такое лето в этом году получилось неурожайное.

«Эх вы, яблони, — думала Таня, — целый год тут росли, а яблок не дали!»

Странно, всего за какой-то день, за какие-то сутки этот участок чужой и эта терраса стали ей как будто своими, как будто она и правда профессорская внучка или, по крайней мере, «юная тимуровка», которая помогает внуку профессора.

Сам «внук» в это время отбыл в сопровождении ШП на территорию лагеря — прощупывать подозрительных, которых они узнали от Истратова.

Таня осталась дома. Ей хотелось сказать, что всё это глупости, чем они занимаются, что пусть они вообще это прекратят. Такое она, Таня, даёт им распоряжение. Но ничего не сказала, просто мотнула головой:

— Я пока не пойду…

Мало ли: девочка же может, например, плохо себя чувствовать и никому в этом не давать отчёта. Но ей показалось, Алёшка даже был доволен, что она не пошла. Ему нравилось отдавать распоряжения, а ШП чтобы их исполнял.

Не смогла, как-то не сумела Таня своё слово сказать и когда Истратов выкладывал свои «наблюдения». Между прочим, он сперва так с неохотой вроде начинал, а потом — ух разошёлся! Это уже ему нравилось — наговаривать на людей.

Тане хотелось крикнуть: «А ну, прекратите, вы!»

Не крикнула, неловко — мало ли кому что не нравится, что же, он сразу может кричать?

Теперь, оставшись одна, Таня точно поняла, что ей так не нравилось. Не нравилось, что Истратов из виноватого превратился в почти что помощника. И не нравилось, что ШП опять выслеживал человека. И выследил! Пусть даже и такого, как Истратов. А Таня что? Смолчала!

Дальше. Сидит ШП и записывает на людей всякие подлости. Алёшка в его сторону пальцем ткнёт: мол, ценное сведение — и ШП сразу кидается писать!

Не сумела строгим словом остановить ШП, не сумела пристыдить Алёшку. Единственное, на что решилась Таня, это задать Истратову вопрос. До того она сидела совершенно как немая. Истратов совсем, наверное, про неё забыл, как про куст жасмина, что стоял возле террасы. У Истратова всё внимание было на Алёшку и частично на ШП, который подхмыкивал и подхрюкивал Алёшкиным ловким вопросам и замечаниям.

И вдруг Таня сказала:

— Послушайте, пожалуйста!

Она это сказала Истратову, одному Истратову. Специально обратилась к нему на «вы», потому что на «ты» все-таки как-то хоть и немного, а по-товарищески. Но не хотела с ним быть и самым маленьким товарищем.

ШП и Алёшка, конечно, таких тонкостей не поняли они подумали, что Таня ко всем.

— У меня есть вопрос, — начала Таня не очень ловко потому что раз вопрос есть, ну так и спрашивай чего об этом объявлять, — Я хочу спросить, у вас есть какие-нибудь, ну… странные, чокнутые? Про них расскажите.

— Какие чокнутые? — небрежно улыбнувшись спросил Истратов. Он, видно, Таню за первую чокнутую и сёл.

«Вы говорите, когда вас спрашивают!» — хотела Таня его одернуть. Но не стала она строить из себя Алешку. Сказала с едва заметным ехидством в голосе:

— Чокнутые? Ну, которые, например, с инопланетянами думают встретиться?

Истратов сделал удивлённо-презрительное лицо… Презрение у него вообще редко сходило с лица.

— Ну, или такие, которые ведут себя… вроде как клоуны.

На самом деле Таня не считала «чокнутыми» ни тех, кто с инопланетянами хочет встретиться (как Алёшка, например), ни тем более клоунов. Дед Володя один раз признался со смехом (а по глазам — без всякого смеха), что хотел стать клоуном, да не смог. Он когда в институте учился, в волейбол играл и руку себе вывихнул. И уж не мог потом делать ни кувырки, ни сальто. А без этого клоун получается уже не смешной!

Таня назвала таких людей «чокнутыми», чтобы Истратову с его презрительной физиономией было понятней.

Истратов наконец понял, чего «начальство» хочет. Да, говорит, есть такой в «Рассветном». Называется Русанов Ванька. Иван-болван. Он, например, натянул канат от окна девчоночьей палаты до ближайшей берёзы и стал по нему ходить.

— И чего? — спросил Алёшка.

— Не прошёл!

Потом, оказывается, этот Иван-болван на спор не дышал три минуты. И весь позеленел.

— А почему три? — опять спросил Алёшка.

— А потому, что он должен был сто раз написать слово Ия.

— Что такое «Ия»?

— Имя женское, — сказал Истратов с такой скукой, как будто говорил о насморке. — У нас в отряде есть такая Ийка Иванова.

— Так он, значит, всё из-за девчонки? — спросил Алёшка.

Истратов кивнул:

— Семиклассник, а такой дурак! Да ещё с дерева упал, ангину заработал! Теперь в изоляторе…

— Как это так — с дерева и… ангину? — спросил Алёшка.

— Я же тебе говорю, он дурак!

— А которые конфетами обжираются? — не выдержала Таня. И зря не выдержала. Больше она про Ивана-болвана ничего не узнала.

Но вообще-то ей и того было достаточно. Потому что она подумала — а может, даже и придумала одну странную вещь: зеркала украдены не для наживы, вот в чём дело, и не для злости! Их стащил какой-нибудь странный человек. Да: «Зеркальщика» надо искать среди странных. Вот этот Русанов Ваня ей как раз подходит: с дерева упал и ангину заработал. Так не бывает, а у него получилось!

Дальше вопрос. Их действительно стащили? А может, только взяли на время? Почему Таня об этом думает? Потому что сёстры говорили, будто во втором и первом отрядах нашли непонятные записки. Текст одинаковый: «Взято временно». И никакой подписи.

На эти клочки не обратили внимания, потому что в лагере всякие хохмочки, всякие записки — первое дело. Их подмели вместе с другим мусором, и привет. Только Ирина-Марина, которые стали до всего докапываться, случайно вспомнили про них.

И вот теперь что же получается? Странный человек — есть такой. И почти точно, что зеркала взяты не для наживы. Ведь правда, не для того же их украли, чтобы давать посмотреться за десять копеек! Да ещё записки.

Или это всё Таня лишь выдумала, как Алёшка со своими инопланетянами? А надо пойти в изолятор да проверить, поговорить с этим Иваном-болваном. Так почему же ты не идёшь? В чём дело? Неужели «Смелая боится»?

Пять минут назад Таня могла бы убедить себя, что она просто ещё разок хочет всё продумать и разложить по полочкам. Но ведь всё уже разложено. Эх ты! Настоящего директора не испугалась! А здесь перед тобой просто странный человек, клоун. А клоунов нечего бояться. С клоунами можно только дружить!

Она быстро спрыгнула с перил террасы, словно прыгала так всю жизнь. Но трава и земля оказались тут на редкость мягки и пружинисты. Не теряя больше ни секунды на трусость, Таня сразу пошла к дырке.

Поскольку они, «внуки и полувнуки», разгуливали по лагерю абсолютно свободно, Таня остановила первую попавшуюся девчонку-октябрёнка:

— Где тут у вас изолятор?

И пошла к домику, который охраняли три коренастых сосны. Ей бы остановиться, вздохнуть. Нет! Сразу встала на низкий карнизик, ухватилась рукой за подоконник в открытом окне. Раз-два, и вот она уже головой в больничной палате. Или в чём-то, похожем на больничную палату.

Н-да! А ведь тут мог быть и врач. Вообще мог оказаться какой-нибудь взрослый: «Тебе чего, девочка, надо?» Ответить ей было бы трудно. Вообще всё дело могло пойти насмарку!

Но замечено: рядом со смелыми поступками летит на больших бесшумных крыльях и везение. Таня, конечно, этого не знала, никогда не задумывалась о таких вещах. Она просто скомандовала себе: «Вперёд, ребята!»

В палате было три койки. Две застеленных, а на одной лежал мальчик с рыжеватыми бровями, русыми волосами, конечно, длинными, как у всех мальчишек, которым это уже разрешается. Серо-синие глаза его смотрели прямо на Таню Смелую.

— А ведь ты не из нашего лагеря, точно? — Он так это спросил, как будто ждал, что Таня — именно Таня! — к нему сейчас и придёт.

Таня молчала. Она ещё не опомнилась от своей смелости. А кстати, ничего в этом Иване не было «болванистого». Но ведь у Истратова глаза видели совсем по-другому, чем у Тани!

— Знаю. Ты мне принесла записку!

— Нет! — Таня улыбнулась… Доказательств у неё не было никаких, и Русанов, конечно, мог бы легко отказаться, что это не он стащил зеркала. Но Таня уже точно знала, что он.

— А зачем тогда ты пришла?

— На тебя посмотреть!

— Кто же тебя прислал?

— Сама догадалась! — И опять она не смогла удержать улыбку, потому что ей нравилось, как она говорит.

Но дальше надо было переходить к главному… Они были сейчас с Ваней Русановым, как два наших разведчика, которые встретились где-то во вражеском тылу и оба забыли пароль! Каждый чует, что это свой, наш, а всё-таки первым решиться на откровенное слово не может: права не имеет!

Эх, как бы хорошо было сейчас вынуть зеркальце (хотя бы взятое напрокат у тех тортовщиц) и даже можно ничего не говорить, просто навести на него зайца! Или, когда он спросил про записку, подать ему бумагу, на которой написано, что вещи взяты временно.

И всё в порядке!

Но теперь надо было искать какой-то другой путь. Снова Таня сказала себе, что это он, что сомневаться не надо. Потому хотя бы это он, что с ним легко. Со старшими обычно трудно разговаривать. Но с хорошими старшими — легко. А с этим Ваней было именно легко.

— Ладно, — сказал он наконец, — у меня другого выхода нет. Ты поможешь?

— Мне кажется, я для этого и пришла…

— Ты чего это всё загадками говоришь, а? Ты в «Рассветном» новый массовик-затейник?

Несколько секунд Таня не могла решиться на свой главный вопрос. Наконец решилась:

— А они у тебя где?

Больной внимательно так посмотрел на Таню, снова как разведчик, который без пароля старается распознать, свои перед ним или чужой.

Затем он встал, нисколько не думая о том что оказался перед девчонкой в одних трусах. Да, впрочем, летом все как-то выглядит по-другому: трусы на тебе — уже считаешься вполне одетым.

Ваня Русанов бросил одеяло и подушку на свободные кровати, затем отворотил матрас, и под ним на втором матрасе, лежали сплошной прозрачной лужей маленькие зеркальца.

Да! Такого никто и никогда в жизни не видел это уж можно точно сказать.

Много чего люди видели необыкновенного, в том числе, как в нашем земном небе будто бы вспыхнуло ярко, а через какое-то время погасло второе солнце о чем пишут очень древние рукописи.

Но такого чуда — и простого, и необыкновенного не видывал еще никто.

Ваня Русанов словно бы сам заново изумился этому зрелищу и сказал:

— Вот они!

С огромным удивлением Таня смотрела на эти зеркальца — квадратные, круглые, продолговатенькие а иногда просто осколки, которые бережливые девчонки подобрали неизвестно где. Таня только одно и могла произнести:

— Зачем?!

А Ваня ответил ей. Но не как старший младшеласснице, а как заговорщик заговорщику:

— Есть причина!

И затем он открыл Тане тайну… Как звучит-то здорово! А мы её пока открывать не будем. И на некоторое время попадём в положение Алёшки, ШП и сестер, которые смотрели на Таню удивлённо, однако приказания ее всё-таки выполняли, потому что просто другого выхода не было!

* * *

Да, не было другого выхода…

Алёшка и ШП явились на террасу ни с чем. Таня ждала их, сидя на перилах, — будто и вообще никуда с места не сдвигалась:

— А спорим, что у вас ничего не вышло?

И таким голосом, прямо почти радостным. Будь это не Таня, Алёшка бы, конечно, рассвирепел. И ШП тоже рассвирепел бы, если б Алёшка рассвирепел. А так они оба уставились на Таню с великим удивлением, которое больше было похоже не на удивление, а на сильное недовольство.

— Можете не психовать. Просто я всё раскрыла. Но вам я пока ничего не скажу. До завтрашнего утра.

— Не хочешь, не говори!

— Да. Не скажу. За подглядывание! — Таня показала пальцем на ШП. — За то, что пользуетесь подлыми сведениями! — И она показала пальцем на Алёшку.

Очень мальчишкам хотелось ей заметить, что пальцем на людей показывать неприлично. Да решили они, что лучше промолчать.

— И приказываю выполнять мои приказания!

Как-то странно получилось: «Приказываю выполнять приказания», однако ШП и Алёшка опять как бы ничего не заметили.

— Нужны пила и фанера! — отчеканила Таня. — И клей, чтобы склеивалось стекло и дерево… Ничего сейчас не скажу! Фанера нужна, — тут Таня посмотрела в какую-то бумажку, — метр на метр шестьдесят!

— Много, Тань! — покачал головой Алёшка, который, в отличие от Тани, понимал, какой это огромный кусок надо просить в лагере.

— Ничего. Ты же у нас «внук»! И три тюбика этого клея!

— Да что же я им скажу?

— Твоя забота.

— Тань, мы ещё хотели обследовать нескольких подозреваемых, чтобы…

— Не надо! — Таня покачала головой: вот непонятливость. — Происшествие уже раскрыто. Завтра утром вы всё поймёте!

Алёшка посмотрел на ШП: поплелись, мол, а по пути придумаем, чего будем свистеть в «Умелых руках» это во-первых. А во-вторых, запомни, друг ШП, споря с женщиной, ты уменьшаешь своё долголетие…

Мы уже могли заметить, что Алёшка, как человек научный, любил эти «во-первых» и «во-вторых». И вот теперь они даже во взгляде его слышались!

Однако не успели они и шагу ступить, как на террасу влетела Маринка… а может, Иринка:

— Там Альбина по лагерю ходит, понятно?!

— Всё! Попели! сказал Алёшка спокойным голосом командира лопнувшего воздушного шара.

— Их пока там Маринка держит!

Так они узнали, что перед ними Иринка.

— Кого «их», Ир? — спросил Алёшка. — Там чего, две Альбины?

Он не очень расстраивался: преступление не раскрывалось, ну и аллах с ним! Он хотел отсюда уехать и Таню увезти. Так что Альбина как раз вовремя.

— Да, их двое! — раздражённо сказала Иринка. Мы тут болтаем, а Маринка там надрывается их удерживает.

— Каких тебе «их»?

— Ну потому что она с мальчиком!

— С Витькой Алёхиным?! Вот это да!

— Алёша Пряников! — сказала Таня таким голосом, что Алёшка сразу пришёл в себя. — Немедленно доставь их сюда. И обезопась!

Алёшке бы вздохнуть, Алёшке бы подумать: «Эх жизнь моя, жестянка!» Но не было у него на это времени — так Таня строго ему приказала. И через все три ступеньки крыльца довольно-таки грузно Алёшка шагнул на землю — побежал приказание исполнять. А Иринка, которая прыгнула за ним, всё же успела быстро глянуть на Таню Смелую: вот это девочка! Самому Алёшке… А ШП остался на террасе ждать дальнейших распоряжений, которых так и не последовало.

Алёшка вернулся минут через пять. И эти минуты не показались Тане часом или годом, как иногда пишут в книжках. Дело просто в том, что Таня не боялась встречи с Витей и Альбиной, правота ведь была на её стороне, она поступила честно, а значит, всё на душе в порядке. Только необходимо ещё Альбину усмирить. Но это уж Алёшкина забота.

Таня посмотрела на Алёшку и поняла, что молодой ученый А. Пряников уже начал действовать, потому что он вел себя не как простой Алёшка, а как кто-то другой, как… ну, может быть, лётчик-космонавт, у которого через полчаса старт. Он был сдержан, но очень деловит. Да, конечно: к нему приехала старшая сестра, и он готов оказать ей всевозможное уважение, однако сестра должна понять, что он, космонавт Владимир Джанибеков, в данный момент очень и очень занят.

Альбина открыла рот для какого-то там своего «взрослого выступления», Алёшка спокойно и даже как-то не спеша опередил её:

— Сядьте, пожалуйста, посидите. Я скоро вернусь… Я занят сейчас, освобожусь буквально через несколько минут.

И ушёл… Альбина за десять лет совместного житья могла бы, кажется, привыкнуть к его штукам. Но привыкнуть было всё-таки очень трудно, потому что Алёшка всегда чего-нибудь новое придумывал.

И потом, в глубине души Альбина любила своего брата, а уж в самой-самой глубине она ещё и гордилась им. Конечно, о таких вещах никто не знал и знать не мог. Альбина и сама о них как бы не знала. Поэтому сейчас она с возмущением уселась на перила террасы, всем видом своим показывая, что ладно, мол, она и подождёт, она ни одного пока слова резкого не скажет, но она ещё…

Витя же Алёхин с интересом осмотрелся по сторонам таким весёлым и выжидательным взглядом, как будто был фотографом и искал, чего бы ему тут запечатлеть. На самом деле он был, пожалуй, немного сбит с толку или даже немного растерян.

Сегодня ни свет ни заря ему позвонила Альбина Пряникова и сказала, что он, Алёхин, отвечает за пропажу её брата, а также ещё двух малолетних детей. И теперь он должен ехать вместе с нею, выручать всех этих малолеток.

Витя вообще-то догадывался, что Альбина по отношению к нему, как говорится, неровно дышит. Но он сразу сказал, что поедет, потому что действительно (опять же как говорится) вешал лапшу на уши пряниковской маме. А тем более по поручению драгоценной Рыжиковой.

В электричке, однако, Альбина совсем не говорила про исчезнувшего братца, а всё вела с Алёхиным разные намекательные беседы, мол, эх ты, Алёхин, что же мы всю позапрошлую зиму ходили в секцию фигурного катания, а теперь ты бегаешь и виляешь хвостом вокруг этой… не будем говорить какой Рыжиковой, словно собачонка вокруг ириски.

Ну и так далее и тому подобное, что обычно говорится в таких случаях. Кстати, во вторых и третьих классах девчонки в «таких случаях» говорят то же самое, что и в седьмых-восьмых…

Алёхин в основном отмалчивался. А что он мог сказать, когда у него не было способностей к фигурному катанию. Вот и пришлось разлюбить Альбину, а влюбиться в Таню Рыжикову. Но, конечно, про фигурное катание он даже не заикался, а чего-то такое мямлил неясное про то, что сердцу якобы не прикажешь…

Потом они долго искали лагерь, потом на них наткнулась Иринка-Маринка, и Альбина опять вдруг стала заботливой и строгой сестрой. Потом явился Алёшка, притащил их сюда. Причём вёл он себя совсем не так, как ожидал Витя Алёхин, то есть не как забитый и провинившийся младший брат.

По всему этому Витя Алёхин оказался… немного растерян. Он вообще-то был не очень уж такой супер-уверенный в себе человек. Он и курил в основном для того, чтобы на него смотрели поуважительней. Так некоторые младшеклассники учатся, например, ругаться и даже выписывают особо грубые слова на бумажку, чтобы заучить их, заперевшись в ванной. Они тоже надеются — как и «курящий» Витя Алёхин, — что станут от этого как бы взрослее и строже… Зря они, между прочим, надеются… Ну да ладно, речь сейчас не об этом…

Алёхин, кстати, вспомнил о своём курении и подумал, не закурить ли ему для весомости и решительности. Но так и не решился: всё же на чужой террасе. Может, тут взрослых полон дом…

Альбина же, решив, что вполне достаточно побыла сдержанной, принялась говорить про «возмутительно», про «родители с ума сходят», про «исчезнуть на несколько суток», и про «я всё должна покрывать».

Таня послушала сколько могла, потом покашляла — не от какого-нибудь там гриппа или бронхита, а чтобы Альбина помолчала хоть немного. Так уж устроены едва ли не все люди. Вот попробуйте при ком-нибудь покашлять, и, хотя бы человек этот очень увлечён был своим рассказом, остановится и обязательно посмотрит на вас.

То же и с Альбиной случилось. Она остановилась в самой середине фразы и поглядела на Таню. И Таня — молча, но вполне доходчиво — напомнила, что мы ведь тебя от таких неприятностей спасли, Альбин, зачем уж ты так разоряешься? Хотя это было и не очень благородно — напоминать человеку о таких вещах. Но Таня ведь только взглядом коротким. Словами она сказала совсем другое: что никуда они не запропастилась, а всего на один денёк… пока. И не чтобы специально родителей волновать, а чтобы помочь одному хорошему человеку.

Алёхин посмотрел на Таню с удивлением… конечно, с тайным удивлением. Надо же, он думал, маленькая, а уже «хорошему человеку», а уже «помочь»…

Альбина, признаться, тоже была сбита со своего грозного тона. Невольно она ждала, что же Таня дальше скажет? Но Таня как раз абсолютно не знала, что ей дальше-то говорить. И здесь судьба смилостивилась над ней — появился Алёшка.

* * *

Вернее, сперва они увидели большой лист фанеры, который дрожал, ходил волнами и производил гудение, одновременно похожее на собачий лай и на звук «У!», который произносят то длинно, то отрывисто.

Только потом из-за этого листа вылез Алёшка. На шее у него, привязанная на верёвочке, висела пила-ножовка, а из карманов он потом вынул два мягких тюбика с клеем.

Алёшка отдышался, вытер пот со лба. Хоть Альбине и Алёхину непонятно было, что это Алёшка такое принёс, однако он невольно вызывал уважение — такой усталый, наработавшийся человек. И Алёшка, хитрец-хитрецович, почувствовал это, спросил солидно:

— Поможешь?

Это он сказал Вите Алёхину. А сам тут же перевёл глаза на Таню, потому что представления не имел, как там надо помогать.

— Выпилить тут кое-что, — сказала Таня. — Две кое-какие буквы…

— Ты умеешь? — Это Алёшка спросил у Алёхина как бы с некоторым сомнением.

В ответ Алёхин неожиданно улыбнулся. Он понял наконец, что имеет дело с довольно-таки жуткими пройдохами. Замок на двери, и весь нежилой вид террасы, и сиротливые три матраса, покрытые казёнными одеялами, — всё говорило, что «пройдохи» здесь незаконно.

— Уметь-то я… это всё в порядке. А вот вы на каком основании оккупировали помещение?

— Ну… — начал Алёшка с несколько излишней беспечностью. — Подметём и уедем, делов-то!

— У тебя бы дома так! — Витя усмехнулся. — Явятся какие-нибудь незваные лица: подумаешь какое дело — подметём и уедем!

Надо сказать, этот Витя Алёхин раз от раза делался всё интересней, как… Как что, подумал Алёшка, может, как Луна? Сперва на неё смотришь невооружённым глазом — просто видна какая-то глупая рожа. Потом вооружаешь глаз биноклем — заметны цепи гор и круглые странные дырки. Потом идёшь в Планетарий, и тебе достаётся счастье посмотреть в настоящий телескоп. И ты уже словно бродишь среди этого жутковатого и потрясающего мира, где тени резкие и тяжёлые, словно вырезаны из железа. А потом вдруг говорят, что прилетела наша автоматическая ракета и привезла лунный грунт. И ты узнаёшь про эту бывшую «глуповатую рожу» такие штуки…

— Ты чего это замечтался? — спросил Витя. Алёшка только улыбнулся и ничего не ответил.

А Таня сказала:

— Надо вырезать две буквы: «Я» и «И».

— И зачем же? — спросил Алёхин, берясь за ножовку.

— А можно, я вам после скажу? Честное слово, так интересней будет.

— И когда же вы отсюда собираетесь уезжать? — спросила Альбина насмешливо, словно бы вовсе и не интересуясь их глупыми детскими планами.

— Вообще-то нам очень нужно остаться до завтрашнего утра! — сказала Таня.

— Хм… — обронила Альбина. Это было и не «да» и не «нет». А то, что называется: посмотрим на ваше поведение.

На самом деле Альбина поняла, что совсем неплохо будет здесь остаться с этой ребятнёй… и с Алёхиным! Вй представлялся какой-то там костёр при свете звёзд, печёная картошка, огромные шаткие тени, которые бродят по поляне то туда, то обратно и что-то там ещё в том же духе… И всё это, конечно, вычитанное из книг

Между тем работа пошла. Бывший военный, ещё дедовский, если не прадедовский, ремень, вынутый из Витиных брюк, превратился в линейку. Они начертили более или менее ровные буквы «И», «Я». Потом с адскими муками стали выпиливать их. А почему с адскими, потому что попробуйте когда-нибудь это сделать, и вы сами убедитесь, какие у вас будут муки.

Когда буквы наконец были готовы, все посмотрели на Таню. На неё, собственно, давно уж поглядывали. Но теперь так посмотрели, что…

Таня взяла свой заранее опустошённый рюкзак:

— Альбина, если можно, помоги мне, пожалуйста!

Нет, не подумайте, что она хотела как-то унизить или обидеть старшую Альбину. Таня хотела ей показать, как между матрасами лежит зеркальное чудо. Всех с собой Таня взять не могла — это будет слишком заметно, но ещё одного человека, наверное, ничего, можно. И Таня подумала: кого? Алёшку? Ему вообще-то нужно, он фантазёр и учёный, потом сам что-нибудь придумает.

ШП? И ШП нужно! Чтобы понял: не только одно подглядывание есть в жизни, а и кое-что куда более интересное

И Витю можно было бы взять — чтоб посмотреть хотя бы, как он изумится такому чуду… если только Таня не ошиблась в нём.

И всё-таки она решила: нет, Альбина! Пусть порадуется немного, поудивляется, а то всё страдает, страдает по своему Алёхину и никакого у неё отдыха. Даже за город его завезла, а он опять ноль внимания — пилит да пилит!

Когда они пролезали в лагерную дырку, Таня вспомнила, что ведь Альбина же ничего толком не знает:

— Если нас спросят, ты, пожалуйста, говори, что мы внучки… Вернее, ты ничего не говори, я сама скажу.

— Что? — И Альбина сделала такое движение, словно собиралась улезть обратно.

— Так у нас получилось, — сказала Таня как можно мягче. — Ну… нам пришлось сказать, что твой Алёша — внук профессора Чуркина. — И Таня кивнула в сторону видневшейся за одичавшими яблонями дачи.

— Что-что-что?

Но отчего-то Альбина не чувствовала себя рассерженной, не чувствовала себя той взрослой, которую водят за нос плохо воспитанные и насмешливые дети. Она будто попала в сказочную местность, где все не так как в обычной, обыденной жизни. Опускаешь монетку в автомат с газированной водой — на светофоре загорается зелёный. Покупаешь эскимо — на небо выплывает луна, заходишь в телефонную будку — тебе дарят цветы… Алёхин!

Тут дело не только в том, что Альбина сочиняла стихи. Это вообще близко в человеке — чуть-чуть скучные дела раздвинул, а под ними сразу и сказка! Только не все решаются раздвинуть обыденные дела. Танин дед Володя так за всю жизнь их и не раздвинул…

На счастье, Альбину и Таню никто не остановил Может, лагерь здесь был добрый, а может, все в этот момент куда-то спешили. В общем, Альбине не пришлось враньём портить того настроения, которое в ней ожило. И это настроение очень ей пригодилось, когда она увидела зеркала!

Альбина не поняла, для чего это. Но поняла: для чего-то хорошего и странного.

— Ты всё сделала, Тань? — спрашивал этот мальчик. А Таня и Альбина уже собирали зеркальца в рюкзак: к сожалению, надо было торопиться.

— Там нас целая команда! — отвечала Таня бодро. — А ты сам не хочешь, Вань? — Она видела, что он именно хочет.

В ответ Ваня покачал головой.

— Нельзя. У меня опять температура. Ну и заходят, беспокоятся. А если засекут, что я уходил могут догадаться, что это я и сделал, понимаешь. А я не хочу, чтоб тот человек про меня догадался!

— Совершенно не хочешь? — искренне удивилась Таня.

— Совершенно не хочу!

* * *

Но теперь уже наконец настало время объяснить, что же собирался сделать Ваня Русанов.

Если какому-нибудь старшекласснику нравится какая-нибудь старшеклассница, он зовёт её послушать — записи или посмотреть видеокассеты — в зависимости от возможностей. Ну и там поесть хороших бутербродиков, попить соку… Так делают все старшеклассники. Но вот бывает глупый такой человек, и он на день рождения старшекласснице, которая кажется ему лучше всех в мире, решает подарить солнечного зайца.

Но не простого!

Надо выпилить фанерные буквы, чтобы получилось её имя (Ия, помните? Ия — так звали эту девочку), обклеить эти буквы зеркалами и повесить на дерево, которое через дорогу от окон её палаты. День рождения у неё девятнадцатого августа, подъём солнца в Подмосковье в шесть часов восемь минут.

Но это так считают астрономы. А на самом деле, пока пока оно выберется из-за крыш, из-за деревьев, ударит лучами в те зеркальные буквы, будет тридцать. Что и требуется доказать!

Горн трубит подъём, а солнечные зайцы на палаты девочек из первого отряда высвечивают: «ИЯ»!

И это будет подарок к дню рождения!

Получше, чем самый шоколадный торт, и получше даже, чем майка фирмы «Адидас»!

А почему лучше?

А потому хотя бы, что этого ни у кого никогда не будет, а только у тебя.

Торт съестся, майка станет тряпкой для мытья полов. А этих солнечных зайцев не съешь, не порвёшь, не потеряешь. Они у тебя навсегда: ведь в памяти это не пропадёт и не забудется.

— А как же он всё-таки с дерева упал и ангиной заболел? — спросила Альбина.

Они обклеивали буквы бумагой и уже на бумагу наклеивали зеркала, чтобы потом хозяевам было легче их отрывать.

— А он долго сидел, — объясняла Таня, — замёрз, а слезть всё не может, всё народ да народ. А он боялся, что его увидят и догадаются. Наконец стал слезать — бух! — и ногу подвернул. Его на ночь оставили в изоляторе. А утром уже ангина подоспела!

— Вы проверьте, они падать не будут. — Витя приподнял букву «И», на которой уже был наклеен первый ряд зеркал.

— Да не будут, он же проверял!

— Но почему он всё-таки не хочет, чтобы она узнала? — спросил Алёшка. — Скромный, что ли?

— Чего ж тебе не понятно-то? — усмехнулась Альбина. — Если она его не любит!

Альбина хотела объяснить младшему брату, что раз эта Ия не любит Ваню Русанова, то, конечно, ему лучше уж не выставляться. Вот я же, например, не выставляюсь, подумала Альбина. И даже сперва с некоторой гордостью.

Да. Но Ваня Русанов делает для своей Ии, чтобы она радовалась.

А я?

А она делала злое, назло, чтобы злить!

Ну что же, мне стихи писать во славу Алёхина? И даже засмеялась. Но тут и самой ей стало понятно, что засмеялась она не от радости.

Потом Альбине очень легко представилось, как эта девчонка, эта Ия, увидит завтра чудо, устроенное в её честь. Все будут ей кричать: «Ийка! Ийка! Смотри!» А она усмехнётся, глянет разок и пойдёт умываться.

Но запомнит навсегда!

А слух разнесётся! И лагерный народ прибежит поглазеть: «А что? Почему? День рождения?.. У-у! Поздравляем!» А тут ещё и зеркала пропавшие обнаружатся — опять праздник!

И взрослые это дело не минуют — могу спорить. Потому что взрослый ты, не взрослый, а Земля, планета наша, через несколько минут повернётся на своей оси — небось проходили? И привет, чудо исчезнет. Уползут солнечные зайцы, будут светить куда-то там в космос, где их и не увидишь.

С какого-то мгновенья Альбина не могла разобрать, что она ещё думала, а что уже видела в праздничном таком сне… И вдруг кто-то громко и очень ясно спросил:

— А если завтра солнца не будет?!

И Альбина сразу проснулась. Это самое «завтра» уже наступило. Но только оно наступило недавно: было раннее-раннее утро. Пять часов десять минут — столько показывали её электронные. Солнце, как мы теперь знаем, должно было выйти из-за горизонта только через час. Но уже рассвело. Все краски пока были густые, какие-то особо красивые, лишь слегка разбавленные светом: темно-коричневые, бархатно-чёрные, густо-зелёные.

Тихо, чтобы не разбудить Таню она с Таней спала на одном матрасе и под одним одеялом, — Альбина поднялась глянуть на небо. Но и так уже чувствовала: небо чистое!

А ведь странно, что этот мальчик, Ваня этот, даже и не думал о такой обычнейшей вещи, как пасмурное утро. Он не сомневался! Он уверен был: девятнадцатого августа будет светить солнце!

Нет, подумала Альбина, просто я не та… ещё не та, чтобы для меня устраивать такие праздники. Да и Витька Алёхин не тот. Ему и в голову даже не приходит что-нибудь такое сделать для кого-нибудь. Даже пусть не для меня, даже пусть для Рыжиковой! Значит, тогда и расстраиваться особенно нечего.

Она посмотрела на Витю Алёхина, который спал, укрывшись с головой и скрючившись, чтобы коротковатого детского одеяла хватило ему на все части тела. И он довольно-таки некрасиво спал, как безжалостно заметила Альбина. Она глянула на часы: до намеченного подъёма в половине шестого оставалось ещё десять минут. Ну и пусть себе спит как хочет.

И отвернулась… Навсегда…

Алёшка спал с ШП… Тут надо пояснить, что ведь у них было всего три одеяла и три матраса, а народу пять человек. Поэтому они и спали такими «коллективами»: Альбина с Таней, Алёшка с ШП. А Витя Алёхин, которому «компании» не было, один.

Алёшка и ШП долго не спали, все перешёптывались — будто бы, чтоб другим не мешать, а на самом деле, чтоб другие не слышали. У Вити Алёхина были часы с будильничком, и, значит, можно не волноваться, что они завтра проспят, можно говорить. А то, что они завтра якобы не выспятся, — это их абсолютно не волновало!

ШП хотелось высказать, какой Алёшка потрясающий человек. А Алёшка рад бы перебить, да очень уж приятно было слушать. Доброе слово, как говорится, и кошке приятно. А ведь над Алёшкой в классе — что? Да в основном подсмеивались: «Ну, ясно. Ты у нас учёный, хвост мочёный!»

ШП, может быть, вообще первый из людей не заметил, что Алёшка… как бы это выразиться… излишне упитанный и что волосы у него торчат в разные стороны. Он заметил в Алёшке самое главное, что и сам Алёшка в себе любил, — умение выдумывать, изобретать, хотя это, может, одно и то же.

Наконец наслушавшись ШП, который, собственно, просто пересказывал Алёшке его же подвиги, только в более красивом виде, Алёшка набрался мужества и сказал:

— Не, ШП. Это всё Танька вообще-то Смелая!

ШП опять начал свои хвалебные песни: ведь и в «Рассветный» они поехали с помощью Алёшки, и на этой даче с помощью Алёшки, и Альбину усмирили…

— Не, ШП, ты не понимаешь, — сказал Алёшка и с удивлением понял, что для Тани ему даже собственной славы не жалко. — Я при ней, как ЭВМ… электронная машина. Человек, инженер или учёный, в неё задачку заложит — ЭВМ решит. А всё главное человек сам решает. И с этими надписями так получилось, которые в лифте были, и с «эксом»…

— С чем?

— Да потом расскажу. И с этим Ваней Русановым. Видишь, она до чего додумалась: что он не преступник. И тебя самого это она мне велела сюда взять, представляешь? — Он помолчал, глядя на крохотную звёздочку, которая с огромным трудом домигивалась к нему сквозь то огромное расстояние, которое их разделяло. — Ладно, ШП, будем уж при ней Эвеэмами, — Алёшка постучал себя костяшками пальцев по лбу, — согласен?

— Да как скажешь! — ШП чувствовал рядом Алёшкино плечо, Алёшкин бок и знал: его больше не прогонят!

Витя Алёхин спал один, в дальнем углу просторной террасы. С его места не было видно звёзд, а только могучие чёрные кроны яблонь, которые сливались в единую стену. И в то же время Витя знал, что никакая это не стена, а живые листья, которые на каждый ветерок сейчас же ответят шорохом и шёпотом. Ему было хорошо, уютно, дышалось свободно. Он залез с головой под одеяло, как любил спать с самого детства, с детского сада, за что его поругивали воспитательницы. А он всё равно любил!

Он стал думать о чертеже, который сделал Ваня Русанов. Сперва дом и нужное дерево. А потом ветки на самом дереве и засечки на ветках, где и как устанавливать буквы.

Витя знал: это ему лезть, и ему устанавливать, и ему искать те засечки. И если зайчики не попадут куда нужно — на стену, над кроватью Ии, он пропал навсегда! Сейчас они его уважают, Алёшка и ШП, но если не получится — они его будут презирать!

Найду, думал Витя, ничего. Другой бы подумал: найду не найду — чихать мне на это. Как получится, так и получится. Но Вите Алёхину было сегодня интересно целый день, интересно с этими ребятами. Разговаривать, следить за их работой, и чего-то там подправлять, и отвечать на вопросы — то спокойно, то строго, то по-дружески.

Неожиданно он подумал: вот кем я стану — учителем! Отец с матерью у него всё интересовались, потому что пора уже было выбирать. Ведь через две недели он пойдёт в восьмой класс, а там уж обязательно: какое ПТУ, какая профессия! Бывают, интересно, такие ПТУ, с педагогическим уклоном? Кажется, педучилища?

Ему представился какой-то зимний день, время — после уроков. Он входит в класс, такой уже чуть вечереющий, с воздухом, в котором ещё не выветрилась усталость после уроков и перемен… Ребята видят своего вожатого: «Привет, Вить!» Алёшка Пряников и другие. И эта Таня Смелая с особым своим лицом… Я буду пока вожатый, подумал Витя и порадовался, что ни разу не покурил сегодня при этих ребятах, я буду вожатый. И потом он уснул, и всю ночь ему снился длинный лыжный поход. И они то по лесу шли, то у костра сидели, то неслись с гор. А горы крутые, и ты как будто даже и не едешь с горы, а летишь!

Таня Смелая, как мы знаем, спала с Альбиной. И ей неудобно было крутиться под боком у взрослой девочки. Она легла «камушком» (деда Володино слово), так и лежала. А когда лежишь без движения, засыпаешь быстро. Попробуйте — сами убедитесь…

И Таня тоже уснула. Лишь перед сном у неё в голове успела промелькнуть мысль, быстро, как птица: Тане как бы позавидовалось, что они с Алёшкой такие ещё… маленькие, и потому он не может ей пока сделать зеркальные буквы. Обычно третьеклассницы (да ещё те, которые уже перешли в четвёртый) никогда не думают о себе: «Маленькие». Но перед сном-то можно.

И потом ей приснился странный сон. Как будто они стоят с Таней Рыжиковой в какой-то комнате, перед какой-то стеной. А на стене яркими солнечными буквами написано: ТАНЯ. И Рыжикова говорит.

— Это про тебя.

А Таня качает головой, улыбается:

— Нет, Тань, это про тебя!

— Ладно, — улыбается в ответ Рыжикова, — сейчас узнаем!

И они ждут. И вот видят, как с дерева слезает… Алёшка!..

Не Витя Алёхин, а именно Алешка.

Пряников!

Глава 4. Злой старик

«Конец августа — время года ненадёжное, каждый погожий денёк — подарок…» Прочитав эту фразу, Таня Смелая посмотрела на небо, убедилась ещё раз, что сегодня как раз был «подарок».

Она сидела с Алёшкой на лавочке перед подъездом, и Таня читала письмо сестёр из «Рассветного», а Алёшка его уже читал, потому что по почте письмо пришло к нему.

Сёстры здорово писали, весело. Кроме этой мысли про подарки, котору^ — спорить можно! — они слизнули у какой-нибудь воспитательницы, остальное было их собственное.

Да, у Маринки-Иринки накопилось что порассказать! Буквально через два дня приехал настоящий внук профессора Чуркина. То бывает: «Здравствуйте, я ваша тётя!» — а тут: «Здравствуйте, я ваш внук!» Арамис, начальник «Рассветного», чуть трубку свою не проглотил. А дым у него из ноздрей валил вперемешку с искрами. Потому что этот внук оказался почти что арамисовского возраста.

Поздоровались. Арамис взял себя в руки, а сам думает: «Вдруг да опять не внук?» Но документы же спросить неудобно. Сёстры, которые случайно видели эту сцену, чуть под куст не упали.

Внук говорит: «Там пионеры, как я понимаю, немного похозяйничали на нашей территории. Им благодарность — терраса убрана очень неплохо. Так что спасибо!» А Таня её лично подметала, а веник ШП выламывал из сирени.

Арамис эту муху проглотил, кивнул так солидно: мол, обязательно передам своим пионерам. Потом долго допытывался: с кем же «предыдущие внучата» появились в лагере. Ведь с кем-то, говорит, я их видел… Сёстры тут на глаза ему старались не попадаться.

Читать это было и смешно, и страшно, как бы щекотно. После каждого предложения Таня посматривала на Алёшку, тот улыбался и кивал.

И всё же что-то на свете было не так. Да, сквозь своё невероятное веселье Таня чувствовала: что-то ей мешает. Уже другими глазами она посмотрела на Алёшку:

— Что такое? Не знаешь? Пахнет, что ль, чем?

— Да ничего не пахнет, — ответил Алёшка не особенно охотно, — просто ребёнок где-то плачет.

Таня прислушалась. Верно! Если специально дать себе задание ловить ушами детский плач, то услышать можно.

— Чего ж ты молчал-то?

А что я ему — мама? — Алёшка вроде бы виновато, а больше равнодушно пожал плечами. — Он уж второй день плачет. Или даже третий.

— Не стыдно тебе, Алёша Пряников?

И Таня дальше стала говорить всё, что в таких случаях, она считала, человек должен сказать человеку. Алёшка слушал её и как бы переживал, а как бы и — если повнимательней присмотреться — ждал, когда же Таня наконец кончит.

Что? — вдруг перебила сама себя Таня. — Думаешь: свисти-свисти, интересно слушать!

— Ничего я так не думаю, Тань! — Алёшка взял не дочитанное Таней письмо, с сердитой аккуратностью стал его складывать. — Я, Тань, думаю, в семью лучше не вмешиваться. Двое дерутся, третий не лезь!

— Какие двое?

— Ну там же мать и какая-то девка маленькая. Когда, Тань, даже муравьиха своего муравьёнка лупит, и то, Тань…

— А если не лупит? Если этот муравьёнок там один? И у него вода горячая из крана шпарит, а? Или у него газ открылся, а он его закрыть не умеет?!

— Да ладно, Тань. Сама же знаешь, ничего такого и в помине нету.

— Ну вот и давай проверим!

Эх, Таня-Таня… Ладно, уступлю!

— Давай проверим, — сказал он бодро и почувствовал, как же сегодня жарко для того, чтобы заниматься каким-то делом. — О! Вроде он и замолчал…

— Где ж замолчал-то? Плачет!

Действительно, плакал. И причём как-то непонятно, не от боли, не от страха, а просто, что у него такая жизнь тяжёлая и ничего другого не остаётся, только плакать. Чуткими своими ушами Алёшка совершенно точно определил, что это именно мальчишка. И что это на втором этаже. Правильно, вот там как раз — Алёшка поднял голову, — где балкон закрыт. Поэтому так глухо и слышно, словно зимой.

Да, товарищи! Если у человека великие способности, это… это… Тане прямо страшно сделалось, когда Алёшка остановился на лестничной площадке второго этажа, постоял в абсолютной тишине и потом уверенно показал на дверь:

— Тут! Звони!

Таня, конечно, не знала, что Алёшка, хитрец, ещё внизу понял, что за квартира. Но ведь, по-честному говорЯуЛ^это было совсем не просто. А здесь, на каменной глухой площадке, перед дверьми, обитыми толстой поролоновой бронёй, это казалось вообще чудом света.

Таня посмотрела на кудесника:

— Точно? Звонить?

Тогда он сам, решительно, как Кио, нажал кнопку — зачирикал электрический соловей.

Прошло несколько так называемых «томительных минут». Наконец из-за двери послышалось тихое и грустное:

— Мамы нету…

— А мы знаем! — весело прокричал Алёшка и торжествующе посмотрел на Таню.

Но очень скоро до него дошло, что надо же ребёнку что-нибудь путное сказать, утешить или вообще как-то помочь. И Алёшкино торжество разом прекратилось, а началась растерянность.

— А что тебе мама сказала, когда ушла? — и понял, что спросил не совсем то, что нужно.

— «Я скоро приду», — всхлипнули за дверью.

Было ясно, что «скоро» давным-давно прошло, а мальчишка готов опять приняться за рёв. Алёшка это всё быстренько вычислил и подумал: «Зря мы затеялись. Теперь жди маму. А она, может, вообще завтра придёт!» У Алёшки между тем была важная причина как можно скорее оказаться дома. ШП ушёл стоять в очереди за кроссовками и должен был звонить про то, какие размеры и какие кроссовки. Вчера вечером им сказали в «Спорттоварах»: «Приходите-приходите, завтра утром будут…» У них же там, в универмаге, приближался конец месяца, понимаете?

А когда это в другой раз получится столько совпадений: чтобы конец месяца, и чтобы продавщица была добрая — сама предупредила, — и чтобы народ ещё как следует в Москву не наехал — значит, уж точно достанется.

Для ребят, которые возьмутся за эту книжку лет через сто, будет совсем непонятно, что это за кроссовки да что это за очередь. Но нам-то, которые живут с Таней и Алёшкой в одно и то же время, всё совершенно ясно. Кому не хочется первого сентября пойти в школу в новых кроссовочках!

Теперь же великое мероприятие срывалось! А Таня, конечно, ни о чём не помнила. Только об этом мальчишке, который сидел за запертой дверью.

— А дверь ты нам открыть можешь? — спросила Таня весёлым голосом.

— Не-эээт!

Ну всё, понял Алёшка, сейчас уж рёв пойдёт полноводной рекой.

— Вот и очень хорошо! — крикнула Таня ещё веселей. — Мы как раз такие специальные пионеры, которые слушают у дверей, кто из ребят плачет. И устраивают им концерт по заявкам. Но обязательно только, чтобы дверь была закрыта.

— У меня закрыта! — сказал мальчишка, и было слышно, как он для убедительности ещё и подёргал за ручку.

— Очень хорошо! Тебя как зовут?

— Гриша.

— Начинаем концерт по заявкам Гриши… Вы чего желаете, песню или сказку?

— Сказку! — сказал Гришка этот таким голосом, будто хотел заметить, что дураков-то нет, что он хотя и маленький, но отлично понимает: сказка куда интересней и длинней какой-то песни!

Таня улыбнулась, поняв всё это и подумав, насколько она взрослее того бедняги, сидящего взаперти.

— Начинается сказка! Жил да был царь… Ты знаешь, что такое царь?..

Тут она вдруг сообразила, что и сама толком вряд ли объяснит, кто же такие цари и какая в них нужда.

Но, слава богу, Гришка оказался парень не промах.

— Знаю, — он сказал, — знаю. Их всегда по телевизору показывают, по мультфильмам.

— Пр авильно! — обрадовалась Таня. — Такой, знаешь, с короной… Ну и вот. И было у него три сына. Позвал он их один раз к себе и говорит: «Пора вам, детушки] жениться!»

Так потихоньку-полегоньку началась сказка про лягушку-царевну, которая потом обернулась Василисой Прекрасной… Скоро и Алёшке стало интересно, тоже захотелось участвовать. А чего ж ему? Молча сидеть на холодной каменной ступеньке? Со скуки удавишься… Когда Таня дошла до места:

— И вот говорит ему Лягушка…

— Не печалься! — вдруг тоненьким голосом заговорил Алёщка. — Не печалься, Иван-царевич. Будет тебе к утру ковёр!

Так вот и получилось, что он стал играть Василису Прекрасную. И ему всё время приходилось говорить тоненько и сладко. А Тане теперь, выходит, достались роли Ивана-царевича, царя, Когцея Бессмертного. И ей приходилось говорить басом, чуть ли вообще не рычать, как львице. Это было и смешно, и трудно, и отлично… Бедный ШП там, наверное, весь уже обзвонился, но они совершенно про него забыли!

К сожалению, окончание получилось не такое, как они думали. Кощей Бессмертный явился раньше, чем было положено.

Дверь рядом с той, перед которой они разыгрывали свой спектакль, вдруг отворилась, и на площадку вышел старик… Бывают такие, знаете, старички, то есть маленькие, лысенькие, со спиной закруглённой. Этот — нет! Высоченный, волосы густые, хотя и белые. А голос действительно, как у Кощея в самый расцвет могущества. Прямо такой громоподобный:

— Это кто здесь безобразничает?! Кто здесь околачивается? Бездельники!

— Мы не безобразничаем! — прошептала Таня, чтобы Гришу не напугать. — Мы ребёнка успокаиваем. У него мамы нет…

— Есть у него мама! — опять прогремел старик. — Только гуляет неизвестно где.

— Она работает! — крикнул Гришка из-за двери.

— Ну, конечно! — Старик усмехнулся. — Суббота, а она работает… Работница!

— Он же плачет! — сказала Таня тихо, но всё-таки уже громче, чем шёпотом, потому что сердито.

— Пока он плакал, я не слыхал. А вот вас я сразу услышал, утомители проклятые!

— Сейчас не одиннадцать часов вечера! — крикнул Алёшка. — Мы имеем право!

— А ну вон отсюда! — И старик так на них шагнул, что «утомители проклятые» в одну секунду оказались на марш ниже.

— Я же вам сказала, он же плачет! — И это Таня уже прокричала.

— Сейчас вот вы у меня заплачете!

«Как вам не стыдно!» — хотела крикнуть Таня. И не смогла. Не приучена была кричать взрослым такие вещи.

Но взгляд, наверное, у неё получился очень серьёзный. Потому что старик тоже хотел ей что-то сказать и… попридержал язык, ушёл обратно в свою дверь, буркнув:

— Пигалица!

Таня и Алёшка переглянулись. Хотя от «пигалицы» здорово жгло обидой, однако ж испугался Кощеюшка, уполз в своё подземелье. На цыпочках Таня подкралась к Гришиной двери:

— Эй! Ты можешь выйти на балкон?

— Мне мама не велит… — Он уже опять плакал, словно никакой сказки и не было.

— А я тебе велю, понял! Выйди, не бойся.

* * *

Не сговариваясь, они спускались по лестнице медленно: надо же было что-то придумать. У Алёшки-то просто ничего не придумывалось, в голову опять лезли эти кроссовки, про которые, конечно, говорить сейчас было нельзя.

— Концерт больше не получится, Тань, у всего дома на глазах. — Это Алёшка просто хотел показать, что он тоже переживает.

— А мы без концерта, — ответила Таня. — Мы его оттуда достанем!

— Чего?!

— Залезем к нему, откроем дверь, а маме оставим записку, что ваш сын находится там-то и там-то.

— А если нас за это?..

— Уж старика не испугались! — сказала Таня слишком как-то беспечно. Она, видно, и сама сомневалась. — Плачет же! — посмотрела на Алёшку. — Уж тех браконьеров в лесу не испугались!

— А как мы его оттуда?..

Таня сразу обрадовалась. Раз стали думать про «как мы его оттуда», значит, дело решено!

— Лестницу помнишь?.. Которая около «коробки»? Около хоккейной коробки и правда лежала лестница. Её приставляли к столбам, когда в начале зимы подключали электричество, а в конце зимы отключали.

Алёшка подумал, прикинул. Сказать, что не дотянется? Будет проверять! Да и лестница дотянется: зсего второй этаж… Сердце неприятно так заворочалось, словно потревоженный старый пёс в конуре. Знал Алёшка: лезть-то придётся ему…

Они вышли на улицу. Эге! Дверь на Гришкином балконе уже открыта. Однако самого Гришки не видать.

— Эй!. Гриха! Ты здесь? — крикнула Таня. — Высунь руку, что ты здесь!

Сразу над балконной загородкой появилось две ладошки. Этот Гришка был слишком мал ещё. Гем более как же ему не помочь!

— Ты нас видишь, Гриш? В щёлочку в какую-нибудь видишь, да? Ты нас знаешь?

— Я вас видал, — ответил невидимый Гришка, стараясь быть посолидней.

— Ну правильно. Меня зовут Таня Смелая. А вот это Алёша Пряников… Мы кое-что будем делать, а ты за нами следи, чтоб тебе не скучно было. Мы теперь как будто все вместе, понял!

Потом Таня вприпрыжку-прискочку (чтоб Грише интересней) побежала к хоккейной коробке, Алёшка, скрывая тревогу, затрюхал сзади. Да и при его толщине прыгать не очень-то хотелось. Главное же, при его настроении.

— Давай, хватай лестницу с того края! Схватились и сразу почуяли: лесенка не из лёгких.

— Не, Алёш, давай её вместе поднимем с одного бока и волоком…

Вот тебе и картина «Бурлаки на Волге»… Теперь-то у теплоходов моторы. А лестницы, наверное, всегда будут руками таскать. Об этом подумал Алёшка, когда они бросили лестницу около дома и сразу сели на неё отдыхать.

— Не поднимем, Тань. — Алёшка посмотрел на балкон второго этажа. — Я тебе точно говорю! Её или подъёмным краном, или вертолётом.

Таня тоже посмотрела на балкон.

— А как же её к фонарям?..

— Там мужики здоровые!

Таня подумала секунду:

— Ладно, иди за ШП! Втроём осилим. А я пока Гришу развеселю.

Вот! Бывает всё-таки в жизни везение иногда! Алёшка вскочил-подскочил не хуже любого сивки-бурки. И тут… эх! Деньги-то кроссовочные он дома оставил. Трудно было решиться Тане про это сказать. Неужели и в таких делах тоже проверяется мужество? Да, Алёша Пряников, проверяется. И если он сейчас ничего не скажет Тане, значит, просто струсил.

И он сказал! А Таня… тоже ведь не из железа: ладно, говорит, зайди уж за деньгами. И ко мне на шестнадцатый заедь — возьми у деда Володи, он всё знает.

Алёшка убежал, как на самолёте. Куда только подевалась толщина да тяжесть. Таня осталась одна.

— Ты видишь меня, Грих? А я тебя нет. Во, в пряталки здорово играть, да?

Алёшка боялся — это ясно. И лучше бы сейчас всё это сделать ей самой, всё ей! Лестницу бы поставить и…

— Гриха, а ты чего сегодня на завтрак ел?

Она, конечно, тоже боялась бы. Но всё-таки одной как-то легче. Если б только лестницу как-нибудь…

Вдруг, на счастье её, а может, не на такое уж и счастье, во двор вошла Таня Рыжикова. И конечно, Алёхин за ней.

И Таня Смелая сразу, чтоб не успеть передумать, замахала им руками. Рыжикова немедленно сделала удивлённое и недовольное лицо, какое она всегда делала, когда не знала, как ей быть. А сейчас она именно не знала, и опять эта маленькая Смелая оказалась на её пути.

А вот Алёхин знал! Он улыбнулся Тане — как-никак родственники теперь, внучата профессора Чуркина! Но поскольку Рыжикова драгоценная не знала про эту историю, иначе обид и ревности не оберёшься, Витя вынужден был, как говорят взрослые, «сохранять дистанцию». И, улыбаясь по-дружески, он спросил насмешливо:

— Ну? Какие проблемы?

Мол, у этих детей ничего серьёзного быть не может, а только: «Почините моей синтетической кукле голову, которая из туловища выскочила!» Но Тане Смелой некогда было обижаться. Ей бы толком объяснить, чего она хочет.

— Помогите! — закричала Таня не своим от волнения голосом.

— Что надо? — спросил Алёхин удивлённо.

— Вот эта лестница была прислонена вон к тому балкону…

— Ты там живёшь?

Тане буквально ничего не оставалось, как только сказать:

— Да.

А Вите Алёхину ничего не оставалось, как очень сильно удивиться: он-то знал, где Таня живёт! И может, он подумал, дети не так уж просты…

Не додумав эту сложную мысль, он взялся за лестницу и, кряхтя, приподнял её. Таня, которая отлично знала, как тяжела эта штуковина, быстро сказала Рыжиковой:

— Давай поможем, пожалуйста!

И тогда уж Рыжиковой ничего не оставалось, как тоже помогать. А Вите ничего не оставалось, как надрываться в три силы — чтобы девчонкам досталось поменьше тяжести. А Таня Смелая просто работала на честное пионерское, хотела, чтобы всё закончилось поскорей, у неё прямо сердце чуяло: надо торопиться.

И точно, как раз в этот момент к остановке причалил автобус, и из шипящих дверей вместе с другим народом вылезли Танины родители — в субботу, да тем более в конце месяца, чего бы и не прокатиться до универмага. Как-никак единственной дочери скоро в школу….

«Единственная дочь» между тем с радостью и страхом увидела, что лестница наконец дальним своим концом упёрлась в стенку балкона. Но, к сожалению, не в верхний край, а скорее, в нижний. Значит, чтобы попасть на балкон, придётся ещё перелезть через перила… на такой высоте!

Ох, как ей сразу расхотелось совершать подвиги. И правильно, что расхотелось — это вам любой взрослый скажет. И я скажу. Потому что если, не дай бог, сорвёшься, если упадёшь… Но тут сверху послышалось:

— Таня Смелая…

Гришка, всеми забытый в суетне, сам-то о своём тяжёлом положении не забывал. Гришка его очень хорошо помнил. И теперь готов был снова завыть. Вернее, не завыть, а заплакать, потому что не от страха, а от волнения.

— Таня Смела-я-а-а-а!

И Таня вдруг быстро ступила на лестницу.

Эх, тут многие воскликнут, а вернее, вскрикнут: «Да зачем же так рисковать?»

Что ответить им? Мне тоже не нравятся те, например, любители риска, которые на большой перемене вылезают в окно, чтобы погулять по школьному карнизу на глазах у замерших девчонок. Глупо свернуть шею по такому пошлому поводу.

Но у Тани было совсем другое, понимаете? Там, наверху, плакал человек — одинокий, маленький. А кто сейчас скажет: «Ну и что, плакал?» — я с тем говорить не хочу. И эта книга пишется не для него.

Да, Таня Смелая быстро ступила на лестницу. Алёхин опомниться не успел, она была уже на середине. Что делать! Витя тоже кинулся на лестницу. Но, заметим, с меньшей смелостью, чем Таня, потому что он не знал, зачем всё это надо.

Рыжикова, которая сразу поняла, что ей самой на эту лестницу ступить слабо, решила хотя бы других не пускать. Знаете, как это бывает: неудобно же, что ты трусишь, вот и придумываешь всякие причины. Да притом ещё очень успешно.

— Она вас двоих не выдержит! — закричала Рыжикова. — Видишь, как дрожит!

Алёхин это сразу увидел. Когда лезть не хочется, это видишь в одну секунду. Витя спрыгнул на землю. Лестница, между прочим, действительно дрожала!

— Немедленно вниз! — Он закричал. — Я тебе приказываю!

Таня его почти не слышала. Ей надо было свои страх заглушить да ещё не смотреть вниз, как все советуют. И она, может быть, и на счастье своё, представила… подумала… вспомнила, что лазить по лестницам в коротких платьях девочкам совсем не рекомендуется и что сейчас трусы её в разноцветную чебурашку сверкают, как воздушный шар! И Тане до того стыдно сделалось…

— Слезь, тебе говорят. Упадёшь!

— Я не могу! — крикнула Таня отчаянно. —

Я должна!

Эх, совсем бы ей не стоило силы тратить на этот крик. Руки-ноги и так тряслись. Хорошо бы сейчас на другой балкон вышел бы Старик, чтоб Таня могла сказать ему: «Вот, видали? Всё из-за вас!» И упасть, как это бывает во сне. И потом проснуться… Но ведь сейчас был не сон, сейчас всё было по правде. И не хватало храбрости ни вперёд лезть, ни назад.

— Имей в виду: дружить не буду!

И тут очень тяжёлая рука легла на Витино плечо. Это была рука строителя-монтажника Сергея Михайловича Смелого.

— А ну-ка помолчи, друг! — сказал он тихо, но очень доходчиво. А потом громко, спокойно, весело: — Молодец, Танька! Крепко берись за верхний край!

Сразу заноси ногу!

Таня, как под гипнозом, ухватилась за жёсткий и ржавый край, задрала ногу. На секунду почувствовала, что она невесома, что она сейчас может свалиться и на балкон, и в пропасть… Отец опытом верхолаза хорошо знал эту секунду. И ничего не смог крикнуть Тане ободряющего — горло схватило. Лишь взглядом что было сил старался подтолкнуть дочь на балкон.

Наконец пересилил себя;

— Всё! Молодец! Ты уже там!

И Таня действительно благополучно плюхнулась на кафельный пол балкона. И даже не поцарапалась, и даже без единого синячка.

— Как же вы это… могли? — неловко спросил Витя, но ведь ему надо было выбираться из своего не очень смелого состояния.

— Думаешь, она бы тебя послушалась? — Сергей Михайлович покачал головой. — Значит, надо помочь! А причитаньями не поможешь. Давай-ка попробуй полезть, а я тебе буду кричать: «Осторожнее, упадёшь!» Таня выглянула с балкона, помахала им рукой. — Чего она там делает-то? — спросил отец, тя в ответ пожал плечами.

* * *

Само собой, что потом, и довольно скоро, всё разъяснилось. Гришкина мама по субботам ходила убираться в одно учреждение — подрабатывала. А куда ребёночка девать? На улицу ведь тоже не выгонишь. Значит, сиди, голубчик, под ключом!

А он к этому не приучен. Он привык к детсадовской компании. Он там и был всё лето. Но получилось такое несчастье, что на даче, куда уехал именно этот сад, сломался газ. А вернее, труба прохудилась, — значит, плита не работает, народ кормить нечем. Стали срочно вызывать родителей — возьмите дней на пять, не больше! Но и не меньше!

И вот оказался Гришка в пустой летней квартире. Конечно, тут взвоешь!

Тогда Таня говорит: «Дней пять?.. Два уже прошло. Остальные три неужели мы не можем взять на себя в порядке нормальной тимуровской помощи?» Алёшка говорит: «Конечно, можем». Не всё равно, с Гришкой на прудики ходить да космические проекты разрабатывать или без Гришки. А ШП — человек маленький. Он руку к козырьку: есть, понял. Вот и весь его разговор.

Ну, а что Тане дома было за её «верхолазный подвиг» — это государственная тайна, никто никогда не узнал.

Зоя Васильевна, Гришкина мама, сперва рассердилась, что к ней в квартиру пробрались, но потом поняла, в чём дело: «Что ж, большое вам спасибо, ребятки!»

И вот наступило завтра, следующий день. Тётя Зоя пошла домывать своё учреждение. Оно было большое, да и пыли немало скапливалось за рабочую неделю. Его бы надо каждый день подметать, да ведь уборщиц, известное дело, нету.

В общем, ушла тётя Зоя. А Таня — давайте, говорит, отвезём человека в зоопарк. Что ж, зоопарк — дело хорошее. В зоопарке обычно редко бываешь. Приезжих оттуда буквально за уши не вытащишь, а мы, москвичи… думаешь: да захочу — в любую минуту! И проходит год за годом, а ты всё там не был да не был.

Тем более для них, жителей, можно сказать, городской окраины, в центр съездить особенно интересно. Целое путешествие, на нескольких видах транспорта… Дед Володя говорит:

— А пожалуй, и я с вами!

И вот они стоят на троллейбусной остановке. Таня рассказывает Грише, каких он слонов увидит… Гришка, оказывается, в зоопарке вообще ни разу не был. Или так забыл, что как будто и не был. ШП и Алёшка Пряников беседуют о возможности изучить языки насекомых и как это потом могло бы пригодиться при контактах кое с кем…

— А кое с кем? — улыбаясь, спрашивает дед Володя.

— Можно, мы пока не будем отвечать на этот вопрос? — говорит Алёшка, и ему самому нравится, как это он значительно произносит.

Дед Володя не допытывается, он думает о старой Москве; о том, что скоро попадёт туда, на свою настоящую родину. Ведь всю жизнь — всю самую лучшую, всю молодую свою и свою детскую — дед Володя прожил там. А не здесь, среди огромных одинаковых домов, подпирающих небо…

Итак, их компания стоит себе и стоит, ожидая троллейбуса. И всем им очень неплохо. Но в то же время чего-то им не хватает. А чего же? Да очень просто: того самого троллейбуса им и не хватает.

Вдруг за спиной у себя Таня слышит такой знакомый и такой величественный, как из телевизора в программе «Время», но только очень неприятный голос. Оборачивается — Старик, тот самый Злыдень-Старик, который Таню с Алёшкой изругал и тётю Зою тоже: мол, известно ему, на какой она «работе».

И ведь, можно сказать, это из-за него Тане пришлось лезть по той страшной лестнице над пропастью, а папе сжимать от страха огромные кулаки, а маме отчаянно плакать. Всё, всё из-за него! Надо же! Как Таня этого сразу не поняла! Вот вы, оказывается, какой, Старик-Злыдень!

Он и сейчас злыдничал. Он говорил, что, мол, стоите вы, пассажиры бессловесные, стоите, как стадо… Тут он подумал немного и решил не говорить, на какое же стадо похожи эти пассажиры… Стоите, а так называемые водители сидят себе в своём троллейбусном парке да прохлаждаются. А у вас даже смелости не хватает пойти и на них заявить, что они заставляют людей на солнцепёке стоять. А потом удивляемся, почему так часто бывают инфаркты.

И уже невозможно было ни мечтать про языки насекомых, ни рассказывать маленькому Гришке про…

— Ну, сосед, вы уж такую базу подвели, — сказал дед Володя. Что дальше сказать, он не знал. Не умел дед Володя говорить с такими людьми и на такие темы.

А Злыдню-Старику только того и надо! Он сейчас же сказал, что есть такие трусы, которые всё готовы оправдать. Тут он и Таню с Алёшкой как раз узнал и сейчас же осведомился, уж не деда ли Володины это внуки. А если его, то и нечему удивляться! Вырастут — такие же «водители» станут. И надо дураком быть, последним дураком, чтобы чего-то хорошего ждать от этой жизни! В магазине одни очереди, на остановке хоть час прожди, троллейбуса нету, пионерия эта красногалстучная — только бы чего нашкодить!..

У него эта лекция, видно, могла продолжаться хоть целый день! И как-то ничего не приходило в голову, что ему крикнуть в ответ. Только одно и можно: «Сам ты дурак!»

Так подумал дед Володя. А ведь ему, как взрослому, что-то надо было делать, предпринимать. Невозможно же, чтобы ребята бесконечно слушали эту гадость.

К великому счастью, тут и пришёл наконец троллейбус. Старик-Злыдень первым, конечно, полез в дверь. Дед Володя остановил Таню и Гришу, чтобы они не шли туда, чтобы не ехали с этим…

Дед Володя надеялся: сейчас вот Злыдень увидит, что они остались, ему совестно станет, и он скажет: ну что же, мол, вы, ладно уж, залезайте. Или что-нибудь в этом духе, а дед Володя твёрдо ему ответит:

— Да нет. В одном автобусе с таким, как ты, и ехать-то неохота!

Злыдень действительно обернулся, увидел, как дед Володя удерживает на остановке свой выводок, усмехнулся и бросил в уже закрывающиеся двери:

— Что? Правда глаза колет? Ну постойте-постойте, подумайте. Это вам будет полезно!

И уехал. А они так и остались — обруганные. Как оплёванные.

После этого какое уж там веселье! И долго они ещё «зализывали раны», чуть не полдня. И друг перед другом всё старались такими весёлыми быть, что просто противно!

* * *

— Да совсем небольшое расследование, — говорила Таня. — Мы за один день справимся!

Ей не давали покоя эти троллейбусы! Почему они не ходят-то? Ведь после того как Злыдень укатил, они снова минут пятнадцать ждали, если не больше — Таня не догадалась засечь. А написано: «5–7 минут», ну, правда, «в часы пик». Ладно, пусть не пять, но и не пятнадцать же! Троллейбус называется. Его увидишь реже, чем Алёшкины летающие тарелки!

Тут она вспомнила, что папа на работу ездит как раз троллейбусом. Дед и мама на автобусах. А папа, ему к метро, он троллейбусом,

— Пап, ты на работу не опаздываешь?

— Ты что?.. Конечно, нет!

Утром она встала рано, вышла на воздушный балкон. Внизу из их дома, из домов напротив и рядом выкатывались горошины и как бы в лунке, в ямке скапливались на остановке. Хоп — подползла длинная гусеница-автобус, прошло немножко времени — жучок светлый, длинноусый — троллейбус… Горошины выкатываются, а троллейбусы их почти сейчас же подхватывают.

Вот бы сейчас Злыдня-Старика сюда: «Ну и чего тебе надо? И никогда не ври на наш город! И на пионеров. И на водителей!»

Успокоившись, она пошла поставить чайник, попила чайку, ополоснула чашку. Глянула вниз… Как раз очень удачно — автобус отчаливал. Пополз себе, старательный такой… Таня сделала себе бутербродик с кабачковой самодельной икрой. И стала смотреть вниз, троллейбуса дожидаться. И время засекла ради интереса: девять часов сорок семь минут.

Доела бутерброд, допила чай… Приехал автобус, потом с другой стороны тоже приехал автобус. Просто даже интересно, куда они опять подевались, эти «весёленькие, светленькие, длинноусенькие жучки»? Нету, представляете?! Уже десять ноль девять, а его нету!

Приполз через полчаса!

Следующий через двадцать семь минут!

Больше Тане проследить не удалось — явился ШП, пора уже было забирать юного подшефного и отправляться на прудики… Просто даже смешно: что Алёшка со своими «прудиками», точно то же и ШП!

Тут она — на самом деле сердясь на троллейбусы — приказала: пусть ШП идёт за Гришкой, потом за Алёшкой, а потом она скажет им всем одну важную вещь! *

Но не успела Таня докончить свою суровую фразу, затилибомкал звонок, и в квартиру ввалились Алёшка и Гриха — это, оказывается, такой был юмор: выслать вперёд ШП, а потом нагрянуть из засады.

Пришлось Тане засмеяться — это у них неплохо получилось. Но потом она всё же стала рассказывать про свои наблюдения.

— Надо туда пойти и выяснить! — так она закончила свой доклад.

— А с ребёночком гулять? — спросил Алёшка, как будто он уж такой жутко старательный тимуровец.

— А не всё ли равно, где с ним гулять? Возмём да и погуляем в троллейбусный парк!

— В троллейбусный па-арк?! — изумился ШП. — А чего мы там будем делать-то? — Он ещё не привык к Таниной решительности.

— Директора снимем, — сказал Алёшка без всякой шутки.

— Какого директора?

— Ну этих… всех троллейбусов, которые не ходят… Или устроим собрание и так их прочистим…

— Кого? Троллейбусов?.. Директоров?.. Чего говоришь-то?

Наконец ШП, который всегда подглядывал и подслушивал только правду (потому что ведь по секрету не врут), понял, что с ним сейчас шутят, и засмеялся. Смех этот прозвучал очень некстати, потому что, когда Таня начинала сердиться, все шутки лучше было убирать в самые дальние карманы.

— А кто не хочет, пусть не идёт.

— Чего ты? Кто не идёт-то? — спохватился Алёшка. — Все идут. Но ты тоже скажи: план надо иметь?

— План по дороге! Пойдём, Гриша!

Гришка слушался Таню, поскольку это ведь она влезла на балкон. А любил ШП, поскольку… а бог его знает, «поскольку»! Гришка послушно подал руку Тане, а другой рукой потянул за рукав ШП. А ШП потянул за рукав Алёшку, «поскольку» без Алёшки-то ему теперь жить вообще не хотелось. И так они дружной компанией под названием: «Бабка за дедку, мышка за Жучку» вышли на улицу.

Если на их троллейбусе ехать к центру, это будет очень длинная дорога — за метро, за рынок, за мост, по которому и под которым безостановочно бегут машины. И все непрерывными ревущими реками и все в разных направлениях. Но троллейбус уходит куда-то ещё дальше — через всю Москву, наверно!

А вот в другую сторону дорога получится короткая. Остановки две-три проедешь, потом водитель по радио объявляет:

— «Больница», следующая конечная, «Парк».

Но никакого парка в троллейбусном парке нет. Даже не понятно, почему вообще такое название. Может, потому, что здесь у троллейбусов отдых — в парках ведь отдыхают.

Они пошли пешком — им же надо было всё обдумать. А Алёшка ещё хотел заодно и осмотреть местечко, подходящее, на его взгляд, для посадочно-тарелочной площадки.

Если спросить, верил он всерьёз в эти свои тарелочки или нет, даже, пожалуй, и не ответит. Ведь вам тоже вряд ли поверится, что родители за отличную успеваемость и примерное поведение могут подарить мотоцикл «Иж». Но мечтать-то об этом никто не запрещает!

Понятно я объяснил?-

И они осмотрели то удобное местечко. Потолковали про небо, и про звёзды, и про тот удивительный случай, который якобы был описан в газетах.

Наконец вон он, пожалуйста, парк… А ведь правильно по телевизору говорят: проще и быстрее всего передвигаться пешком — их обогнал только один троллейбус.

Парком называлась площадь, вся залитая асфальтом. И на ней рядами, а где и стадами стояли троллейбусы. Усы, которыми они берут из проводов электричество, были смирно уложены вдоль боков. И троллейбусы действительно напоминали спящих жуков.

— Ничего не придумали! — сказал ШП беспокойно.

— Придумаем! — ответил Алёшка значительно. Раз уж всё равно пришли, раз уж всё равно деваться некуда, он стал полностью за Таню.

Среди троллейбусов одиноко стоял домик без всякой вывески, но было понятно, что он имеет отношение к парку. В открытую по причине жары дверь виднелась Доска почёта с надписью наверху: «Передовики нашего парка».

— Так… Интересненько, — сказал Алёшка и вошёл в домик, остановился у Доски. А чего там было интересненького? ШП, например, понять не мог. С Доски на него смотрели люди со слишком напряжёнными и слишком внимательными лицами. Им во время съёмки, конечно, говорили: вы сидите спокойно, не напрягайтесь. И они старались. И точно знали, что никакой птички из аппарата не вылетит. А лица всё-таки были такие, что тайно они на птичку эту надеялись!

— Ну, материал есть, — сказал Алёшка задумчиво. — Можно и попробовать.

Таня знала: Алёшка слов на ветер не бросает. Если уж появилась у него в голове такая задумчивость, значит, что-то будет!

Тут дверь, на которой было написано: «Начальник», открылась, вышла молоденькая девушка, вроде Альбины или Тани Рыжиковой, но, конечно, немного всё-таки постарше.

— Вам чего, ребята?

Было ясно, что она не начальник. Но и не водительница — одета не так и руки слишком тоненькие. Значит, кто же она? Секретарь-машинистка. За дверью и машинка была видна на маленьком столике.

— А где водители? — спросил Алёшка таким уверенным и спокойным голосом, как будто он инженер-механик соседнего троллейбусного парка.

ШП и Таня оценили это его спокойствие и уверенность. Но секретарша, посомневавшись секунду, всё-таки решила не оценивать. И спросила:

— А по какому делу-то? — и погладила Гришу по голове: мол, ничего плохого она сказать не собиралась.

— По пионерскому!

Тут Алёшка уже окончательно представил себя старшей пионервожатой Мариной. Это она умела так разговаривать — бодро, весело и солидно!

— Ну раз так, действуйте! — Секретарша улыбнулась на всякий случай. И шагнула обратно к себе в дверь, на свою спасительную территорию. — За домом они там… Увидите.

Увидеть водителей не удалось. Услышать — это да. За домиком густо росли кусты сирени. А ведь сирень чем гуще сажай, тем она и больше радуется. И вот из этой чащи слышались громкие голоса и стук, а скорее, даже грохот. Тут уж никак перепутать было нельзя: это играли в домино.

ШП, Алёшка и Таня с Гришей за руку пошли вдоль кустов и увидели наконец тропинку, можно даже сказать, тоннель в сиреневых ветках. За тоннелем была такая как бы комната с зелёными стенами и очень высоким голубым потолком — небом.

Посреди «комнаты» этой стоял стол, покрытый глянцевым линолеумом, видно, отполированный многими локтями и ладонями. За столом сидели двое — молодой и старый. Старый был рыжий, а молодой — чёрный, курчавый, с яркой белой прядью надо лбом… Это выглядит необычно и даже тревожно. И сразу запоминается: примета — лучше не придумаешь… Таня невольно насупила брови: где-то я его видела?

Двое эти завтракали: они пили молоко из литровых пакетов и жевали усыпанные сахарными искорками, очень вкусные на вид плюхи. И одновременно играли в домино. Лица у игроков были напряжённые и весёлые. Они думали секунду, потом бухали фишкой об стол и что-нибудь приговаривали, такое, доминошное: «Пустышка, тяжёлая фишка!.. А мы тебе, дядя Толь, пятёрочной-то зарубим!.. Азик». И всё тому подобное.

— А вы здесь будете Юрий Гагарин? — вдруг спросил Алёшка.

Вот зачем он Доску почёта смотрел, догадалась Таня, молодец Алёха!

— Я буду Юрий Гагарин! — весело ответил молодой. — Я буду Гагарин Юрий Иванович! — и опять стукнул фишкой.

— Мимо! — сказал старый.

— А я знаю, что ты мимо, — весело отозвался Гагарин. — Ты долго будешь мимо! — Он снова бухнул фишкой: — Ладно, ставь, дядя Толь, своего пятёрочного-то… А я кончаю двумя!

Тут они начали смеяться и шуметь, радоваться, какой этот Гагарин молодец и как он здорово играет. Причём тот, которого звали дядя Толя, тоже смеялся от души, хотя он и проиграл. Таня честно должна была признать, что она так не смогла бы.

— Вы чего, ребят? — спросил Гагарин великодушно и подмигнул, чтобы и они порадовались его мастерству. — Вы по какому делу-то?

Видно, это у них в парке было такое любимое выражение: «По какому делу?» Секретарша так говорила, а теперь он.

— Мы вообще-то пионерский патруль, — сказал Алёшка.

— Озеленение, что ль? — спросил Гагарин, и они опять засмеялись: вот, мол, пришли проверять, время тратить, а какое у нас, к шутам, может быть озеленение?

— Нет, не озеленение. А «отроллейбусение»!

Тут они совсем громко засмеялись: надо же, какое слово — не выговоришь!

— «Отроллей»… а чего это значит?

— А значит… потому что… почему вы не ездите?

— Куда не ездим?

— Куда нужно. От остановки до остановки!

Им опять ответил смех. Но такой какой-то звенящий, уже не очень весёлый.

— Так вы вроде покритиковать нас пришли? — спросил старый, всё ещё улыбаясь. Ему хотелось прекратить всё это, чтоб спокойно допить молоко, доиграть партию… Ну уж нет, дорогой дядечка!

— А как вы думаете, откуда мы узнали ваше имя? — вдруг громко спросила у Гагарина Таня. — Из Доски почёта. Во, думаем, Юрий Гагарин! А вы тут в домино играете!

— Ну ты даёшь! — засмеялся Гагарин. Только это у него получилось как-то не очень от души.

— Мы вот вчера ждали вашего троллейбуса. Полчаса! А один злыдень говорит: они, говорит, там лентяйничают и прохлаждаются. Я думаю: быть не может! И сюда пришли. А вы правда такие… А ещё Юрий Гагарин!

— Ну, я же не виноват, что в день полёта родился, и батя мой по фамилии Гагарин Иван Петрович. — Он пожал плечами. Ему не хотелось разговаривать всерьёз: ну понятно, ведь перед ним были «маленькие дети».

— Мы всем расскажем, как вы тут работаете! — крикнула Таня. — Имейте это в виду!

— Ты знаешь, девочка, не лезь не в свои дела! — тихо и сердито сказал старый. — Тебе поиграть охота? Ну так пойди поиграй во что-нибудь другое! — И он, словно бы назло, стал пить молоко. Но пил его, как лекарство: лишь бы проглотить.

— А как же ты расскажешь? — неожиданно и спокойно полюбопытствовал Гагарин.

— А очень просто, — быстро выручил Таню Алёшка, — в троллейбусах будем объявления вывешивать и стенгазету про вас. Мы юные корреспонденты!

Гагарин покачал головой:

— Ну вы ребята что надо… и что не надо!

— А почему же «не надо»?

— А потому, что, не зная броду, не суйся в воду. — И, не дав Алёшке произнести ещё что-нибудь остроумное, продолжал: — Когда будете свои стенгазеты вывешивать, наши почитайте: «Требуются водители, требуются ученики водителей…» Может, тот критикан к нам пойдёт? Или вы сами? Или ваши родители?.. То-то. А кричать оно, конечно, знакомей.

— А чего ж вы сами тогда? — И Алёшка кивнул на молоко, на красивые плюшки и домино.

— А это уж совсем не ваше дело! — крикнул старый.

— Да почему же, Анатолий Григорьевич, нормально. — Гагарин строго усмехнулся: — У нас, дорогие дети, работа — не стенгазеты писать. Мы людей возим, и нам полагается отдых. По графику. — Тут он помолчал секунду, видно отгоняя нахлынувшую злость. Поднялся: — Ну, как вы, всё выяснили? Теперь домой едете?.. Тогда давайте подвезу.

— Тебе стыдно, Алёх?

В ответ он пожал плечами: а чего уж мы такого сделали-то?

«А чего они сделали, правда? — размышляла Таня. — Троллейбусы не ходят, значит, если ты честный человек, то должна спросить, почему? Пойти и спросить».

Конечно, на самом деле Таня никуда не пошла бы, ну и подождали пятнадцать минут — подумаешь, дело великое!

Но тут Злыдень был! Перед Злыднем ей не хотелось позориться — вот в чём дело! Когда Злыдень стал на дороге, она сразу превратилась в ответственную и за троллейбусы, и за чистоту на улицах, и за какую-нибудь там очередь в магазине «Овощи — фрукты». Вообще за всё! Как будто она виновата в каждом недостатке.

А раз виновата, исправляй.

Вот она и пошла. Значит, всё правильно. А почему ж тогда стыдно?

— А потому, что мы сами были злыдни, понял, Алёшенька! Он говорит: там одни проходимцы работают. А мы в кусты залезли, видим, как люди молоко пьют. «А, — кричим, — вот они, проходимцы!»

ШП, который до этого молчал и внимательно смотрел на Таню, неожиданно рассмеялся.

— Чего ты? — недовольно спросил Алёшка.

— Правильно же!

ШП догадывался, что умных людей на свете немало. Но чтобы девчонка так вот сумела всё раскатать… Мы знаем, к юмору он относился прохладно, но ценил людей, которые умеют так понять — пронзительно и точно. Ему и самому захотелось сказать какое-нибудь пронзительное слово. И он сказал:

— Раз мы перед ними виноваты, то, значит, надо перед ними извиниться!

Таня согласно кивнула, Алёшка опять невразумительно пожал плечами. Для них это само собой разумелось — извиняться, когда виноват… Но совсем не для ШП! Ведь он обычно так вёл себя, что нужно было бы без конца извиняться. Поэтому ШП никогда ни перед кем не извинялся. А теперь додумался до такого… до такого, можно сказать, открытия! Жалко, что Таня ничего не заметила. Жалко. А то бы она от души похвалила ШП.

А вот ШП, конечно, заметил, что никакой пронзительности не получилось у него. А сказать хотелось.

— И надо тому старику дать по лапам!

Это слово оказалось пронзительней, потому что смешней — по лапам дать, как будто это был какой-нибудь злостный леопард, который высовывается из клетки.

В общем, дать Злодею по лапам — вещь хорошая. Но как? Пойти к нему и всё сказать, честно глядя в глаза. Он и слушать не станет.

— Значит, надо письмо написать, — вдруг придумал Алёшка.

— А он читать не будет.

— Во, гад какой! — Но вдруг Алёшкино нахмуренное лицо посветлело: — Всё ясно! Надо ему карикатуру послать. Её один раз посмотрел — всё! Надо только карикатурочку посмешней.

— Давайте, как будто он сидит на задних лапах, а мы вокруг него с пиками стоим! — сказал ШП, который всё думал про своего леопарда.

— Чего-то, по-моему… — И Алёшка в третий раз пожал плечами.

Так до них дошла простая мысль: чтобы нарисовать приличную карикатуру, надо про человека чего-нибудь знать. А просто изобразить ему ноги в виде задних лап — это как-то глупо.

— И сколько, вы думаете, надо времени, чтобы про него разузнать эти карикатурные сведения? — спросила Таня довольно строго, будто бы вся задержка из-за ШП да Пряникова.

Ну — это дело знакомое. Как говорил Иван Андреевич Крылов, «у сильного всегда бессильный виноват». А у командира всегда виноваты подчинённые. Алёшка вздохнул и в четвёртый раз пожал плечами.

А ШП не стал замечать Танин голос. Ему хотелось придумать, хотелось быть, как говорится, «активным членом».

— Сколько понадобится времени? — Он усмехнулся. — А зачем разузнавать-то? На втором этаже живёт — стёкла ему побить. Лучше любой карикатуры.

И засмеялся. И Алёшка засмеялся. Но странным каким-то смехом. Таким странным, что непонятно почему, но вспомнила Таня: в позапрошлом году у них в доме было несколько случаев битья окон. Они с Алёшкой даже пробовали расследовать, да ничего не вышло. Всё-таки они малы тогда были, всего второклассники, люди несолидные. На их вопросы никто отвечать не собирался.

Но сейчас совсем не время было вспоминать об этом, и не докажешь, и ШП стал исправляться. Быстро она посмотрела на Алёшку — нет, он ничего не заметил.

— Ты не прав, ШП, — сказал Алёшка очень солидно. — Старик вообще может оказаться иностранным диверсантом на пенсии.

ШП в ответ недоверчиво рассмеялся.

— А чего ты удивляешься? — продолжал Алёшка. — Служил диверсантом, служил, потом состарился. Хозяева про него забыли, на что он теперь нужен! Вот и живёт-околачивается у нас в стране — сил нету, а ненависти навалом!

«Во врёт, — подумала Таня, — врун какой!» Но и Алёшку она не стала выводить на чистую воду. Бывают случаи, когда лучше пусть эта «чистая вода» незанятой остаётся, не надо туда никого выводить. И Таня как будто вообще не обратила внимания на Алёшкины слова.

— Ну так сколько, по-твоему, нужно времени, ШП?

ШП прикинул так и эдак… Опыт «шэпэвской» работы был у него, конечно, огромный.

— Сутки! — Но потом добавил осторожно: — Если только он действительно не ждёт, что за ним будет наблюдение.

— Да не ждёт он, успокойся! — сказала Таня. — Иди и собирай сведения. Прямо сейчас… Но только без своих прошлых штучек!

ШП нахмурился и кивнул.

— И не засыпься! — сказал Алёшка серьёзно. — Помни: засыпаться ты не имеешь права!

— Очень глупые шутки, Алёшенька Пряников, — сказала Таня, когда ШП ушёл. — И очень много вранья!

— Надо же было ему за те битые стёкла отомстить, — спокойно ответил Алёшка. — Я же заметил, что ты заметила. Потом вижу: ты молчишь. Ладно, и я промолчу… А мы с тобой ещё тогда решили: преступник будет наказан, помнишь?.. Четыре стекла! И сколько мы мучились… А теперь пусть он сидит в мусоропроводе и трясётся, что этот диверсант его отравит невидимыми лучами! — Алёшка засмеялся.

— Зачем в мусоропроводе?

— А там у них на лестничной площадке спрятаться больше негде, если ты, конечно, не микроб!

— Но его же предупредили — без шпионства! — И Таня требовательно посмотрела на Алёшку.

Алёшка усмехнулся, покачал головой:

— А как же он тогда узнает?.. Хм! А ведь всё равно, гад, разузнает! — И на этот раз в голосе Алёшки послышалось что-то вроде уважения.

* * *

А в самом деле, так ли трудно разузнать что-нибудь о Старике? И обязательно ли по-шпионски сидеть в мусоропроводе? Таня решила сама заняться этим делом: времени-то всё-таки немало — сутки. В час по одному какому-нибудь сведению узнавай, уже получится двадцать четыре сведения!

Странно, однако Таня почти ничего не узнала. Лишь единственное прорисовывалось точно и ясно: его никто не любил.

Дед Володя, уж такой спокойный, такой мирный со всеми, а тоже не любит.

— Да шут с ним, Танечка! Зачем он тебе? — Подумал, вспомнил то, что Тане никогда не скажет, непонятно усмехнулся: — Кудахтал-кудахтал, ни до чего путного не докудахтался, а уж гонору…

— А ты его разве знал?

— Конечно. Ещё в том доме!

Они жили когда-то в центре, в старой Москве. В Зоопарк чуть ли не пешком ходили. Но после их дом сломали.

— Дедушк, а я где, я там родилась?

Дед Володя усмехнулся, покачал головой:

— Где ж там было рождаться — пятеро в одной комнате! Ты здесь родилась.

Пятеро, потому что ещё была жива бабушка Таня, которую девочка Таня никогда не видела… Нет, видела, говорят, но совсем не помнила. Или, может быть, помнила, но так смутно, как в прошлогоднем сне.

Вот значит как: бабушка Таня знала Старика.

— Дедушк Володь, а он что, он всегда такой был?

Дед Володя кивнул. И прямо ужас охватил Таню!

Старик был злой ещё до того, как она родилась! Вот уж правда Кощей Бессмертный!

Таня вспомнила, как он стоит перед лифтом — высокий и чуть сгорбленный. Стоит, ни на кого не глядя.

На свой второй этаж он всегда ездил. Может, бедной Лифтине назло, чтобы её, черепаху, лишний раз помучить. А может, назло тем, которые ехали с ним рядом. Действительно, людям на седьмой надо, на двенадцатый. А он до второго дойти не может!

Зоя Васильевна — соседка его прямо через стенку — только одно слово сказала, но зато прямо Танино:

— Да злыдень! На что он тебе?! — и посмотрела на Таню с такой жалостью, как будто бы Таня дала торжественное обещание в одних трусиках прогуляться по крапивным зарослям… Есть у них здесь такие, в овраге, выше человеческого роста. Выше Таниного человеческого роста.

И ещё тётя Зоя сказала, когда Таня уходила с Гришей за руку:

— Разогнал всех, теперь живёт!

Тане неудобно было расспрашивать у взрослой про взрослого, поэтому так и осталось неясно, то ли он всю семью свою разогнал, то ли всех друзей. То ли со всеми соседями переругался.

Но семью ведь из дому не выгонишь, каким бы ты ни был Кощеюшкой. На всякого Кощея есть участковый милиционер, Колупаев Николай Ильич. Он всегда говорит: «Будьте любезны», но такими разными голосами, что у него не забалуешься. Уж семью, по крайней мере, выгнать не позволит.

А правда, с кем он живёт?

За эти сутки Таня лишь однажды видела Старика, и то с балкона. Выкатилась из подъезда горошина. И поползла по улице, потом за угол — Тане уже не видно… Вот если б правда её балкон был воздушным, если б правда можно было бы полететь за Стариком.

Но зато она могла убедиться, что ШП всё-таки выполняет ее распоряжение: не шпионит, не крадется. Или он как-нибудь сверхнезаметно?.. Но из двери подъезда никак незаметно не выползешь, не выпорхнешь. Ты ведь действительно не микроб!

Впрочем, ждать осталось недолго. Таня обернулась на мигающие часы. Сутки истекли совсем скоро.

К назначенному времени пришёл и Алёшка, который — это сразу было понятно — про Старика не думал ни минуточки.

ШП явился прямо-таки со снайперской точностью! Не знала Таня, что перед этим он несколько минут стоял на лестничной площадке между пятнадцатым и шестнадцатым этажом и сверял по часам последние секунды. Зачем? А чтобы, когда ему скажут: «Как же ты так точно успел, ШП?», он смог бы в ответ лишь загадочно улыбнуться.

Однако Таня лишь глянула на часы да покачала головой, а Пряников Алёшка вообще ничего не заметил! Будто так оно и должно быть: пришёл человек со сложного задания, ровно через сутки, ну и молодец, возьми с полки пирожок, только не подавись, он с гвоздями!

— Узнал?

ШП в ответ улыбнулся, но совсем по-другому, чем собирался. Он улыбнулся с некоторой обидой: уж, мол, и не знаю, угожу ли вам…

— Ну, диверсант он или нет? — спросил Алёшка, который и в эту секунду нисколько не думал о Старике.

— Да, диверсант, — сказал ШП. — Его из Антарктиды к нам заслали. Он переодетый пингвин!

Наблюдая за Стариком и размышляя над Алёшкиными словами, ШП понял через какое-то время, что горячо любимый Пряников просто подшутил над ним.

«Надо же, — подумал Алёшка, возвращаясь наконец из космических мечтаний, — ещё недавно этот ШП за счастье считал нам в глаза посмотреть, а теперь обижается!» И засмеялся над «шэпэвской» шуткой про пингвина. Не столько она была ему смешна, сколько Алёшка хотел показать свою дружественность: пусть ШП не расстраивается.

— Ну узнал ты или нет? — спросила Таня, ставя на стол вазочку с вареньем и чашки.

Странно, однако Таня это делала не только из гостеприимства. Она, как и ШП, надеялась на похвалу. Чтобы мальчишки отпробовали сваренного ею вареньица и удивлённо воскликнули: «Ничего себе вареньице!» Кстати, Таня оказалась счастливее ШП и дождалась того, чего хотела.

— Вообще-то я узнал кое-что, — проговорил ШП, успокоенный Алёшкиным дружественным смехом и видом Таниного варенья. — Во-первых, он одинокий.

— Какой одинокий?

— Ну просто совершенно. В квартире никого, мяса он в магазине покупает грамм двести, хлеба — за три копейки булочку. И телефон у него ни разу не позвонил! И он никому.

— Чего? Ни разу за сутки?

— Да! И никто не ошибся даже, что: извините, не туда попал… Ни одна собака.

— Ну, телефон, в конце концов, можно и не услышать, — сказал Алёшка, — телефонные звонки бывают тихие.

— Нет, я не ошибся! — сказал ШП подчёркнуто вежливо, как отличница из второго класса.

— Подслушивал! — с обидой крикнула Таня.

— Нет.

— Как же нет?!

— Ну клянусь тебе!

Таня спорить могла — тут что-то нечисто. Но допытываться было как-то неудобно: ШП не детсадовец, а Таня ему не старшая сестра.

На самом деле он действительно не подслушивал, ничего не слышал. Зато он очень хорошо… видел! У них росло во дворе среди огромных домов дерево, теперь оно казалось низким рядом с шестнадцатиэтажными громилами. На самом же деле оно было высокое. И очень старое, можно даже сказать, древнее: оно росло ещё при совсем другой жизни, когда здесь был пруд, а может, поле, а может, деревенская улица с церковью в конце — ШП этого не знал. А дерево знало — огромное, разлапистое. Дуб.

На него вроде бы невозможно было взобраться: сучья начинались слишком высоко: Но — голь на выдумки хитра! — ШП знал один секрет (сейчас уж не будет его раскрывать) и умел забираться на это дерево. На этот отличный наблюдательный пункт! В квартиру Старика ШП мог прицелиться биноклем буквально в упор — и в то окно, где кухня, и в то, где комната.

Подглядывать низко!

Догадывался ли об этом ШП? Да вроде догадывался. Но, как и очень многие люди, он в то же время был уверен: если никто ничего не узнает, то как бы и никакого преступления нету. Вот перед другими стыдно. А перед собой — нормально, сойдёт… Как будто бы если ешь грязными руками, но в темноте, к тебе в желудок меньше залезет вредных бактерий!

А ШП к тому же помнил: в лагере, где исчезли зеркала, у него кое-что похожее с рук сошло довольно просто. Правда, Таня ворчала… А зато Пряников Алёха ни слова не сказал.

Вот примерно такие мысли пережёвывал ШП, сидя на каменной ветке дуба и бессовестно, безжалостно подкручивая колёсико своего бинокля.

Он скоро заметил, что у Старика неубрано. Конечно, ему нельзя было рассмотреть толстый слой пыли на шкафу, но он видел неопрятную толпу тарелок и чашек на кухонном столе, и одежду, неудобно висящую на стуле, и полотенце, которое почему-то оказалось в кресле. И поначалу ШП всему этому обрадовался: ведь он не любил Старика и, можно сказать, желал ему зла.

Потом он увидел, как Старик варил себе суп из пакета… Вынул мясо — те самые грамм двести, завёрнутые в окровавленные позавчерашние лохмотья бумаги, — оглядел его, ткнул зачем-то ножом, потом нацелил взгляд прямо в невидимого ШП, и тот, конечно, замер… Уж много таких невидящих взглядов испытал ШП за свою «шэпэвскую карьеру», а всё равно замирал!

Были в этом взгляде Старика какие-то такие печаль и скука, что понял ШП, дело не в том, что мясо попалось костлявое, а лишь в том, что Старику до смерти неохота с ним возиться. И вот он снова кое-как завернул этот несчастный шматок, сунул его в холодильник, потом взял пакет с сушёным супом, привычно надорвал его и стал варить в маленькой эмалированной кастрюльке с побитыми боками.

— Может, он просто бедный? — с надеждой спросила Таня.

Но Старик не был бедным. Недаром у него целый день работал цветной телевизор — хоть на кухне Старик, хоть в комнате… Так одна бабушка деревенская, за которой ШП подсматривал когда-то, сам не зная зачем — по привычке своей глупой… Да… Так вот у той бабушки всё время радио было включено. Ей сестра говорит: «Выключи ты его, Наташа!» А она: «Провели, значит, пусть играет!»

У Старика без конца «играл» цветной телевизор, хотя он жёг немало электричества да и вообще мог испортиться от перегрева. И часы у него висели на стене такие резные и с таким медленным золотым маятником, каких у бедного не бывает. И шкаф, на котором лежала невидимая для ШП пыль, тоже был, как говорится, неслабенький.

— Нет, — покачал головой ШП. — Нет! Он не в том дело, что бедный!

И потом ШП сказал то, чего не хотел говорить, потому что даже и в подглядывании должна быть своя черта, которую нельзя переступать. Вернее, увидеть-то случается шут его знает что — тут уж не угадаешь. Но трепаться об этом…

Старик смотрел телевизор. Он вообще много смотрел телевизор. Он ничего другого и не делал. Вот он его смотрел-смотрел, потом вдруг поднялся, подошёл к окну и стал смотреть куда-то вдаль, между домов. И ШП подумал, усмехнувшись про себя, что вот так вот королевны с балконов своих замков смотрят, не едет ли их рыцарь на коне или Иван-царевич на сером волке.

Только у Старика был совсем не такой взгляд — не ждущий и не улыбающийся. У него опять были в глазах те же печаль и скука. И отчего-то стало ШП не по себе. Он хотел отвести бинокль и не мог, словно примагниченный к этому чужому, искорябанному морщинами лицу.

Потом Старик снова сел к телевизору… А это было дело днём, и ШП потом проверил по «Программе», шёл какой-то там «Стадион для всех», то есть самая простая передача: хочешь, смотри, хочешь — спиной повернись… И вдруг ШП увидел, что Старик плачет! Но не из-за передачи, конечно, а из-за чего-то совершенно своего.

И тогда ШП, по привычке соблюдая предосторожности, слез с дуба и пошёл домой. Понял, что ничего больше про Старика он узнавать не хочет. Пришёл, лёг на диван, засунув руки в карманы, как делал обычно, когда думал.

Душу ему жгло довольно редкое для ШП чувство — сильный стыд. Вот как получилось: собрался сотворить подлость, а получилось наоборот. Теперь вот лежал и мучился.

В чём тут дело? Может, Танины слова и взгляды не прошли даром. А может, столько наподглядывался ТИП за свою жизнь, что просто уж сердце устало дальше подличать?

Он хотел встать и пройтись. Но эта боль в душе, это жжение не давали ШП двинуться. Он испугался и заплакал. В таком вот состоянии его застала мать.

— Что? Опять зуб болит? — спросила мать без всякой жалости в голосе: она считала, что к зубному надо ходить самостоятельно, не ожидая ничьих нагоняев.

ШП снова хотел встать. Решил: уйду на улицу. И вспомнил, что и на улице ему теперь нету места — ведь надо будет прятаться от уже приехавших из загорода ребят.

Слёзы его полились ещё сильнее. Он отвернулся к стене, закрыл глаза. Ему представился Старик, который смотрит из своего одинокого окна — без радости, без надежды, с одной только пустой скукой… И наконец что-то вдруг заставило ШП встать. Он подошёл к зеркалу, глянул на себя… Нет, я всё-таки по-другому смотрю!

Он и утром сегодня продолжал думать о Старике. И всё время с какой-то растерянностью. Он знал, что Старик — Змей Горыныч, Соловей-разбойник на пенсии. Это всё правильно Таня говорила!

Но дело в том, что они не видели того, что видел ШП…

Больше всего он был бы рад, если б кто-то сейчас сказал:

«Знаешь, это не твоего ума дело. Иди-ка играй!»

Но так никто ему сказать не мог. ШП должен был сам прожить эти минуты в своей жизни. И вот теперь, рассказав то, что он должен был рассказать, и то, что он не должен был рассказывать, ШП почти с испугом посмотрел на Таню и Алёшку. Он боялся: а вдруг кто-нибудь из этих двоих людей, которые стали так важны для его жизни, которые приняли его в дружбу, — вдруг кто-то из них скажет сейчас: мол, есть отличный план, как Старику-Кощеичу устроить «партизанский подарок». И тогда ШП почти крикнул:

— А давайте ему не мстить! — и рассмеялся как можно небрежней. — Ну его… Ещё заплачет.

— Правда, странный какой-то дедушка, — сказал Алёшка, глядя в раскрытую балконную дверь. — Ты всё точно рассказал, ШП? Он тебя, случайно, там не подкупил?

— Угу. Пингвиньим пухом!

Когда пошёл юмор, стало уже легче. Но всё равно было непонятно, что же имж делать. Просто наплевать на него? Просто проглотить обиду, и пусть он остаётся такой же злыдень?

А мы?

А мы не будем обращать на него внимания. Сам рычи, сам и плачь. Мы с тобой просто-напросто не знакомы, мы даже имени-отчества твоего не знаем, мы даже с тобой не здороваемся!

Таня стала собирать чашки со стола.

— Ладно, я пошёл, — сказал Алёшка.

— Я тоже, — сказал ШП.

Так они разбежались, словно бы в чём-то виноватые и им неловко смотреть друг на друга.

Да, они разошлись. И каждый уносил кусок этой своей не совсем понятной вины, как разрезанный на три добрых ломтя именинный пирог. Только начинкой у него вместо варенья была горчица. Вот тебе и «Возьми с полки пирожок…»

* * *

Таня осталась одна. Неожиданно она как-то забыла, что сама хотела этого и даже начала при ребятах убирать чашки со стола, а этого хозяйке делать никогда не следует, ведь гость сразу может подумать, что, мол, всё, чаепитие окончено, пора сматываться. Теперь ей, наоборот, хотелось, чтобы ШП и Алёшка были здесь. Но их уже не было.

Несколькими строками раньше мы прочитали о том, что каждый из их компании имел по своему ломтю вины. Но Тане казалось: виновата лишь она, командирша. Ведь это она придумала наказать, «проучить»… Учительница нашлась!

И Таня не знала, что же ей делать со своею виной.

Есть люди, и не такие уж редкие, кстати, которые, почувствовав свою виноватость перед тобой, ещё больше на тебя же и нападают — прямо готовы со света сжить. А всё из-за того, что им перед собой, видите ли, неудобно: как же это они так некрасиво с тобой поступили?.. Перед собой неудобно, а ты страдаешь.

Но так себя вели не те, кого Таня уважала… Ладно. А как себя ведут ТЕ?

Хм! Да очень просто. Они отправляются к человеку, которого обидели или даже только собирались обидеть, и честно говорят: «Извините меня, пожалуйста».

Да, именно: они извиняются.

Таня было обрадовалась, а потом поняла, что это ей не подходит. Как же извиняться, если они даже не знакомы? Да и за что извиняться?

«Извините меня за то, что я собиралась вас проучить?»

Нет, так не бывает. Так не делается. Старик сразу подумает, что над ним просто смеются. Таня вот совсем не такая… сердитая, как Старик, а наверно, так бы и подумала. Или — что явились чокнутые.

Она вышла на воздушный балкон, но не для того, чтобы, как обычно, полететь куда-нибудь в своих мыслях, наоборот — для того, чтобы проветриться от мыслей — уж очень они были все несговорчивые!

Из подъезда выкатилась горошина — Алёшка. Таня сразу присела за барьерчик. Потому что у Пряникова была привычка обязательно обернуться на её балкон. Улыбнётся, рукой помашет и пошёл дальше. А Тане сейчас не хотелось, чтобы Алёшка её видел.

Он и действительно обернулся, постоял секунду, сердце у Тани вздрогнуло, она уже хотела высунуться. Но из подъезда появилась ещё одна горошина — Старик! Он хорошо был виден Тане в щель.

А вот Пряников Алёшенька совершенно его не заметил! Он не думал о Старике. Он увидел, что в том конце улицы показался троллейбус, и припустил на остановку. Даже с такого высокого верха, как Танин балкон, было видно, что Алёшка бежит очень быстро. Небось опять на свой космодром, пока Таня отпустила…

Он не замечает Старика, а Старик не замечает, что троллейбусы стали чаще ходить: наверно, Юрий Гагарин и его друзья теперь работают совсем без отдыхов. Или к ним пришли в парк новые водители — хорошо бы так. Но Старик не замечает. Ему и троллейбусы-то не больно нужны — много он, что ли, ездит? Он обругал и забыл.

Старик опять свернул за угол. Но Таня теперь знала, как действовать, заранее продумала. Она живо выскочила на лестницу, сбежала один марш вниз, к окну. И опять увидела Старика — как он прошёл немного по тротуару, казавшемуся сверху серой ниточкой. Старик перебрался на другую сторону, к универсаму. Около его продолговатого кубика полно было насыпано движущегося гороха. Таня да-же сперва потеряла Старика и думала уже вернуться домой. Но вдруг Старик выкатился из толкучки, прошёл дальше по улице, и Тане уже почти не хватало окна, чтобы его видеть. Всё же она увидела: Старик вошёл в аптеку!

Кажется, подумаешь, какое дело — ну и в аптеку. Однако чувство вины, тревоги ударило в Танино сердце новой волной. Одно дело, если туда залетаем мы купить гематоген или витамин «С» в драже — на уроке погрызть, и совсем другое, когда в аптеку заходят такие, как Старик!

Таня вернулась домой. Ну и что делать? Что-то ведь можно было — это уж точно. Какой-то выход обязательно существовал, только она его не могла придумать.

Ладно, начнём снова.

Вот он такой злой… Нет, это сейчас неважно. Важно, что вот он такой бедный, в аптеку ходит, смотрит «Стадион для всех» и плачет. Получается… что? Надо ему помочь — это же просто!

Эх! Снова ерунда выплывает: мы ведь не знакомы…

И вдруг Таня догадалась: ну и пускай, Гришке я помогала, а он сперва тоже был мне совсем не знаком. Значит, можно?.. Господи! Ну конечно, можно!

Да, но я даже не знаю, как его зовут.

Спокойно! Это уж вообще легче лёгкого… Она опять выбежала на лестничную площадку, вызвала Лифтину. Прямоугольная черепаха как-то особенно долго добиралась до Таниного верхнего этажа… А, ну понятно: она же ехала с самого низу. Она ведь перед этим Старика везла.

Странно так стало Тане: только что в этой кабинке ехал Старик, а теперь она, Смелая Татьяна, будет заниматься очень странным делом… На стене в кабинке есть такая особая кнопка — если её нажать, то никуда не поедешь. Таня встала на цыпочки и нажала её: кнопка специально была устроена высоко, чтобы не достали «баловные малые дети». Но Таня уже, как видно, вышла из этого возраста.

— Алло! Говорите! — глухо и в то же время близко ответила пластмассовая решётка над кнопкой. — Аварийная слушает!

— Ой, я, наверно, не туда, — сказала Таня растерянно.

— Да говори, говори, — ответила решётка теперь уже нормальным женским голосом. — Только на цыпочки встань, а то тебя плохо слышно. Чего случилось-то?

Таня, которая и так уже была на цыпочках, вдохнула побольше воздуха, готовясь к ответственной и громкой фразе:

— Мы, понимаете, тимуровцы дома номер шестьдесят восемь. И хотим взять шефство над жильцом из квартиры номер двести двадцать три. Потому что он одинокий.

^Какое-то время дежурная за пластмассовой решёткой молчала. Но не отключалась.

— Так! Значит, он и вас уже прихватил?

— Чего?

— Правильно, ты позвонила не по адресу. Это тебе нужно бы в домовую контору идти — имена и фамилии узнавать. Но его же весь микрорайон знает! Вот слушай.

Был такой очень хороший человек — Лев Николаевич Толстой. А этот — всё наоборот: Николай Львович.

И не Толстой, а Худяков. И не хороший, а дрянь дяденька! У вас ещё с ним голова поболит! — И она разъединилась.

Таня вышла на улицу, стала ждать автобуса. Подъехал троллейбус. Гуднул зачем-то. Опять гуднул! Таня посмотрела в кабинку. Там сидел пожилой водитель, который с Гагариным Юрием Ивановичем в домино играл. Надо же!

Троллейбус ушёл, подбежал автобус… А странно всё-таки: Витя Алёхин — а такой, оказывается, шахматист был. Дядя Юра Гагарин — ну это уж вообще! Теперь Николай Львович Худяков… Как будто они специально все собрались, чтобы щеголять друг перед другом.

Таня думала-думала: может, и у неё самой есть что-нибудь такое… Да, конечно, есть! Тётя Шура Пушкина, знакомая мамы. Она даже специально зовёт себя по-несовременному Шура, чтобы было понезаметней. А то: «Вас как зовут?» А она ответит: «Саша Пушкина»… Это же смех!

Тут Таня и приехала — как раз засмеявшись. Была остановка «Овраг». Если помните, в этих краях они повстречались с «эксиком». Но сейчас, конечно, была совсем иная причина. Таня знала: в овраге, где была живая земля, росли цветы. И действительно нашла их, хотя и подступал уже сентябрь.

Спрашивается, что им делать, цветочкам-то, без пчёл да без хорошего солнца? Но всё-таки они зачем-то цвели и продолжали расцветать. И было их особенно жалко рвать, и были они особенно живые. Однако Таня нарвала букет. Даже взяла один колокольчик, хотя знала, что их нельзя, что они редкие у нас в Подмосковье, заповедные цветы. И всё-таки сорвала один, про себя извинившись перед кем-то: «Мне очень надо!»

* * *

Раз-два-три, огонь, пали! И она позвонила… Таня Смелая, понятно вам? Таня Смелая!

Но с огромным трудом она не убежала, пока Старик шёл к двери, открывал своими, наверное, негнущимися пальцами замок, словно это был не замок, а засов.

Дверь наконец растворилась, и Таня протянула вперёд цветы, словно защищаясь ими:

— Здравствуйте, Николай Львович! Поздравляем вас с днём рождения! Позвольте вам преподнести наш скромный подарок!

— А кто это такие «вы»? — спросил Старик.

Пока всё шло, как она задумала: Старик сразу должен удивиться, какие же такие действительно «мы», когда стоит одна Таня? Невидимки, что ли?

— Мы — это тимуровцы нашего дома! — бодро-весело сказала Таня. Потому что ШП и Алёшка будут же ей помогать: куда они денутся!

— А вам кто… про день рождения? — спросил Старик подозрительно.

Про день рождения ей никто. Про день рождения она сама выдумала, чтобы появилась уважительная причина начать разговор и знакомство. Он бы ей должен был сказать: «Да нет, ты ошиблась, у меня никакого дня рождения сегодня нет» — и смутиться как бы виновато. Но всё же и обрадоваться: что люди, оказывается, подумали о нём, вот и цветы приготовили. «Заходи ко мне, чайку попьём, потолкуем»… Так рассчитывала Таня, потому что она бы сама именно так как-нибудь и поступила, так как-нибудь и говорила бы.

Но у Старика не было никакой радости, ни удивления, а только одна подозрительность. И Таня растерялась. А вот это как раз обрадовало его! Или вроде бы обрадовало:

— Ты давай, зайди-зайди, — сказал он.

Но так в гости не приглашают, так в клетку приглашают, чтобы потом её запереть. Таня прижала к груди цветы — единственных и таких слабых своих защитников.

Старик закрыл за ней и за цветами дверь, и руки у него действительно были непослушные, запор долго не поддавался, но потом всё-таки поддался — наверно, знал, что Старик всё равно не отвяжется.

— Ну и кто же тебе сообщил, что у меня якобы день рождения?

Они так никуда и не прошли, только Старик её запер, вот и всё. Стояли в тесненькой прихожей, какие бывают у всех однокомнатных квартир. Уже отсюда тянулся след неубранности, про которую сказал ШП…

— Мне?.. Один ч-человек…

— Ну понятно, что не один труп! — И Старик улыбнулся на свою шутку.

Тане стало неприятно, но не оттого, что она испугалась этого слова, а оттого, что… ну, так с гостями ведь не шутят — недобро.

— Так заходи-заходи, — сказал Старик. Он не стал больше у неё выпытывать про день рождения. Может быть, понял, что эдак не добьёшься ничего, и решил узнать каким-нибудь другим путём — окольно, в разговоре. — Давай цветы… Я поставлю.

Он взял цветы. И вдруг на его лице появилась непонятная растерянность. Потом Таня догадалась: он не знал, куда их поставить, он давно не держал в руках цветы. Как будто вообще забыл, зачем они нужны человеку.

И Таня сразу стала готова простить его. Старика было жалко, вот и всё… Быстро оглянула его молчаливую квартиру. Но тут не было ни одной вазочки. То ли он их все побил за свою длинную жизнь. То ли они ему вообще не понадобились.

Наконец Старик взял с окошка стеклянную банку из-под болгарского горошка. Сказал неуверенно:

— Сюда можно?

— Я только её помою… Ладно?

Таня пошла на кухню, такую же небрежную и одинокую, как всё здесь. Но помыть банку из-под горошка — дело совсем простое, а горячая вода из крана льётся даже в самой неприбранной квартире.

Старик сидел на стуле и смотрел как раз туда, откуда Таня должна была появиться. Цветы лежали на столе. Ничего не говоря, Таня поставила их в банку, чтобы они могли немного отдышаться и начать жить.

— Ну, и как же вы будете надо мной шефствовать?

— А мы уже, — сказала Таня. — Вот сделали, что троллейбусы чаще ходят…

Он не поинтересовался, как это они такое сделали — новых троллейбусов подкупили, что ли? Он внимательно смотрел на Таню, словно что-то припоминая:

— Так это ты была на остановке там?

— Я…

Он опять стал смотреть на неё:

— Ты, значит… А под дверью у меня?..

— Мы просто шефство взяли над маленьким мальчиком!

Он кивнул несколько раз, понял, наконец, что происходит:

— Заставляют, да? Школа?

— Почему? Нет!

— А зачем же ты тогда?

— Я не знаю, — ответила Таня.

Помолчали. Тане было неудобно от этого разговора. А Старик смотрел на неё с удивлением и с еле заметной насмешкой. Даже, можно сказать, с совсем незаметной, так умный смотрит на глупого: немножечко изучает, немножечко глазеет. Да, Старик именно глазел! Так в зоопарке глазеют на бегемота.

— Знаете, я лучше не буду над вами шефствовать, вы плохой!

Старик не удивился, не расстроился. Он всё держал за хвост свою невидимую усмешку:

— И цветы назад возьмёшь?

— Цветы оставлю!

Ей сделалось нестерпимо жалко этих цветов, которые она погубила совершенно напрасно, — и крупного колокольчика, и мелких с вытаращенными глазами ромашек, которых называют почему-то римскими, и пастушьей сумки, и дикого люпинуса, у которого все родственники давно отцвели, а вот он остался, себе на беду.

Она смотрела на цветы… Зачем же она их здесь оставит?

Но слово уже было сказано!

Таня пошла к двери, покрутила колёсико, и замок проглотил свой толстый железный язык. Последний раз оглянулась на цветы. Казалось, они стояли спокойно.

Старик на своём стуле не двинул ни рукой, ни ногой — как памятник. Только глаза перевёл. Он тоже теперь смотрел на цветы. И люпинус, который торчал немного сбоку, как бы тянулся к Старику.

* * *

ШП сидел на своём дубу зелёном, словно какой-нибудь там любопытный павиан, смотрел-смотрел в стариковское окно и ничего не понимал…

Он уже давно сидел здесь. Он почти сразу сюда сел, как только вышел из Таниной квартиры. Только теперь это уже не было подглядывание. Это было что-то совсем другое!

ШП казалось, они не жалели Старика — ни Таня, ни Алёшка.

Но ШП не обвинял их. Старик был злой — это ведь правда. И он, ШП, просто не сумел рассказать про Старика так, как он сам чувствовал. Себя ШП тоже за это не обвинял: в конце концов он не артист, не рассказчик! Уже сейчас, сидя на своей «наблюдательной ветке» второй раз, ШП понял самое главное: Старик такой же, как он, такой же ШП, только взрослый.

И ещё он такой ШП, которому не попались на пути ни Таня, ни Алёшка.

И ШП очень хотел ему помочь, но как, он не знал.

шшть?

ш

Имк.

Он мог только одно: висеть здесь между небом и землёй, и смотреть на Старика, и переживать за него.

А ведь это очень слабая помощь.

Старик сидел перед телевизором. Потом будто бы кто-то его позвал. Старик встал, продолжая смотреть на экран, надел плащ и шляпу серого, мышиного, цвета, хотя, по мнению ШП, на улице было совсем не холодно.

Ещё секунду Старик постоял у телевизора, досматривая какую-то там сцену. Лицо ого при этом абсолютно было равнодушным. И вообще, казалось, он думал о чём-то постороннем. Вот так же в своей прошлой жизни и ШП частенько: подсматривал, сам не зная зачем, просто по привычке и по мстительности какой-то непонятной.

Старик вышел на улицу и свернул за угол. Чуть не столкнулся с Алёшкой, который его даже не заметил. Очень скоро затем из дому вышла Таня Смелая. Уехала куда-то на автобусе. Ну вот, всё правильно: Таня в одну сторону, Алёшка в другую… Они не интересовались Стариком!

Потом Старик вернулся. Сбросил пальто, шляпу, посидел на стуле, вытирая пот со лба… Ну и зачем было так накутываться, подумал ШП.

А Старик поднялся, пошёл на кухню, взял чашку со стола, заглянул внутрь, подошёл к раковине, ополоснул. Он всё это делал с совершенным равнодушием, словно его приставили ухаживать за каким-то абсолютно безразличным ему человеком… Вернулся к плащу, вынул из кармана красную пластмассовую баночку… Лекарство! Вот зачем он уходил. Съел лекарство, запил водой из чашки. Сел к телевизору. И так сидел — сколько времени, ШП не знал.

Вдруг что-то случилось.

Старик встал так быстро, что и не поверишь. Выключил телевизор. — Осмотрел комнату как-то суетливо. Взял плащ, шляпу, которые валялись на диване, сунул их в шкаф. Ещё увидел какой-то беспорядок… А беспорядка тут было сколько хочешь! Но понял, что не успеет, быстро ушёл из комнаты… В кухне не появился.

«А, ему кто-то позвонил!» — догадался наконец ШП. И стал ждать, подкручивая колёсико настройки в своём бинокле, хотя и так видно было отлично.

Мы уже знаем, кого увидел ШП — Таню с букетом цветов. И наш наблюдатель, надо прямо сказать, здорово удивился. Старик о чём-то спрашивал, а Таня Смелая старалась что-то объяснить — так казалось ШП. Старик наконец взял цветы. Вид у него от этого стал будто растерянный… Действительно, цветы… чепуха какая-то. Для чего они нужны?

Потом Таня, наконец, поставила их в банку, и Старик успокоился. Он сидел на стуле. ШП ни разу не видел, чтобы Старик на нём сидел: со стула телевизор неудобно смотреть. И опять он что-то спрашивал, а Таня вроде бы в чём-то его убеждала.

Дорого бы ШП отдал; чтобы подключить к своему биноклю микрофон!

Вдруг Таня что-то сказала и ушла. Сперва ШП подумал — в кухню. Нет, не появилась! Старик продолжал сидеть на стуле. Смотрел на цветы и чего-то ждал. Словно надеялся, что на этих цветах ягоды появятся.

Потом Старик заметил — а ШП заметил это раньше, — что цветы покачиваются, подрагивают. И бумажная скатерть, которую положено выкидывать после того, как она загрязнится… и бумажная эта скатерть тоже шевелится, словно под нею кто-то сидит.

А там никто не сидел, конечно. Это просто был ветер. Таня ушла, а дверь за нею плотно не прикрылась. И тогда ШП понял, чего ждал Старик. Не ягод он ждал, а чтобы Таня, может быть, вернулась. Плохо же он знал Татьяну Смелую!

А ШП такая обида взяла: зачем тогда вообще приходила? Да ещё с цветами!

Старик открыл шкаф. Вынул плащ, шляпу, даже не думая, что дверцу надо бы обратно прикрыть… Стал надевать плащ, но, видно, решил, что только зря теряет время. Хотя уж, скорей, надо было надеть его, чем теперь снова снимать.

Наконец вышел из комнаты. ШП сунул бинокль в чехол, повесил на суку — снизу ничего не заметно — и хотел уже с одному ему доступной ловкостью соскочить на землю, чтобы…

Но тут во дворе появился некий Крас, Красков Юра. Он загорел и заметно подрос за лето. Был он одним из тех, кто при удобном случае всегда врезал ШП увесистого пинка. А ведь ШП и не знал, что Крас вернулся… Раньше это было бы совершенно невозможным делом, чтобы ШП не знал такой важной новости, а теперь…

Из подъезда вышел Старик. Крас, конечно, обратил на него внимания не больше, чем на пролетавшую в небесах ворону.

Старик оглядел совершенно пустой двор. Потом стал смотреть на дом, на бесконечные его то открытые то закрытые окна всех шестнадцати этажей, на балконы и балконные двери — тоже то открытые, то закрытые Кого он тут надеялся увидеть?

Невольно в голову ШП заползла догадка. Но, конечно, он не мог поверить. Вдруг Старик сказал:

— Эй! Мальчик!

Крас оглянулся с некоторым сомнением. Он хотел показать Старику, что «мальчик» — это было много лет назад, а теперь он уже будет учиться в седьмом классе.

— Тут у нас в доме есть тимуровцы, ты не знаешь?

— Кто?!

Тогда Старик сразу изменил голос:

Да нет, тебя я в таком благородстве не подозреваю успокойся. Но ты, может быть, хотя бы знаешь?

— Ничего я не знаю!

Тут до ШП всё мгновенно дошло. И он так хотел бы крикнуть: «Да! Есть, есть! Мы тимуровцы!» Но это было невозможно, конечно, кричать из пункта для подсматривания. Не ведал, не гадал ШП, что его бывшая «профессия» так жестоко и неожиданно отомстит!

Он что было сил сжимал каменную ветку дуба надеясь отыскать какой-нибудь выход. Но даже заплакать с досады он не мог — голосом себя выдавать.

А Красу, эх, сейчас бы очухаться от своего великого высокомерия. И понять, что он присутствует при каком-то довольно невероятном событии: чтобы в наше-то время нормальный взрослый и даже старый человек интересовался тимуровцами.

Ему бы поинтересоваться, Красу:

«А зачем вам они?»

И тогда бы Старик твёрдо посмотрел на него и ответил:

«Чтобы извиниться!»

Но ничего такого Крас не спросил и ничего такого Старик не ответил: не такие оба они были люди. Жаль!

Глава 5. Встреча

Так обычно говорят, когда человек, или там экспедиция какая-нибудь, или военный отряд попали в не очень приятное положение, озираются кругом и думают: что ж теперь делать-то? Потом покачают головой, да, ребята, ситуация!

Алёша Пряников тоже как раз попал в эту самую ситуацию. Притом сам себя туда посадил! Загвоздка, как нетрудно догадаться, была в космических пришельцах. Настала пора решить: всё-таки есть они на белом свете или их нету.

Раньше Алёшка мог ходить по черте между «есть» и «нету», между: «Их мой троюродный брат лично сам видел!» и «Эту сказку, ребята, придумали не сегодня, а в старые-старые времена»… Ходил Алёшка по той черте и говорил:

Про свои собственные наблюдения я врать не буду. Но точно чувствую, что они есть. Или должны быть!

— А как ты их чувствуешь? — спрашивал ШП дрожащим шёпотом.

— Ну вот… — Алёшка делал научное лицо, — как будто ты сидишь в комнате, а за стеной не то скрипнет что-то, не то не скрипнет. Но — железно, там тоже кто-то сидит! Бывало у тебя такое?

ШП, человек простой и скромный, отрицательно качал головой.

— А у меня бывает!

— Там? — ШП показывал на стену, за которой сестра Альбина грустно сочиняла стихи.

— Да нет! — отвечал Алёшка с досадой. — Вот здесь! — И он тыкал себя указательным пальцем в грудь. — Я их как будто слышу, понимаешь?

— Сердцем?

— Ну да. Сердцем или душой — точно не разберёшь…

На ШП это действовало. Но как молодой ученый, Алёшка не мог себе позволить без конца рассказывать про то, что он их всё чувствует да чувствует. Требовались более вещественные доказательства. К тому же себе самому Алёшка частенько теперь признавался, что ничегошеньки он не чувствует!

Тут может быть только один надёжный выход — эксперимент, а говоря по-простому, опыт: есть так есть, нету так нету. Вон какие-нибудь там электроны или протоны тоже никто не чувствовал ни сердцем, ни душой, а в специальный сверхогромный микроскоп посмотрели… Да вот же они, голуби! Глядят на нас и посмеиваются.

Итак, Алёшка решил провести эксперимент. На брошенном песчаном карьере выложить костры в виде ковша, то есть в виде созвездия Большая Медведица. Его все знают, да? Объяснять не надо? Четыре звезды — сама «бадейка», и три звезды, как бы несколько на отлёте, — «ручка». А почему это всё Медведицей назвали — история запутанная. Так говорил Алёшка, поскольку сам толком не знал.

Итак, он решил провести эксперимент, натаскал ольхового хвороста, выложил костры… И вдруг раздумал! Потому что знал, по-честному говоря: чего там проводить? Всё равно никто не прилетит! Ему так грустно стало. И в то же время легко. Пусто!

Хватит, действительно, этой бодягой заниматься. Возраст уж не тот. Пока учился в начальной школе, ещё ладно, ещё можно дурака повалять. А теперь ведь уже' четвёртый класс начинается через три дня. По годам даже пятый!

И тогда Алёшка сказал себе открытым текстом: тарелочников никаких нету. Костры, уже выложенные, уже подготовленные к эксперименту, он решил уничтожить, то есть спалить средь бела дня, чтобы без всякой торжественности, без всего. А золу пускай ветром развеет и водой унесёт. Кончено!

Не особенно вдаваясь в причины такого мрачного поступка, чтобы окончательно не терять достоинства и руководящего положения, Алёшка вызвал телефонным звонком верного ШП и сказал, что завтра они проведут эту операцию по сжиганию сигнальных костров. Операция назначается на двенадцать ноль-ноль. Но только днём, а не ночью.

ШП не был физиком или астрономом. Однако он был человеком наблюдательным. Тем более, когда дело касалось горячо любимого Пряникова. Сердцем, а может, печёнкой понял ШП, в чём Алёшкино горе. Но как помочь, не знал… К Тане сходить? Но даже Тане он не хотел доверять неприятную тайну.

Эх, ШП, ШП, скажи спасибо, что никто об этом не узнал!

Таня вдруг нашла его сама.

Несколько последних дней они, как говорят пионервожатые, действовали по индивидуальным программам, то есть жили сами по себе. Таня, например, обдумывала, как бы устроить, чтоб у них на лестнице было почище. Не лично у неё на площадке шестнадцатого этажа, а у всех. Может, объявления повесить за подписью тараканов, что, мол, давайте грязните, пожалуйста нам как раз хорошо!

А можно и по-другому: проехать с веником по этажам и не надо никаких объявлений.

Уборщица к ним в подъезд приходит раз в три дня. Ну вот, а если б в середине у этих трёх дней… хоть бы не всю лестницу, а хоть бы одни площадки перед квартирами подметать, и то бы уже веселей получилось, д СОр _ раз-два на совочек и в мусоропровод!

Но про всё про это Таня тоже никому не могла сказать, как Алёшка о несуществующих пришельцах. Потому что любой, кому ни скажи, сразу подумает: «Во глупая!»

Значит, что делать? Пиши объявления от имени усатых насекомых… Но Тане пришлось отложить писание тараканьих благодарностей. Потому что на неё обрушились сёстры, небезызвестные Ирина-Марина. Перебивая друг друга при помощи параллельного телефона, они поведали страшную историю о том, что их преследуют зловещие записки! И сёстры хотели бы, чтоб им помогли выследить того негодяя, а возможно, и уголовника.

— Чего ж, поможем! — твёрдо сказала Таня, и сама уже начала в голове кое-что комбинировать: дружба с Алёшкой всё же даром не проходит.

Но сёстры как-то вдруг странно замыкали… Не, говорят, нам нужно именно повыслеживать. И мы просили бы к нам прислать Виталика.

— Кого-кого?

— Ну Виталика… которого вы зовёте ШП…

Тут в Танино сердце закралось сильнейшее подозрение. Она ведь тоже была не маленькая и видела, как сестрицы по этому Виталику громко вздыхают.

Однако дружба есть дружба. И, крепко сжав в кулак свои подозрения, Таня позвонила ШП, чтобы он зашёл на минутку.

Так они и встретились. И ШП, как честный человек, даже сходил разок на задание. Но никакой слежки не было, кроме чая со свежим крыжовниковым вареньем и разговоров на дурацкие, чисто девчоночьи темы: что тебе нравится да с кем из девчонок ты хотел бы дружить — чтоб у них волосы были чёрные или, наоборот, светлые. А глаза какого цвета тебе нравятся?

Ничего себе боевое задание!

Тем более ШП думал про Алёшку. Так до этих ли глупостей было ему сейчас!

— Ну что там зловещие записки? — спросила Таня.

— Не видал ни одной, — ответил ШП сдержанно. — Небось кто-нибудь написал им: «Вы дуры». Так в этом ничего зловещего нету. Правда, вот и всё!

Таня невольно улыбнулась. И невольно зауважала ШП, что не попался он в ирин-марининские тенёта и сети…

— Я туда больше не пойду, Тань! — сказал ШП с мрачной решительностью.

Таня даже удивилась, с чего это он такой железобетонный? Ну подумаешь, в конце концов, сёстры попросили зайти. Не съели же, как видим. И даже не покусали.

Всё это наблюдательный ШП сумел прочитать в Танином удивлённом взгляде… Сказать, что ли, подумал он с тоской, скажешь, а потом… И не додумав этой мысли до конца, быстро выложил про Алёшку.

Лишь несколько первых секунд Таня не понимала его. Потом ШП увидел, что она всё понимает. И брови хмурит там, где нужно, а не как равнодушные, которые только делают вид, что слушают вас и вам сочувствуют. Успокоенный, что дело теперь в надёжных руках, ШП замолчал.

— Чего предлагаешь делать? — спросила Таня.

ШП в ответ пожал плечами. Причём с таким видом независимым, мол, вы меня извините, вопрос ваш странен, я человек подчинённый, я вам сигнализирую, а вы уж решайте.

— Ясно! — сказала Таня с досадой. — Тогда слушай мою команду! Сегодня у нас какое число? Тридцатое августа. Очень хорошо. В ночь с тридцатого на тридцать первое мы устраиваем эксперимент.

— Чего?!

— Не, — Таня улыбнулась, — они могут, конечно, и не прилететь, правда? Например, у ихнего командира хобот заболел. Или ещё чего-нибудь. Или сильные радиопомехи…

— Он же не детсадовец, Тань, — сказал ШП, и проскочила в его голосе нотка, что всё-таки он старше Тани на огромные полтора года. — Думаешь, он сам не знает, что их нету!

— Он знает, что их нету, а теперь будет знать, что они есть, понятно? — Ив голосе Тани прозвучала нотка, что хотя ШП и старше на полтора года, а командир-то всё-таки здесь она!

— Зря, Тань…

— Ну знаешь ли… Сперва здесь стоит, плечами пожимает, а после… Вот что, дорогой, ты сейчас же отправишься к Ирине-Марине и скажешь им то, что я тебе прикажу, понял? Теперь слушай и запоминай!

* * *

Отправив ШП, Таня и сама не долго оставалась дома. Переоделась из домашнего платьица в выходные джинсы. Прикинула: надевать верхнюю курточку или не надевать. Небо вообще-то помаленьку хмурилось, и ветерок поддувал такой. уже не совсем летний, сентябрьский ветерок.

Спустилась на скрипучей Лифтине, подождала автобуса. Быстро оглянулась на Алёшкины окна, на Стариковы. Вроде никто за ней не подсматривал. Давай вези, автобус, не раздумывай. Дело не ждёт. До вечера надо управиться со всем.

В маминой библиотеке был тарарам: перетряхивали, переставляли детское отделение в ожидании нового учебного года, проверяли, все ли книги записаны в каталог.

Драные и старые книжки — а таких в детских библиотеках бывает, к сожалению, немало — откладывали в сторону, «на лечение».

Перебранные и проверенные книги уже начинали возвращаться на полки. Но всё-таки в основном высокими неровными колоннами они ещё лежали на полу. Прямо у себя под ногами Таня увидела цветную, но уже выцветшую картинку — наверное, из какого-то столетнего журнала или календаря: белый медведь сидит на льдине.

Таня вообще не могла видеть, чтобы медведь, или кукла, или какой-нибудь заяц валялись на улице, где-нибудь там на краю тротуара. Мама Танина говорила: «Я, — говорит, — просто боюсь проходить с ней мимо помоек! Заметит какую-нибудь трёхлапую собаку из синтетической шерсти, требует взять домой!»

С отцом-то, конечно, этот номер не проходил. Отец построже! Но и он хорошо понимал, что все игрушки — живые!

Теперь Таня подняла с полу и этого медведя. И тут, словно в благодарность за добрый поступок, ей кое-что придумалось! Ведь это был, догадалась Таня, вернее, была не медведь, а медведица. Да, вот именно медведица! И она скоро нам очень пригодится!

Потом Таня пошла в тот закуток, где у мамы и тёти Шуры стояла пишущая машинка и где Таня иногда делала уроки, когда дома вдруг становилось скучно до слёз и хотелось скорее побыть с мамой.

Сейчас у мамы работы было позарез. Только поцеловала на лету и опять за книги.

— Мам! — крикнула Таня в длинный и перепутанный коридор, который получился от книжных стеллажей. — Мне можно одно предложение напечатать?

— Ладно, печатай! — крикнула в ответ тётя Шура. Потому что вообще-то она была заведующая, а не мама. — Ты умеешь?

А чего там уметь — на клавиши нажимай, вот и всё. И потом она несколько раз видела, как люди печатают.

Но прежде чем начать, Таня вырезала из картинки, поднятой с полу, медведицу — как бы сняла её со льдины. Потом положила медведицу на лист бумаги и аккуратно обвела её по краям… На листке остался контур. Таня вставила этот лист в машинку и прямо по контуру (примерно в том месте, где у настоящей, нарисованной медведицы должно быть туловище) стала печатать…

Эх! Сразу же, в первом слове, ляпнула ошибку! Потом забыла сделать пропуск между словами… Не хотелось переделывать до ужаса новую медведицу. Да и времени оставалось не так уж много.

А! Понятно! Пусть эти ошибки будут как бы специально: ведь не все знают русский язык так же хорошо, как мы. Бывают ведь люди из других государств… И с других планет!

Она вырезала из листка контур медведицы… Текст весь уместился точно по брюху, в две строчки.

Вдруг Тане пришла в голову одна беспокойная мысль. Она побежала к маме и тёте Шуре, которые всё расставляли свои книжки и не спеша говорили о том да о сём…

— Мам! Тётя Шур! Посмотрите, это на кого похоже? — и показала свою вырезку медвежьего контура.

Тётя Шура удивлённо и немного растерянно повертела в руках Танину бумажку, увидела надпись, удивилась ещё больше, посмотрела на маму.

— Да это же медведица! — сказала Таня. — Медведица, которая сидит!

— А что тут написано такое?

— Это неважно. — Таня улыбнулась. — Государственная тайна.

— Ну… ты как хочешь, на медведицу не похоже!

Тогда Таня принесла ту настоящую медведицу из настоящей картинки:

— Видите теперь?

— А-а! — Тётя Шура улыбнулась. — Так её подрисовать надо.

— А ты для чего это всё делаешь? — спросила мама, и на лбу у неё появилась такая особая морщинка, которая означала, что мама и беспокоиться начала, и была не очень довольна происходящим.

— Не, мам, всё нормально, честное слово! Что ж ты мне, не веришь?

Это у них был как бы пароль. Когда-то, ещё, наверное, в детском саду Таня была, мама сказала ей:

«Если не верить друг другу, тогда нам лучше и матерью с дочкой не быть!»

— Надо подрисовать, — сказала мама с некоторой запинкой. — Глаза, шёрстки немного — сразу будут узнавать, что это медведица. Вон тётю Шуру-то попроси!

Тётя Шура улыбнулась с готовностью. Ей, видно, надоела возня с книгами.

— Не, спасибо, — сказала Таня, — спасибо большое!

Она опять ушла в закуток, где стояла машинка. Села к столу. Не хотелось ей подрисовывать! А почему, сама не знала… Тётя Шура хорошо бы подрисовала.

Нет! Не по-инопланетянски это получится.

Вдруг Таня взяла этот свой контур медвежий с написанной на нём неизвестной нам фразой и… раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь — сделала кое-что. А что — тайна, после узнаем, вместе с Алёшкой.

Весьма довольная своей выдумкой, Таня поцеловала свою «контурную медведицу» в предполагаемый нос и крикнула таким радостным голосом, как только кричат на демонстрации:

«Да здравствует советская пионерия!»

Но Таня крикнула, конечно, другое:

— Мам! Тётя Шур! У нас нету случайно конверта какого-нибудь позагадочней?

И тут же увидела именно такой конверт! Ну сами посудите — картинка: с горы на санках мчится Дед Мороз, борода развевается, за спиной мешок с подарками. Внизу, под горой, стоит (ну надо же, совпадение!), стоит медведь (медведица) с распростёртыми объятиями. А ниже медведицы надпись: «С Новым 1964 годом!»

Откуда ж такое диво оказалось на столе? Да очень просто: когда книги перетряхиваешь, из них много чего выпадает — забытого, небывалого.

Таня вставила конверт в машинку и напечатала, уже нарочно стараясь ошибаться: «алиКСеюпрЯнекоВу». Потом вскочила как угорелая и бросилась вон из библиотеки, на лету, на скаку поцеловала маму и тётю Шуру.

— Да кто за тобой гонится, господи боже мой?

— Секундная стрелка! — и понеслась, полетела домой, потом нетерпеливо сидела на воздушном балконе, ожидая, когда же наконец из троллейбуса выкатятся три долгожданных горошины… Троллейбусы подходили и подходили, горох из них высыпался, да всё не тот.

Наконец выкатилось то, что Тане было нужно! А через две минуты в дверь раздался звонок, и три горошины вкатились в смеловскую квартиру: ШП, Иринка и Маринка.

Потом они кое о чём посовещались, потом все четверо вывернули карманы и долго считали имеющиеся деньги…

— Ну, хватит же! Почти пять пятьдесят!

— Тогда гоните в детский парк! — сказала Таня.

* * *

Бывает такая особая порода людей, у которых настроение зависит от погоды. Ветер не тот подует — у них голова болит, и в коленке ломит, и сердце начинает ныть. Причём это не только у взрослых, это бывает и у ребят. Ну, само собой, без нытья коленки и без головной боли — нечему и не с чего ещё болеть. Однако настроение при плохой погоде пикирует, как подбитый самолёт. А уж когда разгуляется, такого человека не удержишь — веселится, чуть ли не поёт!

Таким вот был и Алёшка Пряников. Родители даже острили: как, мол, там наш потомок, в каком расположении духа — зонт брать или не надо?

Ко второй половине дня погода улыбнулась. Ветер подул, тучи за какие-нибудь двадцать минут прохудились, расползлись. Из особенно крупной дыры вывалился громадный сноп солнца, ещё будто расширив эту рваную неровную прореху. А потом уж пошло дело — светило до самого вечера, и всю ночь было звёздно.

Но в этот раз хорошая погода нисколько не улучшила Алёшкиного настроения. Он был, как футбольный мяч, из которого неосторожно выпустили воздух — вялый какой-то, сморщенный.

Тане позвонил — никто не отвечает, ШП позвонил — бабка его говорит: ушёл… В принципе тридцатого августа народ уже съехался — весь класс. Однако звонить Алёшке никому не хотелось. Никому… А может, точнее было бы сказать, что некому.

Ведь это лишь с Таней да с ШП он был такой учёный, ясным солнцем пропечённый, а с другими ребятами — просто второгодник, «жиртрест», большой, а без гармошки…

И самое ужасное, это всё была правда! Раньше, даже всего несколько дней назад, Алёшка про себя мог говорить: «Да мало ли, что вы хдм думаете, у меня не сегодня завтра контакт будет кое с кем из кое-какого летательного аппарата». Теперь, если глядеть в глаза суровой правде, он действительно оказывался «жир-тресина», действительно «большой, а без гармошки», глупый, пустой мальчишка-переросток! Врал про знакомство с космонавтами, а никакого знакомства нет. Да и никаких космонавтов нет!

Иногда ему приходила мысль, что, может, всё-таки стоит свистнуть, будто они временно покинули данный район Вселенной.

«Чего-чего?» — непонятливо переспросит ШП.

И Алёшка не спеша объяснит ему, что такое Солнечная система, и каким она районом во Вселенной является, и какие у кочующих инопланетян могут быть совершенно разные интересы… Но себе-то уж теперь не соврёшь: ведь четвёртый класс, неудобно!

В книге про эти все Алёшкины невесёлые мысли, про все его мучения прочитаешь один раз, и кончено, начинается разговор о чём-нибудь другом. В жизни, к сожалению, не так. Человеческие мысли — такое уж неправильное устройство запрятано у нас в мозгу, — человеческие мысли ползут по кругу. Особенно неприятные! До конца додумал, они опять начинаются.

Вот и Алёшка всё бродил да бродил по заколдованному кругу своих обид на самого себя. И просто неизвестно, сколько бы так он промучился — может, до вечера, а может, и ещё дольше, но вдруг… До чего же это хорошее слово — ВДРУГ! В книжках оно обычно самое интересное, да и в жизни, пожалуй, тоже.

Вдруг в дверь позвонили. Динь-динь-динь… Звоночки короткие, странные, словно палец, нажимавший на кнопку, был то ли слишком слабый, то ли слишком мягкий. Это Алёшка потом сообразил, когда стал вспоминать всё по порядку. А тогда он лишь встрепенулся душой, крикнул Альбине:

— Это ко мне! — и побежал открывать.

На лестничной площадке было пусто. Только лифт закрыл двери и с обычной своей медлительностью пополз вниз. Балуются, что ли? Шутники-надомники!

Алёшка собирался уж пробежать по лестнице четыре этажа вниз — путь невелик — и поглядеть на этого дурачка, но тут случилось «второе вдруг».

Вдруг он увидел конверт, неизвестно как висящий прямо у него на двери. Потом-то Алёшка понял, что конверт был просто приклеен чем-то очень похожим на свежее крыжовниковое варенье. Но в те секунды Алёшке было не до этих кулинарных тонкостей. Его поразила странная надпись на конверте: «алиКСеюпрЯнекоВу».

Итак, он не побежал за медлительной Лифтиной, о чём потом сильно пожалел. Но это потом, а пока нетвёрдой рукой Алёшка распечатал конверт — странный какой-то клок бумаги. На косё-бокё надпись. Кстати, напечатана на машинке: «Зажгиогонь вотьме-

сигодня».

Чего-чего?..

Алёшка думал, ШП задаст ему этот глуповатый вопрос, а получилось, что сам он его себе задал! Чего-чего?!

«Зажги огонь во тьме сегодня» — вот как прочитывалась эта странная надпись.

Огонь? Какой огонь? Алёшка повертел бумажку — что за непонятный клок такой? Заглянул на другую сторону. И его как током ударило… Его, правду сказать, никогда током не ударяло, но несколько раз он про это читал в книжках: когда герой чем-нибудь невероятно поразится, то почти обязательно напишут про этот ток. И Алёшка тоже так про себя сказал, потому что не было времени ничего поумней придумать, тут только бы в живых остаться!

А дело в том, что на обратной стороне этой странной бумажки-записки он увидел… до ужаса знакомое ему очертание созвездия Большая Медведица: четыре звезды — как бы бадейка, три звезды вверх — как бы ручка… И тут Алёшка сообразил в страшном волнении, что это не простая бумажка, а медведица, сидящая медведица.

Словно гоночный автомобиль к финишной черте, со страшным грохотом Алёшка бросился вниз — догнать того, кто оставил письмо и уехал на лифте. В подъезде, у лифта никого… Вырвался на улицу… Тоже никого.

Ну просто абсолютно пусто! Бывает так, что у дома никого, а на хоккейной коробке кто-то сидит. Или на хоккейной никого, у дома никого, а по улице всё-таки какой-то гражданин чапает. В данную же секунду было абсолютно пусто.

Чуть ли не шатаясь, Алёшка дошёл до лавочки перед домом, сел, вынул «медведицу». Четыре звезды-бадейки были у неё на брюхе и туловище, а три остальных как бы прикнопливали шею и голову… Так вот почему странный тот звёздный ковш называют Медведицей!

Алёшка абсолютно не верил, что это… они. Но попробуй-ка не поверь!

Ещё раз перечитал записку. «Огонь» — это, конечно, про костры, про его костры, которые лежат именно по фигуре созвездия Большая Медведица… Ошибки? Ну, они же не умеют на наших машинках печатать неужели непонятно!

Алёшка в раздумье вынул из кармана уже успевший изрядно помяться конверт… Увидел Деда Мороза, несущегося в объятия к… Медведице! Елки-палки!

Но ещё больше он задрожал, когда прочитал: «С наступающим 1964 годом!»

Как же это так?

А очень просто! У них ведь наших денег-то нету. На что они купят? Конечно, шесть копеек кажутся ерундой, однако задаром, братец, тебе конверт никто не даст!

А этот откуда?

Ну, мало ли! Завалялся где-нибудь в архиве.

И просто удивительно было, до чего ж Алёшка был недалёк от истины. Только никто ему об этом не сказал!

Тут его посетила новая догадка: конверт был куплен более двадцати лет назад. И может быть, они просто ждали, пока Алёшка появится на свет, пока он вырастет… Пока окончит начальную школу!

Но ведь это же чушь, он кричал себе, этого же ничего на свете нет!

Ещё раз осмотрел письмо, конверт… Ну нету же у Тани печатной машинки! И у ШП нету.

Тут произошло «вдруг № 3». На четвёртом этаже открылось окно, и сестра Альбина, высунувшись чуть не по пояс, крикнула:

— Алёша! Тебя к телефону!

Она в жизни своей не подзывала Алёшку, если тот был на улице. Но сейчас позвонил какой-то мальчишка и закричал истошно, что, если Альбина не позовёт брата, произойдёт одно совершенно непоправимое обстоятельство.

Альбина не стала объяснять мальчишке, что обстоятельство не может происходить. Она открыла окно, потому что отчего-то сама взволновалась, и крикнула вниз…

— Слушаю! — Алёшка старался перебороть слишком быстрое дыхание.

— Алёха, приезжай! — послышался почти неузнаваемый от своей загробности голос ШП. — Около твоих костров следы инопланетян!

Да что за чушь такая? Быть же не может!

Так он твердил себе, а сам летел что было сил Вернее, сил у него было куда больше, а летел он лини с той скоростью, с какой его вёз автобус. А ведь автобусы не сильно торопятся — катят, переваливаются с боку на бок. Что ни светофор, стоят по полчаса, что ни остановка, обязательно поджидают какую-нибудь старушку, которая ковыляет к остановке, для заметности маша водителю хозяйственной сумкой.

И никакого другого выхода у Алёшки не было, с только сидеть да смотреть в окно — свободных мест кар раз было сколько хочешь. Автобус прополз мимо уже описанного в этой книге пустыря, который был похож нг кусок чужой, безжизненной планеты. И Алёшка ещё раз порадовался, что выбрал для своих костров не это место а заброшенный песчаный карьер. Если б инопланетяне опустились к Алёшке на тот пустырь, они бы обязательно спросили:

— Да как же это у вас получилось такое местечко? Мы ведь помним: тут раньше трава росла и деревья. Каи же это вы так свою планету калечите? Нехорошо!

Невольно Алёшка испытал сильнейший стыд. Но тут же сказал себе: «Что за чушь? Это же всё одни выдумки, сказки!»

К счастью, автобус уже остановился возле оврага. Алёшка выскочил наружу, побежал вниз по тропинке, по овражному дну, затопленному густой чёрно-синей тенью, по мосту через безымянный ручей, по песчаному шоссе мимо совсем уже незаметной дороги на поляну, где когда-то стоял «экс»… А когда это «когда-то»? Да ведь всего полмесяца назад!

Карьер раскинулся перед Алёшкой во всей своей мрачноватой закатной красе. Он был похож на пустыню, пожалуй. А небольшое озерцо странной формы, которое отсвечивало навстречу солнцу позолоченным серебром, казалось миражем… Хотя, по правде сказать, Алёшка никогда не видел миража.

Но нет, всё же это была не пустыня. Сверху, с крутых песчаных обрывов, на тебя смотрел лес, сейчас такой особенно тихий, предосенний, такой особенно красивый. А повернись в другую сторону, увидишь наш город — белые громадные дома в синем небе.

Нет, это было хорошее местечко, и Алёшка правильно сделал, что решил пригласить космических странников именно сюда.

Да что за чушь!

И тут он увидел ШП, который махал ему рукой. Опять Алёшка забыл всё на свете и побежал к приятелю. Тот стоял, стараясь ничего не выдать лицом, но в душе его звучали Танины слова, не то инструкция, не то предупреждение: «Имей в виду! От тебя многое зависит!»

Бежать Алёшке было ещё довольно далеко: песчаные карьеры, как известно, огромны; ястребиным своим взором ШП видел, что полноватый Алёшка прилично уже запарился. И тогда он крикнул:

— Не спеши! Их нету.

Алёшка сразу перешёл на шаг, словно в одно мгновенье состарился лет на восемьдесят.

— Как это нету?! — Он понял, что был прав, что всё это чушь. Ну, а ШП, конечно, поплатится сейчас…

— Я тебе позвонил, потом прихожу, а их нету.

— Куда же они девались?

— Исчезли!

— Исчезли? Хм…

— Ну, я их с собой-то взять не мог! — Отчаяние, что Алёшка не поверит сейчас и навсегда поссорится с ним, с подлым ШП, придавало ему сил и коварства прямо-таки девчоночьего.

— И где они были? — спросил Алёшка с подозрением, но уже не с таким огромным.

ШП показал ему два места на песке, абсолютно ничем не отличающиеся от других таких же мест. Хоть бы какой-нибудь фантик от их инопланетянской конфеты… «Абсолютно ничего!» — додумал Алёшка, и это как раз подействовало на него убеждающе.

— А?.. А какие они хоть были-то?

Это был ответственный для ШП момент. И он сказал, вздрогнув своим испуганным голосом, чего никак нельзя было делать. Он сказал:

— Ну… вроде клумбы такие… Круги цветов…

Это придумала сказать Таня, и ШП совершенно не одобрял её придумки. Он даже чуть было не крикнул ей:

«Ну так иди сама и говори ему эту чушь! Что он, не знает, какие у космических тарелок должны быть следы!»

Тут же смех его разобрал: как Алёшка может знать, если никаких тарелок на самом деле не существует. А всё же ШП считал, что космические клумбы — это полная ерунда. Что угодно, понимаете, что угодно, только не эта чушь. Алёшка, кстати, так и крикнул:

— Да что за чушь!

Но крикнул он это как-то задумчиво. ШП даже удивился… просто ушам своим не поверил: неужели Алёшка, такой умный человек, и попадётся на эту, извините за грубое слово, макаронину?!

— Значит, где-где они были-то?

ШП, стараясь ничем не выдать себя, стал опять показывать.

— Ты вроде тот раз не здесь показывал!

И теперь в голосе Алёшки уже не было желания подловить своего помощника, а было только желание истинного учёного: по. возможности, всё знать точно. Потом он склонился к самой земле, чуть ли не минут пять рассматривал её. ШП буквально со стыда сгорал, что заставляет заниматься друга такой ахинеей.

— Да нет, — сказал Алёшка почти с торжеством, — абсолютно никаких следов. Вот техника! А какие цветы были, не заметил?

— К-колокольчики…

Таня предусмотрела запрограммировать его и на этот вопрос.

— Понятно… Значит, синие…

— Ну да, такие… фиолетовые.

— Ты понял, ШП, что мы открытие с тобой сделали! Многие считали: когда тарелки приземляются, они должны обжигать. А они, оказывается, выделяют кислород! — посмотрел на ШП. — Не понятно?.. Ну потому что, если тарелка действительно выделяет очень чистый кислород, то в этом кислороде должно чего-нибудь стремительно вырастать — как по щучьему веленью!

— А почему?

— Ну что ж ты не знаешь? Кислород — без него жизнь невозможна!.. А тарелки потому и называются тарелки, что они круглые. Вот и получается, как ты говоришь, клумба!

Да, Алёшка был такой умный, что ему какую глупость ни скажи, он всё равно объяснит.

— А почему я сказал, что эти колокольчики должны быть очень синие?.. Ну, синей, чем простые. Потому что кислород, по некоторым моим мыслям, должен давать всему синий цвет.

— А ты откуда знаешь? — робко спросил ШП.

— Небо! — ответил Алёшка очень веско. — И потом на баллонах: когда водород, красят в чёрное, а когда кислород — в синее!

Они помолчали немного. Алёшка, можно сказать, давал ШП осознать своё научное величие. А ШП казался себе похожим на того суслика, который пробирается вниз по наклонной узкой пещере: назад не повернёшь, а вперёд — неизвестно куда и, вернее всего, что к смерти!

— А ты как сюда попал? — спросил наконец Алёшка. Практически он уже ни в чём не подозревал ШП, но для полноты научного взгляда ему надо было-выяснить всё. — Ты зачем здесь оказался?

Конечно, они с Таней, что называется, прокручивали и это. Но так ничего путного и не придумали.

«Не помню»; «Ты приказал»; «Приснилось»; «Потянула какая-то неведомая сила»… Все эти ответы казались ШП хилыми. По крайней мере не для такого мудрого человека, как Алёшка Пряников.

Теперь, прижатый к стенке, ШП вдруг выпалил их все четыре… Алёшка буквально рот разинул:

— Че-го?!

— А вот… Как хочешь, так и считай!

— Ну как дело-то было?.. На воздушном шаре? Пешком? По подземному ходу?

ШП молчал пень пнём.

— Значит, так и скажи, — произнёс Алёшка почти с удовлетворением: — «Просто я оказался здесь и увидел следы». Так?

ШП кивнул.

— И не расстраивайся. Не ты первый, не ты последний жил под их гипнозом!

ШП на этот раз не посмел и кивнуть. Он продолжал слушать разные Алёшкины великие мысли и действительно помаленьку попадал под гипноз, но только не придуманных тарелочников, а под гипноз учёного Алексея Пряникова. Во как бывает, видали! У Алёшки было так много умных мыслей, что только невежда мог ему не поверить. А ШП себя таким вовсе не считал!

В то же время он точно знал: это выдумка, это всё подстроено. Да не кем-нибудь, а в том числе и им самим! Но продолжал верить! Так бывает во сне иной раз: спишь, и причём вроде бы знаешь, что спишь, а всё-таки продолжаешь там жить, среди своего сна, — стараешься изо всех сил какой-нибудь девчонке несуществующей приглянуться или спастись от свирепого колдуна…

Они стали проводить время в весёлых и таинственных разговорах.

А разве так бывает, чтобы сразу и весёлые и таинственные? Оказывается, бывает, когда волнение бьётся в каждом твоём слове, будто сердце в пойманной птичке… Они ждали вечера. А вернее будет сказать, они ждали того момента, когда стемнеет и настанет пора зажигать сигнальные костры.

— Вот смотри, — объяснял Алёшка, — в Ленинграде считается сезон белых ночей до тех пор, пока ночью можно читать. А как нельзя читать, значит, уже темнота, понял? И давай мы тоже так сделаем: как читать нельзя, так — темнота, мы зажигаем.

Но быстро они сообразили, что у них абсолютно с собой нечего почитать.

— Ладно, давай что-нибудь напишем, — предложил ШП.

Алёшка в ответ лишь покачал головой: конечно, это было бы совсем не то.

Они заволновались: как же им быть? А потом смешно стало: ну, правда, чего психовать-то? Неужели не увидим? Темнота она и есть темнота.

И с той минуты просто сидели среди будущих семи костров, среди будущего света. Алёшка всё говорил и говорил, а ШП ни разу не перебил его. Алёшка рассказывал, как это у него началось — контакты с инопланетянами. Давно было дело, чуть не во втором классе… Ну да, во втором классе, когда он остался.

Но вот как это у него получилось в самый первый раз, Алёшка не знал. Не помнил как-то… Так же вот спроси у человека: вы как начали сочинять стихи, или вы как начали рисовать, или вы как начали изобретения делать? А он и не помнит. Потому что это сидит в нём с самого рождения, как умение дышать или умение видеть.

Но это, конечно, мы сейчас говорим только про настоящих художников и про настоящих изобретателей. Да ведь и Алёшка был настоящий сочинитель фантазий, и он тоже не помнил начала. Всё вышло как бы случайно.

— Во! Понимаешь? — обрадовался Алёшка. — Как у тебя сегодня! Ты же ведь случайно сюда пришёл? Мы с тобой одинаковые!

Но ШП слишком хорошо знал, что они совсем не одинаковые…

Потом они вдруг заметили, что уже стемнело. И переглянулись — пора зажигать.

ШП был согласен, что пора. Но в то же время он знал, что не пора, что по тайному плану всё должно быть иначе. И не смел отговаривать Алёшку, потому что был под гипнозом дружбы.

Вдруг Алёшка услышал далёкий и слабый звон. ШП его ещё не успел услышать, но Алёшка уже услышал особо музыкальными своими, особо чуткими ушами.

И тут он наконец вспомнил, как в первый раз догадался про инопланетян: он прочитал стихотворение, причём в простой детской книжке, даже как будто бы в малышовской. Но стихотворение было не для малышей:

Ветер травы наклонил —

Колокольчик зазвонил.

Не пойму, откуда он,

Раздаётся этот звон.

Проглядел я все глаза —

В поле ветер да коза.

И сколько потом ни объясняла ему сестра Альбина, что колокольчик был привязан к козе, чтобы она не потерялась, что так делается в деревнях, семилетний Алёшка не верил! Не верил в такое скучное объяснение таинственного тихого звона. И запомнил стихотворение с первого раза. И запомнил имя автора: Владимир Степанов, чего обычно второклассники никогда не делают…

И сейчас подумал, что ведь и у ШП тоже фамилия Степанов, Виталий Степанов… Совпадение? Ну да, правильно. Допустим, что это простое совпадение.

Колокольчик зазвонил снова… Не пойму, откуда он…

— Слышишь, Виталь?

ШП встал, словно ему подносили букет гвоздик. А ведь всего-то произнесли его настоящее имя!

Естественно, Алёшка совсем по-другому понял его волнение.

И вдруг они увидели в небе сверкающий огонь… То место, где были разложены их костры, находилось как бы в некой низинке. Слева был обрыв — стена карьера, а справа — невысокий глиняный холм. Его наскребли в своё время бульдозеры: ведь улицы, как известно, посыпают песком, а не глиной. И вот глину, случайно тут оказавшуюся, отодвинули в сторону, а песок брали. Теперь постаревший этот холм уже порос дикими, слишком длинными травами, которые обычно называют одним общим словом — бурьян.

Вот из-за этого холма и взлетел первый огонь. А за ним второй, потом сразу третий и четвёртый.

Алёшка закричал:

— Бежим!

А тут взлетел и пятый… Алёшка побежал на холм, цепляясь за дикие и тёмные уже травы. Рядом бежал ШП. И Алёшка чувствовал, что ШП мог бы легко его обогнать, но не обгонял. Он вообще словно бы хотел, чтоб Алёшка бежал помедленней, два раза задел его рукой — тормозил. Или это лишь казалось?

Алёшка взбежал наконец на холм и увидел внизу три фигуры… Нет, четыре. И они тоже, наверное, увидели его. И побежали прочь.

Причем бежали они как-то не очень ловко. Наблюдательный Алёшка заметил: бегут… девчонки, что ли?.. Девчонки, да! А четвёртый — старик.

И тут же он подумал: какие девчонки, ёлки-палки, какие девчонки, какой старик?

Это были пришельцы!

Возможно, на той планете, откуда они прилетели, притяжение больше или, наоборот, меньше, вот им и неудобно бегать. Да мало ли что… Например, конечности не такие. Вот мы, допустим, хоть и умней в тыщу раз любого насекомого, а заставь нас по-муравьиному или по-жучиному ползать. Так же и тарелочники!

Это всё лишь писать долго, а подумалось Алёшке очень быстро, и он побежал вниз, крича им:

— Постойте, постойте!

Они не останавливались… Пять огней, все почти одновременно, сгорели. Но остались видны какие-то тёмные предметы. Они уплывали в сторону — не к Алёшке, не к пришельцам, а просто в сторону, прочь. «Воздушные шары, что ли? — подумал Алёшка. — Да, это воздушные шары, связанные по три штуки».

И в этот момент нога его вляпалась во что-то мокрое, в какое-то болото… Ну правильно, ведь по дну оврага протекал ручей.

Алёшка, наверное, мог бы сейчас как-нибудь перебраться через него — по грязи, по воде, опять по грязи. Но не захотелось вдруг. Как и не захотелось узнавать кое-кого в тех пришельцах… в тех, вернее, пришелицах и в том старом человеке… И не хотелось думать, что по тёмному небу улетали просто воздушные шары с привязанными к ним сгоревшими палочками бенгальских огней…

Алёшка вынул ногу из грязи, оглянулся на холм. Там стоял ШП, он хорошо был виден: тёмная фигура на фоне ещё не совсем потускневшего закатного стекла.

Алёшке грустно было, он смотрел на четыре неясных силуэта, то появлявшихся, то опять исчезавших в густой, буйной траве, которой здесь никто не мешал расти. И она стала выше человеческого роста и хотя уже засохла теперь, к концу лета, но все равно продолжала прятать в себе людей.

Алёшка возвратился на холм. Вымокшая в болоте нога его согрелась и не мешала. Не говоря ни слова, Алёшка тронул ШП за плечо и прошёл мимо, спустился к семи готовым запылать кострам.

Известно, что мальчишки любят костры, вообще любят огонь. Но на этот раз Алёшке не хотелось огня. Он сел на песчаную твёрдую землю… Было ещё совсем не холодно, а тем более после беготни и волнений… ШП

робко опустился рядом.

Алёшка смотрел на звёзды. Он знал, что их на свете значительно больше, чем видит человеческий глаз. И было интересно, с какой же всё-таки звезды к нам прилетят. Или, может быть, лучше и правильнее было думать: на какую звезду полетим мы сами?

Прийти и спросить у неё: «Ну что, Тань, полетишь со мной?» Даже пусть и командиром летит, ему не нужно это командирство! Ему лишь нужно всё узнавать. А про что пока узнать невозможно, про то интересно придумать… Говорить: я точно пока не знаю, но я предполагаю. Я строю гипотезу.

И верного ШП можно взять… Разве верного? Он столько сегодня врал Алёшке…

Но почему-то Алёшка на него не обижался.

И на Таню он не обижался, и на сестёр, и на деда Володю. Это ведь их четвёрка серыми тенями мелькала там среди деревьев, травы… Прощай, инопланетяне!

Он не обижался, потому что это не было злой шуткой. Потому что это вообще не было шуткой. Это было по-серьёзному, это была настоящая игра. И не простая! Уж Алёшка-то, великий фокусник, знал, как нелегко было и письмо придумать, и где-то достать шары, бенгальские огни. И тащить охапку шаров сюда в овраг, и деда уговорить. И у ШП тоже было непростое дело — ого!

Всего этого себе Алёшка не говорил так подробно, а просто как бы знал: представил один раз и знал!

И главное не в том, что он разгадал. Главное, он сегодня пережил, как это будет при настоящей встрече. Он теперь всё знал. И неважно, что она не состоялась в этом карьере. Важно, что она состоялась в Алёшкиной душе.

«Полетишь со мной, Тань?»

И сестёр можно взять. Одну поварихой, а другую радистом… Деда-то Володю, конечно, не возьмёшь. Но гут уж чего поделать! Пусть он пожелает им счастливого пути с экрана телевизора… А вам счастливо оставаться!

Вот как странно получилось: его вроде обманули, а он опять верит в своё дело. Фига-два я сдамся, он думал, всё равно полечу и встречусь! Унылости, которая глодала его в эти дни, не было и в помине.

— Пойдём домой, Витальк?.. А костры зря жечь не будем. Они нам ещё пригодятся!

Content

Сергей Иванов
Исчезнувшие зеркала

Глава 1. Операция по спасению

Глава 2. Черепаховый бандит

Глава 3. Исчезнувшие зеркала

Глава 4. Злой старик

Глава 5. Встреча