Глаза надежды

повесть

Алексей Комлев

© Алексей Комлев, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

— А полетели вместе. — Предложил Сизарик, глядя, как подкравшийся из кустов кот Васька изготовился к прыжку.

— Куда? — Зевая переспросил Варкуша, одним глазом всё же контролируя ситуация в кустах.

— В столицу нашей Родины, город-герой Москва.

— Что?..

— В столицу нашей родины, город-герой…

Взлетели. И каждый полетел в свою сторону.

В столицу нашей Родины… — Думал про себя Варкуша, приближаясь к мусорному контейнеру. — Мне и моя малая Родина по душе, а Москва? Что Москва? Большая помойка и всё.

Приземлившись и оглядевшись вокруг он, прежде, чем начать клевать неизвестно кем накрошенный хлеб, всё же подумал про своего друга: Да хранит тебя Господь, Сизарик…

* * *

Декабрьские ночи таинственны. Это особенно чувствуется, когда глядишь на крыши пролетающих мимо ночных поездов. Сдуваемый скоростью снежок и серый дым от титана. Вокруг никого. Снаружи холод, мороз, а внутри тепло и уют. Впереди много часов пути. Впереди много неизвестного, таинственного. Мысли. Для большинства они теперь опережают дорогу. Но не для всех.

Алексей зашёл в вагон. Приятно хлопнула дверь. «Зачем выпускать тепло, — подумал он. — Я бы погладил этот титан, который не даст нам пропасть в пути, который предупредительно заботливо растоплен проводником. Но он горячь и руки не протянешь».

Плацкарт, второе купе, верхняя полка по направлению движения. Вся жизнь на колёсах? Нет, но ездить приходится часто. Ты здесь, а родители там. До них пять часов.

Отправляясь в ночь, Алексей никогда не дожидался отправления поезда, а сразу же укладывался на верхнюю полку и погружался в небытие. В этот раз он замедлил. Удивительно — вагон пуст. Однажды ему уже приходилось ехать в пустом вагоне, но это было очень давно, более двадцати лет назад. Он закончил третий курс военного училища и поспешил на родину. Все пути на родину проходили через столицу. А в тот год въезд в неё был ограничен из-за какого-то фестиваля. Не то «Дружбы народов», не то «Мир во всём мире». Через пять лет не будет никакой дружбы, не останется и мира. Но речь сейчас не об этом. Просто он вспомнил, как ехал один в пустом вагоне с той лишь разницей, что тогда было лето, а сейчас зима. И ещё, правда, тогда была немножечко другая страна.

Поезд тронулся, но Алексей не прилёг. Как-то таинственно — одному ехать в пустом вагоне, да ещё декабрьской ночью. Он сел поглубже и прислонился к стенке. «Скоро пропадут огни Москвы и быть может я лягу, когда проводник возьмёт билет».

Он хотел закрыть глаза и уже откинул и голову назад, как вдруг к нему подошёл старичёк. Возможно, он зашёл раньше и его место было где-то там, дальше. И он также удивился пустому вагону. И он также не захотел ехать один. Алексей почему-то не хотел спать, и старичок, по-видимому, тоже. Чтожь, можно ехать и вместе.

Этот старичок сел не на против а рядышком, так же по ходу движения. Вот и проводник. Добрая женщина удивилась, что никто не удивился и не спросил, почему вагон пустой? Поэтому и она посчитала не скромным спросить, почему вы не удивляетесь, но ласково взяла билеты.

Постель из этих двоих пассажиров никто не взял. Алексей ехал до Мурома, старичок до Арзамаса. Отказались и от предложенного чая.

— Путешествуете? — ласково поинтересовался старичок.

— Отправляюсь за реку, — недвусмысленно ответил Алексей, продолжая искоса смотреть в окно.

Город Муром стоит на высоком левом берегу реки Оки. В тёплое время года по наплавному мосту можно перебраться на правый берег и любоваться панорамой. Весною перебраться можно на пароме, а зимою пешком прямо по льду. В последний раз на лыжах Алексей перебирался на противоположную сторону реки, когда учился ещё в восьмом классе. Более не довелось, но и нужды особой не было. Она появилась теперь, когда ему исполнилось ровно сорок лет. На родину, в Муром, за реку, в морозную зимнюю ночь его погнала тоска. Просто хотелось перебраться на другую сторону реки и стоять там посреди заснеженных лугов. Стоять и смотреть на пасмурный и унылый силуэт города. Другим он и не мог быть.

Старичок не переспросил, не уточнил. Казалось, он понял. Да, он понял всё и без лишних объяснений.

«У меня ведь тоже была собачка, — сказал он задумчиво, — но в детстве. Я подрастал, а она старела. И вот я вырос, а её не стало. С тех пор не могу никого завести, хотя сам живу в деревянном домике. Я вас понимаю, молодой человек. Но что поделаешь, надо жить».

Алексей ничуть не удивился тому, что сейчас сказал старичок. Разве в пустом вагоне, который уносит их в неизвестность, можно чему-нибудь удивляться?! Своим молчанием он показал готовность слушать и дальше, ибо нуждался прежде в утешении, а не в том, чтобы выговориться самому.

«Господь не случайно создал этих собачек. Он выбрал их из огромного уже созданного тварного мира и поставил на службу человеку. Не случайно, совсем не случайно, а как наиболее подходящее существо. Никто так не приручается, как эти собачки. Даже кошки и те, разве зависят всецело от нас? А собачке нужен прежде всего кто? Хозяин. Вот их сущность в этом и состоит. Каждой нужен свой хозяин. Свой, единственный».

«Правильно, — подумал про себя Сизарик, всё это время таившийся на третьей полке. — Правильно, дедушка, говоришь. И хотя сам я недоверчиво отношусь к этим четвероногим собачкам, но они куда как лучше четвероногих котов. Один только Васька чего стоит, противный. Да ещё вздумали себе человеческие имена брать!»

Алексей оторвал взгляд от окна и закрыл глаза. На противоположной лавочке перед ним сидели два мопса. Один мопс постарше, года два с половиной, а другой чуть подросший, но всё ещё щенок, месяцев семь от роду. Оба внимательно смотрели на него, прямо в глаза. Щенок, правда, то и дело отвлекался, переводя взгляд на сидящего рядом с Алексеем дедушку. Он хоть и важничал, старался казаться серьёзным, но по всему было видно, что ещё не определился. Да, не определился с хозяином. А старший мопс давно не нуждался ни в ком. Для него всё было определено ещё два года тому назад.

— Джесси? — удивился про себя Алексей.

Старший мопс, не сводя пристального взгляда с сидящего напротив него человека, чуть дрогнул закрученным в два кольца хвостом. Сизарик на ципочках подкрался к самому краешку полки и только одним глазиком осторожненько посмотрел вниз. Мопс ждал, когда его узнают. Терпеливо ждал, более не подавая никаких признаков родства. И малый щенок тоже замер, наблюдая за матерью.

— А вот мои собачки, — представил их Алексей своему собеседнику. — Джесулька и Дарушка. Мама и дочька.

«Узнал», — тихо взвизгнула Джеська и хвост заработал, как часовой механизм.

«Узнал», — тявкнула Дарушка и от радости куснула мать за ухом.

«Узнал», — вздохнул с облегчением Сизарик, и с удовольствием расправил затёкшие крылышки.

«Узнали своего хозяина, — ласково подумал про себя старичок, — узнали, родные мои».

* * *

Когда подъехали к Мурому, Алексей обнаружил, что вагон битком забит пассажирами. Была ещё ночь и все спали, за исключением нескольких человек, которые с вещами двинулись к тамбуру.

Не понимая, что с ним происходит, Алексей поспешно спустился со своей второй полки вниз, собрался и едва добежал до выхода.

— Вам же до Арзамаса! — удивлённо воскликнул проводник.

— Какой Арзамас?! Вот я!

Алексей спрыгнул на заснеженный перрон не заметя, как над его головой выпорхнул Сизарик.

— А это что такое?! — во второй раз удивлённо воскликнул проводник, но ни кто ничего ему не мог объяснить.

Дверь пришлось спешно захлопнуть, чтобы мороз не принял командование в свои руки. Поезд со скрипом тронулся. Алексей перевёл дух и понемногу начал приходить в себя. Но тут к нему подбежал Эдик — молодой человек лет тридцати.

— Вижу, чуть не проспали, — сказал он весело. — А я вас давно караулю.

— Кто вы? — удивился Алексей.

— Фильм «Приключения Электроника» смотрели? Так вот, я — это не он.

Эдик засмеялся и, подтолкнув Алексея под локоть, предложил ускорить шаг, так как лёгкий морозец начинал уже пощипывать носы.

Этот Эдик был изобретатель. Его старший брат таинственным образом пропал много теперь уж лет назад, когда Эдик был ещё совсем подростком. Но только он знал, что произошло. Брат изобрёл машину времени и переместившись куда-то в прошлое, так и не вернулся. Об изобретении, которое сконструировано было тайно, знал только Эдик и он по-прежнему верил, что брат может вернуться, если не погибнет там в неизвестности. Шли годы, надежда таяла и в конце концов Эдик сказал: «Мы пойдём другим путём».

Своё изобретение он, естественно, держал в тайне.

— Странно, почему вы меня пригласили? — недоумевал Алексей.

— Ну вы же фотограф?!

— Я снимаю для себя, любитель.

— Любитель-краевед. Я видел ваши фотографии на одном из архитектурных сайтов.

— Ну и что же?!

— К сожалению, кроме вас никто больше не написал книги о фотографах. — Пояснил Эдик.

— Ах вот в чём дело! Но всё равно, зачем я вам понадобился?

— Когда, Алексей, вы ознакомитесь с моим изобретением, может быть скажете, что не вы, а я вам понадобился. Вы же краевед до мозга костей. Вам хочется знать, что где было давно?

— Естественно, это всегда интересно. — Не стал возражать Алексей.

— Ну а если материала не хватает, как тогда быть? Ни документов, ни фотографии, ни случайного рисунка…

Они шли по заснеженным улицам пустынного ночного города и всё говорили и говорили. Минут через сорок быстрого шага добрались. Едва скинув верхнюю одежду, Эдик тут же провёл Алексея в свой кабинет.

— Вот оно! — сказал он торжественно. — Не хочу называть это прибором; просто — очки времени.

Алексей смотрел без видимых признаков удивления. Эдик счёл нужным поведать краткую историю своего детища.

Идея не попасть в прошлое, а просто увидеть его без риска для жизни заслуживала внимания. Первые очки времени позволяли, надев их, видеть статичную картинку, например, городского ландшафта с той точки, где стоишь. Это оказалось неудобным — нужно было запоминать увиденное или сразу записывать. Занятие привлекало внимание не только ратозеев, но и крайне некультурных. Решено было вмонтировать в очки времени микрофотоаппарат, способной фиксировать картинку.

Сегодня Эдик испытывал уже четвёртую модель, способную в цифровом виде фиксировать ландшафты целыми блоками, до ста фотографий. Следующим этапом должно было стать внедрением в очки времени цифровой теперь уже видеокамеры, но пока об этот рано было говорить.

— Суть изобретения в программе, над которой я работал пять лет. — Уточнил Эдик.

— И какой временной диапазон охватывают эти очки? — На полном серьёзе поинтересовался Алексей.

— Банально. Программа была написана на скачок ровно в сто лет. Это значит, что сейчас мы сможем увидеть 1903 год, а через месяц 1904-й. Дело будущего, написать другие программы, которые смогли бы свободно перемещать нас во времени.

— А можно мне ознакомиться с результатами съёмки?

— Конечно! Отгадайте с одного раза, какой сюрприз я вам приготовил?

Алексей задумался.

— Удивительно! — воскликнул Эдик. — Ну что бы вы хотели увидеть в первую очередь?!

— Собор, — коротко ответил Алексей.

— Именно это я вам и приготовил!

— Но как догадались?

— Ознакомился с некоторыми вашими стихами. Вы ведь в прошлом писали стихи?

— Да, было дело, — нехотя ответил Алексей. — Бросил, не сложилось.

— Ну а мне хватило лишь двух, чтобы понять, какой вы человек. Поэтому, прошу!

И Эдик, заранее включив компьютер, усадил Алексея перед самым экраном.

— Вы знаете, конечно, что по Собору имеется довольно много фактического материала того ещё времени. Но отличительной особенностью видовой фотосъёмки являлась западная и северная стороны. С южной стороны Собор был закрыт пышными кронами деревьев городского сада; даже зимой его никто ни разу не снял с той точки.

— Это верно, — подтвердил Алексей.

— Поэтому вам предоставляется почётнейшее право, — с подчёркнутой торжественностью произнёс Эдик, — почётнейшее право первому ознакомиться с работами начинающего фотографа Эдуарда Безфамильного. Прошу: видовые съёмки Богородице-Рождественского собора города Мурома 1902 года с южной и юго-восточной сторон!

От увиденного на экране компьютера, Алексей просто остолбенел. Фотографий было не много, всего полтора десятка, да и сняты они были в одно время. Но, Боже мой, какая это была прелесть!

Через некоторое время, придя в себя, когда новые виды вростали в сознание накрепко, Алексей, наконец, произнёс вполне логичную и очень ёмку фразу:

— Можно мне самому попасть на место?

Нет, заподозрить Эдика в обмане он не мог и не хотел. Хотелось самому поприсутствовать, самому поиграться этими чудными очками. Поэтому, только начало светать, тут же и отправились.

Алексей не стал искушать судьбу и встал на тропинке Окского сада с таким расчётом, чтобы можно было поворачиваться в разные стороны.

— Вот пульт, — хладнокровно сказал Эдик. — Если что понравится, просто нажимайте вот эту кропочку. При этом руки вместе с пультиком могут оставаться в карманах.

Просто нажимая кнопочку, Алексей в течении пяти только минут израсходовал всю память цифровой камеры, встроенной в очки времени. Так он получил новые, никому из современников неизвестные зимние виды разрушенного в 1940-х годах городского собора в честь Рождества Пречистой Богородицы, храма Спаса Нерукотворного образа и колокольни, смотровой веранды на реку Оку и некоторые другие достопримечательности тогдашнего Городского сада. Удивляться было некогда. Более того, ему уже казалось, что очки времени, вещь совершенно обыденная и не хватает ей только одного — творческого подхода конкретного пользователя.

— А я вот думаю, — с улыбкой произнёс Эдик, — как подписать эти фотографии. Ведь время-то у них известное — начало прошлого века, а живу-то я когда?

— Действительно, — согласился Алексей, — об авторском праве на такие фотографии мы ещё не подумали.

— Но это дело будущего. В целом же, хороша машина?

— Без комментариев… — одобрительно кивнул Алексей.

— Перед нами раскрываются большие перспективы, — загадал Эдик.

— Нет, — неожиданно ответил Алексей, — лично передо мной никаких перспектив не раскрывается.

— Это ещё почему?.

— В последнее время я охладел к краеведению по неведомым для себя причинам.

— Не беда! — попытался ободрить соратника Эдик. — Вот увидишь, весною настроение само улучшится и приедешь недели на две, не меньше.

— Не приеду, — сухо ответил Алексей.

— Приедешь-приедешь!

— Жаль, что твоя программа берёт лишь на сто лет, — Алексей вернул Эдику очки и пульт.

— Да я уже думал, что пора писать на 150.

— Нет, Эдик, не на сто пятьдесят. Мне нужно всего на два года назад.

— Всего на два года… назад… — не понял Эдик. — Или мне послышалось? Почему на два года?

— Я не могу тебе сказать, — замялся Алексей, — не могу объяснить, понимаешь? Но всего на два года.

Сказав это и оставив гениального провинциального изобретателя в полном недоумении, он поспешил на вокзал. Вспорхнув с главки 54-метровой соборной колокольни, голубок Сизарик полетел за ним следом.

* * *

Через некоторое время Варкуша получил от своего друга короткое послание. Помозговав про себя, он решил огласить его на всеобщем дворово-птичьем собрании. Все птахи, от мала до велика, прилетели, но среди них оказалась одна, серая ворона, которая не желала участвовать в общих делах птичника, однако же на собрания являлась с тем, чтобы мутить воду и потешать сама себя. На сей раз дело оказалось серьёзным и её шутки не на шутку рассердили присутствующих.

— Ишь ты, весточку прислал! — потишалась серая ворона.

— А ты теперь лучше помолчи, — одёрнул её старый ворон, — послушаем, что Варкуша нам скажет.

— Да что он может сказать?! — продолжала насмехаться неугомонная. — О своём дружке-беглеце что-ли? Да мне на него ровным счётом накаркать.

Тут один из сизарей не выдержал:

— Теперь я понимаю, откуда такие берутся?

— Откуда же?! — съехиднячала серая и, не дожидаясь объяснений, продолжила накалять страсти, ударяя Варкуше по живому. — Ишь ты, вздумалось ему почтовиком стать! Уж сидел бы лучше у контейнера и не высовывался, альбинос проклятый.

— Лети, лучше, по-добру по-здоровому, отсюда, серая! — предупредили из птичника, — А нам нечего здесь смуты вносить.

— Ладно, ладно! — завопила серая ворона. — Да вы все тут, помойщики, дальше своего контейнера и света белого не видели. А я независимая, где хочу, там и летаю, где хочу, там и пропитание себе сама беру.

— Ворюга ты, — раздалось из толпы. — Знаем, где ты себе пропитание берёшь. Из-за тебя сколько наших уж пострадало безвинно.

— Да каркала я на всех вас, попрошайки помойные!

— Это кто здесь попрошайки?! — возмутились и встрепенулись воробьи.

— Да и вы тоже! Целыми днями только и сидят у колодца, только и ждут, когда им дармовой хлеб накрошат.

— А ну, тварь серая, сейчас пощипаю! — смело скакнул вперёд отчаянный воробей.

— Уж ты ли?! — засмеялась серая ворона.

— Мы ли! — ответили ей хором, и ещё пятеро дружно отделились из толпы.

— А! Толпою на одну?

— Убирайся, откуда прилетела. — Неожиданно молвил старый ворон, отличающийся необыкновенной мудростью. — Не может здоровое тело принять яд безвредно для себя. Так и ты, позорище нашего птичника. Но знай, что рано или поздно пострадаешь за свои дела.

— Кар, на вас! Кар, Кар!!! — И серая ворона полетела прочь.

— Неужь-то избавились, — с облегчением вздохнул кто-то из сизарей.

— Ну и тварь, — покачал головой кто-то, — как таких земля-то носит?

— Ладно, шут с нею, давайте лучше Варкушу послушаем, — прочирикал бросавший вызов вороне воробей.

Все в птичнике знали, что Сизарик мечтал стать почтовиком. До 1917 года все его предки были почтовиками. Но, как известно, почтовики имели белый окрас. После 1917 года у новой власти отпал интерес к почтовым голубям, а кто-то первый из них отправился на лёгкий заработок. Иными словами, бросил почтовое дело, а поселился поближе к дармовому хлебу, то есть к зернохранилищу. Разгневался Господь и наказал род сей. Отныне небыло уже никого в нём белого цвета, а все стали сизыми.

И тут вдруг Сизарик уродился с белой головой, да ещё с двумя белыми пятнышками на крыльях. Мудрый ворон как-то объяснил ему: «Не иначе, Господь смиловался над тобой». И с тех пор Сизарик мечтал восстановить в своём роду почтовую службу, но не знал только, как это сделать, ведь корни профессии были утрачены. Тогда-то он и решил научиться всему самостоятельно. Ему никто не поверил. И вот, первое известие от него.

— Гляди-ка, а наш почтальон весточку прислал! — гаркнул кто-то из толпы с довольной улыбкой. — Давай, Варкуша, говори!

В сообщении имелась всего одна просьба: «Помогите найти мопсов». И птичник задумался…

* * *

Время, как водится, лечит. Но одни болезни, вроде простуды, лечатся за день, за два; какие-то неделю. А бывают болезни и посерьёзнее, на лечение которых уходят месяцы. Впрочем, таковые, наверное, уже и болезнью-то не считаются, а человек попросту привыкает к своему новому состоянию. И всё же это болезни телесные. А сколько может пройти времени, чтобы вылечить болезнь безликарственную? Иными словами, болезнь, происходящую от томления духа. Неизвестно… И насколько опаснее может быть это состояние обыкновенного фичического недуга? Между тем, известны случаи самого печального конца, причиною которого как раз и было томление души.

* * *

Тогда, в конце 2000 года, Алексей уже обдумывал содержание своего электронного краеведческого проекта о фотографах. Время было тяжёлое, страна не совсем ещё оправилась от политическо-финансовой смуты 1998 года. В этих условиях он вложил денежки в производство, приобретя сканера для оцифровки плёнок.

И вот, семь часов утра и я уже сажусь за домашний компьютер. Большой город только ещё просыпается, он будет тянуться часа три, не мешьне. А я уже за работой. Нет мыслей? Тогда найдём дело рутинное, но так же необходимое, сканирование, например.

И кто это не спит вместе со мной? Кто это хочет участвовать во всех моих делах? Уже лето 2001 года. Уже пора думать о новом проекте. «Давай думать вместе», — слышу я. Наклоняю голову и вижу эти глаза. «Хозяин, а как же я? Давай думать вместе».

Я протягиваю руку, я подсаживаю за попку это хвостатое глазастое существо. Оно бодро карабкается, перебирая всеми лапками. На моих коленях заранее подложенный коврик. «Вот, мы улеглись, и теперь, хозяин, можешь продолжать сканировать или делать ещё что-нибудь на своём компьютере, а я немного похраплю, ещё немного похраплю, ну самую малость ещё похр…»

* * *

Знал ли Сизарик, перелетая с карнизов и подоконников, что время не имеет времени? Нет, не знал. Да и не нужно ему этого знать. Сегодня он видел Алексея, сканирующего свои краеведческие материалы о памятниках архитектуры древнего города Мурома; сканирующего с маленьким щеночком на коленях. Это Джесси. Тут уж ничего не поделаешь — имя собаке даёт фактический заводчик. Но хозяин может дать новое имя и это справедливо. Джесси осталась Джесси, но стала просто Джесулькой. Время здесь ничего не смогло сделать. Шли месяцы, и вот уже два года позади. Давно уже повзрослевший мопс не может сканировать вместе с хозяином его краеведческие материалы, лёжа на коленях. Теперь он лежит просто в ногах. Но именно это важно. Он по-прежнему участвует во всех делах хозяина, пускай даже во сне. Главное, рядом. Так вот, повзрослев, мопс не стал Джессей, а по-прежнему остался Джесулькой. Он это знал и это для него было важно. Не знал только, почему. Об этом мог знать только один человек. Он — хозяин. Но если бы знал мопс, то неизвестно ещё, полезно ли было это знание для него. И всё же мы скажем, назовём причину. Глаза. Джесуля осталась Джесулей за свои глаза. И Сизарик, наблюдая за происходящим в неизвестной пока для него комнате, впервые увидел эти глаза и согласился в душе со всем, что знал об этом до этого.

А комната была для него действительно неизвестная. Пристроившись на краешке карниза, он поймал себя на мысли, что не хорошо подсматривать и подслушивать. Однако, вторичная мысль, что он здесь не из-за крошек, а на службе, успокоила его. «Я собираю информацию, которой мне не хватает», — говорил он сам себе и тем утешался.

Мопс лежал под кроватью. Когда новый хозяин был дома, он мог лечь к нему и под бок. Но когда этот хозяин по каким-то причинам отсутствовал, Джеська пряталась под кровать. Удивительно, на прежнем месте всё было наоборот. В старой комнате она отвоевала себе место на диване, старом диване, 1974 года, который замедлили выбросить. В прежнем доме только одна комната была в её распоряжении, потому что это была коммунальная квартира. Теперь в её распоряжении были все комнаты, был простор, которого так не хватало ещё вчера. Но это почему-то не радовало.

Новый хозяин не работал и практически постоянно был дома. Добрая по характеру и довольно полная в теле женщина. Старый хозяин работал с утра до вечера и Джеське приходилось ждать его в запертой комнатушке весь день. В этой комнатушке шторы не раскрывались и ей не были видны даже кроны деревьев. Что оставалось делать? Ждать и тосковать.

«При новом хозяине, — размышляла про себя Джесси, — я стала больше гулять, что очень важно для меня. Но если при старом хозяине я гуляла меньше, то на это имелась причина. Какая? Лень? Нерадение? Может быть, может быть. Но почему я думаю так? Там была совершенно другая жизнь, другой ритм. Нет, всё хорошее там было от возможностей и если чего не было, то так же по возможности».

— Ах, Шарпик, Шарпик. Жаль, что ты не знаешь, какие ещё бывают хозяева.

— А ты расскажи мне, голубушка.

— Он меня любил.

— Меня мой хозяин тоже любит.

— Нет, мне иногда даже доставалось от него.

— И ты это называешь — любил? — удивился Шарпик.

В отличие от Джесси, он лежал на кровати и слушал её, просто свеся голову вниз.

— Понимаешь, если тебя наказывает хозяин, пусть и незаслуженно, значит ему самому плохо. Дело-то не в этом, а в последующем.

— Что в последующем?

— В последующем сокрушении, покаянии, угрызении совести.

— И тебе это по душе?

— По душе. Я не могу видеть, как люди страдают. Мне их жалко. — Сказала Джесуля и большущие глаза её наполнились слезами.

Голова лежала на полу, взгляд был устремлён в даль, мысль — в неизвестное. Нет, мысль Джесули была там, на старой квартире.

«Полечу узнаю, что там делается, — подумал про себя Сизарик, — а потом вернусь и расскажу.

* * *

Алексея, однако, дома не оказалось. «На службе, наверное», — подумал Сизарик. Он уже знал, где работал Алексей и поспешил туда. Но и в музее бывшего хозяина Джесули не оказалось. Сизарик замешкал. И тут чьи-то зубы клацнули буквально над головой.

Для безопасности Сизарик отлетел куда подальше и устроился на карнизе флигеля. От туда ему хорошо было видно, что творится внизу, на небольшой лужайке музейного двора. Это зубы старого пса по кличке Дунай испугали его. Закусив парной телятинкой, Дунский занимался типичным для себя делом — пугал и кусал посетителей, забрёдших в музей не с той сотороны, или гонял галок и серых ворон.

«Ну до чего глупый пёс! — проговорил Сизарик, когда собственное сердцебиение вошло в норму. — Тебя бы на кашу посадить, драная твоя морда!»

Тем временем Дунский изловчился-таки и сшибил одну из птиц. Она даже не успела сообразить, что произошло, как жизнь её в миг оборвалась. Другие с жутким карканьем рванулись ввысь. Со стороны могло показаться, что для них сей эпизод явился хорошим уроком. Дело в том, что дразнить вечно сытого Дуная на протяжении многих лет было типичной забавой местных птиц. Они прекрасно знали все его повадки и приёмы и насмехались над неуёмной дуростью. Каждый из них, равно как и сам Дунский, считали себя хозяином лужайки.

В действительности, жертвой пса оказалаось никому из местных неизвестная серая ворона, которая вздумала покуражиться перед всеми своею лихостью. От этого её никому и небыло жаль. Однако Сизарику было не по себе. Незлобливое по своей природе существо жалело всех и располагало своё крохотное сердечко ко всем. В последний миг чужой жизни Сизарик узнал-таки ту самую серую ворону, которая прозвала его обидным словом «альбинос». Узнал и с сокрушением подумал: «Нет, не скажу нашим. Не хорошо это».

Теперь он полетел к гостинице «Москва», что в центре большого города. Алексея послали туда и ему хотелось посмотреть на него. Уже два месяца Алексей периодически откомандировывался в эту гостиницу, которую разбирали изнутри. Да и не разбирали, а курочили. Каждому времени свои идеалы, как говорится.

Алексей ходил и снимал на цифровой фотоаппарат всё, что ещё можно было снять. Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то необычному, но слов, выразить свои переживания, не находил, оттого и не обнаруживал перед сослуживцами, да и кем другим, своих чувств.

* * *

«Вот и я пошла по рукам», — заключила Дарушка, уныло сидя возле входной двери.

Мопс Джесси прожил у Алексея два с половиной года. Однажды она как обычно вышла на утреннюю прогулку с хозяюшкой, но домой подниматься не стали, всё чего-то ждали, оставаясь возле подъезда. Ожидание затянулось. Наконец подъехала машина, Джесси передали в чужие руки и увезли.

Никто не знает, о чём может думать собака, два с половиной года прожившая в одних условиях. С одной стороны было любопытно: «Куда же меня везут?». А с другой стороны беспокойство. Во-первых, знает ли хозяин, что меня забрали и увезли в неизвестном направлении, ведь он на работу ушёл рано. Во-вторых, не беспокоится ли Дарушка, доченька?

Всё было именно так. И хозяин знал о надвигающейся разлуке, и Дарушка не находила себе место весь день. Когда хозяюшка повела и её на прогулку, та всё бегала по знакомым кустам и тропинкам, всё искала, бедняженька, маму. А мамы уже нет и увидеться с нею никогда более не придётся. Это обстоятельство наиболее трагично сейчас, ведь Дарушке было семь месяцев, а не один, когда принято отдавать щенков.

Да-да, никто и не планировал её отдавать; хозяин с хозяюшкой оставили Дарушку себе.

На свет появилась она 2 марта, но роды у Джесули были ужасные. Нормально родился только первый щенок (о нём ещё будет сказано дальше). Второй и третий вызвали беспокойство. Второму не суждено было выжить (он умер на четвёртый день), а третьим была она — единственная девочка. Четвёртый щеночек был такой слабый, что уже на второй день погиб. Пятый родился полуживым и его сразу же не удалось спасти.

После этого дело с родами осложнилось и Джесуля уже не могла родить сама. Чтобы спасти её, пришлось делать кесарево сечение, везти в больницу. Врач достал ещё двух щенков, которые были обречены с самого начала — их некому было оживлять.

Сама Джесуля не вполне понимала, что с нею происходит. Природа брала своё, но неведомые до селе ощущения и трансформации обескураживали. Конечно, она запомнит, как ей было тяжело и эта тяжесть поможет справиться с потерей щенков, которых она в тот момент не вполне даже осознавала. Но вместе с тяжестью она запомнит и руки хозяина, который куда-то вёз её, ждал там, не отходил затем ни на шаг и привёз обратно. Человеческие знания собакам не доступны, но кто знает, кто знает…

Первого щенка отдали через семь недель и он уехал в Новосибирск. К этому времени мопсики подросли и играли во всю. Джесуля, хотя и хладнокровно относилась к ним в силу своей декоративной природности, но какие-то знания передавать начала. В те дни Алексей обнаружил, что собачка его поменялась. Изменился характер, поведение, даже внешний вид. Всё, детства нет и наступила взрослая жизнь.

Семь месяцев вместе — это уже серьёзно. Разлуку с братцем Дарушка перенесла в силу того, что сразу после этого её перестали уже сажать в коробку и общаться с мамой можно было постоянно. Пришла весна, а затем и лето. Вот когда они нагулялись вместе на стадиончике! Тогда ни кто, включая и хозяев, даже не подозревал, что вместе встретить зиму не придётся. В дело вмешался человеческий фактор.

Однажды на работе к Алексею зашла Дина — сотрудница музея, курирующая гостиницу «Москва». Полувзгляда было достаточно, чтобы понять, как там ему живётся в коммуналке с новыми соседями. Она очень тонко понимала, о чём думал Алексей и какие мысли бороли его вот уже месяц. Единственная в музее знала историю с мопсами. Алексей открыл ей только потому, что сама она любила и кошек и собак, заботилась об этом Дунае, Рексе, Молли, Муарзике, Хрустике. И ей было страшно слышать, что бывают люди, могущие обещать убить даже мопсов.

* * *

Спустя две недели от Варкуши прилетела весточка. Как ждал её Сизарик, как ждал! Перелётные городские птицы из числа галок нашли Дарушку. «Плохо ей, плохо ей…» — говорили они. И Сизарик, когда Дарушку выводили гулять, всегда встречал её у детской песочницы во дворе и как мог утешал.

— Вот и о братце своём, Валарике, я стала тосковать, — жаловалась Дарушка.

— Ничего, ему, наверное, там хорошо; там у него много друзей и все мопсы.

— Как знать, как знать, — вздыхала Дарушка, — он же мне братик.

— Ну хочешь, я слетаю в Новосибирск и узнаю? — предложил Сизарик.

— Да лучше уж вестоку от мамы получить.

Новая хозяйка Дарушки замечала, что с собакой происходит неладное, но всё списывала на привыкание к новым условиям. Время шло, а поведение мопсика не менялось. В родимой квартире Дарушка со свойственной щенкам активностью старалась отвоевать у Джеськи так называемое рабочее пространство. В общем, брала инициативу в свои руки даже там, где этого вовсе не требовалось. Всем своим поведением говорила окружающим: «Я здесь главная!». А Джесуля уступала ей во всём, даже в еде. В новой квартире прежние повадки как-то попритихли.

В конце концов новой хозяйке надоело смотреть на унылого мопса, а как он ей достался совершенно даром, то и избавиться от него было не тягостно для души. Нужет был дополнительный повод? И его нашли. Так Дарушка, до сего часа считавшаяся высокопородным племенным щенком, вдруг стала инвалидом с кривыми ногами. Удивительнее всего то, что новая хозяйка любого могла убедить в том, что видела только сама. Участь Дарушки была решена и оставалось найти лишь покупателя, а это дело не хитрое, обычно неделя-другая.

Когда Алексей лишился своих мопсов, он пересмотрел своё отношение к профессиональным кинолагам. До этого он и сам себя считал немного кинологом, но теперь отказался от этого «звания» наотрез. Ему открылась внутрення природа этих людей и душа принялась скорбеть. А кому скажешь, с кем поделишься? Кто с тобою согласится? Он мог сказать только Дине, у которой в доме жило три кошки.

— Ты только подумай, — обращал он ладони к небу, — что они делают? Они заводят питомцем, вяжут их, а затем отдают в добрые руки.

— Ну и что? — не сразу сообразила Дина, о чём идёт речь.

— Как, ну и что? Как, ну и что?! Попользовался собакой и за дверь?!

— Ну ведь кто-то же не может себе позволить купить дорогого породистого щенка. И многие не собираются их разводить. Отдают в добрые руки, чтобы кому-то не было одиноко.

— А о собаке не думают?! О её душе не думают?! Сочинили себе, что нету у неё души и стало всё возможно, мол, привыкнет, лишь бы кормёшка была, так что-ли?

— Лёша! Что ты возмущаешься? — старалась утешить его Дина. — Собакам часто бывает лучше, ты же не знаешь.

— Да, действительно, — вспомнил Алексей про своих мопсов, — я был бы очень рад, если бы Джесульке моей и Дарушке было бы лучше. Я с ними и гулять мог не каждый раз, и особенно-то воспитанием не занимался.

— Ну вот, а им нужна дисциплина. Не очеловечивание, а дисциплина; дисциплина стаи.

— Речь-то не об этом. Речь о заводчиках, которые срывают куш, не малый куш. Собака их кормит, она их содержит. И вдруг, когда уже не может вязаться, становится не нужна. Она же не понимает, почему она уже не нужна.

Дина молчала, пытаясь представить собачье понимание.

— Тебе легче согласиться со своею совестью, — продолжал Алексей, — что собака ничего не понимает. Ну что же, соглашайся. А я за два с половиной года кое-что узнал об этих заводчиках, этих профессионалах во плоти.

— Что же ты узнал?

— Посмотри, как они живут? У всех страшно искалеченные судьбы. У кого родственники болеют, кто сам как ходячий труп.

— Ну это не серьёзно.

— Нет, серьёзно. Я не про простуды говорю сейчас. Существуют болезни без диагноза, неизлечимые.

— Ну о чём это может говорить?

— Мне это говорит о персте Божием. За искалеченные судьбы собак заводчик будет расплачиваться уже в этой жизни.

— Любой заводчик? Неужели любой заводчик?!

— Нет, конечно. Не каждый же избавляется от своего питомца, когда тот не может приносить доход. Они только связи с этим не видят, хотя некоторые признавали справедливость подобных наблюдений.

Дина на миг задумалась, очевидно, стараясь припомнить что-нибудь подобное. Припомнила. Сравнила. Подумала про себя: «Пожалуй в этой теории что-то есть, — но вслух согласиться не решилась, — подумаю ещё».

— А я? — произнёс Алексей задумчиво. — А я не заводчик, я просто был хозяином. Меня выбрали и я стал им.

— Думаешь о них? — тихо спросила Дина.

— До сих пор… — ответил Алексей, отворачиваясь. — Как же не думать? Где они? Как?

— Наверное, лучше, если бы они поскорее забыли о тебе.

— Да, я и сам этого желаю безмерно. Но какое-то чувство беспокойства не даёт утишиться.

— Время лечит.

— Время… — задумчиво произнёс Алексей. — У меня тысяча фотографий, но они без души.

— Тысяча?!

— Да, я ведь тогда в музей как раз пришёл, когда Джесульку завели. А здесь этот цифровик. Вот я и снимал их жизнь, не думая, каким грузом всё это окажется. Тяжёлые файлы…

* * *

Варкуша прочитал весточку от Сизарика и замер. В Новосибирске произошла страшная трагедия. Всё поголовье мопсов заразилось каким-то неизвестным вирусом и погибло буквально на глазах несчастных заводчиков. Страшнее всего было узнать о судьбе Валарика. Он-то как раз ни чем не заразился. Удивительно, но ему ничто не угрожало в этой ситуации.

За всё время своего пребывания на новом месте, а это почти четыре месяца, он уже забыл про маму Джесси и про сестрёнку Дарушку. Он забыл их в раннем возрасте и это хорошо, это естественно для щенка. Здесь, в новой семье, он нашёл себе подругу-мопсика, которую очень полюбил.

И вот хозяева, уже сбившиеся с ног от постигшего их несчастья, могли надеяться лишь на чудо, что хоть кто-то выживет из их домашнего питомника. Но… Страшное удивление испытали они, придя однажды домой. Их девочка умерла, чуда не произошло и болезнь приняла ещё одну жертву. Но Валари?! Ему-то ничто не угрожало!!!

Он лежал бездыханным, обняв лапками свою любимою.

— Я не могу это им сообщить, — говорил Сизарик своему другу.

— Боже! — воскликнул Варкуша. — А я тоже никому не скажу.

* * *

Грустные глаза Джесси, смотрящие в никуда из-под дивана, медленно приподнялись и сфокусировались на карнизе. Какой-то шорок привлёк внимание её одну. Шарпик приспокойно посапывал в хозяйской кровати и изредко облизывался. Сейчас ему во сне подают второе.

— Ты кто такой будешь? — спросила про себя Джесси, пристально всматриваясь за окно.

— Сизарик.

— А, почтальон.

— А как ты догадалась? — удивился голубок.

— Разве мопсы не отличаются умом? — подумала Джесси и снова безразлично опустила свои глаза в пол.

— Хватит грустить, малышка! — встрепенулся Сизарик.

— Почему ты называешь меня малышкой? Так называл меня только один из человеков.

— А я так и сказал, что вижу, как ты думаешь о нём.

— Думаю? Только ли думаю?!

— И тоскуешь, и грустишь…

Грустные глаза Джесси снова приподнялись. Сизарик замер там, на карнизе, и пристально всматривался сквозь стёкла вглубину комнаты. Нет, двойные рамы мешали отчётливо разобрать обстановку. Между тем, мысли мопса доходили до него с удивительной ясностью.

— Я знаю, чего ты хочешь, но возможно ли?

— Мне бы только дорогу найти, — с надеждою подумала Джесси. — Шарпик, этот милый Шарпик! Он всё понимает. Он согласился выпустить меня, когда придвидется случай.

— Но он будет грустить без тебя, — вздохнул Сизарик.

— Будет. Но он уже смирился. Он меня понимает.

— Найти дорогу? Я не могу — мне же нужно сопровождать Дарушку.

— Дарушка… — при мысли об этом глаза Джесульки блеснули влажной искоркой. — Наверное, ещё подросла.

— Впрочем, — встрепенулся Сизарик, — будет и тебе проводник. Такой надёжный проводник, что ни кто тебя больше не тронет и не оскорбит, ни какая серая ворона.

Спустя два дня наступил подходящий момент. Шарпик и Джесси были на прогулке на небольшой собачьей площадке за домом. Хозяйка отвлеклась разговором с кем-то, и Сизарик тут же оказался рядом.

— Вон он там стоит, — проворковал он, задыхаясь, — снаружи вальера.

Шарпик и Джесси как бы нехотя подбежали к сетке.

— Меня зовут Булик. — коротко пояснил будущий проводник мопса. — Я покажу тебе дорогу и буду сопровождать с одним условием. Но об этом расскажу позже, в пути. А сейчас, не мешкайте, друзья.

Шарпик подтолкнул Джесси и мопс, с трудом протиснувшись сквозь разорванную сетку вальера, пустился наутёк.

— Прощай, моя радость! Дай Бог, благополучно вам добраться до места… — плакал Шарпик, глядя вслед удаляющимся друзьям.

А Булик был очень стар, но по жизни добрый. Он очень обижался, когда посторонние оскорбляли его свиньёй. И всё же за всю свою жизнь он ни разу никого не укусил и даже не испугал. Поэтому-то хозяин и решил бросить его, но не успел. Ужё вёз в лес, чтобы там оставить, да так и не доехал. Заживо сгорел в своей иномарке от рук таких же, впрочем, как и он сам, людей. А Булик удрал в чащу, чему был несказанно рад.

За свою неприглядную для большинства внешность, друзей так и не нашёл. Человеки боялись его, а городские псы без роду и племени, в стаю не подпускали. Он научился сам выживать, но старость сказала: «Так и будешь лежать на дороге?». «Нет, — ответил Булик, — не хочу, чтобы птицы склевали меня».

Он был рад, что в последний период своей земной жизни мог кому-то помочь. За это Джесулька должна была придать его тело, по смерти, земле на берегу Яузы, где прошло его детство. По чудному совпадению это были родные места и наших мопсов.

Путь был не близким, с одного края большого города на другой. Дорога заняла много дней. Но кроме Булика, друзьям помогали перелётные скворечики, которых попросил Варкуша. Сизарик же в эти дни был занят выдворением на свободу Дарушки.

Мопсу-инвалиду опять готовилось переживание судьбы. Вот уже и телефонные звонки пошли по объявлению. Дарушка лежала в углу у входной двери и знала, что про её душу звонят. Не прижившись на новом месте, оказавшись ненужной, она стала страшно тосковать по матери и по прежнему хозяину. Даже братец Валарик снился ей по ночам.

Побег сопровождал Сизарик с целой армией пирнатых. В назначенный день слетелась вся округа. Здесь были все — галки, вороны, воробьи, скворцы и серые вороны, трясогуски и конечно же сизари. Все, кто мог лететь на большие расстояния, явились. Кто не мог лететь, тоже явились для поддержки и прикрытия. Люди не могли понять, что происходит и, задрав головы, с интересом наблюдали, думая про себя: что-то сейчас будет. В этой суматохе, Дарушка, гулявшая без поводка, внезапно скрылась в неизвестном для хозяйки направлении.

Уже поздняя осень была позади. Первый и второй снег растаял. Земля на Яузе была сухая и мёрзлая. Булика похоронили на том месте, где он сам попросил, в двух шагах от берега и подальше от человеческих троп. На его скромной могиле до самой темноты молча сидели два мопса. Ещё подлетали какие-то птицы, но долго не задерживались. Лишь Сизарик был где-то рядом.

* * *

— Надо же, — удивлялся Алексей, — каков ход истории. Не успели ещё убрать останки храма Христа Спасителя, как приступили и построили гостиницу «Москва».

— Да уж, — покачала головой Дина.

— А вот я тоже становлюсь частью этой истории. Помнишь, фотографа, который снимал разрушение храма? На мою долю выпало снимать, как ломают бывшую самой элитной гостиницу.

— К сожалению, — согласилась Дина.

— Как ты думаешь, что построят на месте?

— Говорят, новую внутри и прежнюю снаружи, но я в это не верю.

— А хотела бы прежнюю?

— Не знаю, — честно призналась Дина.

— А я не хотел бы, — тоже честно сказал Алексей. — За время работы с материалами по гостинице, да и за время съёмки, я пришёл к выводу, что лучше было бы оставить площадь.

— Но ведь исторически там не было площади, — возразила Дина. — Квартал был застроен, да и Манежной площади тоже не было, был другой квартал.

— Понимаешь, — рассуждал вслух Алексей, — открылся бы вид на Государственный Исторический музей и другие здания с этой стороны.

— Ты думаешь, как фотограф, небось! — засмеялась Дина. — Просто тебе было бы удобнее снимать.

— И да, и нет. А в общем, здесь же храмы стояли, между прочим.

— Ну храмы-то эти сегодня никто не будет восстанавливать, — категорично заявила Дина.

— А жаль, — покачал головой Алексей. — Поэтому что бы не построили здесь заново, не устоит здание. Нет фундамента.

— Какого фундамента? — не поняла Дина.

— Духовного фундамента, вот какого…

* * *

— Мама, а с чего всё началось? — спросила Дарушка Джесульку.

— Да мы сами виноваты, — с горечью в голосе ответила Джесси. — Тявкали целыми днями, соседей доставали.

— Но мы же не можем не тявкать на плохих людей! — возмутилась Дарушка. — Ты же сама меня научила, кто есть кто.

— Так-то оно так, но, видала, как всё получилось. И хозяина мы подставили своим тявканьем, понимаешь. Вот у него и не осталось выбора, иначе…

— Иначе бы, что?

«Иначе бы — кровь», — подумала Джесси и не стала отвечать ещё маленькой Дарушке.

— А я и сама знаю, — сказала та гордо. — Ты забыла, как эти новые жильцы тебя ласкали-ласкали, а затем вдруг пинать начали. Забыла, да?!!

Джесуля грустно смотрела на холодное звёздное небо и молчала. Дарушка же не унималась:

— Они и на хозяина нашего набросились! Ты вспомни, только, какие слова обидные говорили. Ух, если бы вместе с нами был наш папочка, он бы им показал.

Да, папочка Дарушки был солидный мопс. Уж он бы не позволил не только на себя орать, но и на всех, кого считал нужным защищать. Он мог повиснуть на каждом негодяя, так, что и челюсти не разожмёшь. Джесулька была не такая. Она боялась даже игрушек, поэтому у неё их и не было. А в Дарушке бушевала кровь отца.

— Понимаешь, — задумчиво произнесла Джесси после долгой паузы молчания, — наш хозяин тоже мог постоять за себя. Но он православный человек и привык терпеть до конца. Если такого человека вывести из себя, можно жестоко пожалеть. И наши глупые соседи должны быть рады, что вообще остались живы. Они на столько глупы, что не могут ничего предвидеть, не могут отдавать отчёт своим поступкам. В ярости он мог бы убить их и, зная об этом, терпел до конца. Терпение оказалось нашим общим Крестом, который мы и несём. Но тебе, по возрасту, наверное, не понять моих слов.

— Да, не понять, — согласилась Дарушка. — Но когда-нибудь я подрасту.

— Уже скоро, — улыбнулась Джесулька и тихо всплакнула про себя, очевидно, подумав о чём-то хорошем.

А Дарушка упрямо стояла на своём и буркнула:

— А людей-козлов, когда подрасту, я буду нещадно тяпать за пятки, вот…

* * *

— Ну что, малышиньки?! Одни сидите здесь? — проговорил добрый старичок, согбинаясь к захолодающим мопсикам. — И ты здесь, не злобливый.

— Здесь, а как же?! — отозвался Сизарик.

— Ну пойдём, пойдём скорее со мною. Я вам кашеньки дам.

Опираясь на свою клюшечку, неизвестный старичок поманил мопсиков за собою. Джесулька с Дарушкой послушно последовали за ним. Сизарик узнал его. Это был тот самый дедушка из поезда, который будто бы ехал в город Арзамас. Жилище его было нерукотворным.

Последнюю весточку от своего друга Варкуша получил пару дней тому назад.

«Я мечтаю там, где нет тления и холода, чтобы Господь определил меня пастушком. Мне будет дана поляночка, и я буду пасти на ней мопсов. Рядом со мною будет моя Джесуленька и Дарушка. Вся поляна будет полна пасущимися мопсами, мопсиками. Они будут кушать травку, осоку, будут резвиться между собой. Здесь никогда не будет зимы. А я буду присматриват за ними, чтобы всем было хорошо. Ведь это возможно там, правда? Ведь возможно же, возможно?! Конечно, возможно! У Бога нет ничего невозможного».

Эти мысли Варкуше передал его друг Сизарик. Это были не его мысли и Варкуша понял, чьи.

— Вы только не ищите его там, — сказал старичок, поглаживая журчащих мопсиков по головам, — его нет здесь. Он так мечтал вывезти вас, малышеньки, в новую, свою квартирку, где никто бы вас не пинал и не оскорблял. Но Господь в этой жизни от каждого требует научиться чему-нибудь доброму. Понимаете, родные, научиться доброму. Доброму знанию…

Но мопсики не хотели смириться с тем, что в этой жизни им уже не придётся увидеть своего первого и единственного хозяина. Поэтому каждый, кто приезжал на Яузу у шатрового храма Покрова Пресвятой Богородицы, приходил на старую берёзовую аллею, что у стадиончика, и надевал новые волшебные очки муромского изобретателя Эдика, мог видеть бегущих по ней двух мопсов. Они бежали мелкой рысью, дружно, рядом. Их глаза были устремлены куда-то только им одним известное пространство. Они бежали, но для смотрящих в волшебные очки не приближались. Этот бег был бесконечен и лишь один человек на земле мог знать, когда он прервётся.

Часть вторая

Как нескольким могло показаться, что наших мопсиков не стало и они ушли в небытие, то пришлось нам описать события действительно произошедшие чуть и много позже. Много позже действительного бытия.

* * *

Спустя какое-то время бег мопсов прервался и даже если бы кто пожелал, то не увидел бы их на аллее. Непреодолимая сила подвигла их на поиски хозяина в другом месте. И первым делом нужно было вернуться на прежнюю квартиру, тем более, что старичок наделил собачек способностью быть невидимыми и проходить сквозь запертые двери. Так Джесулька с Дарушкой оказались вроде бы дома.

Они узнали двор, подъезд, лестницу, по которой взбежали на третий этаж, дверь… Проникнув внутрь квартиры узнали и корридор. Что-то с тех пор изменилось, но не намного. Моментально рефлекс потянул их на кухню и пробежали было половину пути по корридору, но Джесси вдруг остановилась:

— Мы здесь не за этим.

— Ну мы хоть посмотрим одним глазком что там делается! — Возразила Дарушка.

— Нет, не посмотрим.

Дарушка несколько приуныла и поплелась за мамой, которая вернулась к входной двери. Интересующая их комната была первой по корридору. Да, в былые времена, возвращаясь с прогулки, они первым делом стремглав устремлялись на кухонку и проверяли состояние их мисок. Мисок ещё не было. Стремглав возвращались к ногам хозяина, которые уже переобувался в домашние тапочки. Теперь дружно с шумом продвигались вместе по длинному корридору в сторону кухни. Хозяин специально шёл медленно, как бы с трудом шаркая ногами, давая мопсам перед завтраком как следует нарычаться. От нетерпения Джесуля кусала хозяина за пальцы. Ему это очень нравилось, тем более, что для взгляда постороннего ритуал этот не казался игрой — всё происходило на полном серьёзе.

Сейчас, сидя у входной двери и глядя по узнаваемому корридору в сторону кухни, Джесулька вспомнила и представила этот их путь. За ним следовала мисочка каши на подносике. Дарушка, глядя на печальные глаза матери, терпеливо ждала конца воспоминаний. Она поняла, что теперь на кухне им делать будет нечего. Ни кто не переобуется здесь в корридоре, не пойдёт медленно туда… Ни кто не позаботиться об их мисочках с кашей, не опустит их на подносике… А значит и ощущение голода у нас не настоящие? Нет, ощущение голода всёж-таки настоящее.

Сглотнув слюнки Джесулька приподнялась:

— Давай зайдём сначала в комнату, а там уж, если повезёт, то и на кухонку.

— Давай. — Тихо согласилась Дарушка.

Мопсы осторожно, будто чего-то боялись, прошли сквозь дверь. Они боялись незастать хозяина и страх этот не был беспочвенным. Более того, само помещение теперь было неузнаваемо.

С тех пор как хозяин покинул эту квартирку, в его комнате поселился другой человек. Обстановка интерьера поменялась. Не то, чтобы мебель передвинули. Всё было другое. Уже и запахи другие. Ни что не напоминало о прежнем существовании. Для Дарушки такое обстоятельство оказалось менее болезненным — она прожила в тех условиях с полгода, а вот Джесулька запомнила всё в мельчайших деталях. Здесь прошло её детство, здесь она стала взрослой собакой, здесь она родила на свет Дарушку и Валарика.

Джесулька не двинулась дальше порога, повалилась на пол и заплакала. Вместе с нею заплакала и Дарушка. Никакого хозяина в этом неузнаваемом помещении не было в помине, да и не могло быть.

Чьи-то ласковые руки коснулись их голов и тихий голос прошептал:

— Не ищите, его нет здесь.

Добрый старичок стал выводить мопсиков наружу. Они в последний раз оглянулись на знакомый корридор в сторону кухни. От туда потянуло жареным салом на квашенной капусте. Ужасная вонь мгновенно заполнила всю квартиру. Голодные собаки со всех ног бросились наутёк по лестнице вниз.

* * *

Когда Никифору исполнилось пять лет, они с папой решили поехать в Муром. Во-первых, нужно было навестить талантливого изобретателя Эдика. Во-вторых, никак не удавалось папе осуществить мечту — посидеть на противоположном бережку реки и полюбоваться панорамой города. С некоторых пор мечта эта оставалась единственным утешением для Алексея.

Никифор же, подрастая, всё более интересовался о каких таких мопсах идёт речь. Он вырос на колыбельной, которую сочинил для него отец, а в ней был всего один куплет:

«Спи, мой маленький Никифор, глазки закрывай;

Пусть тебе приснятся мопсы, баю-баю-бай.

Ты возьми их на кроватку к своему бочку;

Пусть они журчат на ушко сказыньку свою.

Баю-баю-бай — Никифор засыпай.

Баю-баю-бай — мопсюшек вспоминай».

В конце концов детское сознание тоже порадило мечту, которая ассоциировалась с Муромом, с рекою, с видом на город из-за реки и с гуляющими по берегу у воды мопсами.

Однажды, укладывая сынка спасть, папа объяснил Никифору, что теоретически они уже были вместе — он и мопсы. Только когда он появился на свет, мопсов уже не было, но они знали, что он уже должен быть. Маленький Никифор ничего не понял из этого объяснения, но уснул крепким сном с мечтою когда-нибудь встретить этих мопсов, которые, по словам папы, отправились в путешествие в дальнюю страну.

И это путешествие действительно совершалось. Сизарик нашёл хозяина. Вернее, улицу, на которой тот теперь жил. Однажды какой-то мопс ему рассказал, что встретил случайного прохожего на прогулке и поймал на себе его печальный взгляд. Сизарик сразу подумал про Алексея и не ошибся. Он решил привести на эту улицу Джесульку с Дарушкой.

Они бежали мелкой рысью от Мытной по Шухова к башне. Сизарик летел впереди, будто указывая путь, но мопсы не видели его. Алексей радовался хорошему солнечному дню, глядя в окно, а Никифор лежал на диванчике, устремив свой взгляд в небо. Что-то там показалось ему интерестным и он вскричал радостно и громко. Папа обернулся на сынка и сказал: Никифорушенька, сейчас пойдём гулять. Как раз в это мгновение на противоположной стороне улицы пробежали Джесулька с Дарушкой. Когда Алексей снова повернулся к окну, то обнаружил на подоконнике голубка. Сизарик глядел на него через стекло и буд-то плакал.

* * *

— Ты кто?

— Я — Крысонька.

— А почему ты грустишь?

— Никто не любит меня.

— Тогда давай дружить?

— Давай!

Варкуша сидел на люке и поклёвывал размокшие хлебные крошки. Крысонька была сыта и просто поглядывала на него с интересом. Не переставая заниматься крошками, Варкуша рассказывал своей новой подруге невероятнейшую историю, произошедшую с его другом Сизариком.

— И чем же всё закончилось? — Поинтересовалась Крысонька.

— В том-то всё и дело, что история эта ещё не закончилась.

— А чем я могу помочь? Может быть я могу чем-нибудь помочь?

Варкуша на миг оторвался от крошек и задумался. Затем вновь принялся торопливо клевать:

— Наверное, можешь, если проникнешь в один дом и узнаешь время.

— Какое время?

— Время чего, а не какое.

— Так время чего?

— А это я и сам пока не знаю. — Задумчиво произнёс Варкуша. — Это тайна. Большая тайна. Но может быть мой друг Сизарик вскоре расскажет мне её.

* * *

Однажды, несколько лет позднее, Эдик сам приехал в большой город, но не для того, чтобы повидаться с Алексеем; свой приезд он сохранил в тайне. И как только он увидел в свои новые волшебные очки бегущих по аллее мопсов, то бросился бежать к Яузе, скрылся в кустах и горько-горько плакал. Затем вернулся в Муром, пошёл на противоположный берег Оки и зарыл там под камушком свои волшебные очки, дав при этом слово, что ничего подобного больше изобретать не будет.

С той поры прошло ещё сколько-то лет и, отчаявшись найти хозяина в большом городе, Джесулька вдруг вспомнила о Муроме, куда Алексей ездил к своим родителям и конечно же брал её с собою. «Так может он там, хозяин-то?» — подумала она. Дарушка в то время что-то захандрила.

— Не могу я больше скитаться с тобою, мама. — Хныкала она. — Может вернёмся к прежним местам или примкнём куда-нибудь?

— А как же Павлик?

— Какой Павлик?

— Ты разве не помнишь? Впрочем, действительно не помнишь, ведь тебе тогда ещё не исполнилось даже и двух месяцев.

— Расскажи мне.

И Джесулька рассказала Дарушке историю про маленького мальчика Павлика, который в детстве много болел и оттого всегда ходил закутанным в платочек. Чтобы как-то отвлечь мальчишечку от страданий, Алексей привёз мопсов в Муром. Павлика привели к нему домой, где он и увидел маленькую ещё Дарушку. Передать состояние ребёнка мы не можем, но осталась одна фотография, где всё сказано и без слов. Дарушка жила тогда в Муроме целых две недели и Павлик каждый день приходил смотреть на неё. Потом пришло время расставанья, но, удивительное дело, мальчик поправился и больше уже так не болел.

— Он живёт воспоминаниями о тебе. — Сказала Джесулька.

— Мальчик Павлик. — Проговорила Дарушка. — Я ничего не помню.

— А он помнит. Ты понимаешь, что мы нужны им, лудям-то.

Мальчику Павлику никогда не суждено больше было увидеть ни Дарушку, ни Джесульку, но впечатления о той встрече он сохранил на всю жизнь и всякий раз, беря в руки фотокарточку, сделанную его дядей в момент их встречи с крохотным мопсиком, его глаза наполнялись слезами радости и грусти. Помнили об этой встрече и некоторые взрослые, но они хранили молчание.

* * *

И вот Алексей с Никифором на противоположном берегу реки, от куда открывается удивительной красоты вид на город Муром. Было тепло и тихо — поздняя весна или раннее лето. Папа с сыном переправились на пароме и при этом старались не смотреть на город. «Вот когда придём на место, тогда и посмотрим», — решили они. Маленький Никифор сам ещё не много соображал, но слушал папу.

Паром отправился в обратный путь, а отец с сыном неторопливо пошли по берегу. Через какое-то время остановились; внутреннее чувство подсказало, что именно отсюда лучше всего наблюдадь панораму города. Никифор сел на песочек играть своим мишкой, которого с детства всюду брал с собой; других игрушек у него и не было. Алексей же, надышавшись полной грудью свежего речного воздуха, решил подойти к какому-то человеку, который стоял не вдалеке и просто смотрел на город.

— Добрый день! И мы тоже гуляем. — Поприветствовал Алексей незнакомца, присаживаясь на камушек.

— Здравствуй-здравствуй, сынок! — Ответил незнакомец не оборачиваясь.

Но Алексей увидел, что это был уже давольно старый человек, больше похожий на ветхого дедушку. В действительности это и был тот самый старичок из вагона, который когда-то давно ехал с Алексеем в Арзамас, только сейчас Алексей не признал его.

Оба смотрели вдаль, где на высоком противоположном берегу раскинулся Муром. Внимание Алексея привлекла одинокая лодочка, которая медленно приближалась на их сторону. В лодочке было два человека. Один управлял веслом, cтоя на корме, а другой просто сидел. На коленях второго был какой-то ящик, который тот бережно придерживал. Ветра не было вовсе, река, казалось, стояла, как озеро. Лодочка приближалась так медленно, что, наблюдая за нею, можно было задремать. Но спешить Алексею было некуда.

Наконец она причалила. Не обращая на Алексея и старичка никакого внимания, двое мужчин высадились из неё. Один из них, с огромной бородой, вытащил лодку на берег и затем стал помогать второму выгружать какое-то оборудование. Второй, интелигентного вида средних лет молодой человек, не расставался со своим ящиком, но отдавал какие-то распоряжения. Выбрав подходящее место на берегу, они стали собирать какую-то конструкцию, поверх котой и был укреплён дорогой ящик.

Теперь Алексей догадался, что тут происходит на его глазах.

— Николай Николаевич! — Позвал бородатый мужичок. — Мне может лодку-то отогнать?

— Нет, дорогой, нет. Ты, брат любезный, в лодку-то садись, да отплыви чуть от берега и прямо напротив меня.

— Да я уж полноте…, барин…

— Давай, дорогой, давай. Ты и есть мой сюжет.

Нечего делать, но мужичок с охотой быстро спустил свою лодку опять на воду и отплыл на некоторое расстояние от берега. Тем временем фотограф окончатильно приладил свою камеру на штатив и, прильнув к волшебному ящичку, начал колдовать над экспозицией. Мужичок с лодки поглядывал в его сторону и буд-то чего-то ждал, какой-то команды. Наконец фотограф поднял вверх руку. Мужичок крепче взялся за весло. Мгновение…

— Плыви к берегу, дорогой! — Радостно позвал фотограф.

Алексей, наблюдая происходящее со стороны, поймал себя на мысли, что сюжет этот до боли ему знаком. Он лихорадочно перебирал в памяти, где он мог видеть подобное? Впрочем, с нами часто бывает так, что происходящее сейчас кажется уже было когда-то.

«Но нет, где же я видел этот сюжет?! Боже! Да ведь на одной из моих краеведческих фотографий было нечто подобное. Постой! Постой-постой! А какой же год? Там был 1901…».

Алексей медленно привстал с камушка, на котором сидел. Широко раскрытыми от удивления глазами он смотрел, как муромский фотограф Сажин складывает своё не хитрое оборудование, как мужичок-лодочник помогает ему, и как они медленно отчаливают от берега. Только теперь Алексей заметил, что в перспективе их движения от берега на противоположной стороне его виднеется дом Журавлёва, взорванный в 2001 году, а на горе собор Рождества Богородицы, уничтоженный ещё в 1940-е годы. Есть там и веранда — смотровая площадка с Окского сада на Оку. А чуть выше, над кронами деревьев, виднелись маковки колоколен храмов, разгромленных в 1930-х годах.

«Господи! — Воскликнул Алексей не про себя, а вслух. — Да ведь это Муром начала XX столетия. Ну да, точно так. Нет, не может этого быть. Но ведь я вижу это, я вижу это…».

Он стоял заворожённый и от восторга готов был кричать. Взгляд его пробежал всю панораму Мурома. Да, все храмы древнейшего города были на своих местах. Ему захотелось побелиться своей радостью с кем-нибудь, хотя бы с этим старичком, что стоит неподалёку.

«Вот это видение? — Думал про себя Алексей. — Интерестно, а этот старичок тоже видит тоже, что и я? И где же волшебные очки Эдика?! При чём тут волшебные очки Эдика?!».

Алексей радостно прагал вокруг камушка, под которым как раз и были зарыты эти самые волшебные очки. Старичок, между тем, хитро улыбнулся и потихоньку пошёл вдоль берега…

* * *

Тем временем Никифор продолжал сидеть на песочке и играть в него вместе со своим медвежоночком по имени Кузя. В какой-то момент он решил заняться серьёзным строительством плотины и сказал: «А ты посиди пока». Медвежонок Кузя покорно сидел за спиною Никифора и наблюдал за тем, как маленькие ручонки возводят грандиозный проект. Ни кто из них не заметил, как кто-то приблизился.

— Похоже, мы здесь никогда не были. — Проговорила Дарушка, суровым взглядом обозревая панораму города.

— Нет, — возразила Джесулька, — чувствую, это и есть тот город. Кажется, добрались.

— Может спросить кого, уточнить? Стоит ли перебираться на другой берег? Вот хотя бы у этого мальчика, что играет в песке.

— Ты спроси, — ответила Джесси, а я пока здесь передохну, запыхалась от жары.

Дарушка осторожно подошла к Никифору и со стороны казалось, будто о чём-то спрашивает его. Джесулька отдыхала поодаль, внимально наблюдая за дочкой. Она не решалась приблизиться, ибо видела, что за спиною играющего в песочек мальчика сидит ещё кто-то и не шевелится. Дарушка же сразу догадалась, что плюшевый медвежонок всего лишь игрушка, которого и обнюхивать-то незачем, но Джесси с детства боялась их. Однако что-то насторожило её, привлекло пристальное внимание, подавило страх и заставило медленно приближаться.

Дарушка уже возвращалась с вестию, что маленький мальчик настолько мал, что ничего не знает. Она удивилась, почему мама сама теперь приближается к нему. Мопсы осторожно, недоверчиво подошли сзади. Никифор обернулся. Теперь он видел две пары огромных внимательных глаз, смотрящих не моргая в его глаза. Эти пары никак не могли его узнать, равно как и он не мог узнать их. Между этими существами была какая-то нивидимая притягательная сила, о которой словом не скажешь и чувством не передашь.

Никифор вдруг снова стал заниматься постройкой своей плотины. Казалось, начилие неожиданных зрителей заставило его работать усерднее и ответственнее; он даже кряхтел от старания. Джесуля, поняв, что опасности он маленького мальчика никакой, приблизилась на расстояние скока к предмету своего внимания. Она села напротив и смотрела на этот предмет пристально. Дарушка ничего не понимала и терпению от созерцательности мамы пришёл конец. Вообще, Джесулька по жизни отличалась удивительной созерцательностью, а Дарушка была не такой.

— Мама! Ну что мы сидим?

— Видишь ли ты этот предмет? — Тихо прошептала Джесуля.

— Вижу. — Недоумённо кивнула Дарушка.

Мама по-прежнему сидела напротив медвежонка Кузи и смотрела своими большущими глазами на него. Дарушка догадалась.

— Это всего лишь игрушка, — шепнула она на ухо, — её нечего бояться.

— Не в игрушке дело. — Не поворачивая головы ответила Джесси. — И сама вижу, что игрушка.

— Это его игрушка, — пояснила Дарушка, носом показывая на Никифора. В эту минуту она была важной от чувства своего ума и сообразительности.

— Видишь ли ты, дочка, во что он одет?

— Мальчик?

— Нет же. Медвежонок этот?

Дарушка недоумённо перевела взгляд с Никифора на его игрушку и только сейчас обратила внимание, что меджевонок действительно был во что-то одет. Не подавая вида, что ничего не может сообразить толкового, она проговорила:

— Ну и что?

— Как же ты до сих пор ничему не научишься? — Вздохнула Джесси. — Ну посмотри же.

Но Дарушка ничего не могла понять.

— Это же моя попоночка.

— А-аа… — Ахнула Дарушка и прижалась к матери.

— Это моя послеродовая попоночка, точно, и никакая другая. Впрочем, не удивительно, что ты не знаешь этот предмет, дочка. Лучше бы тебе и не знать.

— Но разве игрушку можно так одевать? — Тихо возмутилась Дарушка.

— И мне интерестно, кто это придумал. — Проговорила Джесулька, так до сих пор и не сводя взгляда со своей попоночки. — Но я догадываюсь кто. Есть только один человек на всём белом свете, кто мог бы так сделать.

— Кто?

— Кто… Нашь хозяин. Но только я не вижу его здесь.

— А-аа… — Снова тихо ахнула Дарушка, просветлённая озарением мысли. — Так я знаю теперь, кто этот мальчик.

— Тихо. — Сказала Джесси. — Мы не станем к нему подходить.

— Почему? — Удивилась Дарушка.

Но Джесси не пожелала открыть тайну бытия, очевидно известную ей.

* * *

— Сынок! Сынок! — Громко позвал Алексей, устремляясь к Никифору. — Ты видишь это?!!

Никифор обернулся на сияющего отца, но в ту же секунду снова продолжил копать. Алексей подбежал к нему и присел на корточки рядом. Большая канава для будущей грандиозной дамбы с плотиной была готова.

— Папа! — Неожиданно воскликнул Никифор. — А ты видел этих собачек?

— Каких собачек, сынок?

— Ну таких, про которых ты мне рассказывал.

— Собачек? — Снова переспросил Алексей. — Нет. Где я их должен был видеть?

— А я видел. Было много собачек.

Алексей ничего не понял. Он приподнял голову, оторвав взгляд с плотины и перенеся его на город. Там, на противоположном берегу его, никакого дома Журавлёва не было.

* * *

— Значит ты и есть тот самый Сизарик! — Воскликнула Крысонька. — Мне Варкуша о тебе много рассказывал.

— А где он сам?

— На промысле. Где же ему ещё быть? А ты всё летаешь?

— Всё летаю.

— И не устал?

— А ты всё ползаешь?

— Ползаю.

— Всё прячешься?

— Иногда прячусь, ведь не любят меня. Даже, можно сказать, всегда и прячусь.

— И не надоела тебе такая жизнь?

— Нет, голубок, не надоела.

— Вот и мне моя жизнь — стихия.

— Что это ещё за стихия? Полёта что ли?

— Стихия общения! — Гордо произнёс Сизарик и добавил затем: — Стихия почты, стихия корреспонденции…

Он хотел было продолжить список, но тут появился Варкуша:

— Здравствуй, Сизарик!

— Здравствуй, дружище! Какие новости?

— Так это мы у тебя должны спрашивать про новости. — Удивился Варкуша. — У меня вот новый друг. — Он посмотрел в сторону Крысоньки.

— А мы уже познакомились. — Многозначительно проговорила она.

Друзьям стало хорошо и весело.

— Чего бы поклевать… — Загадочно произнёс Сизарик.

— Так ты голодный! — Воскликнул Варкуша. — А всё болтаешь и болтаешь. — Ну ка, полетели живо, я тебе такую крышу покажу!

— Нет уж. — Возмутилась Крысонька. — Раз уж мы сами собою познакомились, то я сегодня угощаю!

Вся компания отправилась в гости к Крысоньке. Наевшись там до отвалу горелых хлебных корок, Сизарик расправил наконец свои затёкшие крылошки и сладко потянувшись загадочно так сказал:

— А у меня ведь новость есть.

— Что жь ты, хитрец, молчал? — Насторожился Варкуша. — Надо было сначало новость нам рассказать.

— А у нас, почтовиков, — гордо произнёс Сизарик, — хорошие новости принято на потом оставлять.

— У на-ас, поч-тови-ков! — Передразнил Варкуша друга. — Смотри, не зазнайся, приятель. Говори давай, что за новость такая.

Сизарик выждал паузу и когда в коморке Крысоньки стало совсем тихо сказал:

— Был я в Муроме на прошлой неделе. Летал себе за рекою, летал. Устал. Решил посидеть у водички на противоположном берегу, взглянуть на город, так сказать, человеческим взглядом. Выбрал себе камушек, да и сел на него. Гляжу. Что такое?! Буд то другой город. Взлетел повыше. Нет — Муром. Приземлился — опять ничего не понимаю. Так я несколько раз то взлетал, то приземлялся, пока совсем не умаялся. И тогда решил сравнить достопримечательности. Вы же знаете, какие у нас самые любимые достопримечательности. Правильно, высокие колокольни храмов. Там высоко и покойно. И вот считаю я их, считаю, а им то с камушка счёта нет. Взлетаю и опять ничего не вижу. Так я постепенно догадался, что не город меняется пред взором моим, а само время меняется. Вот так.

— Да не уж то такое бывает на самом деле? — Удивилась Крысонька.

— У него чего только не бывает. — Сурово подтвердил Варкуша. — Вообще, я тебя предупреждал, какой жизнею мы живём.

— Я тоже так хочу жить. — С готовностью воскликнула Крысонька.

— Для этого должна быть мечта. — Задумчиво произнёс Сизарик. — Да не простоя мечта, а такая, чтобы за душу брала.

Он не договорил. Голос его дрогнул, он всхлипнул и заплакал так сильно, что слёзы ручьями полились из его глаз. Сухая хлебная корочка перед ним вскоре размякла, а Варкуша с Крысонькой сидели напротив него и с удивлением смотрели на всё это. Выплаковшись, но продолжая всхлипывать, Сизарик снова заговорил:

— И вот взлетал я, взлетал, а тут и вижу вдали по берегу показались две белые точечки. Они приближались, приближались, так вдоль водички бежа. И когда уж совсем близко стали, разглядел я двух собачек. Хотел было взлететь, но не мог. Сижу на своём камушке будто заворожённый и всё смотрю, а они уж в двух шагах. Так мимо меня и пробежали, не останавливаясь.

Он снова громко всхлипнул и опять было залился слезами, но Варкуша закричал:

— Ну?! Что это было?

— В одной собачке я узнал нашего Булика, а в другой Валарика…

Варкуша так и развёл крылошками, а Крысонька с удивлением посмотрела на него.

— И вот взлетел я, — из последних сил закончил Сизарик, — и никого уж больше не видел.

— Ну и дела… — Покачала головой Крысонька.

— Вот так корреспонденция… — Задумчиво произнёс Варкуша.

Теперь им было что обсудить на общем собрании двора.

* * *

Когда Никифору исполнилось сорок лет, он поехал в Муром, чтобы зайти в один дом. Там жил старичок, к которому направил его Алексей. Некогда сам Алексей, когда был помоложе, общался с отцом этого теперь уже старичка и узнал от него интерестную историю о фотографе.

Когда в середине XIX аж века начала появляться фотография, один молодой человек решил заняться столь новым делом, чтобы собрать на этом небольшой капитал. Поехал за благословением к какому-то старцу. Вернулся, а фотографию открывать не стал. Однако люди видели его, что ходил по городу с деревянным ящиком и снимал; всё больше храмы да храмы, монастыри и собор. Перед своею смертию уже в 1910-х годах, наказал сыну сберечь негативы, а их уж к тому времени была, может, тысяча! Сын фотографией не увлёкся, но в память об отце уважал этих людей и всегда помогал, если надо было. Работал речником. По его собственным воспоминаниям, часто перевозил на противоположный берег то одного фотографа, то другого, кто попросит. Любили они снимать панораму-то города из-за реки. Коллекцию же отца хранил в тайне и ни к кому из этих фотографов не обратился, чтобы хоть фотографии для него напечатали. Видать дороговато было.

И вот наступил 1918 год. Поняв, что происходил вокруг, речник этот насторожился. Рассказал своему малолетнему сыну про коллекцию негативов, вместе перепрятали её, глубоко закопав. С этим то сыном, когда он уж сам стал ветхим старичком, и удалось однажды побеседовать Алексею. История эта походила на легенду и о судьбе тысячи негативов второй половины XIX века казалось никто уже не знал.

Никифор зашёл в ветхий деревянный дом сильно пригнувшись у порога, чтобы не стукнуться головою о дверной косяк. Здесь его ждали. Седовласый старичок сидел за большим дубовым столом, стоявшим посередине комнаты. Он ждал, ждал появление Никифора с нетерпение. Никифор знал, что не только этот ветхий дом, но и весь квартал обречон на снос, как и многие другие, которые уже были сметены. Он знал также, что переедет этот ветхий житель в новый каменный или панельный дом со своим жалким скарбом и дни его будут сочтены. Так было со многими и с его прародителями тоже. Сегодня Никифор пришёл, чтобы принести этому старичку маленькую радость.

Он сел напротив. Положил на стол небольшой альбомчик для фотографий. После некоторой паузы тихо сказал:

— Вот, мой папа просил передать Вам эту фотографию.

Достал из альбомчика небольшого, с размера первых почтовых открыток, фотокарточку и положил перед собою, не торопясь передать, а завершая вступительную речь.

— По словам Вашего незабвенного батюшки, Ваш дед, кажется, работал до 1918 года речником. Он дружил со многими тогдашними фотографами города и всячески помогал им. Наверное в память о своём отце, который тоже вроде бы был фотографом. И вот на этом снимке теперь уже точно можно сказать Ваш дед. К сожалению сам он этой фотографии никогда не видел, но если бы показать сейчас, но непременно бы вспомнил историю, когда и кто его снял. Очень прошу принять, покорнейше прошу, очень… буду рад.

Он осторожно протянул фотокарточку через стол и передал в дрожащую руку старичка. тот, по видимому, испытал желание немедленно встать и подойти к окну поближе к свету, но удержался ради гостя и приличия. никифор же заключил:

— Папа просил передать Вам, так как историю Вашей семьи он узнал от вашего же отца. Сам он приехать не смог, возраст… Вообще, чтобы так уверенно сказать, кто на этой фотографии изображён в лодочке, кто мог её снять и когда это было, на это ушли годы его жизни. Нет, вся жизнь его была посвящена этому — собиранию незабытых имён.

— Да-да, — покачал головой седовласый старичок, — не выпуская из рук фотокарточки и продолжая смотреть на своего дедушку, который сам смотрел на старого уже внука будто через время. — Очень давно мы беседовали на эту тему, когда Ваш батюшка приезжал к нам. В основном он общался с моим отцом, а я ведь, по правде сказать, был очень далёк от всего этого краеведения.

Старичок улыбнулся с сожалением, понимая, что может быть в своей жизни чего-то не добрал прекрастного.

— Как он сам? — Спросил неожиданно.

— Да как? Держится. Всё в своих фотографиях.

— В фотографиях? — Переспросил старичок. — Да, действительно. А я вижу, Вы, молодой человек, достойным приемником стали?

— В общем, да, хотя, по правде сказать, мне менее повезло, чем отцу. Он всё жь таки успел застать некоторых старожилов, которые что-то ещё помнили на этом свете. Помнили о том времени, когда все ещё храмы были, когда за километры был слышен праздничный колокольный звон. Он видел этих людей, рассказывал, как они плакали, вспоминая о том времени. Говоря о них, он и сам плакал, будто пережил всё это вместе с ними. Я же совершенно другой по своей натуре, по характеру. У него горели глаза от каждой новой фотографии, которую удавалось найти и сохранить. А я родился не здесь. Мы часто приезжали сюда, в этот город, но по-настоящему к его корням, истории я так и не прикипел. Однако всё, что собрал и сохранил мой отец, я ценю и буду сохранять до конца моих дней.

Старичок задумался над этими последними словами Никифора. Через минуту тишины, когда тот подумал уже было уходить, старичок вдруг спросил:

— Как Вы думаете, чтобы сохранить коллекцию, нужно ли её вывезти за пределы, где она могла бы быть по-настоящему полезна?

Никифор понял вопрос.

— Я в этом убеждён. — Ответил он без колебаний. — К сожалению очень часто коллекции погибают, попадая в самые разные руки бездуховных профессионалов, движимых сиюминутными целями. Подчас единственным спасением для коллекции является помещение таковой в место, где она ни для кого не представляет интерес. Я таких случаев много знаю.

Ещё немного посидели и Никифор понял, что ему пора уж собираться. Он ушёл, а старичок, подойдя ближе к окну, долго ещё держал в руках старинную фотографию и всматривался в маленький лик своего дедушки-речника, сидящего в лодочке на фоне чудной панорамы древнего города Мурома.

* * *

Собачий век не долог. Наступил день, когда Джесулька почувствовала, что уже не в силах больше путешествовать.

— Его нет дома и дома уж нет, он другой; его нет там, где мы когда-то были вдвоём; где же он? — Грустила она, понимая, что надеждам никогда уж не суждено сбыться.

— Что же нам делать?! — Плакала Дарушка, не в силах смотреть, как убивается мать.

И мопсы расстались. Да, решение это было принято Джессей, когда она всё поняла. Она не хотела, чтобы малышка Дарушка видела её старость. Она захотела вернуться к той доброй женщине, у которой жил Шарпик. Вернуться в надежде, что не прогонят её.

Дарушка наотрез отказалась вернуться в тот дом, куда была пристроена в год разрыва с матерью и Алексеем. Поняв, что возле мамы её теперь уж никак не удержаться, в отчаянии собралась было в Новосибирск.

— Что тебе там делать, несчастная? — Остановил её какой-то пролетавший мимо воробей по кличке Чирика. — Разне не помнишь ты, что там произошло? Никого там нет. Ни брата твоего Валарика, никого…

Дарушка принялась было хныкать, но Чирика сжалился над нею.

— Ладно уж, отведу тебя к нему.

И действительно, через некоторое время Дарушка повстречалась со своим братцем Валариком, с которым жизнь разлучила их ещё в раннем детстве. А Джесулька вернулась на Войковскую.

Здесь уже не было Шарпика и ни что даже не напоминало о нём. Не было и прежней хозяйки. Её приняли подросшие дети, но без прежней радости (кому нужна старая беглая собака?). Поняв, что жизнь земная кончилась, Джесуля совсем загрустила.

Целыми днями она лежала под кроватью, опустив голову на вытянутые передные лапы. Лежала так и смотрела куда-то в даль. Ела через раз или вовсе не ела. Гуляла нехотя, медленно бродя по не радовавшей её площадке.

Взрослая уже дочь хозяйки, видя страдания собаки, подумывала о тяжкой болезни, которая мучит бедное существо. В конце концов она решила облегчить положение и поехала с мопсом в ветеринарку. Куда её везут, Джесульке было уже всё равно.

Молодой ветеринар осмотрел собаку и сделал заключение, что она физически здорова.

— Но я не могу её взять обратно! — Взмолилась девушка.

— Почему же? Собака здорова.

— Не-мо-гу.

— Да, она стареет, но ещё долго проживёт.

— Да не могу я, не могу! — Вскричала раздражённо девушка. — У меня там молодые щенки уже. И вообще, эта собака много лет назад сбежала от нас, а теперь вот вернулась…

Услышав эту историю, молодой ветеринар удивился. Он тяжко вздохну и, взяв шприц, медленно подошёл к покорно лежавшему на столе мопсу. Ласково проведя по его спинке ладонью, он только теперь заглянул ему в глаза. Мопс также посмотрел в глаза ветеринару. Девушка стояла у дверей в напряжённом ожидании. Да, о щенках, которые остались дома, она сейчас думала больше и ей хотелось, безусловно, чтобы всё сейчас здесь кончилось поскорее. Но ветеринар почему-то медлил.

— Ну что же вы?

После столь внезапной и продолжительной паузы, молодой человек медленно повернул голову в сторону девушки. Она поймала на себе его обескураженный, растерянный, но как будто чем-то внезапно поражённый взгляд.

— Ну? — Снова проговорила она теперь уже еле слышно.

— Простите, — тихо ответил ветеринар, — но я не могу сделать этой собаке укол.

— Почему? — Так же тихо, почти шопотом, спросила девушка.

И после очередной паузы ветеринар проговорил:

— Я увидел в этих глазах че-ло-ве-ка…

* * *

Однажды Алексей заболел и отлёживался у себя в комнатушке. Как-то воздним вечером Никифор зашёл к нему и они долго сидели молча.

— О чём ты думаешь, папа? — Наконец спросил сын.

— О Джесси.

— О тех мопсах? Да столько уж лет прошло!

— Вся жизнь прошла, сынок, это верно.

— Удивительно. Я, по правде сказать, думал, что тебя кроме краеведения в этой жизни и не интересует ничего больше.

— Спасибо тебе.

— За что? — Не понял Никифор.

— Что не бросил, а приобщился. Придёт время, тоже станешь приемника подыскивать.

— Да, такие материалы не должны пропадать.

— А ты знаешь, какой эпизод однажды со мною произошёл? — Внезапно переменил тему Алексей, в душе снова возвращаясь к мопсам.

Никифор приготовился выслушать.

— Вышел я мусор выбросить в контейнер, который от нашего подъезда через дом стоял, ну и Джеська естественно со мною. Её тогда уже год был и она любила первым делом всё возле своего подъезда исследовать. А двор у нас был плохой, проезжий. Я всегда старался из подъезда за дом побыстрее проскочить, чтобы, не дай Бог, машина какая не появилась. И вот иду быстрым шагом, зову Джесси, а она не идёт, обнюхивает там чего-то. Настроение в то утро было у меня скверное. Поэтому я плюнул на всё и пошёл к мусорке один. Ну а Джеська пусть поищет хозяина своего, думаю. И вот возвращаюсь назад и вижу, как стоит на дороге возле нашего же дома машина, водитель терпеливо чего-то ждёт, не едет. А перед машиной этой мечется моя Джеська, бегает кругами, визжит, меня ищет. Бегает на месте, прямо перед машиной, кругами… Визжит, плачет, не может меня найти и сообразить не может, куда я подевался.

Никифор поднял взгляд на отца. Тот смотрел в потолок и глаза его были влажные. Никифор подумал, как вообще такое смог досказать отец, который обычно подобные вещи досказывать не мог. Но Алексей досказал.

— И вот я бросился к своей Джесси, она увидела меня. Машина проехала. Я многое понял в тот миг.

Никифор слушал.

— Ты даже не знаешь, сынок, не можешь себе представить, как я ждал твоего появления с тех пор, как не стало у меня собак. Так я ждал! И радовался, когда ты наконец появился. И ты рос, и я знал, что мы каждый сам за себя. Каждый сам спасается, понимаешь?

— Понимаю. — Кивнул Никифор.

— Господь видит, кто как спасается. У человека есть мать и отец. Одна мать и один отец, других быть не может. У человека один небесный Отец. Всё самое главное в одном, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и у собаки также — хозяин один. Впрочем, может быть и несколько, это как жизнь повернёт. Но как для нас с тобою Отец наш небесный один, так и для собаки первый хозяин один. Он её принёс в дом, он её … — И только здесь Алексей остановился и не захотел больше говорить.

А что говорить, когда Никифору и так было всё ясно.

* * *

Через месяц из Мурома Алексею пришло письмо от того самого старичка-ровесника, чей дед работал лодочником, да фотографов через речку перевозил. Сам Алексей в Муром уже не мог поехать, но Никифор отправился туд же.

Когда ломали квартал со старыми деревянными домишками, в одном из которых и жил наш старичок, то переселяли жильцов, помогая им транспортом безвозмездно. Осматривая свой не великий скарб, старичок волновался, всё не мог вспомнить про что-то важное. Он ещё и ещё раз осматривал погруженные на грузовик вещи, но не находил чего-то.

— Как же так, — качал он головой, — ведь что-то я помню. В далёком детстве отец рассказывал и только теперь я вдруг вспомнил. Но что? Что-то ещё должно быть. Ах, незадача какая!

Уже и рабочие с ломиками принялись за разборку заборов, сараев. Грузовики тронулись. Вдруг кто-то увидел крысу, нагло сидевшую у всех на виду.

— Надо же?! — Возмутился кто-то и запустил в неё камнем.

Камень ударился о что-то металлическое, но крыса не сдвинулась с места. Последовал ещё один бросок кирпичом. Кирпич ударился о что-то металлическое и раскололся надвое. Крыса продолжала сидеть, как ни в чём не бывало.

— А ну я тебя! — Закричал один из рабочих и с ломом наперевес медленно пошёл к ней.

Он осторожно ступал, глядя, как крыса следит за ним. Их разделял всего шаг. Человек замахнулся ломом и только сейчас животное метнулось всторону и скрылось в кустах.

— Молодец, Крысонька! — Закричали одновременно Сизарик и Варкуша. — Ну и храбрая же ты!

Раздался досадливый удар ломом по чему-то металлическому. Подошли остальные рабочие. Кто-то крикнул:

— Дедушка! Это не ваш сундук с добром?

Наш старичок со слезами на глазах буквально подполз к нему.

— Вот он! Вот он родимый… — Плакал никого не стесняясь он.

Рабочие рассмеялись. В памяти дедушки моментально воскресились кадры, как будучи ещё мальчиком, он помогал отцу зарывать этот сундучок не глубоко в сарае.

Приоткрыли крышку. Батюшки! Одни стекляшки.

— И на что тебе это, дед? — Спросил кто-то из толпы безразлично.

— Миленькие! Голубчики!!! Погрузите… Сынки!

Так и быть. Погрузили.

Вот за этими негативами и приехал Никифор. Приехал тайно, ибо слух о находке пополз по городу. Моментально к старичку стали приходить какие-то «добрые» дяди и тёти. Из музея, из администрации, из благотворительных организаций. Просили хоть одним глазком взглянуть. Тогда и вспомнил потомок никому неизвестного ещё муромского фотографа-любителя последний разговор с Никифором о бездушных профессионалах. Вспомнил и решил передать коллекцию подальше от родных мест. Для лучшей сохранности.

Но Никифор вернулся из Мурома не только с этой находкой. Одна новость у него была важнее другой. Когда Алексей услышал про вторую, не мог удержаться, чтобы не заплакать. Воистину, Господь творит не случайные чудеса.

Так вот, спустя ровно сто лет, как в Муроме уничтожили собор Рождества Богородицы — главный храм города — встал вопрос о его восстановлении. Но что восстанавливать, в каком виде? Известно, что за свою историю памятник этот не раз подвергался существенным переделкам. Решили опереться на материал 1900-х годов (фототипические открытки и некоторые фотографии), ибо другого не было.

— Ты знаешь, сынок, что до реставрации в 1870-х годах Собор имел внутреннюю роспись? — Спрашивал Алексей Никифора прекрастно понимая, что тот знает. Затем продолжал. — Эти бесценные фрески о житии Петра и Февронии погибли. Однако сегодня Господь дал нам шанс.

На сканирование стеклянных негативов у Алексея с Никифором ушло два месяца. Они не могли быстрее, так как каждая вновь появляющаяся на экране компьютера фотография заставляла по долгу неотрывно глядеть на неё. Боже! Никому неизвестный Муром середины XIX века.

Этот фотограф-самоучка, получивший благословение старца, снимал то, что было уничтожено здесь в лихолетье 1930-х годов. Подробно снимал, в деталях. Никифор сканировал эти стекляшки и вместе с Алексеем думал о старце, который всё знал наперёд. Впрочем, на Руси таких было не мало.

Коллекция действительно насчитывала почти тысячу негативов. Они были сделаны, но никогда не напечатаны. Были аккуратно сложены для хранения. И мы знаем имена, кто их хранил и спасал. А вот и сами изображения.

Богородице-Рождественский собор до реставрации, в период неё и после. Подробно, в деталях, со всех точек. Интерьеры собора до реставрации. Фрески просняты подробнейшим образом. Другие храмы Мурома до их капитальной переделки. Виды благоустройства Мурома: мощение дорог, устройство водопровода, фонарей, фонтанов… всего не перечислишь. Уличные сценки, типажи. Ни кто даже не догадывался, что делает этот человек с деревянным ящичком. Самое, пожалуй, важное — Козмодамианский храм. Фотограф снял его буквально за месяц до обрушения шатра. Всего несколько фотографий, о которых многие исследователи лишь мечтали.

— Я знал людей, — произнёс Алексей со скорбию в душе, — которые не могли об этом даже мечтать. А мы это увидели. Ты бери, сынок, эти диски и вези в Муром. Теперь, когда такая работа закончилась, снова можно подумать и о вечном.

* * *

Однажды Никифор, разбирая электронный архив отца, наткнулся на фотографии, сделанные им в период его проживания в комнатушке в Свиблово. Алексей выехал от туда ещё до появления сына, но, странно, он никогда не показывал ему эти снимки. Неторопливо перелистывая электронные страницы, Никифор вдруг обнаружил, что кроме архитектуры, его отец любил также снимать и природные пейзажи. Интерестно, когда пришла эта мысль впервые или кто подвиг его на это? Никифору захотелось побывать в этих местах на Яузе, может быть поснимать, а затем сравнить перемены. Он отправился в тёплый осенний день.

За полвека здесь многое переменилось. Был заново благоустроен стадиончик, благоустроен и берег Яузы. Колосилась густая трава на игровых и спортивных площадках. Быть может деревья были другие? Не важно. Осталась ли аллея? Да, к счастью осталась. С этой аллеей, разделяющую Яузу и стадиончик, кажется всё по-прежнему. Никифор сдела несколько кадров окружавшего его ландшафта и не торопясь пошёл от начала аллеи к её концу. Вот и он. Здесь Никифор остановился и ему захотелось оглянуться назад. Он оглянулся.

Там, в начале аллеи, показалось какое-то движение. Он повернулся и пристально стал всматриваться в даль. За шёпотом деревьевь чужих шагов не было слышно. И он ждал.

Они показались… Шарпик и Булик. Дарушка и Валарик. Сизарик с Варкушей. Крысонька и Чирика. Рядом с ними были и какие-то другие зверушки и птички. Все были вместе и медленно двигались по аллейке. Им было весело и хорошо вместе. Они окружали идущего посередине человека, толпились и суетились возле его ног. Дарушке нужно было больше всех — она старалась подпрыгнуть и толкнуть хозяина в колено. Не получалось, но попытки следовали одна за другой. Никто её не сдерживал. Все были счастливы.

В этом человеке Никифор узнал своего отца. Он ласково и нежно улыбался. Таким в жизни он его не помнил. А теперь?.. Алексей был тоже счастлив, как и все, окружавшие его. Они шли по аллее может быть к тому лужку, о котором всегда мечтали, чтобы там беззаботно пастись под хранимым оком небесного Отца. Шли, но не приближались. Только теперь Никифор разглядел, что на руках отца мирно спала обретшая вечный покой со своим хозяином его маленький мопс Джесси.

(2003—2004 г.г.)

Content

Глаза надежды
повесть
Алексей Комлев

Часть первая

Часть вторая