Слейд Стюарт

Казанские "Тандерболты"

Стюарт Слейд

Казанские "Тандерболты"

Эта книга с почтением посвящается памяти Эндрю Иенсена, моего давнего друга. Он был бесценным членом "Совета", а его огромный кругозор мог сравниться только с его здравомыслием, любезностью и джентльменским поведением. Его уход в сравнительно раннем возрасте стал большой потерей, и по нему скучают все, кто удостоился чести знать его.

Благодарность

"Казанские "Тандерболты" наверняка не были бы написаны без помощи множества людей, уделивших своё время и силы проверке технических деталей повествования. Особенно я благодарен ветеранам, летавшим на P-47 во время Второй Мировой, за их воспоминания и рассказы. С кем-то из них я знаком лично, о других знаю только через Интернет, где они опубликовали свои истории. Я также благодарю коллектив "Совета" и свою жену Джозефу. Без её выдержки, долготерпения, поддержки и неутомимой помощи этот роман остался бы ни чем иным, как смутными представлениями, плавающими на задворках моего ума.

Предупреждение

Сюжет книги – плод вымысла, существующий в альтернативной вселенной. Все персонажи, появляющиеся в ней, придуманы. Любое их совпадение с настоящими людьми, живым или умершими, совершенно случайно. Хотя в тексте присутствуют имена реальных исторических личностей, в том числе встречавшиеся ранее, их действия не обязательно представляют тех же самых людей, которых мы знаем по нашей действительности.

Предисловие переводчика

Начав работу над второй книгой Слейда, я сразу заметил, насколько улучшился литературный язык автора. Несмотря на то, что он пишет со строгим соблюдением английской грамматики, от этого неизбежно повторяясь во многих предложениях, текст получился намного более образным по сравнению с первой книгой. Переводить его было куда проще и приятнее.

Этому способствовало и то, что действие "Казанских "Тандерболтов" происходит в России. Завязка весьма спорная, но увы. Даже хороший знаток авиации и антифашист может не знать реалий предвоенного СССР. Оставим зачин на совести автора. Заговор военных действительно был (троцкистский), в нём участвовали совсем другие люди и гораздо раньше. Хотя из-за событий, описанных в "Изо всех сил", расклад внутриполитических сил СССР мог значительно поменяться, но вряд ли настолько. Может быть, что-то прояснится, когда появится пока не написанная промежуточная книга "Столкновение интересов".

Собственно же сюжет, на мой взгляд, практически безупречен. В нём, благодаря погружённости автора в тематику, детально выписаны действия самолётов и их людей. Кроме того, введены такие персонажи, как Джон Кеннеди, Лилия Литвяк и другие реальные исторические лица. Они выступают в иных декорациях, но вполне могли поступать как описано, сложись обстановка именно таким образом. Эпизодически, но очень хорошо показаны характеры военачальников, правда, в основном американских.

Как и в прошлый раз, не обошлось без множества сносок. Сейчас они носят скорее поясняющий характер, всё-таки русскоязычные читатели, надеюсь, более-менее имеют представление об истории Великой Отечественной. Авторская обложка заменена на более художественную и соответствующую одному из моментов повествования. В тексте кое-где присутствует сюжетно обусловленная ненормативная лексика.

Безусловно, роман фантастический. Но клюквы в нём очень мало. Скорее всего, из-за малого обращения к политической сфере. Она местами проглядывает, и есть явные отсылки к происходящему параллельно и где-то вовне международному политическому процессу, однако ключевой роли не играет. Что будет в следующей книге, "Воины зимы", покажет время. А пока – читайте, пишите отзывы, кто имеет возможность, улучшайте файл. Я старался вычитывать его и по мере перевода, и перед вёрсткой в другие форматы, но наверняка где-то остались проскочившие мимо глаза ошибки. И помните про "Boromir smiled".

Ваш Патыринарга.

ВСТУПЛЕНИЕ

Правительственный поезд, к востоку от Москвы. Декабрь 1942

После полугодовой осады Москва умирала. Красное сияние её погребального костра всё ещё было заметно в западной стороне горизонта. Глядя туда, Лаврентий Берия поражался, как в руинах вообще оставалось чему гореть с такой мощью.

Москва гибла медленно и мучительно. На ум приходили заезженные слова, "обороноспособность исчерпана" или "держаться больше нету сил", но в Москве этого не случилось. Берия был готов спорить на что угодно – там ещё оставались редкие защитники, вцепившиеся в развалины, подвалы или подземные коммуникации, которых хватало в древнем городе. Они будут сражаться, пока не умрут. Другой банальностью звучала "борьба до последнего человека и до последнего патрона", но Москва пошла куда дальше. Когда пал последний мужчина, вставали женщины и дети. Когда заканчивались патроны, они бросались на немецкую пехоту с обрезками труб, кирпичами, камнями, битым стеклом – чем угодно, лишь бы убить или ранить.

И теперь, несмотря на всё это, Москва пала, снова спасая родину своей жертвой. Муки столицы выиграли время, требуемое России для выживания. В Ставке, советском Верховном командовании, знали, что новое немецкое наступление начнётся весной 1942-го, как только высохнет грязь. Но где? Ударят немцы на север, на Москву, которая считалась средоточием советской политической власти? Или на юг, к Сталинграду и нефтяным месторождениям Кавказа?

Выбор обсуждался раз за разом. Зимнее контрнаступление с трудом, но успешно развивалось, освобождая земли, потерянные в ужасном 1941-м. Куда придётся следующий удар? На север или на юг? Споры бушевали до тех пор, пока не поступили ответы от двух загадочных источников. Никто не мог внятно объяснить, что они такое. Первый назывался "Люси?". Никто не знал, имя ли это одного человека или прикрытие для группы, единственный разведчик или целая сеть. Но она поставляла отменные стратегические и оперативные разведданные о германских войсках и политических планах. Не только что именно запланировали немцы, но и почему они это сделали. В 1941 ещё не было известно, надёжна "Люси" или же она подставлена для обмана и дезинформации. Теперь сомнений в её надёжности не оставалось, независимо от того, кто или что скрывается за этим именем. Сведения оказались подлинными.

Другой источник выглядел ещё более загадочно. Но о нём Берия знал больше, чем о "Люси". "Красная капелла"[1] базировалась в Женеве и являлась организацией экономистов и банкиров, использующих свои связи для получения военной и экономической информации о немецких планах и намерениях. Они передали исчерпывающие сведения о военных разработках, новых самолётах, танках, оружии и кораблях. Они докопались до объёмов текущего производства, его общего количества сейчас и предполагаемого будущего. Передали информацию о том, как немцы планируют использовать эти активы. Но сразу после этого связь с "Красной капеллой" прервалась.

В некотором смысле Берия восхищался ими. На фоне их системы безопасности дилетантами выглядел даже НКВД. Агенты, отправленные для внедрения, просто исчезали. Немцы получили точно такой же результат. "Красная капелла" была у всех на виду, но недосягаема и неприкосновенна. Когда кто-то протягивал руку, образ мерцал и исчезал. Призрак, который легко рассмотреть, но совершенно невозможно потрогать. У Берии каждый раз оставалось ощущение лёгкой насмешки, а затем мираж пропадал, исчезая из пальцев.

Информация от "Люси" и "Красной капеллы" совпадала до мелочей. Немцы не собирались выбирать между севером и югом – они намеревались атаковать по обоим направлениям. Два сокрушительных удара один за другим, первый весной или в начале лета на севере, чтобы взять Москву; второй в конце лета или начале осени на юге, на Сталинград. Такие известия погрузили Ставку в глубокое уныние. Остановить получалось какой-то один удар, но не оба. Однако потом мрак рассеялся. Немецкие планы были сложны и взаимосвязаны, и во многом опирались на одни и те же стратегические запасы. Второе наступление находилось в однозначной зависимости от успеха первого. Если бы Москва продержалась дольше, второй удар неизбежно откладывался, возможно надолго. Достаточно оставить немцев связанными в глубине России ещё на одну зиму. Поэтому Москву превратили в крепость, а промышленность и почти всё население эвакуировали.

Атаки обрушились, как и было предсказано, с севера и запада. После тяжёлых боёв немцы почти окружили город, но расстояния не позволили замкнуть кольцо сразу. Оставался тонкий коридор, по которому Ставка протаскивала достаточно ресурсов, чтобы поддерживать сражающуюся столицу.

Борьба продолжалась в течение полугода, квартал за кварталом, улица за улицей, дом за домом, комната за комнатой. На открытых пространствах воевали дивизии и корпуса, в Москве бои вели батальоны, роты, взводы и отделения. И если в полевых сражениях соотношение потерь склонялось в пользу немцев, то в Москве оно упало сначала до равного, а потом поползло дальше. Ставка ухмылялась, наблюдая, как на развалинах гибнет цвет германской пехоты, её закалённые ветераны. Тем временем с юга вывозили людей, технику и промышленность. Всё эвакуировалось на восток. Когда состоится второй удар, добычи немцам не достанется.

Оставалась одна задача. Чтобы стратегическая приманка выглядела достоверно, Москва должна рассматриваться как жизненно важный командный пункт, исток власти. Не важно, что это ни разу не так – важно, чтобы снаружи она выглядела таковой. Поэтому Сталин и другие известные советские политики оставались в городе, по крайней мере сначала. Они тайком просачивались наружу, один там, другой здесь, потихоньку перенося правительство вдаль от Москвы.

Затем, так как удавка постепенно всё же затягивалась, и город в конце концов пал, пришла пора эвакуировать немногих оставшихся. По единственной дороге, ещё соединяющей Москву со свободными землями, пришёл поезд. Теперь он направлялся в Горький, где обустраивался новый административный центр.

Берия, глядя в окно, вздохнул. Затем постучал в деревянную дверь позади себя.

— Товарищ Сталин[2], вы хотели меня видеть?

— Войди.

Как только дверь закрылась, Берия задумался над тем, что очень немногие граждане узнали бы их обоих. Официальный портрет Берии был сознательно искажён из соображений безопасности, как приличествует главе НКВД. Но портрет Сталина изменили куда сильнее. Грубые следы от перенесённой оспы заретушировали, сделав его почти неузнаваемым. Кроме того, Сталин был сравнительно невысок, поэтому носил сапоги, сшитые на заказ, а на фотографиях вставал так, чтобы выглядеть повыше.

— Лаврентий, мы потеряли Москву.

Берия кивнул. Это было поражением, но ожидаемым. Отдавая Москву, они выигрывали время для спасения всей России. Принесли в жертву пешку, сохраняя ферзя. Из-за этого следующие слова Сталина стали для него потрясением, пробравшим холодом до костей.

— Это результат измены, деятельности злоумышленников и саботажников. Надо, Лаврентий, вновь очистить наши ряды. Когда мы доберёмся до Горького, займись. Мы должны арестовать Жукова, Конева, Рокоссовского, Будённого, Тимошенко, Курочкина, Ефремова, Белова, всех. Их нужно судить открытым судом и казнить. Сразу, прежде чем они смогут вновь сговориться с немцами. Как следует проследи, Лаврентий Павлович.

Берия неверяще посмотрел на Сталина. Устранить всё верховное командование Красной Армии сейчас? Это безумие! С таким же успехом можно просто сдаться. Два предыдущих года были ужасны, но они выжгли из армии неповоротливость и некомпетентность. Ею теперь командуют люди, которые знают, что делают. Лишиться всего этого?

Внезапно Берия увидел, будто лицо Сталина странно переменилось – глаза стали больше, застыли и заблестели, нос стал крючковатым, покраснела кожа. На мгновение вождь стал похож на средневековое изображение дьявола. Берия моргнул, и видение, результат длительного истощения и потрясения, исчезло.

— Вот список. Прочти его внимательно, Лаврентий, и отдай этих вредителей под суд!

Сталин отвернулся ненадолго, потянувшись за бумагой, и Берия воспользовался моментом. В его кармане лежала штука, которую американцы называли "носком", а британцы "кульком". Тонкая кожаная трубка, заполненная дробью. Простое оружие, хотя немногие знали, как его верно использовать. Берия знал. Одним слитным движением он вытянул трубку и замахнулся ею по длинной широкой дуге, которая закончилась в особенной точке ниже уха Сталина.

Такой удар резко нарушал кровообращение в черепе. Попадание в любое иное место головы вызвал бы просто потерю сознания, но это привело к совсем другому итогу. Стремительный скачок давления отозвался в мозгу, разрывая самые разные сосуды. Обширный инсульт парализовал всю правую сторону тела. Сталин видел и понимал, что происходит, но тело уже не отвечало на команды. Берия подождал и ударил снова, почти точно в то же место. Второй скачок давления в повреждённых сосудах закончил дело первого. Кровь засочилась из носа, ушей и глаз, Сталин резко подался вперед и упал на кровать. Берия вышел, бесшумно закрыв дверь.

На следующее утро охрана Сталина удивилась, что он не поднялся в своё обычное время, но у них был строгий приказ – не беспокоить. Только в полдень его обнаружили лежащим в луже крови. Вызванные врачи сразу диагностировали инсульт, тот, о котором они много лет предупреждали Сталина.

— У него самое большее несколько часов, — оглянулся главный медик. Едва он договорил, вождь открыл глаза и жутким взглядом прошёлся по всем, кто был в купе. Он всегда отличался мощной волей, и то, что произошло следом, только подтвердило это. Он поднял левую руку и указал прямо на Берию, стоявшего у двери.

— Ты, — сумел сказать Сталин, прежде чем впасть в кому, от которой ему не суждено было очнуться.

Берия покачал головой, пересиливая горе от смерти друга.

— Своим последним дыханием он назначил меня преемником.

Несогласных не нашлось. В конце концов, в поезде хватало охраны НКВД, преданной Берии.

Горький. Правительственный поезд

— Добро пожаловать в Горький, товарищ председатель, — учтиво встретил его армейский капитан. — Вас ждут на совещании Ставки. Машина подготовлена.

Он открыл дверь лимузина и помог Берии забраться внутрь. За руль сел его личный водитель, трое телохранителей заняли оставшиеся места. Небольшой конвой тронулся с места. Впереди ехал грузовик с пехотой, следом T-34[3], лимузин, ещё один танк и снова полуторка с красноармейцами. Берия, сидя на заднем диване, и так и сяк прикидывал решение задачи, занимавшей его последние два дня. Следует ли рассказать генералам о замысле Сталина по их уничтожению, рассчитывая на благодарность за то, что взял решение на себя? Или просто придерживаться версии с инсультом? Один вариант безопаснее, но и выиграть на нём получится немного. Второй более рискованный, зато предполагает более широкую перспективу. На чём же остановиться? Берия продолжал ломать голову до тех пор, пока сильный толчок не выбил его из колеи размышлений.

Шедший впереди T-34 остановился и резко сдал назад. Машина, продолжая движение, врезалась ему в корму. Каким бы крепким ни был лимузин, он не мог сравниться с 30-тонным танком, не говоря уже о двух. Кузов смялся с обеих сторон, стёкла вылетели. Водитель, казалось, затанцевал, только это были попадания из автомата ППШ[4]. Охранник на переднем сидении уже был мёртв, пав жертвой очереди второго солдата с ППШ. Ровно в тот момент, когда Берия понял, что происходит, короткие вспышки убили двух оставшихся телохранителей. Его вытянули из автомобиля, крепко связали руки и закинули в кузов одного из грузовиков. Издалека послышались выстрелы, и на мгновение он подумал, что вернулся в Москву. Но реальность сказала ему – это убивают его людей в поезде.

Берию волоком доставили в один из кабинетов горкома. Брошенный на пол, он увидел стол, за которым сидели пятеро генералов. Жуков в центре, слева от него Рокоссовский, справа Конев, рядом Чуйков и Ватутин. Берия, собравшись с силами, встал. Его голос хрипел от гнева.

— Вы знаете, кто я? Я – председатель Совнаркома Лаврентий Берия. Вы ответите за это.

Голос Жукова был холодным и в какой-то мере механическим.

— Вы уверены, что мы позволили бы такому ничтожеству управлять нашей любимой Родиной в нынешнее тёмное время?

И это сказало Берии всё. Перед его внутренним взором появилась яркая картинка: гигантский медведь между двумя людьми, и у каждого -- верёвка, держащая медведя за шею. Пока у обоих привязь туго натянута, он не может никого достать. Если один позволит верёвке ослабнуть, медведь повернётся и съест другого. После этого он волен сожрать первого. Медведь был Красной Армией, а держали его партия и НКВД. С осадой Москвы партия ослабила контроль, армия вырвалась на свободу, уничтожила правительство и теперь пожирала НКВД. Следующие слова Жукова только подтвердили этот образ.

— Лаврентий Павлович Берия, вы обвиняетесь в многочисленных, беспрецедентных преступлениях против русского народа и Родины. Вам есть что сказать, прежде чем мы вынесем приговор?

— Вам это ни за что не сойдёт с рук.

— Никакого воображения, — Рокоссовского, казалось, забавляло происходящее. — Можно было бы подумать, что после такого количества осуждённых людей он выдаст что-то оригинальное.

Жуков слегка улыбнулся.

— Лаврентий Павлович, ваше время прошло. Над армией восстановлено единое командование, части НКВД разоружены и расформированы. Достойных включили в полевые соединения, ну а недостойных…

Жуков махнул рукой. Без крови не обошлось, но цена была весьма невеликой по сравнению с итогом. В русской армии вновь командовали только офицеры, а не назначенные параллельными командирами замполиты[5].

— …вы присоединитесь к недостойным. Уведите его.

Русская армия. Русские. Родина, не партия. Россия, не Советский Союз. Берия понял, что его время действительно прошло. Внезапно он задался вопросом. А Сталин знал? Знал, что политические лидеры, уходящие из Москвы, перехватывались и либо уничтожались, либо нейтрализовались? Не немцами, а русскими? Не это ли было изменой, о которой он говорил? И убив Сталина, я заодно убил себя?

Его вывели во внутренний двор, заполненный людьми. В основном там были мужчины, но он заметил и нескольких женщин. Его поставили в один из рядов. Вроде бы наугад, но он не видел офицера позади, сверяющегося со списком.

— В римские времена подразделения, опозорившие себя, подвергали жестокому наказанию. Децимации. Такова и ваша судьба.

Жуков смотрел из окна. Некоторых он узнавал. Например, Мехлиса[6], систематически оскорблявшего и уничтожавшего строевых командиров. Сколько людей погибло из-за разрушенного им управления частями?

Во время переворота рассматривались также дела замполитов. К удивлению Жукова, большую их часть любили бойцы и уважали офицеры. Они использовали свои навыки и влияние для помощи тем подразделениям, куда их назначили. Таких отправляли в офицерские училища, чтобы они вернулись в строй командирами. Другие для этого не годились, но и навредить не могли – просто потому, что ничего не умели. Таких перевели в стрелковые батальоны. Оставшиеся, как в этом дворе и ему подобных по всей России, были мутью. Пеной, разъедавшей и пачкающей всё, чего касалась.

Жуков смотрел, как палач подошёл к первому. Поднял "Наган" и выстрелил. Бах! Человек упал вперёд, камень окрасился алым. Палач шёл позади строя. Два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Бах! Два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Бах! Два, три, четыре…

Кто-то стоял с выражением облегчения на лице, кто-то с отчаянием. Одни расправили плечи, чтобы принять смерть с достоинством, другие плакали. Количество росло, так как палач шёл вдоль ряда, стреляя в каждого десятого. На седьмом выстреле он брал перезаряженный револьвер от помощника, и наконец дошёл до края.

Два, три, четыре, пять, шесть. Он остановился, вернулся к началу строя, переступил через тело первой жертвы и продолжил. Семь, восемь, девять, десять. Бах! Два, три, четыре…

Так продолжалось с каждым рядом. Жуков заворожённо смотрел, как ни один не попытался бежать, ни один не напал на палача. Они рыдали, они стояли неподвижно, некоторые испачкали брюки, но никто не пытался! В конечном счете десятым остался только один – Берия. Его поставили вовсе не наугад, а тщательно высчитали, так, чтобы он был последним. Бах! И он присоединился к остальным.

Жуков отвернулся. Заканчивалась страшная глава русской истории. Теперь родина должна выжить, чтобы написать следующую. Первым шагом была лежащая на столе бумага. Жуков прочитал её. Простой декрет, объявляющий о расформировании НКВД. Его место занимала новая организация, вернувшаяся к старому названию. ЧК.

С 1918 года, пока её название не поменяли на ОГПУ в 1926-м и НКВД в 1934-м, Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и взяточничеством, была тайной полицией Советского Союза. Даже сейчас, после всех переименований, её сотрудники называли себя чекистами. Каждому государству нужна тайная полиция, размышлял Жуков. Можно притворяться, что это не так, но на самом деле да. НКВД защищал коммунистическую партию, новая ЧК должна защищать всю Родину.

Жуков подписал декрет. Чрезвычайная Комиссия родилась заново. Теперь пора переходить к другим делам. Работы ещё невпроворот.

— Товарищ Ильюшин[7]?

— Президент Жуков, мы должны назначить новых управляющих на крупные заводы. И новые областные администрации, чтобы заменить негодных. Кого нам выбрать?

— Лучших, Валерий. Только лучших и самых толковых. Иначе нам не выжить. Неважно, кто они. Прошло время, когда мы должны были беспокоиться о том, что люди думают или во что верят. Сейчас значение имеет только Россия. Во всех кадровых решениях руководствуйтесь только этим. Страна заслуживает лучшего. Достичь этого можно лишь с помощью тех, кто умеет работать и знает своё дело.

— Товарищ президент… — из голоса Рокоссовского исчезла его обычная ленца. Видимо, речь шла о чём-то срочном.

Жуков печально улыбнулся.

— Наверное, Константин, "господин президент". Термин "товарищ" опозорен. Оставим его для тех, кто сейчас на линии фронта, кто делит кровь и потерю друзей, пока его честь не будет восстановлена. В поезде разобрались?

— Да, господин президент. Наши люди устранили охрану НКВД и часть пассажиров, особо упёртых. От тел избавились, их сжигают в яме недалеко от города.

— Включая то тело?

— Да, Георгий Константинович. Как мы и предсказывали, его не опознали.

— Очень хорошо. Константин, слушайте и запоминайте. Никто не должен знать о произошедшем. Никто. Подразделения, которые мы привлекли, отправьте на фронт, на самые трудные участки. И чтобы ни одно слово не вылетело наружу. Мы убирали свою собственную грязь. Никому не нужно знать об этом. Объявите, что Иосиф Виссарионович Сталин пал героем, сражаясь на руинах Москвы.

Жуков отвернулся и, взяв конверт с дипломатической телеграммой из Вашингтона, открыл его. Полтора месяца тому Сталин отправил сообщение американцам, с просьбой об отправке войск, чтобы помочь удержать фронт. Для действий в России, но под американским управлением и командованием. Такая просьба не просто показывала, насколько важна победа. Предложение собственного командования экспедиционными силами вообще никогда прежде не делалось.

Ответ был прост. Вкратце его описывало короткое слово. ДА. Экспедиционная армия будет отправлена. Четыре дивизии за полгода, остальные прибудут в течение 1943-го. Конечная численность определялась двумя группами армий, в общей сложности 72 дивизии к 1945-му. Жуков облегчённо сел. 72 дивизии, полностью механизированные, в каждой танков больше, чем в немецкой или русской танковой дивизии. Более миллиона человек, а авиации столько, что мир не видел прежде.

Далее в письме американцы просили выделить им центральный участок фронта, с русскими армиями на севере и юге. Жуков понял смысл этого запроса. Находясь там, они не смогут уйти или заключить сепаратный мир. Фактически говорилось, что русские и американские армии победят или умрут вместе. А в Мурманск прибывали канадцы, открыв ленд-лиз…

Жуков посмотрел на внутренний двор, откуда уже убрали тела. У фашистов есть полгода. Зима и, самое главное, весна. Зима наша. Всё, что нам нужно, продержатся до лета, до прибытия американцев, а с ними – бесконечных поставок вооружения и оснащения. Родина будет жить. Помощь придёт.

ГЛАВА 1

НОВОПРИБЫВШИЕ

Июнь 1943. Московский фронт, Приволжский,[8] аэродром № 108

— А как ты собираешься уклоняться от фашистов? — гвардии лейтенант Александр Иванович Колдунов[9] был под впечатлением от стоявшего перед ним P-47C[10]. — Бегать кругами по кабине?

Лейтенант Монтгомери Эдвардс насмешливо топнул. Он понимал, о чём говорит русский лётчик. Его "Тандерболт" затмевал Як-9[11], припаркованный рядом. Наконец он решил, что нападение – лучшая форма защиты, и указал на восемь пулеметов калибра 12.7 в крыльях.

— Алекс, я здесь не для того, чтобы бегать от гуннов, а чтобы сбивать их.

Его вознаграждением стал могучий хлопок на плечу, заставивший присесть.

— Хорошо сказано, Миша. С таким вооружением фашистам действительно стоит бояться.

Подача перешла к Эдвардсу. Вооружение Яка по американским меркам было жалким: 20-мм пушка и один 12.7-мм пулемёт.

— Старый принцип, Алекс. Чем больше, тем лучше.

За это он получил ещё один могучий хлопок.

— Говоришь как истинный капиталист, дружище.

Оба лётчика рассмеялись. Когда американцы начали прибывать в Россию, было решено объединить американские и русские части. 866-й ИАП Колдунова поделили на пары с 356-й истребительной авиагруппой Эдвардса. Подразделения распределили между областными аэродромами, по одному на каждый. Таким образом на 108-м обитали шестнадцать P-47C (и ещё восемь ожидалось) и пятнадцать Як-9.

У объединения американских и русских истребителей была ещё одна задача. Русские старались выбирать двуязычных пилотов для своих частей. Таких, чтобы не только хорошо говорили на английском, но и могли объяснить американским пилотам тонкости выражения мнений и мыслей в среде, которая формально оставалась коммунистической. Эдвардс уже был готов воспринять один из таких уроков. Колдунов глубокомысленно посмотрел на него.

— Миша, дам тебе небольшой совет. У нас есть необычное преимущество над фашистами, сделавшими глупость. Их 109-е набирают высоту почти вдвое быстрее всего, что у нас есть. Они приучили своих пилотов уходить от нас на вертикаль. В этот момент достаточно немного задрать нос, и можно попасть точно в кабину, в самом начале манёвра.

Делиться приёмами – обычное делом между опытным летчиком-истребителем и только что прибывшим, просто манера подачи была особенной. Недопустимо, если не сказать неблагоразумно, допускать, будто их собственное обучение или тактика содержат ошибки. Из таких речей следовало бы, что политика коммунистической партии тоже не во всём верна, а все знали – это не так. Но можно обосновать урок, приписав его суть "фашистской ошибке". Безопасно, понятно, и смысл тот же самый.

— И сам не делай таких манёвров.

Эдвардс кивнул, мотая на ус. В его группе нашлись те, кто высмеивал русских, указывая на количество побед, одержанных немецкими "экспертами"[12] как на доказательства неспособности воевать в воздухе. Монтгомери стоял на своём. Он признавал соотношение потерь, но указывал, что сейчас середина 1943-го, а не 1941-й. Русские пилоты, с которыми они встретились, выжили за два долгих года в жестоких боях. Одно это было доказательством, что они хорошо знают своё дело.

— Нас учили уходить от гуннов пикированием. "Кувшин"[13] тяжёлый, и быстро набирает скорость в снижении. Как только оторвался и вышел из-под огня, лезешь вверх для следующего захода.

— Это сработает. Но надо точно убедиться, что у тебя на хвосте никто не висит. Теперь идём, отметим ваше прибытие как принято.

Оба пилота вышли из ангара. Несмотря на то, что он был целым, русские выложили на крыше обломки и покрасили в чёрный. Стены вокруг окон также закрасили. Отличный, пригодный к использованию ангар с воздуха выглядел как сгоревшие развалины. На взлетно-посадочной полосе и рулёжной дорожке накидали круги грязи, чтобы создать видимость воронок от бомб. Как только "Тандерболты" приземлились, рабочие вышли и подновили их. Ночью некоторые переместили. Те, кто занимается расшифровкой фотоснимков, наверняка определят, что аэродром № 108 подавлен и в лучшем случае используется только для вынужденной посадки. Для усиления впечатления время от времени на полосе появлялись обломки повреждённого Яка, расположенные так, будто он разбился при попытке сесть. Эдвардса научили слову для определения этого систематического обмана. Маскировка.

Мелкие детали, входящие в маскировку, поразили его. Между зданиями росла трава, но ходить по ней запрещалось. Достаточно всего несколько человек, прошедших по одному и тому же месту, чтобы появился различимый на снимках след. Это могло выдать базу. Эдвардс и Колдунов прошли по замысловатой бетонной тропинке, выложенной отдельными, тщательно спрятанными в траве блоками. Лучше пройти несколько лишних шагов, чем получить строгий выговор за вредительство или помощь фашистам. Ещё его удивил оставленный где попало мусор. Бумага, пустые металлические бочки и прочий хлам, который был бы немедленно убран на любой американской базе. Но если мусор убирают, значит кто-то этим занимается?

Здание, в которое они вошли, выглядело столь же разрушенным как ангар. Колдунов открыл хрупкую дверь и провёл Эдвардса. Внутри помещение было чистым и совершенно целым. Здесь располагалась стойка со множеством бутылок позади, в основном без этикеток. Эдвардс усмехнулся про себя. Американские пилоты быстро усвоили, что их русские товарищи хорошо умеют устраивать кутёж. Официально каждый американский пилот имел право на стаканчик виски за счёт Дяди Сэма после каждого вылета. Неофициально выпивка появлялась, если только действительно была необходима. Он не сомневался, что американский фирменный алкоголь здесь в дефиците. Но над стойкой располагалось несколько бутылок виски. У завода, выпускавшего "Тандерболты", был обычай – в кабине каждой новой машине прятали бутылку. Технически, как подарок от профсоюза рабочих. Американцы передавали их для общего пользования, но и пили в основном сами. Русские предпочитали свою домашнюю водку.

К удивлению Эдвардса, там сидела женщина в русской военной форме с воротником-стойкой. Её глаза смотрели из-под завитых обесцвеченных кудрей, на шее был тёмно-синий шёлковый шарф в белый горошек. Услышав, как закрылась дверь, она обернулась. Первое, на что лейтенант обратил внимание – тонкие шрамики на лбу под линией волос. Такие имелись у всех, кто летал на "Яках". Они появлялись при вынужденной посадке, когда пилот ударялся о кромку прицела или выступающие элементы кабины. Столь же значимый признак опытного лётчика-истребителя, как крылышки пилота на гимнастёрке или награды. В привлекательном облике отпугивали только глаза с залёгшими тенями. Тёмные, серо-стального оттенка, они казались пронзающими насквозь. Он с тревогой отметил, что в них прятался намёк на лёгкое безумие.

Женщина перевела свой пристальный взгляд на Колдунова.

— Здравствуй, братишка. А этот приятель кто?

Эдвардс ощетинился, хотя знал, что это не оскорбление, а просто снисходительное вольное обращение Так русские ветераны называли новичков, которым только предстояло проявить себя и стать достойными боевого братства. Способ был один – сбить фашиста. Колдунов перехватил инициативу.

— Это лейтенант Монтгомери Эдвардс. Он управляет одним из "Тандерболтов", прибывших сегодня. Миша, познакомься. Гвардии капитан Лилия Литвяк[14]. Восемнадцать сбитых.

— Польщён встречей с вами, госпожа, — Эдвардс решил вести себя предельно формально и вежливо. Он уже знал, что у русских есть женщины-истребители, но не ожидал встретить одну из них так быстро. — Вы летаете на "Яке"?

Серо-стальные глаза, казалось, посмотрели прямо сквозь него.

— Я видела, как садились "Тандерболты". Слишком большие.

Эдвардс не собирался так это оставлять.

— Восемь крупнокалиберных пулемётов. Очень подходит для уничтожения фашистов. И большая дальность полёта – можно дольше охотиться.

От таких слов её глаза и лицо стали немного мягче. Она намекнула, что признала его существование, отчего стала ещё более привлекательной.

— Вы научитесь, приятель.

Поставив пустой стакан, она ушла. Эдвардс повернулся к Колдунову.

— Алекс, я сказал что-то не так?

Колдунов покачал головой.

— Лиля одинакова со всеми. Она летает полтора года без перерыва и очень устала, душевно и физически. Сверх того, все кого она знала, погибли[15]. Все ветераны похожи – не позволяют другим сближаться. Не принимай её слова на свой счёт, Миша. Утрата друзей ранила её так часто, что она просто не хочет быть раненой снова. Виски?

Эдвардс не был любителем выпить. На самом деле, он вообще редко пил. Но после встречи с гвардии капитаном Литвяк почувствовал, что требуется накатить.

— А можно попробовать вашу водку?

— Выбирай, — повёл рукой Колдунов. — У нас тут три вида. Выдержанная особая, тридцать дней. Обычная, суточной выстойки. И свежак.

— Свежак это сколько? — он догадывался об ответе, но хотел услышать его от Колдунова.

— Полчаса. Я думаю, нам лучше начать с особой.

Волга, Старая Майна[16], речной бронекатер ПР-73

— Чем займёмся на этот раз, шкипер?

Лейтенант Кеннеди пожал плечами.

— Очередной рейс с припасами. На одном из островов посреди реки заканчиваются патроны и еда. Туда снабжение, оттуда заберём несколько раненых. Доставай карты, Ленни. Надо подумать, как лучше пройти.

Кеннеди тепло посмотрел на свой экипаж. Речные бронекатера были прямыми потомками флотилий, сражавшихся на Миссисипи во время гражданской войны, хотя между ними и их прародителями осталось мало общего. ПР-73 вооружались длинноствольным трехдюймовым орудием на носу и счетверённой установкой 28-мм автоматических пушек[17] в кормовой части. В центре располагался армейский 60-миллиметровый миномёт и два спаренных 12.7-мм пулемёта, по одному на борт. Всё оружие, кроме миномёта, когда-то стояло на боевых кораблях как зенитное, но его заменили более современным. Списанное с флота, оно пригодилось на речных канонерках. ПР-73 изначально были заложены на верфи Херршоффа в Род-Айленде как торпедные катера Элко-80[18], но первоначальный заказ отменили в пользу постройки бронекатеров, так необходимых на Волге.

ПР-73 унаследовали от торпедного катера двигатели, два 12-цилиндровых бензиновых мотора по 1500 лошадиных сил, оборудованных подводным выхлопом и с отличной звукоизоляцией. Их объединили с прочным корпусом, разработанным для мелководья, и теперь бронекатер мог подойти прямо к занятому врагами западному берегу Волги, не переполошив часовых. Такая способность и определила одно из наиболее увлекательных мест службы, которое можно было назначить команде. Примите отряд, перевезите на ту сторону и ждите, пока разведчики притащат нескольких языков. Подберите их и доставьте обратно на восточный берег, для допроса пленных. Захватывающая работа, подумал Кеннеди. Интересно, представляет ли Джо, какая у меня здесь насыщенная жизнь? Он на самом деле ощущал сожаление к своему брату, оставшемуся в США обучаться полётам на B-29. Их отец последовал за своим старшим братом в политику, и Кеннеди смог пойти за собственной звездой. Детское увлечение лодками привело его на бронекатер речного флота.

— Карты есть, Джон. Вот только на что они годятся… — Леонард Том не впечатлился полученными картами Волги. Они совершенно не походили на издания британского Адмиралтейства, которые использовались в морях и океанах. Эти речные схемы были неточными, без важных деталей и зачастую просто плохо перепечатанными.

Но такова была и сама Волга. Острова на ней зачастую выглядели как илистые банки, торчащие из воды хорошо если на метр или два. И они, и те, что остались ниже поверхности, постоянно менялись и переползали с места на место по воздействием течений. Свободная протока за одну ночь могла зарасти отмелью. Речная навигация на реке была больше искусством, чем аналитической работой.

— Вот здесь Мордово[19]. Цель – вот этот остров, — палец Кеннеди ткнул в карту. — Это выход скальной породы, он торчит из воды на 10 метров. Отсюда можно наблюдать, что происходит в городе и вдоль берега, на несколько километров. Гунны, конечно, знают об этом, и время от времени пытаются нас прогнать. До сих пор у них ничего не получалось. Откосы очень крутые, там тяжело подойти и высадиться. С нашей стороны есть небольшое место, где мы можем выгрузить наше барахло. Когда я говорю небольшое, именно это и имею в виду. Метра два с половиной – три.

— С точки зрения навигации, найти его будет нелегко, — Эд Мейер с шипением втянул воздух сквозь зубы. — Мы не можем включить прожектора, когда приблизимся, и я опасаюсь использовать радар. Нам повезёт, если мы его вообще отыщем.

Волга имела много общего с Миссисипи, несмотря на то, что русская река шире и не так петляла. С другой стороны, города и деревни на Волге либо разрушены, либо затемнены, либо и то и другое. Русские перед отступлением уничтожили все навигационные знаки на западном берегу. Плавание по ночной реке, в кромешной тьме, вообще весьма непростое занятие. А если добавить сюда постоянно движущиеся отмели и малозаметные острова, операция становилась чрезвычайно опасным делом. Собственно, поэтому лейтенант Джон Кеннеди счёл его столь притягательным.

— А что слышно о гуннах? — Том упомянул ещё одну опасность. Немцы стали переводить на реку собственные скоростные ударные корабли. Шнельботы[20] были серьёзными противниками – по меньшей мере на 10 узлов быстрее, чем русские и американские бронекатера, хотя не так хорошо вооружены. Они до сих пор несли торпеды, бесполезные на Волге, и немало весящие. Доброй новостью стало известие об их малочисленности.

— Как считается, в Мордово базируются два шнельбота. Они там ровно за тем же, что и мы. Гуннам остров нужен для наблюдения. Вот что я предлагаю сделать. Мы спускаемся вдоль восточного берега на юг, туда, где река разделяется у Старой Прорвы[21]. Затем прижимаемся к западному берегу и идём под ним пять миль, пока не дойдём до слияния. Так мы выруливаем прямо на остров, с ошибкой не более чем в милю. Разгружаемся, и уходим на север под восточным берегом.

— По мне так неплохо, — Мейер отчеркнул расположение города Старый Белый Яр. — Батареи береговой артиллерии есть?

— 88 мм[22] в Сенгилее[23]. Разведка полагает, что их там четыре. Лучше не попадаться им в прицел, пока не подойдём под самый берег ниже Старой Прорвы. Эд, внимательно следи за датчиком радарного облучения. Надо собирать для разведки любые сведения о радарах немцев, важна каждая мелочь. Вопросы, замечания?

Все помотали головами. Они знали, что нужно делать и как, повторять не требовалось. Кеннеди посмотрел на команду и кивнул. Хорошие ребята. Экипаж, которым, чёрт побери, можно гордиться. Я рад быть здесь, а не просиживать штаны в какой-нибудь конторе, занимаясь бумагомарательством. Папаня пусть держит своё мнение при себе.

— Верно, народ. Давайте грузиться.

Команда разделилась и разошлась по местам. Кеннеди уже усвоил самое важное правило молодого офицера. Сообщи унтерам, что требуется сделать, уйди и не мешай. Поэтому он отошёл в крошечную конуру, для смеха названную кают-компанией. Одни матросы начали проверять оружие и боеприпасы, другие занялись укладкой. Пайки и патроны надо было сложить в ёмкости, переделанные из 250-литровых металлических бочек. Каждый контейнер после наполнения тщательно герметизировался. Так Кеннеди и управлял своим корабликом. Со стороны это могло выглядеть панибратством, но в действительности все его распоряжения исполнялись быстро и дотошно.

Несколько минут спустя Мейер постучал в дверь кают-компании, где лейтенант готовил себе кофе. Вид у старшины был озадаченный.

— Шкипер, войска на острове, это ведь русские морские пехотинцы, так?

Кеннеди кивнул.

— Правильно. Они очень хороши в бою.

— У них винтовки Мосина[24] под русский калибр 7.62?

Джон покачал головой.

— Полуавтоматические винтовки Токарева, СВТ. Как наши Гаранды[25]. Но патрон такой же как у мосинских, 7.62 русский.

— Ну я так и подумал. Просто я посмотрел на груз, и… — Мейер передал патрон. — Это не русский 7.62. Посмотри на штамп, шкипер. Это ".303 британский"[26] канадского производства..

Июнь 1943-го, Чувашский плацдарм, Климово[27], 83-я пехотная дивизия, 802-й противотанковый батальон, 2-я рота.

Основное занятие солдата – копать. Если рядовой Юджин Сирли и не знал об этом до прибытия в Россию, то теперь наверняка запомнил. Не имело значения, что орудие, которое он помогал расположить, 90-мм противотанковая пушка. Весила она восемь тонн. Ему показалось, что пора немного поворчать.

— Почему мы размещаем эту чёртову дуровину именно здесь? — Сирли внезапно понял, что упустил более важный вопрос. — И за каким хреном мы вообще сюда явились?

— Мы здесь, потому что мы здесь, — сержант Джереми Перри с нескрываемым презрением посмотрел на рядового. Он точно знал, что прозвище Косопузый дал ему не кто иной, как Сирли. И поэтому Юджин сейчас усиленно окапывал позицию ПТО.

— Поэтому мы здесь. Мы останемся здесь, пока кто-нибудь из начальства не решит, что мы нужны там. Тогда мы пойдём и будем там, потому что мы там. Дошло?

На самом деле сержант Перри знал, почему 331-я полковая боевая группа 83-й пехотной дивизии размещена именно тут. Колхоз, общинная ферма, где они встали, играл ключевую роль в защите прохода в тыл. Проход это был ничем не примечательной узкой полоской земли, но небольшая особенность сделала его стратегически важным.

Весной 1943-го немцы перешли в крупное наступление, нацеленное на вытеснение русских войск с западного берега Волги. Атака привела лишь к тому, что размер русских плацдармов немного сократился. Самым важным из них был Чувашский. Он прикрывал подходы к Казани и не давал немцам приблизиться к ней. С другой стороны, отсюда можно развивать контрнаступление на запад, чтобы освободить Нижний Новгород. Эта обоюдная значимость не давала усомниться, что планируется ещё одна атака немцев.

Русские постоянно наращивали силы на плацдарме. Не только пехота – танки, артиллерия, противотанковые орудия, мины и любые средства обороны, которые только находились. Потом, когда прибыла первая американская дивизия, её также отправили сюда. Вот так и получилось, что 83-я защищала деревню Климово. Перри понадобилось всего раз взглянуть на карту, чтобы понять, насколько важен этот сектор. Местность здесь состояла из полей, перемежающихся участками густого леса. У Климово языки леса расширялись и сливались так, чтобы любое продвижение было возможно только через узость с перекрёстком трёх крупнейших дорог направления восток-запад. Бутылочное горлышко возле Климово запирало движение на восток.

Немецкие пехотные части так и не оправились после бойни, устроенной им в Москве и Сталинграде годом ранее. Они значительно ослабли, их боевая мощь теперь была куда ниже, чем в начале русской кампании. Основные ударные силы, танки и мотопехота, не могли действовать в лесах. Их взгляды неизбежно сосредоточатся на открытом ландшафте у Климово. Для Перри это означало, что здесь американская армия впервые встретит немецкую. Он искреннее желал, чтобы встреча стала для немцев неприятным удивлением.

— Ваше орудие уже на позиции, сержант? — размышления Перри оборвались. Лейтенант Ирвин Гришэм был командиром взвода четырёх 90-мм орудий, приданных для поддержки пехотного батальона. По мнению Джереми, у него имелись все задатки хорошего офицера, и он отдал идеальное парадное приветствие.

— Прямо сейчас заканчиваем окапывать, cэр, — он показал на разрушенное здание. Ствол выглядывал из остатков окна. Заваленные каменные стены прикрывали орудие с трёх сторон, а сзади был отрыт подъезд для полугусеничного тягача, чтобы тот мог легко зацепить и увезти восьмитонную пушку. То, что когда-то было этажом, со временем затянулось землёй. Теперь её извлекли, сделав дополнительную обваловку и заглубив орудие.

Гришэм осмотрел позицию.

— Это наилучшее расположение из четырёх. Вы можете простреливать отсюда весь центр долины. Орудия два и три находятся в лесу справа и слева от вас. Мы не смогли найти ничего подобного, поэтому бойцы сейчас роют более глубокие ямы и пытаются замаскироваться ветками. Четвёртое встало поодаль, чтобы прикрыть фланги, если гунны попытаются нас охватить. Пехота рассыпалась у перекрёстка, в резерве стоит танковая рота.

Перри размышлял об этом. Стандартная оборонительная позиция пехоты, прямо как по наставлению, но замечательно подходящая к местности. Она блокировала свою часть прохода, а фланги подпирались ещё двумя батальонными группами из 331-го полка. 330-й защищал передний край севернее Новых Ачакасов[28], а 329-й находился в дивизионном резерве. Перри отметил, что лейтенант по своему обыкновению рассказывает об окружающей обстановке намного больше других офицеров, и ответил тем же.

— На мой взгляд, это очень хорошо, сэр. Мне кажется, гунны до невозможности расстроятся, когда выскочат на нас.

Гришэм улыбнулся.

— Думаю, вам будет на что посмотреть, сержант. Даже больше, чем вы думаете. В танковых батальонах появились новые средние M4[29]. Они зададут жару трёшкам и четвёркам[30] колбасников. Продолжайте.

Волга, Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров

— Привет, Рэй. Могу я заглянуть ненадолго к старику?

Капитан-лейтенант Рэймонд Блэйк поднял глаза и скорчил перепуганную рожу.

— Заглянуть к старику? Невозможно, никак невозможно. Тебе нужно подать уведомление как минимум за три недели, заверив его у сенатора, двух конгрессменов и офицера ВМФ, который служил на линкоре. С другой стороны, Джон, если тебя не напряжёт захватить чашку кофе и посидеть вон там несколько минут, я позову тебя сразу после совещания.

— Спасибо, Рэй.

Кеннеди нацедил из кофеварки маленькую чашку и отпил. На удивление, кофе был свежим. Поставлять его приходилось по протяжённой линии Транссиба от Владивостока до Казани. "Варево" считалось таким же важным для флота, как топливо и боеприпасы. Поэтому управление снабжения расстаралось и довезло на Волжский фронт немного драгоценных зёрен. Малые объёмы поставок привели к тому, что порции были крошечными, а однажды использованная гуща заваривалась снова, пока не оставалось никакого намёка на аромат. Полупустая чашка в руках Джона источала запах свежемолотых зёрен – настоящий нектар и бальзам для души!

Десять минут спустя Блэйк увидел, как несколько офицеров покинули кабинет Генри Фэрроу[31]. Он взял телефон и доложил о прибытии Кеннеди.

— Старик говорит, заходи.

— Джон? Чем могу помочь? — Фэрроу сидел за столом, заваленным бумагами. Поддержка боеспособности волжского соединения речных бронекатеров было той ещё задачей.

Кеннеди знал, что такое административная нагрузка, и очень не хотел добавлять её. Тем не менее, Фэрроу должен знать, что обнаружили его люди.

— Генри, мы загружались для сегодняшнего рейса. Ребята собирались герметизировать бочки с боеприпасами, и один из матросов решил, что перед этим неплохо проверить содержимое. Вовремя. Патроны, переданные нам для доставки – канадские под калибр "Британский.303".

— Ты уверен, Джон?

Фэрроу вовсе не был недоверчив, для этого он знал своих офицеров слишком хорошо. Кеннеди запустил руку в подсумок и достал горсть патронов.

— После первой находки Эд проверил все бочки. Такие лежали в каждой.

— Кто это обнаружил?

— Старшина Мейер. Хороший парень.

— Все они хороши…

Замечание Фэрроу был почти нечаянным, но верным. Пятое соединение прославилось тем, что в нём были очень грамотные экипажи, зато напрочь отсутствовала военно-морская дисциплина. Самые смелые предполагали, что эти факты могут быть как-то связаны. Он поднял телефон.

— Рэй, узнай, может ли капитан Лапшин подойти прямо сейчас?

Русский флотский офицер появился всего через пять минут.

— Джон, познакомься. Михаил Степанович, наш офицер связи и заместитель командующего базы. Михаил, это лейтенант Джон Фицджеральд Кеннеди, командир ПР-73. Расскажи, что нашли твои матросы.

Кеннеди повторил историю о том, как обнаружились негодные боеприпасы. Под конец Лапшин побледнел.

— Что можно с этим сделать?

— Я нашёл, где взять 7.62 в русском калибре. Один из ваших бронекатеров, БК-241[32], вчера вечером повоевал с береговой батареей. Он почти не повреждён, но нескольких дней простоит в доке. На нём есть боезапас для спаренных пулемётов. Мы попросили капитана 241-го придержать выгрузку. Он согласился отложить её на несколько часов. Мы можем взять их в рейс, в дополнение к.303. Места хватит. К тому же, никто не знает, что случится завтра.

— Никто не использует канадское оружие в наших краях. Возле Петрограда и Архангельска – да, но не здесь…

Лапшин выглядел взволнованным. Ошибку такого рода можно легко назвать вредительством или даже изменой и содействием противнику. За подобное легко отправиться под расстрел. А тот, кто уверен, что хуже расстрела ничего нет, никогда не видел фашиста на допросе в ЧК.

— …но взять оба типа патронов – разумная предосторожность. Они ведь были в бочках, когда вы их получили?

— Совершенно верно, только без герметизации. Слава б… гм… Большая удача, что их ещё не закатали.

Лапшин улыбнулся его оговорке. Многие рассматривали присутствие американской армии в России как просто ещё одних иностранцев на священной земле Родины. Но американцы очень старались быть добрыми гостями. То, как поправил себя Кеннеди, стало в его глазах показательным примером.

— Но как это могло произойти? Поезда от северных портов сюда просто не ходят. Я не понимаю, каким образом патроны попали к нам, минуя железную дорогу.

Кеннеди глянул на Фэрроу и уловил короткий кивок.

— Вероятно, перепутали грузовик с боеприпасами и отправили его сюда. Так иногда бывает. Также, патроны могли быть отправлены специально для войск второго эшелона или партизан. Я верно понимаю – партизанам и ополчению передаётся канадское оружие, полученное по ленд-лизу?

Лапшин кивнул.

— Так и есть.

— Это объясняет, как патроны вообще попали сюда. Но как они попали к нам – совсем другое дело. Случайно так произойти не могло. Это было преднамеренно. Что ставит перед нами вопрос – почему?

— Есть только одна разумная причина. Гитлеровцы планируют напасть на нашу заставу, и хотят, чтобы морские пехотинцы не смогли встретить атаку огнём.

Кеннеди почесал затылок.

— Из этого можно извлечь пользу. Мы привозим боеприпасы. Если произойдёт нападение, то ясно – поставка неправильных патронов была диверсией, и ваши чекистские гро… следователи займутся поисками тех, кто на нашей стороне работает на немцев. Если нападения не будет, это просто случайность, о которой никому постороннему и знать не надо.

Лапшин надолго задумался.

— Если я, прочитав американские остросюжетные детективы, правильно их понял, то "громилы" вполне подходящее слово. Думаю, вы правы. Случится нападение – это предательство и зона ответственности ЧК. В противном случае это некомпетентность и наше собственное дело.

— На самом деле, сэр, перед нами открывается ещё одна возможность. Гунны будут наблюдать за островом. Почему бы нам не покружить рядом после разгрузки и отхода в темноту? Если они нападут, мы можем приблизиться и поддержать морпехов.

Кеннеди ухмыльнулся.

— Знаете, гунны, пожалуй, сделали нам одолжение. Учитывая, что мы предполагаем атаку и подозреваем о существовании вредительской ячейки – они перехитрили сами себя.

— Это означает, что вы будете у западного берега почти до самого света. А если они люфтваффе позовут? — Фэрроу видел доклад экипажа бронекатера, потерянного при налёте.

— Я так не думаю, сэр. Мы уже бывали там раньше. Мальчики Геринга не настолько хороши, когда надо попасть в активно маневрирующий кораблик. Всё будет в порядке.

— Михаил, как тебе кажется, хорошая идея?

— Морские пехотинцы поддержку оценят, разумеется. И чем больше наших сил сотрудничает, тем лучше. Я поговорю с армейцами, вдруг они смогут выделить истребители для прикрытия, если понадобится. И да, Джон, ты прав. Гитлеровцы накрутили зауми. Ты ещё поймёшь, что это с ними часто бывает. Они придумывают хитроумный план, у которого есть все шансы на успех, но стоит добавить в него пару лишних моментов, и всё рушится.

— Ну, товарищи, кажется, все знают, что нужно делать. — Фэрроу откинулся назад и заложил руки за голову. — Хорошая работа, Джон. Напиши представление на Мейера. Если б не он…

Россия, аэродром Большая Тарловка[33], 305-я бомбардировочная группа

— Что самое худшее, с чем мы там встретимся, cэр?

Полковник Фредерик Андерсон[34] давно размышлял над этим. "Там" означало западную сторону Волги, вражескую территорию. Он командовал первым подразделением бомбардировщиков, прибывших в Россию, группой из 24 старых B-17D, отправленных, чтобы удержать фронт, пока доводят до боеготовности современные B-17E. Это было полгода назад, хотя больше походило на эпоху. Он летал "туда", сбрасывал бомбы, в него стреляли. Он видел, как падают самолёты. Разламываются в воздухе, взрываются или разматывают длинный огненный след. Теперь он летел домой, чтобы принять командование новой эскадрильей бомбардировщиков. Эти мальчики продолжат борьбу за него, и он должен дать им наилучший совет, который может.

— Многие, особенно те, кто далёк от фронта, считают, что это истребители. Они расскажут вам о 109-х, набирающих высоту как ракета, или о 190-х[35], с крыльями, утыканными пушками. Или о тяжелых двухмоторных истребителях, у которых в носу целая батарея[36]. Да, встретиться с ними не к добру, но если вы, пилоты, сохраняете плотный строй, а ваши стрелки бдительно следят за небом, вы от них отобьётесь. Самое худшее это зенитный огонь. У немцев он очень хорошо налажен. У них есть вычислители, способные мгновенно навести орудия. Если вы летите прямо и на одной высоте хотя бы десять секунд, они всадят снаряд прямо вам в пузо. То есть без манёвров уклонения вы мертвы. И я говорю не о плавных виражах. Я имею в виду постоянное движение во всех трех измерениях. Тягу вперёд и назад, чтобы менять скорость, вверх и вниз, влево и вправо. Прекратите маневрировать на десять секунд, и они наверняка вас подстрелят.

В кабинете наступила тишина, лётчики переваривали услышанное. Другой пилот встал и спросил:

— С какой высоты вы бомбили, сэр?

— 5300 – 6000 метров. Это всё, на что способна модель D. Кроме того, мы не привезли бомбардировочные прицелы Нордена[37], и должны были держаться по возможности ниже. У вас самолёты модели Е и есть "Нордены", так что думаю, вам можно идти на семи тысячах.

Андерсон знал, что было много противников отправки в Россию B-17E, оборудованных прицелом Нордена. В основном из-за опасений, что его скопируют русские. Сенаторы грозили остановить поставки – до тех пор, пока, как стало известно Андерсону, их не осадил Хэп Арнольд. Он указал, что B-17 будут бомбить стратегические цели, и использование старых, менее точных прицелов означает меньше попаданий. Бомбардировщики будут вынуждены лететь туда снова и нести большие потери. Хотят ли сенаторы публичных обвинений в смерти американских парней? Оппозиция сразу заткнулась.

— Насколько далеко вы летали, cэр?

— Самый глубокий рейд был на Саров, почти в 400 километрах на другой стороне. Странно, но он получился совсем лёгким. Гунны не ожидали, что мы залетим так далеко, и попались со спущенными штанами. Кроме того, нас сопровождали МиГ-3[38]. Это лучшие высотные машины, которые есть у русских. Они отбили истребителей раньше, чем те вообще добрались до нас.

Раздался озадаченный вопрос:

— Высотные, сэр?

— Это русский фронт. Всё, что выше 5000 метров, считается здесь большой высотой. Русские плотно поддерживают свои наземные войска, поэтому всё происходит на высотах до 2500, максимум до 3500. Из-за этого немцы тоже летают там. Их "Фокке-Вульфы" хорошо ведут себя у земли, но теряют свои качества выше. 109-е лучше от средних высот до 9000, но не так шустрят внизу. Вы, скорее всего, будете встречать как раз их.

— Сэр, откуда заходят истребители?

— С хвоста. У наших самолётов там была слепая зона, и гунны этим пользовались. Мы провели полевую модификацию – отпилили хвостовую законцовку и посадили туда радиста с запасным пулемётом 12.7. Гуннам это не понравилось, но они всё равно стараются заходить сзади. На ваших машинах там штатно стоит крупнокалиберная спарка, и вы сможете оказать достойный прием.

Замечание вызвало шквал аплодисментов и воинственных возгласов. Андерсон оглядывал зал, полный экипажей, и думал над тем, что не озвучил. В Россию он привёл 24 B-17D. За полгода потеряно 14. На галёрке стоял подполковник Кертис ЛеМэй, командир 305-й бомбардировочной, и смотрел с ещё большим негодованием, чем обычно. Он постарался, чтобы его старый друг поделился с новичками опытом, полученным на самолётах модели D. Вот только в рассказе был серьёзный пробел.

Если мои "Летающие крепости" будут постоянно вилять, чтобы избежать зенитного огня, то как, чёрт подери, мы собираемся попасть хоть куда-нибудь?

ГЛАВА 2

ПЕРВАЯ СТЫЧКА

Волга, вход в Ульяновскую узость, речной бронекатер ПР-73

— Первый переломный момент… — Кеннеди направил бинокль на западный берег Волги. Там всё казалось тихим и тёмным, но он очень хорошо знал обманчивость этого спокойствия. В городе продолжались бои между русскими отрядами и немецкими оккупантами, даже спустя три месяца после того, как Берлин заявил о падении Ульяновска. В некоторых рейсах ПР-73 доставлял туда боеприпасы и продовольствие. Это было увлекательно. На одном из стёкол мостика до сих пор красовалась царапина от пули 7.92[39], попавшей прямо во время разгрузки.

Планируя операцию, Кеннеди по привычке определял места, где что-нибудь может пойти не так как надо. Он называл их переломными моментами, и прохождение каждого означало следующий шаг к цели. Поэтому он тщательно изучал их и пытался разработать как можно больше вариантов действий, на случай разных опасностей. Ульяновская узость была первым таким местом на пути вниз по реке.

По мнению Джона, "узость" звучало нелепо только для того, кто ни разу не видел реку шириной в тридцать пять – сорок километров. Возле Ульяновска она была всего четыре километра. Конечно узость! Проблема возникла из-за того, что русские перед войной построили железнодорожный мост. Они возвели два каменных подхода, каждый длиной в восемьсот метров, и затем установили стальные фермы, соединившие остальное пространство. Это было единственное пересечение Волги на 400 километров от Казани до Куйбышева. Само собой, когда немцы напали на Ульяновск, русские мост подорвали. Немецкое наступление упёрлось намертво. Одновременно Ульяновская узость сократилась до полутора километров – от подхода и до места, где в воде торчали перекрученные конструкции пролётов.

Всё это означало, что бронекатер должен пройти по стремнине, где самая большая глубина и обрушенный мост не помешает. Кеннеди всегда интересовался, почему никто не подумал об установке орудий на остатках береговых дорог? Счетверённая 20-мм на немецкой стороне или спаренная 37-мм пушка на русской могли серьёзно затруднить жизнь любому кораблю. Зато активно использовалось всё остальное. Мины-ловушки, притопленные фугасы и прочие изыски военной мысли. Каждый командир бронекатера сам решал, как лучше всего проходить Ульяновскую узость. Кеннеди всегда склонялся к тому, чтобы прижаться поближе к восточному берегу и проскользнуть незамеченным. Не так нагло или героически, но зато, как правило, получалось.

Этой ночью всё было по другому. Что-то царапалось в голове лейтенанта, начиная с самого разговора с Лапшиным. Он не смог бы внятно объяснить свою тревогу, но решил, что намёка от ангела-хранителя вполне достаточно. Сегодня он собирался сделать иначе. ПР-73 поднялся по реке на десяток километров и теперь тихонько крался под западным берегом. Кеннеди убедился, что нигде не светится самая маленькая щёлка, а тёмно-зелёный вперемешку с тёмно-серыми пятнами камуфляж делает бронекатер невидимым, покуда нос об него не разобьёшь. Человеку, незнакомому с рекой, трудно представить, как далеко заметен даже тусклый свет, или как распространяется над водой самый тихий звук. Поэтому все огни погасили, броняшки[40] задраили, а команда не говорила даже шёпотом – особенно шёпотом, который на самом деле слышно дальше, чем просто тихие слова.

Задумчивость Кеннеди была прервана серией винтовочных выстрелов со стороны развалин Ульяновска, лежащих прямо впереди. Привыкшее к темноте зрение определило по вспышкам, что стреляют поодаль от берега, со стороны разрушенного моста. Пальба участилась, присоединился пулемёт. Кеннеди и Том переглянулись, подумав об одном и том же. Немцы утверждали, что Ульяновск пал. Наверное, стоит уже сказать об этом людям, продолжающим в нём сражаться?

Интенсивность перестрелки нарастала, захлопали лёгкие минометы. Что бы там ни происходило, на случайную заварушку не похоже. Или городские заманили в засаду немецкий конвой, или немцы решили попробовать ночью выбить кого-то из нужного им квартала. Наверху проревели снаряды, выпущенные русской артиллерией с восточного берега. Кеннеди слышал, как они ложатся точно в район боя. Очевидно, кто-то там по радио вызвал помощь. Снаряды рвались в руинах так плотно, что сразу стало понятно – орудия наводят предельно тщательно, чтобы не зацепить своих. Затем в рубке ожило радио и заговорило на хорошем английском.

— ПР-73, ПР-73, это Григорий. На развалинах моста замечены немецкие инженеры и пехота. Они пытаются захватить нашу сторону набережной и установить мины в безопасном проходе. Возвращайтесь, вы не сможете пройти, пока мы не выгоним фашистов и очистим фарватер.

Кеннеди и Том вновь усмехнулись. Они только что услышали прекрасный элемент маскировки. Русский командующий знал, что бронекатер пойдёт под западным берегом. Знали и немцы – припасы повезёт борт 73. Иначе зачем бы им устраивать передачу неправильных патронов? Джон был готов поспорить, что люди, провернувшие это, имеют доступ к внутренним документам. Только так можно узнать, что он предпочитает ходить восточным берегом. Радиограмма подтвердила, что ПР-73 сейчас там и немцы таращатся во все глаза. Иногда, подумал Кеннеди, люди забывают, какими хитрыми могут быть русские. Спорим, бой в городе это отвлекающая операция, чтобы прикрыть возню у моста?

Лейтенант довернул штурвал. Бронекатер покатился вбок, пока не обошёл край западной набережной. Кеннеди увидел плотный поток огня, подтвердивший его недавние мысли. Счетверённая 20-мм пушка, которую он примеривал к береговой дороге, обстреливала участок восточного берега в направлении разрушенного моста. Следующая задача – пройти сам мост. Обстановку осложнял разбитый шнельбот, затонувший рядом с концом набережной. Кеннеди улыбнулся. ПР-57, один из больших бронекатеров с 76-мм орудиями, заманил немца в засаду и раздолбал в хлам. Это была первая победа американцев на Волге, и отметили её с легендарным размахом.

— Здесь мы и пройдём, — едва слышно сказал Джон. Он видел обломанную мачту шнельбота по правому борту и развалины моста по левому. Зазор воды, где мог пройти ПР-73, оставался едва ли в десять метров – при ширине в миделе больше шести. Он не спускал глаз с мачты, прикидывая, не специально ли немцы позволили своему корыту утонуть там, чтобы перекрыть протоку? В его мыслях теснились картины затонувшего корпуса и подводных руин моста. Всё же груз, который они везли, порядком осадил бронекатер. На правом борту стоял Мейер, глядя на стальную путаницу ферм и руками показывая ширину прохода. Вот осталось около двадцати сантиметров и Кеннеди, затаив дыхание, чуть-чуть довернул левее, чтобы увеличить расстояние до шнельбота. Руки Эда сближались. Когда между ними осталось только втиснуть лист бумаги, лейтенант осторожно взял правее, выравнивая корабль и проводя его впритирку.

Мейер начал разводить руки. Протиснулись впритык, подумал Джон. Подводный выхлоп позволил бесшумно набрать ход сначала до восьми, а потом до десяти узлов. Бронекатер вышел на открытую воду южнее развалин поста и теперь прятался от вражеского взгляда под крутым западным берегом.

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа

— Чёрт побери, где результат бомбардировки? — ЛеМэй потёр глаза. После долгих часов изучения аэрофотоснимков казалось, что они готовы выпасть на стол. Подполковник осторожно закапал лекарство, выданное аэродромным медиком. Вроде полегчало. В этот момент его отвлёк стук в дверь.

— Войдите!

— Капитан Ричард Гонсалес, сэр. Как я понимаю, это вы искали пилота-разведчика? Я вызвался добровольцем.

— Почему? — у ЛеМэя от неожиданности задёргалось левое веко.

— Моя эскадрилья сейчас занимается картографированием. Русские карты нам не подходят. Поэтому "Лайтнинги" летают и снимают местность. Это скучно. Когда появился запрос на разведывательный вылет, я решил сам пойти на задание.

— У вас F-4A[41]?

— F-5B, сэр. F-4 все заняты делом. А у меня в носу стоит целая фотостанция. Просто скажите, что хотите увидеть, и я привезу вам снимки.

— Мне нужно нечто большее, чем просто фотографии ландшафта. Я хочу увидеть, как и куда падают наши бомбы. Вы полетите вслед за рейдом.

— Сэр, вы уверены?

Подполковник пристально посмотрел на молодого лётчика.

— Поясните, что вы имеете в виду.

Гонсалес как будто и не заметил взгляда ЛеМэя.

— Я снимаю западный берег уже две недели подряд. Будь там следы от бомбардировки, я бы заметил безо всяких камер. Но их не нашли даже наши аналитики.

ЛеМэй беспокоился как раз из-за этого.

— Вот, посмотрите на эти фотографии. Это всё, что у нас сейчас есть. Давайте изучим их. Если нет следов бомбардировки, я должен знать.

— Это плохие снимки, сэр, качество ужасное. Я предполагаю, они сделаны русскими. Честно говоря, русские не занимаются съёмкой того, что лежит в тылу противника. Они полагаются на доклады партизан. Их разведывательные подразделения летают на старых бипланах, ведут зрительное наблюдение за передним краем. У них хреновая оптика, поэтому я и решил, что снимки от русских. Мы зря потратим время. Даже если бы их камеры могли разглядеть воронки от бомб, они не стабилизированы. Дрожь от самолёта смазывает такие детали. В итоге видно только, что внизу вообще что-то есть.

— Так держать, капитан, и всё будет отлично. Откуда вы родом? — ЛеМэй снова посмотрел на Гонсалеса.

— С Филиппин, сэр. Мои родители из Манилы, но переехали в Калифорнию ещё до моего рождения. Мой отец всегда говорил, что лучший способ выполнить работу – такой, который позволяет её сделать.

— Хороший совет, — проворчал ЛеМэй. — А теперь всё-таки посмотрим.

Волга, у Сенгилея, речной бронекатер ПР-73

— Есть излучение радара, — у радиста Джона Магуайра было по-настоящему завидный боевой пост. Он сидел на единственном удобном стуле в кают-компании. — По правому борту.

Хотя приёмник выдавал угол с точностью до 90 градусов, этого хватало. Направление по носу или корме указывало бы на Волгу. Левый борт – на восточный берег, что подразумевало работу дружественной установки. А правый однозначно говорил о немецком радаре.

— Волна?

— 55 сантиметров[42].

— Отметь. Ленни, возьми ближе к берегу. Попробуем потеряться в мешанине островов. Сбавь ход до четырех узлов.

Рулевой направил ПР-73 ближе к восточному берегу. Пройдя Ульяновск, бронекатер пересёк Волгу и пошёл на юг под защитой русской стороны реки. Какое-то время её ширина доходила почти до пятнадцати километров, но сейчас уменьшилась до семи. Положение усугублялось тем, что этот участок простреливала батарея из четырёх 88-мм орудий. Теперь, похоже, им придали радарную установку и систему управления огнём. Это делало их куда более опасными. Кеннеди задумался.

— Если бы они следили за нами, то уже открыли бы огонь. Сбавь ход ещё. Я слышал, что чем быстрее движешься, тем больше вероятность обнаружения.

ПР-73 продолжал дрейфовать на юг. Радарный след на индикаторе перехвата оставался слабым, едва-едва видимым у внешнего края. Магуайр покачал головой.

— Не думаю, что он видит нас, шкипер. Мы просто ловим его сигнал. Не знаю, почему он такой жидкий. Как будто что-то блокирует передачу, и мы видим переотражённое мерцание. Другие речники говорили об этом. В некоторые ночи мы наблюдаем что-нибудь с мостика, а радар клянётся, будто там ничего нет. В другое время видим картинку чего-то отдалённого, даже за поворотом реки. А ещё можно получить сильное и ясное эхо там, где вообще пусто. В этом деле много такого, чего мы ещё не до конца понимаем.

— Я и не хочу понимать, Джонни. Это твоя работа. Я хочу, чтобы он нас не засёк.

— Хотелось бы мне это гарантировать… — Магуайр посмотрел на экран. — По документам я могу уловить излучение радара на втрое большем расстоянии, чем он примет наше эхо. Но со всеми этими странностями я уже ни в чём не уверен. Здрасьте, пропал. То есть либо его выключили, либо мы вышли из радиуса приёма.

— Это значит, что на него плюнули и выключили, — Кеннеди выглянул из окна мостика. Два луча белого света систематически ощупывали реку в её самом узком месте. Он показал на них. — Полюбуйся. Немецкие прожекторы. Нас ищут.

Кеннеди наблюдал за лучами, крест-накрест ходящими по реке, и пытался понять последовательность движений. От одного прожектора легко ускользнуть. От двух намного труднее, а от четырёх почти невозможно.

— Что будем делать, шкипер? Вынесем их?

Кеннеди покачал головой.

— До них больше семи километров. Дотуда дотянется только трёхдюймовка. Как только мы откроем огонь, все будут знать, где мы. Трудно представить перестрелку единственной трёхдюймовки с четырьмя зенитками, верно? Нам надо прокрасться. Вот чёрт, как ловко пишут…

Два луча переплетались, вырисовывая сложную сеть на воде. Даже когда они добрались до берега и города Старый Белый Яр, прозванного американскими экипажами Старая Прорва, света хватало, чтобы матросы различили очертания некоторых зданий. Сам город был полностью затемнён, нигде не светилось ни малейшего огонька.

— Иногда я думаю, что русские больше за нас, чем наше собственное восточное побережье, — неприязнь в голосе Тома была адресована вовсе не русским. Американский военно-морской флот хорошо запомнил, как прибрежные города отказались вводить светомаскировку и силуэты кораблей чётко выделялись на фоне берега. Они становились лёгкой добычей для немецких подводных лодок, шныряющих невдалеке. Много хороших кораблей затонуло, и много хороших моряков погибло, прежде чем федеральное правительство не ввело затемнение в приказном порядке[43].

— Кейп-Код погас, как только была объявлена война, — сказал Кеннеди. — Мы каждый вечер отправляли парусные лодки, чтобы проверить порт Хайнис с моря.

Он рассказал бы больше, но его прервали внезапные огненные вспышки на берегу, вглубь от Старой Прорвы. В первый миг это было похоже на взрывы мощных бомб, но потом зарницы вытянулись и через реку с душераздирающим воем пронеслись хвосты рыжего пламени. Кеннеди сразу их узнал. Ракеты "Катюш", известных также как "Сталинские оргáны". Среди историй об осаде Москвы ходила такая, что когда Сталин попал в окружение в здании, где сражался вместе с защитниками города, его последней волей был вызов огня "Катюш" на себя. Джон понятия не имел, правда это или нет, но точно знал, как велика их разрушительная сила.

Знали это и немцы. Прожекторы сначала опали, потом погасли – их команды разбежались. Установки базировались на грузовиках, поэтому водители не глушили моторы, и сразу удрали. На таком расстоянии обстрел вряд ли нанёс урон береговой батарее, но залп "Катюш" совершенно ослепил её.

— Полный газ. Прорываемся, — скомандовал Кеннеди, и ПР-73 рванулся вперёд, ускоряясь до предельных 28 узлов. — Второй переломный момент прошли.

— Благодаря гвардейским миномётам. Удачно, что они отработали по гуннам.

Том смотрел прямо на юг, высматривая очертания острова, следующего пункта их похода. Река быстро расширялась, и теперь опасность обстрела миновала.

— Никакой удачи. Русские выставили "Катюши" заранее, чтобы поддержать нас.

— А почему они не сказали нам?

— Разве ты не заметил? Они не говорят никому того, что не нужно для выполнения задачи. Называется "каждый солдат должен знать свой манёвр". Товарищи соблюдают безопасность операции. Теперь давай западнее, мы примерно в трёх милях от местных морпехов.

Климово, 83-я пехотная дивизия, 802-й противотанковый батальон, 2-я рота.

— Что за чертовщина там происходит? — рядовой Юджин Сирли всматривался в темноту, лежавшую перед его пушкой. Ночи на Волге в середине июня коротки, всего шесть или семь часов, но в предрассветное время так сложно сохранять бодрость! Отодвинуть сонливость было несложно – почесать языками, выкурить сигарету или трубку. Сержант Перри, регулярно проведывающий дозор, дал законный повод обменяться последними слухами.

— Будь я проклят, парень, если знаю, — Перри глянул во тьму, окружающую позицию орудия. — Пехота нацепила на колючку консервные банки, они услышат если что-нибудь случится. Лейтенант приказал, чтобы дали ракету, если заметят что-либо необычное. Пехотинцы здесь достаточно долго и хорошо знают местность. Они поймут, когда что-то изменится внезапно.

В нескольких шагах от них рядовой Эли Дуган слушал разговор, вылавливая крохи ценной информации для дальнейшего распространения слухов. 802-й батальон стоял тут уже неделю, постоянно улучшая позицию, протягивая ряды колючей проволоки с консервными банками. В пустые жестянки насыпали камней, чтобы громче брякали в случае чего. Поэтому он вполне представлял, как пехотные дозоры обнаружат угрозу. Подумав, он спросил:

— Сержант, а известно, сколько мы тут пробудем?

— Лейтенанту приказов о перебазировании не поступало, — Перри посмотрел на Дугана. — Самое меньшее, ещё одну неделю или около того, простоим. Так что смотри в оба.

— Интересно, где гунны? — Сирли вновь уставился в темноту. На дороге впереди них так никто и не появился. До прибытия в Россию он предполагал, что поле боя будет похоже на фильмы о Первой мировой войне. Но здесь, кажется, даже окопов нет. Просто стрелковые ячейки на двоих, выкопанные нами сразу, когда прибыли.

— Наверное, сопят в две дырочки по кроваткам, как послушные мальчики, — фыркнул слегка Перри. — На рассвете пехота отправит разведгруппы. Посмотрим, что они принесут.

Волга, неподалёку от Мордово, остров № 10, речной бронекатер ПР-73

— Спускайте плоты на воду, — Кеннеди увидел серию вспышек и понял, что русские морские пехотинцы готовы помочь с выгрузкой. ПР-73 нёс восемь больших надувных плотов, каждый из которых мог поднять грузовой контейнер и двух гребцов. Но у него не хватало людей, чтобы спустить все восемь одновременно. Когда он набирал экипаж, достаточный для работы с вооружением и моторами, получилось, что на плоты можно выделить всего шестерых. В итоге получалось три плота. С другой стороны, до берега было рукой подать. Небольшая осадка позволяла ПР-73 подойти на несколько метров к галечному пляжику.

Плоты пересекли узкую полоску воды. Как только они выползли на берег, люди появились будто прямо из скал и укатили бочки. Затем одна из размытых фигур забралась на плот. Пассажир, достигнув борта, сразу представился.

— Товарищ капитан, я лейтенант морской пехоты Брусилов, Евгений Петрович. Спасибо за доставку.

Кеннеди удивился его беглой речи и немного устыдился собственной неспособности говорить на русском. — Лейтенант Джон Фицджеральд Кеннеди. Товарищ Евгений, рад быть полезным. Но сначала я должен спросить – у вас есть оружие под британский патрон.303?

Собеседник нахмурился.

— Нет, у нас всё под трёхлинейный патрон и немного трофейного. Британского нет. А в чём дело?

— Да в том, что нам для вас передали британские.303. Мои люди это обнаружили, и мы погрузили заодно русские 7.62. Просто было возможно, что у вас есть британское или канадское оружие.

Глаза Брусилова распахнулись.

— Вот это да! Мы вам здорово обязаны. Это было преднамеренное вредительство?

Забавно, что русские с ходу подозревают саботаж, когда что-то идёт не так. Не допускают возможности нелепых ошибок.

Джон развёл руками в международном "да кто его знает".

— Мы не уверены. По пути сюда было две засады именно на нас, но с помощью вашей артиллерии мы проскочили. Если сегодня ночью будет нападение, то передача неправильных патронов на самом деле вредительство.

— Можете быть уверенными, так и есть. Фашисты собираются атаковать прямо сейчас. Было сообщение, что они готовили в Мордово баржи и буксир. Придут на рассвете, в надежде взять остров днём. Товарищ капитан, вы должны уходить сразу после разгрузки.

— Евгений, мой приказ – остаться здесь и помочь удержать остров. Где мой бронекатер будет наиболее полезен?

Брусилов посмотрел на корабль и задумался.

— Фашисты попытаются высадиться прямо здесь. С запада этот остров сплошной утёс. Только напротив восточного берега есть подходящее место. Они пересекут реку на баржах и маленьких мотолодках, чтобы обогнуть остров – против течения не выгребут. Значит, попробуют подойти вокруг северного конца. Если вы сможете подстеречь вот тут, — Брусилов указал на карту, — мы поставим их в два огня. При удаче они даже до отмели не доберутся.

Кеннеди кивнул.

— Хороший у вас план, товарищ Евгений. Будем надеяться, всё получится.

Волга, неподалёку от Мордово, остров № 10, речной бронекатер ПР-73

— Шкипер, я ничего не вижу и не слышу, — Том пристально смотрел на реку. У ПР-73 хватало мощности, чтобы удерживаться ходами против течения на самом малом газу. Всё, что выделялось в совершенной ночной тишине – слабый шелест воды, обтекающей корпус.

Кеннеди поймал себя на том, что вспоминает предвоенные дни, когда предложение дневной прогулки вдоль Лонг-Айленда было превосходным способом завоевать внимание девушки. Удивительно, но теперь он почти не воспринимал это как достижение, по сравнению с командованием бронекатером. Здесь я делаю что-то полезное не только для себя. Моя работа важна для множества людей. Здесь я занят нужным делом.

Воспоминания о днях, проведенных на реке Мэн и Род-Айленде, или в прибрежных водах Лонг-Айленда и Кейп-Кода, заставили Кеннеди посмотреть на карты. Взаимодействие ветров и потоков он воспринимал чутьём истинного моряка. И оно сейчас говорило ему, что вещи вовсе не таковы, какими кажутся. Синяя полоска Волги текла на карте до изгиба, на котором в неё впадал Большой Черемшан[44]. Он мысленно представил два перемешивающихся потока воды и их взаимодействие в сложном лабиринте отмелей и островов.

— Ленни, у нас тут неточность. Мы стоим не там где надо, — Кеннеди указал на карту. — Посмотри, как сливаются две реки. Вся масса воды из устья Черемшана направлена вдоль восточной стороны. Здесь течение будет очень сильным, а у западного берега – наоборот. Я не удивлюсь, если потоки на самом деле закручиваются и течение отражается от западной стороны к северу. Там оно вливается в основной поток Волги и отправляется на юг по стрежню. Как в большом джакузи. Немецким баржам не нужно бороться с течением. Евгений сказал, что немцы грузятся в Мордово. Они не пойдут кружным путём, а сплавятся прямо сюда. Поэтому нам надо быть южнее.

— Тогда они выйдут на неправильную сторону острова. Под утесы.

— Ленни, там всего десять метров. Это что, неприступная вершина? Крепкий человек с веревкой и кошкой вполне вскарабкается. Мы так делали в Вермонте. И тогда можно зайти морпехам в тыл. Честное слово, гунны так и сделают. Попытайся рассмотреть их.

— Пока не получается.

Кеннеди думал ровно секунду.

— А на кой чёрт у нас тогда радар на мачте? Джонни, заводи свою шарманку и ищи на юге.

— Есть! — всего через несколько секунд доложил Магуайр. — До них примерно миля, шкипер. Это большая посудина, буксир или что-то вроде того. Есть ещё полдюжины мелких отметок, они всего в ста метрах от острова. Будут там совсем скоро. Вот проклятье, они проскользнули мимо нас.

— Миномётный расчёт, повесьте "люстры" над западным берегом. Пулемётчики и 28-мм, приготовьтесь открыть огонь по десантной партии. Трёхдюймовке навестись на буксир и ждать команды.

— Шкипер, осветительные 60-мм мины только-только сами себя осветят.

— Не важно, Ленни. Они насторожат Евгения и его людей. Вот знал же я, что что-то неправильно, когда мы разговаривали. Почему сразу не сообразил?

Волга, возле Мордово, остров № 10, позиции морских пехотинцев

— Что делает этот американец? — Пётр Лашков обернулся через плечо, заметив ряд тусклых светлячков, медленно опускающихся в воду. Они давали едва достаточно света, чтобы выделить продольный каменистый гребень. Их тут же забил поток трассеров с бронекатера. Сержант разобрал, что стреляют установленные на миделе крупнокалиберные пулемёты, а им помогает короткими очередями счетверённая автоматическая пушка на корме. ПР-73 заливал огнём западный, обрывистый край острова. Лашков выругался.

— Женя, фрицы с тыла! Американец расстреливает их на скалах.

Это пиздец. А ведь какую хорошую засаду мы для них придумали!

— Паша, Володя, остаётесь здесь с пулемётом. Смотрите за пляжем и прикрывайте нас сзади. Остальные за мной, вдоль гребня. Шевелимся, братцы, шевелимся.

Гребень, идущий вдоль острова, торчал всего на два метра, но этого было достаточно, чтобы скрыть фашистов, карабкающихся от подножия утеса. Они забросили крючья с длинными верёвками, и первые уже поднялись. Правда, Брусилов сомневался, что это удалось кому-то ещё. Спаренные крупнокалиберные пулемёты хлестали по скале, не давая поднять голову и забросить конец на гребень. Четырёхствольная установка на корме время от времени осыпала утёс мелкими осколочными снарядами. Евгений догадался, что пушка вступает в дело, когда расчёт засекает фашистов, презревших огонь пулемётов и готовых самоубийственно броситься на штурм. "Люстры" у американцев слишком слабые. Им нужен миномёт покрупнее. Надеюсь, они не включат прожектор и не осветят нас заодно.

Над гребнем сверкнула вспышка выстрела. Неужели фрицы заметили моих ребят? Это уже не имело значения. Бойцы рассыпались вдоль гребня, используя любое укрытие. Лашков тоже видел вспышку и сразу открыл ответный огонь. У сержанта, как и у него, была винтовка АВТ, вариант СВТ с режимом автоматического огня. Из-за мощного патрона она давала сильную отдачу, далеко не каждый мог выдержать её. Кое-кто подшучивал над сержантом, что его мамаша гульнула с медведем. Лашков выпустил короткую очередь, раздался вскрик.

— Молодец!

Морпехи, скрываясь за камнями, принялись отстреливать немногих немцев, успевших влезть на утёс.

Волга, возле Мордово, остров № 10, позиции 502-го штурмового дивизиона[45] СС

Штабсшарфюрер[46] Йоханнес Готтшальк услышал крик с вершины скалы и понял, что подстрелили ещё одного из его людей. И он ничего не мог с этим поделать – огонь бронекатера плотно прижал отделение. Проклятые пулемёты, подумал он. Когда на Волге появились американские подразделения, крупнокалиберные "Браунинги" стали неприятным сюрпризом для немцев. Не то чтобы они были очень эффективными – но их оказалось очень много. Как будто у каждого солдата и в каждой машине под рукой лежал пулемёт.

Чуть больше недели тому их дивизион отправили устроить засаду на американскую колонну снабжения, чтобы взять пленных для допроса. Они легко просочились через позиции американцев на Чувашском плацдарме. Часовые болтали и курили на постах, и ССовцы их без труда обошли. Затем его отделение, как и было приказано, устроило засаду, в которую попались шесть больших трёхосных грузовиков с парой бронемашин.

Казалось бы, что там делать? Но на каждом грузовике был "Браунинг", а на броневиках по два. Они принялись лупить во все стороны. Готтшальк подумал, что американцам нравится попадать в окружение. Тогда они могут безудержно стрелять во всё что угодно с чистой совестью. Косорукие, глупые любители без малейшего понятия об огневой дисциплине. Наткнувшись на настоящую стену огня, он и его люди плюнули и отошли.

— Йоханнес, Штибер готов. Точно в голову. У них есть пулеметы, и они знают, где мы, — выпалил Дитмар Шрайнер, скатившийся по верёвке с утеса.

Готтшальк ощутил, как рот непроизвольно кривится от досады. Олаф Штибер служил в его отделении много лет. Они оба были ветеранами долгой "странной войны" между перемирием июня 1940-го и оккупацией Британии два года спустя. Они рядом сражались в Тангмере, сначала захватывая, а потом удерживая аэродром, пока транспортные самолёты подвозят подкрепление. Теперь Штибер лежал на берегу Волги, в глубине России, и конца войне не было видно.

Стрелки на бронекатере наверняка что-то заметили. Счетверённая пушка заколотила в уверенном темпе. След каждого снаряда обрывался маленькой блестящей вспышкой. Осколки наносили тяжёлые раны. Технически это была зенитка, но как немецкое 20-мм и русское 37-мм орудие, она нашла свою нишу в поддержке пехоты. Готтшальк и Шрайнер сжались за навалом камней у подножия утеса, пока огонь не прекратился. Но как только умолкла скорострелка, над головами загрохотали винтовочные выстрелы. Готтшальк понял, что русские наверняка оседлали скалу и теперь стреляют вниз.

Решения штабсшарфюрер принимал быстро.

— Пора отсюда уходить. Передай, чтобы валили к плотам и гребли по течению прочь от этого чёртова бронекатера. Для него готов сюрприз, скоро ему будет совсем не до нас.

Готтшальк знал – солдатам его отделения не нужно напоминать держаться теней и перебегать в перерывах обстрела. Люди его команды были из числа самых опытных бойцов сил спецопераций, за их успехами взволнованно следила вся страна. Захват этого небольшого островка ожидался обычным скучным делом. Но он с тревогой думал о том, что уже второй раз наталкивается на американцев и второй раз они разносят его планы вдребезги. Никто не вооружает водителей грузовиков тяжёлыми пулемётами и винтовками. Никто не палит во все стороны в надежде, что хоть одна пуля да попадёт. Но всё же они это делают. Безумцы. Почему они не научились воевать как настоящая армия?

Йоханнес добрался до места, где для них был припрятан резиновый плотик. Солдаты забрались следом и оттолкнулись от берега, скрываясь во тьме. Готтшальк быстро пересчитал всех. Олаф Штибер мёртв, трое других тяжело ранены. Остальные целы. Ну, по крайней мере, это оценит Отто Скорцени[47], командир 502-го. Ему не нравилось отступать, но ещё больше не нравилось впустую терять людей, когда надежды на успех почти нет.

Московский фронт, передний край, Приволжский, аэродром № 108

— Подъём, друзья мои. Родине нужна помощь, а вы тут нежитесь! Постановка задачи через полчаса.

Эдвардс старательно открыл один глаз и посмотрел на русского офицера у двери. Сначала он хотел застрелить его, но как подумал, сколько отписок это за собой потянет… до завтрака точно не успеть. Пока он приходил в себя и просыпался, вспомнил, что в России несколько более простое отношение к таким вещам. Но офицер уже ушёл и стучал в двери следующей комнаты.

Рядом с ним с раскладушек вставали трое других пилотов, в состоянии "поднять подняли, а разбудить забыли". Эдвардс потёр глаза, пытаясь рассмотреть часы в предрассветном сумраке.

— Четыре утра, вообще-то. Что за дела?

Вопрос остался без ответа. Лётчики спешили закончить утренний туалет и завтрак, чтобы успеть на совещание. Стремительно проглотив свежий хлеб[48] с повидлом и запив всё огромным количеством чая, они с трудом уложились в обещанные полчаса. Эдвардс, усаживаясь, ещё облизывал с пальцев яблочное повидло.

— На сегодня ваша задача – прикрытие нашего бронекатера, возвращающегося с задания от острова примерно в 380 километрах к югу отсюда.

Майор Грегори Янг откинул с карты шторку и показал расположение острова № 10.

— 360-я истребительная эскадрилья обеспечит ближнее прикрытие, 866-я займётся свободной охотой над западным берегом Волги. Общий план таков: 866-я перехватывает немцев на подходе, до реки, 360-я ловит гуннов, прорвавшихся через заслон "Яков". Джексон, вы берёте Барнса, Уокера и Эдвардса. Тейлор, с вами летят Грин, Андерсон и Фостер. Вы пойдёте первой группой. Вас сменят Рассел с Хиллом, Пауэллом и Гриффином, и Джонсон с Уордом, Картером и Кингом. Потом сопровождение переходит к 359-й. А теперь детали. Всё начиналось как обыкновенная перевозка припасов, а развернулось настоящее сражение. Похоже, гунны попытались напасть на остров одновременно с подходом нашего бронекатера. Он остался, чтобы помочь островному гарнизону и сцепился с немцами. Это значит, возвращаться они будут посветлу, и можно предположить, что с повреждениями. После взлёта вы пойдёте курсом 135 на высоте 80 метров до Куюков[49]. Там набираете крейсерскую высоту и идёте на Старый Белый Яр, где встречаете бронекатер. К месту встречи вы должны быть на восьми тысячах.

Янг жестом ладони прервал вздохи русских пилотов. Для них лететь на такой высоте было неслыханным подвигом[50].

— Мы надеемся, что гунны по привычке будут смотреть вниз, а не вверх. А с преимуществом по высоте мы сможем атаковать их первыми.

Русские пилоты рассмеялись. Но у Янга внезапно появилось странное ощущение, обдавшее холодом душу.

— Есть ещё одно задание, помимо главного. Полк штурмовиков готовит налёт на артиллерийскую береговую батарею у Сенгилея. Истребители гуннов наверняка попробуют их перехватить. Допускать этого нельзя. "Тандерболты" поднимаются в пять часов, так что будем на месте с восходом. "Яки" взлетают на рассвете.

Место Янга занял гвардии майор Степан Ганин. Он повторил всё на русском для тех пилотов, которые займутся свободной охотой. Затем перешёл на английский язык.

— Все наши пилоты это знают, но для наших друзей-американцев я расскажу ещё раз. Если вас подбили над территорией, занятой гитлеровцами, постарайтесь перетянуть через линию фронта. Если это невозможно, будьте уверены – партизаны заметят, что вы пошли на вынужденную посадку или выпрыгнули, и будут вас искать. Попытайтесь выйти к ним как можно быстрее. Но самое главное, не попадайтесь фашистам. Они убивают большинство пленных, а остальных угоняют в лагеря для рабского труда, где неизбежна медленная и мучительная смерть.

Это всех отрезвило. Пилоты в задумчивости разошлись, чтобы проверить самолёты перед стартом. Эдвардс заглянул в столовую, надеясь, что там ещё есть яблочное повидло. Прибыв в Россию, он неожиданно обнаружил, что густое, насыщенное мякотью – ножом можно резать – оно намного вкуснее привычного ему джема. Но аппетит вдруг пропал напрочь.

Волга, между островом № 10 и Мордово, речной бронекатер ПР-73

Удивительно, но изначально неправильное расположение ПР-73 теперь сработало на пользу. Они оказались немного позади нападающих, между десантом и их буксиром. Бронекатер мог отсечь огнём тех, кто попытается вернуться с места высадки, скорострельная счетверённая пушка продолжала обстреливать подножие утёса, а трёхдюймовка сейчас разберётся с буксиром. Как будто уловив мысли Кеннеди, носовое орудие грохнуло, осветив половину палубы, но вместо оранжевой вспышки попадания в темноте возник тусклый фонтан воды. Сполох выстрела всё равно выдал их позицию на несколько миль вокруг, и лейтенант приказал включить прожекторы.

— Осветите эту посудину! Носовое орудие, огонь в максимальном темпе! Пулемётам – поддержать!

Ох и красота! Кеннеди понял, что впервые с момента, как он принял командование, бронекатер бьёт изо всех десяти стволов. Лучи двух 60-см прожекторов сошлись на буксире. Он пытался развернуться и сбежать от внезапно развернувшегося речного боя, но было слишком поздно. Джон увидел, как трёхдюймовка вкатила снаряд прямо в мостик. Следом вспыхнул яркий оранжевый шар – второй попал в корпус, под ватерлинию. Буксир замедлился и стал крениться. Достали!

С той стороны прилетела пулемётная очередь, хотя было ясно – на тонущем корыте сейчас нет ничего, пригодного для огня по бронекатеру. Их и вооружали-то только спаркой МГ42, отстреливаться от самолётов. Пули со звоном отскакивали от 25-мм брони. Крупнокалиберный спаренный "Браунинг" врезал в ответ, по вспышкам, немецкий пулемёт заткнулся.

Вот чёрт, а ведь это мой недосмотр. Там просто обязан быть кто-то ещё.

— Шкипер, там ещё один корабль! Прятался за буксиром. Гадство, это шнельбот.

— Счетверёнка, огонь по нему!

28-мм установка загрохотала, но её заглушил выстрел трёхдюймовки, всадившей в корпус буксира ещё один снаряд. Вспыхнуло пламя, бликуя на воде и освещая стремительный силуэт шнельбота, до этого скрывавшегося позади.

Потоки трассеров скрестились. 20-мм пушки шнельбота ударили в упор. На пулемёты буксира ПР-73 мог не обращать внимания, но снаряды "Эрликонов"[51] с такого расстояния пробивали броню мостика, рикошетировали от оборудования, осыпая рубку осколками. Кеннеди и его команда упали на настил, скрываясь от попаданий, бронекатер потерял управление и покатился в сторону. Помощник моториста Уильям Джонстон протянул руку и схватил штурвал, возвращая ПР-73 на курс. Разворот вывел бронекатер на нужную траекторию, носовое орудие выстрелило, попав шнельботу куда-то у самой середины корпуса.

Волга, между островом № 10 и Мордово, шнельбот S-38

— Плохи наши дела!

Оберлейтенант цур зее[52] Оскар Вупперман сразу понимал, когда всё идёт наперекосяк и не стеснялся открыто выражать своё мнение. На его взгляд, вся эта операция была обречена ещё с самого начала. Люди Скорцени заявились с планом, напоминавшим венское пирожное с кремом. В основе простейшие компоненты, но прослойки из чрезвычайно сложных и приторных составов. Общевойсковым отрядам трижды не удалось взять остров, и командование решило привлечь силы СС.

Нет, в самом начале план был хорош. Просто отбуксировать десантные лодки повыше острова и дать им тихонько сплавиться по течению к месту высадки. Потом, с помощью скалолазного снаряжения, подняться на утёс и взять русских с тыла. Вот только в каждой командной инстанции кто-то добавлял дополнительные детали, пока простой план не превратился в нечто ужасное. Флот изучил результат и внёс собственное предложение. S-38 должен выйти вместе с буксиром и прикрыть его. А речные буксиры на Волге сейчас на вес золота.

— Отгоните бронекатер. Весь огонь – по мостику.

— Есть, герр оберлейтенант.

Спаренная 20-мм пушка и одиночная носовая выпустили длинные очереди по низкой надстройке. Засверкали вспышки попаданий. Вупперман догадывался, что они наносят меньше повреждений, чем кажется. В отличие от шнельботов речные бронекатера были прилично защищены. Но ещё больше его волновало то, что он ожидал услышать перестук кормовой 37-мм пушки, главного калибра его кораблика. В таких боях подобное оружие куда важнее бесполезных на реке торпед. Я раз за разом прошу снять их и поставить больше автоматических пушек. Но разве меня кто-нибудь слышит?

Он посмотрел на корму и увидел, что вражеский бронекатер успел раньше. Его счетверённая установка вдребезги разнесла кормовую пушку и перебила весь расчёт. Сейчас она перенесла огонь и перестреливалась со спаренным "Эрликоном".

В ночи ярко сверкнула вспышка. На мгновение Вупперман подумал, что взорвался бронекатер, но сразу догадался – это дульное пламя мощного носового орудия. Наверняка амер, у Иванов обычно стоят 45-мм пушки в танковых башнях.

Выстрел пришёлся в воду у самого борта, окатив шнельбот водой и осколками. S-38 не получил смертельных повреждений, но мелкие, от огня пулемётов и скорострельных пушек, постоянно накапливались. Моя задача – прикрывать буксир, а не брать на абордаж бронекатер. А сейчас они и 20-мм спарку выбили. Пора валить.

Вупперман посмотрел на буксир, скособоченно ковыляющий на другую сторону реки, в Мордово.

— Ставим дымзавесу! Делаем самое большое облако, какое только сможем.

Волга, между островом № 10 и Мордово, речной бронекатер ПР-73

— Шкипер, мы достали его! Горит!

Кеннеди выбрался на край мостика. Шнельбот окутался дымом и разворачивался, чтобы сбежать. Его корма была стёсана напрочь, оттуда торчали перекрученные куски металла и крупные щепки. Счетверённая 28-мм пушка почти распилила лёгкое немецкое судёнышко. У наших русских друзей более правильный подход – броня важнее скорости.

Облако дыма над шнельботом разрасталось, густое и маслянистое. Ни лейтенант, ни кто-либо из его команды не сомневались, что он тонет. Приказ Кеннеди только лишь подтвердил уже свершившееся.

— Всем – прекратить огонь. Мы достали его, ребята. И буксир тоже. Курс на остров. Надо проверить, как там наши друзья-морпехи, а потом домой.

Московский фронт, передний край, Приволжский, аэродром № 108

Эдвардс уселся в кабину своего "Тандерболта" и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Предполётная проверка. Что же, начнём. Его разум переключился на заученный ритм, усвоенный ещё со времени обучения. Каждый шаг отмечался чётким действием.

Рычаг выпуска шасси – опущен. Рычаг выпуска закрылков – поднят. Генератор – включен. Задвижка охладителя наддува – нейтраль. Шторки маслорадиатора – нейтраль. Шаг винта – включен в автомат. Насос подкачки топлива – предстартовое положение. Давление топлива – в норме. Предохранитель вооружения – включен. Зажигание – выключено. Ну, к запуску готов.

Снаружи, в свете плавно начинающегося рассвета, его русский механик несколько раз провернул от руки пропеллер и отошёл. За ночь масло стекало в нижние цилиндры, его надо было сначала разогнать по двигателю.

С этого начиналась следующая стадия подготовки. Вновь в его голове зазвучало эхо заученных действий. Главный переключатель питания – включен. Нагнетатель – выключен. Регулятор подачи топлива – основное положение, открыть с четверти дюйма до половины. Регулятор состава смеси – холостой ход. Режим винта – автоматический. Блок предохранителей – включен. Регулятор оборотов – 2700 об/мин. Топливный насос – запуск, режим высотный. Магнето – оба включены. Подаём питание и включаем стартер.

Эдвардс услышал щелчок и звенящий шум, потом гул электростартера, пропеллер дёрнулся и завращался. Он отсчитал до девяти и отпустил зажигание, на десятом обороте двигатель подхватил и взревел, разогнав утреннюю тишину. От стыка обтекателя двигателя и фюзеляжа поплыл сизый дым, перемежающийся тёмными облачками. Регулятор состава смеси на автообогащение.

R-2800 работал ровно, выстреливая сизые клубы, пока не прогрелся. "Тандерболт" ожил. Вместо того, чтобы смирно сидеть на рулёжной дорожке, он задёргал хвостом вправо-влево. Когда-то у Эдвардса была собака, которая так же реагировала на особенно аппетитную кошку. Он установил газ на 900 оборотов и отпустил тормоза.

Рядом с ним три других "Тандерболта" тоже поползли по дорожке, как будто ни один не решался пойти на разгон первым. Он проверил управление. Элероны и руль высоты работали как положено. Посматривая в зеркало, Эдвардс пошевелил рулём направления, проверяя, как отдаётся на ручке воздушный поток от винта. После этого он разблокировал хвостовое колесо и начал выруливать. Это было нелёгкой задачей. Мощный двигатель закрывал почти весь вид. Другие американские истребители не сталкивались с такой проблемой. У P-38 и P-39 было шасси с носовой стойкой, дающее превосходный обзор. У P-40 – хвостовое колесо, но на них стояли двигатели с жидкостным охлаждением, намного более "стройные". Пилоту P-47 оставалось только одно – рулить змейкой, поглядывая, чтобы никто не влез под винт.

Добравшись до взлетно-посадочной полосы, Эдвардс увидел, что его "Тандерболт" третий в очереди на взлёт. И последняя часть перечня… Проверка триммеров руля высоты – нейтраль, элеронов – нейтраль, руля направления – нейтраль. Подача топлива – из основных баков. Закрылки – взлётный режим. Хвостовое колесо – заблокировано. Полный газ, давление наддува 130 мм[53].

2700 оборотов. Поехали!

Двигатель взревел, эхо отразилось от ангаров и полуразрушенных зданий. Треск и грохот превратились в энергичное рычание. Массивный P-47 с неторопливым ускорением оторвался от полосы. Эдвардс почувствовал, как прекратился перестук колёс на неровностях. Аэродром № 108 остался внизу. Он убрал шасси. Стойки спрятались в крыльевые ниши, как обычно, сначала правая, потом левая[54].

Перед ним группа аккуратно собиралась в звенья по четыре. Так они и полетят к Волге, прижимаясь к земле, чтобы уйти от аэродрома и не дать немецким радарам хотя бы намёка, откуда поднялись самолёты. Эти радары – настоящая заноза. Надо будет с ними что-то сделать.

Русские наземные команды и сотрудники базы вместе провожали лётчиков. Случилось нечто, отметившее начало глубоких изменений в войне. Первое время американские эскадрильи и подразделения появлялись в России поодиночке, но теперь всё стало иначе. Каждый день поезда привозили с востока войска, технику, оборудование, снабжение. И американские части встали на фронте вместе с русскими. Американские бронекатера действовали на Волге, поддерживая русскую морскую пехоту, и прямо этой ночью они нанесли фашистам настоящее поражение. Теперь "Тандерболты" летели вместе с "Яками" и "Лавочкиными", чтобы выследить гитлеровцев, перехватить их и смести с бескрайних русских небес.

Всё сложилось к одному. Родина больше не сражалась в одиночку. После двух огненных лет отчаяния и смерти, поражений и долгих отступлений, в самый тяжёлый час на помощь пришёл союзник. С ним пришло что-то большее, чем танки, корабли и самолёты. Храбрости, как и готовности выиграть эту войну любой ценой, русским было не занимать. Но сейчас появилась надежда. С этого дня рядом с красными звёздами летели белые.

ГЛАВА 3

ВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ

Московский фронт, Суровка[55], аэродром № 33, зал инструктажа

— Задача сегодняшнего вылета – РЛС "Фрейя" в Ломах[56]. Это первый рейд из нацеленных на уничтожение немецкого радиолокационного поля над Волгой, и обеспечение безопасности наших действий на восточном берегу реки. Уничтожение "Фрейи" станет важным шагом в восстановлении нашего господства в воздухе. Наряд сил и порядок действий таков: двенадцать "Мародёров"[57] 391-й бомбардировочной эскадрильи пойдут с четвертьтонными бомбами на внутренней подвеске, по восемь штук. Эшелон 4000, после пересечения Волги у Андреевки[58] снижаетесь до бреющего полёта. За 25 километров до цели вам придётся прижаться к самым верхушкам деревьев. После удара поворачиваете на север, пересекаете Волгу у Новоульяновска, набираете высоту 5000 и идёте на базу. Обращаю ваше внимание – в Сенгилее, Тушне и Гуляе[59], к югу от вашего курса, сосредоточена зенитная артиллерия. Не отклоняйтесь в ту сторону. Полет у самой земли не позволит захватить вас в прицел. Очень плотное прикрытие также у Ключищ[60] и, самое важное, вокруг Ульяновска. Хорошо проверьте прокладку маршрута до точки поворота.

— А зачем делать такой крюк через Андреевку? Если мы полетим прямиком к Ломам, то заведомо пройдём мимо расположений зениток, — один из штурманов хмуро изучал карты и морщил лоб.

Полковник Грегори Хьюз ожидал этого вопроса.

— Обманный манёвр. Следует исходить из того, что система РЛС, которую мы намерены уничтожить, будет за нами наблюдать. Они увидят, что вы направляетесь на юго-запад, продолжат ваш курс и поймут – он упирается в Сенгилей. Там батарея береговой артиллерии, которая давно уже сидит в печёнках у наших флотских. Это важно. Вы же ещё не знаете, на реке был большой переполох. Колбасники попытались напасть на остров, занятый русскими морпехами, и один наш бронекатер сцепился с немцами. В общем, они расстреляли шнельбот и тяжело повредили большой буксир. Этот бронекатер сейчас уходит на север, но уже рассвет, и скоро он будет как на ладони. Его прикроют "Тандерболты" со 108-й поляны, а русские штурмовики разровняют батарею в Сенгилее. Учитывая всё это, колбасники предположат, что наш налёт – часть операции прикрытия. Либо подстраховка Илов, которые уже будут долбать батарею. Поэтому логично ожидать, что вы пойдёте на юг. Только вы повернёте на север, и через четыре минуты появитесь над РЛС. Они даже понять ничего не успеют. Есть ещё вопросы?

— У нас будет истребительное сопровождение?

— Нет, — Хьюз прервал возникшее волнение, — вы появитесь и исчезнете так быстро, что оно вам не потребуется. Вы будете над враждебной территорией не более десяти минут.

— Сэр, десять минут могут быть очень долгим временем.

Хьюз предпочёл не заметить тон вопроса. Русский офицер связи, сидевший у дальней стены, удивлённо покачал головой.

— Верно, могут. Но весь полёт над участком цели будет на бреющем. Если приманка сработает, истребители колбасников стянутся совсем в другое место и не успеют вас нагнать. Истребительное прикрытие может вам даже помешать, выдавая изменение курса. Если больше нет никаких вопросов… штурманы и бомбардиры, разбирайте конверты с целеуказанием.

Московский фронт, Суровка, аэродром № 33, КДП

— Теперь и В-26 пошли на войну, — бригадный генерал Клейтон Эдкинс смотрел на двенадцать двухмоторных бомбардировщиков, выруливающих к взлетно-посадочной полосе.

— Против кого, сэр? — Хьюз стоял рядом на балконе башни, наблюдая за самолётами.

— Это вы мне скажите. Военное ведомство до сих пор не уверено, что можно выиграть войну с воздуха. Военная академия настаивает, что авиация является неполноценной силой, если используется независимо, и должна работать на обеспечение действий наземных войск. Одно хорошо, в 1938 и 1939 отменили производство B-17 в пользу средних бомбардировщиков. Даже наши люди из ВВС не помогают делу, упирая на стратегические бомбардировки четырёхмоторными самолётами. Они, кажется, не понимают, что на стоимость одной "Крепости" можно построить два "Мародёра" или три "Митчелла". Хэп Арнольд вернул B-17 в бюджет 1940 года на волне британского заказа. Поэтому мы выцарапали все наличные В-26 и теперь ждём, когда будут готовы следующие партии.

— Маленькая пташка нашептала мне, что большие парни нынче непопулярны. Я слышал, они оказались неспособны попасть в цель любым количеством бомб. Доходило до того, что воронки обнаруживали в десятке километров от точки прицеливания.

— Я тоже слышал. Проблема не столько в прицеливании, сколько в немецких зенитках. Они вынуждают бомбардировщиков мотаться по всему небу, рассыпая бомбы как бык поссал. Поэтому сегодняшний налёт будет на предельно малой высоте. Нам придётся использовать такие методы, если мы хотим нанести существенный урон. А мы должны его нанести, чтобы помешать военной академии срезать финансирование постройки бомбардировщиков.

Волга, Московский фронт, к югу от Сенгилея, "Тандерболт" PI-H[61]

— О боже, вы только посмотрите на это! Да Миссисипи по сравнению просто ручеёк!

Эдвардс смотрел сверху на Волгу. Обычно с 8000 метров все реки походили… на реки. У них были островки, изгибы и прочие приметы, легко различимые с воздуха. Но Волга, как оказалось, совсем другая. Здесь, в одном из самых узких мест на Казанском участке, она достигала 17 километров в ширину. Берега казались размытыми тенями на горизонте, а необъятность Волги делала повороты трудно различимыми. Чтобы рассмотреть, как петляет река, пришлось бы подняться намного выше. Вид, открывавшийся внизу, наглядно показывал необъятность России. Американцы всегда удивлялись европейцам, которые, побывав в Соединённых Штатах, так и не поняли размеров страны. А теперь они сами оказались в том же положении. Русские степи были по-настоящему бесконечны, и обладали странным воздействием на человеческий разум. В их бескрайней пустоте очень легко потеряться, и буквально, и в переносном смысле.

— Эдвардс, перестаньте засорять эфир, — упрекнул его лейтенант Терри Джексон. Ему, уроженцу Миссисипи, не понравилось умаление титульной реки родного штата. Тем более что после взгляда вниз он сам убедился в правоте Монтгомери. Джексону пришлось признать – американские пилоты, прибыв в Россию, оказались в совершенно ином мире, где привычные мерки и масштабы не выдерживали никакого сравнения.

Позади строя "Тандерболтов" восходящее солнце играло на серо-стальных облаках, казавшихся постоянными обитателями русских небес. Оно подсвечивало их так ярко, что рассмотреть самолёты на фоне этой клубящейся массы было невозможно. Эдвардс, выросший в Пенсильвании, увлекался фильмами о летчиках-истребителях Первой мировой. В "Рассветном патруле" и "Ангелах ада" подчёркивалось, что преимущество захода от солнца часто использовалось немецкими пилотами. А теперь с востока летели они сами, и солнце скрывало их силуэты.

Далеко внизу на полотне Волги виднелась крошечная белая стрелка. Эдвардс нажал передачу.

— Похоже, это тот самый бронекатер. Слишком маленький, чтобы точно рассмотреть.

В ответе Джексона звучала неуверенность.

— По крайней мере, положение точное. В их последнем сообщении сказано, что к рассвету они будут чуть южнее Сенгилея. Смотрите по сторонам, колбасники могут появиться в любую минуту.

— Бесстрашные там ребята, возвращаться при свете дня. Как будто сами нарываются.

— Уокер, я сказал Эдвардсу, теперь говорю вам. Прекратите болтать. Касается всех. Или кто-нибудь хочет прозевать предупреждение, потому что этим двоим поговорить захотелось?

В канале повисла тишина. Все восемь пилотов "Тандерболтов" разглядывали западную сторону Волги в поисках вражеских самолётов. Одной из особенностей летчика-истребителя была способность разглядеть крошечные отдалённые точки самолётов противника. На обучении их отбирали по остроте зрения. Наземные команды придирчиво чистили фонари кабин, чтобы ни одно пятнышко грязи не сбивало с толку.

Немцев выдали блики на остеклении. Короткой вспышки от лобового стекла Bf.110 было достаточно, чтобы предупредить "Тандерболты". Самым острым зрением в отряде обладал как раз Эдвардс, он заметил этот блик и понял его значение. Группа, отправленная на перехват ПР-73 после его ухода от острова.

— Вижу врага. Отблеск прямо по курсу.

— Принял, — голос лейтенанта Тейлора был тихим и взволнованным. Он уже успел представить, как они пропустили налёт и видят тонущий бронекатер прямо у себя под носом. Искорки отражений быстро превратились в дюжину двухмоторных самолётов. Эдвардс сравнил их с заученными наизусть таблицами опознавания. Квадратные законцовки крыльев, раздвоенный хвост. Ме.110, подумал он и сразу поправился. Bf.110. ВВС могут называть его Ме.110, но "Вестник аэронавтики" приводит немецкое название.

— Джексон, берите Барнса, Уокера и Эдвардса, дуйте вниз и разбейте их построение. Мы останемся наверху, на случай появления истребителей, и прикроем вас.

— Принято, — Эдвардс чётко слышал подтверждение приёма приказа. — Мы бьём по среднему звену. Барнс и Уокер по ведущему, Эдвардс, вы со мной по правому ведомому. После этого валим всех. Как только они побегут, возвращаемся и продолжаем присматривать за бронекатером.

Он видел, как "Тандерболт" Джексона перевернулся через крыло и вошёл в долгое пике, которое должно закончиться сближением с немецкими истребителями-бомбардировщиками на встречном курсе. Его руки сами толкнули рули, и он рухнул вслед за ведущим. 110-е стремительно вырастали в прицеле, пёстрый зелёно-серый камуфляж перестал скрывать машины – они были слишком близко. С двухсот метров он дал залп из всех восьми стволов.

Над западным берегом Волги, ударная группа ZG1[62]

Полковник Иоахим Блехшмидт[63] видел, как на строй его Bf.110F валятся истребители. Что-то неправильно, что-то по-другому. Иваны так не делают. У них есть установленный порядок – их истребители летят в эшелонированном строе, уступами от 1500–2000 метров до 4 или 5 тысяч. Эти же рухнули не меньше чем с 7 или 8 тысяч. Так высоко залетают только МиГи. И они заходят на нас спереди? Это самоубийство. Мы снесём их раньше, чем они подойдут достаточно близко, чтобы открыть огонь. Иваны обучены стрельбе с минимальных дистанций. Прямо на наши носовые батареи и выйдут.

— Иваны прямо перед нами. Поднимаемся к ним и сбиваем до того, как они сами подойдут, — Блехшмидт потянул ручку на себя, ещё не договорив приказ. Вражеские истребители приближались очень быстро, намного быстрее чем обычно. Полковник ощутил смутную неловкость. Происходящее отличалось от всего опыта Люфтваффе за более чем два года войны в России. Он обратил внимание на изменение расстановки – только четыре истребителя пошли в атаку, а ещё четыре маячили наверху. Подобное взаимодействие было нехарактерно для русских, нехватка радиостанций на самолётах почти наверняка исключала его. Это не Иваны, это американцы.

Блехшмидта спасла привычка летать в третьем звене. Находясь чуть в стороне, он мог координировать бомбовые удары и проверять поражение целей. Кроме того, в третье звено обычно ставили новичков, чтобы они набирались опыта в относительной безопасности. Американцы, очевидно, предположили, что ведущий всей группы будет в центральном звене и сосредоточились на нём. Более того, все четыре самолёта набросились на две машины, идущие в середине звена, явно рассчитывая, что одна из них принадлежит ведущему. Блехшмидт видел, как американские истребители открыли огонь раньше, чем он ожидал. С двухсот, если не с трёхсот метров. Спустя мгновение он разглядел белые звёзды на крыльях и фюзеляжах атакующих.

Из крыльевых пулемётов хлестнули потоки пламени. Трассы сошлись на выбранных целях, нанося огромный урон. Один из Bf.110 взорвался от попаданий в баки, превратившись в огненный шар. Второй содрогался под ударами, из обоих двигателей брызнули рыжие языки, стремительно распространяясь вдоль крыльев. Самолёт свалился вниз, его зелёно-серый фюзеляж превратился в дымно-алую комету. Блехшмидт с облегчением увидел, что появился по крайней мере один парашют, но сразу же понял, что высоты для полного раскрытия уже не хватит.

Он наконец опознал нападающие истребители. "Тандерболт P-47". Раньше их здесь никогда не видели. Наши спецы из Люфтваффе смеялись над ними, говоря, что они слишком велики и неуклюжи, чтобы быть настоящими истребителями. И вот они перед нами. Пусть они велики, но они поразительно быстры и очень хорошо вооружены. Сколько у них пулемётов? Восемь? Двенадцать? Шестнадцать? И все крупнокалиберные, пробивающие броню наших самолётов насквозь[64]. Вот дерьмо, мы попали.

Полковник попытался выстроить ловушку для "Тандерболтов", образовав оборонительный круг, но нагруженные бомбами 110-е были неповоротливы. Американские истребители распознали уловку и отошли в сторону, не ввязываясь в ближний бой. Блехшмидт понял, что пора сматываться. Оставалось только избавиться от груза.

— Сбрасываем бомбы и уходим.

По скорости реакции Блехшмидт предположил, что пилоты только и ждали этой команды, держа пальцы на кнопке сброса. На земле появились разрывы 250-кг бомб, по четыре с каждого самолёта.

Интересно, есть там кто-нибудь? Да и ладно, всё равно там только Иваны.

Оставшиеся 110-е собрались теснее, и снизились почти до верхушек деревьев, пряча уязвимые животы. Экипажи хорошо усвоили это ещё во Франции. Bf.110 были беззащитны перед атакой снизу-сзади. Стрелок не дотягивался туда, и противник мог легко расстрелять самолёт. Но малая высота одновременно не давала шансов спастись, прыгнув из уже подбитой машины.

Блехшмидт посмотрел через плечо. "Тандерболты" выписывали виражи, выстраивая атаку на остальную часть эскадрильи. Одна пара отделилась, занявшись преследованием уцелевших из первого звена. Вторая нарезала круги вблизи и он понял, что они пришли за ним. Слишком большие и неуклюжие для истребителей? Да в жопу! Они может и большие, но зато проворные. Готов спорить, они могут перекрутить 109-х. И вертятся как черти.

Он прямо сейчас смотрел, как они маневрируют, и предположил, что крутящий момент от массивного звездообразного двигателя должен помогать "Тандерболтам" в кренах и переворотах[65]. Что бы они ни замышляли, если я не остерегусь, они это сделают.

"Тандерболты" уходили выше, попадая в сектор обстрела задних пулемётов 110-х. На мгновение появилась надежда, но сразу же угасла. Появились русские истребители. "Тандерболты" повисли за ними, расстреливая группу с трёхсот метров. По сравнению с такой плотностью огня стрельба 7.92 мм пулемётов просто терялась. Блехшмидт видел, как летевший рядом 110-й внезапно покачнулся, от него во все стороны брызнул обломки, выбитые попаданиями крупнокалиберных пуль. Затем сверкнула искристая белая вспышка, и всё левое крыло оторвалось вместе с двигателем. 110-й перевернулся на спину и вверх тормашками рухнул в сосновый лес.

Теперь моя очередь. "Тандерболт" позади него открыл огонь. Он вывернул рули, бросая самолёт в немыслимый рывок – конструкторы от такого обращения точно побледнели бы – но это мало чего дало. В консоль левого крыла впились трассы, полетели куски обшивки, позади вскрикнул и затих стрелок-радист. На остекление кабины брызнула кровь. И всё вокруг потемнело в клубах маслянистого дыма из двигателей.

Западнее Волги, "Тандерболт" PI-H

Эдвардса впервые так явно старались убить, и мгновенная физиологическая реакция на подобные попытки дезориентировала его. Строчки трасс от задних стрелков 110-х проносились мимо кабины, но, насколько он мог заметить, "Тандерболт" игнорировал их. У него даже появилось некоторое чувство, что могучий P-47 отвергал саму возможность потревожиться от какой-то мелкокалиберной пульки. Он нажал гашетку, слыша грохот крыльевых пулемётов. Крыло 110-го покрылось пробоинами, из двигателя потёк сначала белый, потом чёрный дым. "Мессершмитт" качнулся круто влево, подставляя под огонь длинную, похожую на теплицу кабину, а потом и второй двигатель. Из клубов дыма, почти полностью скрывших самолёт, вывалилась стойка шасси. Двухмоторная машина рухнула вниз, на деревья.

Лейтенант дал ещё одну очередь, по другому 110-му, вилявшему под немыслимыми углами, чтобы выскользнуть из прицела "Тандерболта". Попадания пришлись на хвост и заднюю часть фюзеляжа. Не успел он поправить курс и добить противника, ожило радио.

— Бросьте их, Джексон. Летите обратно к реке и прикрывайте бронекатер. А мы займёмся сопровождением штурмовиков.

Джексон и Эдвардс с неохотой прервали преследование и вернулись к Волге, где увидели раскрашенный в пёстрыми серо-зелёными пятнами кораблик.

— Пусть знают, что ВВС заботятся о них. Проводим ребят.

Эдвардс видел, что все, кто был на палубе ПР-73, приветствуют их, подбрасывая в воздух белые матросские шапки.

Волга, недалеко от Сенгилея, речной бронекатер ПР-73

— Почти шестьдесят морских миль, шкипер. Ты знаешь, что против течения это четыре часа?

Кеннеди знал. Они подходили к Сенгилею, только на этот раз ночная тьма их не скрывала от наблюдателей береговой батареи. И Том подозревал, что внезапной помощи от батальона гвардейских миномётов тоже не будет.

— Четыре часа, это из расчёта, что в Ульяновской узости нас не ждут какие-нибудь неприятности, — он посмотрел за борт, потом вперёд на реку. — Течение не такое уж и сильное. Мы должны быть дома сразу после полудня.

— Есть какие-то новые сведения по узости?

— Ничего. Наше начальство переняло у русских дурную привычку. Они не говорят нам ничего, пока у нас нет потребности знать это. Вот мы и не узнаем, что там происходит, пока не подойдём поближе.

Дальнейшее обсуждение прервалось взвывшей сиреной воздушной тревоги.

— Шкипер, самолёты! От двадцати до тридцати. Заходят с обеих сторон, выстраивают хаммерхед[66].

Кеннеди коротко кивнул.

— Всем по местам стоять, к отражению воздушной атаки приготовиться. Двигатели – полный ход.

Атака хаммерхедом это очень плохо. При угрозе только с одной стороны бронекатер мог развернуться, подставив небольшую проекцию носа или кормы. Но когда две группы заходят с обеих сторон, под углом 45 градусов, то как ни вертись, или один или другой борт окажутся под ударом. Правда, немцы очень редко применяли подобную схему на Волге – манёвр требовал пролёта над восточным берегом, и они старались избегать такого риска без совершенной необходимости.

— Двадцать машин, шкипер. Двенадцать на малой высоте по левому борту, обозначаю "Пугало-1"[67], восемь выше по правому борту, обозначаю "Пугало-2".

— "Пугало-2" – пикировщики?

Том задумался. Немцы когда-то сделали ставку на бомбовые удары с пикирования, но сейчас их Ju.87[68] были слишком медлительны и уязвимы, чтобы пережить бой, и встречались только там, где не ожидалось вообще никакого сопротивления.

— Нет, вряд ли. Джонни, что показывает радар?

— "Пугало-1" окружает нас. Ждём. "Пугало-2" разделяется, половина остаётся над нами, половина идёт со снижением наперерез "Пугалу-1". Переобозначение. "Пугало-2" теперь "Ангел-1" и "Ангел-2". Это наше истребительное прикрытие.

— Ну и хвала небесам, — Кеннеди выбежал на крыло мостика и посмотрел в бинокль. — Вижу их! Звездообразные двигатели. "Лавочкины"? Нет, ей-богу, это "Тандерболты"! Наши!

Он видел, как оливково-серые P-47 спикировали на немецкие бомбардировщики, но упустил их, когда начался бой. Было слышно рёв двигателей, частый перестук пулемётов, потом над сосновыми лесами, покрывающими берег Волги, поднялись столбы дыма. Два, ещё два и ещё один. Что бы та ни происходило, пять самолетов были уничтожены. Затем он рассмотрел четыре чёрных точки. Они быстро превратились в P-47, через минуту пролетевшие прямо над палубой.

Вся команда ПР-73 выбежала приветствовать их. Истребители покачали крыльями в ответ и пошли в набор высоты, чтобы присоединиться к строю.

Проводив их взглядом, Кеннеди посмотрел на реку. Вокруг бронекатера плавали белые матросские шапки. Команда уже забрасывала сети и пыталась подцепить баграми те, до которых ещё можно было дотянуть.

— Ленни, похоже, нам придётся заказывать новые. Ещё минута или две, чтобы отдышаться, и даём полный ход, чтобы проскочить батарею у Сенгилея.

При свете дня бронекатера настолько редко ходили по реке, что Кеннеди с трудом узнавал окружающую местность. Он увидел узкое устье притока и сужение Волги до пяти с небольшим километров – значит, рядом Старый Белый Яр. Но не было ни артиллерийского огня батареи в Сенгилее, чего он опасался, ни признаков облучения радаром, как при проходе вниз по течению.

Том покачал головой.

— Там на самом деле тихо.

Кеннеди не смог сдержать улыбку.

— Ага, как-то подозрительно даже.

На западном берегу Волги действительно было необычно тихо. Настолько, что всё вокруг просто дышало спокойствием. Лейтенант отвлёкся на голос из выгородки, где стоял радар.

— Группа самолётов с востока, командир. Двенадцать машин. Обозначаю "Ангел-3".

— Это определённо штурмовики.

Джон попытался рассмотреть их в бинокль, но они пока были слишком далеко. По задумке, ПР-73, идущий днём, должен раздразнить немецких артиллеристов, чтобы те выдали своё точное расположение. Тогда их и накроют штурмовики. Замысел, учитывая все обстоятельства, был не блестящим, но Кеннеди решил, что для свёрстанной "на коленке" схемы выглядел довольно искусно. Иногда импровизация била подготовку. Предполагалось, что это как раз тот случай. Вот только никто не ожидал, что батарея будет молчать.

"Ильюшины" шли стройными звеньями по три самолёта. Они сделали несколько кругов над бронекатером, явно озадаченные тишиной под ними. Никто не обстреливал американцев и не стрелял по ним самим. Том покачал головой.

— Думаешь, вчерашний ракетный удар вынес всю батарею?

— Включая зенитное прикрытие? Это вряд ли.

Кеннеди рассматривал местность, где должна находиться батарея 88-мм орудий.

— Ну что, давайте позабавимся? Разбудим их. Орудийный расчёт по местам. Трёхдюймовка, наведение 270 градусов ровно, дистанция 1000 метров. Огонь по готовности.

— Шкипер, ты хочешь потыкать в берлогу палкой? — Том призадумался, к чему может привести такое на вид безрассудное действие.

— Вообще-то, Ленни, мы на стороне медведя. Это скорее попытка отобрать окорок у волка. По уставу называется "разведка боем".

Орудие бахнуло, лейтенант удивился, насколько слаба дульная вспышка днём. Примерно через секунду он увидел разрыв снаряда.

— И никакой реакции. Положите туда ещё десяток снарядов, с небольшим изменением по дальности и азимуту. Попытаемся вынудить их на ответ.

Но спустя время, необходимое на десять выстрелов, западный берег Волги у Сенгилея молчал.

— Что делаем дальше? Высаживаем десантную партию и забираем их запасы шнапса?

Кеннеди засмеялся и внезапно понял, что это было бы неплохо. По крайней мере, как издевательский жест. Но прежде чем он успел ответить, по радио прошёл вызов.

— Бронекатер, это командующий оперативной авиагруппой. Я отправляю двух своих ребят вниз, на разведку. Штурмовики готовы и ударят, как только те что-нибудь высмотрят.

Западнее Волги, "Тандерболт" PI-H

— Эдвардс, за мной. Если увидите что-то, сразу говорите. Сейчас можно болтать, разрешаю.

P-47 Джексона перевернулся через крыло и ушёл вниз, к Сенгилею. Эдвардс последовал за ним, оставаясь позади и немного в стороне. Под ними лежала пугающе притихшая земля. Он видел городок, выросший вокруг речного устья, образовавшего естественную гавань. На его взгляд, скромный и небольшой порт, как и большинство на западном берегу Волги. Те, что лежали на восточном, были более развиты.

Город вырастал на глазах. Сначала он казался довольно приятным местом. Дороги узкие, но заасфальтированные и обсаженные деревьями. Здания с обеих сторон сложены из опрятного светло-серого камня, с желтоватыми крышами и белыми фундаментами. Но как только их "Тандерболты" спустились, Эдвардс разглядел, что деревья мертвы и опалены, а дома сожжены. Выравниваясь, увидел почерневшие отверстия в крышах и следы копоти вокруг окон. Всё это красноречиво говорило о том, какие бои шли в Сенгилее.

— Орудия, как предполагалось, стояли вон там. Эдвардс, вы что-нибудь видите?

Огневые точки должны были располагаться за северной окраиной города и, как любая немецкая позиция, окружены зенитками. Но лейтенант не видел ни одного орудия, и сейчас его не нащупывали огненные трассы 20-мм скорострелок.

— Могу только представить, что их мыши съели, — Джексон определённо был озадачен отсутствием батареи.

У Эдвардса внезапно появилось безумное желание одёрнуть его самого за трёп в эфире. Благоразумие уже почти уступило дерзости, лежащей в сердце каждого девятнадцатилетнего, но тут он кое-что увидел и заложил вираж, чтобы получше рассмотреть.

— Параллельно реке есть свежая колея. Под углом к ней подходят другие, с северо-запада. Посмотрите. На каждом пересечении что-то, похожее на обваловку орудия.

— Так и есть, это огневые позиции. Только там пусто. Нет вообще ничего.

— Ни грузовиков, ни прожекторов, ни орудий. С чего это вдруг?

— Эдвардс, я откуда знаю? Эта батарея очень беспокоила флотских. Какого чёрта колбасники взяли и отказались от такого удобного места?

Волга, недалеко от Сенгилея, речной бронекатер ПР-73

— Какого чёрта колбасники взяли и отказались от такого удобного места? — Том невольно повторил мысли лейтенанта Джексона.

— Бог их знает. Нам надо будет убедиться, чтобы командование узнало об этом. Независимо от причины переезда, это наверняка важно.

Кеннеди посмотрел наверх. Русские Ил-2 отбыли громить запасную цель, а восьмёрка "Тандерболтов" продолжала выписывать петли над ПР-73. Сегодняшний день на реке оказался неожиданно мирным. До Ульяновской узости оставалось 25 миль вверх по реке.

Западный берег Волги, B-26B-J "Мародёр"

— Насколько мы можем быть уверены, что РЛС находится там, где нам сказали? — майор Бенджамин Вуд был верным сторонником закона подлости, по которому всё, что может пойти не так, как надо – пойдёт не так, как надо.

— Они уверены, — штурман-бомбардир Эдди Грир довернул B-26 правее, на курс прямо к цели. Сейчас он собирался перейти в носовую кабину, чтобы подготовить сброс. Ещё три самолёта отбомбятся "по ведущему". Четвёрка, идущая следом, сбросит бомбы через несколько секунд после них, по команде ведущего штурмана. Затем третье звено займётся контролем и, если надо, добиванием цели. — Флот собирал пеленги несколько недель. Одна точка пересечения почти ничего не значит, две дают грубую привязку. С каждой новой засечкой точность повышается. Мы получили полтора десятка пеленгов на Ломы. Можно сказать, что нас привели за ручку.

— Надеюсь, вы правы, — Вуд, казалось, ничуть не был убеждён. Одна из проблем бреющего полета: ничего не видно, кроме того, что под носом. Деревья стремительно проскакивали мимо них. Всё по бокам было размытыми пятнами. Врачи назвали такое "туннельным эффектом", но для майора это означало, что он должен выдерживать курс, проложенный штурманом – который видел ничуть не больше него.

Грир снял парашют. Неприятный момент. Ему требовалось спуститься по узкому лазу из кабины на место бомбардира, а втиснуться туда с надетым парашютом невозможно. Если их подобьют, ему надо будет влезть обратно по проходу, надеть ранец пробраться к аварийному люку и выпрыгнуть. И всё это пока B-26 падает, скорее всего горит, и одновременно хаотично вращается. Утешало одно – "Мародёр" очень крепкий самолёт и может пережить множество попаданий.

Из носовой кабины бег деревьев казался ещё более стремительным. Несколько раз Грир думал, что какое-нибудь особенно высокое дерево сейчас окажется прямо перед ними и проломит остекление, но каждый раз оно как будто в самый последний момент отскакивало в сторону. Затем за опушкой он увидел большую, квадратную, похожую на стёганый матрас антенну "Фрейи"[69]. Он знал, что в Ломах расположены две "Фрейи" и две меньших установки "Вюрцбург"[70]. Их разместили довольно тесно, чтобы защитить от партизанских атак. Русские обладали многочисленной авиацией, но почти вся она предназначалась для непосредственной поддержкой войск на переднем крае. Её способность проникнуть в ближний тыл противника и поразить находящиеся там цели была ограничена. С другой стороны, ВВС армии США заставили пересмотреть приоритеты. Партизаны внезапно перестали быть главным врагом немецкого тыла.

Антенны, казалось, приблизились скачком. Грир включил внутреннюю связь и коротко приказал:

— Самолёт у меня. Открыть бомболюк.

Затем он выровнялся на дальнюю из двух антенн, медленно вращающихся у опушки. Для этого имелась своя причина. При бомбардировке каждая следующая группа самолётов сбрасывает свой груз чуть раньше, чем предыдущая. Так россыпь бомб не перелетит цель, а у самолётов больше шанс избежать ударной волны и осколков от удара впереди идущих.

Штурману едва хватило времени, чтобы сосредоточиться на прицеле и навести перекрестие нитей на расположение РЛС. Небольшая поправка курса наложила прицел точно на последнюю радарную башню, и он нажал сброс. Восемь бомб выпали из отсека, самолёт сразу "вспух" и сам пошёл вверх.

— Пилоты, самолёт ваш.

Вуд из кабины хорошо видел, как вся установка взлетела в воздух. Грир отлично уложил бомбы прямо в башню и операторскую позади неё. Большая квадратная антенна медленно падала, разваливаясь на ходу. Майор продолжал поднимать полегчавший B-26, наблюдая, как над целью проходят второе и третье звенья. Они добавили хаоса и разрушений, добивая комплекс РЛС. Вуд повёл "Мародёра" вниз и встал на обратный курс, Грир протискивался обратно. Все двенадцать машин пересекли Волгу, оставив позади огромный столб дыма.

На подлёте к Саратову, Bf.110F

Полковник Иоахим Блехшмидт находился в мире, полностью состоящем из горелого моторного масла. Им были забрызганы гондолы двигателей, крылья, остекление кабины и даже её внутренности. Его самого тоже залило настолько, что он не осмеливался вытереться, чтобы не расцарапать кожу закоксовавшимися частицами. На что похожа задняя часть кабины, с обезглавленным стрелком-радистом, он боялся даже представить. Только подумайте – я не уверен, что до сих пор жив. Так, наверное, не должно быть. Наверное это ад, и я обречён лететь так весь остаток вечности.

Он оглядывался, пытаясь представить, как и где будет садиться. Понятно было одно – курс домой это на запад. Пока восходящее солнце остаётся на спиной, всё в порядке. Саратов он отыщет. А что мне делать, когда я туда доберусь? Я не могу разобрать показания приборов, мои двигатели прострелены и едва тянут, одна опора шасси выпала, другая заклинена. Элероны и закрылки, наверное, уничтожены. Беглый взгляд на крылья подтвердил – так и есть. Оба элерона сорвались с осей и висели под странными углами. Закрылки вообще вывалились и болтались в потоке воздуха под крыльями. Я просто обязан быть мёртв. Ни один самолёт не может лететь в таком состоянии.

Прямо перед собой на земле он увидел линию, как будто проведённую карандашом. Она быстро превращалась в вытянутый, узкий прямоугольник аэродрома. Когда его ZG1 прибыла на базу, они решили, что попали в какие-то трущобы. А теперь это была прекраснейшая вещь на свете. Он выровнял машину по осевой линии, не совсем понимая, как ему это удалось. Сквозь слой масла затлели красные индикаторы, показывая, что шасси ещё не выпущены. Или, скорее всего, уже не выпустятся.

И всё неисправное шасси спасло его. Та стойка, которая всё это время торчала под крылом, сломалась, едва он коснулся взлетно-посадочной полосы, и самолёт лёг на брюхо. 110-й со скрежетом сполз с бетона в облаке искр и чёрного дыма, но больше опасности не было. Наземные команды немедленно облепили его, разбив то что осталось от кабины и доставая экипаж. Блехшмидт чувствовал, как его вытаскивают из самолёта и укладывают в стороне на траву. На носилках, укрытых брезентом, лежал его стрелок. Они были вместе с самого начала "Барбароссы", целых два года.

Прямо на его глазах случилось то, что, возможно, ожидало и его, если бы не сломалась стойка. Ещё один подбитый, дымящий 110-й попытался приземлиться. Его шасси было выпущено, и он коснулся полосы… но потом клюнул носом, хвост задрался, концы винтов чиркнули по бетону и самолёт перевернулся, слетая вбок, на газон. Баки взорвались. Пламя охватило машину, спасать уже было некого. Потом он увидел стоявшего рядом с ним человека и попробовал встать на ноги. Генерал Александр Холле[71] остановил его и сел рядом.

— Отдыхайте. Вам повезло выжить. Что за черти вас драли?

Блехшмидт посмотрел на командира.

— Не черти, Алекс. "Тандерболты".

Волга, на подходе к Ульяновской узости, речной бронекатер ПР-73

— Последний переломный момент. Дальше всё чисто.

Кеннеди знал, что это не совсем верно. ПР-45 затонул после того, как наскочил на мину едва ли не в ста метрах от входа в базу. В полной безопасности они не будут даже когда зайдут в порт – воздушные налёты случались достаточно часто, чтобы любая мысль о безопасности испарялась, только появившись.

— Самогонщик, на связи Грациано. Мы у моста, нужна помощь.

Том заглянул в шифровальную книгу.

— Грациано – это ПР-61. 40-метровый катер "Хакинс"[72].

— Чёртова матросня. Почему они не могут забыть про моего папашу[73]? — Кеннеди взял микрофон и брюзгливо ответил.

— Грациано, здесь Самогонщик. Что у вас там?

— Застряли мы, говорю. Есть трудности. После того, как вы вчера вечером прошли, наши друзья контратаковали и захватили большую часть моста. Они прогрызали себе путь всё утро. Мы их поддерживаем. Но мы слишком толстые, чтобы пройти через оставшуюся протоку, а вы сможете. Надо выгнать гуннов с берега ниже разрушенного моста.

— Подождите немного.

Кеннеди выключил микрофон и повернулся к Тому.

— Что это за парень?

— Канадец, шкипер. Катера с ПР-60 по ПР-65 переданы Канадой по ленд-лизу. Я думал, они севернее, на Ладоге, но видимо нет.

Джон хмыкнул.

— Грациано, а что вы здесь делаете?

— Стояли в Старой Майне на капиталке после подрыва. Потом остались на весь следующий год, помогать, и теперь нам снова нужен ремонт. Мы здесь как пробка торчим, скоро сами увидите.

— Хорошо. Мы сейчас проходим поворот. Что случилось-то?

— Спасибо, — в голосе явно слышалось облегчение. — После вашего ночного прорыва русские устроили контратаку. Гунны проложили штурмовые лестницы через разрушенный мост и не успели убрать их. Ночью было нелегко, но к рассвету русские принесли крепёж, доски, и перешли на западную сторону. Они постепенно перебирались туда всё утро. А теперь, в чём затык. У конца западного подхода есть рыболовный посёлок, в котором засела группа партизан. Их немного, они отделены от города остатками парка, и они ульяновцы. Если мы сможем соединиться с ними, то получим плацдарм в городе. Это очень важно. А если не сможем, они погибнут. Вот поэтому нам нужна ваша помощь – поддержать партизан ниже по реке.

— Понятно. Как мы вас опознаем?

— Узнаете, не беспокойтесь, — голос по радио казался самодовольным.

Разглядывая вроде бы уже хорошо знакомую реку при свете дня, Джон открыл много нового. Раньше он предполагал, что зона городской застройки доходит до самого берега, но на самом деле всё было иначе. Между городом как таковым и рекой протянулась широкая полоса лесопарка. Он видел, что его заложили как зону отдыха – с полянами, эстрадами и игровыми площадками, но сейчас всё это лежало в руинах. Ещё он удивился, насколько город возвышается над речными берегами. На глаз пологий холмистый хребет, на котором стоял Ульяновск, достигал 120–130 метров. Несмотря на разруху, постигшую все русские города, за которые шли бои, сохранились остатки зданий, которые были даже выше монолитных построек, характерных для сталинской архитектуры. Кеннеди решил, что до войны Ульяновск определённо выглядел очень привлекательно.

Но так было раньше. Часть города, которая просматривалась с реки, сейчас превратилась в развалины. Бои, шедшие здесь во время немецкого штурма, почти сровняли Ульяновск с землёй. А потом постоянные артиллерийские дуэли через реку довершили разрушение. Лейтенант не сомневался, что кварталы на обратном скате холмов повреждены меньше, но вряд ли разница сильно велика. Немцы хорошо усвоили – взятие русского города это долго, трудно, кроваво и чрезвычайно разрушительно. К концу сражений обычно мало чего оставалось целым.

Накал боя, идущего прямо сейчас, тоже был очевиден. Кеннеди подумал, что военные историки могли бы описать обстановку как "сложную". Русские, перешедшие с восточного берега, действительно сколотили щиты из брошенных штурмовых лестниц и захватили остатки моста. Но дорога на западном берегу проходила петлёй развязки в виде буквы Р, петля которой смотрела на реку. Внутри неё стояли четыре здания, очевидно, до сих пор занятые немцами. С реки были видны разрывы мин среди них. Русские вели огонь на подавление, не давая гитлеровцам высунуться.

Остальная часть русских сил прорвалась мимо петли и застряла на полпути между основанием буквы и берегом. Их дальнейший путь перекрывали немцы, в свою очередь, запертые другим русским отрядом, удерживающим группу строений возле места, где дорога выходила на берег реки. Этот обособленный отряд одновременно находился под давлением основных сил немцев в Ульяновске, которые, прикрываясь остатками лесопарка, пытались оттеснить русских и освободить свои войска, отрезанные на дороге. Положение, что и говорить, сложилось отчаянное.

— Шкипер, посмотри туда, — Том указал на среднюю часть разрушенного моста. На закопчённых конструкциях, когда-то бывших фермами, застрял закопчённый бронекатер. В бинокль были хорошо видны многочисленные пробоины в почерневшем корпусе, скорее всего, от противотанковых орудий.

— Это ПР-59, из наших. Думаю, если из его экипажа кто-нибудь уцелел, то сейчас они вместе с фронтовиками на берегу.

Бронекатера, даже артиллерийские "Хакинсы", не самое подходящее средство против PAK.75[74]. Риск слишком велик. А мы сейчас собираемся заняться тем же самым, подумал Кеннеди.

— Какова наша цель?

— Группа зданий к югу от расположения русских. Там засели колбасники и готовятся прорываться к берегу. Грациано намерен обстрелять их на повороте. Вон он идёт.

Впереди по курсу ПР-61 подходил к повороту дороги на берегу, где прямо сейчас немцы накапливались для прорыва. Кеннеди удерживал бинокль на нём, отметив на мостике и верхней части корпуса повреждения от обстрела. Артиллерийский катер слишком велик для боёв на реке. Мой "Элко" намного лучше. Догадываюсь, что они уже попытались прижать колбасников раньше, но не смогли протиснуться через узость. Так, а теперь они хотят первым делом накрыть их. Он посмотрел на ПР-61 внимательнее. Было в нём что-то необычное, но не получалось разобрать, что именно.

Ответ появился внезапно и устрашающе. С тех мест, где должны были располагаться носовое и кормовое орудия, ударили два длинных фонтана пламени. По воде докатился низкий рёв фугасных огнемётов[75]. Жидкое пламя растеклось по строениям за поворотом дороги, как будто заставив их задрожать. Вероятно, экипаж ПР-61 хорошо натренировался, потому что следующие выстрелы он делали, умело отсекая отдельные огненные шары, накрывая уже не дома, а какие-то видимые им отдельные цели. Это было воодушевляющим и одновременно ужасающим зрелищем, даже с приличного расстояния. ПР-61 развернулся и направился в сторону, к следующей цели, а русская пехота сразу начала захват зданий.

— Боже мой, "Лодка-зажигалка", — вид летящих через реку на немецкие позиции сгустков огня внушал Тому страх. Борьба со шнельботами и перестрелки с противотанковыми пушками это одно. А шары маслянистого огня, извергаемые ПР-61, были чем-то… совсем другим. Это породило в уме Тома ещё одну мысль: а что было бы с такой лодкой, если меткий наводчик колбасников попадёт в баки с огнесмесью? Да ничего хорошего.

— Сосредоточить огонь на большом белом здании по азимуту 280.

Кеннеди уловил слабое сочувствие к окружённым немцам. Они расположились на самой дороге, почти под открытым небом. Земляные брустверы могли прикрыть их от обстрела из винтовок и пулемётов, но не от навесных струй огня. Он сразу выбросил эту мысль – ему и так было о чём беспокоиться, и постарался не обращать внимания на тяжёлый рёв огнемётов над Волгой.

Их цель на самом деле была не совсем зданием, даже до войны. Она походила скорее на небольшую полуоткрытую спортплощадку – квадратный металлический каркас со сквозным фасадом и рядами сидений или узких террас. Возможно, это была какая-то специализированная спортплощадка, Кеннеди уже заметил, что русским такие нравятся и они строят их часто. А может, это было кафе, где люди могли выпить чашку чая, любуясь величественным течением Волги. Носовое орудие ПР-73 забросило первый выстрел прямо сквозь крышу. Тренированный расчёт знал, чем быстрее они выдавят немцев, тем скорее пройдут сужение и попадут домой. Под градом снарядов небольшое строение теряло очертания на глазах.

К хлёсткому баханью трехдюймовки присоединился размеренный, ритмичный перестук счетверённой 28-мм скорострелки и скрежещущий треск крупнокалиберных пулемётов. Потом коротко хлопнул 60-мм миномёт, способный достать противника там, куда не дотягивается оружие с настильной траекторией.

— Молодец, Ленни. Но у нас как бы нет осколочных выстрелов для миномёта? Откуда они взялись?

— Ну, шкипер, на базе того… "пропали" с армейских складов несколько ящиков. Довольно много, как мне кажется. Чтобы не было стыдно, их разделили между бронекатерами…

Возможно, Том объяснил бы, что было дальше, но его прервал снаряд, ухнувший в воду недалеко от борта. От окон мостика срикошетили осколки. Бронестекло, по идее, выдерживало почти любой касательный удар, но кто может сказать, не будет ли следующее попадание прямым?

— ПТО, 50-мм, азимут 265.

Расчёт 28-мм пушки уже развернулся туда и засыпал участок снарядами, заткнув орудие. ПР-73 заложил вираж для следующего захода на цель, но Кеннеди знал, что он будет последним. Его бронекатер за последние восемнадцать часов побывал в двух боях, и боеприпасы были на исходе.

— Самогонщик, это Грациано. Войска, перешедшие реку, соединились с остальными. Теперь можно двигать на базу. Держитесь ближе к западному берегу, вдоль дороги.

Было довольно необычно проходить теснину под шаги русской пехоты по настилам, сбитым из немецких штурмовых лестниц. Команда слышала приветственное "Ура! Ура!", раздающееся прямо над головами. Причина была очевидна. Те, кто первыми пересекли реку, подняли "Серп и молот" над самым большим из зданий. Пусть оно разбито, без крыши, без окон и дверей, но всё равно над ним развевалось знамя.

А потом Кеннеди едва не хватил удар. Рядом с "Серпом и молотом" поднимался ещё один флаг. Его явно нарисовали прямо на месте, из подручных материалов и того что было рядом. Уцелевшая простыня, синяя и красная краски, добытые где-то фронтовиками.

Простой синий квадрат с красными полосами, и его хватило, чтобы у команды бронекатера навернулись слёзы на глазах. Сейчас он был лучше настоящего. Кустарные "Звёзды и полосы" полоскались на волжском ветру рядом с "Серпом и молотом" над небольшим освобождённым районом Ульяновска, отмечая участие речников.

Московский фронт, передний край, Приволжский, аэродром № 108

Остановка P-47 была куда проще запуска. Эдвардс прижал ногами педали и повернул рычаг стояночного тормоза. Вспомнив юность в Пенсильвании, он улыбнулся – у него случалось немало споров с другом, как и когда использовать ручник на автомобиле. Эта случайная мысль почему-то заставила его подумать о возможном похолодании. На дворе стоял июнь, но русский июнь. Несмотря на явственную ассоциацию России с бесконечными снегами, он решил не оставлять включённым масляный подогреватель. В крайнем случае это задержало бы взлёт минуты на четыре, хотя на каждом инструктаже подчёркивалось, что самолёты, в случае чего, должны стартовать как можно быстрее. Вместо этого он подобрал газ до 1000 об/мин, переставил регулятор смеси в "Холостой ход – Отключение" и подождал, пока двигатель не остановится сам. Потом отключил зажигание, питание приёмника давления и перекрыл подачу топлива. Его первая боевая задача в России была выполнена.

Когда он отстегнулся и вылез на крыло, его "Тандерболт" уже катили в подготовленный ангар. Другие семь машин следовали за ним. Аэродромные команды бойко возвращали площадку в её однозначно заброшенный вид. Врач их эскадрильи подошёл к Эдвардсу и церемониально преподнёс рюмку виски, "любезность дяди Сэма". Лейтенант посмотрел на стопку, где было налито едва на треть[76], и решил, что такой день стоит отметить. Он залпом закинул прозрачную коричневую жидкость и задумался, почему дядя Сэм не расщедрился на односолодовый[77]. Затем вошёл в ангар, где уже готовился разбор полётов. Его комэск, лейтенант Джексон, только что закончил свой рассказ.

— Лейтенант Эдвардс, это же вы управляли "Тандерболтом" PI-H сегодня? Расскажите, как всё было.

Эдвардс поведал историю боя против Bf.110-х, руками показывая манёвры и взаимное положение самолётов. Когда он договорил, штабист похлопал по планшету ладонью.

— Вы видели, как от огня лейтенанта Джексона взорвался сбитый им самолёт?

— Нет, сэр. У него что-то сдетонировало в левом крыле. Странное зрелище, с яркими белыми искрами. Не так, как взрываются баки от попаданий. Левое крыло оторвалось полностью. Потом он перевернулся на спину и ушёл вниз. Я видел, как он упал.

— Верно. Запишем его как подтвержденного сбитого на Джексона. Вместе с тем, который вы свалили вдвоём, у него получается полтора. А второй, подстреленный вами, взорвался?

Эдвардс очень хотел сказать "да", но остановился.

— Честно говоря, нет. Я повредил оба двигателя, он сильно дымил. Он потерял высоту, но я не видел, чтобы он взорвался или хотя бы упал.

Офицер кивнул.

— Весьма откровенно. Я сожалею, Эдвардс, но не могу записать его на вас. Отмечу как "повреждён, вероятно сбит". А третьего пишем в сбитые.

На доске в дальнем конце ангара напротив его имени стояло три отметки. Одна в колонке "Сбито", одна в "Вероятные" и одна в "Подбитые". Джексону, Барнсу и Уокеру зачли по полтора, то есть по одному сбитому и повреждённому на каждого.

— Извините, — развёл руками штабист, — но это всё. И бронекатер, и партизаны доложили о пяти упавших самолётах колбасников. Совпадает. Если вас это как-то утешит, партизаны обнаружили обломки ещё одного 110-го на пути к их базе. Вы первый в очереди на него.

Эдвардс кивнул и оглянулся. На доске было ещё четыре имени: Джонсон, Уорд, Картер и Кинг. У каждого – по три нолика. На таком фоне его половина выглядела пристойно. Внезапно его руки стали подрагивать – он осознал, что сегодня его настойчиво пытались убить. Он решил пойти в офицерскую столовую, и тут на его плечо легла тяжёлая лапа.

— Миша, дружище, как день прошёл?

— О, Алекс, я рассчитывал тебя увидеть. Мы столкнулись с целой стаей 110-х, точно сбили пятерых и одного – вероятно.

Колдунов кивнул.

— А ты? Сколько фашистов ты сбил?

— Половину. И тот вероятный, скорее всего, мой. А что у тебя?

— У 110-го экипаж из двух человек. Так что твоя половинка самолёта – это вполне целый убитый гитлеровец. Молодец. Но я заметил нечто странное. Обычно мы перехватываем немецкие истребители по ту сторону фронта, и как правило их много. А сегодня встретили только нескольких, остальные куда-то делись. Это меня беспокоит.

Колдунов открыл дверь в столовую, Эдвардс зашёл следом. Сегодня у почётное место принадлежало американцу, так как Александр на свободной охоте не сбил никого. Оглядевшись, он гордо заявил:

— Товарищи, в нашем боевом братстве пополнение!

Гвардии капитан Литвяк заинтересованно посмотрела на Эдвардса – теперь он как будто по-настоящему существовал.

— Так-так, и сколько же у вас теперь?

— Половина Bf.110 и один вероятно сбитый. Его нашли партизаны. И ещё одного подбил.

— Как это вы сбили половину самолёта? — иронично поинтересовалась Лиля.

— Мы стреляли по нему вдвоём и он взорвался в воздухе.

— Ха!

— У нас, если одну машину сбивают несколько пилотов, её пишут не дольками, а как сбитую в группе, — пояснил Колдунов.

Вот почему вы открываете огонь с такого малого расстояния, подумал Эдвардс.

— Второго 110-го я продырявил вдоль крыльев, от одной законцовки до другой. Оба двигателя загорелись, кабина почти вся осыпалась. Я не видел, чтобы взорвался или разбился, поэтому его записали как вероятного.

Лиля посмотрела на него и улыбнулась. Внезапно он увидел, что гвардии капитан Литвяк – очень привлекательная молодая женщина.

— Да, думаю, вы сбили его. Партизаны всё равно будут искать место падения. Ну, теперь отметим это дело, выдержанная подойдёт в самый раз.

На стойке перед ними появились три стопки водки. В этот момент у Эдвардса проскочила мысль, и он поспешил озвучить её.

— Саша, ты сказал, что отсутствие немцев беспокоит тебя. Почему?

— Если фашисты собираются перейти в наступление, то ставят как можно больше самолётов на техобслуживание, чтобы в первый день развить наибольшее усилие. Вот такая примета скорого наступления.

— Когда мы возвращались, нашли… в общем, фашисты вывели орудия из Сенгилея.

— Это указывает на то же самое. Гитлеровцы нуждаются в артиллерии. Они концентрируют её там, где необходимо, и убирают с менее важных участков. Ты доложил об этом?

Эдвардс кивнул.

— Значит, мы уже знаем, что фашисты планируют наступление где-то в этом районе.

Волга, Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров

— Итак, товарищ лейтенант, когда вы обнаружили неправильные боеприпасы, переданные на ваш бронекатер для доставки на остров?

Чекист совершенно не был похож на тот образ, который сложился в мыслях Кеннеди. Из довоенных газетных статеек он представлял себе смуглую, неопрятную личность в запачканном кровью комбинезоне. На ремне полагалось висеть дубинкам, тискам, ногтедралкам и другим инструментам его ремесла. Но он напомнил себе, что Берия и Сталин мертвы, НКВД вернулся под вывеску ЧК, и в этом человеке не было ничего от придуманного им облика. Высокий, стройный и молодой, он скорее походил на любого парня из его собственной обширной семьи. Единственное отличие – какое-то ощущение мрачности. Так выглядит человек, которому поручена неприятная, но жизненно важная работа, и он полон решимости выполнить её в меру своих способностей.

— Мой старшина принял бочонки и решил убедиться, что их содержимое соответствует списку. Это стандартная процедура в нашем военно-морском флоте. Если мы получаем мазут, то проверяем, чтобы это не оказался бензин. Получая пайки, проверяем, чтобы срок годности не прошёл ещё в гражданскую войну. Американскую, конечно, — Кеннеди был полон решимости защитить свою команду от внимания ЧК.

— Вы настолько не доверяете нашим интендантам? — спрашивая, чекист подался вперёд. Джон, обнаружив в его левом глазу что-то странное, присмотрелся повнимательнее. Он, кажется… да точно!

— На флоте есть старая поговорка, "Доверяй, но проверяй". Я доверяю вашим снабженцам, так же как и нашим. Но ошибки неизбежны. Когда они случаются, лучше исправлять их до того, как они станут фатальными.

— Что вы сделали, когда нашли не те патроны?

— Пошли на русский бронекатер, встающий на ремонт, и одолжили там правильные. А потом взяли с собой и те и другие.

— "Одолжили", надеюсь, с разрешения?

Генри Фэрроу вмешался в разговор.

— Разумеется. Как начальник базы я разрешил поделиться боеприпасами. Морским пехотинцам они намного нужнее, чем бронекатеру, который на неделю встаёт в док.

Чекист кивнул.

— Вы отвезли на остров оба типа боеприпасов. Почему?

— Я решил, что у морпехов на самом деле может быть канадское оружие под патрон.303, и разумно взять оба калибра.

— И правда разумно. Совершенно очевидно, что вашей вины здесь нет. Напротив, товарищ лейтенант, я считаю ваши действия похвальными. Но чтобы канадские боеприпасы попали так далеко на юг, должна быть налаженная вредительская сеть.

— Как раз необязательно, — не смог промолчать Кеннеди. Он учился на управленческом факультете Гарварда и часто видел отца за работой. — У меня есть кое-какой опыт в железнодорожных перевозках. В Америке нередко бывает, что вагон случайно прицепляют не к тому поезду, и он теряется. Считайте, ежедневно. Обычно его находят за несколько часов или в пределах суток, но иногда такой вагон укатывается за сотни миль от своего места назначения. В подобных случаях, если товары испортились, железная дорога отвечает за потерю и должна выплатить владельцу груза компенсацию. Вот я и помогал отцу расследовать такие случаи для определения сути дела. У нас я предположил бы, что это ошибка при формировании состава. А потом на том конце кто-то увидел вагоны с бесполезными патронами и решил отправить туда, где они могут пригодиться.

Правильно ли я сделал? — подумал Кеннеди. — Я только описал проблемы, с которыми сталкиваются на американских железных дорогах, и как американская железнодорожная компания могла бы решить сходную задачу. Я не критиковал русских или коммунистическую партию.

Капитан Лапшин перехватил его взгляд и незаметно кивнул. Джон решил, что всё верно, и задумчивое лицо чекиста стало тому подтверждением.

— Это было бы наименьшей проблемой и позволило начать расследование. Один-единственный невнимательный работник куда безвреднее целой сети вредителей.

— Случись такое в Америке, я в первую очередь искал бы недовольного рабочего – того, кто чувствует себя заброшенным или непризнанным. На подобные слабые места фашисты непременно будут охотиться. Человек даже может не знать, что его используют. Он может рассматривать свои действия как ответный удар тем, кто проигнорировал его, или вовсе считать себя патриотом, предупреждающим о проблеме.

Чекист кивнул вновь.

— Отличное предложение. Как только мы найдем, кто это, поймём и суть вопроса.

Кеннеди всё-таки не утерпел.

— Товарищ чекист, можно спросить? Ваш левый глаз на самом деле стеклянный?

— Так и есть. Как вы узнали?

— У него доброжелательный взгляд.

В комнате повисла оглушающая тишина. Капитан Лапшин превратился в аллегорию недоверия. Раньше, очевидно, никто не смел задать такой вопрос. Чекист расхохотался первым.

— Доброжелательный взгляд, говорите? В ЧК такое недопустимо. Я настою, чтобы его заменили более суровой моделью. До свидания, товарищ лейтенант. Родина признает ваши заслуги и благодарит вас.

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа

— Сэр, к вам капитан Ричард Гонсалес.

— Пусть заходит.

— Фотографии, полковник, — Гонсалес перенял привычку ЛеМэя выражаться как можно более кратко. — Первый набор. Четыре цели, которые вы назвали. Все бомбили достаточно недавно, чтобы это можно было заметить. Но ничего нет.

ЛеМэй посмотрел на снимки. Его обычный угрюмый вид только усугубился, когда он изучил их.

— Хорошие кадры. Чёткие.

— Сделаны в косом освещении моей носовой камерой. Так легче всего обнаруживаются воронки от бомб, потому что дают круглые тени. Они не появятся в полдень, если только у вас не стереокамера. Я принёс проектор. Так будет намного лучше.

Гонсалес открыл коробку и настроил прибор. ЛеМэй с интересом всмотрелся.

— Ваши камеры стабилизированы? Не вижу никаких признаков маневрирования.

— Маневрирования? А его и не было. Я пролетел прямо над целью, сохраняя курс и высоту. Так лучше для съёмки.

— Для гуннов тоже. Удивлён, что вы до сих пор живы.

ЛеМэй снова хмурился, на этот раз от глубокой задумчивости. Он ощущал, что нащупал кое-то важное.

Гонсалес немного поколебался, но решил – полковнику нужно объяснение.

— Сэр, зенитки бьют не по отдельной машине. Они наводятся в некий расчётный объём неба, через который должны пролететь цели. Величина этого объёма зависит от высоты, но обычно чем выше летит самолёт, тем он больше. Как только самолёт оказывается в этом пространстве, его шанс быть пораженным зависит от того, как долго он там находится и сколько их там всего. Мой F-5 маленький, и я проскакиваю зону поражения почти на семи тысячах метров как адская летучая мышь. У меня есть система впрыска воды[78]. Добавляет самое меньше 35 километров по сравнению с базовым P-38. Зенитный огонь не проблема. Истребители – другое дело. Тогда я могу только дать газ до железки и удирать.

— Откуда вы всё это знаете?

— Мой брат служит на флоте, сэр. Когда началось расширение флота, он пошёл в школу артиллерийского дела и стал специалистом по зенитным системам. Сейчас он на "Нью-Мексико"[79]. Сдаёт на старшину, а я помог ему с учебниками. И сам по ходу дела многому научился.

ЛеМэй неразборчиво проворчал и снова посмотрел на снимок. Все четыре цели, которые он выдал Гонсалесу, были почти не повреждены. Конечно, можно было бы рассчитать точно, но всё выглядело так, будто средний разлёт бомб едва ли не десять километров. На первый взгляд не меньше половины улетело вообще чёрт знает куда, капитан даже воронок от них не нашёл. Глаза снова кольнуло острой болью, и ЛеМэй отвлёкся на минуту, чтобы закапать их.

— Вторая партия, сэр. B-26 ударили сегодня утром. Вот так цель выглядела до налёта.

ЛеМэй вложил снимок в проектор и рассмотрел. Он увидел два радара "Фрейя" и "Вюрцбург", домики операторов и ограждение периметра. Фотография показывала даже тропинки, натоптанные между строениями и следы потревоженной земли, указывающей на минные полях.

— А вот так – теперь.

Не было ничего. Вместо по-немецки аккуратного объекта виднелись только воронки, наползающие одна на другую. Насколько ЛеМэй мог разобрать, в пределах периметра легло не меньше сотни бомб. Картина больше была похожа на перепаханное поле или места сражений Первой мировой.

— Проклятье. Они накрыли за одно утро целей больше, чем мы за полгода.

Гонсалес скривился.

— Первый раз у них получилось. Надеюсь, второй они не попробуют. Колбасники будут ждать их со счетверёнными 20-мм пушками. Как бы там ни было, вот третья подборка, сделанная случайно. Я включаю камеры заранее, до входа в район цели, и выключаю только когда покину его с запасом. Тогда я уверен, что заснял всё. Вот это, кажется, цистерны под камуфляжной сеткой. В последних сериях из двух предыдущих вылетов я нашёл кое-что, похожее на пехотные подразделения на марше. А здесь, думаю, у нас промежуточные склады снабжения. Я не аналитик, но в первом приближении всё говорит о сосредоточении немецкой бронетехники, пехоты и артиллерии вокруг Чувашского плацдарма. Пожалуй даже, для скорого наступления.

ЛеМэй кивнул.

— Попросите полковника Холланда немедленно передать снимки в войска. Отличная работа, капитан. Поблагодарите от меня свою птичку.

Гонсалес улыбнулся, козырнул и ушёл. ЛеМэй закопался в книжный шкаф и не успокоился, пока не отыскал старое наставление по артиллерии, оставшееся со времени учёбы в корпусе офицерского резерва. Разведчик не знал, что разговаривал с человеком, который изначально обучался на артиллериста. Он даже не понимал, зачем таскает за собой старое руководство по французским 75-мм орудиям, а вот в России пригодилось.

Итак, немцы используют 88-мм, не 75, но можно сделать приближение. Теперь помещаем цель размером с B-17, вписанную в соответствующий квадрат, в восьми километрах от орудия. Придаём ей скорость 360 километров в час…

Он быстро шелестел карандашом, складывая, вычитая, учитывая рассеяние и погрешности наведения, потом допуская концентрацию огня. И в конце концов вывел число. Триста семьдесят два снаряда. Столько потребуется колбасникам, чтобы получить попадание точно в описанную цель. Триста семьдесят два выстрела на поражение прямолетящего B-17. Двадцать пять минут непрерывного огня ради одного попадания. Не десять секунд, двадцать пять минут. Батарея из двенадцати зениток может сбить самое большее два самолёта. Уменьшить интервалы в строю, чтобы самолёты занимали меньше места в расчётном объёме. Лететь прямо, выдерживая высоту – это сократит время нахождения в поражаемой зоне. Ну и где эти десять секунд? Спорю, это было страшилкой для новичков, которую приняли за несомненный факт. Всё, прямо с завтрашнего дня забываем о фигурянии по всему небу и начинаем переобучать пилотов на полёт в сплочённом строю. Самому построению тоже надо уделить внимание, учесть каждый ствол. Нужно расспросить Гонсалеса, как лётчика-истребителя. Ненадолго он пожалел, что перешёл в бомбардировщики, но потом напомнил себе об однажды выбранном курсе. Истребители для забав, бомбардировщики для дела.

ЛеМэй отодвинул планшетку, убрал карандаш и умылся. Сообщить своим экипажам, что они полетят прямо в разрывы зенитных снарядов, он мог только одним способом – управляя ведущим B-17.

Чувашский плацдарм, Климово, 83-я пехотная дивизия, 802-й противотанковый батальон, 2-я рота

— В чём дело, Сирли? — Перри, услышав негромкий свист, подошёл к передовой позиции, прикрывающей его противотанковые орудия.

— Не знаю, сержант. Несколько минут назад я слышал что-то очень странное. Какой-то скрип или шелест. А спустя минуту или две снова.

Перри навострил уши, но ночь была тиха как никогда. И до его слуха донёсся тот самый звук, который попытался описать Сирли. Металлический скрип шёл, кажется, откуда-то слева.

— Ты прав, малыш. Я тоже слышу.

— Что это, сержант?

— Понятия не имею, Сирли. Давай проверим.

Перри снял с плеча свой "Гаранд" и трижды выстрелил в направлении странного звука. Результат получился потрясающим, но совершенно не таким, как ожидалось. Три выстрела переполошили все стрелковые ячейки поблизости. К хлопкам "Гарандов" присоединились длинные очереди из автоматов "Рейзинг"[80], такие были у некоторых. К ним – ротный пулемёт, добавив огня. Пальба распространилась вдоль оборонительных позиций и угасла где-то вдали.

— Кто, чёрт вас подери, выстрелил первым?

Лейтенант Ирвин Гришэм был в ярости. Помимо траты боеприпасов и стрельбы куда попало, его бесило чёткое предвидение завтрашней головомойки от капитана.

— Я, сэр.

— Перри? Чем вы думали, интересно? Вы, как предполагается, опытный человек, не палящий почём зря, как многие зелёные новички.

— Там был шум, сэр. Мы слышали его несколько раз.

— Шум? Вот такой?

Гришэм взялся за колючую проволоку и потеребил её так, чтобы она терлась о металлическую опору.

— Колючка шевелится на ветру.

Звук получился точно тот же, который слышали Перри и Сирли. Сержант был вынужден подтвердить это, хотя сегодняшняя ночь выдалась довольно спокойной для русских степей.

— Да, сэр.

— Внимательнее, сержант, или ещё долго не увидите новых нашивок.

Перри глубоко вздохнул и на мгновение представил ручную гранату, прилетевшую точно в Гришэма. Потом вернулся в действительность и посмотрел столпившихся вокруг него бойцов.

— Балаган окончен. Все по местам. И смотрите во все глаза. То, что мы слышали, возможно, и было проволокой, трущейся об опору. А может что-то сместило её – и мы не знаем наверняка, что.

Большинство посчитало, что забава действительно закончилась, и начали расходиться. Перри расслышал несколько сочувственных усмешек. А потом на одном участке раздался громкий крик.

— Сержант, посмотрите!

Перри побежал на звук. В ячейке[81], которую Эли Дуган превратил в настоящую небольшую крепость, теперь было пусто. Двое солдат стояли и смотрели на всё, что осталось от рядового – штык, которым к глинистому скосу кто-то приколол листок бумаги. Перри снял его и прочитал.

Разборчивая и аккуратная надпись гласила: "Если мы захотим, всех вас перетаскаем".

ГЛАВА 4

ОБРЕТЁННЫЙ ОПЫТ

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа, зал инструктажа

— Цель сегодняшнего вылета – железнодорожная сортировочная станция в Пензе, — полковник Роберт Холланд[82] постучал по карте указкой. — 360 километров за линией фронта, общая дальность до цели 670 километров. Прогноз погоды хороший, облачность десять процентов, ветер восточный, пять метров у земли, десять-двенадцать на высоте. Место сбора – Иштеряково[83]. Оттуда курсом 255 на высоте 7500 метров, с пересечением Волги севернее Ульяновска. Контролируемое врагами воздушное пространство начинается примерно в 30 километрах от западного берега. За 30 километров до цели курс 270. Он выводит вас точно на осевую линию сортировочной станции. Обратите внимание на две больших круглые постройки у западного выезда. Это поворотные круги[84], очень важные для работы железной дороги. Они достаточно редки в России, и их разрушение серьезно осложнит немцам перевозки. Истребительное прикрытие встретит вас над Волгой. Они проводят вас до цели и обратно.

Холланд на секунду остановился. Истребители на всём пути рейда – это очень хорошо.

— Сопровождение предоставят "Тандерболты" 356-й истребительной авиагруппы, все три эскадрильи. Если не будет аварийных случаев, 48 P-47.

— Нас будут прикрывать на всём пути? — выкрикнули несколько пилотов. — Американские истребители?

— Совершенно верно. P-47 должны решить проблему потери мощности "Яками" и "Лавочкиными" на больших высотах, наилучших для "Крепостей". Мы ожидаем, что вы встретитесь с истребителями Bf.109, базирующимися на аэродромах Петровск, Труд-30 и Каменка[85]. Труд-30 находится на пределе боевой дальности Bf.109. Если они поднимутся вообще, это будет в последнюю минуту. Также вы столкнётесь с FW.190, базирующихся на севере Пензы. Вероятно, самой серьезной угрозой будут как раз они. Ожидается более двух десятков 109-х и более десяти 190-х.

— 305-я группа поведёт в этом рейде ещё две – 19-ю и 35-ю. 19-й отведён центр цели, 35-я бьёт по веткам северо-восточного участка. Каждый самолет понесёт максимальную нагрузку, восемь полутонок. Сброс по ведущему для всех групп. На этих снимках расположение станционных построек. Обратите внимание, депо окружены многоквартирными домами и жилой застройкой. Там, вероятно, ещё есть русские мирные жители. Важно, чтобы мы свели возможный сопутствующий ущерб до минимума.

Холланд посмотрел на собравшихся пилотов. А теперь плохие новости.

— Поэтому самолёты не будут, повторяю, не будут маневрировать при заходе на цель. Весь строй летит прямо, сохраняя высоту и скорость.

Шум в зале поднялся невероятный. Отдельных слов было не разобрать, но гнев и недовольство слышались явно. В конечном итоге один пилот перекрыл своим криком всех.

— Вы безумцы. Вы отправляете нас на верную смерть.

Холланд подождал, пока шум не утих. Глядя на разъяренные экипажи, он почувствовал, что большинство из них готовы линчевать его. А ещё ему показалось, что вся эскадрилья вот-вот откажется от задания. Это было бы катастрофой.

— На прошлой неделе мы детально изучили все цели, которые бомбили ранее. Следов от половины бомб вообще не найдено. Очевидно, они легли где-то совсем в стороне. Средний разлёт, судя по тому, что мы смогли найти, около десяти километров. Мы не немцев бомбим, а перекапываем русские поля квадратно-гнездовым способом. Кроме того, в каждом из тех налётов мы теряли самолёты от зенитного огня и истребителей. Четыре машины в семи вылетах, начиная с нашего прибытия. И знаете ли, ни в одном цель не была поражена. Отсюда необходимость раз за разом возвращаться к одним и тем же объектам. И каждый раз мы теряем один или два самолёта.

Вот ещё что. Мы посмотрели, как работают другие люди. Наблюдали, как делают налёты немецкие средние бомбардировщики. Они не выписывают круги по всему небу, они летят прямо, сохраняя высоту, и получают хорошие результаты. Наши несколько дней назад сделали так же. Ни одного сбитого и все бомбы уложены в квадрат четыреста на четыреста метров. Только мы болтаемся туда-сюда, рассыпая груз во все стороны. Бомбы у нас хорошие, прицелы хорошие, самолёты хорошие, и вы – хорошие лётчики. Остаётся тактика и сам процесс. Так что меняем тактику и летим прямо. Подумайте вот о чём. Сколько из вас попало бы в мишень, если вас заставить вертеться каждые десять секунд? Полетим прямо и ровно – пройдём через опасную зону быстрее, и снарядов в нас отправят куда меньше.

Недовольное бухтение сменилось размышлениями вслух.

— А две другие группы? Что они делают?

— Летят как и мы. Это их первое задание, других способов они не знают. И самое главное. До сих пор мы отправляли маленькие группы самолётов. Дюжину туда, дюжину сюда. А теперь полетит сотня. Нам нужен массированный удар, чтобы нанести серьёзный урон.

— Кто нас поведёт? — голос был тем же самым, который говорил о верной смерти.

— Я. Ведущим пойду я, чтобы доказать работоспособность такого способа.

Зря говорили, что полковник ЛеМэй всё время кричит на людей. На самом деле он очень редко повышал голос, и зачастую его было трудно расслышать.

— Колбасники наводятся по ведущему. Бомбардировщик поведу я. Если кого-то и собьют, то меня.

— Сэр, вы думаете, всё получится?

ЛеМэй посмотрел на карту и повернулся к аудитории.

— Да, чёрт побери.

Алексеевское[86], B-17E LG-O

Когда рейд начался, ведущим самолётом вместо ЛеМэя управлял Холланд. Полковник забрался в верхнюю башенку и переставлял самолёты так, как считал правильным. На его взгляд, способность 305-й группы к полётам строем была куда ниже, чем следует, а у 19-й и 35-й ещё хуже. Для бомбардировщиков, выживаемость которых зависела от массированного перекрестного огня, это могло стать серьёзной проблемой.

— LG-E, встаньте левее. Ещё левее. Хорошо, так держать. Теперь наша верхняя башня может прикрыть вас снизу, а ваша нижняя турель – наш хвост. Так-то лучше.

Восемнадцать бомбардировщиков шли тремя звеньями по шесть. Каждое построилось возвышенным клином. Второе звено держалось правее, ниже и позади ведущего, третье – левее, выше и позади. Весь строй назывался боевым порядком. 305-я выстроила ещё два таких, позади каждого ведущего. Второй строй образовали порядки 19-й и 35-й группы. Итого 108 тяжёлых бомбардировщиков, несущих на борту почти пятьсот тонн бомб.

— LG-E, сохраняйте место в строю. LG-A, подойдите ближе и встаньте возле LG-E. Теперь мы создали клин, с вами ниже и позади LG-O. Так все мы втроём можем стрелять в любого, кто заходит спереди или сзади. Если колбасники зайдут снизу-сзади, их примет вторая тройка. Чем мы ближе, тем больше целей мы достаём.

Для сомкнутого строя была и другая причина. Плотное построение уменьшает вероятность попадания зениток, неважно сколько в нём самолётов. Самое меньшее расстояние, на которое можно сблизиться – такое, которое исключает поражение двух самолётов одним снарядом. ЛеМэй посмотрел ещё раз и решил, что стоит совсем немного растянуться. Его удивило, как быстро пилоты привыкли к полёту в намного более тесном строю, чем раньше. По его теории, большинство людей куда способнее, чем они сами догадываются, стоит им только бросить подходящий вызов. Хотя можно было сблизиться ещё теснее.

— Хорошо. LG-K, подойдите к… о.

ЛеМэй повернул башенку кругом, чтобы осмотреться, но увидел, как все шесть самолётов уже заняли свои места.

— Обезьяна увидела, обезьяна сделала, — ехидно заметил Холланд. ЛеМэй счёл, что уместная инициатива достойна некоторой похвалы. Совсем небольшой.

— LG-K, вы заняли правильное место. Придраться не к чему. LG-C, ближе к своему ведущему.

Медленно и систематически 305-я перестраивалась по схеме, кропотливо разработанной ЛеМэем. Получалось не так хорошо, как он хотел, интервалы между самолётами были больше расчётных, но строй получился настолько плотным, насколько могли пилоты. Вот достаточно ли он хорош, чтобы достигнуть Пензенской сортировочной без чрезмерных потерь – совсем другой вопрос.

Московский фронт, Полянки, "Тандерболт" PI-H

— "Орёл-3" комэску. Вижу больших.

Позывной "Орёл-3" после "Орла-2" оказался своего рода повышением. Звенья переформировали так, чтобы ведущим стал каждый пилот, уже сбивший врага, а ведомыми те, кому только предстояло размочить счёт. Теперь Эдвардс вёл второе звено, ведомым у него стал Уорд, а у комэска Джексона – Картер.

— Комэск "Орлу-3". Только полюбуйтесь! Здоровенные, да?

Эдвардс смотрел на волну B-17, направляющихся на запад. За ними тянулись толстые белые инверсионные следы. Величественное зрелище, правда. Три боевых порядка были плотно сомкнуты, но оставались достаточные зазоры, чтобы каждый самолёт мог вести эффективный оборонительный огонь. Две группы позади держались несколько более рассеянно, а замыкающая шла совсем растянувшись. Лейтенант понял, что немцы без труда разберутся, кого атаковать.

— Комэск – всем. Колбасники тоже не слепые, и первым делом набросятся на последнюю группу. Звенья "Орёл" и "Сокол", останьтесь с ними. Мы прикроем остальных.

Эдвардсу показалось немного позорным такое назначение, но он сказал себе, что так разумнее. Несомненно, B-17 управлялись новичками. Если он это увидел, немцы тем более заметят. А в их звеньях было четыре пилота, повидавших настоящий бой. Комэск снова вышел в эфир.

— Эй, большие ребята. Ваши друзья здесь.

— Привет, малыши. Рады вас видеть.

К прямым белым строчкам инверсии от B-17 присоединились длинные широкие дуги, оставленные "Тандерболтами". Два звена P-47 зашли с обеих сторон боевого порядка 35-й группы и устроили растянутые "ножницы"[87], позволяющие им сопровождать медлительные "Летающие крепости". Постоянная перемена позиции и курса дала возможность постоянно просматривать пространство в поисках вражеских истребителей. Перед огромным строем американских самолётов разворачивался серо-стальной простор Волги, её ширь занимала весь обзор. Главный противотанковый ров России, подумал Эдвард, почти двадцать километров шириной в этом месте. Как, чёрт возьми, его собираются пересечь колбасники? Следом появилась ещё одна мысль. Если мы потеряем плацдармы на западном берегу, то как, чёрт возьми, мы собираемся перебраться на восточный берег? Вот почему русские так отчаянно держаться за Чувашский и другие. Ров работает в обе стороны. И если мы потеряем их, то примем немецкое господство над всем, что западнее Волги.

Курс на Пензу вывел их к южному краю Чувашского плацдарма. В первой половине года, когда немцы подобрались к Ульяновску с севера, здесь шли тяжёлые бои. Неподалёку справа лежало Большое Нагаткино[88], где американские дивизии впервые сражались на русском фронте. Их контратака отбросила гитлеровцев почти на пять километров и выровняла линию соприкосновения. С семи с половиной тысяч не было видно никаких признаков боёв, земля выглядела мирно и безмятежно. Во все стороны простирались поля, деревни, дороги и реки. Но Эдвардс знал – это поле битвы, уже стоившей десятков тысяч жизней.

Возле Городищ река поворачивала строго на юг, и строй американских самолётов начал забирать в сторону от Волги. Это означало, что они сейчас всего лишь в тридцати километрах от занятой врагом территории. Эдвардс помнил, как на всех инструктажах им говорили, будто немецкие истребители не станут углубляться на русскую сторону. Но предположил, что немцы знают об этом и однажды попробуют подловить их.

— Внимание всем! Смотрите по сторонам. Сейчас самое время появиться гуннам. До цели сорок пять минут.

Следом за словами командира группы в небе вокруг них стали расплываться чёрные облачка. Где-то в семи с половиной километрах внизу немецкие наводчики вычислили скорость боевых порядков, их курс и высоту, и выдали на батареи огневое решение. Там выставили взрыватели, чтобы снаряды взорвались в нужное время и в нужном месте. Эдвардс слышал сухой, острый треск. Бомбардировщики как будто не обращали на него внимания, пробираясь через гущу разрывов. Ему показалось, что зенитчики и истребители взаимодействуют – огонь вёлся так, чтобы заставить группы рассредоточиться. Тогда уменьшится опасность убийственного перекрёстного обстрела с прикрывающих друг друга B-17.

— 109-е! Вон они! На один час сверху! — предупреждение по радио было кратким, только выкрик выдал волнение пилота.

— "Орлы", отрываемся, сбрасываем баки и атакуем. Ведомые прикрывают ведущих. Форсаж.

Голос Джексона звучал спокойно и ровно. В конце концов, он недавно побывал в бою. Хотя это не делало его ветераном, но кое-что он уже видел. Форсаж использовался для боевого ускорения на двигателях R-2800. Распылённая дистиллированная вода пошла во впускные коллекторы, охлаждая топливо, предупреждая детонацию и давая резкий прирост мощности.

Восемь "Тандерболтов" стремительно рванули вверх, отрываясь от "Крепостей", чтобы перехватить немецкие истребители. Схема атаки была понятной. Первые волны раздёргивают строй бомбардировщиков, разделяя его на группки. Следующие набрасываются на них и уничтожают. По крайней мере так предполагалось. До сих пор боевые порядки всегда удерживались, но с каждым вылетом немцы нападали всё решительнее.

Замыкающие B-17 уже стреляли по истребителям. Длинными очередями на большую дальность, расходуя драгоценные боеприпасы, которые ещё пригодятся на обратной дороге. Эдвардс выбрал группу из трех Bf.109, которые падали на группу "Летающих крепостей", выбившуюся из середины строя. Его "Тандерболты" поднимались навстречу, и он видел блестящие вспышки выстрелов. Легковооружённые 109-е, с единственной 20-мм пушкой и двумя 7.92-мм пулемётами, должны вогнать в цель как можно больше снарядов и пуль. Это означало, что их пилоты неизбежно уткнутся в прицелы. Лейтенант довернул самолёт так, чтобы взять верное упреждение, и открыл огонь.

Белые строчки трассеров помчались к немецкому истребителю, но прошли мимо, какие ниже, какие выше. Однако под таким массированным обстрелом пилот задёргался, прервал атаку и полез вверх, подставляя брюхо.

Это была та самая ошибка, о которой Колдунов предупреждал Эдвардса несколько дней назад. Всё, что оставалось сделать – немного потянуть ручку и вновь дать залп. Он увидел высверки попаданий, крупнокалиберные бронебойные пули прошили нос, кабину и корневые части крыльев. Полетели клочья обшивки, из двигателя потёк чёрный дым. Затем между фюзеляжем и консолью лопнуло белым с искрами и левое крыло отлетело прочь. Оно закувыркалось в одну сторону, а 109-й перевернулся на спину и бешено завращался, прежде чем исчезнуть в облаке оранжево-белого пламени. С этим никаких сомнений, подумал Эдвардс.

Из-за резкого набора высоты, ломаных поворотов и отдачи от пулемётов его "Тандерболт" начал терять скорость. К этому моменту он забрался порядком выше строя бомбардировщика, и теперь мог посмотреть на него сверху. Все восемнадцать машин сохраняли боевой порядок, хотя у одной из "Крепостей" из крайнего правого двигателя сочился белый дымок. Но она держалась на своём месте с заданной высотой и скоростью. Что бы там ни произошло, это не было слишком опасно.

— "Орлы", возвращайтесь.

Восемь "Тандерболтов" снизились, вновь охватывая бомбардировщики с боков. Эдвардс мельком взглянул на топливомер. Сейчас он летел на внутренних баках – 500-литровый подвесной лежал где-то позади, на земле. Лейтенант понимал, что от прикрытия не будет никакого толку, если они сожгут топливо раньше, чем развернутся на обратный курс.

— Всем. До цели сорок минут. Молодцы, малыши. Мы прорвались.

Над Шарлово[89], B-17E LG-O

Бортинженер вернулся в верхнюю башенку, а полковник ЛеМэй пересел на место первого пилота и взял управление на себя.

— Холланд, самолёт у меня. Как наши дела?

— Довольно неплохо. Мы приближаемся к Шарлово и находимся в получасе от цели. Потерь нет, "Тандерболты" отбили первую атаку до того, как гунны к нам прорвались. 109-е удрали. Наши стрелки тоже постарались. Отмечены попадания, несколько 109-х ушли с дымом. У 19-й группы не так хорошо. Их строй был редким, оба боевых порядка разошлись слишком далеко. Но им повезло, повреждений немного и все по мелочи. C 35-й другой разговор. Они, во-первых, сильно растянулись, во-вторых, стрелки там косоглазые. Одна "Крепость" повреждена, на борту есть раненые, ещё несколько просто повреждены. Командир прикрытия перестраивает истребители, чтобы плотнее прикрыть их.

— Зенитки?

— Всё мимо. От них никакого урона. Более того, мы летим прямо и не меняя высоты. Если бы те двадцать секунд были правдой, мы уже должны были потерять самолёт.

Как будто в ответ на его замечание, "Крепость" покачнулась – несколько близких разрывов случилось совсем рядом. Они были слышны даже сквозь рёв четырёх двигателей "Райт-Циклон". Самолёт вновь накренился, но ЛеМэй поймал его рулями и удержал на курсе. Ему понравилось, что и другие пилоты справились с ударными волнами. Внезапно зенитный огонь прекратился. Это означало, что вот-вот вновь появятся истребители. Полковник оглядел небо над бомбардировщиками, пытаясь угадать, где прячутся враги – в редких облаках или в лучах солнца, яркий свет которого ослепил стрелков и пилотов "Тандерболтов".

— На шесть часов сверху!

Вражеские самолёты казались чёрными точками. Они падали на замыкающие ряды, выбирая "Крепости", которые хуже других могли обороняться. На носах истребителей уже сверкали вспышки выстрелов. "Тандерболты" устремились им навстречу, чтобы перехватить. Сейчас ЛеМэй увидел ещё одно подтверждение своей правоты. Чем сильнее растянут строй, тем больше времени потребуется "Тандерболтам", чтобы прикрыть всех. 35-я группа попала под удар.

— На час сверху! — пауза, — О, чёрт, 190-е, и они идут на нас.

ЛеМэй собирался одёрнуть говорившего, но промолчал. В сражении, которое вот-вот начнётся, система внутренней связи B-17 была таким же оружием, как пулемёты. Он услышал перестук пулемётов верхней башенки, из которой спустился несколько минут назад. Доклады оставались безымянными, но давали ему хорошую картину происходящего.

— Приближаются. На час сверху. Четыре. Расходятся, собираются окружить, смотрите за ними.

Стрельба усилилась, вступили бортовые пулемёты – 190-е вошли в их сектор.

— Два истребителя на шесть часов, — на связи появился хвостовой стрелок, следом загрохотала его крупнокалиберная спарка.

— Один наш подбит, на два часа. Присматривайте. У него двигатель горит.

ЛеМэй посмотрел туда. Левый внутренний мотор тянул за собой шлейф белого дыма, но пилот упорно держался своего места в строю. Это был LG-K, тот самый, который "обезьяна увидела – обезьяна сделала". Пара FW-190 заметила его и попыталась добить, но помощь была рядом. Два "Тандерболта" пронеслись над ними, сверкая залпами крупнокалиберных пулемётов. Расстояние было слишком велико для прицельного огня, но главное – отогнать 190-е от поврежденного бомбардировщика, что они и сделали.

"Фокке-Вульфы", столкнувшись с новым противником, попробовали оторваться снижением. Но тяжёлые "Тандерболты" пикировали быстрее любого другого истребителя. Они стремительно догнали их и вместе ударили по замыкающему. 190-й задрожал от попаданий, вскинулся как осаженная лошадь, кувыркнулся, окутался чёрным дымом и взорвался. Остальные ушли ниже. Двойка P-47 прервала преследование. Враги покинули бой, и им надо возвращаться к бомбардировщикам.

— Спасибо, малыши.

Ведущий "Тандерболт" в ответ покачал крыльями, обе машины перевернулись и ушли в сторону. Ещё один B-17 оказался под атакой, и надо было его выручать.

Стрельба участилась, на этот раз загрохотали передние боковые пулемёты и верхняя башенка.

— Ещё двое пикируют на нас. Пара 190-х, с девяти часов. Не спускайте с них глаз.

— Смещаются к десяти часам. Бортовые стрелки, смотрите в оба. На одиннадцать, на одиннадцать. Заходят.

— Принял, — из левого скулового пулемёта ударил поток огня, остекление кабины завибрировало от отдачи 12.7 мм установки. — Проходит под нас, нижний стрелок, внимание!

— Засёк. Целюсь… попал! Отваливает с дымом.

— Присмотрите за "Крепостью" на три часа, с горящим двигателем. Прикройте её.

— Истребители с десяти часов, приближаются.

— Сверху или снизу?

— И оттуда и оттуда! Встречайте!

— Неуправляемый B-17 на восемь часов.

ЛеМэй развернулся в кресле, чтобы увидеть подбитый бомбардировщик. B-17 35-й группы, покидая боевой порядок, падал неторопливо и плавно. Он начал подниматься, затем перевернулся на спину, нос опустился и самолёт, медленно вращаясь, пошёл к земле. Неужели весь экипаж на полётной палубе погиб?[90]

— Давайте, ребята, прыгайте! — неизвестные голоса вдруг обрели личность и чувства. — Прыгайте!

— Вон один, вышел через бомбовый отсек.

— Вижу. Хвостовой стрелок тоже выпрыгнул.

— Смотрите за истребителями.

— Нижние стрелки, что там?

— Оба парашюта раскрылись.

— "Фоки" с девяти часов. Внимание.

— Команда всё ещё там. Ну давайте, прыгайте.

— Ещё три купола. Осталось пятеро.

— Истребители сверху на одиннадцать. Три 109-х. Ещё шесть 109-х на шесть часов.

— Малыши с ним разберутся. Но поглядывайте!

ЛеМэй держал самолёт на курсе. Было совершенно очевидно, что устойчивый полёт в плотном строю помогает стрелкам эффективно обороняться. И "Тандерболтам" работать легче, не нужно уворачиваться от маневрирующих бомбардировщиков. Фредди, ты конечно умный, но твой совет – наихудший, который я когда-либо слышал.

— Ещё 109-е, на три сверху. Бортовые, займитесь ими.

— Я его поймал. Ну, ах ты ж сукин сын…

Сотрясение от пулемётов B-17 отдалось до самой кабины. Следующее сообщение было воплем торжества.

— Я достал его! Он падает. Смотрите, выпрыгнул!

ЛеМэй глянул вниз. 109-й разматывал чёрный дым из двигателя и центроплана. От самолёта отделилась фигурка. Пилот покинул машину, и это несомненно чистый сбитый.

— Говорит командир корабля. Я понял уже. Теперь, чёрт возьми, прекратите орать на весь эфир.

— Истребители на десять снизу. Два 109-х, приближаются.

— Нижняя башенка, огонь!

Из-под самолёта полыхнул сноп пламени.

— Да не пали такими очередями, экономь патроны.

— Смотрите, 190-й на три часа, встал в вираж. Научились бояться!

— Вали, вали его, пока не подобрались.

Сзади и ниже ещё одна "Крепость" 35-й группы получила повреждения. С двумя выбитыми двигателями она быстро теряла скорость и высоту, выходя из ордера. Одиночный беззащитный самолёт в считанные секунды станет добычей стервятников. ЛеМэй понимал, что сейчас ничем нельзя помочь. B-17 должны сохранять строй.

Московский фронт, Базарная, "Тандерболт" PI-H

— Джексон, берите своих "Орлов" и прикройте ту "Крепость". Шевелитесь, колбасники рядом.

Восьмёрка P-47 отделилась от строя и, прибавив газ, пошла вниз, к подбитому B-17. Для Эдвардса такое решение было логичным. Они первыми сбросили подвесные баки, а череда схваток сказалась на боеприпасах и топливе. Так или иначе им пора возвращаться, и сопровождение повреждённого бомбардировщика – отличное завершение задания. Борт DE-B, ползущий прямо под ними, наконец-то выровнялся. Один двигатель определённо вышел из строя, его пропеллер замер. Другой неравномерными рывками выбрасывал чёрный дым, но всё ещё работал. По своему опыту возни с мотоциклами Эдвардс предположил, что мотор сейчас содрогается и чихает.

— Привет, большой. Сейчас мы тебя под ручки домой отведём.

— Рад вас видеть, — голос по радио был слабым и срывающимся. — У нас тут тяжко. Снаряды взорвались в районе радиорубки. Штурман и бортинженер мертвы, радист и два стрелка ранены. 190-й врезал нам спереди. Мы хоть правильно идём?

Эдвардс представил Джексона, листающего карты.

— Сейчас направляемся на запад. Будем разворачиваться. Как только пересечём Волгу, усадим вас на первый подходящий аэродром.

— Истребители на пять сверху! — лейтенант заметил отблеск солнечного света на остеклении вражеского самолёта. Тройка Bf.109 пикировала на подбитый B-17. Эдвардс включил форсаж, чувствуя пинок от дополнительных трёхсот лошадиных сил. Джексон выводил группу по длинной вздымающейся кривой, которая пересечёт курс немцев в стороне цели.

— Все бьём по ведущему.

Огневая мощь четырёх "Тандерболтов" просто разнесла бы противника на части, оставив ведомых на растерзание. Манёвр был хорошо знаком Эдвардсу. Весь затяжной бой с немцами, от Шарлово до Базарной, слился для него в череду контратак и перехватов. Отдельные схватки стёрлись, остались следующие один за другим развороты, петли и виражи, да грохот пулемётов, как только немецкий самолёт оказывался в прицеле. Он даже не был уверен, попадал в них или нет, и тем более нанёс ли какие-нибудь серьёзные повреждения. Единственное он знал точно – истребители удалось отогнать.

109-е, заметив поднимающиеся к ним "Тандерболты", прервали атаку и ушли с набором высоты. Эдвардс задумался о том, что уже не первый раз легковооруженные Bf.109 отказываются вступать в схватку с намного более мощными P-47. Это заставило его высказаться.

— Мы неправильно делаем. Сейчас они улепётывают домой. Потом отремонтируют свои машины, посовещаются о том, что произошло сегодня. А завтра вернутся с умными мыслями.

Он ожидал упрека за болтовню, но ответ Джексона был совершенно другим.

— И что вы предлагаете?

— Мы последуем за ними, до самой базы, если понадобится. Расстреляем на земле, при необходимости.

— А кто позаботится о бомбардировщиках, пока мы заняты?

— Да, малыши, что насчёт нас? — голос с охромевшего B-17 был только что не жалобным.

— Отвести вас домой – наша главная задача, — задумался Эдвардс. — Но сам способ отдаёт всю инициативу колбасникам. Нам нужно договориться с русскими о свободной охоте перед налётами, для расчистки воздуха. Тогда немцы не смогут скоординировать свои действия. Затем мы преследуем подбитых и добиваем. Нам не потребуется столько истребителей для сопровождения бомбардировщиков, так как большая часть работы уже будет сделана.

— 190-е, сверху на четыре часа!

— Ну, поехали. Эдвардс, свою идею оформите докладом.

У цели, В-17E LG-O

— О, зенитки, благодарение богу, — Холланд, в отличие от ЛеМэя, кажется, сам не представлял всей иронии сказанного. Завеса зенитного огня означала, что прекратятся воздушные атаки. 35-я группа потеряла ещё один самолёт, оставивший в небе длинный огненный след, но после получасового сражения немецкие истребители отвалили. Эти тридцать минут совершенно изменили мнение экипажей. Несмотря на то, что они летели, выдерживая скорость и высоту, урон от зениток оказался минимальным. Намного больше навредили долгие, слаженные нападения Bf.109 и FW.190. При всей кажущейся опасности, обстрел с земли переместился в списке угроз на надлежащее место. Неприятно, но не настолько, как считалось.

ЛеМэй понял, в чём ошиблись Армстронг и другие. Они, вероятно, были правы насчёт немецких систем управления огнём, хотя сам полковник сильно сомневался, что они лучше американских. Вычислители всего лишь одна из частей системы. У них есть неизбежные внутренние ошибки, потом свои привносят приводы наведения, дистанционные трубки снарядов, орудия и, конечно же, расчёты. В итоге снаряд взрывается не точно там, куда его отправляет вычислитель, а где-нибудь примерно в той области. С ростом высоты увеличивается и она. Так как взрыв происходит в любом случайном месте этого объёма, маневрирующий бомбардировщик скорее сам напорется на снаряд, чем тот попадёт в сохраняющий спокойствие самолёт.

— Боевая готовность. Курс 270. До цели 5 минут 32 секунды. Посмотрите только, как плотно садят…

ЛеМэй смотрел на чёрные кляксы, пятнающие небо. Они действительно выглядели слишком частыми, чтобы лететь прямо туда. Он почувствовал желание повернуть штурвал, но преодолел его. Все накопленные ошибки в системе управления огнём означают, что точка, выбранная вычислителем – наверняка самая безопасная. И даже не нашёл аргумента против такой мысли.

"Летающая крепость" покачивалась от ударных волн, сбивающих её с курса, но ЛеМэй плавно возвращал самолёт. Фюзеляж зазвенел от удара осколков, но ничего не загорелось, не раздался доклад о повреждениях. Пролетели и ладно. Ещё один B-17 тянул полоску белого дыма от двигателя. Никакой бойни, обещанной пессимистами.

— Минута до точки сброса. Бомбардир, самолёт ваш.

ЛеМэй убрал руки и ноги с рулей. Теперь он мог посмотреть на район цели. Пенза простиралась перед ним, охваченная плотной сетью железных дорог, приходящих с северо-востока. Они шли на юго-запад и в городе поворачивали на запад, чтобы изогнуться и вновь направиться на юго-запад. Все повороты и слияния стекались большой сортировочной станции, образуя гигантский перекрёсток прямо в центре. "Сегодняшняя цель". Неплохое название для фильма, подумал ЛеМэй.

— Бомбы пошли.

Каждый из трёх боевых порядков 305-й группы отбомбился по ведущему. ЛеМэй ждал, когда появятся разрывы. Первые показались ему несколько рассеянными, но все пришлись в район цели. Затем упали остальные, и всё скрылось под плотным облаком.

— Капитан, самолёт ваш, — в голосе бомбардира явно слышалось самодовольство.

305-я прошла дальше, по ней всё ещё били зенитки, но ни одного самолёта сбито не было. Позади них 19-я и 35-я тоже накрыли станцию, несмотря на то, что их бомбы рассеялись сильнее. Теперь оставалось добраться домой. "Тандерболты", подобно пастушьим овчаркам, принялись сгонять подопечных в плотный строй, чтобы отвести к Волге. И примерно через двадцать минут после окончания налёта над Пензой протянул нить инверсионного следа разведчик F-5.

Леса к западу Шарлово

Покинуть подбитый B-17, как и долететь до земли, труда не составило. Всё произошло как будто само собой. А вот последние три с половиной метра явили проблемы. Сержант Чарльз Шульц повис на ветках и пять минут сражался с парашютом, прежде чем удалось перерезать стропы и выпутаться. Затем ему понадобилось время, чтобы прийти в себя после падения в подлесок. День явно не задался. Сержант хорошо усвоил, что его первейшая задача – как можно быстрее удалиться от места приземления. Он ничего не мог сделать с запутавшимся в ветвях парашютом, который безошибочно указывал на его позицию, и не сомневался, что у немцев есть поисковые группы для преследования лётчиков. После наглядных предостережений встречаться с ними вовсе не хотелось.

Что сделать в первую очередь? Понятно, уйти отсюда, но куда? Сейчас день, значит солнце будет уходить на запад, и безопасный путь – в ту сторону. Но немцы тоже понимают это, и будут искать там же. Сделать петлю и только потом пойти на восток?

— Тебе на юг, товарищ американец.

Шульц обернулся на раздавшийся позади голос. Из леса появились трое мужчин, один с автоматом и двое с пистолетами. Одеты они были одинаково – в плащи поверх белых рубах с расстёгнутыми воротниками, неописуемо широкие штаны и армейские сапоги под колено. Все трое носили плоские угловатые кепки. Бородатый автоматчик, очевидно, и был их предводителем. На английском говорил тоже он.

— На юг?

— На юг, братишка. Пойдёшь на запад – лес скоро закончится, там дальше только открытая местность. Думаю, ты знаешь, что фашисты ищут тебя и твоих товарищей. Если пойдёшь на восток, останешься в лесу, но в пяти километрах отсюда находится Глотовка[91], там у них настоящее логово. На севере можно дойти до самого Чувашского плацдарма. Но гитлеровцы стянули к нему много войск, и подходы плотно патрулируются. Меньше всего их на юге. Леса дают нам хорошее укрытие, здесь много тех, кто нам помогает. А потом мы пойдём к западному берегу Волги, там тебя сможет подобрать бронекатер.

Шульц с подозрением посмотрел на них.

— Откуда мне знать, что вы не немцы, и не заманиваете на расправу?

Двое партизан нахмурились, но их вождь понимающе кивнул.

— Разумный вопрос. Но сам подумай – фашистам даже не надо тебя обманывать. Найди они тебя первыми, то уже повесили бы. Или чего похуже.

Смысл есть.

— Тогда двигаем. Колбасники будут здесь совсем скоро.

Предводитель кивнул.

— Сбито самое меньшее два бомбардировщика. То есть в здешних лесах ещё много твоих приятелей. Мы, партизаны, стараемся найти их до того, как это сделают гитлеровцы.

Больше говорить было не о чем. Шульц последовал за тремя лесовиками на юг – это выглядело единственным разумным решением.

Лес напоминал сержанту пологие горы, где он раньше охотился с отцом. Сосны росли прямыми и отстояли одна от другой достаточно далеко, чтобы повсюду зеленел густой подлесок. Идти было легко, но подлесок давал возможность стать невидимым, всего лишь отойдя на несколько метров и затаившись. Искать пришлось бы долго! Шульц сразу понял, что в этих лесах дичью станут немцы. А потом он заметил кое-что необычное. Сквозь зелень вели скрытые тропки. Растительность на уровне земли местами была подрезана, но столь тщательно, что со стороны увидеть невозможно. Такие метки создавали ниточку всего в ладонь-другую шириной, но идти по ней оказалось быстро и легко. Они шли по одной такой стёжке нескольких минут, когда главный партизан поднял руку и указал на куст левее потайной тропы. Одна ветка была подломлена на длину пальца от основного стебля и на два после первого надлома. Партизан осторожно раздвинул ветки, чтобы показать тонкую проволоку, протянутую через тропку. Даже сейчас её едва можно было разглядеть. Шульц понял, что такая тонкая стальная нить запросто поранит ногу, и догадался – растяжка устроена не просто чтобы только кого-то задержать. Граната? Или немного взрывчатки и гвоздей? Его уверенность лишь укрепилась от наблюдения за тем, как осмотрительно и осторожно партизаны перешагивают через проволоку.

Он огляделся. Лес был одинаков во всех направлениях. Сосны росли совершенно хаотично, не давая никаких внятных ориентиров. Сами деревья тоже выглядели одинаково, и веток на них, казалось, торчит примерно поровну. Подлесок оставался просто подлеском, без каких-нибудь примет. Солнце светило рассеянно, рассмотреть его сквозь ветви и привязаться к местности было нельзя. Даже оно не могло помочь тем, кто случайно попал сюда и пытается найти выход. Русский лес, ни границ, ни дорог, подумал Шульц. Здесь нет примет и ориентиров, здесь исчезают сами понятия времени и расстояния. Он видел, как легко люди могут скрыться за деревьями и больше не показываться, пока сами не захотят. И тебя поглощает эта единая, бесстрастная сущность, наблюдающая за происходящим тысячами безразличных и беспощадных глаз.

Наконец – он не знал, сколько прошло времени – партизанский вождь вновь поднял руку.

— Надо ждать здесь, братишка. Впереди перекрёсток. Фашисты выйдут на него вместе со всеми твоими товарищами, которых сумели захватить. К ним подъедет машина с базы в Глотовке. Можно подойти немного ближе, но очень осторожно. Если мы видим их, возможно, и они нас засекут.

На дороге появилось отделение немецких солдат. Были хорошо слышны их голоса. Они вели двух американцев, легко распознаваемых по кожаным курткам. Шульц присмотрелся и узнал обоих.

— Это – Альф Никса и Эд Розенблюм. Хвостовой и бортовой стрелки с DE-G.

Партизан кивнул. Несколько минут спустя подошла ещё одна группа. Четверо немцев привели третьего пленника. Шульц узнал и его.

— Фрэнк МакДермотт, нижний стрелок с того же борта. Повезло, выпрыгнул.

— Я так не думаю.

Они продолжали наблюдать. Немцы усадили пленников на обочину и не спускали с леса глаз. Подкатили два маленьких грузовика "Опель", обычных для германской армии. Из кузовов выпрыгнули унтеры, подошли, что-то сказали солдатам и через минуту удалились. К потрясению Шульца, они вскоре вернулись с автоматами и скосили пленных двумя длинными очередями. Как только стрельба прекратилась, один из солдат принёс 20-литровую канистру. Унтер вылил его на тела и бросил зажжённую спичку. Шульц расслышал хлопок вспыхнувшего бензина и ему показалось, что из пламени донёсся короткий вскрик. Немцы сели на грузовики и покинули перекрёсток.

— О боже. О боже. Почему? Почему они так сделали?

Партизан с сочувствием посмотрел на него.

— Ты сам сказал, они были стрелками. И не могли сказать фашистам ничего интересного. Пилоты, радисты, штурманы и бомбардиры могут расколоться на что-нибудь полезное, и их отвезли бы в Глотовку для допроса. Только потом от них всё равно бы избавились.

— Нам нужно попасть туда. Пожалуйста…

Шульц понял, что не знает, как зовут собеседника.

— Мы не используем имена. Они, в случае чего, могут выдать фашистам, где искать наши семьи. Вместо этого псевдонимы. Сейчас у нас есть только они. Я – Орлан. Насчёт того, о чём ты просишь. Туда нельзя соваться. Фашисты ведь не дураки, и иногда оставляют группу прикрытия. Мы не можем даже пересечь дорогу, пока будем уверены, что они ушли. Сейчас Грач и Ворон обследуют местность. Если всё чисто, попробуем вытащить твоих товарищей. Но в темпе, так как нам ещё далеко топать.

Двое партизан с пистолетами исчезли, оставив Шульца и Орлана у дороги. Шульц был потрясён. Увиденное выходило за рамки его опыта. Он знал, что если бы ему кто-то рассказал подобное, он бы не поверил, посчитав топорной пропагандой. Орлан посмотрел на него.

— Мне нечем тебя утешить. Все мы потеряли столь многих, что устали обращать внимание на такое. Могу только обещать – мы сделаем всё возможное, чтобы вытащить тебя. Тогда ты сможешь рассказать, сегодня здесь произошло.

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа

— Мы не потеряли ни одного самолёта. Ни от зениток, ни от истребителей. В 19-й один сбитый, в 35-й два, все от воздушных атак. Правило двадцати секунд не работает!

В устах любого другого, наверное, такие слова могли показаться торжествующими или даже злорадными. ЛеМэй говорил сухо и методично. Одна проблема решена, акцент смещается к следующей.

— Истребительные группы докладывают следующее. Потеряно два P-47, оба от огня 190-х. Пилоты не найдены, при этом есть крайней мере одно свидетельство, что кого-то из них немцы расстреляли в воздухе после прыжка. Лётчики заявляют от двадцати четырёх сбитых, наши стрелки о тридцати.

Холланд выглядел скептически. Но случай избавил его от едких комментариев лётчиков-истребителей по поводу того, что стрелки бомбардировщиков претендуют на большее число побед. На столе ЛеМэя зазвонил телефон и Холланд взял трубку.

— Кабинет командующего. Есть, сэр, передам.

— Хамфри?

— Штаб 40-го бомбардировочного крыла. Они хотят увидеть снимки Пензенской сортировочной, как только мы их получим.

— Как только, так сразу. Гонсалес занят проявкой. Нам нужна собственная лаборатория.

— Я займусь этим.

Холланд после прибытия 305-й в Россию заметил, что каждый раз, когда группа запрашивала что-то, оно поступало стремительно. Как будто за нами внимательно присматривают и следят, чтобы нам поступало всё требуемое. Хорошо это или плохо?

Снаружи пробурчал мотор джипа, потом хлопнула входная дверь. Телефон ЛеМэя снова зазвонил, сейчас он ответил сам.

— Да, пусть заходит.

Гонсалес влетел в кабинет со стопкой снимков в руках.

— Народ, вы должны это видеть!

ЛеМэй взглянул так, как будто хотел что-то сказать, но передумал.

— Получилось у нас?

— Получилось? Полковник, ваши ребята разнесли всё вдребезги. Вот снимки с моей носовой камеры. Она даёт самое большое увеличение и самые чёткие кадры. 305-я бомбила большую сортировочную станцию. Вот она до. А теперь посмотрите на после. Не знаю, как можно назвать то, что получилось, но больше это не сортировочная станция.

Отпечатки с одиннадцатого по семнадцатый говорили сами за себя. Вместо крупного железнодорожного узла на снимке было множество воронок от бомб. Большинством из них с перекрытием. Два больших полукруглых здания, окружавших поворотные круги, исчезли совсем. ЛеМэй даже с трудом отыскал их, только по ошмёткам конструкций догадался. Потом начал считать воронки, отметив, что все остальные притихли и не отвлекали его. Наконец он поднял голову.

— Готово. Приблизительно сто шестьдесят три из трёхсот двадцати четырёх. Более половины. Это хорошо. Не то чтобы похвально, но хорошо.

— Вот это большой объектив носовой камеры, широкоугольный. Можно увидеть, что много бомб легло мимо. Я думаю, ведущий перепутал эту небольшую станцию с главной целью и ударил по ней. Но тоже всё уничтожено.

ЛеМэй внимательно посмотрел на второй набор снимков.

— Это была цель, назначенная 19-й группе. Воронки наверняка от их бомб.

— Я так не думаю, сэр, и скоро покажу, почему. Прежде посмотрите – часть ваших бомб поразила группу больших зданий на юго-востоке. Они похожи на склады, или на какие-нибудь цеха. Остальное рассеялось поблизости. Следующие снимки сделаны нижними камерами. У меня их две, и они работают парой. Поэтому кадры немного отличаются. Если поместить их в стереопроектор, то получится объёмное изображение района цели.

— Голландец, добавь эти снимки к отложенным для штаба. Продолжайте, капитан.

— В общем, здесь та же история, как на кадрах передней камеры, только теперь разрушения показаны прямо сверху. От цехов или складов остались только стены. Крыши обрушились. Вся сеть путей выглядит пережёванной, я не нашёл ни одной уцелевшей линии. Третья подборка снята боковыми камерами. Они работают в обе стороны широкоугольными объективами и показывают то, что лежит за пределами основного маршрута. Вот там, полковник, самое интересное. В Пензе, к северу от той станции, которую вы бомбили, есть ещё одна. Она не менее чем вдвое крупнее этих трёх объектов и ориентирована по оси север-юг, а не восток – запад. Как бы там ни было, она тоже поражена. Это хорошо видно. На мой взгляд, 19-я отработала по ней, просто ошибившись целью. Я разглядел пожар и на всякий случай сделал второй заход.

— Рискованно, — Холланд не понаслышке был знаком с немецким зенитным огнем и истребителями, и не мог вообразить себя делающим второй заход добровольно.

— "Лайлани" не возражала, сэр, да и снимки того стоили. Посмотрите на кадры со второго пролёта. 19-я ударила поперёк станции, а не вдоль, и рассеивание у них получилось больше, но пути были полны вагонов. Похоже, все они стояли загруженными. Повсюду вторичные взрывы и огонь. Думаю, по снимкам с нижней камеры станет понятно, что там произошло. Третий набор я снял с одного захода. Район третьей цели, выделенный 35-й группе. Он поражён, но накрытие неважное. Попала примерно четверть бомб. Но, полковник… представьте девятикилометровый круг с точкой прицеливания в центре, и убедитесь, что все попадания лежат в нём. Это лучший результат, когда-либо снятый мной.

ЛеМэй неторопливо кивал, рассматривая фотографии.

— Мне даже придраться не к чему, Гонсалес. Как вы называете свой самолёт? "Лайлани"? Передайте ей от меня благодарность. Всё получилось просто отменно.

— Спасибо, полковник. Напоследок, вот. Я догнал ваши "Крепости" на обратном пути и сделал снимок боковой камерой.

Гонсалес извлёк карточку. На ней запечатлелся боевую порядок из шести B-17 с инверсионными следами позади, окружённый редкими чёрными облачками разрывов.

— Пусть я говорю это сам, сэр, но сей снимок – музейного качества. Я подумал, вам захочется увеличить его и повесить на стену в своём кабинете.

ЛеМэй слегка ухмыльнулся.

— Голландец, пусть так и сделают. Буду любоваться.

Капитан широко улыбнулся и ускакал из кабинета ЛеМэя. Холланд расслабился.

— Я уже решил, что ты собираешься устроить ему разнос за такое поведение.

— Главное достоинство этого парня – его энтузиазм. Найди ему интересное занятие, и он его выполнит и перевыполнит со всей душой. Ты же слышал, он вернулся в зону действия зениток, чтобы сделать нужные нам снимки. Мы дали ему задание, и он сделал его наилучшим образом. Если это означает терпеть его чрезмерное рвение, пусть будет так.

Холланд согласно кивнул. На самом деле он уже отошёл от темперамента Гонсалеса.

— Итак, цель уничтожена. Вовремя.

— Это только начало. Объект был непростым, но мы его накрыли. Нужно добиваться лучшего. Более плотный строй для лучшей кучности попаданий. Мы должны выдерживать курс и высоту ровнее и дольше – так у бомбардиров будет больше времени на прицеливание. Мы отправили на Пензу шесть боевых порядков. Из них три поразили назначенные цели, три разбомбили что-то в стороне, хотя сейчас это сработало в нашу пользу – были уничтожены важные объекты, не входившие в первоначальный план. Но всё это не отменяет проблемы с распознаванием целей. И её надо решать. Тем не менее, Гонсалес обратил наше внимание на намного более серьёзный вопрос. Требуется качественная доразведка районов цели. Как, чёрт возьми, штаб крыла прозевал вторую сортировочную станцию? А ведь она, вероятно, более важна, чем те три, которые мы накрыли. Наведаюсь я туда сегодня вечером, есть о чём поговорить.

Новый Дол, развалины колхоза № 223

Лес стремительно поглощал всё, совсем недавно принадлежавшее человеку. Руины уже покрылись зеленью, первые деревца пустили корни. Ещё тоненькие, но однажды они вырастут и скроют всё, что когда-то было усадьбой колхоза. За исключением запаха гари, подумал Шульц, и мрачного смысла свершившейся трагедии. Он никогда не исчезнет.

— Что здесь случилось?

— Всё, что уже случалось в десятках тысяч других маленьких посёлках нашей Родины, — печально сказал Орлан. — Однажды на грузовиках приехали гитлеровцы. Они окружили колхоз, согнали весь домашний скот и жителей в сараи, а потом подожгли их. И радостно слушали крики людей и животных, горящих заживо. Они взорвали и сожгли все оставшиеся здания, а когда ничего не осталось, погрузились и уехали. Мы можем идти отсюда до самой границы и каждую ночь останавливаться в уничтоженном колхозе. И это будет только малая доля разрушений от рук фашистов.

Шульц оглядел разрушенные здания и передёрнулся, представив себе, как это было. Убийство жителей, казалось, оставило несмываемый отпечаток на руинах, словно их призраки все ещё обитали в руинах. Сержант стоял возле того, что скорее всего, когда-то было амбаром. Земля повсюду почернела от пропитавшего её пепла, и он не хотел задумываться, откуда этот пепел. Не совсем осознавая, что он делал, Шульц опустился на колени и начал молиться о всех людях, убитых здесь и вообще в России.

Орлан помог ему встать – ноги ослабели.

— Братишка, как добрый коммунист, я должен спросить, почему ты молишься несуществующему божеству. Но, как добрый русский, я должен поблагодарить тебя. Откуда ты?

— Пенсильвания. Город под названием Ланкастер. Это прямо на север от Филадельфии, в центре амишского штата.

— Амиши? А кто это? — озадаченно спросил Орлан.

— Религиозная группа, которая отвергает современный мир. На самом деле в той области, откуда я родом, довольно много подобных групп. Моя семья из потомков нидерландских поселенцев в Пенсильвании. Много поколений назад, они уехали из Европы из-за религиозного преследования. Мы долго были фермерами, но уже мой отец пошёл работать на сталелитейный завод.

— А, так ты голландец, — облегчённо вдохнул Орлан и передал эту новость двум партизанам. Шульц догадался, что затруднение вызывало его имя.

— И ты амиш?

Сержант покачал головой. Последний раз он был в церкви ещё ребёнком, и толком не помнил, как там всё устроено.

— Протестант. Но, по правде говоря, я давно не причащался и не был в церкви много лет.

Орлан улыбнулся.

— Мы сделаем из тебя хорошего коммуниста. Но я, тем не менее, скажу – никому не нравится приезжать сюда, даже фашисты обходят эти места стороной. Поэтому мы собираемся здесь.

— У меня вообще мороз по коже. Как будто за нами наблюдают призраки.

— Это, товарищ, не призраки. Это другая группа партизан. Они наблюдают за нами, проверяют, чтобы мы никого не привели на хвосте. А мы присматриваем за ними. Тебе нужно знать. Люди, которых мы ждём, выводят с той стороны одного из наших агентов. Месяца два назад отряд партизан напал на колонну фашистов и уничтожил её. Среди убитых обнаружили несколько женщин из вспомогательных сил Люфтваффе, они ехали в командный центр воздушных операций. А с партизанами была молодая женщина-учитель, которая свободно говорила на немецком и английском. Кроме того, она оказалась очень похожа на одну из убитых. В общем, на лету придумали план. Она переоделась в её форму, забрала документы и назначение, и спряталась в лесу. Когда гитлеровцы приехали на место засады, она вышла и сказала, что одна осталась в живых. Это был очень смелый поступок – почти без шанса на успех, ведь она не знала ничего о прошлом той, чью личину взяла. В любой миг мог встретиться кто-то, кто знал настоящую, и выдать. Ей повезло. Она работала в командном центре, просто переставляя деревянные фигурки на карте для расчёта авианалётов. Слушала, наблюдала, изучила много ценного. Несколько дней назад она почуяла неладное и убежала. Её отряд устроил всё так, что гитлеровцы решили, будто её похитили и убили. Сведения, которые она добыла, чрезвычайно ценны. Столь же важно не позволить фашистам перехватить её, иначе они поймут, как их одурачили. Тогда смерть её будет долгой и мучительной, растянутой на много-много дней. У каждого из нас есть обязательство, а теперь и у тебя – не допустить пленения. Не забудь про свой пистолет, если что.

А также если кто-нибудь будет слишком много болтать, подумал Шульц. В этот момент из леса вокруг уничтоженного колхоза появился один-единственный человек и медленно двинулся к руинам. Орлан показался, дал понять, что он свой и вышел встретить его. Они поговорили о чём-то, и новоприбывший махнул рукой. Опушку покинули ещё трое, среди них была одна женщина. Сержант предположил, что именно она побывала в гнезде фашистов.

Когда группа приехала ближе, он рассмотрел, что там на самом деле двое мужчин и две женщины. Одна из них – та девушка, которую он увидел первой. Вторая разительно от неё отличалась. Коренастая и некрасивая, с огрубевшей от ветра и солнца кожей, в то время как первая из-за постоянной работы в закрытых помещениях стала светлой до бледности. Шульц ошибся, ожидая, что симпатичная девушка будет выглядеть торжествующе – она ведь проникла в самое логово врага и добыла ценные сведения! Но вместо этого она была явно несчастной и хотела, чтобы от неё все отстали. И трое партизан рядом с ней определённо были согласны.

Ночь, к счастью, выдалась тёплой. Разводить костёр смертельно опасно. У партизан было немного ржаного русского хлеба и нарезанное варёное мясо – запахи свежей еды могли рассеяться достаточно далеко, чтобы привлечь ненужное внимание. У Шульца уцелел аварийный рацион, плитки обогащённого шоколада, предназначенные для использования в крайнем случае. Твёрдые как подмётка и отдающие разваренной картошкой, но он предположил, что даже такое будет хорошо встречено партизанами, вынужденными питаться редко и скудно.

— У меня есть немного армейского шоколада. Будешь? — он достал одну стограммовую плитку и начал разворачивать. Упаковка из специальной прочной бумаги поддавалась с трудом.

— Ты не купишь меня за шоколадку!

Шульц был поражен горечью и ядом в голосе женщины, и внезапно почувствовал, что знает причину такой резкости. Орлан собрался было одёрнуть её, но сержант незаметно шевельнул рукой, останавливая его.

— Там, у меня дома, американки едят шоколад, чтобы порадовать себя. Я могу понять твоё недовольство, но у меня нет настоящего шоколада, чтобы поделиться им. Всё, что у меня есть, такой вот рацион с шоколадным вкусом, его выдают экипажам на случай, если их собьют. Твои товарищи поделились со мной, а теперь делюсь я. "От каждого по способности, каждому по потребности".

Из всей теории марксизма Шульц уверенно знал только это, и вот тезис внезапно пригодился.

— Этот шоколад очень твердый, придётся настрогать его. Подержи стружки в ладони, они согреются и станут мягче. А сейчас поделимся по-товарищески.

Он вынул нож и начал срезать с плитки тонкие полоски, раздавая понемногу каждому. По американским меркам они, пожалуй, были безвкусными, но лишённым сладостей русским стали настоящим лакомством.

— У меня есть ещё пять плиток. Мы можем съесть их сейчас или же съедать по одной каждую ночь, пока не дойдём до Волги.

Среди партизан стремительно возник и погас шёпот, потом они проголосовали. Только девушка не принимала участие, она просто сидела со сжатыми коленями, обхватив их руками. Шульц хотел приобнять её, чтобы согреть и успокоить, но решил, что если его подозрения верны, ей бы это не понравилось.

— Мы решили, четырьмя голосами против двух, что растянуть по плитке на ночь будет лучше, — сказал Орлан.

— Спасибо за шоколад, товарищ американец. Прости, что нагрубила, — девушка подняла глаза. Казалось, она хочет сказать что-то ещё, но не может себя заставить. И затем вернулась в свою раковину тихого страдания.

ГЛАВА 5

ПЕРЕДЫШКА

Волга, Старая Майна, речной бронекатер ПР-73

— Сегодня вечером выходим, шкипер?

Кеннеди покачал головой.

— Мы ещё не закончили ремонт, и остаёмся по крайней мере ещё на ночь. У Генри оказались неважные новости для нас. Шнельбот и буксир, которые мы вроде бы уничтожили, вернулись в порт. Сегодня их видели в Мордово. Оба выглядят почти разбитыми, но они уцелели. Что там у нас?

На самом деле работы почти подошли к концу. Пуленепробиваемое остекление уже заменили, приборы, разбитые 20-мм снарядами шнельбота, извлекли и поставили новые. Русские рабочие шипели сваркой, меняя внешнюю броню мостика. Американские бронекатера базировались на Волге всего нескольких месяцев, но экипажи уже усвоили, что большая часть подобных повреждения, как правило, результат артиллерийских поединков на реке. Поэтому они быстро научились латать их в самый короткий срок. Весной они были неопытными новичками, только нащупывающими свой путь в искусстве прибрежной войны. А теперь уже без труда учили русских мастеров, как вернуть корабль в строй с наименьшей задержкой.

Кеннеди так увлёкся, помогая исправлять повреждения на площадке позади надстройки, что он не слышал, как у причала затормозил грузовик. Он как раз придерживал часть повреждённой мачты, пока её прихватывали сваркой, когда послышался крик Магуайра.

— Шкипер! Здесь кто-то хочет тебя видеть. Русский.

Лейтенант выпрямился и подошёл к борту. Чекист, которого он видел накануне, помогал выгружать из "Студебеккера"[92] массивный короткоствольный миномет.

— Товарищ лейтенант, разрешите подняться на борт?

— Добро пожаловать.

Русский взобрался на палубу неожиданно ловко, выказав хорошее знакомство с маленьким корабликом.

— Товарищ лейтенант, я изучил доклад о бое на острове и был удивлён одним моментом. Брусилов отметил, насколько бесполезным оказался ваш 60-мм миномёт. Я привёз кое-что получше. Несколько лет назад наши оружейники предложили облегчённый короткоствольный вариант 107-мм миномёта 1938 года для парашютно-десантных и горнострелковых подразделений. Успеха он не достиг – из-за малого заряда и короткого ствола у него получилась невысокая дальность, и дальше опытных образцов дело не пошло. Но я думаю, он станет хорошей заменой для 60-мм миномета. Если ваши люди согласятся установить его, мы узнаем, что получится.

— Эй, Ленни, Джонни, наш друг… Товарищ чекист, я ведь не знаю, как вас зовут.

— Напалков, Иван Михайлович[93].

— Джон Фицджеральд Кеннеди. Э… минутку, Иван то же самое что и Джон, верно?

— Так и есть.

Можно было бы подумать, что это совпадение. Напалков определённо знал, что отец Кеннеди очень важный и влиятельный человек. Дружба с его сыном могла дать много преимуществ.

— Большинство друзей зовут меня Джеком. Ленни, Джонни, Иван привёз нам легкий 107-мм миномёт. Вытащите старый из ниши и придумайте, как поставить туда новый. Иван, посадочное место разработано под 81-мм миномёт, но их не хватало, и нам выдали 60-мм. Так что ваш подарок весьма кстати. Спасибо.

— Это ещё не всё. Когда я приехал, на складе лежали какие-то ящики, помеченные как груз для вас. По-видимому, они прибыли поездом. Вот я их и привёз.

Команда ПР-73 полезла на "Студебеккер" и начала разгружать ящики. Донёсся голос Магуайра.

— Эй, шкипер, нам привезли винтовки!

Кеннеди обернулся.

— "Гаранды"? Или "Спрингфилды"[94]?

— Ни то, ни другое. Ящики подписаны. Винтовка Джонсона[95], М2, калибр.30–06, полуавтоматическая. Здесь хватит всем и ещё немного останется.

Лейтенант поднял бровь.

— Никогда о них не слышал. Откройте один ящик, посмотрим, что там такое.

Винтовка сильно отличалась от "Гаранда". У неё был барабанный магазин, а ствол вывешен над ложей и, очевидно, двигался при выстреле. Кеннеди взял одну и осмотрел. Она однозначно нуждалась в разборке и чистке от заскорузлой консервационной смазки. Вот радости будет команде на вечер, все хиханьки мигом из голов повылетают.

— У вас раньше не было винтовок? — удивлённо спросил чекист.

— Пистолеты и два "Томпсона".

Джон ещё раз посмотрел на винтовку.

— Спасибо за них, товарищ Напалков. И отдельно за новый миномет.

— Лучшей благодарностью для меня будет знание, что я помог убить больше гитлеровцев. Я уеду на несколько дней, в Архангельск. Надо узнать, что там случилось с распределением патронов. Джек, вы знаете организационную деятельность железных дорог намного лучше меня. Поможете мне в расследовании здесь, когда я вернусь?

Кеннеди чувствовал обязанным после такого богатства. Могу спорить, вы думаете, будто я полагаю, что имя – просто совпадение. И будто мне неведомо, что вы знаете, кто мой отец. Я помогу, но доверять вам никогда не буду.

— Само собой, Иван. Всё, чем смогу.

— Спасибо. Кстати, мне прислали новый стеклянный глаз. Что скажете?

Лейтенант демонстративно присмотрелся.

— Намного суровее. Определенно, лучший выбор для чекиста.

— Превосходно. Встретимся, когда я вернусь.

Как только грузовик был разгружен, и выложен сборочный комплект 107-мм миномёта, экипаж ПР-73 начал демонтировать старый и устраивать на его месте новый. Том подозрительно смотрел на детали.

— Будет тесновато. Интересно, подойдут ли к нему выстрелы от нашего 4.2[96]?

Кеннеди пожал плечами.

— Скорее всего нет, он же нарезной. 60-мм далеко не прячьте, мало ли когда он может пригодиться. Теперь у нас есть винтовки, и мы, скорее всего, сможем создать десантную партию.

На пристани зазвонил телефон. Том взял трубку. Разговор был кратким.

— Шкипер, тебя хочет видеть Генри. Немедленно.

Волга, Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров

— Привет, Рэй. Старик хотел видеть меня?

Лейтенант-коммандер Рэймонд Блэйк отмахнулся от Кеннеди. Фэрроу едва было видно из-за груды бумаг на столе.

— Привет, Джек. Вам привезли новые игрушки?

— Винтовки, наконец-то. Можно вооружить всю команду. Что-то под названием "Джонсон М2".

— Я наслышан о них. Армия забирает все "Гаранды", нам и морской пехоте не достаётся ничего. Поэтому нам отправляют "Джонсоны". Армейцам они не понравились, говорят, слишком хрупкие и их трудно ремонтировать в боевой обстановке. Вот нам и передали. И морпехам, которые готовы на всё, лишь бы доказать, что они способны заставить работать то, с чем не справляется армия[97]. Вам ещё и миномёт новый привезли?

— Наш местный приятель-чекист добыл где-то. Лёгкий 107-мм, не пошедший в серию. Для парашютистов-десантников, как он сказал. Мы его уже установили, теперь в нише немного тесно, и боеприпасы занимают больше места, но выглядит он впечатляюще[98].

— Хорошо. Напиши потом, каков он в деле. Если с ним лучше, посмотрим, удастся ли нам добыть гладкоствольный вариант нашего 4.2. Погода хорошая, давай-ка прогуляемся к твоему катеру, покажешь заодно.

Как только они вышли из штаба, Фэрроу повёл себя иначе.

— Джек, умному хватит и полуслова. Не слишком связывайся с ЧК или нашим товарищем чекистом. Традиции и влияние твоей семьи делают тебя главной целью. Тот парень – один из руководства, и можно ставить на что угодно, для всех поступков у него есть скрытые мотивы.

Кеннеди согласно кивнул.

— Он напоминает мне людей, с которыми мой старик вёл дела, когда занимался контрабандой. Неважно, насколько добрыми они казались, а для ребёнка моего возраста они действительно были очень добрыми – они всегда были себе на уме. И что бы они ни делали, старались всё выводить к своей выгоде.

Западный берег Волги, B-26B-J "Мародер"

— Снижаемся до верхушек деревьев.

Майор Вуд вёл группу из двенадцати B-26 на подавление второго радарного узла. Первый вылет, тремя днями ранее, пробил небольшую, но важную брешь в немецкой радарной цепи. Теперь они, пролетев три с половиной сотни километров от своей базы в Суровке, просочились сквозь эту брешь и повернули на юго-запад. На цель – установку в Луговском[99] – они решили зайти с запада, с запасом почти в пятьдесят километров. Замысел заключался в том, что немцы, даже если обнаружат их, решат, что бомбардировщики идут дальше, чтобы ударить по транспортным узлам в районе Новоспасского[100].

— Есть снизиться, — Эдди Грир почувствовал, как весь строй пошёл к лесу. Русский равнинный лес был хорош тем, что над ним можно лететь так до самой цели. Верхушки деревьев крайне редко торчат из него, в отличие от холмистых земель. Это делало бреющий полёт намного легче.

— Курс 165.

Грир знал, что удар по радарам у Луговского очень важен. Налёт на Ломы создал пробел в радиолокационном поле, созданном немцами на западном берегу Волги. Если выбить из этой цепи ещё и Луговское, получится зияющая дыра. Немецкие части, осаждающие Самарский плацдарм, останутся без прикрытия. И хотя он меньше, чем лежащий севернее Чувашский, его стратегическое значение куда весомее. Плацдарм прикрывал большую Самарскую ГЭС и связанные с ней судовые шлюзы. Если немцы подойдут к ним слишком близко, то электростанцию и канал придётся подорвать, несмотря на колоссальный ущерб. А ещё он выстроил собственную теорию русского наступления. Зная карты области почти наизусть, он разработал выигрышный план. Все, что требовалось для его воплощения – удары союзников южнее Чувашского и севернее Самарского плацдармов, обеспечивающие окружение немецких армий возле Ульяновска. Поражение на этих участках было бы для гитлеровцев катастрофой. Все знали, что сражения у Москвы и Сталинграда обескровили вермахт, и у него нет резервов, чтобы восполнить такие потери во фронтовых частях.

Грир увидел, как лесистая местность под самолётом расступилась небольшой поляной. На ней стояло несколько разнесённых зданий, сгруппированных вокруг перекрёстка, где сходились две грунтовки. Немного поодаль, там, где снова появлялся лес и виднелся небольшой холм, находилась их цель. Чуть больше четырёх километров.

Радары у Луговского

— Они на подходе. Азимут 345, всем орудиям приготовиться!

Капитан Кристоф Лёве бросил трубку полевого телефона обратно на кронштейн, удерживая в другой руке секундомер. В пяти километрах находился выносной пост, и наблюдатель доложил сразу, как только ведущий бомбардировщик прошёл над ним. Он узнал американские B-26, выдерживающие на боевом курсе скорость 430 километров в час. Ровно 36 секунд от опушки леса. Лёве расположил девять самоходных счетверённых зениток калибра 20-мм равносторонним треугольником, по три на каждую сторону. Он догадывался, что самолеты появятся прямо с севера, но пятнадцать градусов разницы не играли существенной роли. Северная тройка встретит бомбардировщики, а две остальные накроют их перекрёстным огнём, как только они войдут в район цели.

Спустя тридцать пять секунд после предупреждения, три зенитки дали залп – казалось бы, в пустое небо. Но ровно через одну секунду огненные потоки пересеклись в точке упреждения с курсом ведущего В-26. Оранжевые искры немного промахнулись, но расчёты поправили прицел, и следующая серия рассыпалась сверкающими вспышками вдоль самолёта. Левый двигатель окутался брызгами красно-белого пламени, оно быстро распространилось по всему крылу. Затем топливные баки взорвались, крыло отломилось, и самолёт, перевернувшись, врезался в деревья. Лёве даже немного испугался, наблюдая, с какой скоростью взорвался второй B-26, сбитый снарядами следующего орудия. Он рухнул в лес, место отметилось шаром рыжего пламени и чёрного дыма. Капитан так увлёкся зрелищем, что пропустил смерть третьего "Мародёра". Ещё один B-26 снижался не горя, но его правое крыло оторвалось почти у самого двигателя. Высоты для прыжка уже не хватало, чтобы покинуть самолёт до падения.

Уцелевшие B-26 пересекали радарное поле под перекрёстным огнём. Лёве видел, как один из них покрылся разрывами от середины до хвоста. Оперение просто осыпалось с неба, но носовая часть продолжила траекторию и упала, врезавшись в один из радаров "Фрейя". Жестокий обстрел на глазах уничтожал бомбардировщики. Большая часть взорвалась в воздухе или упала на землю, когда погибли экипажи. Другие сгорели от пламени разрушенных двигателей или топливных баков. Почти все погибли, не успев сбросить бомбы, другие – сразу после того. Радарная станция была повреждена, но её окружали дымные костры.

— Ну, теперь они сюда не сунутся, — Лёве оглядел расчёты, которые только что не плясали, радуясь успеху друг друга. — Молодцы, ребята.

Над Луговским, Bf.110F "Синий"

— Мы их видим, — полковник Иоахим Блехшмидт засёк сначала чёрные потоки дыма, и только потом – коптящие оливково-серые B-26. Из двенадцати "Мародёров", которые вылетели в рейд, девять были сбиты зенитками. Оставшиеся три ковыляли домой. Ну или пытаются, подумал Блехшмидт. Не уверен, долетят ли они так далеко даже без нас.

Полковник до сих пор пытался привыкнуть к новому самолёту. Несмотря на то, что технически это оставалась модель F, у неё появился ряд улучшений по сравнению с более ранними. Прежде всего – спаренный пулемет в задней части кабины. Да уж, много от него пользы при встрече с "Тандерболтом". Там же сидел новый стрелок. Ага, только что из учебки, и которому едва исполнилось семнадцать. Впереди тройка уцелевших "Мародёров" шла плотным строем, чтобы прикрывать друг друга от атак истребителей. Блехшмидт выбрал средний – у него не работал один двигатель. Одновременно он оставался, наверное, наименее поврежденным из трёх и единственным, за которым не тянулся шлейф дыма.

Звено из четырёх Bf.110 зашло со встречно-пересекающегося курса. Их встретил заградительный огонь носовых пулемётов, и Блехшмидт хорошо представил, какими жалкими казались "Тандерболтам" их собственные попытки. Он нажал гашетки на штурвале. Одновременно загрохотали обе 20-мм пушки и четыре пулемёта. Первые несколько трассеров пронеслись перед "Мародёром", но остальные врезались в кабину бомбардировщика, кромсая остекление и вышибая куски металлического переплёта. B-26 вывалился из строя, перевернулся и упал в лес. Левее него второй неистово полыхал всем корпусом от одного мотора до другого. От жара ослабли лонжероны[101], крылья сложились, и то, что когда-то было самолётом, рухнуло с неба.

Блехшмидт сбавил скорость и проводил взглядом одинокий B-26. Он с удивительной прытью уходил к Волге. Полковник понимал, что 110-е не смогут догнать его, а пересекать реку не разрешалось без особого распоряжения. У пилотов, подбитых на восточном берегу, шансы выбраться становились призрачными, а Люфтваффе нуждались в обученных экипажах, и старались избегать потерь при любой возможности. Следовало признать, что "Мародёр" ушёл. Единственный из двенадцати.

Московский фронт, Суровка, аэродром № 33, 391-я бомбардировочная эскадрилья

— Где они, чёрт подери?

Бригадный генерал Клейтон Эдкинс обшаривал в бинокль горизонт. Он знал, что рейд столкнулся с сильным сопротивлением, но это было слишком.

— Они уже опоздали, — полковник Грегори Хьюз тоже смотрел на небо и в его животе начинало зарождаться отвратительное ощущение. В Суровке базировались 64 B-26, четыре эскадрильи по 16 самолётов. В налёт пошла почти вся 574-я эскадрилья, и у Хьюза было плохое чувство, что она только что прекратила существование.

По авиабазе прошелестело внезапное волнение, и Хьюз, вздохнув, подумал о преимуществе, которым обладали молодые и нетерпеливые глаза. Люди, ждущие возвращения бомбардировщиков, указывали на западную часть горизонта. Затем это рассмотрел и Хьюз – чёрная полоса в небе, которая быстро превратилась в "Мародёр", продирающийся сквозь воздух. Правый двигатель стоял, из левого струился маслянистый дым, от корней крыльев тянулись полосы серо-белого пара. Самолёт выровнялся вдоль осевой линии и, очевидно, собирался садиться, но его шасси оставались убранными. Полковник увидел, как загорелись красные аварийные огни, но понимал их бессмысленность. Если бы стойки вышли, они ещё имели бы значение, но "Мародёр" садился на брюхо. Пожарные машины, медпомощь, технички – все помчались к месту, где должен остановиться подбитый самолёт. 391-я разбила достаточно B-26 во время обучения, чтобы понимать, что сейчас произойдёт.

"Мародёр" стремительно притёрся к полосе. Все американцы ожидали этого – его посадочная скорость была свыше 250 километров в час, и горе тем, кто попытается сесть на меньшей. Следом всегда шло резкое капотирование[102] или кувыркание. Хьюз удивился, что повреждённый B-26 смог удержать такой режим до самого касания. Он уже начинал переворачиваться, когда его брюхо стукнуло по стальному настилу полосы. Медленно вращаясь и разбрасывая вокруг куски конструкции, самолёт съехал на траву "на ровном киле". Лонжероны правого крыла сдали от жара горящего двигателя, а перегрузки от вращения их добили. Крыло отвалилось и поползло отдельно, разваливаясь на части.

И вот здесь B-26, наконец, настигла удача. Разбитые баки вспыхнули, но к этому мгновению они оказались в стороне от фюзеляжа. Самолёт встал наискось, проелозил на обрубке, задрав уцелевшую плоскость почти вертикально. Хьюз не уловил момент, когда он всё-таки остановился и замер, гулко хлопнув крылом по краю металлического настила. Следом отвалилось и оно.

Спасатели уже добрались до самолёта и теперь торопились вызволить команду. Хьюз рассмотрел нескольких русских рабочих, лупивших по хвостовой башенке кирками, кувалдами и всем что смогли найти. Плексиглас сопротивлялся недолго. Полковник услышал "уррра", когда они вытащили стрелка, живого и, по-видимому, вовсе невредимого. Другая группа русских построила пирамиду, чтобы поднять двоих товарищей на самый верх фюзеляжа "Мародёра". Они расколотили верхнюю башенку и под одобрительные вопли извлекли ещё одного стрелка. Возле носа разбитого бомбардировщика американцы вытаскивали экипаж из штурманской и пилотской кабины. Два сержанта забрались в рассевшийся фюзеляж, чтобы найти других выживших, и вернулись с тяжелораненым бортинженером.

Генерал Эдкинс подошёл к ним.

— Вы оба достойны Бронзовой Звезды[103]. Как вас зовут?

Более старший из них взял инициативу на себя.

— Я – сержант Уинт, сэр. А это сержант Кидд. Мы оба из БАО[104].

— Ну, сегодня вы однозначно заслужили награды. Я напишу на вас представления. Правда, не буду обещать, что они пройдут, но напишу.

Эдкинс перешел к русским, обменявшись рукопожатиями и похлопав по плечам. Он знал, что они предпочтут в качестве награды добрую выпивку, и направился к помощнику за новостями.

Члены команды, живые и мёртвые, лежали на траве в стороне от разбитой машины. Эдкинс и Хьюз посмотрели на них. Бомбардир, второй пилот и радист погибли. Пилот и бортинженер ранены. Только верхний и хвостовой стрелки не пострадали.

— Что произошло?

— Зенитки, сэр. Они просто растерзали нас. И ещё дежурили истребители, добить тех, кто успел выскочить из-под обстрела.

Майор Вуд до сих пор не совсем осознавал, что жив и вернулся на базу.

— Истребители встретили нас в лоб. А у нас спереди всего один пулемёт.

— Как только будете в состоянии, изложите всё письменно, — Эдкинс наблюдал, как раненых укладывают в машину скорой помощи. Обоих стрелков тоже отправили к медикам, на них накатил шок от пережитого. — Нам надо точно знать, что сегодня произошло и почему.

— Я и сейчас могу сказать, почему, — Вуд был потрясён тем, с какой скоростью исчезла его эскадрилья. — Нельзя летать на таких крупных самолётах как 26-е, столь низко. Лёгкая зенитная артиллерия убийственна для них. "Крепости" доказали, что способны преодолевать огонь средней и тяжёлой на большой высоте. Нам надо делать так же.

Лес, к северу от Поливаново[105]

Теперь их было восемь. Телом, по крайней мере. А вот где сейчас душой Елень[106], я не знаю, — Шульц посмотрел на молодую женщину, которая осуществила невероятный подвиг – проникла в центр управления Люфтваффе, а сейчас, казалось, хотела бы никогда не появляться на свет. Её потайное имя Шульц узнал ночью, оно означало оленя женского пола, и удивительно подходило ей. Она обладала естественным изяществом самки, вот только хотела умереть.

Партизаны разошлись вокруг. Двое обеспечивали боковое охранение, один ушёл в передний дозор, ещё один – тыловой. Оставшиеся двое прикрывали непосредственно Шульца и Елень. Это внезапно напомнило сержанту, насколько основательно партизаны взялись за задачу провести его через линию фронта. А ещё он подозревал, что это должно было предотвратить попытку Елень застрелиться. Шульц искал способ поговорить с нею, попытаться заставить её выйти из раковины и вернуться в окружающий мир. Он решил, что стоит попробовать прикоснуться к чему-то, что, вероятно, осталось для неё хорошим воспоминанием.

— Мне говорили, до войны ты была учительницей?

К его облегчению, он угадал. Елень действительно слегка улыбнулась, вспомнив дни перед тем, как на страну обрушилось страдание и отчаяние.

— Всё верно. В Саранске, это порядком на запад отсюда. Я преподавала детям немецкий и английский, как часть сложного школьного предмета "Жизнь и работа семьи в деревне и городе". Ещё я наставляла их в диалектике и понимании леса. Юным пионерам нужно знать, как вырасти хорошими товарищами. Так я и сама научилась по-настоящему выживать в лесах.

Её голос ожил, когда она говорила о довоенном времени, но улыбка исчезла, как только вернулись воспоминания, связанные с войной. Но обнаружив, что кто-то интересуется её жизнью, она рискнула сделать шаг навстречу.

— А чем ты занимался до войны?

Шульц заметил, что она не использует его имя, кажущееся немецким.

— Меня зовут Чарльз, но в основном люди называют меня Чарли или Чаком. Я ушёл из школы сразу после церемонии вручения дипломов, но никакой приличной работы не было. И мы с другом открыли мастерскую по ремонту и восстановлению мотоциклов, в гараже моих родителей. Люди часто не могут позволить себе новый, привозят старый, изношенный, а мы приводим его в порядок. Я научился хорошо управляться с краскопультом. Первый год было очень трудно, но мы работали на совесть, и к нам стали приезжать люди из соседних городов. К концу второго года мы развернулись так, что смогли снять настоящую мастерскую, а на третий поняли, что на самом деле прилично зарабатываем. Потом появилась новость о "Тани". Следующим же утром мы с Дугом, моим партнёром, пошли на ближайший призывной пункт военно-морского флота, но очередь уже трижды огибала квартал.

— "Тани"? — задумчиво переспросила Елень. Шульц мысленно обрадовался. Она уже заинтересовалась, и это было большим шагом вперёд.

— "Роджер Б. Тани"[107], фрегат Береговой охраны. Его торпедировала немецкая… гитлеровская подводная лодка. После того, как команда покинула корабль, она расстреляла из пулемётов всех оставшихся в живых. Погибло почти сто человек. Я понимаю, это кажется малым по сравнению с тем, что фашисты натворили здесь, но матросы Береговой охраны… они занимают особое место в сердцах людей, живущих у побережья. Понимаешь, они всегда идут на помощь, если мы попадаем в беду в море. У них есть девиз – "Мы обязаны идти, но не обязаны возвращаться". Поэтому, когда к берегу начало прибивать тела, люди как будто сошли с ума. Это стало последней соломинкой, последним, что подвигло нас на такой шаг. А потом, когда мы узнали, как храбро сражаетесь вы, русские, как вы заставляете фашистов умываться кровью и умирать за каждый шаг… ну, мы должны были помочь.

— И так ты оказался здесь.

Елень на какое-то время ушла в себя, а потом разразилась такой скороговоркой, будто слова долго копились в ней под большим давлением. Шульц решил, что так оно на самом деле и было.

— Когда мы уничтожили фашистский конвой, и я увидела мёртвую девушку, ну, ту, так похожую на меня, сразу поняла, что нужно сделать. Её ранило в голову, и форма почти не запачкалась. Я переоделась и спряталась, пока не появились немцы. Они нашли меня и довезли до центра управления, как было написано в её – моём – назначении. Обман сработал. Я только одного не знала. Гитлеровские офицеры считали женщин, поступивших по спискам вспомогательных сил, своим собственным частным гаремом. На ночь они разбирали всех по своим квартирам. Мне приходилось притворяться, что это самое замечательное в моей жизни событие, и я наслаждаюсь всем, что они заставляют меня делать. Фашистские свиньи, убивающие наших отцов, братьев, сестёр, разрушающие всё, что мы построили! Когда они касались меня, я верещала от радости, несмотря на то, что их пальцы для меня были подобны кислоте. А потом я мылась и мылась, но так и не смогла почувствовать себя чистой. Все, чего они коснулись, стало осквернённым. Да если бы я сумела, то разрезала бы себя на части и разбросала!

Шульц смотрел, как она плачет, и жалость к ней смешивалась с чувством вины. Мы с Дугом сумели развить своё дело и достигли успеха. Мы нашли то, что нужно людям, и попали на гребень волны. У нас, пожалуй, получилась одна из первых небольших компаний, которые возродились после Депрессии, и недостатка в девочках мы не испытывали. Сколько их чувствовало то же самое? Сколько пошло с нами, потому что им было нечего есть, а у нас водились деньги на хорошую еду и кино? Сейчас Дуг вернулся домой, его комиссовали по зрению и из-за проблем с ногами, и наш бизнес работает – мы делаем запчасти для армейских мотоциклов. Половину прибыли он откладывает до моего возвращения. Но как себя чувствовали те девочки?

— Елень, ты когда-нибудь видела "Летающую крепость"?

Она покачала головой, смущенная и изумленная, опустошенная от излияния накопившихся эмоций. Шульц старательно подбирал слова, потому что очень не хотел быть неправильно понятым.

— В ней десять человек. Сразу в носу сидит бомбардир, позади него штурман. Затем пилот и второй пилот в кабине, рядом с бортинженером – это я. В задней части кабины стрелок-радист, потом два бортовых стрелках, стрелок в шаровой установке снизу и хвостовой. Десять человек. На бомбардировщиках летают взрослые люди, как правило, проверенные мужики среднего возраста. Истребители – игрушки для молодёжи. В моем самолёте были женаты пятеро, и ещё один помолвлен. У двоих из женатых – дети. Наш бомбардировщик был самым обычным, они почти все такие. Елень, я не пытаюсь умалить то, что ты перенесла, но если ты спасла всего один самолёт, то шесть жён или невест увидят своих мужчин. Это дети, которые будут расти, зная отца не по выгоревшей фотографии на стене. Благодаря тебе. И это один бомбардировщик за один вылет одной эскадрильи из одного полка одной дивизии. К тому времени, когда эта война закончится, добытые тобой сведения спасут, наверное, сотни бомбардировщиков и их экипажи.

— Сотни? Ну ты хватил.

— Война будет идти ещё долго. Мы летаем два раза в неделю, теряя каждый раз одну или две машины. В нашей авиагруппе 72 "Летающих крепости". Математика простейшая. Ради нас ты пожертвовала сверх всего возможного, но кроме того, преподнесла бесценный дар. Лишний шанс вернуться домой.

Волга, Мордово, судоремонтный завод, шнельбот S-38

— Герр оберлейтенант, прибыл комплект брони для ремонта вашего мостика.

На лице руководителя мастерских сияла лучезарная улыбка. Прибытие готовой сборной бронерубки для S-38 означало, что наконец сможет сплавить надоевший ему кораблик и его придирчивого капитана со своей небольшой ухоженной верфи.

Оберлейтенант цур зее Оскар Вупперман не впечатлился, и даже не почувствовал особой благодарности. Полностью бронированная рубка это конечно очень хорошо, но по сравнению со всей остальной – деревянной – конструкцией шнельбота несущественно. Результативность обстрела была куда как наглядной. Всё выше края палубы превратилось в перекрученные обломки. Кормовая 37-мм установка разбита, обе спаренные 20-мм скорострелки на миделе снесены полностью. Лишь носовая 20-мм пушка уцелела, и только потому, что её турель пряталась за приподнятыми бортами бака. Мостик и надстройка в средней части корпуса были изрешечены и переломаны. Мне нужно более мощное вооружение, а не пара лишних тонн брони. У бронекатеров огневое преимущество перед нами, да такое, что после их первого залпа нам почти нечем было ответить.

— Это хорошо. Может, пока ваши работники устанавливают панели, они смогут сделать ещё кое-какие изменений? Я хочу убрать торпедные аппараты и заменить 20-мм пушки на 37-мм. Одну на носу, одну посередине, одну на корме. По обе стороны мостика – спаренные MG42[108].

Вупперман призадумался о том, как американские тяжёлые пулемёты растерзали его шнельбот. Насколько он знал, ничего столь же хорошего, как американские крупнокалиберные "Браунинги", не имелось. Но надо было сделать хоть что-то.

— У меня уже есть 37-мм пушка, как раз для вас, — инженер на самом деле старался прилагать все усилия для экипажей, действующих из Мордово. — Это зенитная M42U[109]. И по весу меньше будет. У меня их шесть, для перевооружения небольших буксиров. Но один из них потопили раньше, чем он попал сюда. Ваш S-38 так раздолбан, что почти всё на корме проще собрать заново, чем ремонтировать. У нас нет другой 20-мм спарки, но, возможно, вы согласитесь на ещё одну M42?

Вупперман вовсе не был неблагоразумным человеком. Иногда немного бесцеремонным, но упрямых дураков на дух не переносил. При этом он старался изо всех сил помогать тем, кто приложил усилия от его имени.

— Это было бы здорово. А получится поставить одну из них на носу? Очень часто на реке первым вступает в дело именно носовое орудие, и именно поэтому у амеров есть трёхдюймовка. Один выстрел из такой пушки порой сразу заканчивает сражение. Поэтому ещё одна всё прилично бы упростила.

Начальник покачал головой.

— Я бы с удовольствием, но проблема в самой установке. Выгородка под 20-мм пушку слишком мала для 37-мм, а для её расширения понадобится перекраивать скулы. Демонтаж торпедных аппаратов упирается в то же самое, в переделку борта. Такой объём работ должен утверждаться официально, и флот настоит, чтобы были изготовлены надлежащие чертежи. И результат вы получите через год или даже больше. А сейчас, если борта повреждены достаточно сильно, можно попробовать просто установить побольше вооружения, не погрязнув в согласованиях.

Их прервало завывание сирен по всей базе. Вупперман огляделся и увидел высоко в небе над восточным берегом Волги струи инверсионных следов. Боевой порядок шёл прямым курсом, а вокруг него истребители вычерчивали длинные, изящные кривые. Американские тяжёлые бомбардировщики и их прикрытие. Мир меняется прямо у меня на глазах.

Было в таком зрелище нечто неотвратимое. В бинокль Вупперман видел, что B-17 летят в плотном строю. Он попытался сосчитать их, но численность была слишком велика. Больше сотни точно. А может, все двести. Вокруг бомбардировщиков появились маленькие чёрные клубки разрывов, но, на взгляд Вуппермана, самолёты вовсе не обращали на них внимания.

— Интересно, куда они идут? — посмотрел оберлейтенант на инженера.

— Кажется, это "куда" прямо здесь.

Они уставились друг на друга, словно одновременно прозрев и, в унисон крикнув "Вот дерьмо!", рванули в укрытие. И успели туда вовремя. Когда они сиганули в бомбоубежище, на северо-западной окраине верфи раздались первые взрывы. Вупперман облегчённо вздохнул, увидев здесь всю свою команду, уцелевшую после дуэли с американским бронекатером. Насыщенный гул становился всё ближе, и с потолка стала сыпаться пыль. Вупперман видел, как инженер и его рабочие вздрагивают по мере приближения ударов.

— Расслабьтесь, камрад, мы в укрытии, — оберлейтенант делал скидку на то, что начальник верфи – гражданский.

— Да ладно вам, — его голос дрожал, от взрывов бомб и от его собственного страха. — Эти укрытия были построены, когда нас по ночам бомбили Иваны. Их ночные бомбардировщики – небольшие бипланы, способные нести 10- или 20-кг бомбы. Потом явились американцы, и их четырёхмоторники сбрасывают фугаски по 500 кило или по тонне. Любое прямое попадание, и наша нора вскроется как яичная скорлупа.

Осознание этого раздражало Вуппермана. Он предположил, что в убежище они будут в безопасности, но… Пыль и дым постепенно заполняли помещение, вскоре стало тяжело дышать. Температура медленно, но постоянно росла. Вне всяких сомнений, бомбардировщики сбросили на верфь зажигалки. Оберлейтенант мрачно подумал, что S-38 прямо сейчас может полыхать с носа до кормы. А спрятаться от ужасающего грохота было некуда.

Он понял теперь, почему пережить артналёт или бомбардировку так разрушительно для боевого духа. Постоянный рокот сотрясал всё тело, заставляя суставы ныть от боли при каждой серии разрывов. Более близкие попадания заставили его чувствовать, как воздух вылетает из лёгких. Учитывая, что дышать и так было нелегко, вскоре стало темнеть в глазах.

Наконец, через двадцать минут, показавшихся вечностью, бомбардировка прекратилась и прозвучал отбой тревоги. Когда они покинули убежище, перед ними расстилались руины судоремонтного завода. Здания и склады развалились и горели, причалы и мостки исчезли. На реке догорал и садился в воду буксир, который Вупперман спас несколькими ночами. Столб дыма поднимался и с другой стороны Елаурки, указывая, что некоторые бомбардировщики сбросили свой груз туда.

— Они накрыли Выристайкино[110], - инженер указал на дымы вверх по реке. — Там был ещё один судоремонтный завод, небольшой. Амеры всегда так делают. Бомбят основную цель и несколько мелких вокруг. Так они обрезают нам возможности восстановления техники. Мы нашли способ в той или иной мере справляться с этим. Как бомбардировщики улетают, все бросаются тушить пожары и спасать раненых. Так нам удаётся сохранить часть мощностей и исправить повреждения прежде, чем они станут катастрофическими. Давайте проверим, что там с вашим шнельботом.

Когда они подошли к берегу, Вупперман увидел, что повреждения не столь велики, как он ожидал. S-38 был всё ещё на плаву и даже не загорелся. Однако тяжелая бомба разнесла причал рядом с ним, и взрыв разрушил часть борта. Деревянный полубак, где крепились торпедные аппараты, был продырявлен осколками, а металлические узлы покорёжены ударной волной.

Инженер покачал головой.

— Такое нам не исправить. Придётся восстановить целую секцию борта перед мостиком и выше ватерлинии. Отсюда выходит, герр оберлейтенант, что мы можем установить третью 37-мм пушку. По ходу дела снимаем пусковые и ящики для запасных торпед. Это займёт какое-то время, особенно с повреждениями от налёта, но зато получится так, как вы хотите.

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа

— Как молоко по улице развезти[111], — в кабинет вошёл Гонсалес, держа в руках пачку фотографий. Для него это тоже был лёгкий, почти безрисковый вылет.

ЛеМэй неразборчиво буркнул. Он был настроен против использования его B-17 на цели, расположенные так далеко, но просьба уничтожить порт в Мордово пришла срочно. Посмотрев на карту, он понял, что налёт станет отличной тренировкой для неопытных экипажей. Флот запросил хотя бы одну эскадрилью бомбардировщиков для рейда на Мордово. ЛеМэй решил не скромничать, и отправил три: 305-ю, 35-ю и 19-ю. В общей сложности 162 B-17 и 96 P-47 в качестве сопровождения. Не был потерян ни один самолет, только у некоторых "Крепостей" нашли незначительные повреждения от зенитного огня. B-17 потратили целый час, собирая плотный строй и согласовывая манёвры. Затем взяли курс на цель, и удержали порядки даже под обстрелом. Для учебного вылета получилось почти идеально. ЛеМэй подумал, а не проявить ли ему великодушие к флоту, и спросить, есть ли у них ещё объекты, которые надо разбомбить? Вот сейчас снимки Гонсалеса и расскажут нам, как всё прошло.

— Стереопроектор как раз привезли. Начнём со снимков вертикальной камерой.

Гонсалес посмотрел в угол кабинета, где уже установили оборудование для просмотра. Стереопроектор занимал почётное место. Именно он впечатлил капитана – помимо скорости доставки. Проектор прибыл спустя всего два дня после запроса, в то время как другие подразделения могли ждать поставку неделями. Он присмотрелся получше.

— Странно.

— Что-то не так?

— Отнюдь, сэр. Совсем наоборот. Просто это не армейский проектор, а гражданский довоенного образца. У него много всяких свистелок и перделок, от которых армия отказалась ради ускорения производства. Кто-то позаботился обеспечить вас по первому классу.

Весь следующий час они тщательно исследовали снимки. С самого начала было очевидно, что B-17 научились бомбить, по сравнению с первыми вылетами. Гонсалес видел, что воронки находятся плотно, одна к одной, и главным образом там где надо. Шесть из девяти порядков разгрузились на порт Мордово. Один сбросил бомбы на небольшой перевалочный причал по другую сторону реки, ещё два на другой порт, Выристайкино. По крайней мере две трети бомб упали в районах второстепенных целей так густо, что кратеры от полутонок занимали большую часть площади снимков. Оба объекта были стёрты с лица земли, но несколько расстраивал тот факт, что они относились к запасным.

— Девять групп. Три из них поразили не основную цель, а вместо неё накрыли второстепенные. С этим надо что-то делать, — обозначил ЛеМэй проблему. — Почему? Вот вы, капитан, всегда снимаете нужное. И тот же вопрос – почему?

Гонсалес мог бы сумничать, и при других обстоятельствах, вероятно, так бы и сделал. Но он знал, что ЛеМэю требуются сведения для решения задачи, а не светская беседа. Он уже понял, на кого работает. Для полковника работа и отдых никогда не смешивались, и первое всегда было важнее. Понимают ли в самой 305-й эскадрилье, насколько им повезло?

— Полковник, я ведь сам по себе. Когда я добираюсь до района цели, и не могу точно её опознать, как и было в эти дни, то кружу рядом какое-то время, чтобы определиться. Только когда я совершенно уверен, что нахожусь где надо, и представляю относительное расположение ориентиров, начинаю заход для съёмки. У ваших бомбардиров нет такой роскоши. Они видят район цели только однажды. Им приходится принимать решение на основе одного взгляда, нескольких минут над картой и снимками несколькими часами ранее. Не удивительно, что они так ошибаются.

ЛеМэй надолго задумался, досконально разбирая ответ Гонсалеса, и нашёл ключевой момент. Капитан-филиппинец знал своё дело и был в нём специалистом. В таком разрезе вся суть заключалась в знании. Он сначала удостоверился, что хорошо изучил район цели и прилегающую местность, и только потом начал съёмку. Решение задачи лежало здесь.

— Я понял. Итак, я говорил с командованием авиагруппы, и с этого времени вы – майор Гонсалес. Ваши золотые дубовые листья у меня. Как вы можете догадаться, это означает, что у меня нет ни малейших нареканий к вашей работе.

Гонсалес козырнул и взял новые знаки различия. Так как он разобрался в характере полковника, то понял, что получил серьёзную похвалу.

Чувашский плацдарм, Сеитово[112], главный штаб американской экспедиционной армии

Зрелище, открывшееся полковнику Райану Андерсону, было позором и оскорблением для американской армии. Других слов он подобрать не мог. Генерал-майор Ллойд Фредендаль[113] силами всей инженерной роты 19-го сапёрного полка отгрохал укреплённый штаб более чем в ста километрах за линией фронта. В твёрдый гранитный гребень севернее небольшого городка сапёры заглубили два U-образных комплекса, уходивших в камень на 50 метров. На постройку потребовалось три недели. Прикрывал штаб батальон ПВО, вооружённый так необходимыми в войсках 90-мм орудиями.

Все это происходило в время, когда переправы через Волгу напрягались как могли, доставляя подкрепления на западный берег. Фронт на плацдарме удерживала американская 83-я пехотная, кроме неё, туда направлялись ещё шесть. 1-я и 2-я бронетанковые, также русские 1-я, 2-я, 9-я и 34-я пехотные. Но они были в составе подкрепления и ожидали своей очереди переправиться. На самом деле, по одному из полученных Андерсоном докладов, 1-я бронетанковая уже начала пересекать Волгу, и готовилась занять своё место в первой линии. На три недели позже запланированного! Те самые три недели, которые потратили на постройку штаба, и это не было совпадением. Сроки по замене русских частей на плацдарме американскими постоянно сдвигались.

Практически все в основном комплексе знали, что генерал Фредендаль никогда не бывал на переднем крае. Ни разу. Все сведения о ландшафте и обстановке он получал из отчётов, и был склонен руководить развёртыванием частей, вплоть до уровня всей кампании, просто тыча в карту. Он быстро получил прозвище "Ветреный Фредди", которое непонятно с какого перепугу понял как "Ветеран Фредди" и хвастался им направо и налево. На самом деле "ветреный" в русском означало ту же слабохарактерность, что и в английском.

Просто генерал за четыре месяца в России не потрудился выучить ни единого слова по-русски. Иногда штабные полагали, что английского он не знает тоже. Когда он сам отдавал приказы, обычно по радио, то использовал сочетание сленга и расплывчатых фраз, придуманных, чтобы сбить с толку вражеских радиоперехватчиков. К сожалению, подчиненные тоже оказывались сбиты с толку вместе с противником. Андерсон был совершенно уверен, что беспорядок на линии фронта – прямой результат деятельности генерала.

— Генерал примет вас через несколько минут, сэр, — секретарь примирительно кивнул. У Фредендаля была привычка заставлять всех ждать, иногда по часу. Полковник решил, что так он утверждает свою власть. Андерсон не впервые сталкивался с этим, и заранее подготовился. В портфеле у него лежала книга в мягкой обложке, и он присел, чтобы вновь погрузиться в приключения сотрудника агентства "Континенталь"[114].

Трудность состояла в том, что даже чёткие, выверенные фразы Дэшила Хэммета не помогали ему сложить воедино в уме тактическую картину. Фредендаль располагал небольшими группами войск, рассеянными по значительной площади на позициях, которые чрезвычайно трудно поддержать. Один батальон 83-й пехотной дивизии стоял в Хорнзоре[115], второй блокировал дорогу Ямашево[116] – Канаш[117]. Основное командование 83-й дивизии находилось в Климово, а резервное – в Хормалах[118].

У Фредендаля имелся большой выбор. Отправить подкрепления русским силам к северу и к югу от американских позиций. Придержать свои части сконцентрированными в центре наготове к контратаке. И наконец, начать наступление на север, чтобы открыть путь освобождению Нижнего Новгорода. Он не сделал ничего. На самом деле, рассмотреть хоть какой-то результат его действий было очень сложно.

— Полковник, генерал готов вас принять.

Андерсон не мог не взглянуть на часы. Он прождал 35 минут. Неплохо по меркам Фредендаля.

Войдя и обменявшись обычными приветствиями, Андерсон перешёл сразу к делу.

— Генерал, практически все выводы наших аналитиков говорят о том, что готовится массированное немецкое наступление. Первые признаки наращивания сил немцами выявлены в районе Климово примерно неделю назад, при оценке результатов бомбардировки. Над всем западом Чувашского плацдарма летает 10-я эскадрилья фоторазведки. Она обнаружила множество немецких позиций, частей в расположениях, а также складов. Более того, когда они повторно сняли те же самые районы несколько дней спустя, плотность позиций только увеличилась. Были найдены топливные и артиллерийские парки, стоянки пехоты и оперативные склады. Повсюду за передним краем плацдарма, но с основной – напротив фронта 83-й дивизии.

— Дайте-ка взглянуть, — бесцеремонно протянул руку Фредендаль. Он бегло просмотрел снимки, качая головой. — Колбасники даже не спрятали ничего.

— Сэр, у русских нет хороших камер для воздушной съёмки, как и подходящих самолётов. Тем более таких, как наши F-5. Колбасники умеют маскировать свои объекты от наблюдения с воздуха. Всё это продлится до тех пор, пока они не собьют F-5. Изучив его, они поймут, на что он способен. Но пока совсем не скрываются.

Фредендаль насмешливо фыркнул.

— Я думаю, причина намного более проста. Немцы делают лучшие камеры в мире, и знают, что мы их видим. Они намеренно подставили ложные цели.

— Сэр, когда B-17 несколько дней назад накрыли Пензу, они разбомбили сортировочную станцию, полную вагонов с топливом и боеприпасами. Вторичными взрывами разнесло всё вокруг. Колбасники действительно подтягивают большие объёмы грузов.

На этот раз фырканье стало презрительным.

— Железная дорога из Пензы проходит на Сызрань, к Самарскому плацдарму. Это стратегически намного более важная цель. Если и можно предположить наступление, то оно будет там. Я не могу принять сведения авиаразведки всерьёз. Лётчики сделают что угодно, лишь бы выставить себя в выгодном свете.

— Сэр, ветка на Сызрань – одноколейная. А на север, к Шумерле, ведут четыре колеи.

Генерал раздражено махнул рукой.

— У вас есть что-либо ещё?

— Доклады авиагрупп обращают внимание на снижение интенсивности воздушных операций колбасников. Русские говорят, что это всегда предшествует наступлению. Самолеты садятся на обслуживание и ремонт, чтобы к моменту наступления собралось максимальное боеспособное количество.

— Русские говорят… Ну, я понимаю, они готовы найти любое оправдание своим поражениям. Не вижу ничего, о чём стоило бы волноваться, Райан. Свободны.

Волга, Старая Майна, речной бронекатер ПР-73

— И куда мы идём сегодня вечером, шкипер?

Том казался ехидным до омерзения, так как задал стандартный вопрос, которым приветствовал Кеннеди всякий раз, когда тот возвращался из штаба. ПР-73 закончил ремонт в рекордно короткий срок, посередине палубы у него стоял новый тяжелый миномёт, а у команды наконец появились винтовки. Мир был прекрасен.

— Вниз по реке, в место под названием Подвалье[119]. Простая задача. Об Ульяновском сужении можно не беспокоиться – войска, которые перешли на тот берег, не только удержались, но и немного расширили плацдарм.

Разглядывая город при свете дня, Кеннеди вполне мог представить, что там происходило. Союзные войска, сумевшие отбить себе пятачок на берегу рассредоточились у подножия парковой гряды. Лейтенант сейчас хорошо её видел. Немцы засели с другой стороны той же гряды и, несомненно, будут стараться пересечь её, чтобы оттеснить союзников. Но как только они покажутся на гребне, попадут под огонь русской артиллерии с восточного берега. По мнению Кеннеди, мощные русские орудия с такого расстояния будут работать прямой наводкой, и любая атака в таких условиях станет бесполезной. Слухи донесли, что прибыли дополнительные орудия из американских подразделений, ожидающих на восточном берегу, для усиления артиллерийского прикрытия нового плацдарма.

— А Сенгилей?

— Армейские отправляли сегодня туда самолёт. Пушек нет. Одна из наших задач – высадить разведгруппу морпехов. Они досконально изучат, что там к чему. Мы высаживаем их, ждём, затем идём на юг к Стручковой долине. Там принимаем груз и возвращаемся на базу. А вот и наши гости, кажется.

У пристани остановился грузовик. Из-под тента выбралась небольшая группа морских пехотинцев и построилась возле трапа ПР-73. Это был не первый раз, когда они доставляли разведгруппу на западный берегу, но сама группа отличалась от предыдущих. Хотя бы тем, что они носили стандартную американскую форму оливково-серого оттенка, а не "лягушку", как раньше. Кеннеди знал, почему. "Лягушка" слишком походила на пятнистый камуфляж войск СС, и такое подобие, как говорили, привело к нескольким инцидентам.

— Лейтенант Кеннеди, сэр? — командир десантной группы остановился у начала трапа. — Сержант-канонир[120] Кастер, рапортую по случаю прибытия.

— Добро пожаловать на борт. Ээээ… а вы, часом, не родственник тому самому?..[121]

— Даже не однофамилец, cэр. И, со всем уважением, у шуток на эту тему давным-давно выросла вооот такая борода.

Кеннеди хихикнул.

— Ну я догадываюсь. Заходите, обсудим сегодняшнее дело. Ларри, расположи народ как можно поудобнее.

В кают-компании, после того как они выпили по маленькой, Кеннеди сказал:

— Предлагаю начать со сверки приказов. Хочу быть уверен, что они одинаковы. А то тут у нас нервы немного на взводе.

— Да, сэр, до меня доходили слухи. Мой приказ – высадиться неподалёку от Сенгилея и убедиться, что орудия на самом деле вывезены. Затем пошарить по округе, поискать какие угодно материалы для разведки. Удивительно, сэр, что порой оставляют колбасники. Они нечасто ошибаются, но уж если да, то по крупному. Способны тщательно сжечь весь мусор, но оставить конверт, подписанный "Совершенно секретно, перед прочтением съесть". Потом возвращаемся к вам и идем в Стручковую долину. Надо забрать и сопроводить на борт троих человек. Один выживший летун и двое не знаю кого, но очень важных для штаба.

— У меня более-менее то же самое. Мы не знали, скольких надо будет забрать, но трое не проблема. На берег вас доставим на резиновых плотиках. Мои ребята могут остаться на пляже, если вам случится уходить второпях.

— Звучит хорошо, — Кастер оглядел скромную кают-компанию ПР-73. — Последний раз мы ходили на "Хиггинсе", ПР-109. У вас немного просторнее.

Кеннеди выглядел польщённым.

— Это "Элко". Его разработали как бронекатер и улучшили по рекомендациям русских. Лодки Хиггинса – переделанная серия ПТ. Они сами меньше, и мостик у них меньше, спаренные пулемёты стоят вдоль, а не побортно. Трёхдюймовка старая, с коротким стволом. Хотя 109-й – хорошая посудина.

— Разгромили нас без единого выстрела. Его команда просто ограбила моих парней в покер.

Кеннеди рассмеялся.

— У МакХейла и его экипажа, скажем прямо, репутация вперёд них бежит. Они способны сделать невозможное. А теперь самое время вникнуть в карты.

Архангельск, контора железнодорожной сортировочной станции

— Товарищ чекист, наша станция самая важная на всём северном побережье. Даже до войны мы распределяли огромные объемы грузов, проходящих через область. Поставки для Северного флота в Северодонецке идут через нас. После начала войны тоннаж удвоился, а когда стали приходить конвои, удвоился ещё раз. Ежедневно мы обрабатываем не менее двухсот составов. Большинство поставок предназначаются для Карелии и Костромского фронта. Другая часть поездов направляются на юг, в Череповец и Казань. Ещё мы перенаправляем грузы Северодвинского и Беломорско-Балтийского каналов. Поставки по второму связывают нас со всеми путями от Ладоги до самой Волги. Нам приходится не просто справляться с вчетверо возросшими объёмами. Сортировка разнонаправленных грузов, причём упакованных и перевозимых кто во что горазд – вот где задача!

Напалков знал и понимал всё это, но позволил управляющему выговориться.

— Вы, товарищ, не единственный, кто сталкивается с трудными задачами. Отчаянные дни требуют напряжения всех усилий. Любая ошибка, допущенная в такое время русским человеком, помогает фашистам творить разруху на нашей земле. Это саботаж.

Голос чекиста понизился до угрожающего шипения. Начальник сортировочной станции побледнел. За саботаж расстреливали без промедления.

— В день через нас проходит более 4000 вагонов. Просто один заблудился.

— Из-за этой ошибки могли погибнуть двенадцать хороших ребят, морских пехотинцев, сражающихся за Родину. Они спаслись только благодаря американцам с их дотошностью и вниманием к деталям.

Несмотря на страх, пронзающий его до самого нутра, управляющий понял значение последнего замечания. Американцы выручили наших солдат, и ЧК позаботится, чтобы все знали об этом. Значит, официально признано, что американцы действительно наши друзья и доверенные союзники. Одновременно сравнивается эффективность нашей и их работы. Это совсем нехорошо – для меня, по крайней мере.

Напалков задумался, изучая выражение лица собеседника.

— Расследование привело меня сюда. Позовите диспетчера, который формировал состав и того, кто составлял накладные.

Начальник станции выглянул в приёмную и послал кого-то за названными сотрудниками. Тем временем Напалков внимательно рассмотрел накладную, и сразу нашёл источник неприятностей. Бумага была написана от руки. Он взял телефон, набрал местное отделение ЧК и передал краткие указания. Как раз когда он положил трубку, прибыли служащий, молодой человек около тридцати, и диспетчер, которому на вид было за сорок. Оба выглядели напуганными.

— Товарищи, вагон, из-за которого я здесь, был обозначен номером 139–555. Но в накладной его нет. Объяснитесь.

Диспетчер взял бумагу и просмотрел её.

— Он здесь, хотя… ох.

— Вот именно, ох. Вагон в накладной – № 139–556. И по этой причине едва не погибли двенадцать морских пехотинцев. Вам стоит найти смягчающие обстоятельства, прежде чем я решу, что с вами делать.

— Товарищ чекист, накладная должна быть печатной, но мне пришлось переписывать её от руки. "Шесть" так плохо написана, что я прочитал её как "пять".

Напалков повернулся к побледневшему письмоводителю.

— Таким образом, вина на вас. Почему список вагонов для накладной был написан от руки?

— Нашей пишущей машинке сорок лет. Её сделали ещё перед войной с Японией. Она печатает так плохо, что слова трудно прочитать даже с новой ленты. А единственная лента, которая у меня есть, сама довоенная. Нам приходится обводить напечатанное чернилами, если необходим именно печатный документ. От руки получается быстрее и более понятно для чтения.

— Вы сообщали об этом?

— Да, товарищ капитан.

— Я понял. Кругом.

Напалков уловил безнадёжное отчаяние в глазах письмоводителя, когда он выполнял приказ. Его губы сжались и беззвучно задрожали – он наверняка ожидал традиционный выстрел из пистолета, приставленного к затылку. Вместо этого Напалков едва заметно шевельнул пальцами, дав знак одному из своих помощников. Кулак, усиленный медным кастетом, со всего маху врезался в живот служащего. Тот сложился пополам и упал на пол, корчась от удара, но не мог издать ни звука. Он отчаянно пытался вдохнуть, но удар парализовал его. Наконец справился с собой и смог набрать воздух в лёгкие.

Капитан повернулся к диспетчеру.

— Вы усомнились в информации, но не удосужились проверить её. Вы не заслуживаете привилегий тыловой работы. Товарищ Беляков, отправьте этого новобранца в ближайший пехотный батальон и посмотрите, для чего там его сочтут пригодным. Стрелковое отделение, наверное, ему по плечу.

Человек на полу перестал сопеть, его вырвало прямо на ковёр. Он посмотрел наверх, очевидно, ожидая дальнейшего избиения. Но Напалков только покачал головой. Он ничуть не сомневался – на самом деле черновик накладной составляла женщина из его отдела, но письмоводитель сам пришёл за наказанием, чтобы прикрыть её. В глазах чекиста этого было достаточно, чтобы заслужить снисхождение.

— Хватит. Возвращайтесь к работе. А что касается вас, товарищ управляющий – вы понижены до диспетчера. Вашу должность примет заместитель. Выполняйте свои новые обязанности как следует, или мы встретимся снова. Только приберитесь здесь перед уходом.

Спустя несколько минут чекист подошёл к столу, занятому женщиной-машинисткой. Она вздрогнула, увидев его. Понятное дело, всем было слышно, что сейчас произошло с непосредственным начальником. Очевидно, она опасалась, что об её ошибке станет известно, и с удивлением посмотрела на двоих помощников Напалкова. Они внесли следом за капитаном большую коробку. Третий убрал древнюю пишущую машинку. Потом они вместе распаковали коробку и поставили на стол совершенно новую IBM Electromatic-01[122].

— Ирина Григорьевна, американцы отправили нам в числе прочей помощи электрические пишущие машинки. И даже положили переходник для нашей сети и руководство на русском языке. Вот коробка запасных лент. Работайте, и пусть у вас больше не будет таких ошибок. Обязанность ЧК не только в наказании. Мы помогаем всем, кто честно трудится для Родины.

Женщина кивнула, волнение от вида новой машинки пересиливало опаску перед чекистами. Напалков с интересом смотрел, как она исследует обновку. НКВД относился к людям с жестокостью, и люди в результате цепенели до такой степени, что жестокость перестала достигать желаемого результата. Сейчас мы совмещаем серьёзность с добротой и великодушием, создавая контраст, подчеркивающий все эти свойства. Первое даёт урок, другие дают людям основание для надежды и веры в фундаментальную справедливость нашей работы. Ирина запомнит удар, повергший её начальника в наказание за небрежность, но запомнит также и нашу помощь, чтобы этого не повторилось.

Капитан смотрел, как она печатает новую накладную и восхищается чёткостью результата. А сам Напалков думал о другом. Люди считают, что ленд-лиз просто поставляет нам танки и самолёты, но мне кажется, помощь канцелярским штабным имуществом не менее важна, чем оружие и снабжение.

Колосовка, штаб 40-го бомбардировочного крыла

— 92-я, 303-я и 306-я группы скоро вступят в строй.

Генерал Айра Икер[123] явно был доволен результатами полугодовой работы. Три дополнительные группы означали, что 40-е крыло увеличится до шести групп. В общей сложности 432 "Летающих крепости". Предполагалось, что до конца года к ним присоединятся ещё две, подняв численность до 576 машин. Тогда 40-е крыло разделится на два по четыре группы.

ЛеМэй согласно пробурчал, давая знать, что услышал новость.

— Первым делом мы нанесём удары по некоторым целям западного берега. Слётанность экипажей очень важна для более серьёзных задач. Пока останавливаемся на восьми группах?

— Да. На самом деле производство B-17 начинает сокращаться. Последние "Боинг" выкатит в августе. 2-я, 7-я и 58-я группы уже будут перевооружаться на В-29.

Икер на мгновение заколебался. Ему не позволяли летать на боевые задания и вообще на любые, где он мог подвергнутся риску. Причина запрета была проста. Он входил в число тех немногих, кто знали тайны нового бомбардировщика.

— Конечно, самолётов у них ещё нет. Первый опытный полёт YB-29 случился только на прошлой неделе. "Боинг" до сих пор не устранил проблему возгорания двигателей.

— На B-17 нельзя далеко залетать, — заметил ЛеМэй. — По крайней мере, сейчас. Мы окружаем их облаком "Тандерболтов", но истребители колбасников находят способы пробиться сквозь заслон.

Икер вздохнул. Качества немецких истребительных сил стали неслабым потрясением. Их опытные пилоты наглядно показали преимущество, которое теперь измерялось устойчивыми потерями B-17 и P-47.

— Я знаю. Германия подождёт, пока в строй встанут B-29. Суть вопроса ведь в том, что вы здесь решаете ключевые проблемы стратегического применения бомбардировщиков. Вопрос точности уже решили. Ваш способ построения позволяет "Крепостям" отбиваться от истребителей так, будто они изначально были на это способны. Все ваши находки осмысливаются и передаются в части, ожидающие новую технику. Итак, куда мы летим?

Ответ у ЛеМэя был наготове.

— Москва. Там находятся две сортировочные станции, критически важные для перевозки войск и снабжения в сторону Казани. Одна из них одновременно территория Коломенского паровозостроительного завода. Там производится большая часть вагонного парка, доступного колбасникам. Уничтожим обе станции и Коломенский завод – выбьем из их системы перевозок целое звено. Есть и политическая сторона вопроса. Налёта на Москву хотят русские. Этим они укажут, что город всё ещё в осаде, и они не приняли немецкой оккупации.

— Я думал, вы не хотите отправлять B-17 так далеко. Москва в пятистах пятидесяти километрах за линией фронта.

— Если мы примем севернее и пересечём Волгу у Нижнего, получится четыреста с небольшим. Это в пределах боевого радиуса P-47, и они смогут прикрывать нас до самой цели. Можно отправить северным маршрутом три новых группы. Если они пролетят Волгу под Костромой, то до Москвы останется двести шестьдесят километров. Первый ударный отряд пойдёт прямо с востока. Полчаса спустя вторая группа появится с северо-востока. Если колбасники и увидят вторую, то примут её за новичков, летящих куда-то на западный берег. А за главную силу примут первую группу, и отправят истребители южнее. На долю второй останется только зенитный огонь.

Икер обдумал предложенный план.

— А прикрытие?

— Для первой группы 56-я эскадрилья Земке. Для второй – 4-я Блэксли.

— И та и другая только сформированы. Может быть, 356-я? У них боевой опыт, — схема Икеру понравилась.

— Они не пойдут в эскорт как раз из-за опыта. Один из пилотов написал служебку и предложил выделить истребители для свободной охоты, расчищать воздух перед бомбардировщиками. Попытаться отбить атаки истребителей ещё до того, как они долетят до наших B-17. И я считаю его идею целесообразной. "Тандерболты" выманят колбасников раньше времени, а когда подойдут "Крепости", у гуннов останутся пустые зарядные ящики и бензина на донышке[124]. "Тандерболты" же смогут преследовать их до самых баз, чтобы убедиться, что они выведены в отбой.

— Составьте график вылетов. Проверьте, что всё согласовано по времени. Добавлю только одно. К юго-западу от Марфино[125] есть радарная станция. Мы отправим на неё 391-ю. Со средней высоты, конечно, более "Мародёрам" на бреющий хода нет. С двумя группами "Крепостей", "Мародёрами", да ещё группой свободной охоты колбасники устанут гадать, что на самом деле происходит.

Волга, у Сенгилея, оставленные позиции немецкой батареи

— Внимательно всё проверяйте. Колбасники мастера устраивать ловушки.

Кастер лишний раз напомнил своей команде об осторожности, так как они разошлись по довольно большой и основательно перекопанной площади. Окопы и огневые позиции были окружены высокими, но сейчас обрушенными валами, которые защитили орудия от взрывов и осколков, неизбежных при контрбатарейной борьбе.

— А кто такая "г-жа Лаф?", — шёпотом спросил один из разведчиков, обыскивающий орудийный окоп. В его руке был листок бумаги, на взгляд Кастера похожий на наклейку от снарядного ящика. Надпись гласила: "SK C/28 in MrsLaf".

— Спокойно, МакБрайд. Нет здесь никакой одинокой немки, жаждущей твоего внимания. Это укладка для 15 cm Schiffskanone C/28 на мортирном станке. Или, иначе говоря, 5.9-дюймовое корабельное орудие на берегу, переделанное для использования сухопутными силами.

— То есть парни на бронекатерах думали, что ходят мимо "восемь-восемь", а на самом деле им противостояли крейсерские шестидюймовки? Что они, чёрт возьми, здесь делают?

— 88-мм не для всего годны. Эти дальнобойные орудия, скорее всего, должны были обстреливать цели на другой стороне реки и их перевели в более важное место. Перетащить такие установки нелегко, и причина нужна веская. Могу предположить, что когда Джек и его пираты проходили здесь в прошлый раз, их уже увезли. Колбасники просто сделали вид, что орудия ещё на месте, — объяснил Кастер, кивая в такт собственным мыслям.

Потихоньку разведгруппа просеяла всю площадку артиллерийской батареи, собрав клочки бумаги и другие мелочи, брошенные при отходе. Наконец МакБрайд, прокряхтев, выпрямил спину.

— Когда я вызвался добровольцем для этой вылазки, никто не сказал, что я буду ночью перебирать помойку.

Кастер его понимал. Он, опытный водолаз, под водой провёл больше времени, чем большинство пилотов в воздухе. Другие члены его команды также были ветеранами со множеством боевых специальностей. Все они пошли в морскую пехоту добровольно, ожидая, что будут готовить берег для высадки десанта, снимать мины, обезвреживать ловушки и определять степень вражеской обороноспособности. Но война на Тихом океане так и не началась. Работа по профилю нашлась на берегах Волги. Как заметил МакБрайд, поиски армейского мусора больше походили на ковыряние в помойке.

— Сэр, оно кажется подозрительным, или оно на самом деле подозрительное?

"Оно" выглядело полной бутылкой шнапса, лежавшей на земле около одного из орудийных окопов. На уловку вполне мог клюнуть солдат, особенно уставший от долгого перехода или утомительной работы. Кастер был уверен – такая бутылка станет достойным средством отучения от пьянства. Его же самого занимал совсем другой вопрос. Рванёт от натяжения проволочного поводка или от электродетонатора?

МакБрайд осторожно встал на колени возле бутылки.

— Её нельзя здесь оставлять. Какой-нибудь гражданский наверняка схватит.

Кастер согласился. Он считал установку подобных мин-ловушек непростительным. Устроить пакость на технике или оружии, которые привлекут солдат, это одно. А сделать так с предметом, привлекательным для мирного населения, совсем другое. На предыдущем выходе они заглянули в небольшую деревню, оставленную немцами, и нашли там заминированную тряпичную куклу-ловушку. Обезвредили.

— Добро, я понял. Они втиснули бутылку между двумя палками, так она не укатится с гранаты под нею. Поднимаешь бутылку, рычаг отлетает и бах! Я слышал, колбасники делают для таких ловушек запал мгновенного действия[126].

МакБрайд огляделся, проверяя, чтобы все отошли подальше. Стало немного одиноко, но у яйцеобразной французской гранаты[127] радиус сплошного поражения доходил до десяти метров. Он опустил пальцы, тщательно прижимая рычаг. Когда стало ясно, что тот никуда не денется, убрал бутылку и откатил её подальше. Затем вставил кусок проволоки в предохранитель. Как только он помахал рукой в знак отбоя опасности, подошли остальные.

— С возвращением, — иронично сказал МакБрайд.

С ценной добычей, с виду больше похожей на несколько мешков мусора, они пошли туда, где их ждал бронекатер. По дороге МакБрайд выбросил обезвреженную гранату в Волгу. Он был уверен, что утонув в мягком иле, она станет окончательно безопасной. Да и Кеннеди не обрадовался бы, притащи он на борт такую вещь. Разведгруппа заметила матросов, охранявших место высадки, задолго до того, как они поняли, что приближаются морпехи. Те привыкли подкрадываться невидимо и неслышно.

Несколько минут спустя он стоял на мостике и рассказывал, как всё прошло. Берега Волги проплывали мимо в темноте. Кеннеди медленно кивал по мере развития событий.

— А что было в бутылке?

— Мы вскрыли её. Просто вода. Наверняка отравленная. Как бы там ни было, теперь она никому не навредит.

Слова странно противоречили совершенно мирной обстановке вокруг. Тёмные берега Волги отражали тихое мурлыканье двигателей под ногами.

— Как вам удается так легко просачиваться и уходить? Разве у колбасников нет гарнизонов у реки?

Кастер покачал головой.

— У них нехватка людей. Если поставят караул в несколько человек, их либо партизаны убьют, либо мы устроим вылазку и утащим в плен. Если наблюдательная команда будет достаточно многочисленной, чтобы отбить нападение партизан, им придётся сражаться насмерть ради никому не нужной поляны. В итоге они группируют свои силы в батальонных и даже полковых опорных пунктах, и пускают между ними моторизованные патрули, обычно на полугусеничниках и бронемашинах. Мы просто не пересекаемся с ними. Большую часть времени мы прячемся, потом быстро выполняем задание и снова растворяемся – раньше, чем появятся колбасники. Я думал, что они могут оставить засаду на позиции артиллерии, но её не было. Всё от недостатка сил. Мы пристально наблюдали за их лагерями, и знаем, где какие части размещены, какова их обороноспособность. Люди говорят, что западный берег держат колбасники, но по правде говоря, нет. Он больше похож на нейтральную полосу.

— Шкипер, подходим к Стручковой долине, — Эд Мейер поднял глаза от штурманского столика. — Устье должно быть прямо впереди.

Кеннеди посмотрел в бинокль на тёмную массу берега. Устье одного из небольших притоков Волги было достаточно широким и глубоким, чтобы бронекатер мог пробраться в него, немного поманеврировать и спрятаться. У самой воды замерцало красным, и после недолгой паузы последовательность повторилась в жёлтом. Том с верхушки мостика просемафорил в ответ синим и зеленым. Контакт установлен. Это не обязательно означало, что всё в порядке. Опознавательные сигналы могли попасть в руки врага, и тогда начнётся скоротечный бой на кинжальной дистанции.

— Внимание всем, боевая готовность. По местам стоять. Приготовиться к атаке береговых целей.

Для Кастера и его людей это была уже третья поездка на плотиках за ночь. Вода в устье стояла зеркалом, и они достигли берега так стремительно, что партизаны прозевали сам момент высадки. Морпехи рассредоточились, создавая оборонительный рубеж, и обнаружили, что на них смотрит примерно десяток вооружённых людей.

— Товарищ сержант, — один из партизан вышел поприветствовать их. — Добро пожаловать на западный берег.

— Привет, братишка. Мы вам кое-что привезли. Радиостанции, взрывчатка, пайки. Матросы сейчас разгружают плоты.

— Сержант, если у вас есть аварийный шоколад, они его с радостью примут. Сержант Шульц, бортинженер с "Летающей крепости".

Он был взъерошен и, очевидно, утомился от марша по оккупированной территории. Но Кастер заметил что-то ещё. Смесь гнева, потрясения и негодования, глубоко запавшая в душу.

— С возвращением. Ты первый, кого мы подбираем.

— Это меня не удивляет. Фашисты убивают наших, которые прыгнули с парашютом. Я сам видел. Трое парней из 35-й, Никсу, Розенблюма и МакДермотта, сбитых во время налёта Пензу, первыми нашли гитлеровцы. Убили и сожгли тела. Я собрал их жетоны после того, как фашисты уехали. Надо обязательно сообщить об этом командованию.

— Вот чёрт… — Кастер был потрясен. Он слышал, конечно, как немцы ведут себя с русскими, но почему-то предполагал, что на американцев они будут смотреть иначе. И теперь понял, насколько ошибался.

— Сам и расскажешь. Но мы, как предполагалось, забираем трёх человек?

— С нами есть девушка. Самая храбрая, которую я когда-либо встречал, но ей многое пришлось пережить. Наверное, худшее, что может случиться с женщиной. Обращаться с ней надо как фарфоровой чашечкой. Сведения, добытые ею, бесценны. А третьего я не знаю.

Он обернулся и махнул рукой. Девушка вышла из деревьев и присоединилась к нему. Кастер бегло оглядел её, отметив, что она стоит достаточно близко к Шульцу, чтобы чувствовать его поддержку, но достаточно далеко, чтобы не касаться. На морпехов она смотрела со странным выражением на лице. Нечто намного глубже и первобытнее простого страха. Кастер сначала принял это за ненависть, но догадался, что неправ – это был именно страх, но такой, как будто она проснулась и обнаружила у себя в постели ядовитую змею. И тогда до него дошло, о чём говорил бортинженер.

— Доставь даму на бронекатер первым плотом. Когда доберётесь, попроси капитана, лейтенанта Кеннеди, передать на берег все плитки шоколада. Ну а теперь, кто у нас третий?

— Думаю, я, — прозвучал голос с британским акцентом, сильно удивившим Кастера. — Флеминг. Я служил британской военно-морской разведке, но теперь занимаюсь другими делами. Рад видеть вас, сержант.

— Так точно, сэр, — Кастер даже не усомнился, что британец – офицер. Всё просто говорило об этом. — Пожалуйста, садитесь во второй плот, и отчаливаем.

Берега Волги до сих пор оставались тёмными и тихими, ПР-73 потихоньку шёл против течения, направляясь домой вместе со своим драгоценным грузом. Он миновала остров № 10, где команда мысленно поприветствовала Брусилова и его морских пехотинцев. Вскоре будет поворот, который приведёт их мимо Сенгилея и дальше вверх по реке, к Ульяновску, а потом на базу. По расчётам Кеннеди они должны достичь Старой Майны незадолго до рассвета. Нынешнее задание разительно отличалось от предыдущего похода, когда они вернулись с почти пустыми погребами и облезшей со стволов краской. На этот раз они не сделали ни выстрела, как и разведгруппа.

Мысли Кеннеди переключились на более приземлённые вещи.

— Товарищ партизан, у нас довольно тесно, но позади под рубкой есть небольшой отсек. Если вам необходимо уединение, там вас никто не потревожит.

— Вот, я сделал, — Эд Мейер прослышал об этой женщине и попытался помочь. Он протянул пару деревянных клиньев, вырезанных из старой распорки. — Подсуньте под дверь, и никто не может открыть её. Как сказал шкипер, вас никто не потревожит, но ребята решили, что так вам будет спокойнее.

Она кивнула и попыталась благодарно улыбнуться. Мейер, говоря с нею, намеренно использовал сухопутные слова, поэтому она поняла и его слова, и их смысл. Такое участие пробилось сквозь всё ещё затуманенный горем разум.

— Спасибо, товарищ моряк. Я понимаю вашу заботу, но чувствую, что с вами и вашей командой я в безопасности.

— Меня зовут Эд, Эд Мейер, — впечатлился он.

— Павлова Татьяна Тимофеевна.

Кеннеди выдохнул. По крайней мере одна потенциальная проблема только что испарилась. Он повернулся к англичанину, стоявшему в крошечной кают-компании.

— Раз уж мы начали знакомиться, я – Джон Фицджеральд Кеннеди. Все зовут меня просто Джеком. Но позвольте полюбопытствовать, что британский морской офицер делает на западном берегу Волги?

— Флеминг, Ян Флеминг[128]. Псевдоним – Аттик. Мы пытаемся развернуть в Британии партизанскую борьбу, но это не так легко, как мы считали три года назад. У нас есть неплохое движение сопротивления, но вот заставить его что-то сделать очень трудно. К тому же оно насквозь профильтровано гуннами. Русские предложили нам помощь словом и делом. Поэтому мой брат попросил, чтобы я приехал сюда и разобрался, что мы сделали не так, как надо. Я провёл с партизанами три месяца день в день, и получил ответ: всё. Мы думали, что знаем, прочитали все наставления и выслушали советы так называемых специалистов, но без толку. Теперь начинаем с нуля.

— Как и мы на бронекатерах, — Кеннеди заинтересовался куда более, чем показывал. — Нам тоже пришлось изучать всё от пирса. А чем вы раньше занимались?

— Я был писателем и журналистом. Но всегда хотел написать приключенческий роман. Может даже не один. Знаете, я решил сделать ту девушку героиней книги. С 1939-го я был в Канаде, а когда Тот Человек предал нас, пошёл на флот. Меня беспокоит возможная установка Осью радиолокационного и радиоразведывательного оборудования в Британии. "Кондоры" и Ju.90, базирующиеся там, могут захватить власть над Атлантикой. Главной задачей Сопротивления будет постоянное беспокойство таких баз. Вот поэтому я с февраля 1942 в России. Учусь у русских, как планировать и проводить партизанские кампании в Британии. Кстати, наша совместная с русскими операция называется "Золотой глаз"[129]. Несколько недель назад я встретил друга вашего отца, Уильяма Донована[130]. Он из какой-то конторы, называемой УСС.

— Я слышал о нём, — кратко сказал лейтенант, и это развеселило Флеминга. Он хорошо знал, что между отцом и сыном Кеннеди особой любви нет.

— Ну, у него на самом деле нет ясного морального определения правильного и неправильного.

— Как и у моего отца. Вот почему он в США, а я тут. По крайней мере, здесь на Волге я делаю то, что считаю верным.

— Джек, я вовсе не с критикой это говорю. В движении Сопротивления понятия "правильное" и "неправильное" очень быстро размываются. Но боюсь, ваш отец – типичный вашингтонский политик. Война, так или иначе, идёт к концу, а они совершенно не готовы управлять тем миром, который скоро сложится.

Кеннеди думал об этом. Несмотря на его неприязнь к отцу, он хорошо чувствовал направления политических ветров, и они доносили до него совсем другие вещи. Чутьё говорило ему, что под налётом обычного для Вашингтона борзого политиканства таился хладнокровный расчёт по поводу очертаний послевоенного мира.

— Я не был бы так уверен в этом, Ян. Наши люди умеют учиться не отходя от дела. Следующее поколение американских лидеров придёт не из Вашингтона, а отсюда, с Волги. Они готовятся к тому, в чём послевоенный мир нуждается уже сейчас. Вашингтонские вожди выросли в 20-е – 30-е годы, десятилетия мира. 40-е и 50-е возглавит закалённое войной поколение.

— Надеюсь, так и будет. Когда я вернусь в Пермь, прежде всего займусь согласованием работы "Золотого глаза" с Соединенными Штатами. Тогда мы сможем проводить чёткие, скоординированные операции. Для этого понадобится оценка средств и обеспечения для сбора сведений по всей Европе. Донован хочет, чтобы такая централизованная информационная система управляла повсеместным наблюдением и поддержкой саботажа, для помощи военным действиям в России.

Ничего толком не сказав, Флеминг вполне ясно показал своё отвращение к плану Донована.

Так вот почему отец написал мне, что он думает обо всём этом, — обдумал Джон только что услышанное. Если есть централизованная разведывательная служба, то она станет единственным источником информации. И кто бы ею ни управлял, он будет также управлять политическими решениями, принимаемыми на основе этой информации. Если эту схему протолкнут, во главе встанут Джозеф Кеннеди и Уильям Донован. Дурное дело. И русским оно явно не понравится.

Лейтенанта осенило. Теперь понятно, почему Напалков так стремился завести знакомство со мной. Он и его начальство уже просекли тему. Теперь хотят притормозить её, оглядеться и найти союзников.

Россия, аэродром Большая Тарловка, 305-я бомбардировочная группа

Списочный состав 305-й группы гласил, что в ней 96 экипажей на 72 B-17. Но суровая действительность Волжского фронта брала своё, и теперь в ней осталось по одной команде на самолёт. Четыре эскадрильи по восемнадцать машин. Каждая эскадрилья состояла из трёх звеньев по шесть бомбардировщиков. Боевой порядок тоже слагался из трёх таких звеньев, даже если они принадлежали разным эскадрильям. ЛеМэй немного перестроил самый нижний порядок, добавив ещё три самолета, чтобы усилить огневую мощь. Немцы уже разобрались, что нижние машины более уязвимы и в первую очередь набрасывались на них.

По итогам нескольких последних вылетов полковник пристально отобрал двенадцать лучших штурманов, бомбардиров и командиров, перетасовав команды так, чтобы все находились в одних экипажах. Сегодня вечером он объяснил почему – они пойдут головными для своих звеньев. Каждый боевой порядок сбрасывает бомбы по ведущему, и он выбрал лучших для той задачи.

— Вы возглавите свои звенья. Это означает повышение на одно звание для каждого, авансом. Подведёте, не справитесь – вернётесь на свои предыдущие места, а вместо вас наберу других.

ЛеМэй на мгновение задумался и продолжил.

— Мы получили список целей на ближайшие три месяца. Двадцать четыре папки. Я разделил их для каждого экипажа. Внимательно изучайте их в любую свободную минуту. Штурманам – разработать наилучшие маршруты, ознакомиться с реками, шоссе, железными дорогами, всеми ориентирами, которые могут помочь долететь до цели. Бомбардирам – изучить снимки, пока они вам сниться не начнут. Если вам покажется, что фотографии недостаточно хороши, немедленно сообщите, мы добудем более качественные. F-5 у нас как раз для этого. Когда подойдёт очередь соответствующей цели, вы пойдёте ведущими. До сих пор как минимум треть боевых порядков разгружается не по тем или по запасным объектам. Это не годится. Если бомбардиры в дальнейшем будут бить не туда, вся команда немедленно теряет место и отправляется в обычные экипажи. Так что изучайте материалы. Всем понятно?

— Что будет, если неправильная цель будет поражена не по нашей вине?

ЛеМэй холодно посмотрел на бомбардира, спрашивая себя, а не является ли поиск оправданий признаком ошибки в выборе человека.

— У меня нет ни времени, ни желания выяснять разницу между некомпетентностью и неудачей.

Спустя несколько секунд один из штурманов задал вопрос, пришедшийся ЛеМэю больше по вкусу.

— А нас похвалят за поражение нужной цели?

— Как правило, отсутствие наказания есть достаточное вознаграждение за выполнение своих обязанностей должным образом. А обратить внимание на превосходное их выполнение – всегда полезно для обучения. С этим за мной заржавеет.

Полковник ушёл, оставив экипажи изучать сведения о маршрутах и целях. Контрразведка поначалу возражала насчёт раздачи таких материалов, а у русских вовсе встала на дыбы от нарушения режима безопасности операций. Но он терпеливо объяснил, что любой, у кого есть карта и приблизительные данные о характеристиках B-17 и B-26, сможет вычислить вероятные цели. При этом всё равно останется неизвестным, когда и по какой будет нанесёт удар. ЛеМэй и сам не знал, не говоря о других. Он подозревал, что это событие значительно повлияет на другие планы союзного командования. Витало в воздухе этакое странное напряжение. Полковник хорошо чувствовал его и понимал – грядёт нечто важное.

По пути домой он внезапно решил заглянуть в один из ангаров. Там стояло два B-17L. Первый латали по мелочи в районе хвоста. Второй казался неповрежденным, но вокруг пахло свежей краской.

— Полковник, сэр! — старший сержант приветствовал его, одновременно предупреждая других авиаторов о появлении начальства.

ЛеМэй козырнул в ответ.

— Продолжайте. С этими машинами ещё много работы?

— Нет, сэр. У LG-J есть мелкие пробоины, ничего серьезного. И мы немного подкрасили LG-K. Кофе, сэр? Совсем свежий.

ЛеМэй кивнул, отметив, что сержант умело отвлекает его от осмотра самолёта. Он знал, что "старшой" отвечает за боевой дух, благополучие и дисциплину всей эскадрильи, одновременно являясь главным советником комэска по кадровым вопросам[131]. Значит, что-то прячут, понял полковник. Он обошёл вокруг бомбардировщика и замер. На борту у самого носа была нарисована молодая женщина, почти полностью раздетая. Рядом с этим потрясающим портретом даже подписали имя – Салли Б[132].

— Сержант, всё готов… о, полковник, сэр, — молодой капитан остановился и вытянулся в идеальной уставной стойке.

ЛеМэй сказал "вольно" и снова посмотрел на произведение искусства. Его жена была художницей, и он легко мог узнать высококачественное исполнение с первого взгляда. Здесь явно чувствовалось влияние Варгаса[133]. Командира экипажа он узнал по голосу.

— Ага. Капитан Баркер. Что бы ваша жена сказала об этой живописи?

— Я думаю, восхитилась бы, сэр. Вот, это моя жена. Посмотрите.

Баркер вытащил из своего кошелька снимок. Стало совершенно очевидно, что это одна и же женщина, только фотография изображала её скромно одетой в лучшее выходное платье. Потом он вздохнул.

— Стереть?

— Устав ВВС не запрещает наносить имена или рисунки на боевой самолёт, когда такие отличия идут на пользу делу. Боевой дух сюда тоже относится. Посему, я не вижу причин для недовольства. Пусть остаётся.

У ЛеМэя появилось странное ощущение, будто он смотрит на решение проблемы, которая ещё даже не возникла.

— Старшой, отойдём, поговорим.

Сержант принёс обещанную чашку кофе. Он действительно был свежим, и полковник не торопясь выстроил мысли, пока пил.

— У скольких самолётов есть имена?

— У всех, сэр. Просто LG-K станет первым, носящим его открыто.

ЛеМэй понимающе кивнул. Индивидуальные рисунки на самом деле очень хорошо подходили для решения этой задачи.

— Передайте всем, что имена и картины на самолётах одобрены. И, между нами, позаботьтесь о поощрении тех, кто хорошо рисует.

— Так точно, сэр!

— Полковник, пришло сообщение от командования крыла, — Холланд выглядел сильно взволнованным. — Там просто чёрт знает что творится. Скорее туда.

Колосовка, штаб 40-го бомбардировочного крыла

Если бы немецкие бомбардировщики могли залететь так далеко, то сочли бы плотность начальства в Колосовке непреодолимо вкусной. Служебные машины выстраивались целыми рядами, прежде чем выгрузить своих седоков и разъехаться по стоянкам.

— Кертис, сколько лет, сколько зим. Как твои бомбардировочные успехи в России? — полковник Хуберт Земке[134] тоже только что приехал.

— Громлю колбасников, и стараюсь делать это как можно лучше. А что твои "Кувшины"?

— 56-я группа встала в строй два дня назад. Укроти 47-й, и он станет отличным оружием. Пикирует и вертится как никакой другой. Хочешь, чтобы мы вылетели вместе с твоей 305-й?

— В основном нас прикрывает 356-я, они тоже оснащены "Кувшинами". Но мои ребята будут рады видеть твоих поблизости. Как и твоих, Дон, — ЛеМэй заметил полковника Дональда Блэксли[135] из 4-й истребительной.

— Кертис, что происходит? Меня выдернули прямо из кабины.

Это вызвало смех среди собравшихся командиров, которые знали, что Блэксли использует любую возможность для полётов, и его пилоты были из того же теста. Несмотря их недавнее прибытие, 4-я группа заслуженно считалась самой опытной среди истребителей. Большинство лётчиков уже обладали боевым опытом. Некоторые ещё до официального прибытия экспедиционной армии в Россию служили в русских полках, вооружённых P-40, как инструкторы, или в добровольческих эскадрильях. Эти подразделения приобрели легендарную репутацию во время свирепого сражения за Москву. Пресса окрестила их "Летающими медведями", по аналогии с "Летающими тиграми", добровольческой истребительной эскадрильей в Китае. Все пилоты 4-й почти свободно говорили на русском, а большинство видело ужасы немецкого вторжения своими глазами.

— Я тоже не знаю, — сказал Икер. — Но вижу, что все командиры истребительных групп здесь, включая Фрэнка Джеймса из 55-й. Видимо, он сумел поставить P-38 на крыло.

Двухмоторные истребители были своенравными и плохо переносили грубые полевые условия.

— И Гарри со своими P-39 тоже.

Все понимали, что это значит. За полтора месяца американские истребительные силы в России выросли от одной группы P-39 до шести групп общей численностью свыше 600 машин. Половину из них составляли "Тандерболты". И все собравшиеся здесь полковники знали, что это только начало. Ручеёк самолётов, поступающих в Россию, скоро станет рекой.

Все уже расселись по местам. Четыре командира групп B-17 и два – B-26, представляя более чем 450 тяжёлых и средних бомбардировщиков. Это поразило ЛеМэя. Он внезапно понял, что в России уже свыше тысячи американских боевых самолетов. И пусть у сухопутных войск было больше времени на развёртывание, авиация на Волге росла с приличной скоростью.

Большой квадрат в центре зала был наглухо занавешен, а кресла разместили так, чтобы образовалась круглая аудитория. Как только все собрались, занавески убрали, чтобы показать… центр управления полётами. С первого взгляда он походил на любой другой – большой стол, окружённый планшетами для представления расположения самолётов, множество телефонов вдоль одного края. Но через несколько секунд полковник осознал разницу. Стол был устроен так, чтобы смотреть на Волгу в направлении с запада на восток. Да это же реконструкция немецкого центра управления истребительной авиации. Сделанная кем-то, кто видел всё изнутри!

Его впечатление окрепло, когда на сцену вышли действующие лица. ЛеМэй опознал нескольких дам как персонал Женского армейского корпуса или вспомогательных частей Люфтваффе. Мужчины заняли места у телефонов.

Только один человек не был одет в немецкую униформу. Молодая женщина, майор русской армии. Похоже, именно она будет проводить показ. ЛеМэй предположил, что и сведения добыла она, но как – не мог понять.

Действо началось. Операторы расставляли маркеры на карте вслед докладам о пролёте самолётов союзников. Быстро стало очевидно, что обстановка соответствует налёту на Пензу полтора месяца назад.

Внезапно всё остановилось. Майор, показав на одного человека, пояснила:

— Это Jagdfliegerführer. Он отвечает за всю организацию управления немецкими дневными истребителями в области. К нему сходится вся доступная информация о движении союзных воздушных сил – радиоперехваты, доклады радаров и от зрительного наблюдения. Он готовит краткую оценку вероятного налёта, и потом её передают в различные подразделения.

Игра продолжилась. Jagdfliegerführer оценил поступившие сведения и принял решение. Как только он начал отдавать приказы, реконструкция вновь остановилась, и майор прокомментировала:

— Эти люди у края сцены – Jagerleitoffizieren, прикомандированные офицеры связи Люфтваффе. Они поддерживают контакт с различным эскадрами. В идеале командир эскадры сам решает, какая из его групп будет прикрывать свои самолёты, а какая пойдёт на перехват бомбардировщиков. Обратите внимание на то, что предел полномочий Jagdfliegerführer'а – время вылета и указание курса и высоты, чтобы помочь им добраться до вероятного района боевых действий. Как только подразделение взлетело, все тактические решения принимает ведущий её командир. Обычно командир группы.

Глаза ЛеМэя следовали за отметками, представляющими строй его бомбардировщиков. Операторы перемещали их в соответствии со свежими докладами и наводили истребители на приближающуюся цель. Время от времени действие приостанавливалось. Майор поясняла, кто есть кто и за что отвечает. Потом представление продолжалось. Зрелище ясно демонстрировало – все уловки и попытки скрыть истинный курс бомбардировщиков были пустой тратой времени. Немецкая система совершенно не поддавалась на них и чётко вела истребители к боевым порядкам.

Имелась и специальная доска, на которой вёлся счёт сбитых бомбардировщиков. ЛеМэй развеселился, глядя, как "немцы" сбивают B-17 столь же бодро, как и его стрелки, требуя какого-то невероятного числа побед. Согласно окончательному итогу, защитники заявили двенадцать B-17 и десять P-47 против действительных потерь в три и два соответственно. И конечно, немцы потеряли семь истребителей против заявленных пятидесяти четырёх.

В конце концов бомбардировщики ушли на восток. Генерал Икер встал и, выдержав небольшую паузу.

— Реконструкция, которую вы только что видели, была подготовлена майором Павловой Татьяной Тимофеевной, партизанкой. Она с огромным риском для жизни проникла в центр управления Люфтваффе и провела там три недели, запоминая все действия и способы решения задач.

Икер замолк, потому что Земке вскочил и захлопал. К нему присоединились все остальные. Гром аплодисментов эхом заметался от стены к стене, майор смущённо покраснела.

Генерал поднял руку.

— Тише, господа. Я рад сообщить вам, что по совместному представлению нашего начштаба генерала Маршалла и русского командира 2-го Волжского фронта, маршала Конева, за беспримерный героизм Татьяна Тимофеевна награждается "Крестом за выдающиеся заслуги"[136]. Также она получает орден Александра Невского[137] за личную отвагу, мужество и храбрость. А сейчас, перед тем как мы перейдём к вопросам и ответам, я попрошу озвучить важные и тревожные вести с западного берега.

Место Икера перед микрофоном занял сержант.

— Я Чарльз Шульц, бортинженер B-17 DE-G 35-й авиагруппы, одной из трёх "Крепостей", подбитых во время рейда на Пензу. Я и ещё три члена экипажа сумели выпрыгнуть с парашютом. Со мной были рядовой ВВС первого класса Альфред Никса, рядовой ВВС первого класса Эдвард Розенблюм и рядовой ВВС первого класса Франк МакДермотт. Меня очень быстро подобрали партизаны. Никсу, Розенблюма и МакДермотта взяли в плен немцы. Все трое были убиты – расстреляны – а их тела сожгли. После того как фашисты уехали, я сумел забрать жетоны. По словам партизан, гитлеровцы убивают всех сбитых пилотов, кроме тех, кого увозят на допрос. Выколотив из них всю информацию, всё равно убивают.

Все в зале ошеломлённо затихли. Наконец встал Земке.

— В подразделениях "Кувшинов" уже несколько дней ходят слухи, что немцы расстреливают наших пилотов, покинувших подбитые машины. Мы не могли ни подтвердить, ни опровергнуть это, но после рассказа Шульца очевидно, что так и есть.

Блэксли согласно кивнул.

— С самого начала этой войны фашисты убивали сбитые экипажи и лётчиков, выпрыгнувших с парашютом. "Медведи" взяли в привычку прикрывать своих до самой земли, а иногда садиться и подбирать. Нам нужно придумать, как вытаскивать сбитых.

— Первым делом следует как можно скорее связываться с партизанами, — сказала Татьяна Тимофеевна. — Мы будем искать ваших людей. У нас есть возможность защитить их и скрытно доставить к реке, где потом катерники их подберут.

— Нельзя взваливать всю нагрузку на партизан, — глубоко задумался Блэксли, поднимая в памяти опыт, накопленный пилотами 4-й истребительной группы. — Риск и для вас и для нас возрастёт экспоненциально. Нам надо будет помочь партизанам. Я слышал, что "Медведи" провожают сбитых пилотов до самой посадки и подбирают их при первой возможности. Тогда я задумался, почему, а теперь мы знаем. Если можно так сделать, не подвергая чрезмерному риску другой самолёт, будем делать. Это вопрос жизни и смерти для попавших в передрягу пилотов.

— Мы не бросаем своих там, где фашисты будут на них охотиться, — слова Блэксли были встречены громом аплодисментов.

Генерал Икер выглядел хмуро.

— Должен признать, никогда не представлял, будто одни лётчики смогут рассматривать других как живую воздушную мишень. Если кто-нибудь из вас получит неопровержимые свидетельства расстрела пилотов и экипажей после прыжка с парашютом или на земле, немедленно сообщайте. Майор Павлова свободно говорит на английском. Сержант Шульц, несмотря на то что родом из Пенсильвании[138], тоже. Они ответят на любые вопросы, которые вы придумаете. Звание и должность значения не имеют.

Обсуждение закипело. Командиры групп хотели получить сведения, полезные для своих подразделений. Постепенно шквал вопросов начал стихать, и поднялся ЛеМэй.

— Товарищ майор, как фашисты распознают неопытные звенья и эскадрильи, чтобы атаковать их в первую очередь?

— Слушая радиообмен. Ваши самолеты обращаются друг к другу, называя код подразделения. У гитлеровцев есть как минимум одна крупная агентурная сеть на восточном берегу. Им известно, какой код с кем связан, и кто когда прибыл на фронт. Вам необходимо прекратить использование таких обозначений, они нарушают режим секретности. Тем же путём фашисты узнают, кто когда садится и взлетает. Сотрудники госбезопасности уже ищут эту сеть, и непременно вскроют её.

Все части неясной головоломки встали на свои места.

— Господа, дамы. В 305-й авиагруппе все экипажи дали имена своим самолетам. Я разрешил командам нарисовать их на бортах. Если мы станем использовать эти имена в качестве позывных, то радиоперехват будет бессмысленным.

Земке добавил:

— А от некоторых имён колбасники просто ёбнутся.

ГЛАВА 6

ТРУДНАЯ УЧЁБА

Чувашский плацдарм, Климово, 83-я пехотная дивизия, 802-й противотанковый батальон, 2-я рота

Обычно господствующий ветер на Волге дул с востока. Летом он был сухим и прохладным, сглаживающим душную жару и облегчающим жизнь у реки. Но иногда направление менялось, и приходил горячий, влажный западный ветер, несущий дождь и грозу. Как раз сегодня вечером он стал натягивать тяжёлые облака в небо над плацдармом. Над восточным берегом поднималось солнце (иногда, из-за изгибов географии, оно поднималось над западным), уже отражаясь от нижней части облаков и заливая их сердитым красноватым светом. Сержант Перри знал старую поговорку[139] и предупредил всех.

Вот только на самом деле беспокоила не скорая непогода, а часть солдат, входивших в его отделение. Они были бойцами Национальной гвардии, в основном холостяками от восемнадцати до тридцати пяти. У двух третей имелось среднее школьное образование, и ещё у трети – кое-какое сверх того. Довольно много присоединилось к полку в 1941, чтобы избежать случайного призыва. Ранние добровольцы смотрели на таких свысока. Но раньше ты пришёл или позже, всё равно получал доллар за посещение каждой тренировки. Невеликие деньги, однако даже во время Депрессии доллар оставался долларом, и играл свою роль в привлечении добровольцев.

Они собирались вечерами по понедельникам, занимались строевой подготовкой и изучали наставления к оружию. Иногда отрабатывали перестроения на футбольном поле или городской площади. Раз в год их арсенал проверял офицер регулярной армии. Такая проверка показывала, что армия о них не забыла, а кроме того, потенциальные "покупатели"[140] могли не торопясь подыскать себе пополнение.

Перри понимал, что люди в его отделении, по большому счёту, не готовы к войне. Он был достаточно проницателен, чтобы догадываться и о собственной сомнительной готовности. Навыки службы оставляли желать лучшего, не полностью было поставлено оружие и оснащение. Например, противотанковая батарея состояла из мощных 90-мм орудий. Официально они считались зенитно-противотанковыми орудиями, и их бронебойные боеприпасы действительно поражали все существующие танки. Но размер, вес и трудность маскировки сводили огневое преимущество на нет – они просто не подходили для такой работы. И почти всё остальное просто кричало о неправильности и неготовности.

83-я пехотная ещё не обрела опыта, понимания и вооружения для современной войны. У них не было понимания ускорения темпа и увеличения расстояний на поле битвы. Хуже всего, дивизия не обладала необходимой скоростью реакции, так очевидной для противника. Но всё же этой ночью сержант особенно беспокоился. Ветер дул с запада, донося звуки с немецкой стороны фронта. Всю ночь грохотали двигатели. Немцы пришли в движение, и это было плохо. На востоке багрянец, отражающийся от облаков, начал переходить в желтовато-оранжевый свет у самого горизонта. Перри глянул на часы. Ровно в 03:29 первый луч солнца прорезал сумерки и возвестил начало нового дня на берегах Волги. Завывание наверху подсказало сержанту, каким будет этот день.

— В укрытие!

Его крик заглушили разрывы снарядов, градом обрушившихся на позиции, занятые 331-й полковой тактической группой. Большое 90-миллиметровое орудие, так тщательно установленное рядовым Юджином Сирли и его командой, было накрыто первым. Огонь немецкий артиллерии оказался убийственно точен. Полуразрушенное здание разлетелось на куски, выбросив в воздух куски старого кирпича и каменного щебня. Вместе с обломками летели фрагменты с таким трудом окопанного орудия. Грохот взрывов казался сержанту более громким, чем ожидалось, и отдавался необычно долгим эхом, накладываясь на звук от последующих разрывов. Когда наступила тишина, позиция отделения выглядела как свежевспаханное поле.

После краткого перерыва артиллерия перенесла огонь на опушку, где стояли второе и третье орудия. Перри понял, что немцы с точностью до метра знали расположение каждого. Он ничуть не сомневался, что сейчас методично уничтожаются все противотанковые позиции вдоль фронта 802-го батальона.

После обстрела стали чётко слышны звуки боя у переднего края, где окопались пехотные части 331-го полка. Удары тяжёлых орудий сменились хлопками минометных выстрелов, накрывших стрелковые ячейки. Отсутствие разрывов на несколько секунд озадачило сержанта – пока он не увидел вздымающиеся белые облака дымовой завесы, рассекающей американские позиции. Он бессильно смотрел, как немецкие штурмовики ринулись в атаку.

Ночью сапёры перерезали колючку и сняли часть мин, выставленных среди заграждений. Немецкая пехота легко преодолела обезвреженный участок, выдавая солидный опыт и долгую практику. Они продвигались малочисленными командами, каждая из которых отсекала какую-либо ячейку, подавляла её пулемётами и лёгким миномётом, пока приближалась следующая команда. Со своей позиции около разрушенных окопов ПТО Перри наблюдал за схватками вокруг ячеек. Защитники пытались сдержать немцев, но те упорно прижимали их огнём. В конечном итоге гренадёры, подобравшись вплотную, забрасывали внутрь гранаты. Череда резких взрывов, иногда крик или стон – и короткий лай автоматов.

Середина американской обороны рушилась быстрее, чем казалось возможным. Каждая захваченная ячейка становилась новой позицией для немцев. Они использовали её для сосредоточения пулемётного и миномётного огня перед собой и по сторонам. Внезапно пошёл проливной дождь. В глазах Перри он стал милосердием, скрыв происходящее.

— Только дождя нам сегодня и не хватало, — рядом оказался лейтенант Гришэм. — Теперь мы даже авиацию вызвать не сможем. Где колбасники?

— Прямо сейчас они идут на нас через остатки пехоты. Мы должны убраться отсюда, сэр.

Гришэм уже думал об этом.

— Наш приказ говорил удерживать текущую позицию. Но это имело смысл, пока были целы орудия. Все четыре потеряны. Колбасники знали, где они стоят, и уничтожили в первую очередь. Мы не пехота, и ничего больше не можем сделать.

— Я следил за фрицами. Они детально изучили нашу оборону и теперь просто захватывают позиции одну за другой.

Как будто подчеркивая высказывание Перри, звуки стрельбы и взрывы гранат приблизились. Несмотря на это, его слова подсказали Гришэму, что нужно сделать.

— Ну не ждать же их теперь. Соберите орудийные расчёты. Прикажите взять винтовки. Отступаем к Климово. Там неподалёку есть протяжённый пригорок. Новую линию обороны устроим там и проредим колбасников издалека, пока они атакуют наши старые позиции. А дождь нас хоть немного прикроет.

— Так точно. Сирли, Хилл, Кертис, Мартин. Организуйте свои расчёты, мы отходим.

Перри так и не понял, дождь или усилившееся сопротивление пехотинцев на ещё уцелевших позициях дали им время собраться и отступить к посёлку. Дождь перешёл в ливень, капли били так, что открытой коже становилось больно. Земля под ногами уже начинала плыть, но они успели влезть на невысокий, едва в пять метров, гребень с пологими склонами. Заодно стало легче рыть ячейки. Справа от американцев находилась небольшая деревня, Кошмаш-Тойси[141]. Перри предположил, что там будет пункт сбора для остатков 331-го полка после падения обороны. Звуки стрельбы и разрывов гранат стихли, но до пригорка доносилось перекрикивание немцев – продвигаясь, они постоянно согласовывали свои действия.

Звуки изменились. Минометы и артиллерия возобновили обстрел, снаряды ударили по позициям, оставленным всего несколько минут назад. Перри пробежал взглядом вдоль тонкой линии стрелков, образовавшейся которая сформировалась на гребне позади тех позиций. Он без труда узнал тех, кто вырос в селе – они выбирали позиции, где можно укрыться за валунами или спрятаться за кустами. Городские не умели так видеть местность. У большинства были новые, компактные карабины M1[142]. Лёгкий и удобный, он предназначался специально для частей, которые не вступали в прямой бой с вражеской пехотой. Перри отметил, что пара бойцов, как раз определённо сельских, добыли себе "Гаранды". У него и других сержантов были "Томпсоны". Вот сейчас, подумал Перри, я бы душу продал за "Мамочку"[143]. И даже огляделся, словно в надежде, будто пулемёт чудесным образом появится.

Немецкие пехотинцы начали появляться из пелены проливного дождя. Они до сих пор двигались малочисленными штурмовыми группами, прошедшими через заслон пехоты, и потому были немного дезорганизованы. Перри предположил, что их отход с первоначальной позиции нарушил тактические планы фрицев, и они теперь должны прощупать путь перед собой, вместо уверенного натиска по знакомой местности. Небольшое изменение создало заминку.

Первую группу, вышедшую из завесы небесной воды, встретил залп огня полуавтоматических карабинов и немногих винтовок. Сержант несколько сомневался в поражающей способности малокалиберных пуль, выпущенных карабинами, но у них было преимущество в скорострельности. Стена тумана и мороси выпустила ещё больше немцев, но судьба первых заставила их осознать – впереди новая линии обороны. Они залегли и открыли огонь по гребню, явно понимая, откуда по ним стреляют. К пулемётам присоединились пехотные миномёты, забросившие мины на американские позиции.

Перри выпустил из "Томпсона" длинную очередь, надеясь, что его примут за пулемётчика и атакующие хоть немного задержатся. Был ли от этого результат или нет, он не смог сказать – его внимание отвлёк другой звук, намного более зловещий, чем обычный шум боя. Низкий грохочущий рёв, смешанный с лязгом и скрежетом, возвестил о быстро приближающейся большой гусеничной машине.

Появился силуэт приземистой туши. Низкий танковый корпус, но вместо башни на нём виднелась бронерубка с недлинным орудием солидного калибра. Сержант сразу узнал самоходку StuH.42, штурмовое орудие StuG.III[144], переоснащённое с 75-мм пушки на 105-мм полевую гаубицу.

САУ подползла ещё немного, остановилась и выстрелила. Пулемётный и миномётный огонь, как видел Перри, почти не нанёс урона, но самоходка – совсем другое дело. Командир, очевидно, рассмотрел, где больше всего плотность стрельбы, и снайперски выпустил 105-мм снаряд с расстояния прямого выстрела[145]. Громкий взрыв заставил замолчать почти всех. Самоходка двинулась вперёд, немецкие пехотинцы сгрудились позади, скрываясь за бронёй. Американские стрелки попытались достать их, но только привлекли внимание экипажа команды штурмового орудия. На пригорок рухнуло ещё несколько снарядов. Перри понимал, что они обречены. Против простой пехоты они ещё смогли бы удержаться, но бронетехника перевесила чашу. В тонкой линии стрелков уже появились прорехи – люди отошли, чтобы избежать накрытия.

И снова обстановка изменилась от одного-единственного случая. Рядовой Юджин Сирли, вместо того чтобы отступить, прополз вперёд и скрылся в ямке, прикрытой с фронта скалистым обнажением. С собой он взял новое оружие, только поступившее в некоторые части 83-й пехотной дивизии. Никто толком не знал, как его использовать, но Сирли случайно нашёл инструкцию и пролистал. Сначала рядовой принял её за комикс, однако она оказалось руководством по боевому применению противотанкового реактивного гранатомета M1A1, более известного как "Базука". Просто это была единственная книга в округе. Сведения полезные, правда, сейчас он мимоходом немного пожалел об узнанном.

Благодаря дождю и раннему туману Сирли оставался невидимым для самоходки и сопровождавшей её пехоты. Он тщательно прицелился, помня советы из наставления и выбрав место сбоку самоходной гаубицы, где броня тоньше. Улёгся точно по картинке, так, чтобы никакая часть его тела не попала под выхлоп. Затем задержал дыхание и нажал спуск.

Оранжевая полоса выстрела метнулась к штурмовому орудию и вонзилась между третьим и четвёртым опорными катками, чуть ниже поддерживающих роликов. Взрыв, казалось, произошёл прямо на броне[146]. Сирли разочаровался. После прочтения брошюры он ожидал чего-то посерьёзнее. А сразу следом увидел, как весь двигательный отсек охватило пламя, и огонь быстро распространяется.

Прежде чем он осознал это, гулко бахнуло и из главного люка вырвался белый фонтан раскалённого газа[147]. Он унёс с собой фигурку человека и какие-то обломки, а мгновение спустя белый столп стал огненным. Следующий взрыв поставил самоходку на попа, а потом она просто разлетелась фрагментами стальных плит. Боже правый, это сделал я? Восхищённый собственным успехом, Сирли решил, что такой показ свойств нового оружия станет хорошим подспорьем для боевого духа.

Перри проводил взглядом отступающую немецкую пехоту. Вскоре она растворилась в проливном дожде.

— Молодец, парень. Похоже, теперь ты стал настоящим противотанкистом. Ты сделал больше, чем те многотонные дуры, которые мы окапывали.

— Сержант, нам пора отступать, — выпалил Гришэм. — Колбасники заняли Кошмаш-Тойси и есть сведения, что их танки приближаются к Тимяшам[148] и Хормалам. Если не отступить к Климово прямо сейчас, попадём в мешок.

Из тех, кто окопался с ними на гребне, уцелела едва половина. Когда они покинули рубеж и пошли, сгибаясь против ливня с ветром, Перри подумал, что начальство наверняка назовёт это тактическим отходом. Лейтенант использовал термин "отступление". На взгляд Перри, они просто драпали.

Чувашский плацдарм, к северу от Ленино[149], штаб 746-го танкового батальона

— Что, черт подери, это означает? — подполковник Уильям Лонг держал приказ генерала Фредендаля как нечто омерзительное или ядовитое. — Давайте-ка я озвучу. "Как можно скорее переместите свои команды, такие как прогульщики, пыщ-пушки, пекарни и их противоположное оснащение, а также крупное оборудование, в зону L прямо на юг от вашего текущего расположения. Как только они это сделают, сообщите русскому товарищу, имя которого начинается с J в месте, которое начинается с D, лежащего в пяти квадратах левее K". Кто может пояснить? Здесь есть вообще какой-либо смысл?

— Ветреный Фредди, похоже, превзошел сам себя, — майор Барндоллар покачал головой. — Попробую сложить одно с другим. Прогульщики, очевидно, это пехота, а пыщ-пушки, догадываюсь, противотанковая артиллерия. Но при чём тут пекарни? У нас нет пекарен на переднем крае.

— Может, он имеет в виду полевые кухни? — Капрал Ларсон был завхозом батальона. В американской армии завхозы рот и батальонов обладали невероятной свободой, и Ларсон решил, что можно добавить реплику. Правда, результат его разочаровал.

— Столько же смысла, как и во всём остальном, — Барндоллар нахмурился. — Но "противоположное пекарням оснащение"? Что-то я затупил.

— Похоронные команды? — ещё раз попробовал Ларсон.

Барндоллар замолчал и просиял.

— Похоже, вы угадали. Итак, предполагаем, что крупное оборудование это танки. "Переместите свои части, включая пехоту, артиллерию, бронетехнику и все вспомогательные войска к L. L – очевидно, Ленино. Ларсон, мы в конце концов сделаем из вас генерала.

— А остальная часть приказа? "Сообщите русскому товарищу, имя которого начинается с J в месте, которое начинается с D, лежащего в пяти квадратах левее K"? Есть мысли?

— Если J означает Jerries, и D означает Deutschland, то это может указывать просто на занятую немцами территорию в непосредственной близости к нам. Тогда можно понять последнюю часть. "Пять квадратов левее K". Надеюсь, карту он держал правильно, тогда левее – это западнее. Значит, он скорее всего приказывает перебазировать всё подразделение в Ленино и атаковать немцев, наступающих на Хормалы с запада.

Лонг вздохнул, — с учётом того, что нам известно о текущей обстановке, это имеет смысл. Но один бог знает, известно ли то же самое Ветреному Фредди. К тому же у нас нет всего подразделения. Он отделил роту лёгких танков, взвод от второй роты и отправил не пойми куда. Ещё у нас нет пехоты или артиллерии. Их он тоже откомандировал в неизвестном направлении, — и снова вздохнул.

Одной из худших привычек Фредендаля было рассылать приказы непосредственно батальонам и ротам без учёта порядка подчинения или хотя бы уточнения оперативной обстановки. Даже командирам взводов порой приходили приказы из штаба генерала, отчего происходило неслабое замешательство. Особенно когда они противоречили полученным от командиров рот.

— Лады. Сделаем согласно тому, как мы поняли. В приказах Фредендаля одно хорошо – их можно исполнять так, как интерпретируешь, глядя непосредственно на обстановку. 331-й полк отступает к Климово, и немецкая танковая группа, идущая на Хормалы, может его полностью окружить. Если они будут двигаются достаточно быстро, то окружат всю 83-ю дивизию. Удар в их фланг со стороны Ленино замедлит наступление и позволит пехоте укрепиться. Надеюсь, именно это имел в виду Ветреный Фредди. Ну, Билл, за работу.

Чувашский плацдарм, к югу от Ленино, 746-й танковый батальон

При всей важности Ленино, танкистам 746-го батальона было трудно отнестись к деревне серьёзно. Вдоль единственной улицы расположилось десятка полтора домов. Никакой тактической важности место не имело. А вот Тимяши, лежавшие на ближних подступах, оказались совсем другим делом. Здесь был перекрёсток двух главных дорог с примыканием нескольких второстепенных – проходимый промежуток в густых лесах, простиравшихся на север и юг от посёлка. Насколько видел Лонг, немцы продвигались как раз вдоль этих двух дорог: Климовского тракта, ведущего на северо-восток, и Тугаевского, на юго-восток. Затруднение было в том, что дороги расходились, и войска 83-й дивизии, отступая вдоль них, неизбежно создавали разрыв фронта. Лонг ничуть не сомневался, что немцы немедленно двинут в него свои танки. А значит, неизбежно пойдут на Тимяши.

На самом деле они уже это сделали. Дождь со времени выдвижения батальона в Ленино заметно ослаб, и видимость улучшилась достаточно, чтобы танки могли вести прицельный огонь. Погода не собиралась улучшаться надолго, на горизонте вновь зловеще тускнели серо-стальные облака, но примерно час у батальона имелся.

Зато немецкая разведка прозевала кратковременный просвет. Отряд из трёх полугусеничных БТРов выскочил на открытое место всего в сотне метров от места, где собралась одна из американских танковых рот. Первый 75-мм снаряд вздыбил землю прямо перед транспортёром – вероятно, запаниковавший водитель со всей силы вдавил тормоза. Второй лёг ещё ближе, развернув машину поперёк. Третий попал в кабину и разнёс двигательный отсек. Половина бронетранспортёра разлетелась облаком черно-красного дыма и кусков обшивки. Следующий БТР словил сразу два или три попадания и вспыхнул. Третий заглох от близкого разрыва, и прежде чем водитель смог снова завести двигатель, другой танк отправил в него осколочно-фугасный снаряд и добил.

Одна рота "Шерманов" пошла вперёд, ещё одна осталась пока со всем подразделением. Танки устремились к каменистым россыпям южнее Тимяшей, оставшимся там, где возле небольшой рощи сходились устья нескольких оврагов. В сухую погоду они были вполне проезжими, но после недавнего ливня там появилась вода и вязкая грязь. Два танка сразу забуксовали, рёв напрягающихся дизелей заглушил выстрел, прозвучавший с опушки рощи. "Шерман" № 3 выбросил облако буро-чёрного дыма, экипаж торопливо покинул машину. Противотанковая пушка, спрятанная в подлеске, выстрелила ещё раз, и четвёртый "Шерман" невезучего взвода поймал снаряд точно в борт. Танк замер, команда полезла из люков. На этот раз всего двоим удалось выбраться до взрыва боекомплекта, подбросившего башню на столбе белого пламени.

Команда последней подвижной машины взвода наконец догадалась, что они столкнулись с замаскированной позицией противотанкового орудия. Вывод сразу подтвердился очередным снарядом. Он ударил в наклонную лобовую броню под углом и отрикошетил, брызнув искрами раскалённого металла. Танк попятился. 75-мм башенное орудие выстрелило туда, где предполагалась позиция ПТО. Был ли от этого толк или нет, или просто танк вышел из сектора огня, осталось неизвестным. Как только "Шерман" отошёл метров на сто и остановился – экипаж явно не понимал, что делать дальше – выстрелило ещё одно, доселе молчавшее орудие. Снаряд пронзил броню насквозь.

Видя, как уничтожается его взвод, Лонг понял, что первоначальный план, захватить овраги и по ним скрытно пройти в Тимяши с двух сторон, провалился. Немцы укрепились в роще, создав заслон из противотанковых орудий с пехотным прикрытием. Будь у него собственная пехота, можно было бы поддержать её атаку танками, вытащить застрявшие машины из раскиселившихся оврагов и окружить Тимяши с флангов. Но пехоту отнял Фредендаль. Ещё один вариант – массированный обстрел рощи, который заставит немцев покинуть позиции. Но и артиллерии в батальоне не было, только собственные 75-мм орудия "Шерманов". Дальние потомки французских 7–5, они в своё время считались хорошими полевыми пушками. В конце концов, сами эти танки разрабатывались как машина непосредственной поддержки пехоты и подавления огневых точек.

— Внимание всем! Зарядить осколочно-фугасные. Беглый огонь по деревьям, азимут 175, дистанция 400.

Двадцать девять "Шерманов" почти одновременно дали залп по роще, в которой окопались немцы. Через мгновение огневой вал разнёс её в щепки. Вторичные взрывы отметили позиции пушек, остановивших первую роту.

— Третья рота на месте в готовности, наблюдает. Вторая идёт по флангам. Первая выходит на позиции и поддерживает нас по мере продвижения. И вытаскивает завязших.

— Уже занимаемся, полковник. — Лонг удивлённо посмотрел на рацию. Его ремонтники из инженерного взвода по собственной инициативе выдвинули два БРЭМа[150] к краю трясины и выдернули "Шерманы" из грязи. Полугусеничник командира взвода подобрал оставшихся в живых из этих трех танков.

— Молодцы.

Вторая рота и штаб батальона уже резво двигалась на Тимяши. "Шерманы" шли через поле кукурузы, вымахавшей ростом с танк, и мало что видели вокруг, если только не натыкались на межевую дорогу или технический проезд.

— Смотрите по сторонам. Колбасники вывели танки, — передали из первой роты. Их наблюдательная позиция располагалась на небольшой возвышенности, и позволяла просматривать местность поверх кукурузы. Они заметили немецкий танк, ползущий наперерез. Лонг уловил впереди угловатые очертания T.IV, размытые из-за стекавших по оптике капель и частично скрытые толстыми стеблями.

— Стоп. Прицел 30 вправо, Т.IV в пределах 400 метров, — выпалил Лонг, понимая, что оба танка идут сходящимися курсами и столкнутся друг с другом, если только кто-то не выстрелит первым. Послышалось жужжание привода башни – наводчик направлял орудие в указанную сторону. Он видел, что немецкий панцер тоже засёк их, и начал разворачивать башню на появившуюся из дождя и тумана цель. Лонг взялся за панорамный перископ, чтобы наблюдать за "четвёркой", выходящей в наилучшее для стрельбы направление. Разумеется, она оказалась точно там, где он и рассчитывал – правее. Полковник помнил совет русских танкистов. Как только ты увидел гитлеровский танк, стреляй в него немедленно! В ту же секунду! Единственный способ остановить его до того, как он тебя убьёт – убить его раньше. Если ты дашь фашисту выстрелить, надеяться остаётся только на промах. Его, скорее всего, не случится, но если он будет – тебе повезло. Стреляй, потому что следующим он не промажет. Такие вот они умелые парни. Сожгут тебя при малейшей возможности.

— Огонь!

И ничего не произошло. Т.IV уже наполовину выполз из прицела. Лонг понял, что ждать больше нельзя. Длинный ствол "крестил"[151] его машину, это означало, что до выстрела остались считанные мгновения. Бросив взгляд на наводчика, он увидел, что тот сидит, уставившись на немецкий танк как загипнотизированный. Полковник за шкирку выдернул его с кресла и отшвырнул, благо, просторное боевое отделение позволяло это. Наводчик приземлился на боеукладку и скатился на полик. Лонг приник к прицелу, поправил его и нажал спуск. Бронебойный снаряд вошёл точно по обрез башни. Вражеский танк вспыхнул, никто не выбрался. На лицах экипажа явственно проступило облегчение и восхищение – они понимали, что смерть проскочила мимо только благодаря командиру. Наводчик Николас Дрю, побелев и дрожа, сидел на полике.

"Шерманы" второй роты продолжали двигаться, пока не заняли дорогу, шедшую между полями. Высокая кукуруза скрыла их от чужих глаз, одновременно по ней было удобно выйти южнее Тимяшей и приблизиться к райцентру. Небольшой пригорок стал хорошим наблюдательным пунктом, и теперь вторая рота прикрывала первую, а та пошла вперёд.

В этот момент Лонг увидел, как вспыхнули машины слева и справа от него. Он не представлял, откуда ведётся обстрел – хуже того, вновь пошёл дождь. Очевидно, где-то поблизости скрываются немецкие танки, и теперь основной целью остался он. Внезапный, оглушающий удар дал понять, что его танк только что получил прямое попадание. Полетели сверкающие искры окалины, засиял свет, и в этом дымном столбе синеватыми призрачными пятнышками заплясали пылинки. Полковник сначала решил, что танк взорвался и он уже мёртв, но это ощущение длилось долю секунды – стало ясно, что удар снёс основной башенный люк.

— Закрой этот хренов люк!

— Сэр, не получится, — заряжающий, рядовой Колин Грин был самым непритязательным членом экипажа. В то же время его место считалось самым неудобным, если надо срочно покинуть машину. Тем не менее, он вскарабкался и посмотрел. — Люка нет, улетел к чертям.

Беглая проверка подтвердила его вывод. Бронебойный снаряд срезал одну из петель и крышку как корова языком слизнула. Лонг не успел порадоваться промаху, как ещё один бронебойный ударил точно в лобовую броню "Шермана". Танк покачнулся и заглох, но не загорелся. По крайней мере, открытого пламени не было. Полковник благословил русских танкистов, решительно настаивавших на преимуществе дизельных двигателей перед бензиновыми. "Шерманы" строились с обоими типами, но после того, как американские стратеги выслушали их аргументы, в Россию отправили дизельные машины, а бензиновые остались в Штатах как учебные или передавались на Тихоокеанский фронт и на Филиппины.

Решение, принятое на уровне промышленного планирования, подарило Лонгу несколько секунд, чтобы осознать происходящее и начать действовать.

— Экипажу покинуть машину!

В этот миг закалённый сердечник прошил броню напротив стрелка-радиста, убив осколками его и ранив механика-водителя. Дальше сноп окалины и фрагментов брони пролетел по низу боевого отделения. Если бы наводчик вернулся на место, а не скорчился на полике, то выжил бы, а так он оказался прямо на линии поражения.

— Все вон!

Лонг вместе с Грином вытащили водителя из его закутка, торопливо выскочили наружу и спрятались за кормой. Неподалёку захлопали разрывы мин.

— А теперь валим отсюда. Миномёты означают, что пехота колбасников на подходе.

— Меня не бросайте, — взмолился мехвод.

Ну да, с таким именем – Соломон Яблонский – фрицы точно не возьмут его в плен, — подумал полковник.

— Ясное дело не бросим. Ты же знаешь, как тяжело найти толкового мехвода.

И это святая истина. В танковом бою решающая роль за ним. Опытный механик способен спасти весь экипаж. Он может найти относительно безопасную позицию, спрятавшись в укрытии, или дать наводчику и командиру "дорожку"[152], чтобы вести прицельный огонь на ходу. Яблонский хвастался, будто никогда не погибнет, потому что знает, как расположить танк, чтобы в него не попали. Ни за что с ним не расстанусь.

Дождь ненадолго прекратился, а потом вновь обрушился ещё сильнее, чем с утра. Видимость упала до нескольких десятков метров, и продолжать бой было просто бессмысленно. Лонг предположил, что майор Барндоллар зацепится за занятый плацдарм и организует оборону. Хотя, как это можно сделать без пехоты, представлялось с трудом. Кажется, мы совсем неправильно воюем на танках. Когда он увидел, что батальон потерял двенадцать танков из сорока шести, собственное пессимистическое настроение показалось ему преуменьшенным.

Московский фронт, передний край, Приволжский, аэродром № 108

— В такую погоду мы просто не взлетим.

Колдунов не выглядел сильно расстроенным тем, что дождь приковал его подразделение к земле.

— Интересно, американцы тоже сидят? — Лиле Литвяк было любопытно. Русские пилоты уже заметили, что крупные[153] "Тандерболты" оснащены намного лучше их истребителей, и способны к работе в более сложных метеорологических условиях, чем "Яки". Кроме того, на P-47 поголовно стояло радио, дававшее огромное тактическое преимущество.

— Возможно, они что-то придумали, — с некоторой завистью сказал Колдунов. У русских хватало врожденной осторожности. Неудачная попытка могла иметь катастрофические последствия. Если есть сомнения, лучше всего поступить проверенным способом. Американцы думали иначе. Столкнувшись с лично опасным делом, они скорее ушли бы в него с головой и постарались добиться успеха. Сработало – поделятся опытом, нет – постараются разобраться, почему, и попробуют ещё раз. Или столько, сколько понадобится.

— Я наблюдала, как летают наши американские братцы, — задумчиво сказала Лиля. — Их тактика прямолинейна как лом. В команде они работают слаженно, но воздушный бой как таковой для них пока новинка. Они полагаются на скорость и огневую мощь. Но когда наберутся опыта те, кто выживет… вот они будут по-настоящему умелыми истребителями.

— Они и сейчас умелые. Например наш друг Миша. Ты знаешь, какой у него налёт на "Тандерболте" до прибытия в Россию? Четыреста часов! А ещё сто пятьдесят во время начальной подготовки и двести на курсах повышения квалификации! И это всё до армии, он самоучка. У него должна быть почти тысяча часов налёта. В пять раз больше, чем у фашистских пилотов и в десять, чем у нас. Перед фронтом у меня набежало всего пятнадцать часов на "Яке". А у тебя намного ли больше?

Литвяк покачала головой.

— Я полетела в 14 лет и в 15 пошла на курсы. Потом закончила Херсонскую школу военной авиации. Перед войной у меня было три года лётного стажа и почти четыреста часов. Я попыталась пойти добровольцем, но армия не принимала женщин с налётом меньше тысячи. Тогда я заглянула в другой военкомат и приписала недостающее. Но на "Яке" у меня те же самые пятнадцать часов перед фронтом.

— Пятнадцать. А у Миши четыреста. Я тоже смотрел, как летают американцы. Они знают свои машины и исключительно уверены в них. Они выжимают из "Тандерболтов" всё до предела и часто сверх него. Представляют все возможности самолёта и применяют их всеми доступными способами. Разумеется, у "Тандерболтов" есть бесспорные недостатки. Они не рвут с места и скороподъемность у них невелика. Но та прямолинейная тактика, о которой ты говоришь, основана на сильных сторонах P-47 и сглаживает слабые. Миша, разве вы сидите на поле?

— Неа, — Эдвардс был взволнован утренними новостями с передовой. — Фашисты всё время атакуют наши позиции на Чувашском плацдарме. На участке 83-й дивизии они прорвали фронт. Дождь задержал нас всего на несколько часов. Как только немного распогодится, бомбардировщики намерены ударить по колоннам снабжения сразу за передним краем. А "Крепости" собираются на Москву, бомбить сортировочные станции. Мы займёмся свободной охотой и расчистим для них небо.

— Свободной охотой? — Лиля впечатлилась. Разрешение действовать по своему усмотрению означало признание истинного таланта лётчика-истребителя. То, что Эдвардсу и коллегам доверили такое задание, заставило её наконец-то принять его всерьёз.

— Так точно. Мы будем перехватывать фашистские истребители до того, как они выйдут на наши бомбардировщики. На этот раз погода работает на нас. Нам сообщили, что небеса над Москвой чистые, но в районе базирования немецкой авиации по большей части облачно.

— Следи за хвостом, — Лиля посмотрела прямо в глаза Эдвардсу. — Фрицы способны появиться внезапно.

— Есть сведения, что в район, где мы будем пролетать, перебросили "Вепрей"[154]. "Фокке-Вульфы" с приборами для всепогодных полётов и усиленным вооружением. Они, как предполагается, должны работать ночными истребителями, но у них нет радара. Во время дождя летать способны, хотя при этом ведут себя более вяло, чем обычные 190-е. Перетяжелённые. Надеюсь перехватить их, когда они вылезут за облака.

— Что же, успеха тебе, — искренне пожелала Литвяк. — А кто прикроет бомбардировщики?

— 4-я эскадрилья Дона Блэксли. Это их первый вылет на "Тандерболтах", но все пилоты – ветераны. 4-я сформирована из "Летающих Медведей", трёх добровольческих соединений, сражавшихся под Москвой в прошлом году. Тогда они летали на P-40. Так что "Крепости" будут в надёжных руках.

Московский фронт, над Полянками, "Тандерболт" "5х5"[155]

Единственное, чего на самом деле боялся Эдвардс – головокружение. Лётчики-инструкторы описывали его как потерю положения пространства, происходящую из ложной информации, передаваемой мозгу органами чувств. Для пилота это, в первую очередь, означало "Где я вообще"? Труднее всего было донести до учеников, что в определённых условиях их ощущения могут быть смертельно опасны. Усаженные на неустойчивый, постоянно движущийся насест кресла, с потерей твёрдой опоры под ногами, ясного горизонта и других надёжных ориентиров, к тому же под воздействием угловых ускорений или центробежной силы, неотличимой от силы тяжести, они легко терялись и путались.

Никто не относился к этому предупреждению всерьёз, пока не наступило ненастье и учебная группа не начала полёты в облаках на P-44A[156]. Один из самолётов появился из тучи и отвесно спикировал, пока не врезался в землю. Так и не удалось понять, что произошло на самом деле. Но все сошлись на том, что пилот доверился собственным ощущениям во время выполнения стандартного, в общем, манёвра с разворотом "3 градуса в секунду", увеличил скорость на вираже и почему-то решил, будто находится в пологом снижении. Это заставило его потянуть ручку, уменьшить радиус разворота и в итоге P-44 сорвался.

В тот же вечер инструкторы использовали это происшествие как наглядный урок. Без обучения ориентировке по приборам в условиях ограниченной видимости летать невозможно. В развороте "блинчиком"[157] вы можете подумать, что летите по прямой или набираете высоту. В устоявшемся вираже тоже легко решить, что летишь по прямой. В завершении плоского разворота может показаться, что самолёт теряет высоту. В левом повороте, если резко наклонить голову, вообще может показаться, что вы падаете. Доверять можно только приборам! Смотрите на них, а не вокруг! Они – лучшая страховка, которую только можно представить.

Эдвардс внимательно слушал инструктора и сейчас, летя в сплошной облачности, чётко отслеживал показания креномера. Он игнорировал клочковатую муть снаружи и не прислушивался к чувству равновесия. Только поглядывал по сторонам, чтобы не прозевать другой самолёт, способный заблудиться и наскочить на него. Для этого хватало кратких поворотов головы.

В какой-то момент, бросив взгляд за остекление, он заметил, что небо медленно проясняется. Спустя несколько секунд его "Тандерболт" пронзил верхний слой облаков, и он увидел клубящееся тёмно-серое море, простирающееся до горизонта. После бесцветного мрака глаза не сразу привыкли к яркому солнечному свету. На мгновение Эдвардс отвернулся в другую сторону.

Вместе с ним из облаков появлялись остальные "Тандерболты" их эскадрильи, рассеянные после долгого подъема в нулевой видимости, но только один отошёл сильно в сторону, левее. Эдвардс решил, что пилот не обратил внимание на крутящий момент от мощного двигателя и дал увести себя. Но удачно, что налево, а не направо, к основной массе самолётов.

"5х5" выглядел иначе, чем во время первых полётов. Индекс подразделения на фюзеляже, у самого хвоста, закрасили. Его нарисовали намного меньшими буквами, такими, что разобрать их можно было только вблизи. Вместо него опознавательным знаком эскадрильи теперь служил ярко-красный обтекатель двигателя, с маленькими синими звёздочками. Рули тоже сделали красными. Приказ изобразить визуальные знаки опознания на капотах и рулях пришёл с самого верха как обязательный к исполнению. Но с ним же поступило и "предположение" пилотам нарисовать имя любым художественным способом, какой они посчитают подходящим.

Как раз ночью перед тем, как поступил приказ, Эдвардс играл в кости и выбросил подряд несколько десяток. Сначала он не поверил своим глазам и перебросил, но снова получил десятку. И наконец, когда кости в третий раз уставились на него глазками двух пятёрок, он подумал, что мироздание хочет ему что-то сказать. Так наутро PI-H стал "5х5", а на носу появился рисунок двух игральных костей, лежащих пятёрками вверх.

Блудный "Тандерболт" воссоединился со строем. Пилот выглядел растерянно даже из-под лётного шлема, кислородной маски и очков. Это была "Жани", машина Билла Андерсона. Эдвардс успел одёрнуть себя за секунду до включения связи. Приказ гласил, что теперь самолёты надо вызывать по их именам. К этому ещё предстояло привыкнуть.

— Держись левее меня, "Жани".

— Принял, "5х5". Извини, что заблудился.

Шестнадцать P-47 360-й эскадрильи 356-й истребительной авиагруппы шли на север. В районе Хахалов[158] им предстояло встретиться с "Крепостями", и затем расчистить пространство на запад от настолько, насколько это возможно. Немного восточнее 359-я эскадрилья займётся тем же самым, а 361-я заглянет ещё дальше на запад. Итого, по плану, над вражескими позициями должна быть проверена полоса шириной почти сто километров.

Всё упиралось в расход топлива. R-2800 хлестал бензин вёдрами, и следить за его расходом надо было тщательно. В эскадрилью передали полевые наборы для установки крыльевых подвесов, на которые можно было зацепить 500-литровый сбрасываемый бак или четвертьтонные бомбы. Инженеры и механики с завода в Эвансвилле прилетели к ним на C-54[159] и наладили всё раньше, чем в других подразделениях. Сегодня самолет взлетел на внутреннем баке, но переключился на подвесные, ещё не успев полностью убрать шасси. И теперь надо было высосать их досуха, прежде чем сбросить.

Первым делом Эдвардс обеднил смесь настолько, что ещё немного, и двигатель заглох бы. Конечно, обеднение смеси влекло нагрев головок цилиндров. В норме они дополнительно охлаждались с помощью протекающего по специальным канальцам топлива. И чем богаче смесь, чем больше мощности выдаёт мотор, тем лучше он охлаждается. Уловка работала в обе стороны – при сохранении высоты двигатель отдавал больший момент на вал, росла скорость, и рёбра цилиндров обтекало больше воздуха. Эдвардс методом проб и ошибок подобрал сбалансированный режим, точку пересечения двух кривых – охлаждения и состава смеси. К его огромному удивлению, большинство других пилотов тоже дошли до такого решения.

Был и ещё один способ выжать из баков всё до капли. Внизу, в уголке кабины, стоял прибор, отслеживающий давление топлива. Когда подвесные баки окажутся на грани опустошения, стрелка кратковременно отклонится на ноль, но на несколько секунд вернётся в обычное положение. Потом она упадёт на ограничитель, и там и останется – подвесные баки исчерпаны, двигатель вот-вот остановится. После первого движения стрелки надо переключиться на внутреннее питание, и можно сбрасывать подвесы.

Впереди Эдвардс видел молочный-белый шлейф, тянувшийся за плотными боевыми порядками B-17. Выше них вились длинные, изгибающиеся следы P-47-х 4-й истребительной группы. До сих пор бомбардировщики всегда сопровождала их 356-я. Новички тоже несли новый окрас – красно-белые полосатые носы и ярко-красные кили. Убедившись, что подошедшие самолёты – свои, они вернулись к "отаре".

С этого момента начиналась свободная охота. Если бы 4-й авиагруппе не удалось встретиться с "Крепостями", то запасной план предусматривал сопровождение как раз силами 356-й авиагруппы. И даже на случай, если "Тандерболты" не выйдут в точку рандеву, 55-я истребительная группа на P-38 уходит от Волги и прикрывает рейд. Ну а если и они заблудятся в сплошной облачности, тогда бомбардировщики сбиваются ещё плотнее и идут только на одну цель.

360-я эскадрилья встала на курс, ведущий к Москве. В небе сегодня было тесно от американских самолётов. Второй рейд B-17 заходил с северо-востока, в сопровождении 56-й истребительной авиагруппы. Одна стая В-26 направлялась на радарную станцию, другая на аэродром Люфтваффе в Балахне[160]. Как они собираются попасть в цель из-за облаков, озадачивало Эдвардса, но он понимал, что в действительности это неважно. Средние бомбардировщики были, по существу, ложными целями. Они добавят путаницы в картину тактической обстановки и помогут перегрузить немецкую систему управления авиацией. Вместе со сложными метеоусловиями, прижавшими большинство немецких истребителей к земле, всё это давало весомый шанс успешного прорыва "Летающих крепостей" сквозь оборону.

Волга, Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров

Генри Фэрроу оглядел собравшихся.

— Надо пошевеливаться, товарищи. Наблюдатели с Десятого Острова возле Мордово сообщили, что вверх по реке выдвинулся целый флот колбасников. Ударная группа состоит из двух шнельботов – один опознан как S-38, другой как S-67 – и двух малых катеров, LS-9 и LS-12. С ними идёт переоборудованный речной пароход. Мы уверены, что фрицы вооружили его парой "восемь-восемь". И самое неприятное. Шесть БДБ[161], несущих не менее батальона штурмовиков СС. Берегитесь их, на БДБ стоят 75-мм орудия и две автоматические пушки. Нас застали со спущенными штанами, другие бронекатера ушли на север, поддержать войска на Чувашском плацдарме. Рано утром колбасники прорвали фронт на полосе шириной почти двадцать километров и, по последним данным, углубились в нашу оборону на девять. 83-я пехотная дивизия отступает с тяжёлыми потерями. Наверняка этот караван предназначен для высадки в тылу и блокирования войск, отходящих к реке. Бои в Ульяновске наверняка спутали их первоначальные планы, и мы собираемся перехватить их там. Есть и хорошие новости. Дождь остановил все воздушные операции колбасников, а ваши радары обеспечат видимость и наведение. Кроме того, такой ливень усиливает течение реки, обращая его нам на пользу и давая время на подготовку. Джон, ты пойдёшь ведущим на своём ПР-73, вместе с Кауфманом на ПР-84, МакХейлом на ПР-109 и Дженнингсом на ПР-57. Усиление – два русских артиллерийских бронекатера, БК-116 и БК-119. Через час все должны быть готовы.

Кеннеди сменил командующего за кафедрой.

— Итак, вот что я предлагаю сделать. ПР-73 пойдёт головным, с русскими бронекатерами по сторонам. Андрей Егорович, Сергей Петрович, бой начнётся к югу от моста, на малой дистанции. Ваши катера со скорострельными 45-мм – главная скрипка в огневом превосходстве. Втроём мы исключаем из картины шнельботы. Дженнингс, затем ты. Займёшься пароходом. Подпаливаешь его со всех сторон и топишь. Кауфман и МакХейл, на вас поражение БДБ, по обстановке. Они несут штурмовой батальон СС, а все мы знаем, что они творили с нашими сбитыми лётчиками. Пора им заплатить. МакХейл, даже если ничего прочего у нас не получится, любой ценой потопите БДБ. Чтобы ни одна сволочь не выплыла!

МакХейл встал и раскланялся.

— Шкипер, мы можем действовать по своему усмотрению?

— Разумеется, — хихикнул Кеннеди. — Мне и в голову не приходило, что вы сделаете как-то по-другому.

— Спасибо. Я подумаю.

— На БДБ самое большее несколько сотен человек или две или три единицы бронетехники. То есть батальон с минимальной огневой поддержкой. Оно стоит таких волнений? — озадаченно спросил Дженнингс.

— Я поясню, — вновь поднялся Фэрроу. — По нашим данным, десантная группа насчитывает батальон с тремя самоходками StuG. Этот батальон – одна из составных частей 502-го штурмового дивизиона СС. А 502 дивизион – самая что ни на есть отборная боевая единица во всей гитлеровской военной машине. Год назад, когда немцы всё-таки высадились в южной Англии, именно они захватили аэродромы. Они также принимали участие в спецоперациях на Ближнем Востоке и во время начала "Барбароссы". Самые лучшие воины из тех, которыми располагает Германия. Если они организованно высадятся на берег, чертям в аду тошно станет. Так же, как было в Англии.

С этими словами все притихли. События годичной давности не истёрлись из памяти. Малочисленные спецкоманды СС, под видом полицейских частей Люфтваффе, захватили несколько аэродромов и удерживали их до прилёта общевойсковых сил и своих коллег. Десант, высадившийся на захваченных площадках, ударил с тыла по портам на побережье, и к рассвету занял их достаточно, чтобы там могли высадиться танки и регулярная пехота. Специалисты Военного ведомства оценили эту операцию как "великолепно запланированную и блестяще выполненную операцию, в которой на долю случая и слепой удачи не оставили ничего". С тех пор за 502-м дивизионом СС приглядывали, и его уничтожение стало важной задачей.

Кеннеди посмотрел на командиров бронекатеров.

— Думаю, самое время устроить 502-му дивизиону выставку берёзовых крестов. Морпехи на Острове № 10 наглядно показали, что бить их можно. Они не сверхчеловеки, просто хорошо делают свою работу.

Внезапно он замолк и задумался. Его собственное замечание дало подсказку.

— У нас же тут два или три отделения морской пехоты. Стоит взять их с собой, для уверенности. Ленни, найди канонира Кастера и пригласи его присоединиться к нам. Генри, можно устроить их временный перевод под наше командование?

Фэрроу кивнул.

— Вообще не вопрос. Морпехи давно скучают по погромам.

После этого Кеннеди посетила ещё одна свежая идея.

— Вот ещё что. 502-й дивизион всегда специализировался на работе по важным целям, сообразно своей численности и боеспособности. Обычный фланговый тычок, так или иначе, не их стиль. По реке они могли бы напасть где угодно от Ульяновска до самой Казани. На самом деле, удар по переправам в районе Казани как раз самое подходящее для них дело.

— Или крепость Ветреного Фредди.

— Сомневаюсь, Генри. Всё-таки эсэсовцы пока на другом берегу.

Тонкая ирония Джона было встречена овацией американской части речников и ошеломлением русской. Они ещё не привыкли к такому пренебрежению субординацией.

Кеннеди оглянулся на карту.

— Знаете, есть на Волге ещё одна достойная цель, которая просто на виду. Наша Старая Майна. Мы устраивали переполох несколько месяцев, и вполне подходим для атаки штурмовиками СС. Очень рискованно, нагло, но чрезвычайно выгодно в случае успеха. Захват или хотя бы уничтожение порта устраняют серьезную угрозу их линии фронта, позволяют оборудовать опорную точку на восточном берегу Волги и получить операционную базу для атаки на казанские переправы.

— Проклятье! — воскликнул Фэрроу. — Безопасность порта обеспечивают два батальона морпехов, наш и русский. Я сейчас позвоню и вызову подкрепление. По эту сторону Волги войск хватает, отправить сюда усиление можно без труда.

Чувашский плацдарм, Сеитово, главный штаб американской экспедиционной армии

— Ну что, у кого-нибудь есть мысли, что происходит?

Полковник Райан Андерсон был в недоумении. Насколько я могу сказать, здесь ничто не является тем, чем кажется. Мы отправляем подразделениям бессмысленные приказы, и получаем доклады, что они находятся вовсе не там, где надо. Целая пехотная дивизия так расползлась, что ни одна из её частей не способна поддержать другую. У нас пехота пытается удержать оборону без поддержки танков, и танки пытаются контратаковать без поддержки пехоты. Мы не можем использовать нашу самую сильную карту, артиллерию, потому что толком не знаем, где наши собственные подразделения, и ещё меньше – где вражеские. Если так продолжится, то орудиям скоро придётся стрелять прямой наводкой. И тоже безо всякой поддержки.

— Сэр, разрешите говорить как есть? — майор Джордан Свонсон был молод, но серьёзен и чрезвычайно дотошен.

— Да ради бога! — Андерсон почти проглотил фразу. — Хоть кто-то здесь должен говорить прямо.

— Сэр, я думаю, что фронтовые подразделения просто перестали понимать полученные приказы. Генерал пишет в них лютую тарабарщину и собственные безумные пояснения вместо уставных. Он отказывается использовать стандартную военную карту, основанную на квадратах местоположения, или применять стандартные форматы приказов. Похоже, в частях, понимая тупость генерала, плюют и действуют по наитию. Я думаю, сэр, нам тоже стоит забыть о попытках интерпретировать распоряжения Фредендаля. Вместо этого мы должны проанализировать поступающие доклады, чтобы разобраться, где на самом деле находятся наши части, а затем включить здравый смысл и прикинуть, что мы сделали бы, находясь на их месте. Таким образом у нас, по крайней мере, будет некоторое понимание реальной обстановки, даже если мы не сможем повлиять на неё.

— Какой безумный способ военного управления… Неудивительно, что нам надавали пенделей. Хорошо, так и поступим. Джордан, вот мой приказ: соберите лучших специалистов по связи, и всех других, кого сочтёте нужными. Выясните действительное расположение наших подразделений. Я, со своей стороны, посоветуюсь с русскими товарищами. Если вы сможете узнать, чем конкретно занимается та или иная часть, тоже зафиксируйте это. Сведите данные на карту, но кому попало не показывайте. И я надеюсь, вы понимаете, что особенно её следует беречь от Ветреного Фредди. У него пар из ушей пойдёт, если он узнает, что мы сохранили собственное командование.

— Полковник, а генералу Уорду можно сказать, что мы затеяли?

Райан заколебался. Генерал Орландо Уорд[162] был в составе командования 1-й танковой дивизии, в настоящее время пересекающей Волгу. У него шла вялотекущая позиционная война с Фредендалем. Руководитель объединённых экспедиционных сил пытался раздробить дивизию на мелкие группы и рассеять их по всему Чувашскому плацдарму. Уорд пригрозил рассказать генералу Маршаллу. Фредендаль отступил, но впоследствии сознательно не приглашал танкиста на оперативные совещания. На самом деле эти два генерала вообще едва поддерживали отношения.

— Да. Неофициально, конечно, и потихоньку.

— Очень хорошо, полковник. Одно мы уже точно выяснили. Кажется, наши ребята сумели собраться с силами и теперь блокируют каждый перекрёсток, который только найдут. Колбасники в основном привязаны к дорогам, и неизбежно упираются в засады. Это тормозит их как ничто другое. Мы определили три таких места – возле Климово, возле Тимяшей и ещё одно у Кольцовки. Если провести линию фронта по ним, то окажется, что колбасники вклинились в наши порядке не менее чем на двенадцать километров за неполные четыре часа.

440 км от Москвы, "Тандерболт" "5х5"

Море серых облаков внизу казалось бесконечным. Офицер метеослужбы заверил, что верхняя граница облаков лежит на уровне пяти километров до самой линии фронта. "Тандерболты" шли россыпью, чтобы экономить топливо. На семи с половиной километрах не ощущалось ни малейшей остаточной турбулентности от бури. Несколько минут назад они рассмотрели строй В-26, державшийся в толще облаков. Эдвардс подумал, что для этого должны быть какие-то неизвестные ему причины. Он постоянно косился на пелену под крыльям в поисках первых признаков немецких истребителей, но не упускал из внимания контрольный манометр давления бензина.

На глаза попалось какое-то движение, но это оказались не "Фокке-Вульфы". Один из "Тандерболтов" поблизости сбросил подвесные баки. Один из тех случаев, когда быть первым – не такая уж хорошая идея. Командиру следует больше вдалбливать способы управления расходом топлива. Но следом и другие машины освободились от внешних баков, стремительно, одна за другой. Затем щёлкнул манометр в кабине Эдвардса, прежде чем обнулиться. Он переключил подачу на внутреннее питание и нажал сброс. Баки закувыркались вниз, сдутые потоком воздуха от мощного двигателя. Самолёт сразу прибавил резвости – сопротивление от подвесов съедало больше семидесяти километров скорости. Даже без баков "5х5" оставался медленнее на двадцать пять километров в час по сравнению с гладкими крыльями, но всё равно был достаточно быстрым, чтобы считать эту недостачу мелким беспокойством. Здесь, на высоте семь с половиной километров, ни одна немецкая машина не могла с ним тягаться.

Холмистые волны облаков внезапно покачнулись. На мгновение Эдвардс представил, будто некие гигантские небесные акулы пронзают эту хмарь. Появились законцовки килей, похожие на плавники, кружащие у тонущего корабля. Иллюзия усилилась – тёмно-серые FW.190 появились из облаков, выискивая строй бомбардировщиков, которые, по их мнению, должны быть перед ними. Несколько "Тандерболтов", ещё не сбросившие подвесные баки, тотчас избавились от них и вся 360-я истребительная эскадрилья рванулась в пикирование.

— "Жани", мы работаем по замыкающему 190-му последнего звена.

"Фокке-Вульфы" появились четырьмя парными звеньями, точно соответствуя 360-й эскадрилье в численности. Но у американских лётчиков было преимущество в высоте и скорости. Именно поэтому Эдвардс приказал, чтобы его ведомый бил по одной машине вместе с ним. Так в полной мере можно использовать право первого хода. Имелась и ещё одна причина. Эдвардсу надоело, что дразнят за половину сбитого, и если разделить ещё один с ведомым, то получится вполне целый третий. Американские пилоты перестали учитывать вероятных и поврежденных – теперь они, как и русские, интересовались только настоящей добычей.

190-е потеряли впустую несколько драгоценных секунд, выискивая строй бомбардировщиков. Когда они поняли, что за облаками нет ни одного, "Тандерболты" уже оказались на шаг впереди, и это стало решающим моментом. "5х5" и "Жани" дали залп с трёхсот метров, окатив выбранную цель сосредоточенной мощью шестнадцати крупнокалиберных пулемётов. Немецкий истребитель завертелся, пытаясь вырваться из смертоносной огненной паутины. Он рванулся в нисходящую размазанную бочку. Трассеры двух "Тандерболтов" проносились впереди, позади, выше и ниже цели, и казалось, ни один не зацепил её. Но вдруг череда сверкающих вспышек пробежала по фюзеляжу, кромсая кабину и заставив двигатель выбросить поток огня. Истребитель продолжал крутиться, получая всё новые попадания, а потом вспыхнул взрыв, оторвавший левое крыло. Оно улетело в одну сторону, пылающий 190-й – в другую. Чистая победа.

— "5х5", "Жани", смотрите по сторонам. На вас 190-й заходит.

Эдвардс посмотрел в зеркала. По совету Лили он поставил на верхней кромке фонаря ещё одно, чтобы увеличить поле зрения за кормой. Из-за этого его "Тандерболт" стал немного похож на кролика, но мёртвое пространство позади него прилично уменьшилось. Ведомый сбитого "Фокке-Вульфа" стремительно приближался.

— "Жани", начинаем ловлю на живца.

Андерсон, летящий правее, принял влево, а он – вправо, начиная "ножницы". 190-й клюнул на "Жани", очевидно, полагая, что правый поворот Эдвардса выводит его из боя. Так приманкой стал ведомый. Оба P-47 опустили носы и прибавили газа, разгоняясь. Немцам ничего не оставалось, как последовать за ними, если они хотели сбить хоть кого-то, прежде чем более мощные "Тандерболты" уйдут от них. Спешка сделала их неосмотрительными.

Они не поняли, что как только вражеский самолёт выберет цель, два P-47 начнут сближение. Один наживка, другой рыбак. "5х5" был рыбаком, всего лишь вопрос согласованности действий. Эдвардс внимательно отслеживал расстояние и, как только они с "Жани" разошлись достаточно далеко, начал встречный манёвр, выводящий FW.190 прямо в его прицел. Пока "Тандерболты" выдерживают скорость, подобный фокус оставляет мало шансов спастись даже самому вёрткому противнику – не то что перегруженному и неповоротливому на такой высоте "Фокке-Вульфу".

Плавная дуга закончилась, когда немец оказался в 300 метрах слева от Эдвардса. Он включил впрыск воды, сразу ощутив прибавку тяги. В следующий момент он качнул ручку управления и дал педаль. "5х5" скользнул на крыло и FW.190 влетел в зону поражения точно на дистанции сведения пулемётов. Первые несколько выстрелов прошли перед самолётом, но остальные вгрызлись в правый борт вдоль всего фюзеляжа. Двигатель раскололся, разлетевшись обломками в струях дыма, пропеллер унёсся куда-то по широкой дуге, стойки шасси просто отвалились. Затем "Фокке-Вульф" просто взорвался. Эдвардс был слишком близко, чтобы отвернуть, и пришлось пролететь прямо сквозь облако. Инстинктивно он пригнулся, но куски уничтоженного истребителя его не задели.

Выровнявшись рядом с "Жани", Эдвардс осмотрел небо. Синеву расчерчивали полосы дыма, отмечая подбитые или выходящие из боя истребители. В числе таких была "Динамщица", самолёт Джексона. Его ведомый уже пропал из виду, и P-47 тянул строчку гари из повреждённого двигателя. 190-е висели у него на хвосте, пытаясь добить короткими очередями. Джексон крутился и менял скорость, но было очевидно, что "Динамщица" сильно побита и до её гибели остались считанные секунды. Эдвардс накренил "5х5" и начал разгон в попытке отвлечь "Фокке-Вульфы".

Но не успел. Несмотря на отменную прочность P-47, "Динамщице" досталось слишком много, и её удача иссякла раньше. Вспышки двух залпов из всех стволов поставили точку. Двигатель и корневые части крыльев загорелись. P-47 вздёрнулся и перевернулся, Эдвардс видел, как из летящей на спине машины выпрыгнул пилот. Джексон раскрыл парашют не сразу, но потом появился купол и плавно поплыл вниз.

Пара 190-х пронеслась мимо него, ушла с набором высоты, перевернулась и сделала второй заход. Эдвардс понимал, что они собираются сделать, но был беспомощен предотвратить. С тысячи метров он дал длинную очередь, но на таком расстоянии из-за рассеивания немцы её даже не заметили. Единственным результатом осталась запись камеры, заснявшей момент обстрела. Монтгомери видел, как Джексон дёргается в подвесе, в безнадёжном усилии избежать попаданий. Затем всё прекратилось. Парашют схлопнулся, падая вместе с расстрелянным пилотом.

Эдвардс ощутил незамутненную ледяную ярость. Ребёнком он много читал о воздушных сражения Первой мировой, и нормах поведения, которые тогда развились. В конце войны как раз появились парашюты, но лётчики не убивали тех, кто покидал подбитый самолёт. Они воевали с машиной, а не человеком в ней. И всё это закончилось явно намеренным убийством Джексона. Впервые Эдвардс понял истинный характер Русского фронта, и почему русские лётчики мыслят так же, как он. Но всё-таки сейчас он сознательно захотел уничтожить немецкого пилота.

На нынешнем курсе, прикинул он, 190-й окажется у него в прицеле в самом выгодном ракурсе. "5х5" пошёл вниз, накапливая энергию в пологом пике. Затем, когда немец оказался прямо перед ним, он потянул ручку на себя. Набор высоты не был сильной стороной "Тандерболта" – из-за размеров и массы он быстро терял скорость на восходящей. И 109-е и 190-е карабкались гораздо быстрее. Пилот "Фокке-Вульфа" явно не мог поверить своей удаче и наверняка подумал, что перед ними полный новичок. Он полез вслед за P-47, быстро нагоняя его.

Эдвардс следил за падающей скоростью, и точно выбрал миг, когда подошла пора включить подачу воды. R-2800 взревел, дёрнув самолёт вверх. Движение ручки влево, вслед возросшему крутящему моменту, ускорило манёвр, и "Тандерболт" развернулся едва ли не на собственном хвосте. Было слышно, как силовой набор самолёта протестующее заскрипел. Но теперь он шёл на FW.190 в лоб. Загрохотали восемь пулемётов. Немец тоже дал залп, но не понял, что на самом деле случилось, и опоздал на считанные секунды. Эдвардс заметил, как мимо его кабины и крыльев пронеслись трассеры, но успел раньше, и это стало решающим.

Крупнокалиберные бронебойно-зажигательные пули расколотили двигатель 190-го, затем пронзили фюзеляж вдоль, разнося вражеский самолёт. "Фокке-Вульф" взорвался. Второй раз за короткое время Эдвардсу пришлось пролететь сквозь огненно-рыжее облако авиационного бензина.

Когда он выдохнул и огляделся, сражение уже закончилось. Уцелевшие 190-е оторвались и ушли в облачность. Три "Тандерболта" из шестнадцати были сбиты. Оставшиеся собрались в строй и продолжили расчистку воздуха для бомбардировщиков. Свободная охота продолжалась.

Чувашский плацдарм, Климово, сводная группа 83-й пехотной дивизии

Дождь не собирался утихать. Бывшая вторая рота 802-го противотанкового батальона объединилась с теми, кого непосредственные командиры сумели вывести с линии фронта. И теперь все они, числом примерно двести, окапывались возле Климово. Собственно пехотинцев было немного – в основном водители, вспомогательные части и тыловики, вооружённые винтовками и карабинами. Только у некоторых были ручные пулеметы "Браунинг", да Сирли успешно унёс с собой базуку, вот и всё. Сержант Перри даже не надеялся, что им удастся удержаться. Под лобовым ударом рассыпалась обученная линейная пехота. Почему эти оборванцы должны воевать лучше?

Перри со своими людьми развернулся на высоте 180, южнее посёлка. Холм возвышался над Климово примерно на 20 метров и господствовал над всей близлежащей местностью. Главной трудностью для любой атаки был непрерывный дождь. Он медленно, но верно превращающий поля и открытые пространства в настоящее море липкой грязи. Русские называли это метким словом распутица. Так странно. Наша форма очень хорошо сливается с нею. С другой стороны, мы настолько извозились, что подошёл бы любой цвет.

Грязь не только маскировала. Перри хорошо знал, что немецкая пехота порядком сдала. За весь прошедший год её потери никогда не восполнялись как положено. Наступательная сила немецкой армии заключается в немногих механизированных и танковых частях, не испытавших ужасы городских сражений в Сталинграде, Москве и Нижнем Новгороде. Их двинули в бой только сейчас, но это означало, что ходить они умеют только по дорогам. Климовский тракт, единственная на этом участке дорога с твёрдым покрытием, огибает высоту 180 с севера. Так самой географией было решено, куда направятся немцы и где начнётся бой.

Дождь же, кроме прочего, рассеивал звуки. Лязг Т.IV донёсся из мороси совсем незадолго до появления самого танка. 75-мм орудие обнюхивало местность в поисках цели. Танк проехал ещё несколько метров и замер. Очевидно, экипаж пытается понять, не спрятались ли где мины или позиции ПТО. Интересно, они уже знают, что случилось утром со штурмовым орудием? Сержант решил, что танкисты сочли пейзаж безопасным – панцер пополз вперёд. За ним замаячили размытые фигуры немецких пехотинцев в плащ-палатках с накинутыми капюшонами, согнувшихся под секущими струями дождя. Кому повезло – шлёпали по дороге, остальные пробирались через лужи и расползающуюся грязь.

Перри терпеливо ждал. Гришэм разместил почти всех на вершине, так, чтобы их огонь накрывал дорогу, но часть осталась на обратном скате – как фланговое прикрытие. На случай, если немцы всё-таки обойдут холм, по бокам от основной оборонительной дуги тоже спрятались небольшие группы. Сержант выглянул и увидел, что танк остановился снова. Его башенка шевелилась как морда собаки, вынюхивающей след. Ну, Сирли, прихлопни его.

В следующий миг осталось только поверить в телепатию. Едва он закончил мысль, из навала камней в сторону танка понеслась полоска алого пламени. Выстрел Сирли был точен. Он тщательно выцелил тот же самый участок борта, куда ранее поразил самоходку. Хотя попадание пришлось немного не в то место. Т.IV был длиннее, с восемью опорными катками вместо шести, но это означало только лишь, что огненная струя попала сразу в боеукладку, а не в двигатель. На этот раз сначала вверх взлетел поток бурого дыма, а потом на тридцатиметровом фонтане оранжевого пламени поднялась башня. Отчётливо слышался треск пулемётных патронов в корпусе и глухое бумканье 75-мм снарядов.

Вокруг пылающего танка залегла немецкая пехота, прячась то ли от огня с американских позиций, то ли от до сих пор падающих обломков. Но выучки у них всё-таки было не отнять. Колбасники быстро сориентировались, и ответная стрельба слишком скоро стала убийственно точной. Несмотря на самозарядные винтовки американцев, немцы умело вели огонь на подавление, а их гранаты на длинных ручках летели куда дальше, чем американские. В тыл понесли первых раненых, и Перри снова понимал, что ещё немного, и они драпанут и с этой позиции.

Рядовой первого класса[163] Джаспер Робсон, попав в армию из глубинки, нашёл на службе свой настоящий дом. Здесь он мог спать на целый час дольше, кормили прекрасно – оладий, стейков и просто мяса было вдоволь. То, что в армии называлось "марш-бросками с полной выкладкой", для него оказалось приятными загородными пробежками, и он завоевал немалую популярность, помогая товарищам нести их ранцы, когда становилось трудно. Больше всего его восхитила возможность не только стрелять, но практически бесконечные ящики с патронами. Ему почему-то казалось, что их придётся покупать. А единственным разочарованием стали мишени, расположенные слишком близко, чтобы в них было затруднительно попасть.

Сегодня он подобрал себе хорошо защищенную лёжку между двух камней, при том что для него открывался достаточный сектор огня. Он внимательно изучил, где расположились немцы, и успокоился, уверенно зная, что отрабатывает щедро вложенные в него силы и средства армии. Ненадолго он задумался, а не связан ли какой-нибудь из немцев с Хандли, традиционными соперниками за холм[164]. За день до отъезда на сборный пункт он прострелил задницу Роско Хандли более чем с полукилометра.

Здесь расстояния были намного меньше, но проливной дождь и полосы тумана создавали собственные трудности. Робсон внимательно наблюдал за врагом, и заметил, что каждым подразделением немецкой пехоты командует один определённый человек. Сам он безучастно относился к власти, и не любил, когда ему приказывают. Это вызывало некоторые трения с сержантами, разрешившиеся только после долгого, серьезного и немного болезненного разговора за окраиной лагеря.

Он высмотрел одного из немецких унтеров, и теперь пристраивал приклад своего "Гаранда" к плечу. Его добыча махала руками, очевидно, направляя четырёх солдат из отделения к косогору под американскими позициями. Робсон выдохнул, задержал мушку на глазу немца и мягко нажал спуск. Голова немца дёрнулась, и он рухнул безжизненно на землю. Робсон уже отползал, покидая лёжку и перебираясь к заранее намеченной. Вся жизнь в Аппалачах[165], наполненная враждой с семейством Хандли, научила его стрелять один раз и сматываться поскорее. Ему было досадно, что армейские инструкторы не послушали домашнего совета. Он уже точно понял – армия прекрасное учреждение, но убедился: ей не хватает некоторого соприкосновения с действительностью. Сегодняшнее утро, по его наблюдениям, столкнуло армию с нею прямо в лоб.

Со своей новой позиции он увидел, что немецкая пехота всё ещё продвигается, хотя осторожнее, чем ранее. Робсон выбрал следующего колбасника, которому, казалось, нравилось командовать окружающими, и со всей основательностью прострелил голову. На его взгляд, это значительно задержало немцев на выбранном участке.

У сержанта Перри сложилось такое же мнение. Наступление на позиции его взвода стало вялым, так как несколько унтеров поплатились за явные командные навыки. Немцы прекратили наседать. По рядам американцев пробежало волнение – они наконец-то увидели колеблющегося и отступающего противника. После восьми часов отступления такое зрелище только радовало.

Лейтенант Гришэм посмотрел вниз.

— Сержант, перегруппируйте людей. Это была просто разведка боем, прощупывание обороны в попытке понять, какие у нас силы. Основные ударные части колбасников появятся совсем скоро.

Перри кивнул.

— Они не смогут выдавить нас, пока не разгребут завал на дороге. Для этого потребуются сапёры. Какое-то время мы всё равно отыграли.

— Ага, благодаря Сирли и его базуке. Похоже, этот парень что-то имеет против танков.

Над Коломенским паровозостроительным заводом, В-17E "Мемфисская красавица"[166]

— Подходим к точке встречи, — лениво дублировал доклад штурмана полковник Холланд. Три бомбардировочные эскадрильи напряглись как следует, и подняли в небо почти две сотни B-17, теперь идущие плотным строем. Далеко на северо-западе ещё три эскадрильи бомбардировщиков приближались к Москве-Сортировочной. Более чем четыреста тяжелых бомбардировщиков дошли до цели и сейчас перестраивались, становясь на боевой курс. Дни, когда десяток машин появлялся над объектом в рассеянном порядке, минули.

Москва тянулась перед ними до самого горизонта. По сравнению со всеми предыдущими целями, город был просто огромен и сиял под солнцем. В точности как и предсказывала метеослужба, кромка дождевых облаков только-только осталась позади. Земля выглядела как наглядное средство навигации. Ока текла с востока, но через двадцать пять километров резко поворачивала на 90 градусов, на север, после чего ещё через такое же расстояние снова направлялась на запад. И уже потом разворачивалась на юг. На этом участке течение менялось, образуя череду замысловатых петель. Почти точно посередине южного отрезка Ока указывала одним из таких поворотов точно на запад, как нарисованным пальцем. Точка встречи находилась на самом его кончике, а осевая линия выводила бомбардировщики прямо на завод. Такая география иногда заставляла ЛеМэя думать, что Бог был пилотом бомбардировщика.

— Истребители колбасников взлетели и ждали нас под кромкой облачности, но их перехватила 356-я. Много сбили, и ещё больше разогнали по аэродромам на дозаправку и перезарядку. Малыши добивают уцелевших прямо сейчас.

Холланд рассматривал схватки, всё ещё идущие вдалеке от B-17. "Тандерболты" рассеивали группы немецких истребителей задолго до того, как они становились опасны. Сосредоточенная стрельба из пулемётов отгоняла тех, кто изловчился прорваться через эскорт. Так стало очевидно, что бомбардировщики на самом деле неплохо вооружены, и машины сопровождения, уверенные, что всегда успеют вернуться, могут расширить радиус прикрытия.

ЛеМэй неразборчиво буркнул в ответ и довернул "Мемфисскую красавицу" на курс, выводящий бомбардировщик точно на центр Коломенского паровозостроительного. Прямо перед ним Москва-река, крупный и известный приток Оки, вливалась в основное течение, создавая настолько надёжную примету, насколько можно пожелать. Территория завода занимала пять километров в длину и полтора в ширину, располагаясь параллельно городу. Идеальная цель.

Он посмотрел налево, отмечая, как "Салли Б." выполняет синхронный поворот. Полёт сквозь дождь, зенитный огонь постоянные маневрирования стали из сложных упражнений обыденностью. ЛеМэй толкнул сектора газа, разгоняя "Мемфисскую красавицу" до почти 500 километров в час. Чем быстрее они пройдут сквозь зону обстрела, тем больше самолётов и экипажей вернётся домой.

— Ничего себе, как садят! Посмотри!

Небо перед ними стремительно чернело, но не от дождевых облаков, а от злых тёмно-серых клубков разрывов. Москва была большим городом и единственным коммуникационным и транспортным узлом на сотни километров. Защищали её соответственно. Разведка докладывала, что оборона всех стратегических пунктов дополнительно усилена зенитками. Это означало, что меньше орудий направлено для поддержки войск на линии фронта. Для ЛеМэя уже только этот факт был доказательством, что постоянные бомбардировки оккупированной немцами русской земли дают результат.

"Мемфисская красавица" уже начала подрагивать от ударных волн, войдя в зону действия зениток. На этот раз всё было по-другому. Обычно разрывы, достаточно близкие, чтобы покачнуть бомбардировщик, появлялись редко. Сегодня они вспыхивали почти непрерывно, и полёт напоминал поведение корабля в шторм, а не случайные удары мёртвой зыби. Искушение уклониться было весьма сильным, но ЛеМэй одёрнул себя. Математика доказала, что манёвр ничуть не уменьшит вероятность наскочить на разрыв – как и полёт по прямой. Странно, но стук мелких осколков по фюзеляжу действовал успокаивающе.

По левому борту шла "Милаха", сохраняя своё место в строю. В одну секунду её окутало сразу несколько облаков разрывов, а в следующую весь промежуток крыла между правыми двигателями полыхнул оранжевым шаром. Наверняка прямое попадание 8–8, подумал ЛеМэй. То, что осталось от правой консоли, закувыркалось в воздухе, а "Милаха" перевернулась на спину и медленно завращалась, падая. Остальные бомбардировщики могли сделать только одно, и Холланд отдал приказ.

— Смотрите за парашютами!

— Никого не будет.

Бортинженер озвучил очевидную истину, и все это поняли. Как только самолёт начинает вращаться подобным образом, центробежные силы не дают выбраться из него. Оставался неопределенный шанс, что конструкция разрушится раньше, чем рухнет на землю, и тогда можно просто выпасть наружу. Но до этого момента ещё далеко.

— "Гонщица" горит, — обернувшись, сказал Холланд, пока ЛеМэй сосредоточился на удержании высоты и скорости. — Наблюдаю ясно. Внутренний правый двигатель выбит. Погасили, зафлюгировали винт. Уверенно держатся на трёх моторах.

— Бомбардир на связи. Одна минута до точки сброса.

— Принял, самолёт твой.

ЛеМэй убрал руки и ноги, и почувствовал крошечные движения, которыми бомбардир "Красавицы" направлял всю колонну в заходе на цель. Потом послышался шум открывающихся створок бомбоотсека, и восемь полутонных бомб, ради которых и затевался этот полёт, ушли вниз. Полковник отметил, что самолёт удержался на своём месте после сброса. Несколько машин рядом дымили поврежденными двигателями, но в целом боевой порядок шёл как на привязи.

— "Пяденица" падает, — прозвучал доклад по внутренней связи. Голос был беспристрастен, но ЛеМэй почувствовал досаду от потери ещё одного бомбардировщика. — Хвостовой стрелок выпрыгнул. Стрелок нижней башни тоже. Ещё четыре вышли через бомбоотсек.

"Пяденица" уже тянула за собой жирный бурый след. Оба внутренних двигателя стояли. Пилот освобождался от бомб, надеясь удержать самолёт в воздухе, но тщетно. От фюзеляжа начали отваливаться куски, в струе дыма появились языки пламени. Следом под напором огня сдались лонжероны, и B-17 рухнул со сложившимися крыльями.

— Сброс завершён, — слова просто подтвердили свершившийся факт, понятный по поведению "Мемфисской красавицы". Без бомб было гораздо легче. — Самолёт ваш, полковник.

— Внимание всем! Подготовиться к повороту на курс 095!

Бомбардировщик начал длинный правый разворот. ЛеМэй заметил, что поворот сбил с толку системы наведения зениток, и ещё долгие мгновения разрывы пятнали небо в стороне. Потребовалось примерно десять секунд, чтобы целеуказатели выдали новое решение. Ну вот они, те самые десять секунд. Позади на цель заходил второй рейд, частично отбомбившийся по Москве-Сортировочной, а первый уже вставал на курс к дому.

В этот момент раздался грохот и сильный удар заставил "Мемфисскую красавицу" пошатнуться на один борт. ЛеМэй почувствовал, как что-то влажное ползёт по лицу. Это всё потом. Внутренний левый двигатель горел, поток оранжевого пламени, стекающий по крылу, оставлял подобный комете след. Сейчас надо было беспокоиться только о том, как сбить пламя. Конструкторы загодя предвидели такое, и оборудовали B-17 углекислотными огнетушителями. Но сначала необходимо отрезать двигатель от подачи топлива, полностью заглушив его и перекрыв трубопроводы. ЛеМэй убрал газ, отключил питание бензонасоса. Как только винт остановился, он активировал огнетушители. Через несколько секунд поток пламени затрепетал и иссяк. Теперь можно было осмотреться. В кабине образовался настоящий хаос.

Всё выглядело так, будто несколько нью-йоркских банд решили устроить разборку в условиях ограниченного пространства. Лобовое стекло, приборная панель и боковые окна были забрызганы невероятным количеством крови и какими-то неопределяемыми ошмётками. ЛеМэй посмотрел на себя. Его кожаная куртка и лётный костюм тоже оказались целиком залиты кровью, а по очками что-то стекало. Полковник Холланд, сидевший на месте второго пилота, обмяк в кресле и был мёртв. Осколок снаряда, взорвавшегося рядом с "Мемфисской красавицей", снёс ему челюсть и выворотил б?льшую часть шеи.

— Бортинженер – в кабину. Стрелок-радист, прими верхнюю башенку.

ЛеМэй посмотрел направо и увиденное потрясло даже его. Из боевого порядка медленно вываливался B-17, хотя все его двигатели работали. Прямое попадание из зенитки снесло почти весь нос. Кабина бомбардира и штурманская выгородка отсутствовали полностью, а то, что осталось, было перекручено и искорёжено. Почему самолёт вообще летит, выходило за рамки понимания.

— "Гончая Запада", отзовитесь кто живой.

Ответ прозвучал с едва скрываемым страхом.

— Всё очень плохо. Снаряд взорвался у самого носа. Штурман и бомбардир просто исчезли. Командир и второй пилот мертвы.

— А вы кто? Бортинженер?

— Нет, сэр. Он ранен, не осилит. Много мелких осколочных. Его место занял Фрэнки. Я Сэм. Мы бортовые стрелки.

— Бортовые стрелки? — На этот раз ЛеМэй порадовался, что частичный паралич лицевого нерва не даёт ему быстро изменить интонацию. — Сколько у вас часов налёта на B-17?

— Ни одного, сэр, — стрелок, очевидно, достаточно пришёл в себя и осознал, что говорит с офицером. — Два часа на кукурузнике в 50 лошадиных сил.

— Сгодится. Ну, будем надеяться, по крайней мере. Самое главное сейчас – не отстать от строя. Фрэнки понимает, что он делает?

— Он считает, да. Он раньше смотрел за работой бортинженера, когда больше нечем было заняться. И ещё ездил на мотоцикле.

О боже правый.

— Тогда скажи ему, что вам надо включить максимальный газ, или просто установить автоподачу топлива на "высокую мощность". Забейте на точную регулировку, просто сделайте как я сказал. Вы должны удержаться в строю. Только не забудьте рассказать об этом, когда приземлимся. Техники не откажутся поменять моторы, но не над вражеской же территорией.

— Так точно, сэр.

ЛеМэй вновь оглядел кабину. Останки полковника Холланда уже убрали с места второго пилота, и даже отдраили кресло от крови и ошмётков тканей, насколько это было возможно в воздухе. Бортинженер принял пост и покосился на пробоину в правом борту.

— Сэр, этот осколок летел за вами. На дюйм дальше к хвосту, и он снёс бы вам голову.

ЛеМэй глянул на дыру и рыкнул:

— Да хрен там.

Чувашский плацдарм, неподалёку от Тимяшей, 746-й танковый батальон

Полковник Лонг размышлял над полученными сведениями. Воспользовавшись понемногу ослабевающим дождём, он отправил разведгруппу, чтобы изучить вражеские позиции в Тимяшах. Восемь бойцов на двух джипах объехали район, где, как предполагалось, окопались немцы, и вернулись с подробным докладом. Силы противника состояли всего из сотни пехотинцев, нескольких единиц бронетехники и одной или двух противотанковых пушек. Даже для его значительно ослабевшего батальона это казалось посильной задачей. Если справимся – отобьём свой отрезок фронта, а подразделения севернее усилят нас и стабилизируют его. Он позвал майора Барндоллара к танку, выбранному вместо своего предыдущего.

— Ну, Джордж, выдвигаемся. Пусть колбасники думают, что мы до сих пор застряли в грязи. Я возьму вторую роту, и пойдём пробивать оборону. Первая и третья расширят дыру, которую проделаем мы.

Жаль, что у меня нет здесь разведки на лёгких танках. Вот уж удружил Ветреный Фредди – раздёргал батальон куда попало, не оставив нам усиления. Без поддержки пехоты остаётся только надеяться, что немцев напугает один вид моих танков, сопровождаемых водителями грузовиков и поварами с походной кухни.

К удивлению полковника, всё получилось как и было задумано. Столкнувшись с пятнадцатью танками, пара T.IV не стала ввязываться в безнадёжную перестрелку и отошла. Пехота отступила вместе с ними, укатив лёгкие 50-мм пушки на руках. Именно для таких случаев и создавались "Шерманы". Танковые орудия стреляли по целеуказанию Лонга, подгоняя отступающих немцев. Часть из них попряталась в развалинах по обе стороны улицы, проходящей через деревню. Остальные бросили пушки и убежали в поисках укрытия. "Шерманы" прибавили скорость и вошли в промежуток между зданий восточной окраины. Машина Лонга тоже покатилась быстрее, нагоняя побеждённых немцев – картинка просто по учебнику.

К сожалению, это был русский фронт, и полковнику пришлось на своей шкуре узнать, как быстро мечты могут обернуться кошмаром при столкновении с немецкими ветеранами. Деревня Тимяши состояла из двух обособленных частей, разделённых овражистым пустырём. Едва "Шерманы" вышли на открытое место, по ним ударили ПТО. Лонгу хватило времени только чтобы понять – он сам въехал в умело разработанную западню. Прямое попадание разбило ленивец и порвало траки. Мехвод успел перебросить передачу на задний ход. Танк описал короткую дугу, разматывая гусеницу и сползая в садик перед домом. Удобная и укрытая позиция, попавшаяся по чистому везению. Полковник понимал, что такое повреждение можно исправить только в рембате – силами экипажа не справиться. Ощущая неминуемую катастрофу, он приказал команде остаться с машиной, а сам пошёл посмотреть, что происходит вокруг. Обстановка была ещё хуже, чем он мог представить. Один из танков застрял носом вверх в дренажной канаве, экипаж лежал рядом. Остальные вспыхивали под плотным, прицельным огнём. Обернувшись, Лонг увидел, что "отступающие войска" сплотились, заняли новые позиции и хлопнули дверью, закрывая ловушку. Обе "брошенных" противотанковых пушки стремительно перекатили. Теперь они лупили по слабо защищенным кормовым частям "Шерманов". Пехотные отделения немцев тем временем окружали американские войска и методично истребляли их.

На юге было ещё хуже. Первая и третья роты, которым задали расширить прорыв в обороне Тимяшей, упёрлись прямо в заслон грамотно расположенных противотанковых пушек и панцеров. Они разносили "Шерманы" на куски, усыпая землю горящими обломками американских танков. Математика была проста и безжалостна – 746-й танковый батальон прекратил существование. Лонг ощущал острое чувство вины. Пока он ждал ослабления дождя, немцы приготовили небольшой отряд-приманку. И когда он отступил, показав паническое бегство, американцы сами влетели в западню.

Лонг вернулся к экипажу. В саду, кроме его команды, уже ждал майор Барндоллар и его люди – всего десять человек. Кроме них, подходили другие уцелевшие танкисты, но много их быть не могло. К тому же немцы рано или поздно начнут прочёсывание деревни, чтобы отыскать всех, кто нашёл где спрятаться. И им стоило бы убраться отсюда до того.

— Куда, Билл?

— На север. Танки и мотопехота колбасников наступают с юга, по дороге от Канаша. Мы будем уходить на север, подальше от них. Я слышал, что какие-то наши части зацепились у Климово.

Никто не сказал ни слова. Маленький отряд выживших танкистов начал свой долгий поход.

Чувашский плацдарм, Климово, сводная группа 83-й пехотной дивизии

— Это же танк!

— Только Сирли не говорите, ещё взорвёт.

— Это "Шерман", он из наших!

— Всё равно взорвёт. Он ненавидит танки. Как только заметит, сразу взрывает. Детский испуг, что ли?

— Кто такой Сирли?

Лейтенанта Джейка Фуллера с самого утра преследовали знамения. Насколько он знал, из всего 746-го батальона уцелел только его танк. Он догадывался, что где-то ещё есть отставшие вспомогательные части, которые на чём-то добираются к месту сбора, но не видел их. Видел только "Шерманы" танковых рот, разбитые немецкими танками и ПТО. А мысль, что его прямо сейчас могли подстрелить свои же, заставляла бегать по позвоночнику мурашки.

— Один из моих стрелков. Взял базуку и оказался настоящим охотником за танками.

Гришэм тоже не отошёл от утренних событий. Среди них хорошим было только внезапное владение Сирли противотанковым гранатомётом.

— А что вокруг творится? От командования мы получаем только какую-то ерунду.

— Как и все остальные. Колбасники изрядно пробили фронт. Наш батальон попытался устроить контратаку на Ленино. Мы единственные, оставшиеся в живых. Судя по тому, что мы видели по дороге сюда, все стягиваются к Канашу. Если закрепиться здесь, это даст им какое-то время.

— И в чём смысл? Упереться и стоять здесь, пока не подойдут, наконец, резервы? — Гришэм изо всех сил пытался вникнуть в обстановку, хотя всё, казалось, летит к чертям.

— Да нет никакого смысла. И резервов нет. Ветреный Фредди раздробил все части и мелко рассыпал их по переднему краю. Вот нас немцы и бьют по одному. А мы стараемся сделать что можем, там где можем, и надеемся, что всё как-то обустроится.

— Значит, будем держаться тут, сколько получится, а потом отступаем к Канашу.

Гришэм наконец обдумал ситуацию и понял, что это единственный способ. Колвино было подходящим местом для блокирования наступающих сил противника, но и только. Канаш важнее. Все дороги в районе сходились туда. И это был город среднего размера, а не деревня, которую моторизованная группа немцев легко возьмёт с наскоку.

То, что случилось в следующий момент, вовсе не порадовало лейтенанта. Нарастающее завывание сверху обозначило артналёт с большого расстояния. Снаряды рассеянно рухнули на высоту 180, не выдав никаких признаков концентрации огня или стрельбы по определённой цели. Несколькими часами ранее Гришэм, пожалуй, принял бы такой обстрел за непрофессионализм, но за прошедшее с начала дня время он многому научился, и понимал – немцы зря снаряды тратить не станут. Если они сыпанули, с виду будто наугад, значит так и задумывали. Но зачем?

Лейтенант подполз к месту, с которого было хорошо видно дорогу, до сих пор перегороженную разбитым Т.IV. Подсознательно отметив, что ни одной машины так и не появилось, он обратил внимание на Климово. Северный и западный края небольшого города прятались в клубах дыма от постоянной стрельбы немецких гаубиц. Ещё чуть дальше местность повышалась, образуя дугу холмов длиной примерно в четверть круга. Орудия располагались именно там. Внезапно Гришэм понял, насколько изменилась погода за считанные минуты – он беспрепятственно мог наблюдать всё на несколько километров вокруг. Проливной дождь ослаб, превратившись в лёгкую ненавязчивую морось.

— Посмотри, — Фуллер оставил свой танк на обратном скате и присоединился к лейтенанту. Он протянул ему бинокль и показал на длинный склон, ведущий от гребня в сторону Климово. Гришэм увидел небольшие группы немецкой пехоты, пробирающиеся к городку. Одно отделение пробегало несколько метров, залегало, и осыпало пулемётным огнём американские позиции на окраине, прикрывая остальные. Потом следующее отделение подавляло оборону, а другие бежали. Это была обычная тактика поочерёдного продвижения при штурме, но выполнялась она с такой чёткостью и профессионализмом, каких ни один американский офицер раньше не видел. Прямо в рядах пехоты ползли самоходки, подавляющие прямой наводкой любой очаг сопротивления. Гришэм видел, что оборона на северной окраине города уже начинала сыпаться.

— Они связали нас здесь, и в это время берут город. Потом перекроют путь отступления и займутся нами.

Гришэм понял, что он видит, но потрясло его другое – с какой скоростью понеслись события. С момента, когда Сирли сжёг танк, прошёл всего лишь час, а немцы уже начали размеренную, всестороннюю атаку.

— Нам надо убираться.

Фуллер смотрел, как немцы вплотную подходят к окраинам Климово. Штурмовые орудия в сопровождении пехоты уже продвигались среди домов. Любое сопротивление пресекалось огнём из 75-мм орудия.

— Устройте раненых на танке, мы их повезём. Остальные идут пешком. Если протянем ещё немного, то здесь и останемся.

На всё про всё ушло десять минут. К этому времени немецкие пехотинцы дошли почти до центра города, легко преодолев хлипкую оборону. От осознания, что его люди снова отступают, у Гришэма появилась оскомина. На пути им попался небольшой хутор, Чурашево. В нём обнаружились четыре трёхосных американских тягача. Как только танк остановился, из избы к "Шерману" выбежали артиллеристы. Фуллер спустился с башни и подошёл к их командиру.

— Вам нужна помощь?

Сержант, путаясь и едва не рыдая, поведал их злоключения. По-видимому, огневую позицию немцы накрыли интенсивным артобстрелом. Части прикрытия бросили тех, кого должны были защищать, и убежали. Сержант артиллерии показал на грузовики и на пару уцелевших 105-мм гаубиц – всё, что осталось от его батареи. Четыре лёгких тягача, "Додж?", джип, два орудия и 17 человек. Немецкие артиллеристы знали своё дело.

— Просто вытащите нас отсюда, — озвучил сержант очевидное. Гришэм погрузил своих людей в грузовики, расчёты прицепили орудия к двум другим.

— Лейтенант, у нас тут два снаряда лежат! — крикнул Сирли из кузова.

Гришэм улыбнулся.

— У нас танковый батальон численностью в один танк, почему бы не появиться артиллерийской батарее с двумя снарядами? Надо просто подобрать по дороге ещё несколько. Валить пора, пока нас колбасники на гусеницы не намотали.

Московский фронт, Суровка, аэродром № 33, КДП

— Как всё прошло, Бен?

Бригадный генерал Клейтон Эдкинс уже знал ответ на свой вопрос. Пятьдесят четыре "Мародера" взлетели, и пятьдесят четыре вернулись.

— Как по маслу, — майор Вуд не мог не сравнить этот вылет с катастрофой при атаке на РЛС. — Мы построили курс по радиомаяку, и нас постоянно вели наземные радары. В расчётной точке нам передали снизиться, мы снизились, высыпали бомбы по счислению, и ушли. Я даже не знаю, попали ли куда-то вообще.

— Лётчики сообщают, что над Москвой сильный зенитный огонь, но противодействие истребителей было очень слабым. Так что ваш налёт явно возымел результаты.

Эдкинс посмотрел на выстроившиеся В-26. Задача их рейда как раз и была в том, чтобы прижать немецкие истребители к земле, пока B-17 идут на Москву.

— Сэр, два B-17 просят посадку. "Мемфисская красавица" и "Гончая Запада". Они не могут сесть в Тарловке, там полоса перегорожена разбившимся самолётом. "Мемфисская красавица" докладывает, что не работает один двигатель и есть потери в экипаже. У "Гончей Запада" сильно повреждена носовая часть, а ведут её бортовые стрелки.

— Стрелки? Они не смогут посадить её. Скажите им, пусть прыгают.

— Никак нет, сэр. Они говорят, у них на борту много тяжелораненых, и должны сесть… хщщщщ… просят совета, как это лучше сделать.

— Бен, прими связь и веди их. Сначала пусть садится "Мемфисская красавица", чтобы не разложиться на полосе, — Эдкинс на секунду задумался и хмыкнул, — кажется, намного лучше называть самолёт по имени вместо кода.

Вуд уже сидел за столом связи.

— Да, сэр. Так и есть. Странно, но некоторые экипажи говорят, что теперь их машины более везучи.

Эдкинс насмешливо фыркнул.

— Да уж. Ну, сажайте.

Генерал вернулся к окну КДП и наблюдал за "Мемфисской красавицей", заходящей на посадку. Она выравнивалась на трёх моторах, а стрелок-радист включил красный проблесковый маячок над верхним люком. Раненые на борту, срочно нужна медпомощь.

— Уинт и Кидд поехали, — кто-то из состава диспетчерской службы заметил джип, мчащийся по ВПП рядом с подбитой "Крепостью". B-17 сел идеально, несмотря на неработающий двигатель, и уже на половине полосы почти остановился. Затем три оставшихся двигателя взревели, выкатив самолёт на рулёжную полосу. Как только "Мемфисская красавица" остановилась, её окружили машины скорой помощи и пожарные экипажи.

— Лучше вон на то посмотрите, — Эдкинс затаил дыхание, когда на глиссаду встала "Гончая Запада". Он честно не мог понять, как самолёт в таком состоянии всё ещё держится в воздухе. Нос впереди кабины был оторван полностью, а сама кабина выглядела путаницей из металла и стекла. За его спиной Вуд руководил действиями двух стрелков, неожиданно ставших пилотами.

— Стрелок нижней башни вылез? — вопрос Вуда был важен. Если шасси повреждены, то нижняя турель схлопнется, как виноградина в прессе.

— В основном да, сэр, — диспетчерскую обежало хихиканье внезапного экипажа. Хотя юмор явно был чёрным.

Это приземление куда как отличалось от ровного, профессионального захода "Мемфисской красавицы". "Гончая Запада" пошатывалась в воздухе, переваливаясь с боку на бок, её крылья от неловких движений рулями дёргались. В какой-то момент одно основное колесо коснулось полосы слишком сильно, машина скозлила и отпрыгнула. Неопытный пилот перегнул и приложил бомбардировщик другой стойкой, снова подлетев над аэродромом. Наконец ему всё-таки удалось выровняться, притереться обоими основными стойками как положено и самолёт покатился по полосе в сторону стоянки.

На мгновение Эдкинс подумал, что "Гончая Запада" таки села, но повреждений от двух увесистых ударов, вместе с последствиями зенитного огня, оказалось слишком много. Шасси сложилось, самолёт сел на брюхо и пополз, медленно съезжая с полосы и разворачиваясь. В итоге B-17 остановился на траве сбоку от бетонки. Уинт и Кидд уже мчались туда. Ровно к моменту, когда "Мемфисская красавица" остановилась на площадке за рулёжкой, они уже подкатили к подбитому B-17. Выпрыгнули из джипа, подбежали к самолёту и исчезли внутри. Несколько секунд спустя они появились с первым из раненых. Уложили его на сиденье и вернулись за следующим.

Вскоре на стол Эдкинса лёг список потерь в экипаже "Гончей Запада". Двое погибших, их уложили на носилки и укрыли брезентом. Троих увезла скорая, и трое остались невредимы. Остальные машины скучковались у "Мемфисской красавицы". Он понял, что определённо что-то пропустил, так как заметил Уинта, уже помогающего раненому лётчику с "Красавицы". Осмотревшись, он как раз увидел на пороге КДП коренастую фигуру, покрытую кровью и какими-то невообразимыми клочьями.

— Кёртис? Чёрт возьми, тебе же надо в госпиталь!

Сейчас даже частичный паралич лица не остановил волнение в голосе ЛеМэя.

— Всё в порядке, это не моё. Холланд ушёл в верхнюю тундру. Зенитка. А кто те два сержанта? Которые первыми рванулись к самолётам?

— Уинт и Кидд. По ряду причин они взяли на себя обязанность вытаскивать экипажи из повреждённых машин. Если случается крушение, они первыми прибывают и уходят последними.

— Рисуются?

— Нет. Я думаю, они, в некотором роде, нашли своё призвание. Это началось, когда мы потеряли все "Мародёры" в налёте на Луговской. Сейчас они повесили у себя в комнате схемы компоновки B-17 и B-26, и изучают, как лучше всего эвакуировать раненых из аварийного самолёта. Хорошо влияет на боевой дух. 26-е своенравны при посадке даже в обычных условиях, а после боя, если есть повреждения, вовсе нелегки в управлении. И знать, что на земле их уже ждут два человека, готовые в случае чего вытащить – дорогого стоит.

— На них есть представления?

— Думаю, да. Я, по крайней мере, от себя уже написал. Они заслуживают наград, бог мне свидетель. Кто хладнокровно полезет в горящий самолёт, чтобы вынести оттуда раненых? На мой взгляд, это достойно чего-то большего, чем медали. В общем, мне уже позвонили из штаба "Девятки", и попросили переправить экипажи туда. Вот что, иди вымойся, приведи себя в порядок, и поговорим. А пока я позвоню в Большую Тарловку, и скажу, что у нас две их птички. "Мемфисская красавица" после небольшого ремонта отправится домой, но "Гончая Запада" однозначно под списание.

Чувашский плацдарм, Сеитово, главный штаб американской экспедиционной армии

— Генерал Фредендаль? Генерал Эрнест Хармон[167], представляюсь по случаю прибытия на службу. У меня приказ принять командование Второй танковой дивизией, а также должность вашего заместителя командира корпуса.

Фредендаль весь аж ощетинился.

— А что Вторая танковая? Она застряла на другом берегу Волги. Нам здесь есть о чём беспокоиться, и вовсе не о подразделении, до которого сто двадцать километров. Колбасники прорвались, и их невозможно остановить. Понимаете? Они прорвались, и остановить их невозможно.

Хармон посмотрел на командующего с неприкрытым отвращением. Фредендаль непрерывно курил, и генерал ощущал запах виски в его дыхании.

— Сэр, могу я узнать о ваших ближайших намерениях?

Фредендаль истерично повторил своё замечание о прорыве немцев, и добавил:

— Я издал приказ о выводе штаба и его перебазировании. Здесь всё будет уничтожено.

— Со всем уважением, а не преждевременно ли это, сэр? До колбасников девяносто километров на запад.

Вспышка гнева могла поджечь всё деревянное в кабинете.

— Если вы думаете, что так много знаете про обстановку, то принимайте командование! Мне надо вздремнуть.

Фредендаль торопливо начёркал приказ о передаче полномочий, и вылетел как ураган. Хармон, глубоко вздохнув, взял бумагу. Это же трус, и душевно, и физически. Что здесь, черт подери, творится? Он подошёл к стене и посмотрел на карту с значками, прикреплённую к стене.

— Я на вашем месте не доверял бы этой расстановке.

В кабинет вошёл полковник Андерсон.

— У нас на узле связи карта намного лучше. Мы составили её по радиоперехватам, как наших частей, так и противника. Генерал Фредендаль издавал такие приказы, которые никто не мог понять, и в итоге командиры подразделений стали действовать по собственному разумению. Поэтому всё свелось к сдерживающим действиям везде, где можно, пока кто-нибудь не возьмёт на себя ответственность. Вам надо поговорить с генералом Уордом, командиром Первой танковой.

— Повесьте её здесь. И согласуйте время с Уордом, чтобы мы могли пообщаться. Полковник, как бы вы могли охарактеризовать сложившуюся обстановку за тридцать секунд?

— Колбасники прорвали фронт на участке 83-й пехотной дивизии и углубились не менее чем на десять километров. А скорее всего, больше. Они уничтожают разрозненные и беспорядочно отступающие подразделения 83-й дивизии. Но из-за собственных потерь за прошедшие два года они сильно зависят от дорог и блок-постов на них. Самая хорошая для нас новость – поступление в войска противотанковых гранатомётов. Для немцев это полная неожиданность, и они пока не поняли, как противодействовать пехоте, способной уничтожать танки на уровне взвода.

Хармон уважительно кивнул.

— Ровно тридцать секунд. Какие у нас есть резервы?

— Здесь рядом, в Калиновке, базируется командование Первой танковой. Фредендаль пытался раздробить её и распределить по частям переднего края, но генерал Уорд отказался подчиниться, и пригрозил обратиться к генералу Маршаллу. И Ветреный Фредди сдал назад. Приказ как бы есть, но все сделали вид, что его никогда не было.

— Какое безумие… Итак, мы располагаем полноценной бригадой на северном фланге прорыва. И прямо сейчас подходят ещё три бригады и пехотная дивизия. Думаю, с такими силами мы на кое-что способны.

— Переправка техники через Волгу потребует чрезвычайных усилий, сэр. Колонны растянулись на километры.

— Знаю, сынок. Именно этим мы сейчас и займёмся.

ГЛАВА 7

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Казань, речная паромная переправа

Вой сирен воздушной тревоги был внезапным, но вовсе не неожиданным. Вдоль всей вереницы машин и другой техники, скопившейся на восточном берегу Волги, люди разбегались по местам согласно боевому расписанию. Стволы зениток вздымались в небо. Немецкие истребители-бомбардировщики не первый раз налетали на войсковые колонны, и точно не последний. Но каждый раз они наталкивались на всё больший отпор, и их потери росли. Танки и грузовики несли крупнокалиберные пулемёты. Полугусеничные БТР пехотинцев порой и вовсе три. Опыт – великое дело.

Когда зазвучали сирены, вдоль длинной цепочки танков и грузовиков пробиралась небольшая колонна из пяти машин. В центре ехал разведывательный броневичок M-20[168] с двумя генералами в нем – русским и американским. Перед ним и позади шли два полугусеничника, каждый со счетверённым крупнокалиберным пулемётом. Головным и замыкающим были броневики M-8[169]. Реакция войск на пути этого конвоя случалась разная. Кто-то считал, что эти машины привлекут внимание и оттянут огонь на себя, кто-то – что немецкий самолёт просто попадёт в генералов, а не в них.

Клубящиеся дымные облака, подсвеченные оранжево-красным, отметили первые разрывы. И войска на дороге понимали, что это означает. Немецкий самолёт поразил один из трех небольших пунктов погрузки. Там люди и техника собирались на плоскодонных паромах для переправы. Пока их не заменят, скорость прибытия пополнений ещё больше упадёт. Для кого-то, тем не менее, такое событие было в некотором смысле радостным – все знали, что немцы при атаке делают всего один заход и сразу убираются обратно на запад.

Тем временем, сквозь дым от пожарищ и разрывов бомб появилась шестёрка Bf.110. Четыре неслись над самой дорогой, обстреливая колонны из носовых установок. И ещё два держались выше и позади штурмовиков, очевидно, прикрывая их от атаки с воздуха. Казалось, их опутывает конус оранжевых вспышек и искр – по самолётам били крупнокалиберные пулемёты с каждой машины. Рядом со 110-ми лопались клубки бурого дыма от разрывов снарядов тяжёлых зениток. На восточном берегу Волги располагалось шесть американских дивизионов, расставивших свои орудия вокруг портов Казани. У русских там тоже стояли собственные подразделения, сейчас добавлявшие заградительного огня в и так потемневшее от разрывов небо.

И зенитки уже взяли свою дань. Изначально 110-х было восемь, но двоих сбили, а за третьим потянулись жирные чёрные следы масляного дыма от двигателей. Пилот определённо терял управление, но для прыжка высоты уже не хватало, и всё что ему оставалось – убраться подальше от дороги и отыскать место, где можно шлёпнуться на брюхо. Никто в здравом уме не станет садиться поблизости от войск, которые только что бомбил и обстреливал. Подбитый самолёт уполз довольно далеко вдоль Волги и скрылся из виду, хотя на том участке западного берега немцев не было.

Другие три штурмовика стремительно приближались. Грохот крупнокалиберных пулемётов нарастал и достиг пика, когда они пронеслись над головами в рёве двигателей и выстрелов. Раздались взрывы 50-кг бомб, сброшенных на колонну. Затем всё прекратилось, самолёты ушли, и над дорогой повисла тишина. Её нарушало только потрескивание пламени горящих грузовиков и перекличка людей, которые выносили раненых к санитарам.

— Где, блядь, наша авиация? — вызверился американский генерал на замеченного полковника ВВС.

— Сэр, погода проясняется с запада. Это означает, что авиабазы колбасников уже работают, а над нашими обстановка ещё сложная. Через три или четыре часа развиднеется окончательно, то есть как раз к сумеркам. Темнота будут идти с востока, то есть могла бы сработать на нас, но не сегодня. Самый близкий аэродром, на который мы можем рассчитывать, 108-й здесь в Казани, а "Тандерболты", базирующиеся там, сейчас возвращаются от Москвы.

— Они должны поддерживать наши войска на линии фронта, — генерал был более чем уверен в этом.

— Поэтому сейчас идёт реорганизация. Тактическая авиация, B-26, A-20 и P-39, переходит в 9-ю авиадивизию. Они будут заниматься поддержкой. Два бомбардировочных крыла B-17 и истребительная группа P-47 объединяются в 8-ю авиадивизию. Это стратегическая авиация. P-38 и F-5 делятся между ними поровну.

Офицер связи ВВС понимал, что под ковром продолжалась борьба за то, как должны развиваться воздушные силы армии. Разделение на две дивизии всегда предполагалось, так или иначе, но делёжка ресурсов в какой-то момент привела к практическому результату.

Слушая этот разговор, генерал-полковник Конев поражался тому, как щедро американцы вливают средства в войну. Казалось, их национальный девиз – "Зачем выбирать?". Столкнувшись с необходимостью выбора между фронтовой и стратегической авиацией, они обеспечили и ту, и другую. Наземная армия, встреченная на пути, была ещё одним примером. Когда американцы начали выводить силы на Волжский фронт, рассчитывалось, что их подразделения будут по размеру такими же как русские или немецкие. Поэтому транспорт и средства обеспечения запланировали исходя из этого.

Однако сегодняшняя поездка показала ему, что они ошибались, и результатом были постоянно задерживающиеся конвои. Американские подразделения оказались втрое больше своих русских эквивалентов и вдвое – немецких. Еще более поразительным стала полная механизация. В американской пехотной дивизии танков насчитывалось больше, чем в немецкой танковой, и больше артиллерии, чем в немецком корпусе. Дать орудия командованию дивизии или корпуса? К чему выбирать? Дайте обеим, да побольше! Как только американцы разберутся в собственной системе управления, расстреляют нескольких идиотов и наберут практический опыт, всё у них пойдёт как надо.

К таким размышлениям Конев пришёл в итоге событий и новостей последнего часа. Партизаны передали первые доклады о результатах воздушного налета на Москву. Радиопередачи с оккупированной территории были чрезвычайно рискованным делом. Их устраивали только когда требовалось сообщить по-настоящему важные сведения. Немцы слишком быстро перехватывали сигнал и пеленговали рацию. Но передача дошла, и Конев задумался, сколько партизан погибло, чтобы обеспечить её.

Бомбардировщики полностью разрушили две сортировочных станции в Москве и разнесли самый большой паровозостроительный завод в стране. Пройдёт не один день, когда немцы смогут восстановить взорванные пути – а Москва была единственным железнодорожным узлом, через который снабжается армия, атакующая Чувашский плацдарм. Как только фашисты израсходуют наличные боеприпасы и сожгут топливо, окажутся на бобах. Замечательно. Американцы вывели из игры целый армейский корпус гитлеровцев, не стронув с места ни одного наземного подразделения. Ценой всего семи "Летающих Крепостей" и части их экипажей они накинули петлю на шею значительной части фашистской армии.

M-20 ехал дальше вдоль длинных цепочек грузовиков и танков, остановившихся на дороге. Конев смотрел на своего напарника, отмечая его угрюмый вид, доходящий до состояния грозовой тучи. Гнев буквально искрился вокруг него. Очень интересно. Я ещё не видал, как выходит из себя американский генерал. Он найдёт тех, кто, по его мнению, саботируют обеспечение боевых действий, или придумает что-то более дельное? Зачем выбирать? Возможно, он сначала придумает, а потом расстреляет тех, кого найдёт.

Переправа перед ними могла обрабатывать только один паром за раз, и он уже был занят одним из четырёх танков, готовых к погрузке. Экипаж перемещал ещё два по замысловатой траектории, явно намереваясь запихнуть и пятый. Их усилия осложнялись нервной лошадью, которая танцевала и вставала на дыбы в самом начале погрузочного пандуса. Трое солдат пытались успокоить её, но безуспешно. Американский генерал вылез из броневика и поднялся к грузовым мосткам.

— Кто здесь главный?

Простой вопрос был задан настолько лютым и ядовитым тоном, что у повидавшего всё тридцатилетнего унтера подогнулись ноги и ему пришлось сесть.

— Я, сэр, — ответил молодой офицер, новенький, явно ещё не понимающий, кто перед ним и почему так рычит.

— Тогда объясни мне, что, блядь, здесь творится?..

Голос генерала был чуть тише настоящего рёва, но совсем ненамного. Офицер побледнел и отступил, но это не сильно ему помогло.

— …и что эта ёбаная лошадь делает на пароме?

— Приказ генерала Фредендаля, сэр. Он потребовал, чтобы его лошадь перевезли прямо на следующем пароме.

— У нас здесь тридцатикилометровая колонна танков, техники и людей, которых обстреляли из-за этой ёбаной лошади!

На этот раз генерал взревел в полный голос.

— Там на дороге есть чьи-то дети, погибшие из-за тебя. Ты пойдёшь рассказывать их родителям, что их сын умер из-за лошади? Я покажу сейчас, как решаются такие вопросы.

Генерал выдернул из кобуры армейский "Кольт", тщательно прицелился в звёздочку на лбу лошади и выстрелил. Она рухнула замертво, но по наблюдавшим за этим людям прошелестел одобрительный ропот.

— Разделай её и раздай мясо гражданским, всем кто захочет. И почему паром ещё здесь?

Офицер, отвечающий за погрузку, смертельно побледнел и очень захотел очутиться подальше отсюда.

— Сэр, генерал Фредендаль прочитал, что паромы рассчитаны на пять танков, и приказал, чтобы ни один не отправлялся без полной нагрузки. Требуется десять минут, чтобы закатить первые четыре, и час или больше, чтобы устроить место для пятого.

Генерал посмотрел на реку. Кроме верениц техники, ждущей погрузки, впустую простаивали и паромы. Во время последнего налёта утонули два, и ещё три были повреждены.

— С этого времени ни один паром не задержится под погрузкой дольше десяти минут. Если он не будет полностью загружен, отправляй как есть.

— Но приказ генерала Фредендаля… Он сказал, что отдаст меня под трибунал… — офицер замер, уставившись на ствол револьвера, указывающего точно на его лоб. Он никогда раньше не представлял, насколько велик 45-й калибр[170], и к нему пришло внезапное понимание, что могла чувствовать лошадь.

— У тебя есть выбор. Трибунал от имени Фредендаля, или на корм осетрам. Отправляй, блядь, паром!

Офицер сошёл с палубы и дал отмашку. Следующий паром переместился под погрузку, принял четвёрку "Шерманов", и всего через восемь минут отбыл. Его место занял другой, на который поползли полугусеничники. Американский генерал отошёл к броневику под ликование, раздающееся от длинной колонны, которая наконец-то начала двигаться, так как паромы шевелились всё быстрее.

Генерал-полковник Конев посмотрел на своего попутчика с новым интересом.

— Похоже, товарищ Георгий, вы преуспеете на Волжском фронте.

Приволжский, аэродром № 108

За время полёта над западным берегом Волги гнев Эдвардса переродился в ледяную ярость. Теперь, сидя напротив инструкторов, он даже не осознавал, что в третий раз рассказывает историю гибели Джексона, случившейся одновременно с тем, как сам он меньше чем за минуту сбил двух немцев. Тем не менее, инструкторы тщательно отмечали каждую подробность и сравнивали детали рассказов. Они не искали противоречивости, просто незначительные различия лишний раз подтверждали уже услышанное. Доказательств искомого хватало, и теперь можно было вернуться к предмету разговора.

— Лейтенант, у нас есть подобные отчеты 4-й и 56-й групп. Сейчас мы анализируем записи всех фотопулемётов[171].

— Я более чем уверен, что они есть на моём.

— Надеюсь, так и есть, но тем не менее. Какие особенности были у тех 190-х, которых вы перехватили?

— Другой окрас. Обычно у 190-х зелёные либо тёмно-серые крылья, а фюзеляж светло-серый и покрыт круглыми тёмно-зелёными пятнами. Эти были целиком тёмно-серыми, со светло-серыми кляксами на фюзеляже. Ещё по сравнению с предыдущими они более вялые.

— Точно "Вепри", версия 190-го в виде ночных истребителей. Их оснастили подавителями выхлопа, чтобы не было пламени, радиооборудованием для слепого полета и усиленным вооружением. 13.2-мм пулемёты в носу и четыре 20-мм пушки MG151[172]. Первого вы и Андерсон сбили вместе? Ваш рассказ в точности описывает это.

— Так и было. Половина сбитого моя.

— Не вопрос. Второго вы сбили, используя метод наживки. В нём было что-нибудь необычное?

Эдвардс покачал головой.

— Совершенно ничего. Способ очень хорошо работает. Если колбасник клюёт, то умирает. Но я заметил кое-что ещё. Когда 190-й взорвался, сначала оторвалось крыло. Был яркий взрыв с белыми искрами, он и оторвал. А потом взорвался весь самолёт.

Инструктор кивнул.

— И это подтверждается другими. Некая особенность постройки немецких истребителей, которая к этому приводит[173]. Русские нашли кое-какие обломки, пригодные к изучению, так что до сути мы доберёмся. А пилот третьего 190-го как раз и расстрелял Джексона, верно?

— Да. Я не назвал бы его человеком, — Эдвардс руками показал ход схватки, изображая последовательность своих манёвров, — я хорошо всё видел. Машина взорвалась вместе с ним. Это должно быть снято.

— Не думаю, что понадобится. Мой напарник участвовал в бою и видел все ваши выкрутасы. Считалось, между прочим, что выполнить такой манёвр невозможно. Так что подтверждаем два с половиной сбитых. Ваш общий счёт теперь равен пяти, и вы становитесь первым пилотом-асом "Тандерболта". Ну всё, разговор окончен, можно выпить за победу.

Эдвардс ушёл, но ярость до сих пор не покинула его. Он зашёл в свой кубрик вылезти из пропитавшегося потом лётного костюма и переодеться в простую полевую форму. Задержался только чтобы взять небольшой пакет и направился в офицерский клуб. Дождь прекратился, и солнце пыталось разогнать остатки жидких облаков. В баре пилоты Яков сидели без дела, завидуя, что B-17 и "Тандерболты" бьют фашистов, а они вынужденно сидят на земле, скованные погодой.

— О, Миша! Как успехи?

Эдвардс ответил в тон вопросу.

— Потеряли три "Кувшина" в бою со 190-ми. Сбили одиннадцать. И ещё неизвестно, что у бомбардировщиков и двух других истребительных групп.

— И сколько фашистов сбил ты? — Колдунов явно радовался достижениям 356-й на свободной охоте.

— Два с половиной. Я наконец собрал целый самолёт, — Эдвардс обнаружил, что грубоватая теплота русских постепенно согревает его сердце.

— Поздравляю, братишка! — воскликнул Колдунов. — Значит, у тебя пять сбитых, и тебе полагается орден Отечественной войны[174].

— Пять мёртвых фрицев – уже достаточная награда.

Лейтенант оттаивал, но память о его комэске, расстрелянном на парашюте, не отпускала.

Лиля Литвяк, сидевшая рядом, пристально посмотрела на него. Поначалу она подумала, что Эдвардс дразнит русских пилотов своими достижениями, но это не продлилось и секунды. Одного взгляда в глаза хватило.

— Что случилось?

Её голос впервые был наполнен сочувствием вместо обычной мимолётной вежливости или учтивого безразличия.

— Фашисты убили Джексона. Схватка изначально была честной, он атаковал 190-го и так увлёкся, что забыл оглянуться. Ещё один "Фокке-Вульф" зашёл сзади и подбил его. Том прыгнул, но тот урод расстрелял его под парашютом.

Эдвардс снова показал ход боя, двигая ладонями. Когда он описал, как использовал крутящий момент от двигателя, чтобы развернуть "5х5" на хвосте, в баре раздались одобрительные выкрики, от которых вздрогнули стёкла.

— Тот совет, товарищ Лиля, что вы дали, оказался очень полезным. Дополнительное зеркало спасло меня. Возможно, если бы Джексон поставил такое и себе, то был бы жив. Позвольте мне сделать маленький подарок. От одного лётчика другому.

Он вынул пакет и вручил под аккомпанемент одобрительных возгласов. Лиля смущённо порозовела, но открыла его и вынул белый шёлковый шарф. Её глаза широко распахнулись – два метра лучшего американского авиационного шёлка, в тридцать сантиметров шириной. Её собственный, синий в горошек шарф, был сделан из искусственного и порядком истрепался за долгие часы полётов на Як-9[175]. Она сняла его и обернула новый вокруг шеи, наслаждаясь ощущением гладкой мягкой ткани. В стране, где третий год идёт война, это был поистине царский подарок.

— Выпьем за американцев, которые погибли сегодня, сражаясь за Родину.

Её голос эхом отозвался в клубе. Русские лётчики-истребители встали и молча осушили стаканы, с силой поставив их на столы и стойку.

— Однажды мы их разобьём от всей души, — объяснил Колдунов. — Но сейчас мы не можем позволить себе пожертвовать даже обычным дешёвым стеклом.

Волга, Ульяновское сужение, бронекатер ПР-73

— Сапёры разгребли для нас проход, — сказал Кеннеди, направляя ПР-73 к просвету в руинах моста. Одно из преимуществ большого количества наших войск на восточном берегу – множество подразделений, которые можно направить на решение срочных задач. Сапёры подготовили нам фарватер, на поддержку выдвинуты два батальона самоходной артиллерии. Жаль, разведвзвод морпехов не удалось привлечь. Кастер даже извинился. Ему очень понравилась идея речного штурма, но у него появились другие приказы.

— Как колбасники собирались здесь пройти? — при свете дня Том нашёл вид обрушенного Ульяновского моста захватывающим. Он даже прихватил с собой фотоаппарат и снял длинный полузатопленный пролёт. — Шнельботы и, пожалуй, БДБ ещё пролезут, так же как и мы, но никак не пароход.

Лейтенант смотрел на проплывающий мимо берег.

— Или пароход останется здесь, пока меньшие суда пойдут дальше, или вообще все высадятся здесь, под Ульяновском. Определённый смысл в этом есть. Мы, по большому счёту, совершенно случайно заняли берег – так сложились обстоятельства. Колбасникам это не нравится. Они хотят думать, что владеют обстановкой. И этот плацдарм должен чертовски их раздражать.

— То есть мы готовимся начать бой, не зная что там происходит, — Том явно был не рад.

— Знаем. Благодаря партизанам и разведчикам ВВС мы хорошо осведомлены, чем занимаются немцы. Так что почему бы нам не справиться?

Кеннеди уже думал над подобными вещами. Считается, что замысел, предполагающий создание единого разведывательно-аналитического центра, должен сработать. Объедините политическую и военную разведку под одной крышей – и каждое направление закроет пробелы, оставленные другими. Только, если это правда, зачем вообще организовывать единое агентство? Если у нас будет несколько специализированных, изучающих ту или иную задачу с собственных точек зрения, разве они не сделают точно так же? Вот только это не даст моему отцу и Доновану той власти, к которой они стремятся. Они хотят управлять принятием решений, основываясь на данных, добытых под их собственным присмотром. Русские уже распознали опасность такого способа. Чёрт побери, у них, вероятно, случилось то же самое. Наверняка Берия нарвался именно на этом.

— Они у нас на радаре, шкипер, — Магуайр прервал размышления лейтенанта спустя несколько секунд после прохождения моста. — Километров пять, плюс-минус. Большая отметка с четырьмя меньшими перед ней и шестью позади. На мой взгляд, пароход, шнельботы спереди и десантные баржи сзади.

— Уверен? — голос Кеннеди, несмотря на то, что он едва расслышал доклад, был весел. — Ну, пора нарушить их планы. Связь с БК-116 и БК-119. "Товарищи, орудия к бою, крепче кулаки. Для нас есть настоящая работа".

Том перевёл сообщение дословно.

— Шкипер совсем обрусел, — расслышал Кеннеди чьё-то замечание.

— Ну ладно. Достаньте самый большой звёздно-полосатый флаг и поднимите его. Нам не нужен беспорядок. То есть, на самом деле, нужен, но не среди здесь. Или между тут?

— Так точно, шкипер!

Тома за считанные секунды прицепил на растяжку радарной мачты огромный флаг. Рев двигателей, выходящих на полную мощность, прорвался сквозь подводный выхлоп, ПР-73 вырвался вперёд. БК-116 и 119 устремились за ним. Потоки дождя ослабевали на глазах, следом улучшалась видимость. Первые два немецких корабля, проглянувших через туман, оказались лёгкими шнельботами[176]. Первоначально их разработали для действий со вспомогательных крейсеров, но это оказалось непрактичным, и их отправили на Волгу. Здесь они могли работать на мелководьях, в отличие от своих мореходных собратьев. Они маленькие, верно, и оснащены единственной 20-мм пушкой. На них должны были стоять торпедные аппараты, но вместо них установили оборудование для постановки мин. Вот зачем они здесь – чтобы перекрыть проход у моста, засыпав фарватер.

Первым огонь по ним открыл БК-116. У него были два 45-мм орудия в танковых башнях, 37-мм зенитка и два спаренных 14.5-мм пулемёта в башенках на миделе. Сорокапятка стреляла более лёгкими снарядами, чем трёхдюймовка ПР-73 – два килограмма вместо шести – но намного быстрее, к тому же их две. Кроме того, расчёты прикрывала танковая броня. Когда катер начал стрелять в ответ, Кеннеди успел увидеть алые росчерки рикошетов, прежде чем их перебила вспышка орудийного залпа. Два первых снаряда пролетели мимо, но третий попал точно в мостик. Так как единственная скорострелка шнельбота стояла там же, попадание сразу вывело катер из боя. БК-116, немного довернув, чтобы открыть сектор стрельбы для кормовой башни, в два ствола быстро превратил немца в груду пылающего мусора на воде.

Первая кровь за нами, подумал Кеннеди, и так легко. На малых шнельботах просто негде разместить оружие для достойного ответа. Судьбу первого катера стремительно разделил второй – БК-119 разделал его под аккомпанемент 28-мм скорострелок.

— А это ещё что? — Том, услышав завывание снарядов, бросил взгляд на реку и увидел большие всплески от снарядов. — Точно не 88.

Кеннеди высказал простое предположение.

— 150-мм гаубицы, стреляющие по радарному наведению. Кажется, мы нашли, куда вывели орудия из-под Сенгилея.

Волга, южнее Ульяновска, шнельбот S-38

— Наш вспомогательный крейсер стреляет.

Оберлейтенант цур зее Оскар Вупперман подумал, что, учитывая завывание снарядов над головой, комментарий несколько излишен. Речной пароход, идущий сейчас за ними, переоборудовали дальше на юге, куда американские бомбардировщики ещё не долетели, затем перегнали в Мордово. Теперь на нём было четыре 150-мм орудия, две 88-миллиметровых зенитки и две счетверённых 20-мм скорострельных пушки. Три орудия установили перед мостиком, чтобы можно было обстреливать цели вдогон. Вдобавок, непосредственно перед включением в конвой, смонтировали систему радарного управления огнём. Вупперман всерьёз рассчитывал, что теперь ему есть чем удивить американские и русские бронекатера.

— LS-9 и LS-12 докладывают – обширные повреждения. LS-9 тонет, команда покидает борт. LS-12 пытается доползти до западного берега и выброситься.

Так, американцы нанесли нам первые потери. На западном берегу LS-12 не спасётся, на этом участке он за русскими. Я так и знал, что от маленьких катеров толку не будет. Но по крайней мере, они вынудили противника раскрыть силы.

— Приготовиться открыть огонь.

Прямо впереди маневрировали три вражеских бронекатера, стараясь увернуться от первых попаданий. По правому борту S-67 уже выстраивал курс для атаки на самый крупный из них, поднявший здоровенный американский флаг. Два БК поменьше подняли "Серп и молот". Впервые вижу иванов и амеров, сражающихся вместе, но это ненадолго – скоро их союз потонет так же, как и LS-9.

Лёгкий шнельбот уже задрал вверх нос и на глазах погружался. LS-12 полз через реку, выбрасывая из повреждённого корпуса клочковатый чёрный дым. Ближе к восточному берегу S-67 вышел в атаку. Он описал дугу, отказавшись от схватки с американским бронекатером, и выпустил из 20-мм пушек несколько очередей по БК-119. Вупперман видел, как рикошетят снаряды. Конечно, теоретически они могли пробить броню. Но на Волге оказалось, что большие углы наклона и постоянное движение цели делает скорострелки шнельботов почти бессильными. А 37- и 45-мм снаряды бронекатеров не встречали препятствий, поражая деревянные кораблики. S-67 мог попасть в незащищённое место БК-119, но вот как раз времени на это у него не было.

В этот момент Вупперман увидел то, чего опасался больше всего. ПР-73 вернулся от стрежня и помог своему русскому товарищу. Из S-67 после прямого попадания выплеснулся клубок пламени. Трёхдюймовый снаряд легко пробил деревянную обшивку и разорвался внутри. Снова броня доказала, что для речного боевого корабля она важнее, чем скорость или торпеды. Американский бронекатер пошёл параллельно S-67, стегая его огнём счетверённых пушек и крупнокалиберных пулемётов. Шнельбот покачнулся от ещё одного сильного взрыва и потерял ход. Очевидно, осколки перебили топливные магистрали дизелей. S-67 вспыхнул по всей длине, и экипаж поспешно покинул его.

Каждая беда даёт новую возможность. Вупперман мрачно подумал, что в этом высказывании есть доля истины. ПР-73, вернувшийся, чтобы отбить БК-119, оставил БК-166 без прикрытия. S-38 мог догнать его, подавить огнём и вывести из строя раньше, чем ПР-73 сможет прийти на помощь. Вупперман глянул на 37-мм пушки, упрятанные в гнёзда на скулах. Теперь на S-38 стояли три таких скорострелки, и корабль прибавил огневой мощи. Оберлейтенант ощутил вибрацию от двигателей, разгоняющих шнельбот.

Само собой, на БК-116 знать не знали об этих доработках. Русский бронекатер развернулся, чтобы встретить S-38, и открыл по приближающемуся противнику огонь из носового 45-мм орудия. Шнельбот накренился и выписал дугу, как будто уворачиваясь от попаданий, но на самом деле – открывая себе удобный ракурс. Как только стрелки смогли прицелиться, русский бронекатер оказался под градом 37-мм снарядов. На них его защита не была рассчитана. Орудия БК-116 замолчали, через многочисленные пробоины вдоль ватерлинии хлынула вода. Когда S-38 закончила разворот, бронекатер уже лёг набок и тонул.

Но радоваться Вупперману было некогда. В самый разгар сражения появилось ещё три БК. Один, самый большой, нёс две длинноствольных трехдюймовки и стрелял из них куда-то в туман, покрывающий реку. Оберлейтенант предположил, что на нём стоит собственная система радарного наведения, и он старается накрыть всё ещё невидимый пароход, превращённый во вспомогательный речной крейсер. 150-мм снаряды то и дело вздымали столбы воды в районе боя. Два других бронекатера были похожи на американские, подобные ПР-73, но иного типа, с короткоствольными крупнокалиберными орудиями. Расчёты ловко управлялись с ними, и первые снаряды уже рушились вокруг S-38. Уворачиваясь, шнельбот проскакивал прямо сквозь водяные всплески. К ним присоединился ПР-73, хотя из-за большого расстояния пока мазал.

Но не его трёхдюймовке было суждено поразить S-38. Шнельбот, идущий на полной скорости и постоянно маневрирующий, слишком близко подошёл к новым бронекатерам. На всех трёх стояли счетверённые 28-мм скорострелки, и они накрыли шнельбот перекрёстным огнём. Хрупкие борта разлетались щепками. S-38 потерял управление и скорость – почти все внутренности получили повреждения, а в экипаже многие были ранены. Катер понесло по течению. Самого Вуппермана посекло окалиной от брони мостика. Она выдержала удары 28-мм снарядов, но разрывы выбивали мелкую стальную крошку, которая летела дальше и нанесла куда больше вреда, чем сквозные пробития. Раны были небольшими, но многочисленными, от них оберлейтенант ослабел и едва смог осознать резкий крен. Он решил, что это ещё одно попадание. Но шнельбот вскоре вернулся на ровный киль, а по палубе стремительно затопотали. Вупперман понял, что команда сейчас в большей опасности, чем когда-либо, но мысли ворочались вяло, и он не мог отдать хоть какой-то приказ. Сил не хватило даже на то, чтобы вскрикнуть, когда люк мостика с силой вырвали с места.

Фигура в проёме красовалась сочетанием американского морского хаки и красной гавайской рубашки. Венчала всё это лихо заломленная офицерской флотская фуражка. Один из рулевых, кто ещё был в сознании, попытался выхватить пистолет, но фигура была вооружена "Томпсоном", и рулевой упал раньше, чем дотянулся до кобуры.

— Лучше бы вам приказать команде держать руки при себе, кэп, — голос человека звучал грохочуще. — Мы захватили палубы и технические отделения. У вас нет сил для сопротивления. Мы порядком обстреляли вашу лодку, прежде чем решили что хватит.

Вупперман чувствовал себя униженным и оскорблённым, но ему пришлось признать неизбежное.

— Оберлейтенант цур зее Оскар Вупперман, шнельбот № 38. Похоже, иного выбора, кроме сдачи, у меня нет…

— Лейтенант Куинтон МакХейл, ПР-109. Сдача принимается. Управление примет старшина[177] Боргнайн и отведёт эту лохань в Старый Май. Эрнест, вспомни призовое право, пока будешь рулить.

Волга, Ульяновское сужение, бронекатер ПР-73

— Хорошо мы их разделали! — ликовал Том. Но у успеха была и другая сторона. БК-116 затонул, БК-119, чтобы не последовать за ним, вылез на отмель у восточного берега. И только у ПР-73 повреждения оказались незначительными. В то же время, затонуло три шнельбота, а четвёртый захватили.

— Не до конца. Это просто свита. Теперь надо заняться пароходом и десантными баржами, а мы сильно растянулись.

Кеннеди выглянул с мостика. После начала боя видимость улучшилась, и ниже по реке хорошо было видно пароход и несколько БДБ. ПР-57 Дженнингса находился ближе всего, и постреливал по нему из трёхдюймовок. Пока без прямых попаданий, но накрытия уже случались. Напротив, 150-мм орудия, слишком неповоротливые для стрельбы по постоянно маневрирующей цели, напрасно глушили рыбу. Могу поспорить, что пароход вооружили для обстрела берега, а к этой операции привлекли "чтоб был".

— Радио Кауфману и МакХейлу. Приказ – подтянуться к нам, будем вместе атаковать баржи. Дженнингсу – продолжать обрабатывать пароход. Нам ничуть не хочется получить от него случайный снаряд.

Три американских бронекатера быстро выстроились в ряд – ПР-73 в центре, ПР-109 справа и ПР-84 слева. Из-за их спин ПР-57 загонял пароход под западный берег. Кеннеди догадывался, что он вот-вот сядет на мель. И снова русские оказались правы. Малая осадка очень важна для боёв на Волге. Переделка грузовых судов и паромов в канонерки – лишняя трата сил и времени. Даже если на них взгромоздить тяжёлые орудия, маневренность так ограничена, что они не смогут использовать их как следует.

— Шкипер, солнце выходит! — Магуайр указывал вверх. Солнце на самом деле ещё не вышло, но в облаках было яркое пятно. Ливень сменился моросью. Впервые после начала операции Кеннеди видел происходящее на реке своими глазами, а не полагаясь на картинку радиолокации. Его удивило, сколько времени прошло. Солнце ещё не садилось, но до заката оставалось не так уж и долго.

— Всем открыть огонь по ведущей БДБ в правой колонне.

Они шли в две колонны по три, и лейтенант был уверен, что командир десантной группы находится на первой левой барже. Соответственно, с их точки зрения она правая. Трехдюймовка немедленно бахнула, будто расчёт уже всё приготовил, и наводчик держал руку на спуске. ПР-84 выстрелил через долю секунды, и два снаряда легли поперечной вилкой у бортов БДБ.

— Так держать.

Матросы в орудийной выгородке перебрасывались язвительными шуточками, но на темп стрельбы это не влияло. Всплески быстро перешли в накрытия. ПР-109 МакХейла пока не мог вести огонь – на бронекатере стояло старое орудие со стволом в 23 калибра[178]. С ним легче обращаться, чем с обновлённым 50-калиберным, но короткий ствол сильно срезáл дальность и точность. Лучше бы вместо него всунули ещё одну 28-мм установку.

— Попали! — сквозь грохот орудия прорвался торжествующий вопль. Оранжево-красная искра воткнулась точно в БДБ, и десантное судно вспыхнуло.

— ПР-84 заявляет, что это их снаряд, — скривился Том. — А кто-нибудь видел наши попадания?

— Да какая, чёрт возьми, разница, — раздражённо рявкнул Кеннеди, — пока колбасники тонут, не имеет значения, кто попал.

Он направил бинокль на ПР-109. Бронекатера шли по течению, и сейчас речной пароход, загоревшийся от попаданий ПР-57, стоял к ним бортом. А по борту у него было два 88-мм орудия, для которых теперь открылся сектор стрельбы. Они куда лучше подходили для такого боя, чем 150-мм, и сейчас бодро лупили по ПР-109. Кеннеди видел, как в бронекатер воткнулись не менее двух снарядов. Двигательный отсек задымил, скорость упала.

Расчёт 150-мм тут же воспользовался долгожданным шансом. Уж по неподвижной цели они попадать умели. 45-килограммовый снаряд влетел в ПР-109, мощный взрыв скрыл бронекатер за развесистым фонтаном воды и дыма. Когда он опал, на поверхности не было ничего, кроме редких обломков.

Волга, Ульяновское сужение, БДБ-253

— Вот же дерьмище!

Штабсшарфюрер Йоханнес Готтшальк от души выругался, но это ничуть не облегчило его раздражения от действий американцев. Они всё делали нелогично и неразумно. Почти мгновенное уничтожение одного из бронекатеров главным калибром вспомогательного крейсера должно было вынудить остальные отвлечься на его добивание. В это время десантные баржи проскользнули бы дальше и высадили дивизион на Ульяновском плацдарме. Вместо этого они перестали обращать внимание на тяжёлые орудия парохода и накинулись на караван барж.

Задержался только самый большой БК. Он подошёл почти вплотную, так, что мощные пушки не поспевали поворачиваться. Замысловато петляя, он принялся расстреливать пароход из орудия, пулемётов и многочисленных скорострелок. По надстройке и середине корпуса побежало пламя.

С десантными баржами дела обстояли ненамного лучше. Они бронировались от винтовочного и пулемётного огня, но на прямые попадания 28-мм пушек в упор рассчитаны не были. Их снаряды, заметно более мощные, чем у 20-мм зениток, пробивали БДБ прямо в лоб, там, где находился широкий высадочный трап, и ещё успевали несколько раз отрикошетить внутри перед взрывом.

Готтшальк обратил внимание, что трюм БДБ-253 уже превратился в подобие стока со скотобойни. На транспортной палубе на несколько сантиметров плескалась речная вода с красным оттенком. Их 75-мм орудие, старая, короткоствольная пехотная гаубица, молчала. Едва оно выстрелило первый раз, пулемёты обоих бронекатеров развернулись и свирепо расстреляли установку. Орудие просто скрылось в потоке трассеров. Сейчас оно свесилось на борт, безжизненно глядя стволом в серую гладь Волги. Рядом лежали тела расчёта – второго выстрела никто не успел сделать.

И этого Готтшальк тоже не мог понять. Общеизвестно, что лучший способ вывести корабль из строя – поразить мостик или боевую рубку, и уничтожить тех, кто способен управлять им. Как только это будет сделано, цель станет беспомощной и лёгкой добычей. Американцы же стремительно подавляли любую огневую точку на БДБ, и уже только после того, как баржи не могли отвечать, выбирали другие цели.

Четыре года назад штабсшарфюрер был на совещании, где приглашённые морские офицеры объясняли личному составу 502-го штурмового дивизиона суть и важность их задачи. Они рассказали, что эсминцы и корабли береговой обороны уничтожат любые силы вторжения раньше, чем они пройдут половину пути через Ла-Манш. А тогда у немецкого военно-морского флота ещё не было даже БДБ. Войска переправлялись бы на наспех переделанных речных баржах с надставленным бортом. Флотские мрачно заметили, что эсминцам не потребуется даже стрелять – достаточно пройти поближе и захлестнуть волной. Поэтому крайне важно захватить подходящие аэродромы в южной Англии, перед тем как начнётся морская фаза операции. Затем на эти аэродромы высадится десант, и атакует порты, чтобы корабли КВМФ не смогли выйти.

Тогда эсэсовцы насмешливо отмахнулись от моряков, заметив, что они ни черта не знают об их боевой выучке. Они полагали, будто смогут отбиться от британских эсминцев сами. И сейчас на Волге Готтшальк видел, насколько неправы они были. На бортах БДБ установили пулемёты, но 7.92-мм пули просто отскакивали от бронекатеров, а те в ответ выдавали настоящий шквал огня, и все стрелковые точки мгновенно замолкали. Десантные баржи стали беспомощными жертвами, стаей рыб, вокруг которой всё ближе кружились акулы. Обезоруженные баржи пытались уйти от погони, но у них не хватало ни скорости, ни маневренности.

— Герр штабсшарфюрер, нам нужно немедленно уходить к берегу. Иначе мы нахлебаемся воды посреди Волги и утонем. Тогда погибнут все ваши люди, ещё оставшиеся в живых. Мы к югу от плацдарма, занятого иванами, и западный берег здесь наш.

Готтшальк собирался прочитать моряку доходчивую лекцию о храбрости, однако… БДБ-253 медленно, но верно тонула. Его люди, все как один превосходные пловцы, были увешаны оружием и снаряжением, и с середины Волги никто из них добраться до берега не смог бы. Кроме того, он понимал, что капитан, беспокоясь за всех кто на борту, в первую очередь беспокоился за собственный экипаж. Между делом Готтшальк заметил – бронекатера перестали обстреливать баржи на проходе, легли в дрейф и принялись сосредоточенно топить их по очереди. У БДБ-253 оставался небольшой зазор времени, чтобы вырваться из западни.

— Герр капитан, я думаю, ни одно место в России не может действительно называться нашим. Правьте к берегу, будем высаживаться. Мы сопроводим вас и команду до ближайшей базы.

Двигатели вздрогнули, толкая десантную баржу к западному берегу.

И снова амеры меня победили, злился на себя Готтшальк, переживая горечь третьего поражения.

Волга, Ульяновское сужение, бронекатер ПР-73

— Наши минометчики спрашивают, можно ли им попрактиковаться в стрельбе на выбросившейся на берег барже? А то им скучно и одиноко.

Голос Тома был шутливым, несмотря на мрачное выражение лица ниже повязки на оцарапанном осколком лбу. В основном ПР-73 насобирал обычных мелких повреждений от пулемётов и 20-мм пушек, и несколько ранений среди команды. Самым худшим оказался разрыв 75-мм снаряда в воде рядом с бортом. Осколки пробили броню и вызвали течь, но отделение боевой живучести как раз ею занималось. Расчёт миномёта, скорее всего, помогал им, но Кеннеди вполне понимал желание пострелять по настоящей цели. Лежащая на прибрежной мели БДБ – самая что ни на есть настоящая цель, и у нас есть новый тяжёлый миномёт.

— Добро. Я вижу, флаг ещё не спущен, значит можно добивать. Расчёт трёхдюймовки уходит помогать заделывать пробоины, а миномётчики тренируются. Разворотим баржу окончательно, чтобы не встречаться с ней потом.

— Значит, не встретимся. Пли!

Тяжелый хлопок 107-мм миномёта раздался всего через мгновение. Выстрел лёг с изрядным перелётом, на опушке леса позади пляжа. Следующий улетел после некоторой паузы. Уверен, у расчёта лежала мина наготове, но для снаряжения следующей требуется время и участие остальных. Когда стрельба возобновилась, разрывы упрямо возникали вокруг БДБ, отчего некоторые члены экипажа разочарованно вздохнули. Конечно, течение реки и наше собственное движение не добавляют точности, но их влияние не так велико, как кажется. Русские явно сняли эту модель с производства не только из-за малой дальности. Укороченный ствол и уменьшенный заряд приводят к избыточному рассеиванию. Для нас это, наверное, не важно, мы всё равно будем использовать его для освещения. По барже промазали, но хотя бы перепугали тех, кто высадился.

Лейтенант оглядел реку. ПР-109 и оба русских бронекатера затонули. ПР-57 был значительно повреждён двумя попаданиями 88-мм, а по его надстройке прошлась счетверённая 20-мм пушка. ПР-84 получил 75-мм в миномётную выгородку, и вся середина корабля почернела от копоти сгоревших зарядов. Но всё-таки перед ним открывалось лучшее зрелище на Волге с момента начала войны. На север шёл немецкий шнельбот, над собственным флагом которого гордо развевались "Звёзды и полосы". Его радио, видимо, тоже вышло из строя, и он сигналил ратьером.

— Сообщение для коммодора. Это, кстати, ты, Джек. Капитан Боргнайн просит помощи. Он говорит, у "МакХейла" поломка в двигателях. Дизеля отказали, и в Старую Майну его придётся тащить на привязи.

Кеннеди услышал радостные вопли, сопровождавшие название захваченного шнельбота.

— 57-й слишком сильно повреждён. Передай Боргнайну, что их возьмёт на буксир 84-й. Мы единственный бронекатер, сохранивший боеготовность, и нам нужна свобода действий. И примите наши соболезнования в связи с утратой капитана МакХейла.

— Никак нет, Джек. Есть морзянка фонарём, с песчаной отмели по правому борту. Там сидит экипаж БК-119 и нескольких уцелевших со 109-го. Если мы их оставим, колбасники наверняка накроют отмель из орудий.

— Ответь, что мы их подберём.

— Это может быть опасно, шкип. Мы не можем подойти достаточно близко. Там много раненых, они не доплывут.

Кеннеди посмотрел на песчаную отмель, едва проглядывающую из воды.

— Верно. Это сделаем мы. Я сплаваю туда с тросом. Мы натянем его между палубой и вон тем пнём посередине. Те, у кого есть силы, помогут раненым и ослабевшим.

Том собирался сказать что-то, но Кеннеди поднял руку.

— Ничего не говори. Все мы знаем, что я самый сильный пловец среди нас, и годы дуракаваляния на Лонг-Айленде кое-что да значат. Давайте мне конец, и я поплыл.

Лейтенант нырнул в Волгу, сразу прочувствовав холод воды, пронзающий его до костей. Он действительно был превосходным пловцом, и мощными гребками быстро преодолел течение. Но спину сразу начало крутить, и ощущение песка под пальцами ног стало облегчением. Оставшиеся в живых собрались вокруг него – два американца и десяток русских, один из которых молча протянул ему фляжку с водкой. Кеннеди сделал глоток, чувствуя, как по телу разливается тепло и из позвоночника уходит ноющая боль.

— Товарищи, сейчас каждый из вас по тросу переберётся на бронекатер. У кого сохранились силы, помогают раненым.

Оба американца получили ожоги и осколочные ранения. Да и половина русских выглядела не лучше.

— Капитан МакХейл не выбрался?

— Нет, сэр. Он был на мостике, когда в нас попал снаряд.

— Очень плохо. Без капитана вам обоим пока придётся присматривать друг за другом. Всё, пора уходить.

Немного в стороне ПР-73 подрабатывал моторами, удерживаясь против течения. Оно было не очень сильным, но неравномерным, а мелкие плавучие водовороты отклоняли бронекатер в разные стороны. Поэтому трос то натягивался, то провисал, затрудняя движение по нему даже для здоровых людей. Среди раненых были или потерявшие сознание, или просто неспособные самостоятельно двигаться. Их волокли на себе. Первая группа, двое и один раненый, быстро оказались в воде снова. Лейтенант нырнул обратно и помог им добраться до борта, где на сетях уже висели несколько человек из команды ПР-73. Они приняли спасённых, а Кеннеди уплыл на помощь другому русскому матросу. Несмотря осколочные ранения ног, он решил самостоятельно добраться до бронекатера. Резкий рывок троса сбросил его руки, и он ушёл в воду. Лейтенант вытащил его, подхватил за шею и подмышку, как делают спасатели на море. Затем толчками ног доставил к сетям и передал наверх.

Следующие двое были американцами, уцелевшими после взрыва ПР-109. Они вцепились в трос и едва двигались, опасаясь оторваться. Когда Кеннеди добрался до них, они почти потеряли сознание. Он заставил их забросить на трос локти и просто потащил к борту. На помощь ему приплыли ещё двое, совместными силами они доставили американских матросов на палубу. Лейтенант снова уплыл, чтобы вытащить ещё одного русского. Спасательная операция уже привлекла внимание немцев. Вокруг ПР-73 поднялись всплески от пуль и снарядов полевой артиллерии. Бронекатер прикрывал от попаданий тех, кто ещё в воде, но вскоре фрицы подтянут тяжёлое вооружении и пристреляются. Вопрос времени. Кеннеди уже с трудом держался на воде, но понимание, что их вот-вот накроют, добавило ему сил. Вскоре он услышал завывание крупнокалиберных снарядов, но от усталости даже не осознал, что это американские 105-мм, и летят они с востока на запад.

Затем до него дошло – отмель опустела. Все оставшиеся в живых были эвакуированы, ни одного не потеряли. Оставалось всего одно. Кеннеди отвязал конец от так к месту оказавшегося пня. Он слышал, что русские никогда не оставляли за собой ничего, что могло бы пригодиться фашистам, и был полон решимости последовать их примеру. Он обвязался тросом, намотал излишек на себя и поплыл к бронекатеру, понимая, что исчерпал почти все запасы сил. Но вода рядом с ним текла подозрительно быстро. Усилие на тросе подсказало ему, почему – ПР-73 буксировал его вверх по течению. Трёхдюймовка стреляла по западному берегу, а русские матросы прямо на ходу, напевая "Дубинушку", тянули трос, подтаскивая лейтенанта к борту. Их руки протянулись вниз, выдернули его на палубу, кто-то вновь протянул фляжку водки. От нескольких добрых глотков отпустило задубевшую спину.

Когда его уносили под палубу, он внезапно почувствовал гордость от того, что его признали настоящим волжским речником.

Колосовка[179], штаб 40-го бомбардировочного крыла

— Кто знает, зачем нас собрали? — сержант-канонир Кастер оглядел своих людей. — Речники звали на подмогу, но пришёл приказ явиться сюда.

— Если что, нам скажите, — в другом углу приёмной сидели Уинт и Кидд из аэродромной команды. Они, не тратя попусту времени, разбирались в схемах компоновки штурмовика A-20, и уже придумали способ, как быстро вытащить экипаж со стороны бортов. Недавно они начали передавать свой опыт другим служащим БАО.

— А ты, парень?

Вопрос был адресован молодому матросу. Он даже сидел по стойке смирно, крепко сжимая в руках шапку.

— Извините, сержант, я тоже не знаю. Я думал, что меня вызвали для назначения на один из бронекатеров.

— Господа, пожалуйста, сюда, — лейтенант, появившийся из кабинета генерала Бейкера, обратился к ним заметно теплее, чем обычно водилось за офицерами на его должности. Но опытный и послуживший солдат сразу почуял бы за таким тоном подвох. — Генерал готов вас принять.

Все, кто ждал в приёмной, зашли в зал для совещаний, намного более роскошный и лучше обставленный, чем привычные им. Прямо на столе сидел генерал Айра Икер, рядом с ним, в кожаном кресле, женщина, русский офицер.

— Господа, я Айра Икер, генерал, в настоящее время командир Восьмой авиагруппы. Это майор Татьяна Павлова, партизан. Вероятно, вы уже слышали, но мы недавно получили подтверждение того, о чём довольно давно подозревали. Колбасники убивают наших сбитых лётчиков всегда и всюду, где только находят. Кроме того, у нас теперь есть свидетельства, что их истребители заимели привычку убивать наших пилотов, покинувших подбитый самолёт. Мы поставили этот вопрос перед Красным Крестом, в Женеве, и они связались с немцами. Суть ответа такова: они считают экипажи наших бомбардировщиков и всех, кто им так или иначе помогает, воздушными бандитами. Преступниками, заслуживающими казни.

Икер подождал, пока уляжется возмущённый гул.

— Хватит. Красный Крест неспособен, или не желает что-либо сделать с этим вопиющим злоупотреблением международным правом. Так что мы можем рассчитывать только на собственные силы. На самом высшем уровне было решено создать службу, предназначенную для поиска и спасения экипажей сбитых самолётов. Само собой разумеется, что для этого необходимо работать вместе с партизанами. Майор Павлова будет обеспечивать связь с отрядами.

Сержант-канонир Кастер, ваши мужчины в высшей степени подходят для того, чем уже занимаются. Вы показали способность войти на вражескую территорию и вернуться без потерь. Все вы сведущи в диверсиях, разведке и других разнообразных делах.

Сержанты Уинт и Кидд, вы проявили необычные способности в спасении команд аварийных самолётов. Ваша самоотверженность в помощи коллегам- авиаторам вдохновляет и одновременно устрашает тех из нас, кто может только наблюдать за вашими действиями.

Матрос Джефф Томас – новичок на флоте, но он вошёл в горящий отсек своего корабля, заполненный дымом, и вывел оттуда троих товарищей, которые в ином случае несомненно погибли бы. Он произвел на своих командиров впечатление не только тем, что совершил, но и смекалкой, позволившей ему самому не пострадать в огне и дыму. Короче говоря, все вы обладаете навыками и умениями, которых потребует новая служба.

Генерал выдохнул и продолжил.

— Она будет формироваться из служащих всех родов войск, подобающе проявивших себя. Партизаны найдут, спасут и защитят наших пилотов, а вы будете уходить в рейды на вражескую территорию, и выводить их домой. Если вам потребуется какое-то особенное оснащение, его найдут. Все доступные ресурсы в вашем распоряжении ради единственной задачи – спасения экипажей. Если кто-либо другой попытается отменить оную… то какого бы звания он ни был, смело шлите нахрен. Рузвельт разрешил. В случае чего, можете так и сказать. У вас будут другие обязанности, но все они напрямую связаны с основной задачей. Одна из них – найти других мужчин…

Майор Павлова многозначительно хмыкнула. К тайному восхищению военных, генерал покраснел.

— И женщин, когда это необходимо… по вашему собственному разумению. Таких, кто готов присоединиться. Итак, можем ли мы, все лётчики Волжского фронта, рассчитывать на вас?

На самом деле, это наиболее трудный вопрос из когда-либо слышанных мной, подумал Кастер.

— Как будет называться новое подразделение, сэр?

Икер усмехнулся про себя, понимая, что ответ уже дан.

— Подразделение многозадачное, набирать в него станут представителей сухопутных сил, ВВС и ВМФ, так что быть вам "Морскими котиками"[180].

Волга, Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров

— Сэр, они на подходе, — в кабинет командующего вбежал капитан II ранга Рэймонд Блэйк. Известие о бое южнее Ульяновского сужения распространялось всё дальше и быстрее, как и любой слух, для которого находятся легковерные слушатели.

— То, что от них осталось, — Фэрроу смотрел на устье затона, — три бронекатера на дне. Два повреждены настолько, что несколько недель проведут в доке, и только один более-менее цел. Это был наш первый настоящий бой на Волге, и мы понесли потери.

— Не настолько большие, как гитлеровцы, — Блэйк подсознательно использовал русское выражение. С тех пор, как разошлись новости об убитых лётчиках, прежнее отношение к немцам изменилось. — Они потеряли все четыре шнельбота и три БДБ. Одна из них выбросилась на берег, а ещё две и пароход потоплены к чертям. По всем меркам победа за нами. И, полюбуйтесь, захваченный шнельбот!

— Я знаю, — сухо сказал Фэрроу. — Спорю, завтра его фотография будет на первых полосах газет, прямо рядом с "Летающими крепостями", бомбящими Москву. А если присмотреться, то в подвале самым мелким шрифтом укажут примечание. "Американская 83-я пехотная дивизия под яростным натиском немецких атак сдала позиции".

— Нет, товарищи, я так не думаю. Зато думаю, сколько всяких дел можно будет провернуть с помощью этого катера.

Напалков, появившийся, казалось, прямо из воздуха, тоже смотрел на шнельбот, и в его уме уже строились многочисленные замыслы.

— О, товарищ чекист, с возвращением, — Фэрроу выглядел радостным. — Как ваше расследование?

Напалков с трудом удержался от улыбки. Он заметил, что американцы обычно приветствуют друг друга фразами вроде "с возвращением" или "рад тебя видеть", сейчас обычно неуместными. Мелочный человек, возможно, обиделся бы, но хороший чекист никогда ни на что не обижается, если это не сообразно интересам государства.

— Расследование успешно закончено. На здешнюю сортировку неподходящие боеприпасы попали из-за грубой ошибки. Она, в свою очередь, была вызвана глупостью и некачественным оборудованием. Всё уже исправлено. А вот как патроны приехали именно на эту базу – уже совсем другой вопрос. Вон там же ПР-73, верно? Как мой друг Джон?

— Он сильно застудил спину, плавая за ранеными матросами. Потребуется долгое лечение. Шкипером на это время побудет лейтенант Том.

— Я должен буду проведать его, — немного неуверенно сказал Напалков. — Товарищ командующий, могу я попросить вас об услуге? Расследование привело нас к выводу, что на здешнем участке железных дорог действительно мог быть саботаж. Джон знает эту кухню изнутри. Возможно, вы разрешите ему помогать мне советами, пока он будет лечиться?

Вот гадство. А я так надеялся, что этого не произойдет.

— Боюсь, лейтенант Кеннеди будет переправлен в госпиталь, как только его снимут с корабля. Его спина серьёзно повреждена – кроме переохлаждения и чрезмерных усилий при плавании, есть контузии от близких разрывов снарядов в воде. Так что, скорее всего, ему не разрешат вставать до окончания всех процедур. Теперь во власти врачей до самой выписки. Наверняка его прямо сейчас забирают медики, и вам нужно обратиться к ним. Если они разрешат, он сможет помочь. Всё равно в ближайшее время он к службе непригоден.

— Я вполне понимаю, товарищ командующий. Я всего лишь узнаю, сможет ли он прочитать кое-какие документы и высказать своё практическое мнение по ним. Тем более, скучающий пациент становится очень… трудным, а если у него будет что почитать, врачам это скорее понравится.

Фэрроу подождал, пока Напалков не уехал, и сразу схватил телефон.

— Срочно соедините меня с гарнизонным госпиталем. Главного хирурга. Привет, Джон. К вам очень скоро явится чекист, по фамилии Напалков. Он хочет, чтобы Джек помог ему с расследованием. Сможешь его окоротить? Да, никаких беспокойств, строгий постельный режим, то что надо. Рэй уже там? Здорово. Мы хотим, чтобы он как можно меньше имел дел с ЧК.

Фэрроу расслабился. Он понял, что Блэйк наверняка понял, что нужно сделать, и прямо за время разговора с Напалковым успел подготовить почву. Именно так и должен поступать предусмотрительный офицер.

Чувашский плацдарм, Яндоба[181], сводная группа 83-й пехотной дивизии

Люди, оставшиеся от сил лейтенанта Гришэма, вновь защищали гребень. Никто не давал им такого приказа, просто это казалось самоочевидным. Невысокая гряда господствовала над местностью, а важность местность вокруг была явно видна всем, кто хоть что-то понимал в тактике. Не просто перекрёсток дорог и полторы улицы побитых временем домишек. Здесь проходила железнодорожная линия. Кроме того, участок, легко проходимый на подступах, у гряды резко сужался, стиснутый густым лесом. Через чащу можно было пробраться по единственной грунтовке, которая тоже утыкалась в дефиле[182].

Однажды – то бишь чуть раньше, сегодняшним же днём, Гришэм решил, что деревенские дома можно превратить в укреплённые точки. Теперь он понимал, что они станут смертельными ловушками. С помощью танков и штурмовых орудий фашисты просто подавят любое сопротивление, а потом подойдёт пехота и добьёт выживших. Населённый пункт только тогда можно сделать крепостью, когда он достаточно велик, чтобы выдержать первый удар. Колвино чуть-чуть не дотягивало, Канаши вполне. Но деревня внизу ничуть для этого не годилась.

Вместо этого Гришэм устроил оборону на холмах за Яндобой. Они метров на сорок выдавались над прилегающей местностью. Перекрёсток и железная дорога на первый взгляд казались беззащитными, но на самом деле легко накрывались огнём. Танк откатили на обратный склон, чтобы он мог стрелять, высовываясь совсем ненамного. Там же поставили обе гаубицы. У них было по одному снаряду, но ведь немцы этого не знают. Они увидят надёжную, укреплённую позицию с артиллерийским усилением. Вот ещё бы заставить их подумать, что у меня больше танков, чем есть…

— Джейк, у вас получится переползать с места на место за холмами и выглядывать то тут, то там? Пусть колбасники подумают, что тебя много.

Фуллер с шумом втянул воздух сквозь зубы. Его "Шерман" уже окопали и устроили в надёжной норке.

— Получится. Я тут вот что ещё подумал. Нам загрузили много осколочно-фугасных снарядов и совсем немного бронебойных. Мы даже из них расстреляли всего половину, а ОФ не трогали. Ты надеешься надуть колбасников полевыми орудиями с одним снарядом? Так почему бы мне не пострелять тоже? Наши 75-мм в своей основе тоже были полевыми пушками, французского образца. Если по кому-то прилетит три снаряда одновременно, вряд ли он заметит, что один был немного меньше. Мы можем стрелять через неровные промежутки с разных мест, создавая видимость целой батареи.

Лейтенант обдумал предложение танкиста.

— Было бы здорово, Джейк. Как мы сможем корректировать огонь?

— Справа сзади на корпусе разъём для полевого телефона. Посади туда кого-нибудь с рацией. Корректировщик будет говорить ему, а он – нам. — Фуллер решил, что не помешает дополнительный довод.

— Ирвин, не парься. Мы обучены такой работе. Поддержка пехоты огнём на прямой наводке это как раз то, чем должны заниматься танки. Вот почему у нас главный калибр сделан на базе полевой пушки. Выбивать вражеские танки – дело для ПТО.

— В двадцати километрах западнее мы как раз и были истребителями танков. 90-мм орудия. Их пехота снесла нас с ходу, мы не успели сделать ни единого выстрела.

— Ага. И мы, как предполагалось, должны поддерживать пехоту, только её не было. По крайне мере, нашей. Вместо этого мы столкнулись с танками колбасников, и они нас раскатали.

Гришэм кивнул.

— Тот ещё был денёк. По крайней мере, ливень прекратился.

— Верно. А что это за странный свет?

— Солнце светит под облака и отражается от них. Скоро сумерки. Они могут сыграть нам на руку.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересованно посмотрел Фуллер. У него появилось чувство, что у Гришэма на уме какая-то авантюра.

— Ну ты же говорил, что вас всё время учили взаимодействию с пехотой? Меня весь день колбасники гоняют, как хотят. Каждый раз, когда мы сталкивались, всё заканчивалось одинаково. Мы искали, как бы вырваться из их лап с меньшими потерями. Надоело плясать под чужую дудку. Почему бы, для разнообразия, не заставить их сделать то, что надо нам?

- Продолжай, — так я и знал, подумал Фуллер. Мой папаня, когда узнал, что мы отправляемся за океан, усадил меня и дал совет. "Закрой пасть и никогда ни на что не вызывайся добровольцем". Надо было его послушать.

— Фрицы делают всё однообразно. Впереди у них идёт маневренная разведгруппа. Немного пехоты на полгусеничниках и броневиках. Они находят нас и замечают наши позиции. Как только эта группа развернётся на соединение с основными силами, мы должны уничтожить её. Накрываем артиллерией, и атакуем при поддержке твоего танка. К тому времени опустятся сумерки, и они не смогут разглядеть всё как следует. Солнце позади них, а этот странный жёлтый свет всё искажает. Получается, что мы будем почти в темноте. Немного удачи, и колбасники решат, будто нас намного больше. К тому же они не рассмотрят нас и не смогут опознать. Вместо ночной контратаки неизвестно на кого, они отойдут и дождутся утра.

Танкисту показалось, будто он услышал голос отца, долетевший через все Штаты, Тихий океан и почти всю Россию. Не делай этого, сын! Закрой пасть и никогда ни на что не вызывайся добровольцем. Но, по правде говоря, Фуллеру тоже надоело убегать от немцев.

— В этом есть смысл. А что мы будем делать, когда они откатятся?

— Не знаю, Джейк, ей-богу, не знаю. Но мы выиграем примерно десять часов, дадим парням возможность поесть и выспаться. Возможно, разъярим колбасников. Кто знает? Командование вспомнит о нас, или русские придут на помощь. Чего попусту гадать? Но если сейчас не сделать хоть что-нибудь, этих десяти часов у нас точно не будет.

Гришэм вздохнул и увидел кивок Фуллера. Ну, по крайней мере, мы готовый действовать.

— Надо поднимать народ и быть наготове.

Чувашский плацдарм, Яндоба, моторизованная разведрота 7-й танковой дивизии Вермахта

— Если мы проверили деревню, то стоит проверить и гребень, — майор Максимилиан Хильдебранд показал в сторону темнеющей массы за окраиной. — Не хочу оставлять за спиной такую неизвестность.

— Всё, о чём говорят наши приказы – оборонять деревню. Этот перекрёсток замыкает на себя все дороги в округе, — капитан Мориц Кнайб тоже поглядывал на гребень настороженно. Его шесть тяжелых восьмиколёсных бронеавтомобилей SdKfz.231[183] должны были идти впереди, а это не та задача, которую легко решить в темноте. Ходят слухи, что американцы с помощью ракетной установки могут вынести даже самый тяжелый из наших танков. А у моих бронеавтомобилей шкурка куда тоньше.

— Что скажете, Клем?

Лейтенант Клеменс Гюнтер командовал отделением разведки мотопехотной роты, хотя ротой это называлось только на бумаге. При уставных пяти офицерах и более чем двух сотнях солдат в ней было два офицера – он сам и командир взвода усиления. Тремя пехотными взводами руководили унтеры, у каждого из сорока двух списочных солдат оставалось всего по двадцать четыре. Пехотные части сильно поредели в предыдущих боях и потеряли столько людей, что сохранить удалось всего одну миномётную команду и два звена пулемётчиков. Тяжёлое вооружение было становым хребтом любого пехотного подразделения, это знали все.

— Деревня слишком маленькая, чтобы устроить в ней правильную оборону. Нужно занять высоты. Но уже почти ночь, и мы не можем воевать в темноте как следует, даже если придётся. Думаю, стоит дождаться утра. Приказы генерала были совершенно ясны: взять и удержать деревню. Он ничего не говорил о выходе за её пределы.

— Никто и не говорит, что мы должны воевать по уставу. Сегодняшний день показал, что американцы воевать не умеют, — Кнайб всё ещё взвешивал, стоит ли рваться на гребень. — Они отступили быстрее иванов, почти не обороняясь. Если мы ударим, они свалят с холмов. Кстати, они вообще до сих пор там?

Ответ на этот вопрос прозвучал внезапно и потрясающе. Рёв артиллерийского огня был хорошо знаком немцам, но воя снарядов они не успели расслышать – слишком малые расстояние отделяло их от позиций американцев. Прошла целая секунда, прежде чем они поняли, что стреляют действительно по ним.

Три взрыва вспыхнули посреди деревни, где находился взвод огневой поддержки. Он и так был порядком потрёпан, а сейчас Хильдебранд понял, что стал ещё меньше. Уцелевшие хаотично разбегались в стороны в поисках укрытия за бронемашинами или под ними. А ведь там четверо наших механиков. Обоз и барахло не столь важны, как они. Потеряв их, мы окажемся в глубокой заднице. Механики постоянно нужны, без них вся армия скоро встанет – столько техники нуждается в ремонте.

Следом за взрывами крики и другие зловещие звуки возвестили о первых раненых. Следующий снаряд прилетел туда же всего через несколько секунд.

— Танк! Там танк! — выкрикнул капитан Кнайб, как только пролетело эхо от взрыва.

Хильдебранд видел, что так и есть. Американский "Шерман" выехал из-за гребня ровно настолько, чтобы выставить башню. Полыхнула вспышка выстрела, алая искра промелькнула в сторону ближайшего немецкого бронеавтомобиля. Выстрел ушёл "в молоко". На расстоянии более километра это неудивительно, но тем не менее результат был. Водитель SdKfz.222[184] с перепугу надумал отъехать, но двигатель именно в этот момент решил отказать. Жужжал стартер, но мотор не схватывал. Танк подался немного вперёд и выстрелил второй раз. Промазал и этот снаряд, но лёг намного ближе. Кнайб расслышал стук каменной крошки и комьев земли по броне. Стрелок попытался выстрелить в ответ из 20-мм пушки. Белые брызги рикошетов бессильно рассеялись от наклонной лобовой плиты "Шермана".

Хильдебранд так пристально наблюдал за попытками броневика убраться из-под обстрела, что пропустил момент попаданий в танк. А когда обратил внимание на гребень, увидел то, чего вовсе не хотел. По обе стороны от "Шермана" двигались американские пехотинцы. Он видел выстрелы их винтовок, вспышки более яркие, чем у Kar.98k его солдат, и знал, что у наступающего врага самозарядное оружие. Позади него прямо возле броневика разорвался третий снаряд, покачнувший его ударной волной и едва не опрокинувший. Экипаж определённо решил, что с них хватит, бросил попытки завестись и покинул машину. Следом блеснула четвёртая искра, она превратила броневик в пылающую груду металлолома.

— Там не меньше батальона пехоты, — настороженно сказал Гюнтер. Он был опытным разведчиком, начавшим ещё три года назад во Франции. — Холмы слишком важны, амеры не отправят сюда все наличные силы. Большинство останется на месте, чтобы удерживать высоту. И взвод танков, пожалуй?

— Вероятно. Американский танковый взвод – пять машин. Один мы видим, он обеспечивает наблюдение, другие пойдут на поддержку пехоты. Остальных, скорее всего, выбили наши танкисты, — прикинул Кнайб. — И артиллерийская батарея, но вряд ли с боеприпасами. Участок, который они сейчас заняли, останется за ними вплоть до нашей контратаки.

— На что они тогда надеются?

Гюнтер видел, как американская пехота залегла, явно укрываясь от обстрела броневиков. Но танк на них внимания не обращал. Он подполз метров на шестьсот, сделав за это время три выстрела и развалив на пылающие куски одну восьмиколёсную бронемашину. Тем временем по немецким отделениям начали пристреливаться американские пехотинцы. Надолго их не хватило – в ответ загрохотали MG42. Частые потоки трассеров прижали американцев, не давая им двигаться дальше, но танк… Гюнтер уловил момент, когда он отвлёкся от броневиков и переключился на пулемётчиков. Выстрел, взрыв, и гнездо замолчало.

— Они собираются сидеть на месте, пока их танк расстреливает нашу технику и тяжёлое вооружение, — Хильдебранд наблюдал за "Шерманом", ползущим на другую позицию, откуда удобнее расстрелять ещё один броневик. — И никуда не пойдут, пока не лишат нас огневой поддержки.

— Или же у них есть ещё танки, и прямо сейчас они обходят нас с флангов. Их атака – просто способ удержать нас, пока не захлопнется капкан, — криво усмехнулся Кнайб. — Мы сделали бы точно так же. Кто там говорил, что они ничему не учатся?

Гюнтер взволнованно сказал:

— Я уже понял. Отходим за деревню, чтобы она была между нами и ими, прикрывая от лобовой атаки. А если они решатся на фланговый удар, у нас останется место для манёвра и прорыва.

Чувашский плацдарм, Канаш, полевой госпиталь, приёмно-сортировочный пункт

— Ложись! — раздался крик под узнаваемое завывание немецких снарядов. Канаш находился у самого предела дальности 170-мм орудий[185]. Сюда залетало редко и с большим рассеиванием, но мощные снаряды наносили заметный урон, если куда-нибудь попадали. Такой редкий обстрел "куда долетит" хорошо подходил для постоянного беспокойства частей, накапливающихся у Канаша. Его ещё называли домогательским. Старший лейтенант Дороти Хопкинс так себя и чувствовала – ни минуты покоя. Она и три других медсестры оборудовали в Канаше пункт экстренной помощи. Изначально в нём предполагалось принимать редких раненых, пострадавших от случайных обстрелов города. Известие об этом разнеслось стремительно, раненые и больные стали приходить отовсюду. Медсёстры делали всё что могли и даже больше. Дороти уже была на грани отчаяния, когда свершилось чудо. Хвала небесам, нашлось несколько настоящих врачей. Наш лазарет превратился в небольшой госпиталь, где раненых можно лечить под наблюдением, а не просто уложить поудобнее.

— Ещё поступили, — сказала медсестра. Хопкинс надеялась, что всё-таки не из-под артобстрела. Её приводили в ужас ранения от осколков. И даже винтовочная пуля может нанести большой ущерб.

— Откуда они?

Санитары, которые принесли бойца, молча пожали плечами.

— Под навес его.

Как только раненого переложили, она подошла к новоприбывшему с профессиональной лучистой улыбкой. Дороти выработала её для приветствия пациентов – чтобы они немного расслабились и не думали, как впечатляет её вид ранений.

— Ваше имя, рядовой?

— Ньюман, мэм. Рядовой Рональд Ньюман.

— Всё в порядке, Ронни. Что произошло?

— Колбасники накрыли нас из миномётов. Один разрыв лёг рядом и зацепил меня. Осколок попал в ногу. Лейтенант Гришэм отправил меня сюда.

— Хорошо. Теперь уберём ваши штаны и посмотрим.

Она обнаружила, что её особенная медицинская улыбка заодно является хорошим способом не засмеяться в ответ на разные реакции пациентов. Например, на слова, что женщина сейчас снимет с него штаны. Дороти так погрузилась в подготовку к обследованию, что не расслышала ни звук двигателей снаружи, ни внезапного изменения обстановки.

— Что с ним, лейтенант?

Голос был едким и звучал с бесспорными командными нотками. Хопкинс оглянулась и вытянулась по стойке смирно. У неё, на самом деле, никогда не было военной подготовки – медсёстры её не проходили – так что звание было скорее титулом учтивости. Официально для того, чтобы военнослужащие подчинялись её приказам. Солдаты же полагали, что так военврачу проще работать.

Она посмотрела на вошедшего. Генерал, в возрасте, с таким выражением на лице, будто учуял что-то неподобающее, а потом увидел, и понял, что выглядит оно ещё хуже чем пахнет. Из-под каски с тремя тусклыми звёздочками виднелись седые волосы. Он пристально смотрел на Дороти.

— Ранение в ногу, осколок от мины. Рассечение мышечных тканей, видны нижележащие сосуды. Необходимо прочистить всё, обработать и зашить.

Генерал фыркнул и всмотрелся в рану. В его взгляде странным образом смешивались любопытство и подозрительность.

— Как по мне, выглядит не настолько плохо.

— Ну, как по мне, то и это сражение тоже выглядит не настолько плохо, — Дороти была в бешенстве от того, как вежливо проигнорировали её мнение.

— Вы же не солдат, так откуда вам знать?

Хопкинс указала на рану.

— Вы же не доктор, так откуда вам знать?

Генерал уставился в её сузившиеся от ярости глаза. Дороти внезапно осознала, что у него на бёдрах висят два пистолета, и насколько близко к ним его руки. Затем, к её повторному изумлению, генерал широко улыбнулся.

— Знаете ли, я достаточно насмотрелся на рваные кишки. Поэтому рад встретить того, у кого они на месте. Итак, сынок, где тебя зацепило?

Ньюман даже рот открыл от такой неожиданной перемены настроения.

— Мы, сэр, были с лейтенантами Гришэмом и Фуллером на гребне, который над городом. Там сборная солянка получилась. Они приняли всех, кого только смогли найти. Пехота, водители грузовиков, танк и несколько орудий. Артиллерия всё равно была без снарядов, и расчёты присоединились к остальным. Я вот водитель. В общем, колбасники сидели в деревне, ниже нас. Лейтенант Гришэм решил, что с ними надо что-то делать. И мы напали на них прямо в сумерках. Выбили из деревни и уничтожили несколько броневиков. Они очень хорошо горели. Немцы дали по нам из пулемётов и миномётов и откатились. Деревню они покинули. Так что, наверное, выиграли мы.

Генерал кивнул.

— Думаю, да. За ранение ты получишь "Пурпурное сердце". Сейчас у меня нет с собой медали, но я отдам колодку.

Он снял наградную планку с собственного кителя и вложил её в ладонь Ньюмана.

— Выздоравливай. Армии нужны люди, умеющие воевать. А вы, лейтенант, собирайте своих медсестёр и сворачивайте госпиталь. Мы забираем вас с собой. Здесь скоро будет пекло.

— Нет, сэр. Мы нужны людям здесь, — Хопкинс быстро нашла убедительный аргумент. — Если мы останемся, то сможем возвращать раненых в строй намного быстрее.

Генерал снова кивнул. Не то чтобы он был готов принять такой довод, но всё же согласился с ним.

— Хорошо, тогда отберите тех, кто не может сражаться, мы хотя бы их вывезем.

— Сэр, мы хотим остаться и победить. Если медсёстры на это готовы, то мы просто обязаны.

Слова Ньюмана вызвали явное одобрение в шатре. Дороти покраснела. Генерал наклонился и сжал плечо рядового.

— Речь истинного американского солдата, — потом обошёл палатку, тихо переговорив со всеми из десятка раненых, и вышел. Снаружи была та всё та же колонна бронеавтомобилей и полугусеничников, которая пересекла реку ранее. Так что поездка от Казанской паромной переправы до Канаша стала нелёгким испытанием.

— От нашего командования пришли новости, — генерал-полковник Конев широко улыбнулся. Обычно такая щедрая улыбка обещала кому-то большие неприятности. — В Тугаево выдвинулись две пехотных дивизии и отдельная танковая бригада. Они смогут удержать южный фланг выступа, продавленного фашистами.

Американский генерал запрыгнул в штабной M-20, взял маленькую коробочку из ниши и прикрепил к форме "Пурпурное сердце"[186]. Всё что нужно для очередного посещения полевого госпиталя. Итак, две русских пехотных дивизии и отдельная танковая бригада, что примерно равносильно американской пехотной дивизии. Эти люди – ветераны, они своё дело знают, обдумал он известие.

— Первая бригада Первой танковой находится в Калиновке, вторая бригада подтягивается к ним. Одна из бригад Второй танковой усиливает их и подпирает. Они удержат северный фланг. Как только все выйдут на позиции, мы сожмём капкан.

— А 83-я выдержит? Они разбиты.

— Нет, Иван. Побеждены, но не разбиты. Первое потрясение прошло, и они всерьёз рассердились. Им не нравится, что колбасники выставили их на посмешище. Они, очень рассердились, и удержат эту деревню достаточно долго, чтобы усадить нацистов в самую глубокую говняную лужу, в которой кто-либо бывал.

— Если генерал Фредендаль не наделает очередных ошибок.

— Ах да, Ветреный Фредди… — Джордж выразительно посмотрел в темноту, освещённую только оранжевым пламенем горящих зданий и машин. Выражение на его окрашенном огнём лице пробрало холодом даже Конева, твёрдость и решительность которого стали в армии легендарными[187]. Теперь он мог только пожалеть Фредендаля.

Чувашский плацдарм, Яндоба, сводная группа 83-й пехотной дивизии

Постепенно на холмах накапливалась ощутимая сила. Подошли ещё два "Шермана", оставшихся от 746-го. Получился слабый, но боеспособный взвод. Сюда пробрались защитники деревни и рассказали, как они вышибли оттуда немцев и выбили их бронеавтомобили. Другие поведали про рядового Сирли, который наловчился уничтожать танки базукой. Обе истории очень вовремя поддержали боевой дух новоприбывших.

Прибыли не только люди и танки. Из Канаша подъехала небольшая группа грузовиков и привезла полный боекомплект для двух 105-мм гаубиц. Они же доставили немного 75-мм снарядов для танков, еду, винтовки, пулемётные патроны и, к всеобщему удивлению, ещё две базуки. Рассказы о том, как удобно с ними жечь немецкую бронетехнику, быстро распространялись среди пехоты. Люди оживлялись на глазах. Лейтенант Гришэм следил, как приближается ещё одна машина. Она пробиралась по заднему скату гряды и привлекла его внимание узкими лучиками света из замаскированных фар. Вблизи она превратилась в джип, на бортах которого сидели двое. Возле позиции Гришэма они остановили машину и спрыгнули.

— Лейтенант Гришэм, сэр?

Он кивнул.

— Лейтенант Гарольд Ричардс и сержант Адам Дойл. Нас отправили к вам на выручку. Приказ генерала Хармона. Он сейчас главный. Ветреный Фредди в душевном расстройстве и сныкался в своём бункере. Хотя ему это не поможет. С востока идёт великая буря, и он первый в списке на божественную пиздюлину.

Гришэм зафыркал, рассмеявшись.

— Ааатлично. Добро пожаловать на фронт. И чем вы нас выручите? Крупняк[188] привезли?

— Вовсе нет, — сержант Дойл, казалось, удивился такому предположению. — Нечто посерьёзнее обычных пулемётов. Лейтенант взял радиостанции, носимую и вот, на джипе.

— Ага, — просиял Ирвин.

— Всё верно, сэр. Мы артиллерийские наводчики. Нам придан батальон 155-мм и два батальона 105-мм. Генерал Хармон хочет удержать город. Для этого, соответственно, надо удержать гребень. Вы говорите нам, куда положить снаряды, а мы это обеспечиваем.

Гришэм внезапно поверил в Санта Клауса.

— Мы весь день не видели дружественной артиллерии.

— Генерал Хармон знает об этом, и очень недоволен. Проблема была в том, что никто толком не знал, где какие подразделения находятся, и любой обстрел мог поразить наши же части. Ваш бой в сумерках чётко обозначил позицию. По крайней мере, здесь мы можем быть уверены. Теперь, лейтенант…

— Просто Ирвин. А наш командир танка – Джейк.

— Я Гарри. Покажите нам, как устроена оборона, и я выберу место для корректировщика. Думаю, колбасники даже не представляют, на что способна наша артиллерия.

Запад Самарского плацдарма, Жемковка[189], штаб 502-го дивизиона СС

— Любой может однажды ошибиться. Две ошибки подряд можно списать на невезение. Но три уже ставят под сомнение компетентность исполнителя.

Бригадефюрер[190] СС Отто Скорцени не был ни приветлив, ни участлив. Он смотрел на штабсшарфюрера Готтшалька с едва скрываемым раздражением.

— У меня на вас были большие надежды, Йоханнес, но теперь я вынужден задаться вопросом – есть ли у вас какие-нибудь перспективны в нашем дивизионе?

Готтшальк с трудом сдержался, чтобы не заорать на непосредственного командира.

— Мы, на баржах, были просто беспомощны. Винтовочный и пулемётный огонь ничего не мог поделать против артиллерийских бронекатеров. Как только они расправились со шнельботами, наш успех стал сомнительным. Мы хотя бы смогли вернуться на нашу территорию, и обезопасили матросов.

Скорцени признал про себя, что тут Готтшальк прав. Первоначальный план нападения на базу бронекатеров в Старой Майне принадлежал ему, но был совсем другим. По его замыслу, следовало ночью сбросить десант на восточном берегу и ударить по затону с тыла, по суше. Только у Люфтваффе не было столько транспортных самолётов, чтобы обеспечить высадку. А постоянно растущая численность авиации противника делала эту затею более чем опасной. Поэтом командование изменило схему в пользу десанта с воды, и вместо Старой Майны назначили целью Ульяновский плацдарм. Усиление в виде вооружённого парохода ничем не помогло. После двух предыдущих провалов репутация 502-го дивизиона повисла на волоске. Для подразделения с репутацией это был чрезвычайно серьёзный удар. Скорцени очень не хотел попасть непосредственно на фронт в роли командира обычной пехотной бригады – очень уж велика там была убыль.

— Для бойцов нашего подразделения вполне естественно сталкиваться с неожиданными и неблагоприятными ситуациями. Более того, это зачастую ожидается. И их надо поворачивать в собственных интересах. Вам это не удалось трижды. Против американцев, крайне неопытных и неорганизованных вояк. На поле боя они дошкольники, но, тем не менее, все три раза превзошли вас.

Готтшальк ничего не сказал. Всё было истиной, не имеющей оправданий. Любые его слова прозвучали бы нытьём ребёнка, пытающегося отговориться за нечто непростительное. Грузовики, у которых оказалось мощное пулемётное вооружение; бронекатер, который появился не в то время и в не том месте; в конце концов, просто несоответствие роли подразделения и поставленных задач. Он не видел никаких способов изменить то, что произошло.

Скорцени старался подобрать формулировку, хотя на самом деле всё уже было ясно. Штабсшарфюрер раз за разом приносил неудачу. Он в проигрыше. Такому человеку нельзя разрешить остаться в 502-м дивизионе СС, иначе он и остальных командиров заразит своей неудачливостью.

— Готтшальк, я перевожу вас. Вас назначат в пехотный полк СС "Германия", приданный 5-й бронетанковой дивизии СС "Викинг". Поскольку это подразделение сформировано главным образом из добровольцев Норвегии, Швеции и Финляндии, опытные немецкие войска обеспечат боевую устойчивость и качественное руководство. Ваше конкретное назначение – передача этим добровольцам своих навыков.

Готтшальк понял – пути назад нет. Одно то, что Скорцени назвал его по фамилии и на "вы", исключало его из семьи 502-го дивизона. Чужой. Он резко козырнул и ушёл.

Как обычно, слухи распространялись быстрее, чем можно объяснить законами физики. Все его прежние товарищи, с которыми он раньше обменялся бы несколькими колкостями, избегали его. Те, кого он раньше воспринимал как друзей, сейчас просто сворачивали в сторону, едва завидев его – и даже не старались этого скрыть. Хуже всего, он замечал надменные ухмылки на лицах женщин из вспомогательных сил, когда они смотрели на него из кабинетов и из-за пишущих машинок. От таких взглядов гнев, кипевший в нём, превратился в нечто невыразимое.

Чтобы собрать вещи в расположении, ему потребовались всего несколько минут. В 502-м дивизионе он прослужил более четырёх лет, с момента его создания. Он захватил аэродромы в Великобритании – с чего началось овладение всей страной. В начале "Барбароссы" он захватил жизненно важные мосты, открывшие путь вглубь России. Готтшальк усмехнулся, вспомнив, как они переоделись в русскую форму, подошли вплотную и перестреляли караулы. Это было настолько просто!

Теперь всё исчезло. Об успехах забыли, все от него отвернулись. Казалось, даже сам воздух смердит желчью.

ГЛАВА 8

ДОСТИГНУТАЯ ЦЕЛЬ

Московский фронт, Приволжский, аэродром № 108

Сегодняшний вылет был в новинку. Обычно, когда "5х5" выруливал на старт, под крыльями и фюзеляжем у него висели топливные баки. Теперь бак остался один, а под крылья прицепили бомбы. Несмотря на то, что у 356-й авиагруппы был самый высокий счёт среди всех четырёх групп "Тандерболтов", они оказались ближе других к линии фронта. Поэтому сегодня задача была поставлена на штурмовку, а остальные обеспечат прикрытие. На Чувашском плацдарме бушевало сражение, и они были всего лишь частью огромной массы тактической авиации.

Предрассветное совещание прояснило картину. Фактически всё, чем располагали союзники на Московском фронте, было направлено против немецких сил, атакующих плацдарм. B-26 ударят по аэродромам, опорным пунктам и складам. Тем временем русские на А-20 займутся маршевыми колоннами войск и бронетехники. Русские и американские P-39 закроют нижний и средний воздушные эшелоны вместе с Яками и Лавочкиными. Над берегом будут патрулировать P-38, готовые перехватить любой самолёт Люфтваффе, который попытается помешать воздушной операции. Даже B-17 привлекли, хотя ясного понимания, чем их занять, ещё не сложилось.

360-й назначили особое задание. Они должны были поразить один из самых важных немецких аэродромов, Саранск Северный, где у немцев, базировались штурмовики FW.190 и перехватчики Bf.109. Две другие эскадрильи направлялись на Саранск Южный, главный воздушный узел сектора. Их атака последует за налётом B-26. Там, как предполагалось, сидели бомбардировщики Ju.88, транспортники Ju.52, и множество 109-х. После удара "Мародёров" на аэродроме воцарится хаос, и "Тандерболты" смогут отбомбиться точечно, выбрав наиболее важные, на их взгляд, цели – особенно стоянки ударных самолётов. А на обратной дороге всем Р-47 предписывалось обстреливать всё, что только найдут. С рассветом на плацдарм должна была хлынуть такая масса американской и русской авиации, какой немцы ещё не видели.

Эдвардс увидел, как удлинилось и зачастило синее пламя выхлопа впереди стоящих машин. Раскрутив моторы до взлётной мощности, первое звено "Тандерболтов" пошло на старт. В тусклом предрассветной дымке их массивные туши заслоняли первые проблески восходящего солнца. Вот ещё одно изменение. Когда мы прибыли сюда, то прятались от фашистов, взлетая тайком. Больше мы не таимся. Волга перекрыта двумя группами P-38, присоединившимися к 55-й эскадрилье перехватчиков. Вот дела! От нашего прилёта до первой боевой задачи прошло две недели. 479-я авиагруппе дали всего день на размещение, и сегодня утром они уже летят.

Шасси ушли в ниши с лёгким толчком. "5х5" пополз вверх. Первая часть полёта будет проходить на шести километрах, уберегая "Тандерболты" от огня МЗА как немцев, так и союзных войск. У наземных частей сложилась скверная, с точки зрения Эдвардса, привычка – сначала стрелять, а потом спрашивать. Это был первый раз, когда 360-я эскадрилья направлена для работы по земле, и на предполётном инструктаже особо обратили внимание на то, что некоторые P-39, пролетающие над дружественными позициями, привезли на базу дырки от крупнокалиберных пулемётов.

Подъём на крейсерскую высоту создал ощущение, что солнце взошло намного быстрее обычного. После ненастья предыдущего дня, вид яркого света, заливающего холмы западного берега, был великолепен. Одновременно оно ослепит зенитчиков и наземных наблюдателей. Хотя никаких сомнений у них всё равно не будет. Наши моторы, наверное, можно в Москве услышать.

"5х5" поднимался вяло, бомбы под крыльями уменьшали и так не рекордную скороподъемность "Тандерболта". Сегодня американские пилоты будут работать значительно ниже привычной высоты. Раньше Р-47 находились в своей стихии, где двигатели с турбонаддувом выдавали максимальную мощность. Именно это в немалой степени было причиной их успехов. Теперь у них другая задача, и придётся подстраиваться под иное окружение. Эдвардсу стало немного неуютно. Мир растет, и мы должны расти вместе с ним. Почему мне кажется, что передышка закончилась?

Чувашский плацдарм, Яндоба, передовые позиции сводной группы 83-й пехотной дивизии

По звуку артиллерии Сирли понял – понеслось. Колбасники идут. Всю ночь прилетали редкие снаряды, но то был обычный беспокоящий огонь, не дающий выспаться. Артналёт, начавшийся с восходом, отличался. Столбы разрывов вздымались на американских позициях плотными рядами, очевидно, из расчёта на разрушение укреплений. Солдат удивился – большая часть снарядов на самом деле летела или в деревню, или на промежуток между нею и холмами. То есть тратились впустую. Лейтенант Гришэм ещё ночью отвёл войска из захваченной в поздней атаке местности, расположив их на обратном склоне гряды. На прежнем месте остался только Сирли с базукой и редкие наблюдатели-корректировщики.

Обстрел ещё больше усилился. Немцы пошли вперёд под прикрытием огневого вала. Ещё вчера всё было по другому – небольшими группами пехоты они нащупывали узлы обороны, блокировали, а потом танки и самоходки поражали их прямой наводкой. Сегодня бронетехника маячила позади, пехотинцы наступали самостоятельно.

Сирли понимал, что основная причина такой тактики очевидна. Американцы никуда не делись, их позиции в основном известны и разведаны. Но догадывался – противотанковые гранатомёты неприятно удивили и потрясли немцев. От этой мысли он усмехнулся. За ночь колбасники определённо подтянули подкрепления. Прямо перед ним наступала группа численностью около роты, выстроившись "свиньёй". Рыло смотрело почти точно на него. Фланги оттянулись немного назад и прикрывали семёрку штурмовых орудий. Они вроде бы двигались неторопливо и осторожно, но всё же скорость, с которой они накатывались на его позицию, пугала.

Но худшим было другое. Ещё одна рота, правее, на удалении едва ли в четыреста метров, уже почти дошла до гребня холмов. Сирли понял, что немцы очередной раз сделали их. Пока американцы сидели по норам, ожидая рассвета, они уже начали выдвижение и сами себе организовали превосходство. Инициатива вновь перешла к ним, а американцам придётся делать ответный ход. Он нехотя посмотрел налево. Картина довела его до отчаяния. Третья рота немецких пехотинцев наступала на гребень, и тоже зашла довольно глубоко.

Атака немцев представлялась как буква М, с двумя столбиками по краям и перемычкой, направленной по центру. Сирли видел, как это будет. Столбики упрутся во фланги американских позиций и блокируют их манёвр, а "свинья" продавит центр и рассечёт сводную группу. Затем атакующие развернуться вдоль гребня и добьют тех, кто остался. Второй раз за несколько секунд рядовой усмехнулся. Он точно научился думать по-военному.

Этой мысли хватило всего на несколько секунд. Немецкая артиллерия сделала паузу, изменила прицел, и возобновила огонь. Теперь она короткими сосредоточенными ударами разрушала все выступы скальных пород на пути своей пехоты. Сирли решил, что сегодня он удачно выбрал укрытие не среди камней, а в овраге за кустами. Чувство удовлетворения от случайного обмана немцев быстро рассеялось под звуками пуль, прострочивших ветки над головой.

— Надо убраться отсюда. Они наверняка нас заметили.

Ночью Сирли получил помощника-заряжающего. Хименес казался зелёным и неопытным. Точно такой же, каким я был ещё вчера.

— Они стреляют во всё, что может дать нам укрытие. Нас они не видели. Просто вчера испугались до усрачки, вот и палят во всё подряд.

Юджин сам себе не верил, но решил, что это уместные слова.

В раскаты разрывов левее их позиции добавился хорошо различимый перестук пулемёта. По визжащему лаю вместо равномерного лязга Сирли опознал скорострельный немецкий MG42[191]. Пулемёт выдал всего несколько очередей – в ответ захлопали "Гаранды" и карабины пехотинцев, окопавшихся на гребне. Огонь срезал остриё "свиньи", наступавшей на холм. Упавшие скатились вниз по склону, сбив с ног следующих. Остальные залегли и начали беспорядочно обстреливать возможные места, где прятались американцы. По другую сторону буквы М немцы прибавили темп наступления, спеша добрать до участка, с которого они смогут обстреливать обороняющихся. А позади них разворачивались штурмовые орудия, готовые добавить жару из своих 75-мм пушек.

К одной из самоходок с косогора метнулась алая полоса. Сирли покачал головой. Ракета летела в лоб, где броня была толще всего, да и расстояние слишком велико для точного попадания. StuG беспорядочно задёргался, уходя от выстрела. Взрыв вздыбил землю прямо перед машиной, безвредно забросав её щебёнкой. Штурмовое орудие немедленно выстрелило в ответ. Снаряд лёг в точности туда, откуда вылетела ракета. Юджин подумал, что если стрелок не убрался с позиции сразу, то теперь наверняка мёртв.

Но некоторый результат всё же был. Передние ряды немцев немного развернулись, чтобы устоять под обстрелом, при этом ближайшая самоходка подставила Юджину борт. Дистанция больше, чем хотелось бы, но больше такого шанса могло и не выпасть. Тем более, чтобы довернуть орудие влево, ей понадобится несколько секунд на поворот всего корпуса. Их вполне хватит, чтобы покинуть позицию. Почувствовав по весу, что базука заряжена, он осторожно прицелился и выстрелил.

— Карло, бегом!

Вдвоём они выскочили из своего укрытия на склоне оврага, добежали до места, где он поворачивался на 90 градусов и скатились вниз. До слуха Сирли донёсся взрыв, но не был ни рёва пламени, ни детонации боекомплекта, в отличие от предыдущих двух случаев. Он на всякий случай отполз ещё немного в сторону и выглянул. Увиденное заставило его похолодеть.

Из-за расстояния ракета наверняка начала вилять, так как попадание пришлось ближе к головной части машины вместо уязвимой точки напротив двигателя. Юджин решил, что кумулятивная струя вошла в боевое отделение или на место механика-водителя. Штурмовое орудие остановилось и загорелось, но пламя было неторопливым, вместо стремительного адского фонтана. Сирли ужаснулся тому, что командир самоходки при попытке выбраться из машины застрял в распахнутом люке. Почему, он даже не мог представить. Наверное, зацепился ремнём за какой-нибудь выступ?

Как бы там ни было, танкист по пояс остался внутри, лишив остальной экипаж возможности спастись. Сирли даже слышал их крики. Огонь усиливался. Но их участь явно стала более лёгкой, чем у командира. Пламя и дым быстро съели воздух в боевом отделении, они умерли быстро. У офицера хватало воздуха, вот только нижняя часть его тела ещё долго будет гореть, прежде чем он хотя бы потеряет сознание.

Юджин пожал плечами и скомандовал напарнику отход. Позади него ещё слышались крики, но вскоре их скрыло расстояние и прочие звуки сражения.

Чувашский плацдарм, Яндоба, пост артиллерийских корректировщиков сводной группы 83-й пехотной дивизии

— Они поднимаются по склону.

Сержант Адам Дойл сидел у переносного радио, говоря с лейтенантом Гарольдом Ричардсом в радиофицированном джипе. У Ричардса, в свою очередь, на другом конце находилась артиллерийская батарея.

— Ну, пусть теперь покажут, на что они годны… Огневая задача. Осколочными, квадрат 44–26.

— Понял. Внимание, батарея! Осколочными, квадрат 44–26.

— Принято. Крепыши в деле.

Голос по радио звучал холодно и бесстрастно, но для знающего человека эти слова были наполнены неотвратимостью, огнём и смертью. "Крепышами" прозвали 155-мм гаубицы, тяжелую артиллерию американской пехотной дивизии. Ричардс ждал завывания, которое объявит о приближающихся снарядах. Орудия стояли без малого в двадцати километрах в тылу. Умом он понимал, что между залпом и ударом по цели пройдёт заметное время, но всё равно почему-то дёргался. Смешно, но когда снаряды уже проревели у него над головой, он всё равно беспокоился. От взрывов под ногами вздрогнула земля.

— Ниже сорок, левее пять, — спокойно передал корректировку Дойл.

Снова бесконечное ожидание и всё равно неожиданное завывание сверху. На этот раз Ричардс увидел облако дыма, выплывшее из-за гребня.

— Адам?

— Точно в цель. Беглый огонь! Валите на них всё что есть! — голос Дойла Внезапно потерял безличный тон, зазвучав жёстко.

— Всей батарее. Беглый огонь, осколочными, 44–66.

— Полетели. Потом передаём скрипку младшим, — спокойно ответил артиллерист.

Огневой налёт вздыбил косогор. Сейчас не одно облачко дыма показалось над холмами, там всё заволокло плотной пеленой. Едва опадал один разрыв, как на его месте вздымалось ещё два.

Ричардс ухмыльнулся офицерам рядом с ним.

— Всё, пора сматываться. Самоходки в любую секунду могут вычислить, где мы, и намотать нас на гусеницы.

— Не успеют, — даже по радио Фуллер казался ехидным. — Мы приготовили им тёплую встречу.

— Сейчас они появятся, — передал наводчик.

Ричардс указал на два 105-мм орудия, опустивших стволы на прямую наводку.

— Вот и встретим.

Как только лейтенант договорил, из опадающей пелены дыма, копоти и земляной взвеси над гребнем появились небольшие группы немецкой пехоты. Крупнокалиберные пулемёты, установленные на грузовиках, бронетранспортёрах и танках, обрушили на фашистов шквал огня. Даже для 12.7 мм расстояние было приличным, и искры трассеров, казалось, медленно летят по дуге. Ричардс видел, как враги спешно залегли, пытаясь спрятаться от тяжёлых пуль.

Он так увлёкся этим зрелищем, что залп 105-мм гаубиц заставил его подпрыгнуть. Оба снаряда, пронзив воздух, взорвались в гуще пехоты. Немцы, доселе организованно залегавшие под огнём, в панике прыснули в стороны, а потом откатились обратно к гребню. Слишком плотным был обстрел. Но отступление продлилось недолго – из пелены дыма выползли приземистые, угловатые очертания самоходок StuG III.

Фуллер расположил все три своих танка на фланге так, что штурмовые орудия, показавшись в зоне обстрела, подставили уязвимые борта. Кроме этого, он выигрывал несколько мгновений. Чтобы перенести огонь, StuG должен развернуться всем корпусом. Выстрелы "Шерманов" пронеслись над полем боя по настильной траектории. Первые несколько снарядов упали с небольшим недолётом, но один танк всё же добился прямого попадания в борт немецкой самоходки. Она замерла, изо всех щелей пополз чёрный маслянистый дым, орудие опустило ствол. Ричардс заметил, как экипаж спешно покинул машину.

Второй StuG получил удар точно в лобовую броню. Снаряд разлетелся на куски с грохотом и яркими металлическими брызгами. Но и этого хватило. Немецкие танкисты решили, что с них достаточно, и сдали назад. Пехота отошла вместе с ними. Американцы для вида наступали, но держались на почтительном расстоянии.

— У нас получилось! Мы их сдержали! — Гришэм от радости подпрыгивал и хлопал в ладоши.

Ричардс понимал его чувства, но врожденная осторожность делала его менее жизнерадостным.

— Слишком легко, Ирвин. Слишком, чёрт возьми, легко.

На подходе к авиабазе Саранск Северный, B-26B "Тёмный ангел"

У майора Бенджамина Вуда давно сложилось убеждение, что во вселенной действует закон направленного свинства. Причём направленного лично на него. Сегодня он получил этому лишнее подтверждение. Вскоре после взлёта у его "Бунтаря"[192] отказал правый двигатель. Вуд понимал, что на одном моторе ему не удержаться в строю вместе со всей группой. Он решил вернуться на базу и пересесть на один из запасных B-26, "Тёмный ангел"[193]. Эту машину только что перегнали в часть, и она заметно отличалась в лучшую сторону. На ней стояло новейшее оборудование, дополнительная броня, четыре 12.7-мм пулемёта по бортам в носу, и двигатели повышенной мощности. Он передал на аэродром, чтобы самолёт подготовили, пока "Бунтарь" ползёт домой. Вскоре "Тёмный ангел" поднялся в воздух и пустился вдогон за остальными машинами 391-й бомбардировочной эскадрильи. Примерно на полпути до цели Вуд догнал своих и занял место в главе, подумав, такого со мной ещё не бывало. Задачу им поставили предельно ясно – внизу 83-я пехотная дивизия отчаянно борется за жизнь, и ей нужна вся возможная помощь.

К этому моменту погода стала улучшаться. Взлетали B-26 в густом тумане раннего утра, и дальше шли по приборам, а теперь майор мог свободно разглядеть всё свою группу – пятьдесят четыре самолёта в трёх плотных боевых порядках. Внизу сверкнула сталь Волги, из-за горизонта показалось солнце. Вуд видел поодаль другие стаи американских самолётов.

Одна такая присоединилась к ним и пошла выше-сзади, на высоте 6600 м. Он узнал "Тандерболты". Их очередь в атаке – вторая. Третьими ударят P-38, сейчас они просто барражировали на тихом ходу, на случай, если вражеские истребители всё-таки поднимутся. Вообще, они должны были перехватывать немецкие бомбардировщики. Было мнение, что они могут рискнуть пересечь Волгу для удара по союзным авиабазам на восточном берегу. Никто ведь не знал, как далеко на запад придётся их встречать.

391-я эскадрилья шла к цели. Лётчики понимали, что их атака – всего лишь одна из многих составляющих массированного воздушного наступления. Немецкие наводчики, скорее всего, просто запутались во многочисленных следах от бомбардировщиков. По крайней мере, первые истребители появились, когда оставалось всего полчаса лёту. Задул сильный встречный ветер, и относительная скорость В-26-х заметно упала. Вуд снова подумал, что он, наверное, прав насчёт закона подлости. Над ним пронеслись "Лайтнинги", и один из них доложил:

— "Темный ангел", на подходе ночники колбасников. Ju.88[194]. Мы на перехват.

Вуд видел их. "Юнкерсы" набирали высоту уже в виду его боевого порядка. P-38 пронеслись мимо, разворачиваясь для атаки. Переделанные средние бомбардировщики днём не имели никаких шансов против настоящих истребителей. Он вертел головой, наблюдая, как "Лайтнинги" рвут противника, и в какой-то момент засёк густые белые полосы, вырвавшиеся из-под крыльев Ju.88. Русские истребители применяли ракеты, когда работали по наземным целям, но чтобы немцы решились использовать их в воздухе – такое он увидел впервые. Большого толку от них не было, самолёт легко уклонился едва заметным движением рулей. Внезапно по обшивке прогрохотали пули. Вуд быстро огляделся и судорожно сглотнул. Справа и слева появились несколько групп вражеских истребителей, по пять или шесть в каждой. Всего больше шести десятков.

К счастью, атака оказалась несогласованной. "Лайтнинги" и "Тандерболты" эскорта набросились на них, отвлекли и растащили в стороны по отдельным схваткам. Вуд поклялся себе, что больше никогда не позволит пилоту P-38 или P-47 покупать пиво из своего кармана. И задумался – ни один из немецких истребителей не мог в тот момент выстрелить по "Тёмному ангелу". Через секунду он понял, что произошло. Уклоняясь от ракет, он случайно влетел в сектор огня другого B-26. А следом он рассмотрел, что самолёты с крестатыми крыльями атакуют так свирепо, как никогда раньше.

— Колбасники лезут в ближний бой. Арти, проведи перекличку в экипаже.

Лейтенант Артур МакКрэри, второй пилот Вуда, начал вызывать всех по бортовой связи. Ответили все, кроме, по странной иронии судьбы, стрелка-радиста.

— Посмотри, что там с ним.

МакКрэри пошёл к посту стрелка. С ним всё было в порядке, просто он не заметил, что выскочил разъём внутренней связи. МакКрэри, разговаривая с ним, влез в люк и попытался зажать разъём, когда стрелок-радист от внезапного толчка слетел со своего насеста. Упав, он сбил второго пилота с ног, да так, что тот откатился к позициям бортовых стрелков и оказался прямо под верхней башней. МакКрэри попробовал подняться, вцепившись в зубчатую обечайку, но едва он подтянулся, башня поехала вбок и прокатилась шестерёнками по его пальцам. Он закричал. Было видно только, что по кистям обильно стекает кровь, заливая резиновые коврики на палубе. Один из бортовых стрелков подхватил его и остановил кровотечение, перетянув руки.

— Всё в порядке, сэр. Кожа и мякоть порваны, но косточки целы.

МакКрэри оценил помощь и поддержку, но всё-таки ощущал некое похрустывание. А ещё он никогда не видел столько крови, просто не представлял, откуда её может столько натечь. И никогда не думал, что человеческая рука, в общем-то, довольно крепкая штука. Только отстранённо заметил, как много красного на его комбинезоне и на палубе. В этот момент "Тёмный ангел" качнулся ещё раз. Очередь немецкого истребителя ударила почти в середину фюзеляжа. Пока МакКрэри сообразил, что случилось, бортовой стрелок уже скорчился от боли на настиле. Тот, кто десятью секундами раньше помог ему с руками, сейчас сам лежал, раненый в спину.

— Сэр, возвращайтесь в кабину. Я к пулемёту.

Стрелок-радист перебежал к бортовой установке. Таковы был установленный порядок. Сначала управление, потом огневые позиции, и уже потом всё остальное. МакКрэри заковылял в нос, пытаясь отвлечься от растекающееся по рукам боли.

— Что произошло?

Вуд наблюдал за сражением, разворачивающимся вокруг. Ни разу он не видел, чтобы немецкие истребители атаковали так отчаянно. Некоторые больше напоминали бешеных собак, настолько безрассудно они бросались наперерез строю B-26. Вуд видел, как один FW.190 пошёл на "Мародёра" прямо в лоб, не обращая внимания на обстрел "Тандерболта" сзади. У корней крыльев сверкнуло белым, самолёт просто сложился в воздухе, но было слишком поздно. Бомбардировщик исчез в огромном огненном шаре – поток 20-мм снарядов поразил его крылья по всей площади. Зрелище было отрезвляющим. Обычно B-26 умирали долго и трудно, давая возможность экипажу спастись. "Бетти Бу" взорвалась вся и сразу. Ещё несколько самолётов были вынуждены резко маневрировать, чтобы избежать встречного тарана. Постоянные атаки мешали поддерживать сомкнутый строй. Вуд догадывался, почему. Немецкие лётчики-истребители понимали, что шанс сохранить авиабазы напрямую зависит от того, удастся ли им разбить плотный порядок бомбардировщиков.

— Выходим в начало боевого курса, — сказал по внутренней связи штурман-бомбардир. Критически важный отрезок. Следующие две минуты B-26 должны идти как по струнке, совершенно прямо, сохраняя высоту и скорость. Вокруг начали лопаться зенитные снаряды, но немецкие истребители, пытаясь прорваться к бомбардировщикам, не обращали на них внимания. Р-38 и P-47 в погоне за противником – тоже. Вуд затаил дыхание. Долгий полёт к цели почти закончился. Он видел авиабазу: взлётно-посадочные полосы, белеющие среди коричневато-зелёного моря русской равнины. Это был необычно выглядящий аэродром, с двумя параллельными ВПП и рулёжными дорожками между ними. Они располагались так, что ось указывала почти точно на северо-восток, на 45 градусов. B-26 заходили курсом 245, бомбы лягут сплошным ковром по центру.

Неожиданно, маячивший прямо перед ними FW.190 перевернулся через крыло и ринулся в лобовую атаку на "Тёмного ангела". Вуд почувствовал дрожь самолёта и понял – в них попали. Пушечный снаряд пробил бронестекло. Раньше он лопнул бы на нём, бесцельно растратив взрывную силу. Немцы для борьбы со слабозащищёнными русскими самолётами использовали тонкостенные фугасные снаряды. В них было много взрывчатки, но против тяжелобронированных американских машин они работали плохо[195]. Когда в Люфтваффе разобрались с вопросом, то заменили боеприпасы на бронебойные.

Вуд ощутил острую боль на лице и возле левого глаза. Он бегло взглянул на МакКрэри. Сноп мелких осколков от разорвавшегося внутри снаряда посёк второму пилоту всю левую сторону головы, кровь заливала кабину.

"Тёмный ангел" стал терять скорость – левый двигатель лишился тяги. По крылу побежало масло, но хотя бы сам мотор не загорелся. FW.190 упрямо шёл в лоб, и Вуд откинул предохранитель с гашетки курсовых пулемётов. Нажать её он не успел – поперёк курса метнулась тень. P-38 проскочил со снижением прямо перед ним, а потом снова показался впереди. У него было большое преимущество перед одномоторными истребителями – всё вооружение стояло единой, внушающей страх батареей. Он просто распилил "Фокке-Вульф" струёй огня из крупнокалиберных пулемётов, вдобавок приняв на себя попадания, которые вполне могли добить повреждённый бомбардировщик. 190-й был уничтожен, но и "Лайтнинг" загорелся. Пилот перевернул истребитель и выпал из него.

— Маленький выпрыгнул.

Он не знал, достигнет ли его предупреждение цели, но это было всё, что он мог сделать для спасшего его лётчика. Может быть, американский или русский истребитель прикроет, или внизу его подберут партизаны и доставят в безопасное место. Или он сам сумеет выбраться. Может быть. Вуд покосился вправо. МакКрэри, дёргая руками и ногами, сполз с кресла на пол кабины, зажав при этом педали и штурвальную колонку. Стрелок-радист вновь пришёл на помощь. Сумел освободить управление и вытащить второго пилота. Вот ведь, везде успевает сегодня.

— Тридцать секунд до сброса, — штурман-бомбардир удерживал самолёт на курсе. B-26 постоянно вздрагивал от разрывов зенитных снарядов поблизости. Вуду было известно эмпирическое правило. Если видишь – можно не беспокоиться. Если слышишь – рвануло поблизости. Если чувствуешь – ещё ближе. Если унюхал – совсем рядом. Кордитная вонь запершила в горле. Он ощутил, как распахнулись створки бомболюка и толчок от сброса бомб. Первые взрывы расцвели прямо посередине между двумя взлетно-посадочными полосами. Сначала он подумал о промахе, но множество вторичных вспышек внизу дали понять, что хотя бы одну стоянку они накрыли. Потом, когда остальные B-26 добавили свой груз, аэродром Саранск Северный скрылся в сплошной череде разрывов. После того, как все развернулись домой, Вуд обнаружил, что "Тёмный ангел" больше чем на сотню метров отстаёт от всей группы. Он добавил газ на уцелевшем двигателе, но всё равно продолжал отставать. Впереди, точно так же охромев, летели ещё два "Мародёра". Он покачал им крыльями и присоседился. Теперь, втроём, они хотя бы могли поддерживать друг друга огнём. Вокруг них кружили P-47, прикрывая от возможных атак. От Суровки их отделяло пятьсот километров. Очень долгий день, подумал Вуд.

На подходе к авиабазе Люфтваффе Саранск Северный, "Тандерболт" "5х5"

Искушение сбросить бомбы и прийти на помощь бомбардировщикам было почти непреодолимым. Находясь выше и позади строя B-26, пилоты видели, как под непрерывными атаками рейд потерял четыре "Мародёра", как эскорт из "Тандерболтов" и "Лайтнингов" пытается перехватить вражеские истребители.

— Приготовиться к пикированию, — Эдвардс проводил взглядом первое звено P-47, падающее на авиабазу Саранск Северный. Последний "Тандерболт" ушёл вниз, и Эдвардс последовал за ним. Он плавно отдавал ручку вперёд, увеличивая угол, пока не достиг 70 градусов. Это был предельный режим пикирования. Немного передавишь, и есть шанс вообще не вытянуть самолёт.

Теперь лейтенант видел аэродром Люфтваффе – точнее то, что от него осталось после удара В-26. Ангары зияли многочисленными пробоинами, повсюду тянулись облака чёрного дыма от пожаров, закрывая обзор. Тем не менее, он заметил, что ряды бомб перепахали взлетно-посадочные полосы, рулёжные дорожки, и стоянки между ними.

Но несмотря на весь этот погром, многие позиции зениток уцелели. Они уже начинали пристреливаться по второй волне рейда. Эдвардс догадался, что расчеты 20-мм пушек просто не могли дотянуться до "Мародёров" и теперь стремятся отыграться на других. Следы трассеров медленно всплывали в воздухе, а потом рывком проносились рядом и по сторонам. Он на всякий случай сел пониже, удерживая взглядом приборы.

Было очень важно сохранять ровное, отвесное пикирование. Если "5х5" начнёт скользить боком или просто отклоняться от курса, бомбы уйдут далеко в сторону от цели. Эдвардс короткими, точными движениями рулей удерживал креномер и указатель поворота на месте. Плотность зенитного огня росла. Надо было ещё и за скоростью следить. Тяжёлый "Тандерболт" быстро разгонялся, и если стрелка на индикаторе перейдёт красную отметку, самолёт столкнётся с волновым кризисом[196]. Рули перестанут слушаться, и здравствуй, земля. Эдвардс знал, что несколько первых P-47 потеряли в скоростном пикировании хвосты, и эта проблема так и не решилась окончательно. Американские авиаконструкторы, сами того не ожидая, узнали об огромном количестве трудностей, с которыми предстоит встретиться боевым самолётам на скоростях свыше 700 км/ч.

Трассеры зениток поднимались навстречу, напоминая пузырьки в бокале пива. На высоте в 1000 метров Эдвардс нажал сброс, почувствовав, как самолёт вздрогнул, избавляясь от полутоны подвесной нагрузки. Прямо по курсу стоял диспетчерский пункт, выглядел он совсем неповреждённым, хотя из-за ломаной маскировочной окраски рассмотреть его было трудно. Выдавал его только отсвет пожаров в остеклении.

Лейтенант выровнял машину, направляя её на КДП. Засверкали крыльевые пулемёты. Как и многие летчики-истребители, он не брал на боевые вылеты укладки со сплошными трассирующими выстрелами, они выдавали атакующего. В результате склад боеприпасов был полон 12.7-мм патронов, и сегодняшний рейд стал хорошим способом избавиться от них. По случайности оказалось, что обстрел трассерами быстро подавляет позиции лёгкой ПВО.

Обшивка башни оказалась совсем тонкой. Под обстрелом от неё отлетали целые клочья. Крупнокалиберные пули пробивали КДП навылет, разрушая ёмкости с топливом для дизель-генератора. Вспыхнуло пламя. Когда Эдвардс потянул ручку на себя, чтобы выйти из атаки, здание уже всё полыхало. Прямо по курсу бежала группа немцев, скорее всего, как раз команда контрольно-диспетчерского пункта. Он подправил курс и дал длинную очередь. Взлетели клубы пыли, кто-то просто упал, а кто-то навсегда.

— Внимание всем, возвращаемся на базу. Здесь всё или разрушено, или уже никогда не пошевелится. Хотя и в такое ещё не помешает выстрелить, — сказал майор Янг. Он определённо был доволен адом, оставшимся после налёта на Саранск Северный.

На пути от авиабазы Саранск Северный, "Тандерболт" "5х5"

С высоты в пару сотен метров всё выглядело совсем не так, как с нескольких километров. Подробности ландшафта, раньше едва различимые, теперь проносились мимо с такой скоростью, что он едва успевал рассмотреть их. Но кое-что лейтенант опознал уверенно – в глубоком тылу немцы ведут себя совершенно беззаботно. Вообще, об этом уже было известно. Русская авиация, как правило, занималась непосредственной поддержкой войск на линии фронта и сразу за ней, не залетая далеко. Сама мысль о том, что истребитель-бомбардировщик может забраться настолько глубоко в тыл, не приходила немцам в головы.

И теперь, подтверждая эту точку зрения, по дороге ползла цепочка грузовиков. Никто даже не пошевелился, заметив появление четырёх "Тандерболтов". Иначе замыкающая машина, у которой на прицепе катилась счетверённая 20-мм пушка, уже бы съехала в сторону и разворачивала зенитку. Вместо этого Эдвардс увидел, как солдаты в кузове машут им, наверняка приняв за "Фокке-Вульфы". В конце концов, мы летим оттуда, где они раньше базировались. А старик Робертсон ещё в средней школе говорил нам, что люди видят то, чего ожидают увидеть.

Лейтенант уже почти настиг колонну. На высоте около ста метров он сбросил газ, чтобы точнее зайти в атаку. Первой целью он выбрал грузовик с зениткой, хотя очень хотелось просто пройти над грузовиками с зажатой гашеткой. Инструктора предостерегали, что так делать не надо. Если в кузове будут боеприпасы, их детонация легко может оторвать крылья. Честно говоря, Эдвардс сомневался в этом. P-39 или P-40 – наверняка, но не у P-47. Все пилоты "Тандерболтов" испытывали настоящее благоговение от того, какие повреждения способны выдержать их машины и при этом вернуться на базу.

— А теперь самое время для "Ой бля!", — сказал Эдвардс по радио, нажимая спуск пулемётов. Он тщательно рассчитал заход – достаточно низко, чтобы попасть куда надо, достаточно высоко, чтобы ещё оставался запас. Пологая огненная дуга уткнулась прямо в грузовик. И он, и буксируемая им пушка, скрылись в буро-коричневых земляных фонтанах. Через долю секунды вспыхнуло пламя. Бронебойно-зажигательные пули разодрали конструкцию. Густой дым взвился над этим костром, напомнив, как когда-то со школьными друзьями они развели огонь, а потом не могли совладать с ним. "Тандерболт" покачнулся, пролетая над пылающим остовом, но это был всего лишь восходящий поток от разгоревшегося грузовика.

Позади него другие три самолёта разнесли головные машины. Вместе с той, которую только что расстрелял Эдвардс, колонна оказалась в ловушке. На дороге начался полный хаос. Грузовики пытались расползтись по полю, причудливо виляя. Некоторые переоценили свои способности и свалились в канавы, медленно переворачиваясь набок. Ещё один просто перевернулся через кабину. Лейтенант не видел ничего подобного с той поры, когда их местная команда средней школы одержала абсолютно неожиданную победу на чемпионате штата, и их напившиеся вдрабадан болельщики начали разъезжаться по домам.

Пока он разворачивался правым виражом для следующего захода на цель, мимоходом заметил, что на малой высоте и без помощи крутящего момента, работающего в левом развороте, самолёт становится неторопливым. Наконец, когда Эдвардс вновь вышел на боевой курс, увидел, как немцы разбегаются, побросав грузовики. Барнс на "Огнёвке" и Уокер на "Славе", наблюдая то же самое, разошлись немного в стороны, параллельно дороге. Они обстреливали войска, бегущие прочь от обречённых грузовиков. Гриффин, ведомый Эдвардса, открыл огонь по машине в начале конвоя, а сам он нацелился на два сцепившихся при попытке съехать с грунтовки грузовика. Несколько мгновений они, казалось, просто поглощали трассеры, а потом разов взорвались, вероятно, от попаданий в баки.

Лейтенант задумался, а не сделать ли ещё один заход, но решил, что не стоит. Конвой был полностью разбит, большинство машин горело, и по обе стороны от дороги поле было усеяно телами в серой форме. Домой лететь ещё долго, лучше поберечь боеприпасы.

Четыре "Тандерболта" шестого звена появились рядом, присоединяясь к строю. "Пьянчужка" лейтенанта Рассела вместе с остальными самолётами заняла позицию сзади-слева от пятого звена Эдвардса. Седьмое, ведомое "Шарлоттой" лейтенанта Пауэлла, добивало остатки колонны. Выше, обеспечивая прикрытие, шло четвёртое звено, во главе с майором Янгом.

— "Пьянчужка", как дела?

— Порядок, наверное, — даже по радио голос Рассела был унылым и подавленным.

— Ты подбит? — с беспокойством спросил сверху Янг.

— Нет, — всё так же уныло сказал Рассел, — у нас всё хорошо.

Эдвардс мельком глянули на планшет, закреплённый на колене. Следующей вероятной целью по дороге домой обозначалась сортировочная станция в Ромоданово. Курс пролегал прямо над ней.

— Это "Лайлани", F-5 из разведки, — неожиданно раздалось в эфире. — Сортировка в Ромоданово накрыта B-17 и превращена в металлолом. Но остались позиции МЗА, будьте осторожны. На путях южнее станции осталось четыре состава, им некуда деться. Можно их проштурмовать.

— Спасибо, "Лайлани". Ребята, слышали? Летим на железку.

Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров, госпиталь

— Да, братец, хорошо ты поработал, пока меня не было.

Напалков профессиональным взглядом посмотрел на человека на больничной койке. У него очень, очень много болезней. Я удивлён, что флот принял его. Но кто мы, чтобы судить об этом? Как там встарь шутили про медосмотр в пехоту? Во-первых, измерьте температуру и убедитесь, что она выше нуля. Во-вторых, проверьте пульс и найдите сердцебиение. В-третьих, пересчитайте пальцы, чтобы удостовериться, что хотя бы один есть – нажимать на спусковой крючок. Если всё совпадает, ставим "Годен".

— Иван Михайлович, как твоё расследование?

Кеннеди было нелегко, но он попытался сесть. Напалков осторожно помог ему, придержав за плечи.

— Отдыхай, Джек. Чем скорее ты вернёшься на Волгу-матушку, тем лучше. На обратном пути я виделся с адмиралом Кузнецовым[197]. Он рассказал мне о твоих поступках и о том, как ты рискнул жизнью, спасая наших матросов. Как русский, я благодарен тебе за храбрость и служение Родине. Но как друг, прошу, будь осторожен в будущем. У ЧК очень мало близких друзей, и мы не можем позволить себе терять их.

Кеннеди был удивлен и словами, и очевидной искренностью в них, но виду не подал. Игра это или честность? Или и то, и другое? Вполне понятно, что представитель союзных сил – единственный здесь человек, с которым у чекиста может быть дружба. И, на самом деле, мне он тоже по душе. А это значит, продолжаем линию защиты.

— Полностью тебя понимаю, Иван. Я у себя тоже всего один, и не хотелось бы этого одного потерять.

Напалков рассмеялся.

— Очень хорошо, Джек. Можно узнать, как тебя ранило?

— Я был болезненным ребёнком. Одна детская болячка за другой. В два года перенёс корь, едва не умер от скарлатины в три, а вскоре после этого подхватил коклюш и ветрянку. Позже у меня были дифтерия и постоянные сражения с гриппом и бронхитом. Когда мне было 17, я заболел тяжелым спазматическим колитом и целым букетом других пищеварительных болезней[198]. Тогда врачи убедили моего отца провести курс стероидных препаратов. Отец любил эксперименты… — с горечью сказал Кеннеди, что заставило Напалкова пристально посмотреть на него. — Стероиды стали настоящим бедствием. Они подарили мне язву двенадцатиперстной кишки и проблемы с позвоночником, вымыв кальций из костей. И вызвали проблемы с железами внутренней секреции. Болезнь Аддисона[199]. Так или иначе, мои кости, особенно спинные, на самом деле очень слабы. Пока я бултыхался в Волге, фашисты обстреливали нас. Снаряды рвались в воде, и я получил несколько контузий. Врачи говорят, что теперь мне, вероятно, придётся носить поддерживающий корсет. Если это правда, то накрылась моя флотская карьера. По крайней мере, в плавсоставе.

— Жаль, если так. Это большая потеря.

Кеннеди ещё раз спросил сам себя, насколько искренне Иван сожалеет, и решил, что наверняка честно.

— А как твоё расследование в Архангельске?

Напалков рассмеялся.

— Там было просто. Обычное нарушение надлежащего порядка оформления. Недостаток присмотра и накопленные ошибки. Почти всё решилось выдачей секретарше новой пишущей машинки. Пару непосредственно виновных отправили на фронт, в пехоту, остальных понизили в должности. То есть вина есть, но дурных намерений мы не нашли. С этой стороны всё. А здесь другое дело. Сюда неправильные патроны приехали по ошибке, но вам их направили сознательно. Это уже измена, и мы должны найти тех, кто в этом замешан. И покарать их сообразно проступку.

Лейтенант мысленно вздрогнул. Звучали эти слова устрашающе. Просто помни, Джек, ты имеешь дело с чекистом.

— Мой командир сказал, что я могу помочь в меру возможности. Правда, прямо сейчас возможностей у меня всего ничего.

— У меня с собой есть личные дела людей, которые были непосредственно вовлечены в перегрузку боеприпасов, — Напалков вынул внушительную стопку папок. — Их перевели по моей просьбе. Может, просмотрим всё вместе и подумаем, кто может быть вероятным подозреваемым?

— Думаю, будет лучше, если изучим дела по отдельности, и составим списки, каждый свой. А потом сравним их. Чем больше глаз изучают обстановку независимо, тем больше возможность заметить истину.

Напалков кивнул.

— Разумно. Куда лучше, чем пропускать всю информацию через всего одно сито. Поэтому у нас несколько спецслужб.

А ещё потому, что они не доверяют одна другой, и пристально следят за промахами соперников. Всё-таки в таком равновесии сил состоит настоящая безопасность для всех остальных. Система сдержек и противовесов.

— Наверное, перед тем как начнём, стоит вообще подумать, что толкнуло человека на такое преступление. Повод может отправной точкой для всего остального.

Иван уже думал об этом.

— Измена есть измена. Какие тут нужны причины?

— Ну почему же? Вот, например, кто-то из подозреваемых потерял в боях единственного сына. Это могло вылиться в ненависть к захватчикам, но вероятно, обратилось на страну из-за подозрения, что он погиб, когда этого можно было избежать. Или, возможно, у нас есть человек, который испытывает глубокую неприязнь к кому-то на сортировочной станции. Он и сам может не помнить, почему. Крупные преступления не всегда вызваны весомыми причинами.

Джон заколебался. То, что он собирался сказать, могло показаться параноидальным.

— Возможно, преступник ненавидит нас. Американцев. Мы находимся в вашей стране. Всегда найдутся такие, кто считает это ошибкой. Такой человек мог увидеть неправильные боеприпасы, и решить, что отправка их нам станет уроком. Посреди боя обнаружить, что патроны не подходят к твоему оружию – это, знаешь ли, наглядно.

Напалков не смог даже мысленно возразить этой идее. Вся его сущность чекиста противилась тому, что русский может просто так предать Родину. Но если это было скрытый протест против других иностранцев, которых предатель тоже рассматривает как захватчиков, то мы можем понять ход его мыслей. Он наверняка думал, а вдруг мы его простим? Затем его взгляд сверкнул ещё одной мыслью.

— То есть ты предполагаешь, что предатель, возможно, отправил не те патроны в надежде, что вы останетесь без боеприпасов в разгар сражения? Тогда атака на Десятый остров может быть просто совпадением.

Кеннеди осторожно кивнул, чтобы не растревожить больную спину.

— Так и выходит. Использовать иностранные боеприпасы, чтобы проучить иностранцев. Не без иронии задумка.

— Но, друг мой, я помню наш первый разговор на эту тему. Ты сказал тогда, что те, которые организуют саботаж, высматривают годных для него людей. С затаёнными обидами или каким-то другими личными причинами. И потом культивируют эти чувства. Предположим, наш саботажник неприязненно высказывался об американцах, или просто как-то ругал их, а настоящие предатели подслушали его? Они надоумили его направить в ваше соединение неправильные боеприпасы. Он-то думал, что вредит вам, не соображая, что на самом деле помогает гитлеровцам.

Они переглянулись. Развёрнутая Напалковым мысль обладала весомостью, ибо многое объясняла в событиях тех дней. Но и кое-что сверх того. Кеннеди озвучил:

— Тогда это значит, что у вас на той станции есть организованная фашистская агентурная сеть.

Чекист глубокомысленно кивнул. Вообще почти всё его сегодняшнее посещение состояло из вдумчивых кивков. Он молча вручил лейтенанту стопку переведённых личных дел, сам взял другую, на русском, и уселся за стол на другой стороне палаты. Повисла шуршащая тишина – они оба пробирались через характеристики, послужные списки и другие сведения. Через несколько минут Кеннеди вынул одну папку и отложил. Ещё через минуту или две Напалкова сделал то же самое. Они, не видя документов в руках друг друга, выбрали одного человека. Наконец, Иван убрал последнюю папку и взял отложенную.

— Этот.

Джон поднял свою.

— Согласен. Этот.

Напалков открыл дело и прочитал сводку.

— Хабаров Николай Павлович. Сорок четыре года. Женат на Нине Кларавиной, двадцати пяти лет. Он – диспетчер на сортировочной станции, отвечает за адресацию поставок. Она – сварщица на верфи Гривки. Как нам сообщили, у неё были какие-то дела с расквартированным там американским матросом, но они не виделись уже больше месяца. Вот с кем надо пообщаться.

Московский фронт, Приволжский, аэродром № 108

Левое колесо было посечено осколками 20-мм снаряда, попавшего в консоль левого крыла, и самолёт на пробеге тянуло в сторону. Эдвардс парировал снос, отчаянно пытаясь удержать "Тандерболт" на полосе, но безуспешно. P-47 боком сполз на траву, запрокинул хвост и едва не чиркнув всё ещё вращающимся винтом по земле. На мгновение лейтенант подумал, что самолёт скапотирует, но он застыл, вздрогнул и вернулся на место. Эдвардс с облегчением выдохнул – сел.

С поездами всё пошло наперекосяк. На путях, подходящих к сортировочной, стояло четыре состава. В каждом было три платформы с зенитками, одна перед локомотивом, одна ближе к середине и одна в конце. На них находились или счетверённые 20-мм пушки, или одноствольные 37-мм. Никогда раньше пилоты "Тандерболтов" не натыкались на такой шквал зенитного огня. "Конфетку" подбили ещё на заходе в атаку, и стегали очередями, пока она описывала длинную размашистую кривую. В верхней точке самолёт перевернулся и рухнул. Потом Эдвардс увидел, как у "Айви" из выхлопа турбокомпрессора плеснуло пламя. По лекциям он помнил, что если такое случилось, у пилота всего 15 секунд, чтобы покинуть самолёт – потом он взорвётся. Но высоты не было, и "Айви" взорвалась, коснувшись земли.

Внезапно яркий свет затопил кабину – фонарь открыли снаружи.

— Ну вот, сэр. Мы вас нашли. Вы ранены?

Эдвардс покачал головой, затем выполз из кокпита. Снаружи он увидел, как по всему левому борту тянутся следы от попаданий 20-мм снарядов. Чёрт, да любой другой самолёт развалился бы ещё в воздухе.

Один из техников уже сидел под левым крылом, осматривая развороченные листы обшивки. Неожиданно он хмыкнул и полез внутрь конструкции, а через минуту что-то достал оттуда.

— Полюбуйтесь, сэр. Похоже на 20-мм фугасно-зажигательный. Попал в главный лонжерон, но детонатор не сработал. Иначе оторвалось бы всё крыло. Возьмите на удачу, добрая примета.

Эдвардс взял находку и оглядел её. Это на самом деле был фугасно-зажигательный тонкостенный снаряд.

— Спасибо, сержант, так и сделаю. Как моя старушка в целом? — с этими словами лейтенанту показалось, будто он расслышал огорчённое "Эй, ну не такая уж и старушка!", но списал на усталость от боя.

— Пока вне игры, сэр. Требуется замена крыла и ремонт обшивки фюзеляжа и хвоста. К концу следующей недели будет готово. А пока вам придётся выбрать машину из запасных.

— Благодарю, сержант, — и Эдвардс ушел туда, где наливали послеполётный виски и проводили разбор. Он рассказал о помощи F-5, который вывел их на важную цель, о том, каким внезапным был зенитный огонь с поездов, и как им пришлось сначала подавить платформы. Только потом они смогли добить составы. Когда группа улетала, позади захватывающе взрывалось и полыхало.

— Спасибо, лейтенант Эдвардс. Вам скоро снова на вылет, возьмите один из резервных "Тандерболтов".

— Бери "Живца", Монти. Птичка в хорошем состоянии, — сказал майор Янг, встретивший его сразу на выходе из аналитического отдела. — Загляни за кофе и пончиками. Летим через час.

Кофе и пончики? Эдвардс внезапно осознал, что чувствует запах свежего кофе и – вот чудеса – недавно приготовленных пончиков. Или я умер, или сошёл с ума. Или и то и другое.

В бессознательном состоянии, следуя за запахом, он предстал перед американским школьным автобусом. Его, конечно, перекрасили в оливково-серый, но очертания и проглядывающий сквозь царапины оранжево-жёлтый цвет на самом деле выдавали происхождение. Один борт был наполовину открыт и образовывал прилавок с навесом. В глубине салона три женщины варили свежий кофе, делали чай для русских пилотов и раздавали всем пончики. Над окнами тянулась надпись "Буфет". Эдвардс подумал, что женщины выглядят удивительно стройными для людей, которые весь день пекут пончики, но потом догадался, что это просто обычные американки. За несколько месяцев в России он привык видеть более плотно сложенных русских дам. Между тем, нос уверенно указывал на запах.

— Кофе и пончик, уважаемый? — спросила из автобуса одна женщина.

— Сначала я зайду в расположение. У меня с собой нет денег, мы не берём в воздух ничего такого.

— Тебе не нужны деньги, душка. ВВС хотели взять это на себя, но нашлись богатые люди, которые заплатили за всё. Они обеспечивают походные кухни. Всё уже оплачено, до последней чашки и пончика, который мы подадим. Так что присаживайся. Какой кофе хочешь?

— С молоком и сахаром можно? И пончик, разумеется.

— У нас есть сливки, — весело сказала буфетчица, глядя, как Эдвардс ошарашенно кивает. — Вот. А если захочешь ещё один пончик, просто подойди.

На одном из простеньких раскладных стульев, расставленных рядом с автобусом, сидела Лиля Литвяк. В одной руке она держала стакан чая, а в другой – полусъеденный пончик. Её рот и щеки белели сахарной пудрой, на носу сидела капелька красного джема. Она выглядела как кошка, обнаружившая неосторожно оставленный горшок сливок, и подняла взгляд, когда Эдвардс уже подошёл.

— Можно присоединиться?

Она кивнула и вернулась к своему занятию: поеданию пончика крохотными укусами. Лейтенант точно знал, она пытается растянуть удовольствие от неожиданной радости. Эдвардс отпил из чашки, хорошо понимая, что чувствует его коллега. Он сам уже почти забыл вкус натурального кофе, свежесваренного со сливками и сахаром. Казалось, всё тело отзывается на напиток. Откусив ещё тёплый пончик, он возрадовался вдвойне.

— Наверняка это еда ваших миллионеров, — организм Лили, долго лишённый сладостей, просто ликовал от внезапного поступления сахарной пудры.

Эдвардс не сдержал смешок.

— Это закуска рабочего, товарищ Лиля. А то и вообще перекус. Если сильно торопимся, то заходим в кафе. За один никель – то есть пять центов – берём чашку кофе, за другой – пончик. Есть такие кафе, где хозяева итальянцы, они могут предложить какой-то особенный кофе за десять центов. Но кто в здравом уме отдаст два никеля за чашку кофе?

Рядом нарисовался лейтенант Том Рассел. Он едва держался на ногах, распространяя ощутимый запах спиртного.

— Том, что случилось? Садись и рассказывай.

Рассел опустился на стул, с трудом удержавшись от падения. Эдвардс внезапно понял, что ситуация куда более серьёзна, чем на первый взгляд. Им лететь через… меньше, чем через полчаса… а лейтенант определённо слишком пьян для этого. Пахнет трибуналом.

— Том, в чём, чёрт возьми, дело?

— Лошади… о Иисусе, Монти, лошади, — он накренился, но выровнялся и продолжил. — Мы обстреливали дороги, и увидели колонну колбасников. Открыли огонь раньше, чем рассмотрели, что вся она из телег на конной тяге. Ты знаешь, что пуля 12.7 отрывает лошади ногу? Мы видели, как попадания вырывают у них огромные куски. А некоторые просто разрывались на части. И это не самое худшее. На телегах был бензин в канистрах. Он загорелся от трассеров. Колбасники разбежались, бросив лошадей запряжёнными. Они остались прямо в огне. Некоторые пытались убежать и спастись, но только больше разливали горящий бензин. Я слышал, как они кричат. Мы сделали несколько заходов, пытаясь добить их, чтобы не сгорели заживо, но их было слишком много. Ничего хуже я в жизни не видел.

— Рассел, вы негодны к полёту. Нервный срыв. Идите-ка в госпиталь.

Голос майора Янга был взволнованным, да и выглядел он не лучше. Сюда он приехал, как только ему доложили о пьяном лётчике, и как раз успел к его рассказу.

— Спасибо, что присмотрел за ним. Дальше меня дело не пойдёт. Гвардии капитан Литвяк, рад, что вы познакомились с американским обычаем кофейно-пончикового перерыва. Монти, у твоей гостьи руки пустые. Надо немедленно это исправить.

Эдвардс улыбнулся "строгому выговору", но Лиля была опечалена.

— Спасибо, майор, я уже съела свою порцию.

— А кто вам сказал, что положен только один? Наверное, если бы Красный Крест занимался этим, так оно и было бы, но полевые буфеты обеспечиваются богатыми промышленниками. Мне сказали, что наш взял на себя некто по фамилии Стёйвезант и его семья. Никогда не слышал о них, но… в общем, каждый раз, когда вы берёте пончик, то передаёте богатство от разожравшихся капиталистов честным рабочим и крестьянам. Монти, прямо сейчас веди свою гостью к прилавку и не отпускай, пока она не получит свежий горячий пончик с джемом. По-моему, на русском они называются пышками?

— Это в Петрограде, сэр. В моём родном городе, недалеко от Москвы, их так и называли – пончики. Жутко соскучилась за ними.

Эдвардс и Литвяк направились к автобусу-буфету. Янг проводил их взглядом. Как только они отошли подальше, Янг повернулся к гвардии майору Ганину, стоявшему рядом.

— По-моему, только эти двое до сих пор не знают, что они уже парочка.

Казань, верфь Адмиралтейская Гривка[200], заводоуправление

Помощник электротехника Оуэн Бартон стоял по стойке "смирно" перед столом. За столом, в центре просторного кабинета, сидел лейтенант из Управления Морской разведки, с интересом разглядывая Бартона.

— Вольно. Что случилось, Оуэн?

— Сэр?

Бартон попытался сказать это спокойно, но у него не хватало ни возраста, ни опыта.

— Вы не сделали ничего плохого. Более того, сейчас вы можете случайно сделать что-то хорошее. Мы здесь не по вашу душу, наоборот, есть мнение, что вы способны помочь нам в расследовании. Начнём. Чем вы занимаетесь?

— Ремонтирую электронное оборудование на поврежденных бронекатерах, сэр. Всё, что невозможно починить в Старой Майне, отправляют сюда. Я умею обращаться с инструментами и чинить такие вещи. Знаю, как перематывать электродвигатели и восстанавливать аккумуляторные батареи. Могу восстанавливать кабельные линии связи. Я ещё дома освоил всё это, а на флоте меня обучили первой помощи при ударе током. В общем, бронекатер приходит, мы его чиним и отправляем обратно. Прямо сейчас у нас ПР-59, ПР-83 и ПР-35, а ещё два русских корабля. Все они в плохом состоянии. Но вы и так должны это знать, сэр.

— Я знаю. А теперь, знакомы ли вы с Ниной Кларавиной-Хабаровой?

Глаза Бартона расширились. До него дошло, к чему клонит особист.

— С Ниной? Да. Она первоклассный сварщик. Умеет варить броню. Это непростая работа, сэр. Нельзя ошибаться, иначе плита потеряет свои свойства. Мы несколько раз работали вместе. Достойная дама. Но с ней плохо обходятся.

— Что вы имеете в виду?

— Её муж бьёт. Несколько раз она приходила на верфь с синяками на лице. И сильно похудела. Наверняка муж отбирает у неё деньги на выпивку, а потом ещё и бьёт. Я слышал, что прораб направил её в мастерские Старой Майны. Это хорошая возможность убежать. Наверное, недели три прошло, как я её не видел. Или месяц.

— У вас были интимные отношения?

Бартон покачал головой.

— Сэр, она отчаянно нуждалась в участии и заботе. Я несколько раз водил её в столовую, чтобы она нормально поела. Слушал её рассказы, поэтому знал о всех неурядицах. В общем, это могло бы дать мне повод, но тогда я просто использовал бы её. Такое не по мне.

— Понимаю. Она когда-либо расспрашивала вас о работе? Об электронном оборудовании, с которым вы имеете дело?

— Нет. Ни разу. Работу мы не обсуждаем. Иногда она спрашивала об Америке. Что мы едим, как проводим свободное время, вот и всё, — Бартон пришёл к очевидному, но ошибочному заключению, — вы думаете, она шпион?

— Нет, — Напалков встал из угла, где до этого бесшумно сидел, наблюдая за разговором, и присоединился к беседе, — она была невезучей женщиной, застрявшей в браке с жестоким пьяницей. К сожалению, у нас такие качества часто ходят рука об руку. Мы думаем, что ей повезло встретить сочувствующего человека, готового выслушать. Но нашлись и злонамеренные люди, распространившие ложные слухи с трагическими последствиями. Я уверен, Оуэн, что вы достойный человек. Вам нет причин бояться ЧК.

Бартон козырнул и ушёл. Напалков на мгновение задумался и повернулся к флотскому особисту.

— Этот матрос… весь ваш молодняк похож на него?

Офицер не ожидал от чекиста подобного вопроса, и немного озадачился.

— Нет, конечно. У нас есть все от святых до и грешников, как и везде. Но я, честно говоря, думаю, что большая часть нашей молодежи, встретив такую женщину, поддержала бы её как и он. По крайней мере, надеюсь. Если мы верно их воспитали.

Напалков улыбнулся.

— Если это так, то вам нечего опасаться за своё будущее. Но здесь и сейчас… уверен, мужу Нины Кларавиной и тем, кто распространял о ней порочащие слухи, есть за что избегать нас.

Казань, улица Волкова, 47

Дом был небольшим, деревянным с черепичной крышей. Дверь слева, рядом окно. Этажом выше ещё два. Всё верно. Майор милиции Алексей Раскин понимал, что даже такое жилище – это куда больше, чем может предложить город многочисленным беженцам. С тех пор, как вторглись гитлеровцы, они выдавливают население на восток. Города битком набиты. Нам потребуются лет десять, чтобы восстановить порушенное за неполные три года. Даже больше десяти, наверное. Но офицер ЧК – не тот человек, перед которым можно выказывать отчаяние. Это моя проверка. Если я её пройду, мной заинтересуются могущественные люди. Они поддержат меня. А если нет… уже завтра окажусь в пехотном взводе.

Раскин подошёл к двери парадного входа и вежливо постучал.

— Николай Павлович, у меня для вас срочные новости с фронта.

Напалков, оставаясь вне видимости, мысленно одобрил такой шаг. Ловко. Срочные новости с фронта почти всегда означают, что чей-то сын, брат, отец или, возможно, даже сестра отдали жизнь за Родину. Такие слова каждый день слышат повсюду. Даже самый любопытный из соседей сейчас покачает головой и оставит в покое того, кто понёс утрату. Значит, мы можем взять этого человека незаметно. Если ячейка вредителей находится здесь, будет сделан первый шаг по ей устранению.

Раскин вновь постучал. Затем дверь открылась, и он вошёл внутрь. Любой случайный наблюдатель решил бы, что замок открылся в надежде услышать какое-то другое известие – не о смерти близкого. На самом деле майор умело провернул личинку отмычкой. Напалков терпеливо ждал. Позади дома послышалась какая-то недолгая возня, скрытая обычными городскими звуками.

Ну, почти обычными. К шумам города присоединился глубокий утробный рёв, отражающийся от зданий и раскатывающйся по улицам. Чекист огляделся. Над ними летели самолёты, американские "Тандерболты". Гул их мощных моторов сильно отличался от других, слышанных им в этих местах. Напалков быстро насчитал сорок восемь машин, три группы по шестнадцать, в каждой по четыре звена. Когда они прошли прямо у него над головой, от звука их двигателей, казалось, задрожала землю. Старушка в обычной косынке остановилась, чтобы посмотреть на них.

— Мы не одни, — её старческий голос неожиданно окреп от этих слов. — Мы не одни.

Иван почтительно кивнул пожилой даме, хотя очень хотел, чтобы она поскорее прошла дальше. Вместе они проводили "Тандерболты" взглядами, и смотрели вслед, пока звук моторов не ослаб от расстояния. Старушка снова заговорила:

— Американцы. Пожелаем им доброй охоты и спокойного возвращения.

— Пожелаем, матушка. И поблагодарим американских матерей, которые отправили своих сыновей сюда, сражаться вместе с нами.

К собственному удивлению, Напалков понял, что был совершенно искренним.

Как только пожилая дама удалилась, из дверного проёма показалась рука и жестом позвала Ивана внутрь. Войдя, Напалков осмотрелся. Жильё было грязным, неопрятным, полным беспорядка, который создаёт только постоянно пьяный человек. Но всё же имелись давние признаки присутствия женщины. Очевидный вопрос – а где она? Чекист догадывался, что это не та история, у которой возможно счастливое окончание.

На этажах было по две комнаты. Хабаров, Раскин, и двое дюжих рядовых милиционеров находились в дальней из них. Рядовые сидели прямо на задержанном, прижав его к полу. Тут же стоял старший сержант, наблюдавший за ними. Наблюдение заключалось в том, что каждый раз, когда Хабаров пытался дёрнуться или пошевелиться, то получал пинок.

— Только не по голове, Сергей. Нам нужно то, что в ней намешано.

— Здесь жила женщина. Сейчас её нет, — старший сержант Пархоменко нежно любил свою жену и распространял часть своего отношения на женщин в целом. От этого он нетерпимо относился к тем, кто дурно с ними обращался. Сердце подсказывал ему, что здесь случилось недоброе, и заранее ничего хорошего к Хабарову не испытывал.

— Интересно, что с ней произошло.

— Ушла в Старую Майну. Она работает на тамошней верфи.

— Там её нет, — негромко, но убедительно сказал Раскин. — Мы проверяли.

Напалков снова кивнул сам себе. Майор прервал рассказ подозреваемого, но ровно так, как это и надо было сделать. Хорошая, грамотная работа.

— И как всё прошло?

— Когда мы зашли, он пытался сбежать через заднее окно. Только там его уже ждали двое моих ребяток. Сразу закинули обратно внутрь. Обычное дело.

— Где она? — спросил Раскин вновь, тоном давая понять, что Хабарову лучше бы вспомнить пословицу про гнев терпеливого человека. Но Николай пропустил намёк мимо ушей и ничего не сказал.

Напалков обратил внимание на то, с каким замешательством майор отошёл к окну. Он разделял его разочарование, и ему было интересно увидеть, как Раскин справится с этим. Любой хороший агент тайной полиции умел читать язык тела и, наблюдая за ним, он распознал – майор что-то увидел, но пока не совсем уверен.

— Иван?

— Да?

— Скажи-ка мне, что ты об этом думаешь? — Раскин смотрел из окна на огородик, расположенный на заднем дворе, — вчера лило весь день напролёт, ещё и утром немного. Посмотри, вон там, где овощи, вода просто лужей стоит, видишь? А теперь глянь в конец участка. Воды нет. Как будто земля сухая и ей есть куда стекать. И растения там выглядят неважно. Нельзя сказать, что они завяли, но какие-то… поникшие?

Напалков согласно кивнул. Раскин правильно понял жест и продолжил.

— Может быть так, что растения выкопали, убрали в сторону, вырыли на их месте могилу и после этого вернули?

— Возьми одного из своих людей и идём проверим. Старший сержант и ещё один рядовой останутся с задержанным.

Через десять минут нашлись лопаты, а ещё через двадцать они вскрыли могилу, хотя правота Раскина была очевидна сразу. Рыхлая земля легко подавалась, и по мере углубления они ощутили смрадный запах, хорошо знакомый всем в стране, воюющей третий год. На дне ямы лежало обнажённое женское тело, тронутое разложением, но до сих пор узнаваемое. Руки и ноги связаны, рот застыл в крике. И чекисту, и майору милиции было понятно, что Нина оставалась живой и в полном сознании, когда муж хоронил её.

— Наверняка она молила о пощаде даже тогда, когда это урод закапывал её, — голос Раскина полнился ненавистью. — Боюсь даже думать, как он измывался над ней напоследок.

— Не все чудовища – гитлеровцы, — в словах Напалкова не было ни намёка на иронию. — Надо направить сюда бригаду, чтобы без шума извлечь тело и выяснить все обстоятельства смерти. Убийцу увезём сразу на допрос и как следует выпотрошим. Ну что, майор, здесь дело сделано на отлично. Я передам благодарности для тебя и для твоих сотрудников. Но это ещё не всё. Хабаров, как мы теперь знаем, не просто предатель, а ещё и жестокий убийца. Расследование этого преступления может вывести нас на других подобных мерзавцев. Это уже работа ЧК. И разберёмся мы с ними как следует, будь уверен.

Когда они вернулись в дом, Хабарова уже вывели в гостиную. Они затолкали его в машину, чтобы отвезти в местное отделение ЧК для допроса. Почти всю дорогу Хабаров тихо сидел в машине. Сломался он совершенно случайно, никто не мог бы устроить подобное. Сверху вновь полился звук авиационных двигателей. Не густое рычание "Тандерболтов", но тяжёлое, всеподавляющее гудение. По небу расползались широкие белые полосы, инверсионные следы от огромного строя B-17. Для Напалкова, Раскина и милиционеров это был вдохновляющий вид. Он вселял надежду на победу Родины и её союзников. Но на Хабарова бомбардировщики произвели потрясающий эффект. Он пришёл в первобытную ярость, завопил, выплёвывая бессвязные, несуразные оскорбления в адрес американцев и всех, кто позволил им приехать Россию. Его вопли продолжались до самого отделения. Ну вот, пошло дело, подумал Иван.

Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров, госпиталь

— Ну что, мы взяли кого надо? — Кеннеди с трудом опёрся об спинку кровати. Он явно чувствовал себя хуже, чем в прошлый раз. На него давили ослепляющая головная боль, тошнота и усталость. Медсестра, ответственная за него, долго отказывалась впустить чекиста, и смягчилась только когда её убедили в хороших для пациента новостях. А особенно – что встреча жизненно важна для военной экономики.

— И взяли кого надо, и узнали подробности, — Напалков сел верхом на стул возле кровати и начал рассказывать. — Хабаров – обычный хронический алкоголик. Из-за пьянства он застрял на самой нижней должностной ступеньке железной дороги. Как Нина, молодая перспективная женщина, решила выйти замуж за человека намного старше её, что она в нём рассмотрела – непонятно. Она квалифицированный сварщик, и зарабатывала намного больше. А он расходовал её зарплату на пропой, просто не просыхал. Потратив все деньги, избивал. Как и большинство мужчин, бьющих своих жён, он наловчился делать это, почти не оставляя следов. Но однажды, когда напился совсем вдрызг, руки его уже толком не слушались. Вскоре после этого Нина встретила молодого американского матроса. Он увидел следы побоев, понял, что ей больно, и решил помочь ей. Они стали друзьями. Он вёл себя как настоящий товарищ. Но была на верфи одна тётка, которой зрелище русской женщины рядом с американцем пришлось не по сердцу. Думаю, ты знаешь, о каких тётках я говорю. Они уверены, что знают всё обо всех, и готовы растрепать это любому, кто подставит свободные уши.

Как ты понимаешь, ничего хорошего в таких сплетнях не бывает. Эта тётка поспешила с выводами, будто у них сложилось что-то кроме честной дружбы, и сразу рассказала мужу Нины. Хабаров признался в том, что произошло. Нет, не так. Он хвастался этим. Когда она пришла с работы, он набросился на неё, связал и несколько часов подряд "наказывал" её за вымышленную неверность. На самом деле, с его собственных слов, он расстроился только за то, что не мог купить водку на все деньги. От этого и взбесился. Когда он закончил издевательства, то живьём закопал её на огороде за домом, и даже тогда не успокоился. Он только распалился и обратил свою ненависть на американский флот, как будто бы денег на пойло лишился из-за него.

На следующий день на работе Хабаров стал во всеуслышание горько жаловаться, что его жена убежала с американцем. Глупость, конечно, американцам не нужно никуда бежать. На тот момент за ним уже наблюдали настоящие шпионы, отметившие его как вероятного кандидата. Они специалисты в своём деле, и умело направили его гнев в нужное им русло. Не исключено, что они догадались о смерти его жены, и этим крепко взяли за горло. Точно узнаем, когда поймаем всех. Они заронили в его голову мысль, что если он направит на американский бронекатер неправильные боеприпасы, то прямо посреди боя американцы останутся без патронов и жизнями заплатят за его обиду. Мозги у него пропитые, и нелогичность схемы до него не дошла. Он не мог сообразить, что эти боеприпасы вообще не нужны на бронекатере, а будут переправлены русским бойцам. Короче, он подменил накладные. В этом он признался сразу.

Напалков грустно вздохнул.

— У вас в Америке потешаются на теми, кто проворачивает подобные тупые схемы, но такие персонажи, оказывается, есть не только в Америке.

— А шпионы? Их мы раскрыли? И что будет с Хабаровым?

Даже на неопытный взгляд Ивана, состояние Кеннеди ухудшалось с каждой минутой. Его голос слабел.

— Ещё нет. Николай пока не рассказал об этом, но куда он денется. Водки мы его лишили, и скоро за ним придёт белочка. Ей-то он всё и выболтает…

Напалков внезапно потерял всё своё обычное дружелюбие и превратился в того самого чекисткого громилу.

— …а ещё у нас есть специалисты, готовые устроить ему долгожданный жёсткий интим с водой и электричеством.

ГЛАВА 9

УПЛАЧЕННАЯ ЦЕНА

Чувашский плацдарм, Сеитово, главный штаб американской экспедиционной армии

— Если вы подождёте в приёмной, генерал Фредендаль пригласит вас, как только… ой.

Секретарь забормотал бессвязные оправдания. Стариковская, но очень крепкая рука толкнула его в грудь, откинув обратно в кресло. Он обмяк, наблюдая за кружением звёзд перед глазами. Две из них принадлежали дружелюбно скалившемуся генералу, который пригрозил ему пальцем

— Поговорим об этом потом, лейтенант Роулингс.

— Так точно, сэр генерал Эйзенхауэр! — лейтенант побледнел. Такие разговоры никогда не заканчивались добром для младших офицеров.

— Рыба гниёт с головы, — негромко сказал генерал-полковник Конев, наблюдавший эту сценку. Эйзенхауэр кивнул. Дальнейшие разговоры были прерваны катастрофой. Предводитель делегации ударом ноги распахнул дверь генерала Фредендаля. Она слетела с защёлки, ударилась о стоящие внутри шкафы и вернулась только для того, чтобы получить новый пинок. Грохот эхом раскатился по каменным коридорам штаба, заставив всех замереть. Раскаты происшествия разбежались куда дальше. Все догадливые офицеры сразу приняли невероятно занятой вид.

— О, Джордж, рад видеть вас. Мне сказали, что вы будете…

Генерал Фредендаль попытался скроить довольную рожу.

— Я был на переправе и на переднем крае. Вас там ни разу никто не заметил. И вот что я там увидел. Чертовски много наших парней ничем не заняты. Многие из них шатаются в ближнем тылу, уворачиваясь от военной полиции. А когда их всё-таки ловят, утверждают, будто потерялись или у них нервы не в порядке. Каждый, кто сейчас не на фронте, не важно на каком основании, подразумевает, что одним человеком меньше борется с врагом. Включая вас! Это означает, что другие люди вынуждены брать нагрузку на свои плечи. Другие люди должны делать упущенное вами.

Голос генерала Паттона взревел.

— Вы просто трусливый засранец и сукин сын. Из-за вас, бесхребетное вы дерьмо, достойным людям на фронте приходится выносить на себе последствия ваших тупых решений. Вчера часть из них погибла, сражаясь, потому что от мысли, что придётся возглавить армию, у вас яйца от страха сжались. И остальные, глядя на вас, следуют этому дурному примеру.

Конев смотрел с восхищением. По его мнению, именно так генерал должен расценивать тех, кто неспособен нести ответственность. Он наклонился к Эйзенхауэру[201].

— Товарищ Айк, а почему бы вам просто не расстрелять его?

Эйзенхауэр тихонько вздохнул, но продолжил, сощурившись, наблюдать за Паттоном. Одной из негласных забот Эйзенхауэра было держать Паттона под контролем, когда тот выходил из себя. Тем не менее, Дуйат понял, что имел в виду Конев.

— О, это мы можем, товарищ Иван. Это мы можем…

Его слова подразумевали, что Айк пропустил мимо ушей большую часть оскорблений, вываленных Паттоном на Фредендаля. Джордж нависал над несчастным генералом, опершись кулаками на край его стола.

— Вы знаете, как наши парни на передовой вас называют? Ветреный Фредди. У меня кровь вскипает от мысли, что они прекрасно понимают вашу гнилую сущность. Как, черт возьми, можно ожидать, чтобы они сражались, пока вы тут отсиживаетесь в своей норе?! Я не позволю трусливым скотам вроде вас ошиваться в тылу, и отдавать бойцам невыполнимые приказы. Пожалуй, нам пора расстреливать мерзавцев вроде вас, иначе выведем породу непроходимых тупиц.

— Никогда не скажешь, всерьёз он это или нет. Даже я не могу совершенно точно понять, когда Джордж играет на публику, а когда говорит истинную правду, — шепнул Эйзенхауэр, глядя за этим образцовым разносом.

Фредендаль что-что отвечал, но Паттон просто игнорировал его. Вместо этого он сказал Эйзенхауэру:

— Не важно, что вы знаете, Айк. Важно, что знаю я.

Конев заметил:

— Должен предупредить всех вас, что русский фронт место такое… на нём становятся правдой даже самые жестокие шутки.

Фоном зудел Фредендаль, которого, в общем, уже никто и не слушал.

— …но армии нужен безопасный штаб, где можно принимать решения без отвлекающих факторов.

— Отвлекающих факторов?! — Джордж побагровел и явно дошёл до точки кипения. Эйзенхауэр пододвинулся поближе, на всякий случай. Паттон выбросил руку и перетянул Фредендаля перчатками поперёк морды.

— Заткнись и не ной! Не желаю, чтобы храбрые люди, исполняющие свой долг и погибающие на фронте, видели трусливого нытика!

Он вновь треснул Фредендаля и заорал так, что его услышали все в штабе.

— Вышвырните эту тварь дрожащую! В моём штабе нечего делать боязливому сукиному сыну! — и повернулся к дрожащему всем телом генералу. Его голос стал устрашающе тихим. — Ветреный Фредди, вы отправляетесь на фронт. Там вас могут подстрелить или убить, но вы будете воевать. А если не будете, я поставлю вас к стенке и скомандую "Пли!". На самом деле, — сказал он, достав пистолета, — я должен сам вас расстрелять.

А вот теперь пора, подумал Эйзенхауэр, шагнул вперёд и придержал руку Паттона.

— Джордж, он не стоит того. Ты хоть представляешь, как тяжело здесь достать патроны "45 длинный"?

Паттон хмыкнул и кивнул.

— Ну ладно, Айк… Генерал Траскотт[202], у вас ровно сутки, чтобы урезать этот чёртов главный штаб до сообразного размера, мобилизовать его и поставить на колёса. Мы должны быть на линии фронта, а не в сотне километров от неё.

По бункеру прокатил явственно слышимое оживление. Эйзенхауэр мог поклясться, что Джордж подмигнул ему.

Паттон на секунду замолк, а затем продолжил отдавать приказы.

— Доставьте сюда главврача и старшую медсестру. Пусть это место превратят в госпиталь. Ребята, получившие пулю в боях за Родину, достойны наилучшего приёма в самом безопасном месте, которое мы можем обеспечить. Сейчас санитарки выхаживают наших парней на линии фронта в рваных палатках под огнём. Речь и про ваших людей, товарищ Иван. Раз они рискуют вместе, как союзники, пусть и лечатся вместе. Хоть какая-то польза от этого белого слона.

— Генерал, а вы будете использовать этот штаб? — было неясно, кто задал вопрос.

Паттон впился взглядом в стол Фредендаля и ошеломленного человека, все ещё сидящего за ним.

— Ни одно годное решение не было принято на трещащей ветке. Мы съезжаем прямо сейчас. Айк, подготовь приказ для Ветреного Фредди. Он направляется наблюдателем на Ульяновский плацдарм. Пусть поучится военному делу настоящим образом. Товарищ Конев, пожалуйста, проинструктируйте своих людей в Ульяновске, что генерал Фредендаль едет к ним как наблюдатель. А если дёрнется и попытается покомандовать чем-нибудь, пусть пристрелят его нахрен.

— Генерал Паттон, сэр, — в кабинет бесшумно вошёл полковник Андерсон. — У нас заварилась серьёзная каша. Враг наступает к северу и к югу от Канаша, и если наши фланговые силы не сдержат его, город будет отрезан. Направить туда подкрепление? Лучшая картина обстановки у нас на узле связи, сэр. Мы постоянно ведём радиоперехваты, и она настолько актуальна, насколько мы успеваем сводить информацию воедино.

— Слава богу, хоть кто-то здесь занят делом. Андерсон, верно? С этого момента вы оперативный офицер. Ваша первая задача – углублять охват своей карты. Никаких подкреплений. Я был в Канаше вчерашней ночью. Они должны удержаться с теми силами, что есть. Будьте уверены, колбасники наверняка ждут от нас отправки дополнительных частей. У них уже будет наготове перехват, причём там, где это выгодно им. Не позволяйте врагу выбирать место боя. Доведите до всех – нельзя недооценивать врага, но и переоценивать его столь же фатально. Первое мы сделали, теперь делаем второе. Не важно, что мы устали и жрать хотим. Пусть враг ждёт нас, пусть он устанет и проголодается больше чем мы. Удар будет нанесён. Только не там, где они ждут, вот и всё.

Чувашский плацдарм, северо-западнее Канаша, Атнашево[203]

Истребитель танков М-10[204] старшему сержанту Фредерику Мерримену не нравился. У него был открытый верх с одной стороны, и отсутствие нормальной брони -- с другой. На "Шермане" он чувствовал себя гораздо лучше, чем на "Росомахе". Само собой, именно из-за открытой башни. Тем не мене, именно отсутствие крыши спасло ему вчера жизнь. В их машину попал снаряд немецкого Pz.IV, насквозь пробивший тонкую броню. От удара Фредерик вылетел вон, а иначе наверняка погиб бы на месте. Хотя форму потрепало, и лицо немного обожгло, всё-таки он, по большому счёту, остался невредимым и успел отбежать до того, как взрыв боекомплекта разнёс самоходку на куски.

К ночи он сумел вернуться в расположение своего батальона и… добровольно вызвался в экипаж другой М-10. Потрёпанная часть втягивала в себя остатки подразделений, сошедшихся к Канашу. И, таким образом, Мерримен вернулся на M-10. Сама машина ему не стала по нраву, зато её трёхдюймовое орудие он успел оценить. Оно было намного мощнее 75 мм пушек "Шерманов". Он уже проверил его в бою, успешно поражая фашистские "тройки" и "четвёрки", пока командир, ошибившись, не подставил их борт под выстрел панцера. Следующий бой уцелевшие противотанковые самоходки приняли вместе с войсками, защищающими Атнашево. Деревня блокировала продвижение немцев по основному тракту, который соединял Канаш с другими городами, включая Казань. Семь M-10 и четыре "Шермана" развернулись для поддержки пехоты, засевшей в глухую оборону. M-10 Мерримена была одной из трёх, расставленных веером на правом фланге.

Оборона опиралась на неширокую речку, текущую через поле прямо перед позициями американцев. Все три самоходки стояли недалеко от берега и достаточно близко друг к другу, чтобы перекрывать сектора обстрела. За ночь сапёры окопали машины так, что над уровнем земли выглядывала только часть башни по самое орудие, а сами позиции прятались в кустах. Тыльную часть капониров сделали наклонной, на тот случай, если М-10 придётся отступить. Они даже вырыли маленькую ямку под днищем, чтобы там можно было посменно отдыхать. Часть экипажа дежурила в машине, наблюдая, часть спала.

Предстоящее нападение не было первым в тот день. Около 4 часов утра скоротечный немецкий артналёт поджёг несколько усадеб. Краткий обстрел сопровождался атакой пехоты числом до роты, при поддержке трёх штурмовых орудий. Атаку отбили решительно, обнаружив, что наступавшим не хватает знакомой по прежним стычкам сноровки. Так или иначе, немцы подняли пальбу и ударили со стороны деревенского кладбища. Ещё обнаружилось, что новости о базуках до этого подразделения ещё не дошли. Все три "Штуга" двигались прямо, не маневрируя, и их быстро сожгли. Остаток боя прошёл тяжело, но закончился отступлением немцев. Тогда и стало ясно, что противостояли американцам не просто пехотинцы, а эсэсовцы. Пройдя дальше, в район, откуда только что выбили врага, они нашли на беленой стене одной лачуги надпись древесным углём: "Ракетчики, не попадайтесь к нам в плен живыми. Иначе мы вас заживо на ремни порежем". Поблизости обнаружили тела стрелка и его заряжающего. У них на лбу были вырезаны звёзды, руки переломаны, глаза выколоты, а гениталии отрезаны и засунуты в рот. Известие об этой находке мгновенно разлетелось по округе.

— Опять идут, — услышал он по радио, а беглый взгляд сразу подтвердил сообщение. Немцев было намного больше, чем раньше, и с ними ползли не штурмовые орудия, а настоящие танки. Мерримен присмотрелся к ним и определил как "четвёрки". Ну, с ними мы можем справиться. Он провернул башню вправо-влево и ощутил вибрацию от заведённого заранее двигателя. Ну да, всё правильно. Если нам придётся рвать когти, надо быть к этому готовыми. Тем временем он навёл прицел трёхдюймовки на вражеский танк и выставил отметку в центр силуэта. Что-то цепляло взгляд, но времени задумываться уже не было.

— Цель захвачена. Пли!

Орудие выбросило снаряд. Алая искра донного трассера позволяла Мерримену точно следить за траекторией. Это был красивый выстрел, угодивший точно в лобовую броню танка. Только вместо блестящей вспышки пробития, брызнули искры от рассыпавшейся на куски болванки.

— Бронебойный!

Заряжающий стремительно засунул в казённик следующий снаряд. Мерримен проверил прицел и выстрелил – с тем же результатом. Сквозь пыль он видел, как сверкнул рикошет от лобовой плиты.

— Что за хрень?! Наши снаряды просто отскакивают от него. Как будто я жёваной бумагой стреляю!

— Это не Т.IV. Он намного больше!

Немецкий танк выстрелил. Снаряд пронёсся так близко над M-10, что сержант ощутил, как взвихрённый воздух тащит за собой его шлем. Командир дал команду на отход, когда следующий снаряд вспорол закраину башни. Мерримен едва не лишился зубов от сотрясения. Вторичные осколки ударили по заряжающему. Он упал, истекая кровью из шеи и щеки. Командир помог с перевязкой. Немцы надвигались, их танки стреляли по позициям американцев. Чадящий костёр уже отметил место, где стоял один из "Шерманов". К нему стремительно присоединились второй и третий.

— Что это, чёрт возьми, такое? — разочарованно смотрел Мерримен. От немецкого танка отскочили ещё два бронебойных.

— Убираемся отсюда.

На этом их везение исчерпалось. Снаряд пронзил земляной бруствер, ударил в низ корпуса, вывернул двигатель и выбросил его вместе с кусками кормы. Горящий бензин выплеснулся из вентиляционных решёток над моторным отсеком и начал растекаться в стороны. Мерримен уже знал – у него всего несколько секунд, чтобы смыться. Он зажмурился, вылез на закраину башни с противоположной стороны и, оказавшись на земле, рванул изо всех сил. Взрыв сбил его с ног, проволок пару метров и закатил в кусты. Скорее всего, это спасло ему жизнь – немецкий танк густо обдал из пулемёта всё вокруг пылающей самоходки. Так или иначе, сержанту вновь удалось уцелеть. Он внезапно обнаружил у себя в руках собственный пистолет, и почувствовал, что до безумия хочет выстрелить из него по танку. Но всего один взгляд на местность, где то и дело вздымались разрывы снарядов, и хлестали трассеры очередей, остудил его порыв. Здравый смысл возобладал, и Мерримен пополз в сторону, направляясь к реке, где можно найти укрытие.

Через несколько минут он оглянулся назад. От его M-10 ничего не осталось. Машина полностью развалилась, только коробка передач ещё оставалось узнаваемой – она лежала в стороне, объятая сизым пламенем. Больше всего его потрясло, что рядом с обломками застыл немецкий танк. Он был огромен, самоходки по сравнению с ним выглядели маленькими. Потом он рассмотрел, что из одного люка наполовину свисает немецкий танкист. Неизвестно почему панцер подошёл слишком близко, и другая М-10, спрятавшаяся между домами, всадила ему снаряд в упор, самое большее с десяти метров. Она тоже горела, очевидно, её подбили точно в тот момент, когда она стреляла по здоровенному немецкому танку. Двое оставшихся в живых из её экипажа пробирались к своим, оба были ранены. Одному, насколько он мог рассмотреть, зацепило руку, у второго текла кровь из расцарапанной щеки.

Когда Мерримен помог им добраться до медсанбата, немецкое наступление достигло предместий Атнашево, но уже теряло разгон. Шесть из семи M-10 и все "Шерманы" были потеряны в обмен всего на два немецких танка. Один подбила самоходка, второй сожгли гранатомётчики, подобравшись сзади. После того, что произошло ранее, никто не собирался с ними цацкаться – эсэсовцев, пытавшихся покинуть горящий танк, расстреляли на месте.

— Старший сержант, возьмите кого-нибудь и проверьте левый фланг. Нам нужно знать, что там происходит. Попытайтесь взять пленного.

Мерримен заозирался, надеясь, что поблизости есть ещё один старший сержант. Такого не нашлось. Взять с собой "кого-нибудь" означало выбрать из числа легкораненых, но по сравнению с теми, кто прошёл через пекло на северном фасе Атнашево, они были здоровы. Он подумал и отобрал четверых.

На территории медсанчасти в одном из углов лежала груда оружия – его здесь оставляли раненые. Мерримен взял "Томпсон" и все патроны к нему, которые смог найти. Бойцы тоже подобрали себе стволы по вкусу. Роли распределили на ходу, пока выбирались к колючке. Дежурившие в траншее солдаты посмеялись над их выбором оружия и похлопали по плечам на удачу. Затем небольшая разведгруппа проползла по дренажной канаве к винограднику. Русские в своё время умело переделывали винные погреба в бункеры, создавая надёжные оборонительные позиции. Когда они приблизились к одному, Фредерик рассмотрел кое-что рядом на земле и решил, что это фашист.

— Он мёртв?

Один из тех, кого Мерримен взял в вылазку, пригляделся.

— Не, сержант, то просто солома так слежалась. Но там дальше есть дверь.

Вход в строение был приоткрыт. Мерримен надавил на дверь стволом "Томпсона". Петли пронзительно заскрипели.

— Ну, если бы там кто-то был, то уже выстрелил бы.

Сержант согласно кивнул.

— Прикройте меня, мало ли, — и вошел. Он очень хотел дать очередь вперёд себя, но помнил слова инструкторов, что в темноте мощная дульная вспышка автомата засветит ему зрение и сделает хорошей мишенью. Винограда в домике не было, зато нашёлся мёртвый немец. Мерримен обыскал его, найдя початый коробок спичек, нарезанную газету и что-то, похожее на письмо. Самым ценным была машинка для сворачивания самокруток – Фредерик уверенно засунул её в карман.

— Ну, ребята, колбасники здесь точно были. Это означает, что они уже обошли нас и перекрыли дорогу из Канаша. Возьмите всё его барахло. Пусть мы не взяли языка, но доказательства у нас будут на руках.

Чувашский плацдарм, южный фланг, Балабаш-Баишево[205], 125-я отдельная танковая бригада

Полковник Михаил Лаптуров выбрался из окопа, сделанного под танком. Как правило, танкисты обитали в таких землянках, когда бригада долго никуда не перебазировалась, хотя сейчас он и его команда готовили Т-34-76 к бою. Каждый экипаж обслуживал свою машину самостоятельно. Дозаправляли, загружали боеприпасы, делали весь необходимый ремонт. Никто не отлынивал от тяжёлой грубой работы. Даже замполиты работали вместе со всеми, особенно сейчас. Вообще, по сравнению с прошлой зимой, отношение к ним сильно изменилось. Пока они стояли на страже политической благонадёжности, их уши всегда были открыты для речей, которые могли быть истолкованы как измена или пораженчество. Иногда они издавали собственные приказы, противоречащие командирским, и подрывали власть армейских офицеров. Наконец, пришёл день, когда восстановилось единоначалие. Часть замполитов исчезла, и больше их никто не видел. Остальные стали офицерами-воспитателями, чьё дело заботится о бойцах и поддерживать боевой дух, а не следить за каждым словом.

Им запретили вмешиваться в систему управления частями, где они служили. "Делай как я" – таков был девиз, и самые прилежные стремились вызваться на наиболее сложную работу. Лаптуров не мог не думать, что такое отношение к новым обязанностям вполне может проистекать из стремления избежать судьбы, постигшей других в дни перемен.

Как бы там ни было, замполит вместе с остальными возился сейчас с дозаправкой машины. Полковник слышал, что в американских танковых батальонах доработали для этого грузовики. У Советской Армии такой роскоши не было. Обычный грузовик с платформой для крупногабаритных грузов привозил топливные бочки поближе к танку, спускал по настилу и уезжал. Экипажи выходили с двумя десятилитровыми вёдрами. Двое их наполняли, третий носил к корме, а четвёртый выливал в горловину. Когда Лаптуров стал командиром роты, то решил, что носить вёдра ему невместно, и встал наполнять их из бочек. А вырастя до комбрига, взял на себя работу по заливке дизельного топлива в бак. Подними-ка полсотни десятилитровых ведер, быстро окрепнешь!

После дозаправки этими же вёдрами будут подаваться наверх снаряды. Сначала их надо очистить от заводской смазки. Обычно это поручали стрелку-радисту. После обтирки один берёт снаряд, второй, стоя на надгусеничной полке, принимает и передаёт третьему, стоящему в башне, а тот опускает его заряжающему, который засовывает снаряд в ячейку укладки. За три года войны цепочка была отработана до идеала.

Лаптуров созвал свой экипаж. Танки к выходу готовы, и можно было поесть, перед тем как идти в бой. Обычно завтрак, обед и ужин совмещались вечером. Но в паёк входил американский бекон, а повара где-то раздобыли мелкий молодой картофель и обжарили всё вместе. Фронтовикам нравилось это блюдо – вдруг вечером ты уже не сможешь его попробовать? Так что полковник постарался, чтобы люди могли поесть сейчас. Ещё на экипаж выдавалось по две поллитровых бутылки водки. Лаптуров внимательно следил за часами. Он устроил всё правильно. Люди успели поесть, немного выпить, закончить подготовку машин к сражению. Оставалось даже немного личного времени. Официально оно предназначалось для отдыха, но кое-кто просто шептал молитву. До Михаила доходили слухи, что в некоторых частях перед боем такое происходит открыто. Он посмотрел на часы. Пришла пора произнести речь и пойти в атаку.

— Братцы! — влез он на танк. — Доколе наша Родина будет страдать от гитлеровцев? Врежем по ним! Пусть наши танки говорят за нас, пусть мстят за павших товарищей! Есть у нас миномёты? Да! Есть у нас противотанковые пушки? Да! Есть у нас автоматчики? Есть у нас есть пулеметчики? Да! Что нам ещё нужно? Берите боеприпасы, берите всё, чтобы бить фашиста. Крепче кулаки! Ударим по этой нечисти! А если кому-то из них повезёт уцелеть, он никогда не забудет этот день. Десантники, разойтись по назначенным машинам!

Цель сегодняшней операции лежала прямо впереди. Бригада выдвинулась на исходную накануне ночью, перейдя сюда из-под Тугаево, чтобы воспользоваться открывшейся тактической пустотой. В бою сошлись немецкий и американский танковые батальоны. Союзники потерпели поражение, но нанесли немцам серьёзные потери. Никто не упрекал американцев. Все помнили тяжёлые сражения, начавшиеся в мае 1941-го. Казалось, они никогда не закончатся. Американцы показали себя ничуть не хуже, чем русские части в те дни, и добились большего успеха, чем многие.

То, что сейчас наблюдал полковник, было подходящим примером. На опушке леса стояло примерно три десятка танков, в основном "четвёрок" – всё, что осталось от батальона. По сведениям разведки, они отошли сюда на переформирование после вчерашнего боя. Тридцать танков из семидесяти одного[206]. Лаптуров мысленно покрутил это число. Так сколько вчера подбили американцы? Все фашистские части ослаблены, но с какого количества пошёл отсчёт? Он, затаив дыхание, внимательно рассматривал с вершины холма возню гитлеровцев. Они до сих пор занимались заправкой танков и погрузкой боекомплекта – ровно тем же самым, что Лаптуров и его люди делали несколько минут назад. Фашисты устроились с наибольшим удобством, доступным в полевых условиях: вокруг машин стояли столы, стулья, были видны термосы. Русские солдаты способны спать прямо на земле или под танками, а эти как будто на прогулку с пикником собрались. Странные они люди, — подумал полковник. Мелких ошибок не делают, зато если делают, то с размахом. Уверен, они способны сказать своим жёнам, что новое платье полнит.

Он снова глянул на часы. Почти пора. Оглянулся. Т-34 и экипажи были наготове, десантники притаились за башнями. Дул сильный западный ветер, отголосок недавней бури. Скоро он переменится, развернётся, и задует с востока. Наверняка он принесёт с собой похолодание. Лаптуров в глубине души надеялся, что это станет знаком. Этот же ветер скроет от немцев выдвижение русских войск. И сотни, тысячи самолётов, которые ввели в дело американцы, захватив господство в небе, не дадут фашистским разведчикам найти наземные части. Конечно, русская армия с поддержкой американской авиации способна противостоять любому врагу! Разве не это сейчас происходит?

Как будто в ответ, над головой оглушительно проревели снаряды. Артиллеристы ударили точно в срок. Они готовились несколько предрассветных часов, чтобы обрушить на врага ответный удар. Как только разведчики сообщили о выдвижении гитлеровского танкового батальона, его сразу стали отслеживать. На бросок Т-34 до рубежа атаки понадобится всего пять минут. Артиллерия будет удерживать фашистов под обстрелом всё это время. Через три минуты танки выйдут на расстояние выстрела, и смогут самостоятельно вести огонь. Значит, до смены целей они должны стрелять всего четыре минуты.

А что потом? Куда фашисты могут пойти? Что они вообще могут сделать? Под огнём тяжёлой артиллерии они просто обязаны будут сняться с места. Выбор заключался всего в двух направлениях – на север или на запад, через густые леса, и вдоль южной кромки лесов. И две дороги, на достаточно небольшом расстоянии одна от другой, с непроходимыми чащобами по краям. Если фрицы пойдут по ним, артиллерия их просто размолотит. Если они отступят на восток, то скорее всего выйдут на открытую местность и найдут подходящий рубеж, на котором можно закрепиться. Но такого рубежа здесь просто нет! Самое близкое место, подходящее для укрытия танков – череда оврагов, где танки могут скрыться от обстрела. Вот оно! Орудиям надо перенести огонь туда!

— Погоди-ка! — сказал полковник-артиллерист. — Допустим, фашисты предполагают, что мы догадываемся о возможности их отхода через леса, или на восток? Тогда они могут уйти на север и убежать из-под обстрела. Если мы делаем так, они делают эдак, но они могут предполагать, что мы думаем иначе, и поступить другим образом. А это означает, что мы должны придумать нечто совсем иное.

Тем не менее, схема огня постепенно вырисовывалась. Обстрел будет сопровождать фашистов от любой начальной позиции до любой конечной. Особых иллюзий у Лаптурова не имелось. Если всё пройдёт, как они задумали, захватчикам будет нанесён огромный урон. Тяжёлая артиллерия – оружие мощное, но медлительное и неповоротливое. Как только она начинает стрельбу, изменить огневое решение довольно сложно. Если ход сражения станет непредвиденным, обстрел потеряет эффективность. По крайней мере, начался бой хорошо. Он видел, как фашисты замерли, услышав пугающее завывание. Они бросились к танкам, но земля уже начала вздыматься вокруг. Вспыхнули заправщики, разлетелись в клочья грузовики с боеприпасами. Полковник восхищённо наблюдал за этим беспорядком.

— Вперёд, братцы, не то артиллерия себе всю славу заберёт!

Он немного смутился от такого смелого заявления, но оно определённо тронуло сердца его людей. До фашистов всего три километра. В их расположении настоящий хаос от внезапного артналёта. Некоторые – это было хорошо видно – бросили танки и пытались убежать на своих двоих. T-34 вырвались вперёд, разгоняясь по длинному пологому склону. Отчаянный рывок, чтобы сблизиться с противником, пока он ещё не пришёл в себя. И пока тяжёлая артиллерия не прекращает огонь по первой цели. Бригада Лаптурова преодолела половину расстояния, когда немцы осознали происходящее и начали отстреливаться. Плотный обстрел сделал своё дело. Экипажи танков залегли подальше от своих машин и не высовывались. Но впереди были не только танкисты. Сквозь рёв дизеля полковник мог разобрать протяжные всхлипы миномётов и сухие хлопки противотанковых пушек. Потом в шум боя вплелись пулемёты. Вот психи. И что они сделают моим танкам? Несколько миномётов и пара пушек против бронебригады? А потом ему стало просто некогда думать. В Т-34-76 командиру приходилось делать самому сразу несколько дел. Во-первых, наводить орудие и стрелять. Во-вторых, собственно, командовать своим танком. В-третьих, как-то управлять остальными машинами бригады по радио. Очень часто командир был так занят, что замечал только прямое попадание, когда танк уже пора покидать. Однажды давно, журналист из "Правды"…. или "Известий"?… спросил, страшно ли вести танки на гитлеровцев. Я ответил ему в обычном героическом духе советского человека, сражающегося с жестоким захватчиком. Но в моих словах хватало истины. В танке уже не страшно. Конечно, получая приказ, волнуешься. Я всегда знал, что мы будем на острие атаки, и размышлять можно было только о том, какой смертью умрёшь. Но эти мысли отсекались, как только я забирался в башню и захлопывал крышку люка. В бою нет времени на пустые переживания, и я сразу забывал о них. Есть только стремление выжить. Так что в танке я никогда не боялся. Только один раз волновался, когда нас подбили, и нам пришлось спешно покидать горящую развалину. И вот снова мы наступаем на фашистов. Сейчас они наконец-то застигнуты врасплох.

В бою было легко увлечься. Немцы находились уже на расстоянии выстрела, но тяжёлая артиллерия продолжала давить их огнём. Это было ещё одним предметом спора. Когда прекращать обстрел? Слишком рано – гитлеровцы очухаются, полезут в танки и дорого отдадут свои жизни. Слишком поздно – мощные снаряды могут зацепить свои же машины. Лаптуров настоял на том, чтобы орудия стреляли до упора, и только потом переносили огонь на следующую цель. Когда на позициях фашистов опал последний фонтан земли, Лаптуров увидел, что по крайней мере одна "четвёрка" уже шевелится. Пора! Он заслуженно гордился своим экипажем, все они были опытными, хорошо обученными ветеранами. Снаряд уже лежал в казённике.

— Цель захвачена! Пли!

Взводы T-34 были обучены следовать за ведущим и бить по одной цели. В русской армии понимали, что их стрелкам и наводчикам пока не тягаться в мастерстве с гитлеровцами, и стремились перебить качество количеством. За машиной Лаптурова шли ещё три, и одновременно выстрелили во вражеский танк, в этот момент стронувшийся с места. Снаряды легли накрытием, обдав "четвёрку" землёй.

— Короткая!

Его снаряд разорвался прямо под мордой T.IV, заставив его качнуться на подвеске и отправить ответный выстрел куда-то в небо. Лаптуров выстрелил ещё раз, промахнувшись мимо башни одного вражеского танка, а потом другого. Он доворачивал орудие по сторонам, по мере появления новых целей. В зависимости от того, кто появлялся в прицеле, полковник выкрикивал тип нужного снаряда: "Бронебойный!", "Осколочный!". В кинжальной схватке с фашистскими танками двигатель ревел на максимальной мощности, любой, кто хоть немного замедлится, умрёт. Он ощущал моменты гибели своих тридцатьчетвёрок, хотя ничего кроме разрывов снарядов, не было слышно. Грохот собственного орудия оглушил его – мелькнула неожиданная мысль, что в будущем дети и внуки станут развлекаться, слушая его рассказы. Внутренности башни стали для полковника каким-то отдельным миром. Что происходит снаружи, он перестал воспринимать, замечая только удары снарядов и скрежет рикошетов. Тогда он понимал, что и по ним тоже стреляют.

Из-за постоянной стрельбы в боевом отделении скапливались пороховые газы. Зимой вентиляторы успевали выбрасывать их, но в тёплое время года не справлялись. Внезапно, команда заряжающему "Осколочный!" осталась без ответа. Предполагалось, что он будет говорить "Так точно, осколочный", но чаще просто выкрикивал "Есть!". Сейчас же – ни слова, тишина.

Лаптуров пихнул его локтем и повторил "Осколочный!". Ответа не было. Он обернулся и увидел, что боец, надышавшийся паров кордита, лежит без сознания на боеукладке. Редко кто мог не свалиться на его месте в жарком бою. Заряжающий постоянно таскал снаряды, а ещё дальше всех сидел от люков. Первым должен был выходить или мехвод, или командир, из-за этого заряжающий постоянно был в таком напряжении, какого другие члены экипажа не испытывали.

Полковник свесился вниз, растормошил заряжающего и втянул обратно в кресло. Потом открыл главный люк, чтобы проветрить машину – хотя понимал, что каждая секунда, пока он не у прицела, даёт фашистам шанс подстрелить их. Осознание этого вылетело у него из головы вместе с зубодробительным ударом, сотрясшим весь танк. Долгое мгновение он думал, что в них попал убийственный 88 мм[207]. Остальные, похоже, решили так же, и рванули наружу. Лаптуров порадовался, что на мгновение раньше распахнул люк.

Высунувшись наружу, он увидел, что дело обстоит совсем иначе. Т-34 протаранил "четвёрку", возникшую прямо перед ним, врезавшись той под башню. Орудие немца было повёрнуто на них, но от удара его сорвало с откатников, и длинный ствол смотрел вкось, упираясь дульным тормозом в броню. Из командирского люка вылез фашист и вытаращился на внезапный русский танк. Потом до него дошло, что случилось, и он потянулся к пулемёту, закреплённому на обечайке. Полковник не мог не вспомнить, что дорогих гостей, по старому русскому обычаю, надо встречать самым лучшим. Включая незваных. Мой ТТ-33 – прекрасный пистолет, а значит, в самый раз, и разрядил магазин в голову и плечи фрица. Обычай соблюдён, подумал он, когда тушка фашиста рухнула обратно внутрь.

— Бронебойный!

— Есть!

— Огонь!

И Т.IV вспыхнул ярким, соломенно-синеватым пламенем синтетического бензина.

Между русскими и немецкими танками кое-где оставалось не более сотни метров. Никакого манёвра, никакой тактики. Машины выискивали друг друга в дыму и пыли, и тот, кто успевал выстрелить первым, жил дольше. Танки сошлись в настоящей резне, сближаясь, стреляя и умирая.

Всё горело. Над полем битвы повисло неописуемое зловоние. Повсюду были дым, пыль и огонь, казалось, наступили сумерки. Радиосвязь не работала. Кто-то начал передачу и, видимо, внезапно был убит. Радиостанция осталась на канале и задавила эфир. Переключение на резервный канал требовало времени, но когда тут отвлекаться?

В этот момент подбили и танк Лаптурова. Снаряд, прилетевший из сплошной дымной пелены, ударил сбоку, снёся ленивец и передний каток. Мехвод успел удержать машину от разворота на месте. Команда покинула танк, несмотря на то, что он не загорелся, и укрылась в ближайшей воронке. Ремонтом сейчас всё равно нельзя было заняться. Если вас подбили, и танк остановился, немедленно покиньте его. Даже если вас не уничтожили, следующий снаряд может оказаться последним. Экипаж залёг, готовый отстреливаться. Но никто не спешил добивать повреждённый танк. Рядом скороговоркой трещали автоматы десантников. Они выборочно стреляли по фашистам, покидающим свои машины в попытках отступить. Наконец, всё стихло. Полковник смог собрать бригаду для перегруппировки. День был удачным – из шестидесяти пяти танков сорок оставались на ходу, а почти все команды подбитых или уничтоженных уцелели. Бой шёл всего десять минут.

Лаптуров знал, что это только половина сражения. Хребет немцам они уже сломали, но танки, приняв первый удар, прикрыли отступление остальных сил к оврагам, где они уже наверняка окапываются для обороны. Выкорчевывать их оттуда – задача тяжёлая и не для его бригады, но… он выбрал другой танк и начал готовиться к атаке.

— Товарищ полковник, передача из корпуса. Нам приказано пока оставаться на месте. Сейчас ударит авиация. Мы атакуем сразу после них.

— Отлично. Подтверди приём и передай остальным ждать.

Сверху уже доносилось гудение приближающихся самолётов. Через несколько секунд он узнал штурмовики и радостно оскалился, приветствуя их. "Илы" пронеслись над полем, определяя цели. На безопасном расстоянии от обстрела с земли они выстроили круг[208] и начали методично выгрызать немцев. То и дело один из штурмовиков покидал собратьев, выпускал ракеты или сбрасывал бомбы и возвращался. Некоторые пикировали, стреляя из 23-мм крыльевых пушек. Медленно, но верно они свели на нет редкие позиции ПВО. Четыре самолёта из пятнадцати получили повреждения, но уверенно держались в воздухе.

— Ждём. Это ещё не всё, — полковник видел, как в вышине стремительно вырастают чёрные точки. Он никогда не видел их раньше, но уверенно опознал американские "Тандерболты". Взрывы их бомб чувствовались даже через броню T-34. Пятисотки, не меньше, и бьют они даже точнее, чем "Штуки"[209].

— Ну вот, совсем другое дело. Вперёд, братцы!

"Тандерболты" продолжали долбить по обороне немцев, пока танки Лаптурова не подошли вплотную. В итоге вместо упорной борьбы они всего за несколько минут и с минимальными потерями раздавили остатки батальона. Гитлеровцы были ошеломлены бомбардировкой и обстрелом, и их сопротивление стало чисто символическим.

Когда его люди водрузили красный флаг на последнем рубеже обороны врага, два "Тандерболта" вернулись и прошли низко-низко над бригадой. Они пронеслись, накручивая "бочки" и приветствуя танкистов. Полковник надеялся, что пилоты видят ответные взмахи, а ещё, что видят страх на лицах пленных фашистов. Он огляделся и безошибочно прочитал мысли своих бойцов. Нет в мире такой силы, что может сломить объединённую мощь русской армии и американских ВВС. Это ощущение захватило его. Разве не так? Хотя впереди ещё много дел, мы собираемся выиграть эту войну.

Не все гитлеровцы погибли в бою. Часть сдалась, чтобы выжить. Сейчас они сидели на перепаханной взрывами и гусеницами земле, сложив руки за головой. Удивительно. После явного поражения они кажутся какими-то… уменьшившимися. Мы воспринимали их гигантскими чудовищами, безжалостными сверхчеловеками-разрушителями. Но вот они задрали лапки и стали выглядеть обыкновенными напуганными юнцами. Они молоды. Некоторые ещё зыркают высокомерно, но у большинства взгляды выдают сломленность. Скоро за ними придут из охраны тыла. Правила однозначны. Убивать в бою – справедливо. После того, как сражение окончилось, уже нет. Это не доброта. Наши вожди знают, однажды эта война закончится, и пленные будут восстанавливать то, что они же и разрушили. Полковник смотрел на немцев, которых уже сгоняли в походную колонну, и его посетила необычная мысль. Почему я думаю, что им повезло?

Пестрецы[210], районное отделение ЧК

По отделению, отражаясь от стен и проникая в каждый кабинет, разнёсся безумный вопль. Но услышав его, сотрудники ощутили себя только лучше. Вчера среди чекистов разнеслись жуткие подробности гибели Нины Кларавиной-Хабаровой. Смерть всегда ходила рядом с ними, и была если не товарищем, то коллегой точно.

Нина была умелым работником, очень ценным в мирное время, а во время войны – тем более. Она хорошо служила Родине, её наградили медалью "За трудовую доблесть"[211], званиями стахановца и двухсотника. Сама мысль, что человек, так много сделавший для страны, встретил смерть от рук злоумышленника и фашистского прихвостня, бросала вызов идее справедливости. Накануне вечером, пока Хабарова запихнули в одиночку общаться с белочкой, жёны некоторых сотрудников смущались или даже строили смутные подозрения от необычного внимания мужей или небольших, но милых подарков.

Чекисты ухмыльнулись, увидев, как Хабарова вытащили из камеры и поволокли в подвал на допрос. Первые вопли снизу дали понять, что Нина хотя бы после смерти обрела справедливость – ту, которой была лишена при жизни. Это их ещё больше обрадовало. Один из следователей, поднявшийся, чтобы вымыть руки, заметил, что процесс пошёл, и "добавим тока, дабы взбодрить гада".

Он сдержал свое обещание и вскоре закончил работу. Коллеги видели, как он заторопился в кабинет Напалкова с папкой в руках. Значит, вредитель раскололся. В папке были все названные им имена и связи. Следователь умел отличать, когда заключенный говорил правду, и больше не наседал. Излишняя настойчивость просто приведёт к тому, что на допросе скажут любую ложь, лишь бы прекратить его. Он постучал в дверь, вошёл и передал документы Напалкову.

— Теперь перед нами почти вся картина. В основном с предателем Хабаровым общался Василий Степанович Рассадкин. Волжский немец, вывезенный сюда после вторжения фашистов. На его счёт всегда были сомнения в лояльности. Не потому, что он этнический немец, хотя и этого хватило бы. Просто он входит в определённую группу скрытных личностей, не принимающих в свой круг посторонних. У нас есть список. Ими заинтересовался ещё ваш предшественник и начал наблюдение. Мы обнаружили их связи с другими похожими кружками Саратове и Самаре. Вот их имена, те, которые мы достоверно установили.

Напалков изучил списки. В них было более трёх десятков человек, включая жён некоторых фигурантов. Потом посмотрел в другую папку – личное дело Нины Кларавиной-Хабаровой. Там была её фотография. Совершенно простая молодая женщина, без особой привлекательности, обычно свойственной в её возрасте. Вероятно, у неё не было поклонников и это предопределило роковое решение выйти замуж за Хабарова. Но отсутствие выдающейся красоты вовсе не причина для такой смерти.

— Превосходно, братец. Будем брать всех. Но… в память о Нине, пожалуй, с жёнами стоит обращаться помягче. Особенно на допросах. Думаю, если вы напоите их горячим чаем и поведаете о судьбе жены Хабарова – в том смысле, что и их могла ждать та же участь – они сами расскажут всё, что знают.

Следователь понимающе кивнул.

— Верный подход. Добровольное признание всегда лучше полученного под давлением. Более того, мы вполне можем оказаться защитниками, спасшими их от дурной гибели.

Иван согласился. Что бы ни думали посторонние об их организации, сами чекисты рассматривали свою службу как трудную и часто неприятную работу по защите советских граждан от фашистских лазутчиков, саботажников и злоумышленников. У Напалкова имелись веские личные причины думать так же – в своё время эти причины стоили ему одного глаза. Конечно, никто из более высокопоставленных коллег не были наивными простаками. Они прекрасно знали суть своей профессии. Но такой образ придавал сил и помогал мириться с тёмными сторонами собственной деятельности.

— Если собака уходит из дома, то уже никогда не возвращается к прежнему хозяину. Мы можем сделать из них двойных агентов, и это приведёт нас к остальным. Это было бы хорошими поминками по Нине.

Напалков вышел в общий коридор.

— Товарищи, мы выявили ячейку фашистских шпионов и вредителей. Их всех необходимо арестовать и доставить на допрос. Скорость важнее всего, ибо как только начнутся захваты, неизбежно пойдут слухи. Часть может успеть скрыться. Допустить этого нельзя, нужен полный успех. Заодно покажем и нашим гражданам, и союзникам, как бдительные чекисты ловят врагов. За работу!

Из окна кабинета Иван наблюдал за командами оперативников, покидающих отделение. Некоторые уехали на ещё довоенных чёрных седанах, унаследованных от НКВД, другие на новеньких американских джипах, полученных по ленд-лизу. Русский защитный окрас смотрелся в сочетании с красными звездами намного лучше, чем американский оливково-серый с белыми. Вереница машин, разъехавшаяся во все стороны, наглядно показала, сколь большая работа началась. И вся заваруха от одного контейнера с неправильными патронами, найденного на бронекатере. Если бы они не опознали их и не сообщили, мы не занялись бы расследованием, и никогда не нашли бы эту ячейку. Вот уж точно, из самых маленьких семян вырастают могучие леса.

— Иван Михайлович, на минутку.

Его секретарь стояла у двери с записной книжкой в руках. Напалков кивнул. Как и все толковые администраторы, он понимал, что хороший секретарь жизненно важен для обеспечения бесперебойной работы.

— Я позвонила в наше Самарское отделение. Они уже вовсю ведут задержания, а ещё связались с саратовскими подпольщиками. Те тоже делают всё что могут.

Хотя Саратов был ещё занят фашистами, там оставалось отделение ЧК, пусть даже в нём мог работать всего один человек. Он – или она – наблюдал за населением, за коллаборационистами и потенциальными вредителями, и потом передавал сведения для будущего правосудия.

— Спасибо, Мария Макаровна. Вы очень сильно помогаете нам. Иногда мы забываем вовремя сказать "спасибо", но всегда помним, сколько вы делаете.

Она мягко улыбнулась. Сегодня не один Напалков был особенно учтивым. Смерть Нины Кларавиной затронула всех. И это подняло другую рабочую тему.

— Вас доктор ждёт.

— Пригласите его, пожалуйста.

Доктору Егору Васильевичу Талтанову нравилось проводить вскрытия на жертвах. Так он мог совершенствовать свои навыки куда лучше, чем в обычной рабочей практике врача. Советский закон требовал, чтобы на каждого умершего выписывалось свидетельство о смерти. Но в законе не было сказано, насколько подробным оно должно быть. У доктора Талтанова имелся заранее заготовленный набор для тех, кто умирал на следствии в ЧК. "Сердечная недостаточность" – электричество, "Дыхательная недостаточность" – утопление, "Кровоизлияние в мозг" – пуля в затылок. Папка, которую он принёс, содержала отчёт о вскрытии Нины Кларавиной, беспристрастное и честное расследование причин смерти.

— Товарищ Напалков, всё готово. Как мы и подозревали, жертва действительно была похоронена заживо. Я обнаружил землю во рту, горле и носоглотке. Тело порядком разложилось и, к сожалению, большинство иных возможных свидетельств потеряно. Но того, что осталось, достаточно для уверенности, что муж изрядно над ней поиздевался, прежде чем подвергнуть такой лютой смерти. Я прошу вас сохранить всё это в тайне. Пусть она сохранит достоинство после своей гибели.

— Все доказательства и подробные данные зафиксированы?

— Да, — Талтанов отдал папку.

— Тогда пусть и остаётся закрытой. Достану, только если какие-то сведения будут необходимы. Полежит у меня.

Доктор ушёл, сняв камень с души. Напалков бережно запер документы в сейф. Они очень пригодятся для перевербовки женщин из фашистской агентурной сети в двойных агентов.

Колосовка, штаб 40-го бомбардировочного крыла

— Ещё одна сортировочная уничтожена. Ничего не осталось. Судя по тому, что я вижу, поле битвы надёжно отрезано.

В штабе 40-го авиакрыла майора Гонсалеса хорошо знали. И в 40-м, и в 41-м крыльях было звено самолётов "Лайтнинг" F-5B, приданных для воздушной разведки и оценки результатов бомбардировок. Остальные машины этого типа работали на приземлённую, но не менее важную задачу фронтовой фоторазведки для сухопутных частей. И всё сводилось к наведению истребителей-бомбардировщиков P-47 на подходящие цели, как только выдавалась такая возможность. Гонсалес обоснованно считал, что безоружные F-5B ничуть не меньше способствуют военным успехам, чем их боевые "коллеги".

— Ещё не совсем, — генерал ЛеМэй по обыкновению был краток. — Лёгкие цели отработаны. С остальными сложнее.

Ричард согласно хмыкнул. Главные сортировочные станции лежали гораздо западнее тех, которые уже удалось поразить. Даже московские железнодорожные узлы являлись более простыми объектами, чем комплекс, о котором говорил ЛеМэй.

— Вы имеете в виду Тулу. До неё тысяча четыреста километров с хвостиком.

— Именно. "Лайлани" осилит?

В кабинете стало тихо. Гонсалес мысленно сопоставлял расстояние, расход топлива и время. Он был балагуром и не воспринимал субординацию всерьёз, но всегда оставался профессионалом. Главным препятствием он видел истребители. Возле Тулы располагалось пять крупных авиабаз, и если его F-5 постоянно будут атаковать, ему придётся идти на полной мощности. Есть риск остаться без горючего, ещё не дотянув до дома.

— Да, сэр. Но это будет очень, очень трудно. Понадобятся самые ёмкие подвесные баки. Кроме того, мой полёт может выдать фашистам наш интерес.

— Они всё равно узнают. Осталось всего несколько крупных станций. Расстояние, это, конечно, проблема… "Тандерболты" не смогут вас прикрыть на всём пути. Последние полторы сотни километров придётся лететь в одиночку.

— А P-38?

ЛеМэй покачал головой.

— Их слишком мало. Похоже, придётся пересадить две группы с "Лайтнингов" на P-47, а Р-38 переделать в высотные разведчики, как ваш. Есть опасение, что их потери станут расти.

— Почему, сэр?

— Разведка сообщила, что колбасники перегнали сюда какое-то количество особых, высотных 109-х. Их легко опознать, они целиком выкрашены в серо-голубой. Вчера 41-е крыло уже встретило таких над собой, то есть они здесь. Кроме того, есть новость лично для вас. Колбасники назначили награду за вашу голову.

Майор просиял и сделал резкий жест кулаком. ЛеМэй удивлённо уставился на него.

— Вы этому рады?

— Конечно, сэр. Там, откуда я родом, это признание твоих заслуг врагом. Я могу написать матери? Пожалуйста, сэр. Она будет гордится.

ЛеМэй утвердительно кивнул.

Московский фронт, Приволжский, аэродром № 108

— Летят! — крик с балкончика КДП разнесся над всем аэродромом. Шестнадцать из двадцати четырёх "Тандерболтов" вылетели для удара уже под вечер. И вот кто-то увидел, как они возвращаются. Американские техники побросали все дела и рванули к полосе. Русские экипажи и механики, занятые у Як-9, остановили работу и стали разглядывать небо в поисках первых чёрных точек.

— Вон они!

Первая группа P-47 уже заходила на посадку. Техники, встречавшие их, во всеуслышание считали самолёты.

— Четыре! Пять! Семь! Восемь!

Лиля Литвяк стояла возле своего "Яка", проверяя мелкий ремонт и рассматривая ещё одну белую розу, нарисованную на борту у кабины. He.111, двадцать третий сбитый ею, среди прочих рвался к паромной переправе у Казани. Это была резня. Американские P-38 и P-39, русские P-39 и Як-9 набросились на строй фашистских бомбардировщиков и растерзали его. Теоретически, "Яки" и P-38 должны были перехватывать истребители сопровождения, а тяжеловооружённые P-39[212] – сбивать бомбардировщики. Всё пошло по-другому. Немецкие истребители просто бросили подопечных, завидев, сколько в небе союзных самолётов, и весь удар пришёлся на "Хейнкели". Несколько из них пошли на вынужденную на восточном берегу. Места посадки охраняли русские войска, но скоро начнутся походы "за сувенирами". Свастика, вырезанная из обшивки киля, считалась самым ценным.

На самом деле Лиля высматривала "Тандерболт" Эдвардса, и все это знали. Когда он приземлится и отчитается инструктору, она "случайно" встретит его, и они вместе пойдут пить кофе с пончиками. Лиля боялась сама себе признаться, что у неё появился новый обычай. Вовсе не по каким-либо политическим или дисциплинарным причинам. Она понимала, что дразнит судьбу. Все, кто до этого становились её друзьями, погибли.

— Четырнадцать! Пятнадцать!

Лиля смотрела, как к полосе приближается "Живец". Шасси выпущены, колёса целы, дыма нет. Она и другие русские пилоты знали: если "Тандерболт" донёс лётчика домой, значит всё в порядке. Всего два раза эти самолёты разбились при посадке, и в обоих случаях причиной был внезапный отказ двигателя.

"Живец" коснулся полосы и прокатился по ней до конца. ВПП появилась здесь недавно. 108-й аэродром сегодня сам на себя не был похож. Исчезли все привычные за несколько месяцев маскировочные уловки. Появились новые здания, и над всем господствовали высоко задранные антенны оборонительной РЛС. Авиабаза, как и большинство передовых аэродромов, обросла позициями 90- и 40-мм зениток. За ними стояли русские женские расчёты. "Приди и возьми… если лоб не расшибёшь".

Эдвардс закончил рассказ о вылете, тяпнул положенную рюмку виски и огляделся, чтобы "случайно" встретиться с Лилей. Он проходил мимо её "Яка", когда она распрямилась от хвостовой части фюзеляжа, где изучала пробоину от 7.92-мм пули.

— Как твои успехи?

— Мы разнесли ещё несколько товарных поездов и пробомбили с пикирования позиции артиллерии. Сейчас летаем вместе с вашими штурмовиками. И у нас хорошо вместе получается – дохлых фашистов не счесть. О, у тебя новый сбитый?

Лейтенант немного ревновал. Из-за постоянных вылетов на штурмовки его счёт застрял на девяти, у Лили медленно, но верно рос.

— "Хейнкель-111". Был полный штаффель[213], но мы их всех сбили. Я зашла в лоб, качнула носом… — её руки привычными для любого лётчика-истребителя жестами изобразили атаку, — и наверняка убила обоих пилотов. Бомбардировщик вздыбился и сразу упал.

Эдвардс не мог не вспомнить разговоры с девушками дома, в Штатах. Он был совершенно уверен – о том, как сбивать немецкие самолёты, ему ни разу не доводилось обсуждать.

— Отметим это пончиками. Ты на сегодня свободна?

Она покивала.

— На сегодня полёты закончены. А у тебя?

— Тоже. Привет, Лиз. Накормишь двух голодных пилотов?

Элизабет Ричардсон, женщина из Красного Креста, заведующая буфетом, посмотрела на парочку последних своих посетителей и с трудом удержалась от ухмылки. Она знала, что пахнет начинкой для пончиков, а руки покраснели и огрубели от частой чистки кофеварки и самовара. Её работа требовала намного больше сил, чем просто раздача напитков и закусок. Из шести претендентов в полевые кухни попадал только один. Но она понимала, что все её труды – ничто по сравнению с двумя лётчиками за стойкой. За то время, пока буфетчики израсходуют всего лишь мешок муки, кто-то из них – или оба – вполне могут погибнуть. Поэтому она радушно улыбнулась.

— С возвращением, Лиля. У вас очередной сбитый? О, вам лимоны нравятся?

Литвяк кивнула.

— Люблю, но как война началась, я их и не видела.

Лиз потянулась к стойке с недавно вынутыми из духовки подносами, а другая буфетчица подала чай. Лиля вгрызлась в пончик и в восхищении широко распахнула глаза. Начинка была из заварного лимонного крема. Эдвардс взял себе с повидлом и они уселись на два оставшихся свободных места. Лейтенант увидел, что на носу у Лили прилипла большая капля. Он привстал, снял её кончиком пальца, и гвардии капитан слизнула крем. Вокруг них послышались едва слышные разочарованные вздохи тех, кто явно продул спор на срок, как долго эти двое ещё будут ходить вокруг да около.

— Через десять дней в Большой Тарловке будет концерт Глена Миллера. УСО[214] устроила его гастроли для нас. Хочешь пойти?

— Кто такой Глен Миллер? — Лиля никогда не слышала о нём.

— Известный музыкант. Он на самом деле очень здорово играет. Концерт открытый. Каждый из нас может привести одного гостя.

Эдвардс не сказал, что при официальном "один американец, один гость" подразумевался русский гость. Но проницательная Лиля сама об этом догадалась. Как и о том, что даже если бы такого условия не было, он всё равно пригласил бы её.

— Хочу. Но до Большой Тарловки 180 километров. Как мы туда доберёмся?

— Командование уже позаботилось об этом. Выделен транспортный борт. Мы тянули жребий, кто будет сидеть в креслах. Остальные усядутся на полу. Мне повезло.

Лилия выглядела взволнованной. На её лице засияла улыбка. Впервые за всё время, что Эдвардс знал её, из глаз пропал отблеск безумия.

— Значит, это свидание по-американски?

Монтгомери усмехнулся.

— Знаешь, наверное да.

Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров, изолятор госпиталя

— Вам туда нельзя.

Один из ключевых вопросов экспериментальной физики – загадка, что произойдёт, если непреодолимая сила встретится с абсолютно неподвижным объектом. В коридорах американского флотского госпиталя произошёл натурный эксперимент – офицер ЧК встретился с медсестрой, решившей грудью встать на защиту покоя своего пациента. Непреодолимая сила опустила руки и отошла на перегруппировку, решив, что обходной манёвр удастся лучше.

— Товарищ медсестра, не могли бы вы мне сказать, что стряслось с моим другом Джоном Фицджеральдом?

— Нам не разрешается раскрывать медицинские сведения о пациентах никому, кроме их семьи либо непосредственного командования.

Лейтенант Кушáла Норрозо не сдавала ни пяди, но заметила на лице Напалкова неподдельное беспокойство и решила, в конце концов, поделиться сведениями.

— Сегодня днём он потерял сознание и впал в кому. Если вы обещаете мне честью коммуниста, что не попытаетесь войти в его палату, пока меня нет, я приведу одного из его лечащих врачей.

Напалков утвердительно кивнул. Кушáла посмотрела на него и приподняла бровь. Он слегка вздохнул.

— Как честный коммунист обещаю, что не войду в палату Джона Фицджеральда, пока вы не вернётесь.

Норрозо довольно улыбнулась и ушла в сторону кабинетов начальства. Напалков, по здравому размышлению, решил остаться точно там, где и был. Медсестра вернулась всего через несколько минут, вместе с врачом. Она заметила, что чекист не сошёл с места, и ехидно ухмыльнулась.

— Товарищ Напалков, вы приехали, чтобы проведать лейтенанта Кеннеди?

— Он мой друг, а тут я узнаю, что ему стало хуже. Доктор?..

— Уолтер Свенсон. Полагаю, лейтенант Кушáла объяснила вам обстановку?

— Да. Но мы вместе работали и подружились. Даже если он без сознания, я хотел бы навестить его.

— Очень хорошо. Старший лейтенант Кеннеди не просто без сознания, он в глубокой коме. У него болезнь из ряда менингитов. То есть острое воспаление защитных оболочек, покрывающих головной и спинной мозг. Мы ещё не точной знаем причины этой инфекции. Воспаление может быть вызвано вирусами, бактериями или другими микроорганизмами, реже – определёнными наркотиками. Менингит может быть очень опасным для жизни, из-за близости очагов воспаления к центральной нервной системе. До самого последнего времени у нас не было препаратов, подходящих для лечения менингита, и вероятность выздоровления была чрезвычайно низкой. Поэтому его состояние было определено как настоятельная необходимость срочной медицинской помощи. Пока мы разрабатываем версию, что это бактериальный менингит, вероятно, итог его заплыва по Волге. Он мог наглотаться загрязненной воды, либо заразится через мелкие повреждения на коже.

Тем не менее, ему повезло дважды. В первый раз, когда его из-за ранений доставили именно сюда и мы быстро опознали признаки заболевания. Во второй раз – когда у нас появился новый препарат, пенициллин. В таких случаях он творит чудеса. Это новинка, мы ещё толком не разобрались, как он работает, но от инфекций средство превосходное. Плохая новость в том, что у лейтенанта Кеннеди исходно очень слабое здоровье и низкая сопротивляемость. Откровенно говоря, ему вовсе нельзя было разрешать поступать на службу. Как только эти факторы будут купированы, нам останется только ждать.

— Я могу подождать здесь?

Доктор Свенсон думал недолго.

— Ладно. Ждите. Но вам придётся надеть маску, чтобы ничего случайно не подцепить или не передать. И ничего не трогайте.

— Слушаюсь.

Напалков надел хирургическую маску и вошёл в палату. Взял стул, поставил его возле кровати, и выложил на тумбочку свой ТТ. Это явно потребовало объяснений.

— Этот человек самоотверженно сражался за Родину. Если смерть придет за ним, я его просто так не отдам.

Чекист сидел бесстрастно и неподвижно, минуты сливались в часы. Тем не менее, при внешней безразличности он не пропускал ничего из обычной работы госпиталя. Он видел, как в приёмный покой принесли раненого с одного из бронекатеров, недавно сцепившихся с фашистскими войсками на западном берегу. Несколько товарищей из экипажа сопровождали его. Сейчас они терпеливо ожидали, когда закончится операция. Минуты продолжали тикать. Хирург вышел, его фартук был заляпан кровью. Напалков заметил, как он печально покачал головой, когда заговорил с матросами. Раненый не выжил. Значит ли это, что смерть взяла свою сегодняшнюю дань? Выживет ли мой друг? Эта мысль заставила его бросить быстрый взгляд на Кеннеди. Ивану показалось, что цвет его кожи стал немного более здоровым, а дыхание – легче. Через некоторое время пришла Кушáла, измерила температуру, проверила другие показания и просветлела лицом. Наверное, дела пошли на лад? Он собрался заговорить, но она прижала палец к губам и показала наружу. Выйдя в коридор, медсестра плотно закрыла дверь.

— Есть мнение, что люди, находящиеся в коме, на самом деле могут слышать всё, что происходит вокруг них. Мы знаем, что слух – последнее чувство, которое уходит перед самой смертью. Поэтому смысл в этом определённо есть. В общем, мы, медсёстры, не рискуем. Никогда не заговариваем в тех случаях, когда пациент может услышать нас.

— Мы могли бы говорить на русском, — Напалков был заинтригован.

— Или на моём языке, но я весьма сомневаюсь, что вы его знаете.

Она зубастенько улыбнулась ему, со странным оттенком угрозы. Скорее как свирепый, но дружественный волк. Иван пристально посмотрел на неё. Она не была похожа на других американцев.

— Ваш язык? Вы не очень-то походите на американку. Скорее на нас, особенно с Дальнего Востока.

— А я и не американка. Я из Народа. Из апачей племени чирикава. Так вот, лейтенант Кеннеди вполне поддаётся лечению. Температура упала, зажатость шейных мышц уходит, и на других участках тоже расслабляются. Признаки очень хорошие. Товарищ Напалков, если теория о способности пациентов слышать в коме верна, то ваш друг наверняка слышал, что вы остались тут на всю ночь, чтобы охранять его. Вероятно, это дало ему силу.

Ивану полегчало.

— Лейтенант Норрозо…

— Меня зовут Кушáла, лейтенант Кушáла. У апачей нет двух имён, но на флоте положено, чтобы было два, и я добавила имя отца.

— Извините. А можно спросить, как женщина из племени апачей оказалась здесь? Все, что я знаю о ваших родичах, видел только в фильмах, и не думаю, что там всё правда.

Кушáла рассмеялась.

— Конечно не всё. Когда Вашингтон объявил о вступлении в войну, все старейшины племён – навахо, западных апачей, чирикава, мескалеро, хикарилла, липан и кайова – собрались на совет у Большого походного костра. Они обсудили нацистов и их поступки. Прочитали их книгу, "Mein Kampf" и долго спорили о том, что она говорит. Потом посмотрели кинохронику парадов и речей их вождей. Они долго обсуждали всё это и в конце концов вынесли решение. Будет лучше, если убить их всех.

Иван захохотал.

— Вот точно, мы очень похожи.

— Возможно, — Кушáла посмотрела через плечо на дверь палаты и решила проведать пациента. Вернулась она быстро.

— Температура продолжает падать. Думаю, кризис миновал.

— Лишь бы она не упала слишком сильно, — чекист решил рискнуть и пошутить, — остыть до комнатной температуры вряд ли хороший признак. Так что я ещё посторожу.

Чувашский плацдарм, Яндоба, моторизованная разведрота 7-й бронетанковой дивизии

— Что вы имеете виду под "у нас нет топлива"?

Майор Максимилиан Хильдебранд уже подошёл к точке, когда был готов с огромным удовольствием оторвать сержанту-снабженцу голову, высосать костный мозг досуха, и расшвырять остатки клочками по ненавистному русскому чернозёму.

— К сожалению, герр майор, топлива нет. И каких-либо боеприпасов. И провизии. Амеры расстреливают и бомбят всё, что видят, и часть из того, что не видят.

— Ранее мы с таким никогда не сталкивались, к тому же у Иванов самолётов больше, чем у амеров.

— Разве? Я бы так не считал. Прикиньте, сколько раз мы видели их сегодня. И дело даже не в том, сколько, а в том, как их используют. Они заходят глубоко на нашу территорию и расстреливают всё подряд. Герр майор, как снабженец, я знаком со всеми своими коллегами по эту сторону фронта. У нас есть связи для дружеской поддержки и взаимопомощи.

Если под этим подразумевается мародёрка, торговля из-под полы, хищения и способность прятать концы в воду, то я прекрасно понимаю, о чём речь.[215]

— Продолжайте.

— Так вот, герр майор, за последние восемь часов погибло более половины из них. Большинство сгорели заживо, когда амеры атаковали наши топливные обозы. Они стреляют из пулемётов зажигательными, и топливозаправщики просто взрываются. И это не самое худшее. Их четырёхмоторные бомбардировщики разнесли все железнодорожные сортировочные станции по эта сторону от Москвы. До нас не доходит и десятой части прежних грузов. Ближайшая уцелевшая сортировка находится в Туле, в 800 километрах на запад. Как до меня дошло, там скапливаются все ресурсы, направленные на фронт. Они просто складируются, и весь город превратился в гигантское хранилище топлива и прочего добра. Боеприпасы и горючее оттуда развозятся на грузовиках. И вы знаете, что из этого получается. На доставку одного литра бензина расходуется пять, но и эти капли теперь уничтожены амерами. Люфтваффе сдулись и откатываются на запад. Их постоянно бомбят, обстреливают прифронтовые аэродромы, и у летунов тоже закончилось топливо. Если они его и найдут, то им придётся делить, на что его расходовать – на бои или на бегство, иначе их просто уничтожат на земле.

Хильдебранд покачал головой.

— Осторожнее с такими речами. Если вас услышат не те люди, добром это для вас не закончится. Подобные разговоры считаются пораженческими. Но что будет, если в сухопутных силах люди не смогут доносить до своих офицеров правдивую информацию?

— Мориц, мы должны ещё раз попробовать взять холм. Ваши броневики смогут нас поддержать?

Капитан Кнайб покачал головой. Перетягивание каната за гребень и так заняло весь день. Немецкие атаки не были слишком сильными и предназначались только для удержания противника на месте, пока остальная часть 7-й бронетанковой и дивизия СС "Викинг" окружала Канаш. По последним сведениям, "Викинги" прорвались в Атнашево и перерезали дорогу на восток. С другой стороны, каждый раз в натиске на гребень терялась какая-то часть живой силы и одну-две бронемашины. В итоге отделение Кнайба состояло всего из двух броневиков, а пехотная рота сократилась на треть. Части, приданные им для усиления чуть раньше, уже отозвали и направили в другое место. А самое гадкое, каждый раз, когда мы наседаем, амеры, оседлавшие высоту, получают так необходимый им опыт. Мы у них за учителей как бы.

— Макс, у наших броневиков заправка на четверть бака. У некоторых и того меньше. Этого едва хватит для обороны в случае атаки, причём только один раз. А если попытаемся атаковать сами, то останемся без бензина на полпути. Потом, боеприпасы. Их почти нет. Огонь на подавление против гранатомётчиков очень быстро их исчерпал. Это был единственный итог. Они не столько уничтожили наши машины, сколько заставили нас израсходовать патроны. Кроме того, уже поздний вечер. Солнце позади нас, амеры для нас в сумерках, а мы как подсвеченные контуры на бумаге. Если мы попробуем взять высоту, то не достигнем ничего сверх уже имеющегося, но станем беззащитными сами. И тогда амеры смогут прорваться.

— Мориц прав, — заметил лейтенант Клеменс Гюнтер, — у меня не хватит людей, чтобы устроить наступление. У нас есть пулемёты и миномёты, но и только. У нас нет стрелков и наводчиков. То есть мы ничего не сможем сделать.

Его слова были прерваны воем снарядов. Немцы, волей-неволей, всё больше привыкали к ним. Американская артиллерия. Их орудия выпускали по позициям противника несколько снарядов залпом, потом, через некоторое время, переносили прицел и укладывали следующую серию. Промежутки между ними были непредсказуемы, но точность огня тревожила. Обстрелы постепенно лишали немецкие войска возможности перемещаться, а жертвы росли. Всем участникам импровизированного военного совета пришлось укрыться в блиндаже. Взрывы раздались чуть дальше, в деревне, доламывая остатки домов. Судя по крикам, список погибших и раненых вот-вот увеличится.

— Такое вот "спокойной ночи" по-американски, — Хильдебранд был расстроен ходом событий. Он вполне представлял, что его часть занимает тот же участок, что и накануне ночью. При всех усилиях они не продвинулись ни на сантиметр. И это, по ряду причин, его беспокоило.

Над Чувашским плацдармом, A-20G 588-го ночного бомбардировочного авиаполка имени Марины Расковой

Капитан Надежда Попова[216] пришла к выводу, что американский A-20 ей по душе. В 588-м женском полку до недавнего времени на вооружении состояли устаревшие бипланы Поликарпова По-2[217]. У прежних самолётов имелись свои достоинства – они могли работать с любой ровной площадки и легко ремонтировались. Тем не менее, ударные способности у него были скромные. Он с трудом выжимал 150 километров в час, нёс единственный пулемёт винтовочного калибра у стрелка, и поднимал 200 килограммов бомб.

Однажды, спустя несколько месяцев после того, как американцы присоединились к войне, в полку побывала делегация американских политиков. Один из сенаторов с ужасом посмотрел на хрупкие бипланы и пробормотал что-то вроде "мы подберём вам кое-что получше".

Примерно через неделю 588-й получил через АлСиб[218] полный штат совершенно новых A-20G. Их привели американские женщины-пилоты, они же вкратце обучили русских лётчиц управлению новыми самолёты. Бригады техобслуживания и наземные команды прибыли на больших четырёхмоторных транспортниках, чтобы передать коллегам навыки обслуживания новых штурмовиков.

588-й полк не прекращал летать на боевые задания, но всё меньше на По-2 и всё чаще на A-20. Новый самолёт не сразу стал популярным. Деревянный биплан мог летать прямо над верхушками деревьев и был куда более трудной целью, чем кажется на первый взгляд. Но A-20 разгонялся до 550 километров в час, нёс тонну бомб, был вооружён четырьмя 20-мм пушками и четырьмя 12.7-мм пулемётами в носу, и двумя 12.7-мм для обороны. Постепенно новая машина нашла своих сторонников даже среди приверженцев бипланов.

— Ещё примерно двадцать километров, — лейтенанту Жене Рудневой[219] американская машина действительно нравилась. На По-2 её штурманское место ограничивалось металлическим обручем в открытой кабине. На A-20 она сидела в тепле, в удобном, обтянутом кожей кресле, а под рукой у неё были два крупнокалиберных пулемёта. В общем, она пришла к выводу, что американцы штурманов любят. — Курс 155. Прямо перед нами должно появиться озеро.

Точка выхода в атаку отсчитывалась от причудливого озера, похожего на человека, бегущего с поднятыми руками. Летя дальше, A-20 минует ещё два небольших прямоугольных озерка. Направление между ними выводило "ночных ведьм" точно на цель – позиции, занятые немецкой разведротой.

— Вон оно! — Надежда увидела мерцание воды в слабом лунном свете. Её штурман проложила курс отлично, прямо между двумя "поднятыми руками", под прямым углом к ближнему краю квадратных озер. Она прибрала газ до минимума, и теперь был слышен только свист ветра за бортом. Сделай она это чуть раньше, фашисты вовсе не услышали бы её прилёт, но немного опоздала. Всё-таки пара мощных R-2600 шумела побольше, чем моторчик старенького По-2. Немецкие стрелки встревожились, и зенитки выпустили несколько струй трассеров. Они миновали бурый, как медведь, невидимый ночью A-20. К тому же трассеры всегда действовали двояко. Надежда теперь знала, где стоит хотя бы одна зенитка – очень удобно, почти прямо по курсу.

Лётчица немного шевельнула рулями, дала полный газ и нажала гашетки. В укладках пушек и пулемётов каждый пятый выстрел был трассирующим. Скорострелка быстро заткнулась, на земле сверкнули вторичные взрывы – вероятно, несколько попаданий пришлось в боекомплект. Сразу после этого батарея 20-мм пушек заклинила. Американцы делают прекрасные самолёты, но не могут создать приличную авиапушку[220].

Она приподняла нос и открыла бомбоотсек. Россыпь 50-кг фугасок легла идеально, полосой оранжево-красных вспышек накрыв расположение цели. Когда они опали, штурмовик уже лёг на курс к дому.

Чувашский плацдарм, Яндоба, моторизованная разведрота 7-й бронетанковой дивизии

— Чёртовы ночные ведьмы!

Хильдебранд был в ярости. Самолёт появился из ниоткуда, снёс 37-мм скорострелку, высыпал бомбы на позиции и исчез. Один из двух уцелевших тяжёлых броневиков SdKfz.231 получил попадание под самый борт, загорелся и сейчас полыхал чадным костром. Остальная часть бомб накрыла область, где лагерем расположилась пехота. Им и так уже досталось, а тут ещё и это.

— Герр майор, у нас десять погибших и дюжина раненых. Лейтенант Гюнтер, к сожалению, тоже мёртв. Попал под бомбы, когда бежал к зенитке.

Хильдебранд посмотрел на гребень, который пялился на него из темноты.

Готов поспорить, амеры с удовольствием смотрели, как нас разровняли.

ГЛАВА 10

ДЕНЬ, КОГДА ПОГИБЛИ АСЫ

Чувашский плацдарм, Сеитово, главный штаб американской экспедиционной армии

— Поздравляю с повышением, — Джордж Паттон вытянул стек и символически хлопнул ЛеМэя по погонам, чтобы "закрепить" звёзды. — А сейчас мне понадобятся ваши бомбардировщики.

ЛеМэй посмотрел на большую ситуационную карту, отображающую последние известные расположения союзных и немецких подразделений. Её подготовил полковник Райан Андерсон. Как только из оборота исчезли замысловатые приказы и загадочные уточнения Ветреного Фредди, сведения хлынули потоком. И теперь обстановка на карте разительно отличалась от той, которую можно было увидеть двумя сутками ранее.

— Колбасники разворачиваются на юго-восток, — тихий голос ЛеМэя контрастировал с солидной речью Паттона, но никакой разницы в профессионализме между ними не было. Оба они видели карту и прекрасно понимали, что на ней обозначено. — Но зачем?

— Я уже видел такое на учениях в Луизиане и Теннесси. Участки на северном фасе беззащитны и находятся близко к нашим основным авиабазам. Колонны снабжения постоянно находятся под угрозой атак с воздуха, а их части испытывают нехватку топлива и боеприпасов. Дальше на юг дороги проходят в основном по лесам, и расстояние до наших аэродромов больше. Соответственно, снабжение лучше. Поэтому они навострили лыжи на юго-восток. Чёртовы колбасники повторяют ту же ошибку, которую уже однажды совершили в 1914-м. Вот ничему не учатся!

Внимать его велеречивости было некому, и Паттон вернулся к карте.

— Они хотели двинуть на Казань, но удары, нанесённые 9-й воздушной армией Кесады[221], завернули их на юг. Это открывает нам возможность отвесить им хороший пендель. Для этого нужны ваши большие мальчики.

— Где?

На краткость вопроса генерал внимания не обратил вообще. Он ткнул стеком в карту.

— Вот здесь, на севере, где к линии фронта подходит выступ. Колбасники оставили здесь очень слабую оборону, а мы, наоборот, подвели на свою сторону реки три бригады, почти целиком бронетанковые. Единственный укрепрайон немцев находится в Синьял-Яушах[222]. Фрицы устроили там опорный пункт и используют мобильные силы, базирующиеся там, для патрулирования фланга. У них не хватает численности для прикрытия всего фронта, вот они и ведут такую… кочующую тактику. Мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики раздолбали там всё в пух и прах.

— Это работа для Кесады.

— Знаю. Просто у нас есть ещё одна проблема. То, что осталось от 83-й дивизии, отрезано в Канаше, и проклятые колбасники постепенно их душат. В-26 заняты поддержкой наших парней. Поэтому мне и нужны ваши бомбардировщики.

— Следом мы нацеливаемся на Тулу. Сейчас весь город – один огромный склад. Утром мы получили свежие снимки. Топливо и боеприпасы лежат прямо на улицах, ожидая вывоза. Мы можем сжечь там всё дотла. И тогда все подразделения немцев на Чувашском плацдарме не сойдут с места и останутся без патронов.

— Но это не поможет нашим парням прямо сейчас. Пара предстоящих дней чрезвычайно важна. Перед нами открытый фланг. Вы сносите укрепрайон, проламываете фронт, и мы врываемся колбасникам на задний двор. И вот тогда уничтожение запасов, накопленных в Туле, будет своевременным. Сколько машин вы хотите туда направить?

— 40-е и 41-е бомбардировочные крылья в полном составе. Пятьсот B-17. Несмотря на то, что последние сто пятьдесят километров придётся пролететь самостоятельно.

ЛеМэй задумался. Если мы оставляем эту задачу на после Тулы, то нам может не хватить резерва бомбардировщиков, чтобы накрыть Синьял-Яуши. Но зато там у нас будет истребительное прикрытие на всём пути.

— Джордж, мне понадобится договариваться с 8-й авиадивизией, но так, чтобы не было трудностей потом. Если я воспользуюсь вашими средствами связи, прокатит. Нам придётся изменить запланированный порядок вылетов, а Кесаде – вернуть "Тандерболты" исходя из того, что рейд пройдёт завтра во второй половине дня. Это совпадает с вашими планами?

Паттон кивнул.

— Да. Мы уже сократили число вылетов на вечер. Все, что нам требуется, сконцентрировать усилия по времени. Сейчас пойдём на узел связи, если он ещё на месте. Мы переезжаем из этого проклятого подземелья примерно в то же самое время, когда ваши ребята будут перемешивать Синьял-Яуши с землёй.

Паттон и ЛеМэй покинули кабинет. В этот момент им навстречу попался штабной капитан. Стек генерала взметнулся и упёрся в стену у него на пути.

— Капитан, где ваш чёртов галстук?

— Сэр? — он был изумлён от внезапно подкатившего чувства тошноты.

— Как вы можете ожидать от людей выполнения приказов, если вы сами им не следуете? Дисциплина для всех едина. Есть всего один способ сделать то или иное дело – правильный.

Генерал оглянулся.

— Айк? Издайте приказ по строевой части. Все офицеры должны носить галстуки, гетры[223] и каски. Поймаю одетым не по уставу – оштрафую на 25 долларов. Каждого. А вам повезло, проскочили под шлагбаум. Теперь идите и приведите себя в надлежащий вид.

Капитан облегчённо удрал, чтобы повязать галстук и надеть каску. Паттон проводил его взглядом и повернулся к своим спутникам.

— Если люди не подчиняются в мелочах, ими невозможно управлять в бою – они не будут слушать приказы, когда это действительно имеет значение. Если они не выработают привычку к исполнительности на низовом уровне, то перестанут делать как должно более важные вещи. И когда они этому научатся, сие умение надо поддерживать постоянно – не только в безопасных укрытиях. Пусть выполняют устав не думая, и тогда их шансы вернуться домой будут значительно выше.

ЛеМэй и Паттон переглянулись. Самый молодой и самый старший генералы армии США прекрасно понимали друг друга.

Пестрецы, районное отделение ЧК

— Пончики? — Напалков шутливо поднял брови?

— Пончики. Или, скорее, пышки. Приехал буфет, один из тех переделанных американских автобусов. Женщины сказали вашему заместителю, что их только что выгрузили с поезда, и нужно проверить всё оборудование. И, чтобы не работать впустую, они могли бы накормить наших служащих и сделать для всех чай.

Старший следователь смотрел на смеющегося Напалкова. Они оба понимали, что американцы стараются быть тактичными и не выпячивать свою обеспеченность по сравнению с русскими.

— Короче, они закатали рукава, раскочегарили самовар и духовку… процесс пошёл. Ты представляешь, сколько сахара в их пончиках?

Иван покачал головой. Из-за дежурства в госпитале он лишился возможности впервые попробовать американскую выпечку, но решил, что это была необходимая жертва.

— Ну, много. Наши люди три года не ели сладкого. Иван Михайлович, мы сделали, как ты предложил, и мягко отнеслись к шестерым задержанным женщинам. Первая из них кричала и едва не обмочилась от страха, когда её привели на допрос. Но наш следователь усадил её, налил чая и предложил свежий пончик. Она успокоилась, и они долго говорили о всякой всячине – работе, довоенной жизни, о том, как учатся дети и так далее. За это время она съела ещё два пончика. После стольких лет без сладкого она пришла в эйфорию, потеряла равновесие и едва не выпала из окна.

Чекист и следователь рассмеялись. Довольно многие подследственные ЧК, как и НКВД раньше, пытались сознательно выброситься в окно, но чтобы причиной несчастного случая стал пончик – это что-то новенькое.

— И она всё рассказала?

— Не сразу. Передозировка сахара на самом деле повлияла на неё. Она стала откровенной, разговор пошёл о более личных вещах. Разболталась, в общем. Наш сотрудник внимательно отлеживал её поведение и вовремя заметил: "Анна Ивановна, я вижу, что вы невиновны и вам незачем бояться ЧК. Но именно из вашей невиновности исходить опасность для вас самой. Вы, возможно, знали Нину Кларавину-Хабарову? Она тоже была ни при чём, но глава фашистской агентурной сети приказа, что жёны и дети, не вовлечённые в их деятельность, должны быть убиты жестоко и поучительно для других. Почитайте, что сделал её муж". Затем дал ей посмотреть согласованную часть дела – без лишних подробностей.

— И вот тогда она рассказала действительно всё.

— До последнего. Она, я думаю, не стала бы выгораживать себя, но воздействие сахара и надуманная опасность для детей отрезвили её. Она выдала все известные ей имена. По адресам сразу выехали. Так было со всеми арестованными женщинами. Иван Михайлович, мы с наскоку накрыли, наверное, самую крупную сеть гитлеровских шпионов и вредителей с начала войны. А всё благодаря бдительному американскому матросу, который внимательно сверял накладные, и буфетчице со сладкими пончиками!

Они снова рассмеялись. Несмотря на раннее утро, работа кипела. Пока старший следователь докладывал, из коридора то и дело слышались смешки – некоторые сотрудники, проходя, слышали их разговор.

— Что с женщинами? О них позаботились?

— Конечно. Им выделили удобные комнаты, Мария Макаровна подобрала для них новую одежду, не тюремное тряпьё, а качественные гражданские костюмы. Им также сообщили, что детей на время разместят в нашем ведомственном доме отдыха. И, разумеется, все разговоры будут записаны, — следователь ехидно ухмыльнулся. — Так что они уже превращаются в наших осведомителей. Они догадываются, что верная служба ЧК может убрать особую отметку с их дел.

Напалков, сохраняя неизменное выражение лица, мысленно заметил: на делах, попавших в ведение ЧК, особые отметки ставятся навечно. Мы никогда ничего не забываем.

Направляясь в свой кабинет и тая надежду, что Мария Макаровна приберегла для него пончик для него, он увидел знакомую фигуру. Хороший чекист не забывает лица.

— Здравствуй, Сергей Сергеевич. Чего тебя такую рань к нам направили?

Старший сержант Пархоменко поздоровался в ответ.

— Товарищ Напалков, я привёл нескольких сотрудников, чтобы помочь с задержаниями.

— Очень вовремя. Я помню, как вы сработали при взятии Хабарова. Хорошо служба поставлена. Из него мы уже всё вытащили. Если хочешь, загляни в камеру и попинай его.

— Спасибо, Иван Михайлович!

Пархоменко широко улыбнулся вслед Напалкову.

Какой душевный человек! Зря я к нему настороженно относился.

Он помотал в воздухе правой ногой, разминаясь, и пошёл к лестнице в подвал.

Чувашский плацдарм, Канаш, полевой госпиталь, приёмно-сортировочный пункт

— Вам следовало уехать отсюда, пока оставалась возможность, — капитан Андерсон был серьёзен, как сердечный приступ. — Колбасники наседают на нас с тыла. Если с востока не подойдёт помощь – беда.

— Всё в порядке, — уверенности в голосе у старшего лейтенанта Дороти Хопкинс было куда больше, чем в душе. В прошлую войну они расстреляли Эдит Кэвелл[224]. И с нами могут поступить так же. — Мы под защитой Красного Креста.

— Надеюсь, что так.

Андерсон посмотрел на следующего принесённого раненого.

— Проклятье, у него полные кишки осколков. Даже если их вообще можно достать, это займёт несколько часов.

Требовалось принять жестокое решение, и капитан его принял. Снаружи находились другие бойцы. Время, потраченное на этого, станет причиной смерти нескольких.

— Уносите его в зону ожидания и устройте поудобнее. Дальше.

Следующий был ранен как минимум дважды, а его нога держалась только на лоскуте кожи с мышцами. И доктору, и медсестре было сразу понятно – только ампутация. Кто-то наложил жгут из ремня, и его надо было поскорее убирать, пока не началось омертвение тканей выше. Анестезиолог уже подала наркоз, и раненый отключился. На то, чтобы удалить остатки ноги, понадобится один-единственный рез. Капитан едва прицелился скальпелем, как сверху проревели снаряды.

— Бойся! — отовсюду раздались предупредительные крики, но взрывы их заглушили. Дороти мимоходом заметила, что обстрел ведётся меньшим калибром, чем ночью, зато чаще, почти непрерывно. А кроме того, грохот орудий был куда ближе, чем всего несколько минут назад.

— Что там такое?

— Колбасники давят с востока, — сказал один из раненых, — там ССовцы на самых больших танках, которые я когда-либо видел. Они разносят "Шерманов" и М-10 как старые жестянки. Мы пытались их сдержать, но получилось так себе.

Сверху пронеслись четыре самолёта, гулом двигателей перебив даже артобстрел. Дороти узнала краснозвёздные "Кобры" в буром окрасе. Был хорошо слышен ритмичный перестук их 37-мм пушек. Теперь она хорошо представила, насколько близко подошли эсэсовцы.

Андерсон, закончив свою работу – по крайней мере, до следующего раненого, которому потребуется хирург – проводил их взглядом.

— Русские. Они очень редко работают на них по земле, в основном как высотные перехватчики[225]. Даже если бы мы не знали, насколько всё хреново, теперь это видно невооружённым глазом. Я мог бы предложить уехать, да вот только некуда.

Чувашский плацдарм, Канаш, штаб 83-й пехотной дивизии

— Как будто поршень входит в цилиндр, — на ум Лонгу пришло другое сравнение, но он решил не озвучивать его за явной неприличностью. — Севернее и южнее нас два подразделения Вермахта, а по коридору, образованному ими, идут СС. Та часть, которая сдерживает наших ребят на Яндобских высотах, всего лишь вспомогательная. Чтобы нас с места не выпустить.

— ССовцы – это плохо. Это ведь не только тяжёлые танки. Кстати, "Тиграми" называются, как передали русские. Их уже видели раньше, но на юге, у Сталинграда. Главная проблема в фанатиках-нацистах. Все, чего они желают, слава или смерть, и простые солдаты рады уступить им второе ради первого. Русские говорят, от них можно ожидать наихудшего. Что мы и делаем.

— Благодаря Ветреному Фредди у нас нет свежих данных от разведки, — генерал-майор Тиллман был расстроен. — У ВВС и у флота есть, но какого чёрта Фредендаль от них отмахнулся? Хорошо хоть Джордж всё исправил.

— Я слышал, он дал Ветреному Фредди по морде.

История встречи Паттона с Фредендалем разлетелась по фронту со скоростью света и была встречена с воодушевлением. Лонг вернулся в расположение через полтора суток после гибели батальона, и этот рассказ оказался первым, который он услышал.

— Нам нужно придумать, как остановить "Тигры".

Тиллман представлял, что может произойти через несколько предстоящих часов. "Тигры" продавят его оборону, пока их пехота подтягивается городской застройке. Затем ССовцы войдут на улицы, а такни будут прикрывать их огнём 88-мм орудий.

— "Шерманы" и противотанковые самоходки потеряны. Мы собрали всех оставшихся в живых, и сформировали истребительные команды, вооружённые магнитными минами и взрывчаткой. Считалось, что они должны быть обучены борьбе с танками на земле, но увы. Так что у нас тут последние несколько дней сплошной аврал.

— Знаю, Билл, знаю. Просто у меня паршивое чувство, будто мы не собираемся учиться на собственных же ошибках. И не научимся, если не сможем сообразить, как противостоять танкам в сопровождении пехоты.

С востока накатил грозовой гул. Генерал-майор замолк и прислушался.

— Это B-26 Кесады. По крайней мере, у нас есть поддержка с воздуха. Надо собираться с мыслями. Бомбардировщики дали нам ещё один шанс.

Чувашский плацдарм, Шихазаны[226], "Тандерболт" "Живец"

Нижний слой состоял из штурмовиков Ил-2. Они стелились над самыми верхушками деревьев, чтобы фашистские истребители не могли зайти снизу или сзади. Заодно малая высота не давала поймать их в прицел зенитчикам. Выше, на эшелоне 2000 метров, шло средневысотное прикрытие, "Яки" 866-го истребительного авиаполка. Их работа – перехватывать гитлеровцев, если те решат помешать штурмовикам. Ещё выше, на 4000, летели "Кобры". Они стерегли хвосты "Яков" на тот случай, если Bf.109 и FW.190, пользуясь преимуществом в высотности, решат заранее устранить прикрытие. Так обычно строились все русские операции фронтовой поддержки – ради того, чтобы "Илы" могли спокойно отработать по переднему краю, помогая пехоте.

Сегодня появился ещё один слой. Над всей ударной группой, на высоте 7000, шли шестнадцать "Тандерболтов" 360-й эскадрильи 356-й истребительной авиагруппы. Вернувшись наконец к привычной задаче сопровождения, Эдвардс осматривал небо в поисках вражеских самолётов. Вчера вечером он целый час провёл с отвёрткой в руках, прикручивая к кабине второе зеркало заднего обзора. Теперь у "Живца" были такие же уши, как у "5х5". Дополнительное поле зрения, созданное парными зеркалами, позволило ему вовремя заметить блик света, отражённого от остекления чужой машины.

— Внимание всем, противник сверху на шесть часов.

Его предупреждение предназначалось высотному прикрытию, но слышали все.

— Принято. Все наготове, — молодой голос по радио был спокойным, будто заходящие в атаку истребители дело совершенно обычное.

Ну сейчас-то, конечно, да, подумал Эдвардс. Он посмотрел через плечо на приближающийся самолёт. Острота зрения позволила ему уверенно распознать "худого". Пора сбрасывать баки, резко разворачиваться на хвосте и бить залпом в лоб. В этот момент он повернул голову налево и увидел, как более десятка Bf.109 на большой скорости вываливается из облаков с правой стороны. Вот блядь, они нас поймали. Тайком преследовали, и заставили сделать такой манёвр, чтобы мы сами подставились.

— Нас подловили. Позади ещё заходят.

В голове пронеслась мысль: они искали нас, ждали, пока мы выработаем топливо, а потом захлопнут ловушку. Его разум внезапно похолодел и представил тактическую картину так чётко, как будто зона боя простиралась в нескольких километрах внизу. Это определённо не все. Если фашисты от нас по сторонам, должна быть и третья группа на подходе. Он запомнил расположение самолётов, их курсы и скорости, и убедился – всё указывает на приближение ещё одной группы 109-х, готовой выкосить попавшиеся "Тандерболты". На их месте я бы притаился вон за той облачной грядой. Чтобы не попасть под обстрел, нужно круто взять влево и тоже войти в облака. Если у нас получится, преимущество перейдёт на нашу сторону и мы сможем перехватить третью группу, как только они выйдут из облачности. У нас есть запас скорости, и мы можем её выгодно разменять на манёвр.

Эдвардс, учитывая, что скороподъёмность не входит в число достоинств "Тандерболта, не стал набирать высоту. Вместо этого он блинчиком довернул "Живца" в сторону облачного массива, где по его подозрению должны прятаться немцы. Слева от него два P-47 во главе с "Франческой" последовали за ним, но по более широкой дуге. Это позволяло им набирать скорость, пока "Живец" и "Цыганская роза" замедлялись в крутом вираже. Эдвардс нажал кнопку впрыска воды.

До облаков оставалось едва сто метров, когда из него вывалились "худые". Они были так близко, что лейтенант мог рассмотреть лицо фашистского пилота. Наверняка немцы обманулись из-за размеров "Тандерболтов" и решили, что они ближе, чем в действительности. Шанса изменить картину боя у них уже не было. Залп в упор продырявил "Мессершмитт" по всей длине, вспоров топливные баки и превратив его в клубящийся шар пламени.

По левую сторону "Цыганская роза" разнесла свою цель на части. "Франческа" и "Перчинка" резко поменяли курс и ударили на проходе поперёк строя серо-зелёных истребителей. Эдвардс успел только заметить ярко-жёлтую окраску на носах и килях 109-х, прежде чем все четыре "Тандерболта" нырнули в облако. Не было никаких сомнений, что два из восьми "худых" уничтожены и ещё сколько-то сильно повреждены. Оставшиеся теперь не сунутся в облачность – фашистские пилоты достаточно хорошо усвоили, как разрушителен удар восьми крупнокалиберных пулемётов. Схема боя всё ещё виднелась перед внутренним взглядом Эдвардса, и он наспех перебрал варианты тактики. Вверх лезть нельзя. 109-е нас обскачут, а мы от высоты ничего не выиграем. Можно уйти ниже, но тогда слабая скороподъемность вовсе исключит нас из боя. И остальные парни попадут под удар численно превосходящего противника.

В этот момент лейтенант отчётливо осознал, что если он бросит рейд, то больше никогда не сможет взглянуть в глаза Лиле Литвяк. Остаёмся на эшелоне и идём на перехват 109-х. Ничего невозможного. Решение было принято за секунду и его звено сделало в облаках боевой разворот. Четвёрка "Тандерболтов" ненадолго появилась в поле видимости и снова ушла в бело-серую муть. Эдвардс видел, что немцы ждали их и воспользовались скороподъемностью своих машин, чтобы заранее получить преимущество в высоте. Позади, на фоне голубого неба чётко выделялись две пары Bf.109.

Их ведущий заметил P-47 и повёл свою группу по флангу, выстраивая пологую дугу, нацеленную на американские истребители. Стрелять они начали с намного большей дистанции, чем обычно. Скорее всего, фашистские пилоты поняли, что перед ними не русские, а склонные лупить заградительным огнём "Тандерболты". Да и выстрелы выглядели иначе. Вместо стремительных искристых полос пара курсовых пулемётов выдавала более медленные и более жирные огненные капли. Мотор-пушка тоже стреляла заметно реже, её снаряды летели по крутой дуге[227].

На краткий миг Эдвардс подумал, что их атаковали "Кобры" в немецком окрасе, но он отбросил эту мысль. P-39 – злющий и кусачий противник ниже четырёх километров, но на этой высоте он превращается в фаршированную печёную индейку. Это 109-е с другим вооружением.

Ведущая пара "Мессершмитов", промчавшись над облаком, обстреляла "Франческу" и "Перчинку". "Тандерболты" разошлись виражами, чтобы увернуться от огня, но "Франческа" запоздала с манёвром и словила задней частью фюзеляжа снаряд. Взрыв был впечатляющим, во все стороны брызнули обломки. P-47 вздрогнул, но удержался в воздухе и в ответ ударил из пулемётов. Фашистский истребитель взорвался на лету, его куски осыпались с неба. "Франческа" развернулась и потянула в сторону. В пробоине под сорванными листами обшивки ясно виднелись элементы каркаса.

Эдвардс хотел присмотреть за нею, но времени на это не было. Оставшиеся 109-е уже заходили в атаку, непрерывно стреляя. Он довернул, чтобы отсечь огнём ведущего второй пары, продырявил ему фюзеляж и зашёл с хвоста. Повреждённый "худой" потерял манёвренность, лейтенант без труда поймал его в прицел и выпустил ещё несколько очередей. Уже привычная белая вспышка у корня крыла оторвала его напрочь, "Мессершмитт" кувыркнулся и отвесно пошёл вниз.

Замысел фашистов сложился чётко. Хотят заставить нас выработать топливо, загнать на высоту и расстрелять – или хотя бы вынудить покинуть машины с заглохшими двигателями. Уцелевшие "Тандерболты" 360-й эскадрильи были в отчаянном положении. По меньшей мере четыре уже пропали, оставшихся осаждали желтоносые 109-е, и их насчитывалось в три или четыре раза больше. Особого выбора и не было. Подбитая "Франческа" не покинула строй, и вчетвером они ринулись в схватку. Такого он ещё не видел, даже когда вёл свою группу на свободную охоту перед рейдом B-17. В бою сошлись не меньше сотни самолётов – желтоносые 109-е с одной стороны и "Тандерболты" 360-й эскадрилье с другой. Часть "Мессершмитов" уже покинули высоту и направлялись к P-39 и Якам нижних эшелонов. К штурмовикам ещё никто не прорвался, но картина складывалась угрожающая.

Слишком многие хотят нас убить – такую мысль вызвали тупые удары пуль, попавших в "Живца". 109-й повис у него сзади и обстреливал из носовых пулемётов. В попытке увернуться Эдвардс бросил самолёт влево, но пилот "худого" ожидал этого и заранее поменял прицел. Пули, пробившие "Тандерболт", ударили в бронеспинку. Их клевки хорошо ощущались даже сквозь каркас и обивку кресла. Лейтенант дёрнул рулями и сделал размазанную бочку вправо, вырываясь из-под обстрела и разрывая дистанцию. Немец, вероятно, ожидал, что он снова уклонится влево, и пролетел дальше. Эдвардс воспользовался податливостью "Тандерболта" на крен, резко довернул и оказался поперёк курса 109-го. Фашистский пилот осознал ошибку и попытался уйти в сторону, но было поздно. Несколько первых пуль пронеслись мимо носа "Мессершмита", но вся остальная очередь распилила его как многорядная циркулярка – только послышался гулкий хлопок взорвавшихся баков.

Глянув вверх, он похолодел. На их четвёрку падали новые истребители. Их было плохо видно, но по тупым носам выходило, что это FW.190. Долгую секунду он даже не мог представить, что делать дальше. "Тандерболты" и так численно уступали противнику, потратили много топлива и боеприпасов. Следующая волна их просто уничтожит. Эдвардс посмотрел ещё раз и увидел маленькие чёрные точки, отделившиеся от крыльев – подвесные топливные баки. А потом разглядел сине-белые полосатые носы и облегчённо вздохнул.

"Тандерболты", 56-я истребительная авиагруппа в полном составе, "Волчья стая" Земке. Они пронеслись сквозь порядки 109-х, расстреливая по одной цели вчетвером. Противник попытался сбежать из схватки, превратившейся в резню, и ошибся – тяжёлые P-47 пикировали быстрее "худых". А "Волчья стая" ошибок не прощала.

— Всему прикрытию 555. Мы ими займёмся.

Команда 555 означала возвращаться на базу. Уже пора – индикатор показывал, что горючего осталось очень мало, и в таком режиме всего через несколько минут в баках останутся одни пары?. Эдвардс убрал газ, сократив подачу до минимальной. Этого хватало, чтобы добраться домой. Затем огляделся. Из шестнадцати "Тандерболтов", вылетевших на задание, осталось девять, и все были повреждены. В его звене шли "Цыганская роза" и "Перчинка". "Франчески" нигде не было видно.

Посматривая одним глазом на топливомер, лейтенант встал на курс к Приволжскому. Минут через пять, пролетев очередное облако, он увидел сбоку Як-9, истекающий чёрным дымом из двигателя. Даже с такой высоты было совершенно ясно, что машина смертельно ранена и не дотянет до Волги. К тому же за ней гнались три "Мессершмита". Эдвардс покачал головой. Есть топливо или нет, а надо спешить на выручку. Он перевернулся через крыло и камнем пал вниз. Вскоре рули потяжелели, указывая на опасное приближение к волновому барьеру, но он не обращал на это внимание – как и на то, кем может быть пилот подбитого самолёта. Преодолевая сопротивление, он выстраивал заход на тройку 109-х, которые приближались к "Яку". Их пилоты сделали классическую ошибку, о которой предупреждают на каждом предполетном инструктаже. Но её время от времени совершали даже самые опытные лётчики. Они так увлеклись лёгкой целью, что забыли смотреть по сторонам. Особенно вверх.

Для одного желтоносого ошибка стала фатальной сразу. Огонь трёх "Тандерболтов" перебил ему фюзеляж, и два куска грянулись оземь, разбрасывая пламя, дым и обломки. Оставшаяся пара, понимая, что их положение безнадежно, всё же попыталась убежать. На высоте их вполне можно было бы перехватить, но у земли превосходство в скорости переходило к "Мессершмитам". Удерживая в уме, сколько драгоценного горючего он сжёг, Эдвардс поравнялся с "Яком" и выдохнул. Бортовой номер 75, самолёт Колдунова.

Александр помахал ему рукой. Он наверняка понимал, что спасение от фашистов это лишь краткая отсрочка. Двигатель работал рывками, выбрасывая вместе с дымом какие-то мелкие обломки. В этот момент лейтенанта осенило. Вперед виднелась длинная прямая дорога, по любым меркам не очень ровная, но всё же протяжённая. Во все стороны лежало открытое пространство, и нигде не было гитлеровцев. Он помахал в ответ и показал привычный лётчикам с самой учебки жест "садись".

Колдунов понял. Як-9 пошёл на снижение. Эдвардс включил радио.

— Прикройте меня, я подберу Алекса.

— О боже, босс, нам сами сейчас не помешало бы прикрытие.

Лейтенант выровнял свой "Тандерболт" над дорогой и выпустил шасси. Впереди него "Як" Александра ударился о землю, скозлил и плюхнулся на брюхо. Стойки отлетели прочь, зацепившись за камни. Потом крыло коснулось какого-то другого препятствия, и прежде чем оторваться, успело развернуть самолёт. "Як" вскинулся, но всё-таки не скапотировал. Колдунов выбрался из кабины и, немного пошатываясь, побежал по дороге.

"Живец" как раз успел приземлиться. "Цыганская роза" и "Перчинка" кружили над ними, готовые отбиваться от любого, кто помешает спасению. Эдвардс заметил, что к ним присоединилось звено из четырёх американских P-39. Это было хорошо – у земли "Кобры" показывали выдающиеся боевые качества, а их 37-мм пушки могли поражать даже лёгкую бронетехнику, если таковая покажется. Они пронеслись над "Живцом", покачав крыльями, и открыли огонь из пулемётов по какой-то цели, невидимой за лесом. Очевидно, вокруг всё-таки шарили фашисты, и лучше убираться отсюда побыстрее.

Лейтенант сдвинул фонарь кабины назад. Колдунов подбежал и попытался подняться на борт. Из-за размеров "Тандерболта" у него не получилось влезть сразу – требовалась привычка. Эдвардс отстегнул ремни, перевесился наружу и схватил Александра за шиворот. Тот влез на корень крыла и оттуда забрался в кабину. Теперь габариты самолёта работали на них. Оба пилота не отличались богатырской статью, а фирма явно рассчитывала кабину на самых могучих лётчиков Америки. Многие даже жаловались, что кабина слишком просторна. Сейчас им двоим как раз хватило места, хотя парашют пришлось выкинуть. Эдвардс запустил двигатель и начал разгон.

Над ними с рёвом пролетела тройка Як-9. На носу одного из них красовалась большая белая роза. Лейтенант ощутил невероятный скачок гордости, знакомый тем, кто знает, что знает, что его девушка видит настоящий подвиг. Александр точно угадал чувства коллеги. Он показал на "Як" Лили.

— Теперь ты покорил её, дружище. Ничем так русская женщина не восхищается, как мужеством и смелостью.

— Сначала нужно выбраться отсюда живыми. Если в нас начнут стрелять, бегай кругами по кабине.

Эдвардс дал газ и оторвал "Живца" от земли раньше, чем немцы окончательно сообразили, что происходит. Сжавшийся рядом Колдунов рассмеялся, вспомнив их первый разговор несколькими неделями ранее. Потом он ткнул в прибор, почти лежащий на нуле.

— Это ведь топливомер?

— Он самый. Нам должно хватить до дома.

По слухам было известно, что "Тандерболт" спроектировали с небольшим запасом объёма баков, примерно литров на сорок-сорок пять от расчётного. Он давал шанс вернуться, когда, казалось бы, всё высосано досуха. Хотя само существование такого резерва во всеуслышание отрицалось. "Живец" набрал высоту и взял направление на Приволжский, используя все уловки, чтобы растянуть горючее на подольше. Несмотря на это, лейтенант порядком удивился, когда впереди раскинулась Волга. Два других "Тандерболта", четвёрка "Кобр" и звено "Яков" прикрывали его плотным построением. Они понимали, что с двумя людьми в кабине невозможно вести бой, и любой, кто пожелал бы добраться до "5х5", сначала должен был пробиться через их заслон.

Когда перед ними появилась река, стрелка на топливомере дёрнулась последний раз и легла на ограничитель у отметки "Пусто". По крайней мере, если двигатель начнёт чихать и стрелять пламенем из патрубков, можно сесть на воду. У "Тандерболта" был единственный крупный недостаток – без тяги он не летел вообще. Если такое случалось при заходе на посадку, когда нет запаса скорости, самолёт просто падал. Но надежда ещё не иссякла. Похоже, он летел на том самом несуществующем запасе. Впереди тонкой карандашной чёрточкой вырастала полоса аэродрома № 108, обретая длину и ширину. И их курс выводил точно на осевую. Всего через долю секунды после того, как колёса коснулись ВПП, R-2800 закашлял и заглох. Но "Тандерболт" уже катился по бетону. Его придётся буксировать на рулёжку и потом на стоянку, но они всё-таки дотянули домой. Их встречал весь свободный от дел и полётов состав базы. Колдунов первым выбрался из кабины и задержался на корне крыла, пока Эдвардс спускался вниз. Потом он парадно отсалютовал ему, спрыгнул, пожал руку и заключил в медвежьи объятия, оторвав от земли. Улыбки собравшихся вокруг самолёта людей засияли ярче, и лейтенант почувствовал, как сотрясается его позвоночник от дружеских хлопков по плечам.

Четыре "Кобры" тоже сели – им придётся дозаправиться, чтобы вернуться на собственную базу в Борисоглебском[228]. Но прежде чем улететь, их пилоты посчитали обязательным присоединение к торжеству вокруг "Живца" и пожать руки Эдвардсу. Тройка Як-9 уже приземлилась и выруливала к своей стоянке, кроме самолёта Лили, остановившегося рядом. Лиля прорвалась сквозь толпу, обхватила лейтенанта за талию и сочно впечаталась в губы поцелуем. Вокруг приветственно заорали и одобрительно засмеялись. Повернувшись ко всем, она устроила голову на плече Эдвардса.

— Он мой! — и показала на него так, что неправильно никто не смог понять. — Мой!

Рязанская область, Выкса, аэродром Саваслейка[229]. Оперативная комната 52-й эскадры

Это была катастрофа. Днём JG52[230] отправила семьдесят два Bf.109G6, чтобы перехватить вражеский налёт. Вернулось всего тридцать, и четыре из них разбились при посадке. Потери пилотов тоже оказались велики. Американцы теперь воевали как русские – целились в кабину и стреляли, пока цель не взрывалась или не вспыхивала.

На большой грифельной доске, где записывались личные достижения лётчиков, зияли большие пробелы. Герхард Баркхорн и Гюнтер Ралль, два ведущих аса JG52, погибли. Йоханнес Вис, командир I/JG52, погиб, Гельмут Кюль, командир II/JG52 пропал без вести, скорее всего мёртв. Позади командира базы хлопнула дверь. Не отводя взгляд от этого перечня, генерал задал один вопрос, изводивший его до сей минуты.

— Он выжил?

— Нет, герр генерал, — голос заместителя дрожал от осознания чудовищности произошедшего. — Его "Густав" перевернулся при посадке и загорелся. Он остался зажатым в кабине. Наземная команда достала его, но… пожалуй, ему повезло умереть сразу.

Генерал кивнул и одним движением влажной тряпки стёр имя Эриха Хартманна. Затем взял мел и написал в столбце ежедневных заметок: "День, когда погибли асы".

ГЛАВА 11

ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЙ

Чувашский плацдарм, Канаш, штаб 83-й пехотной дивизии

— Полковник, подтверждение получено. Генерал-майор Тиллман мёртв. Он взял базуку и отправился охотиться на танки. Нашёл "Тигра", выстрелил ему в двигательный отсек с крыши трёхэтажного дома и поджёг. Потом танк взорвался. Но колбасники поймали его и застрелили.

Полковник Лонг посмотрел на карту, прикрепленную на стену, но ничего нового там не увидел. На слух и так было понятно, что бой приближается. Раньше из штаба были слышны только артобстрел и грохот разрывов, потом к ним присоединились хлёсткие выстрелы танковых орудий и режущий визг немецких пулемётов. А теперь он мог различить автоматные очереди и хлопки карабинов.

Оборона Канаша ослабевала быстро, но замысловато. Американские войска удерживали прямоугольник полтора километра в длину и метров восемьсот в ширину, примыкающий длинной северной стороной к железной дороге. Они поддавались под натиском ССовцев, наступающих с востока, и медленно отходили на запад, на соединение с частями, всё ещё удерживающими Яндобские высоты. Но с той стороны между ними тоже были немцы, и их сопротивление постепенно усиливалось.

— Зачем он сделал это, сэр? Охота на танки с гранатомётом – дело не для генерала.

Майор Барндоллар был поражён обстановкой, сложившейся в Канаше. Годы службы в армии мирного времени не готовили его к такому. И генерала Тиллмана тоже.

— Зачем он это сделал? — полковник Лонг выглядел невыразимо усталым. — Он знал, что шансы выбраться из этой заварухи у нас незначительны, и не хотел, чтобы первое сражение американских войск на русской земле окончилось взятием в плен командующего, да к тому же генерала. Погибнуть в бою это одно, а попасть в плен совсем другое. Будь уверен, после уничтожения "Тигра" он спокойно спустился с крыши.

— Проклятье, — Барндоллар поразился жестокостью решения Тиллмана.

— У нас есть заботы похуже. По последним докладам со Спортивной улицы, колбасники накапливают силы в городском парке. Они пока не нанесли удар оттуда, но это всего лишь вопрос времени.

Барндоллар посмотрел на карту и сразу вник в ситуацию.

— Если они хотят начать атаку по направлению от парка к железке, то прямо перед ними есть широкая прямая дорога. По ней они выйду в дефиле между озером и путями, и располовинят нашу оборону.

Хотелось бы Лонгу не услышать этих слов, но они были сказаны. Нежелательные, но правдивые. Посреди города располагалось большое озеро. От его северного края до железной дороги было метров сто.

"Тигры" могут выехать из парка на этот промежуток, и стрелять из своих 88-мм в любую сторону. Или просто захватить его в любое удобное время. Без "Шерманов" и противотанковых самоходок мы им вообще ничего не сделаем. Только базуки, которым немцы уже научились противодействовать. Теперь они продвигаются не спеша, расстреливая из пулемётов все места, где могут прятаться гранатомётчики. Они замедлили их, но не остановили.

— Ну здорово, блин, — Барндоллар вытащил из аппарата следующую ленту с сообщением и прочитал.

— Что случилось, Билл?

— Передача от лейтенанта Гришэма с холмов. Докладывает, что колбасники ночью подогнали подкрепление, усилив численность до батальона с помощью панцергренадёров[231] и танков. Так что калитка захлопнулась, и он заперт на высотах.

— Вот гадство. То есть даже если мы вырвемся отсюда, идти нам всё равно некуда, — Лонг вновь посмотрел на карту, как будто там могло появиться что-то иное. — Самое большее через несколько часов нас разрежут на три изолированных мешка, которые не смогут поддерживать друг друга огнём. Без топлива и боеприпасов никто не вырвется в одиночку. Тиллман был прав, это конец. В лучшем случае мы продержимся до исхода дня. Начинаем жечь кодовые таблицы и служебные бумаги. Уничтожаем шифровальные машины и всё остальное, чем могут заинтересоваться колбасники.

Московский фронт, Приволжский, аэродром № 108

— Монти, есть несколько минут? — вопрос майора Янга прозвучал вежливо, но общий тон подразумевал, что это приказ.

— Так точно, сэр. Ой-ой.

— Давай отойдём к техническому ангару. Думаю, тебе будет интересно посмотреть, как продвигается ремонт "5х5". И нам надо поговорить о вчерашнем. Тебе зачислили троих сбитых, итого уже двенадцать.

— Это был тяжёлый бой, майор. Мы никогда не сталкивались со столь умелым противником. Они нас едва не разорвали.

— Они и должны быть умелыми. Это 52-я эскадра Люфтваффе, "Пожарная команда Геринга". Элитная часть, которую направляют на угрожаемые участки фронта. Почти вся состоит из асов, или, как их называют немцы, экспертов. По крайней мере, состояла. Вчера многие из них получили долгожданную русскую землю – полным ртом. Мы потеряли двенадцать "Тандерболтов" общим счётом со стаей Земке, у русских сбито семь "Яков", и ещё мы потеряли пять "Кобр". Двадцать четыре самолета. Но сбили – сорок. JG52 летает на последней модели 109-го, G-6. У него 30-мм мотор-пушка и два 13.2-мм пулемёта в носу. В твоём докладе отмечена относительно малая скорострельность этого орудия.

— Я уверенно уворачивался от снарядов между выстрелами. 20-мм пушка была более опасной. Но всё же "Франческе" хватило.

— Насчёт неё не беспокойся. Билл выпрыгнул и сейчас у партизан. Вчера вечером мы получили сообщение от них. Есть новости и от командования крыла. Тебя представили к "Серебряной звезде" за спасение русского пилота. Ты её, конечно, получишь, а кроме этого, такие известия хороши для боевого духа войск. А теперь, не пойми меня неправильно, Монти… ты заслуживаешь награды, и не только из-за политической важности подвига. Когда ты решил садиться, то думал, что подбираешь свою девушку?

— Никак нет, сэр. Не думал. Я увидел, как снижается подбитый "Як" с тройкой "худых" на хвосте. Мы спустились, чтобы прикрыть его. Честно говоря, я действительно боялся, что это может быть Лиля, но на решение это не влияло. Один из наших товарищей нуждался в помощи, и мы отогнали немцев. А потом я увидел номер и узнал машину Колдунова. Он всё равно шёл на вынужденную, слишком далеко от дома. Место удачно подходило для посадки, и я сел. Я был слишком перепуган, чтобы задумываться, кто это.

Майор, представив, усмехнулся.

— Хорошо. Слушай, Монти, твои отношения с этой барышней беспокоят крыло. Все мы понимаем, что такое неизбежно, не ты первый, не ты последний. Но пока мы не поняли, как на это смотреть. Были даже разговоры, что не стоит допускать слишком тесного сближения – никому не надо однажды получить неисполненный приказ. Если вы оба не станете смешивать личное и служебное, всем будет легче. А теперь давай посмотрим на другую твою подружку.

"5х5" стоял на стапеле. Носовой обтекатель и левое крыло заменили на новые, ещё неокрашенные, были другие изменения. Первым делом лейтенант обратил внимание на пропеллер. Он стал больше обычного, а лопасти выделялись округлыми законцовками. Тут Эдвардс понял, что это не просто капот и крыло заменены – с них снята краска. Отличительный рисунок был нанесён заново на полированный дюраль обтекателя.

— Майор, что они делают?

— Появилась новая фашистская часть, опознанная как I/JG3[232]. Они специализируются на высотных полетах. Оснащены переделанными Bf.109G3 с форсированными двигателями, герметичной кабиной и обновлённым УКВ-радиооборудованием. По некоторым данным, они забираются на 9 километров.

Эдвардс присвистнул.

— Легко поднимаемся на такую высоту, "Кувшины" там в своей стихии. Никогда не видел гуннов на этом эшелоне.

— Их там, как правило, не бывает. Русские почти не летают выше четырёх-пяти тысяч, дальше их самолёты задыхаются. Даже от наших P-39 не много толку выше пяти километров. Все бои происходили на этих высотах. Мы со своими "Тандерболтами" нарушили сложившуюся картину, но и "Крепости" обычно не летают выше восьми тысяч. А теперь высотные 109-е могут держаться над боевыми порядками и координировать удары перехватчиков. У "Кувшинов" слабая скороподъемность, и пока туда доберутся, 109-е легко удерут. Когда мы вернёмся к бомбардировщикам, вернутся и они. Начальство решило что-то сделать с этим. Твои впечатления от "5х5" натолкнули нас на мысль. Здесь Расс МакНили, инженер с завода "Рипаблик". Он всё расскажет.

Человек средних лет выглядел в форме лейтенанта ВВС чужеродно. Так себе маскировка, но работало.

— Мы в основном чинили вашу птичку, но провели ряд доработок для экономии веса. Убрали четыре пулемёта, систему подачи боеприпасов к ним, и почти всю броню. Выигрыш около двух тонн. Поставили экспериментальный винт фирмы "Кертис" с другими лопастями. Они утверждают, что у него лучше характеристики. Кроме того, мы поставили новый двигатель. Изначально был R-2800-21, выдававший 2000 лошадиных сил до высоты 8 километров. Теперь у новых P-47 ставят R-2800-59 с усиленным нагнетателем, он сохраняет ту же мощность до 9 километров. Мы же установили R-2800-77C. Он выдаёт 2800 сил на девяти с половиной тысячах с впрыском воды. Убрали два крепления подвесных баков из трёх и удалили краску[233]. Если наши расчёты верны, эта детка должна набирать высоту как скучающий по дому ангел.

— Подвох есть? — Эдвардс понимал, что его не может не быть.

— Само собой. Огневая мощь вдвое меньше, единственная защита самой машины – протектированные топливные баки[234]. Кроме того, он и бензина будет жрать больше, чем обычный "Кувшин". Подвесной останется только один, поэтому продолжительность полёта сократится. "Тандерболт М"[235] – очень особенный самолёт для особых заданий. Он предназначены только для них.

Янг сочувственно посмотрел на Эдвардса.

— Будешь летать на "Живце", Монти, а на "5х5" только когда понадобится. Даже если будет твоя очередь дежурить, тебя подменят другие пилоты.

Чувашский плацдарм, севернее Синьял-Яушей, 2-я бригада, 2-я танковая дивизия

— Бомбардировщики достигли точки выхода на боевой курс. Начали выстраивать последовательность захода на цель, — офицер связи от 40-го тяжелобомбардировочного крыла сидел в радиоджипе, слушая ведущего и передавая новости.

— Передайте приказ. Всем подразделениям приготовиться к атаке. Начинаем, как только "Крепости" сбросят бомбы.

Генерал Хармон понимал, что такой быстрый бросок означает атаку сразу после первых разрывов. И некоторые бомбы вполне могут поразить его собственные войска. Это был всё тот же принцип огневого вала: чем ближе к заградительному огню, тем выше риск потерь от него. Но всё же он меньше, чем потери при лобовом ударе по врагу.

И если последние несколько дней о чём-нибудь говорят, так это о том, что немецкая армия куда лучше выбивает своего противника, чем мы. Пора бы уже это поменять.

Хармон рассматривал немецкие позиции в бинокль, задаваясь вопросом, понимают ли фашисты, что сейчас с ними произойдёт. Несомненно, они знали, что на подходе "Летающие крепости", но вполне могли решить, будто они летят к цели, расположенной дальше на запад. В конце концов, никто никогда не использовал плотные боевые порядки тяжёлых бомбардировщиков для нанесения тактического удара. В районе равносторонним треугольником располагались три деревни. Синьял-Яуши были на севере, вблизи американских позиций. Ойкас-Яуши находились на востоке, а Большие Яуши на юге. Немцы взяли их в первый день наступления и превратили в единый укрепрайон, связанный земляным периметром и заграждениями из колючей проволоки. Несомненно, есть и минные поля, но это работа для сапёров.

— Внимание всем! Выступаем на Синьял-Яуши! Полный газ! — прокричал Хармон в микрофон и почувствовал рывок полугусеничного БТРа. Сейчас он совершил поступок, которого генералы не делали уже много десятилетий, и какого совершенно не ожидалось сейчас. Он не только лично повёл в атаку три армейские бригады. Он поднял на бронетранспортёре флаг собственной дивизии, 2-й Танковой, чтобы его видели все в обоих бригадах 1-й Танковой, и второй бригаде его дивизии.

Генерал прекрасно понимал, что это глупость. Ему хватало других задач, нежели возглавлять натиск на хорошо укреплённые вражеские позиции, не говоря уже о выделении из массы в помощью флага. Но всё же его действия, граничащие с безумием, имели свою логику. Хармон был полон решимости выкорчевать недуг, занесённый Ветреным Фредди. Какими бы глупыми не казались мои поступки сейчас, намного хуже позволить оставить всё как есть.

Цель приближалась стремительно. Хармон мог представить, что сейчас происходит на оборонительном рубеже, пока американская техника накатывает на его защитников с севера. Они спешно покидают казармы, разбегаются по боевым постам, готовя вооружение к бою. Как будто в подтверждение его мыслей, первые выстрелы сверкнули на стороне противника. Расчёты добрались до своих противотанковых пушек. В ответ "Шерманы" и M3 открыли огонь из 75-мм орудий и крупнокалиберных пулемётов. Пространство, оставшееся между американцами и немецкой обороной, вспыхнуло от многочисленных светлячков, отмечающих полёт бронебойных снарядов и пуль. Генералу казалось, что на его машину нацелено непропорционально много стволов. Все три 12.7-мм пулемёта, установленных на БТРе, вели ответный огонь. По большей части они лупили "в молоко", но и укреплениям Синьял-Яушей доставалось с избытком, чтобы прижать фашистов к земле. Окруженный рёвом двигателей и грохотом выстрелов, опьяненный чувством атаки, Хармон забыл, что происходит наверху. И когда на земле разверзся ад, это стало полной неожиданностью.

Три боевых порядка B-17 305-й бомбардировочной авиагруппы, в общей сложности 57 "Летающих крепостей", одновременно вывалили на Синьял-Яуши свой груз. Каждая несла 20 бомб, согласно полётному заданию. Вылет на малую дальность, в основном над дружественной территорией. Никаких истребителей, никакого зенитного противодействия – МЗА на их высоту не доставала. Они спокойно выстроили заход, и сбросили на укрепрайон эквивалент более чем 5700 155-мм артиллерийских снарядов за две минуты. Непосредственно на фронте ничего подобного ранее не наблюдалось.

Казалось, на волне чёрного, клубящегося облака разрывов целая деревня поднялась в воздух перед взглядом Хармона и разлетелась на мелкие обломки, брызнувшие во все стороны. Наложившиеся ударные волны от падавших вплотную бомб не оставили возможности уцелеть хоть чему-то. Когда спрессованный воздух ударил по американским машинам, они пошатнулись на подвеске, их броня загудела, как будто танки и бронетранспортёры были огромными причудливыми колоколами. Звон продолжался, потому что на них падали куски и обломки того, что было укрепрайоном. Бомбардировщики заходили с востока на запад, и Хармон сейчас видел результаты того решения. Западнее Синьял-Яушей поднимались редкие цепочки разрывов. Они отмечали падение бомб, сброшенных с запозданием или заклинивших в замках. Как он и боялся, некоторые из них легли в передних рядах наступающих американцев, и по крайней мере, некоторые из них погибли от бомб, сброшенных своими же самолётами. Неважно, что он при этом чувствовал об этом как человек, генерал признавал это допустимой ценой для достигнутого результата. Укрепрайон Синьял-Яуши был приведён к молчанию. Восточнее и южнее виднелись большие столбы дыма, отметившие места, где 19-я бомбардировочная группа ударила по Ойкас-Яушам, а 35-я стёрла с карты Большие Яуши. Танки и полугусеничники снова набрали ход после того, как стихли сотрясения от взрывов и прошли через то, что составляло внешний периметр обороны. Сопротивления никакого не было. Вообще.

Добравшись до места, где раньше располагалась центральная усадьба колхоза, Хармон увидел почему. Повсюду, наползая одна на другую, теснились воронки от бомб. С воздуха Синьял-Яуши напоминали перевёрнутую M: три дороги, расходящиеся на север, соединялись у южной окраины перекрестком. Всё это исчезло. Только редкие остатки зданий торчали в небо. Повсюду была разруха. Редкие немцы, уцелевшие в укрытиях предместий – или кому просто повезло – потерянно бродили, шатаясь как пьяные. На организованное сопротивление они уже не были способны. Кто-то пытался, но таких быстро успокаивали короткими очередями из пулемётов. Остальные, безразличные и потрясённые, послушно собирались вместе и строились в длинные маршевые колонны в тыловые лагеря военнопленных.

— Генерал, нам пора уходить, — сказал русский полковник, офицер связи, назначенный Коневым. — Гитлеровцы уже готовят силы, чтобы блокировать наше продвижение на юг. Среди их повадок есть та, о которой всегда стоит помнить. Любой офицер или унтер способны организовать нескольких солдат. В другом месте другой офицер или унтер сделают так же. Подобные отряды быстро соберутся воедино и через несколько часов станут ощутимым препятствием. Каждая потерянная минута играет им на руку. От того, как быстро мы снимемся, зависит, насколько будем сильны при следующей встрече с фашистской обороной.

— Я знаю, товарищ полковник, — усмехнулся Хармон. — Поэтому на юг мы не пойдём. Мы двинемся на запад. Наша первая цель – Калинино. Как только возьмём перекрёсток и железнодорожную станцию, завяжем горловину мешка на всём северном фланге выступа, занятого фашистами. Интересно только, как быстро гитлеровцы поймут, что встали в оборону не там где надо?

Старая Майна, штаб 5-го соединения бронекатеров, изолятор госпиталя

— Если этот урод ещё раз приедет сюда и явится в мой госпиталь, я ему такого пинка отвешу, что он башкой потолок пробьёт! Ни один высокомерный говнюк не может указывать мне, как обращаться с пациентами. Меня не колышет, кто он или кем себя возомнил. Если он, или кто-либо действующий от его имени, сунутся сюда – разрешаю стрелять на поражение.

Напалков, заходя через парадный вход, хорошо слышал гневные излияния главврача в адрес неизвестного незваного гостя. Он глянул на офицера, пытавшегося спрятаться за стойкой регистратуры.

— Надеюсь, это не обо мне?

— Нет-нет, товарищ чекист. Это флотские разборки, — лейтенант нервно смотрел на двери, ведущие в основную часть госпиталя. — Никогда не видел нашего главного настолько сердитым. На вашем месте я бы не отсвечивал тут лишний раз.

Было слишком поздно. Капитан Харви Саттон бахнул дверьми, за его спиной лучезарно сияла хищная улыбка Кушáлы. Главврач снова было собрался рявкнуть, но, увидев Напалкова, постарался успокоиться. Тем не менее, его голос всё ещё звучал взволнованно.

— Здравствуйте, Иван Михайлович. Я должен принести извинения, но мы пытались справиться с серьёзной и трудноразрешимой проблемой.

— ЧК может как-нибудь помочь?

— У вас есть полномочия расстреливать ведущих американских политиков?

Напалков задумался.

— Пока нет.

Вопрос был задан в шутку, и смех существенно разрядил обстановку. Чекист не сразу понял – американцы решили, что и он пошутил в ответ. Когда до него дошло, тоже расхохотался.

— Если нужно, я могу выделить вам охрану из сил ЧК или милиции.

— Это очень ценное предложение, но нет. У нас есть морские пехотинцы, которые время от времени наведываются… проверить, чтобы… тот о ком идёт речь, не надоедал здесь. В конце концов, покой пациентов для нас важнее всего.

— Доктор, а можно узнать, что, собственно, произошло здесь? — Напалков почуял, что можно вытянуть какие-то полезные сведения.

Саттон, глядя на него, несколько секунд колебался с решением. Возможно, если привлечь к делу ЧК, это даст нам какие-то преимущества.

— Идёмте-ка переговорим наедине.

Удобно усевшись в кабинете со стаканами чая в руках, они переглянулись и каждый подвёл собственный промежуточный итог. Оба пришли к выводу, что речь о чём-то более важном, чем казалось на первый взгляд. Разговор завязал Саттон.

— Вы ведь знаете, что отец лейтенанта Кеннеди – важная шишка в американской политике?

— Джозеф Патрик Кеннеди? Знаю, хотя его важность несколько поуменьшилась после многочисленных сомнительных высказываний.

— И тем не менее. Хотя многие желали бы сказать ему то же самое. Сейчас его влияние заключается в способности организовывать от имени Демократической партии голоса ирландцев и католиков. По правде говоря, это действительно дает ему большое влияние наверху. Он из тех людей, кто думает, что их должность означает возможность обладания чем угодно, и неспособных признать: есть не только вещи, которыми они не могут обладать, но и такие, к чему им категорически нельзя тянуть руки.

— У нас тоже случалось подобное, — тяжело вздохнул Напалков, но ехидная усмешка сама собой выползла на губы.

— Несомненно. Но на этот раз он превзошел сам себя. Вчера ранним вечером мы получили телеграмму от Джозефа П. Кеннеди. С приказом, подчёркиваю, с приказом нам, вернуть его сына, Джона Ф. Кеннеди в Соединенные Штаты для лечения. Такая же телеграмма пришла Генри Фэрроу, непосредственному командиру лейтенанта Кеннеди. Оба мы ответили примерно одинаково, в том смысле, что у него нет полномочий выдвигать такие требования, и они, соответственно, выполняться не будут. Полагаю только, что ответ Фэрроу был несколько более… прямолинеен, чем мой.

Саттон прервался и отхлебнул чаю.

— Получив отповедь, Кеннеди-старший пошёл в ставку адмирала Эрнеста Кинга и приказал, чтобы тот отозвал лейтенанта Кеннеди в Соединенные Штаты.

— О боже.

Капитан удивлённо приподнял брови на реплику Напалкова. Чекист добавил:

— Вырывается иногда. Просто, как я раньше слышал, адмирал Кинг не очень уравновешенный человек.

— В этом случае он был более чем уравновешен. Он набросился на Джозефа в неистовой ярости, отчитал его в неистовой ярости, и выгнал в неистовой ярости. Самое главное, следом четыре морпеха вытащили Кеннеди из кабинета адмирала и спустили с лестницы. После этого сенатор отправил телеграмму непосредственно своему сыну, приказав, чтобы тот ушёл из госпиталя и вернулся в Штаты. Лейтенант Кеннеди ответил: "Склонять американского офицера на действительной службе покинуть свой пост – крайне серьезное уголовное преступление". И вот мы гадаем – он сам припрётся, или пришлёт кого-то из доверенных лиц, чтобы забрать сына. Боюсь, что волнение от этого инцидента плохо повлияло на здоровье Джека. Когда он поправится, его повысят в звании, наградят, и назначат на командную должность здесь, в Старой Майне.

Иван с трудом сдержал усмешку. А я и не догадывался, что американская политика куда забавнее нашей. Но это мне только на руку.

— Я могу проведать товарища лейтенанта?

— Конечно. Но только попрошу вас быть повнимательнее. Если он проявит признаки утомления, пусть отдыхает.

Когда Напалков вошёл в палату, то сразу увидел, как вечерние события подействовали на его друга. Кеннеди лежал на постели ничком, голова покоилась на подушках. Он открыл глаза и улыбнулся.

— Заходи, Иван. Догадываюсь, что ты уже знаешь о наших трудностях.

— Знаю. Не хотелось бы так высказываться о твоей родне, но на мой взгляд поведение твоего отца непростительно.

— Никаких вопросов, братишка. "Непростительно" это ещё очень мягкая характеристика для отношения моего отца к другим людям. Он твердолобый головорез, человек, лишённый понятий благопристойности или чести. Он всю жизнь наседал на меня, заставляя поступать как он хочет – достигать его целей и набивать карманы. Ни на кого и ни на что не обращал внимания, учитывая только собственные желания. Если он не может сам выдурить что-то для себя, то постарается устроить на нужный пост марионетку, которая будет выполнять его указания. И горе той, если она откажется. В глазах моего отца все вокруг него существуют чтобы служить его интересам. Он чудовище, Вань, настоящее чудовище, и я был рад сбежать от него. И буду только счастлив, если мне больше никогда не придётся говорить с ним. Извини, если моя прямота кажется тебе чрезмерной, но…

— Я понимаю, Джек. Мой отец тоже был чудовищем в обличье человека, — Напалков на краткий миг замолк. Решающий момент настал. Получится ли у меня разговорить Джека на что-нибудь действительно весомое против его отца? Так, чтобы мы могли решительно отвергнуть стратегические предложения, которые он поддерживает? — Я когда-нибудь рассказывал тебе о своей семье?

Кеннеди покачал головой. Иван, собравшись с мыслями, продолжил.

— Я родом из Пермского края, из народа башкир. Раньше, пока революция не освободила людей от гнёта священников, мы следовали исламу.

— Я и не знал, что ты был мусульманином.

— Вовсе нет. Я добрый коммунист, у меня нет времени на замшелые религиозные суеверия. Как и у моих братьев и сестёр. Мы были пионерами. Это молодежная организация, как ваши скауты. Только пионеры учатся работать по-настоящему. Строить, осваивать настоящее оружие, водить настоящие танки, а некоторые даже учатся управлять самолётами. Причём все всё делают вместе, и мальчики и девочки. Так они легко учатся сотрудничеству. Мы были молодыми, увлечённо творили новое, учились с интересом и полной отдачей. Росли вместе и стали друзьями. Религия была забыта. Мы постигали практические вещи из книг, подаренных государством. Возможно, мы были высокомерны, потому что мы считали верующих стариков глупцами, застрявшими в прошлом. Будь мы более проницательными, возможно, не случилось бы той трагедии.

Понимаешь, мы не увидели, как отец всё больше и больше раздражается от изменений в жизни нашей деревни. Его собственный отец был до революции имамом, а потом потерял всю власть. Думаю, он глубоко переживал утрату авторитета, и в новом светском обществе чувствовал себя… умалённым. Возненавидел детей за то, что они не обращают внимания на религию, которая для него была основой существования. Это подкосило его. Он начал прислушиваться к оппозиционерам и вредителям, требовавшим возвращения к самым строгим религиозным правилам. Больше он уже ни о чём думать не мог. Он стал издеваться на моими сёстрами, потому что они состояли в пионерах наравне с мальчиками. Принуждал носить покрывала для лица – чего башкирские женщины никогда не делали. Они, конечно, не слушали его, и это всё осложняло.

Однажды мы ушли на охоту. У нас были винтовки, наподобие мосинок, только под мелкий калибр. Мы охотились на белок и другую дичь. Когда уже возвращались, большая часть пошла сдать оружие на склад, а моя старшая сестра Аня и две её подруги убежали, чтобы помочь приготовить ужин. Потом мы услышали крики. Две девочки нагнали нас и сказали, что мой отец и двое его братьев схватили мою сестру и втянули в дом. Мы поспешили туда и… Анечку дядья прижали к столу, а моя мать держала её за волосы, запрокинув голову. Отец пытался огромным ножом перерезать ей горло.

Мы рванулись на помощь. Две девочки вырвали её, третья перевязала рану. А мы с мальчиками схватились с отцом и дядьями. Невооруженные мальчики против упитанных взрослых мужиков с ножами. У нас в России часто в драках наворачивают ремень на кулак, выставляя пряжку или застёжку. Именно так отец ударил меня в лицо и выбил глаз. Мой друг Сергей получил шрам через всю щёку. Ира прикрыла мою сестру собственным телом и ей всадили нож в спину. Всё оборачивалось плохо, но прибыла милиция и скрутила родителей. Нас всех срочно отправили в больницу. Аня выжила, но лишилась голоса. Мой глаз вытек. Ирине нож пробил лёгкое, она несколько месяцев провела на лечении. ЧК – тогда ОГПУ – сочло моих родителей и дядей врагами народа. На следствии они утверждали, что защищали честь семьи, и Аня должна была умереть, так как была "безнравственной". Для суда это не имело значения, и их признали виновными в покушении на убийство, а потом расстреляли. Поэтому, друг мой, я хорошо знаю, что такое отец-чудовище.

Кеннеди немного переместился на кровати, чтобы удобнее устроить голову на подушке. Рассказ и правда вдохновляющий. Храбрая молодежь, защищающая сестру от жестокого убийства. Интересно, есть ли в ней хоть одно слово правды? Но это мой шанс убедиться, что справедливость настигнет моего отца.

— Давай я расскажу о своём. У меня тоже есть сестра, Роза Мария, но мы все называем её Розмари. Она была замечательной девочкой, но учёба ей давалась с трудом. Ей дважды не удалось вовремя перейти из детского сада в школу. Она умела читать, но не любила. Предпочитала танцы и спорт на открытом воздухе. У неё всё отлично получалось, она выступала на корте. Но та часть мозга, которая предупреждает нас об опасности, у неё не работала, и она не понимала, когда нужно остановиться. По мере взросления это ухудшалось, она становилась всё более своевольной и непослушной. У неё появились сложные капризы, а поведение совсем испортилось. Например, она стала по ночам убегать из пансиона женского монастыря в Вашингтоне, где училась. Она просто не осознавала, что её действия неблагоразумны или могут повлечь дурные последствия. Наш старший брат Джо и младшие сёстры старались заботиться о ней, чтобы она хотя бы себе не навредила.

Однажды она сказала отцу, что не собирается участвовать в его делишках и сделает то, чего он хочет. Случился жуткий скандал. Я в то был в отъезде, но мне всё рассказали. Отец настоял, будто сестра невменяема и ей требуется "лечение". Помнишь, я говорил, что ему нравятся экспериментальные "методики лечения". В общем, ей сделали лоботомию[236]. Всё верно, Вань, ей иссекли часть мозга. Когда я уезжал на курсы начальной подготовки, у меня была привлекательная, живая и инициативная сестра, хотя и беззаботная. Не самое лучшее сочетание, но всё, что ей требовалось на самом деле – присмотр любящих людей. Вернувшись, я встретился с беспомощным овощем, умственный возраст которого упал на уровень двухлетнего ребёнка. Всю оставшуюся часть жизни ей придётся провести в доме, под замком. Отец уничтожил её, и я никогда его за это не прощу.

— Вот это на самом деле ужасная история. И она даёт нам всё что надо. Мы сможем положить конец усилиям, направленным на создание единственной разведслужбы нашего альянса. Давай поговорим о более радостных вещах. Мы одержали крупную победу на фашистской агентурной разведкой. Она проникла во многие города на Волге, но мы успешно дали ей по рукам. Очень много задержаний и арестов, а по мере допроса вредителей будет ещё больше. Само собой, многие из тех, которых они вовлекли, сами по себе невиновны. Таких мы отпускаем. Но значение этой победы сложно переоценить. Можно попросить об одолжении? Это насчёт Эда Мейера, который первым понял, что на ваш бронекатер переданы неправильные боеприпасы. Моё начальство хотело бы поместить статью о нём на первой полосе "Правды". Само собой, с большой фотографией в американской морской форме. Статья расскажет о том, как благодаря его бдительности были перехвачены неправильные патроны, а немедленный доклад об этом помог решить боевую задачу – отразить фашистское нападение и спасти наш гарнизон. Как тебе такое?

— Ваня, у меня нет полномочий утверждать подобные решения. Тебе придётся зайти к Генри Фэрроу, но и он, скорее всего, отправит запрос ещё выше. Хотя я препятствий не вижу. Просто вопрос соблюдения формальностей.

— Думаю, стоит пройти по всей командной цепочке. Чтобы потом люди не думали, будто я перескакиваю через головы, — Напалков прервался. — Буду честен с тобой…

А сейчас – самое главное, подумал Кеннеди.

— …наблюдая, как вы, американцы, работаете, и как решаете возникающие задачи, я сделал для себя немало открытий. И нам нужно многому у вас научиться. Мы слишком долго укрывались от окружающего мира. Нам надо учиться у всех, чтобы победить фашистов и выкинуть гитлеровских захватчиков вон.

— И нам тоже есть чему у вас научиться. Включая то, что даже друзьям нельзя доверять.

Пестрецы, районное отделение ЧК

— Здесь английский офицер, — сообщила Мария Макаровна о прибытии посетителя. Напалков вернулся с американской базы в Старой Майне, и она заканчивала перепечатывать его отчёт, определённо рассчитывая на отблеск славы непосредственного начальника, только что выигравшего важную партию.

— Ага, капитан II ранга Флеминг. Добро пожаловать. Уверен, у нас есть общий интерес – не дать осуществиться планам Уильяма Донована.

— Проблема не в Доноване, товарищ Напалков. Она в той поддержке, которую ему оказывают власть имущие. А у них, в свою очередь, есть долг перед Джозефом Кеннеди за политическую поддержку, организованную для них через ирландские и католические общины. Ненавижу две вещи – остывшую яичницу и американских жлобов от политики, уверенных, что они Господь всемогущий.

— Ну, думаю, с последним мы можем помочь.

Напальков пододвинул через стол отчёт, содержащий информацию, полученную от Кеннеди. Флеминг взял распечатку, и по мере чтения его поднимались, пока едва не коснулись линии волос.

— Боже правый, это невероятно. Последние несколько лет на эту тему ходили невнятные слухи, но после такого подтверждения… Если эти сведения всплывут, репутация Джозефа нашего Кеннеди развеется прахом. За то, что он сотворил с женщиной из собственной семьи, ирландцы и католики не просто изгонят его – они из чистого отвращения станут делать всё наоборот тому, что он говорит. Как только его покровители поймут, что он больше не собирает для них голоса, то поставят в угол на битый кирпич. И весь его клан на несколько поколений выпадет из политики. Одновременно будет нанесён удар по Доновану, замысел которого о единой централизованной разведслужбе проталкивает Кеннеди-старший. У него больше не будет поддержки, а связь с ним станет для политиков смертельным ядом.

Флеминг откинулся назад в кресле, счастливо улыбаясь о того, какой груз свалился у него с плеч. Не зная, как потрудились чекисты, он считал, что появление такого отчёта – просто удачное совпадение. Напалков тоже улыбнулся.

— Должен также сказать, товарищ Ланкастер, что правительство приветствует ваш план, по которому будет сформирован комитет, состоящий из представителей всех наших разведок, для координации действий. Информация будет доступна всем, и те, кто по каким-то причинам возражает решению большинства, смогут заявить о несогласии. И вот что. Думаю, будет лучше, если Джозефу Кеннеди сообщит об этом отчете кто-нибудь из разведки Содружества. Может даже, с намёком, что он исходит от фашистских источников в Великобритании. Например, от людей, с которыми он был связан, когда служил там послом. Учитывая его прошлое, намёк на происхождение сведений из британского бюрократического аппарата придаст им весомости. Разумеется, из расчёта на то, что он достаточно глуп для решения, будто мы могли такое прозевать.

Флеминг улыбнулся ещё шире.

— Я буду только рад вытворить такое, товарищ Напалков.

Чувашский плацдарм, Яндоба, сводная группа 83-й пехотной дивизии

— Кажется всё, кранты нам, а, сэр? — рядовой Юджин Сирли так же ясно видел признаки надвигающегося краха, как и все остальные. — Нам некуда идти и мы ничего не можем сделать.

Лейтенант Гришэм смотрел за съёжившуюся линию обороны на Яндобских высотах. Немцы продвигались вперёд медленно и методично. В начале дня к ним из Канаша подошло подкрепление, усиленное не менее чем пятью чудовищными "Тиграми". Это было плохо сразу по двум причинам. Во-первых, означало, что немцы выиграли сражение за город и подавили сопротивление в нём. Во-вторых, что они овладели гребнем и подножием высот, зажав американцев на склонах. "Тигры" не торопясь добили три "Шермана" и два 105-мм орудия. "Старая жестянка" была последней и погибла, до последнего стреляя по "Тиграм" из 75-мм пушки. После прямого попадания прожила она ровно столько, чтобы экипаж успел покинуть машину.

Единственный возможный выбор – рискнуть пойти в прорыв. И нас всех при этом положат.

— Дам тебе совет, Сирли. Брось таскать базуку, всё равно для неё больше нет выстрелов. Возьми "Гаранд" и стань простым пехотинцем. Уж чего-чего, а винтовок и патронов вокруг валяется достаточно.

Юджин недовольно скривился. За четыре дня, пока их банда неудачников удерживала гребень, он сжёг ещё два танка, доведя счёт до пяти машин и став асом. Утрата этой громоздкой трубы заставила бы его почувствовать потерю части себя.

Гришэм верно распознал гримасу.

— Тебе надо знать – колбасники ненавидят гранатомётчиков. До нас дошли слухи, что если они кого ловят, то устраивают игры "Заряди ракету". Отрезают хер и засовывают в горло, пока не задохнёшься.

Сирли содрогнулся.

— Сейчас же выброшу подальше.

Дальнейший разговор прервался докладом с передовой позиции.

— Лейтенант, тут подъехал уродский немецкий джип с белым флагом.

— О как. Пропустите.

"Кюбельваген"[237] остановился в нескольких метрах от него и оттуда выбрался офицер в пятнистой маскировочной форме. Гришэм считал внешность: светлые волосы, голубые глаза, рубленое лицо.

— Добрый день, герр штурмбанфюрер[238]. Вы, наверное, пришли сдаваться? Нам не хватает людей, чтобы стеречь пленных, но если ваши солдаты будут вести себя смирно, всё получится. И отдайте, пожалуйста, ключи от "Тигров" нашим экипажам. Так как вы уничтожили все наши "Шерманы", им придётся пока поездить на них – пока не прибудет пополнение.

Немецкий офицер несколько раз ошеломлённо моргнул. Он открыл рот, потом передумал, глубоко вдохнул, решил сказать что-то другое, но опять передумал и, наконец, начал:

— Лейтенант, положение вашего полка безнадежно. Вы окружены, наши орудия стоят на прямой наводке. У нас есть танки и артиллерия, у вас -- нет. Сопротивление в Канаше прекращено. Вчера вечером мы рассекли ваши позиции в городе напополам. Первый мешок сдался рано утром, второй несколько минут назад. У меня с собой письменный запрос о сдаче вашего полка, по всей форме, во избежание дальнейших ненужных потерь. Вам будут предоставлены все положенные почести. Пожалуйста, передайте его своему командиру. Я подожду здесь.

— Это не полк, герр штурмбанфюрер. Это сводная боевая группа и у нас нет командира как такового. Я обговорю всё со своими коллегами-офицерами и как только мы вынесем решение, сообщу вам. Может, кофе?

— Спасибо, но нет.

Гришэм отошёл туда, где стояли лейтенанты Фуллер и Ричардс. Они разыграли целую сценку, с резкими жестами и гримасами, но на самом деле вариантов у них практически не оставалось. Американские силы сидели без пищи, воды, и со скудным запасом патронов. С учётом того, что к немцам подошли практически неуязвимые "Тигры", сдача была неизбежна.

— Герр штурмбанфюрер, мы обсудили ваш запрос. Учитывая, что он предлагает надлежащие условия и сохранение воинской чести, решено: ради блага наших людей и спасения их жизней, а также во избежание дальнейших потерь, мы сдаёмся.

Немец понимающе кивнул.

— Тогда, пожалуйста, прикажите, чтобы ваши люди сложили оружие здесь. Вам будет нужно пройти на сборный пункт, где вы присоединитесь к остальной части вашей дивизии. Оттуда вас вывезут на железную дорогу и затем поездом в лагерь военнопленных в Германии.

Колосовка, штаб 40-го бомбардировочного крыла

— Итак, господа, последние указания по сегодняшнему вылету. Летят все, включая командный состав. Три боевых порядка по 18 машин и нижний из 21-й. Кроме того, к рейду присоединяется 11-я бомбардировочная группа. Суммарно три сотни B-17. Следом таким же способом пойдёт 41-е крыло, усиленное 401-й бомбардировочной группой.

В зале раздался недоверчивый свист. Шестьсот B-17 идут на цель. Всего лишь три месяца назад единственная эскадрилья бомбардировщиков, атакующая сортировочную станцию, считалась достижением. Более основательные лётчики из собравшихся здесь экипажей задумались о размахе усилий, необходимых для обеспечения такого вылета. Эшелоны, везущие топливо для "Летающих крепостей" и их прикрытия, бомбы для B-17 и сбрасываемые баки для истребителей. Тонны пулемётных боеприпасов и всего остального, что нужно бомбардировщикам. Чтобы всё это прибыло вовремя, даже останавливались другие поезда с войсками и снабжением, необходимым армии США в России.

Шторки над картой были раздвинуты, открыв схему запланированного рейда. Сразу стало понятно, что этот налёт нацелен куда глубже на запад, чем когда-либо ранее. Кроме того, траектория не упиралась в один объект, а разделялась надвое.

Полковник Филип Холл подождал, пока утихнет гомон.

— Наша задача – первый из ударов этого двойного рейда. Мы будем бомбить сортировочную станцию в Туле, южнее Москвы. Тула – не просто самый важный пункт распределения на этом участке фронта, она также ключевая станция для железных дорог, ведущих на запад. Туда приходят поезда из Западной Европы с боеприпасами, топливом, и всем прочим, что требуется немецкой армии, стоящей у Волги. Возвращаются они гружёные продуктами и награбленным. Гитлеровцы, в рамках принятой ими политики уничтожения населения России, вывозят всё съедобное и мало-мальски ценное. Исключив из этого уравнения Тулу, мы сделаем работу наших парней легче, сбережём огромное число жизней союзников, как военных, так и гражданского населения. Благодаря тому, что мы практически пресекли дальнейший развоз припасов, большинство прибывших в Тулу грузов до сих пор складировано прямо под открытым небом.

Холл включил проектор и показал снимки со штабелями бочек с горючим и ящиков с боеприпасами, загромоздивших улицы города.

— По нашему общему мнению, это самая огнеопасная цель на Земле. Поэтому мы возьмём побольше зажигалок и полутонных бомб. Вторая цель предназначена для 41-го крыла. Это Выксунский сталелитейный завод, расположенный, как ни странно, в Выксе[239]. Это один из крупнейших сталелитейных заводов в мире, построенный между 1933 и 1937 годами по плану второй пятилетки. Чтобы вы представляли важность этого производства: сейчас оно обеспечивает около десяти процентов общего производства стали для Германии. Более того, оно даёт сорок пять процентов из объёма высокосортных сталей. Без поставок из Выксы фашисты не смогут поддерживать выпуск боеприпасов и брони. Завод нужно уничтожить.

Холл откашлялся и выпил воды из стакана, стоящего на кафедре.

— Ну вот. Это мы хотим сделать. А теперь – как это сделать. Передовое звено выводит нас к развилке, расположенной здесь. Вас будут сопровождать P-47 356-й и 56-й истребительных групп, вместе с P-38 55-й группы, они займутся свободной охотой. В этом месте P-47 из-за выработки топлива будут вынуждены вернуться. Дальше 40-е крыло идёт на Тулу, а 41-е на Выксу без прикрытия. Это означает, что около ста пятидесяти километров вы пролетите самостоятельно. Сразу после сброса следует идти к точке сбора, где вас встретят P-47 4-й и 357-й истребительных групп, чтобы проводить домой. Теперь о противодействии. В Туле-сортировочной сосредоточено 175 88-мм орудий, в основном потому, что они просто застряли там…

Полковник посмотрел на внимательно слушающие его экипажи.

— …и недостатка в боеприпасах у них нет. Зенитный огонь будет интенсивным и продолжительным. Есть ещё 140 20-мм и 37-мм пушек, но нас они не заботят. В расчёт берём также шесть 105-мм зениток[240] на железнодорожных платформах в центре станции. Они будут точкой прицеливания. Сталелитейный завод в Выксе прикрыт ещё сильнее. Там по меньшей мере 240 88-мм и десятка полтора 105-мм. Давайте взглянем на это с другой стороны – каждое орудие, защищающее эти цели и другие объекты в пределах нашей досягаемости, не стоит на фронте перед нашими армиями. Я понимаю, что нам прямо сейчас от этого ничуть не легче, но это действительно важно в стратегическом смысле. Мы уже значительно превосходим фашистов в отношении промышленности, при том что они до сих пор не перевели её полностью на режим военного времени. Поэтому чем больше растягиваются их силы, тем скорее мы их выгоним взашей.

— Сэр, а что насчёт истребителей?

— Ага. С этим всё сложилось наилучшим образом. Вчера 356-я сцепилась с JG52. Они были самыми титулованными и успешными истребителями в мире, колбасники направляли их на самые опасные участки фронта. Раз они появились тут, сами понимаете, что это значит. После того, как присоединилась "Волчья стая" Земке, мы сбили не менее сорока из их самолётов, включая пятерых ведущих асов. При собственных потерях в двенадцать "Тандерболтов". JG52 в сражении не участвует. В округе есть ещё четыре группы, но они разрозненны, а это намного лучше, чем было до вчерашнего дня. Можно ожидать Bf.109 и FW.190. Вероятно, после того как "Тандерболты" будут вынуждены уйти, появятся несколько тяжёлых истребителей. Имейте в виду, что с нами ещё P-38 на свободной охоте.

— А вы летите, сэр?

Вопрос был на грани субординации, но Холл обстоятельно на него ответил:

— Разумеется. Я полечу ведущим нижнего боевого порядка в рейде на Выксу. И, прежде чем кто-нибудь спросит. Генерал ЛеМэй лидирует верхний порядок 305-й группы на Тулу.

Чувашский плацдарм, Сявалкасы[241], 2-я бригада 2-й танковой дивизии

Хармон посмотрел на карту и внезапно осознал, что обстановка сложилась, прямо скажем, историческая. Передовые части американских сил вышли за западный край Чувашского плацдарма. Не так чтобы намного, километра на полтора, но это невеликое расстояние было существенным достижением. Оно означало, что согласно ежедневной оперативной сводке экспедиционной армии, подразделения выдвинулись с плацдарма и устремились на запад, вслед разбитым немецким частям. По изначальному плану, заворачивая на юго-запад, американцы должны соединиться с русскими и окружить всю фашистскую группировку, которая ранее давила на этот участок. И начальник штаба Паттона доходчиво объяснил, почему именно так. Эйзенхауэр сказал Хармону, что когда сражение закончится, линия фронта должна откатиться туда, где была за день до начала фашистского наступления. И тогда армия США, несмотря на поражения первых дней, сможет обоснованно утверждать, что выиграла своё первую главную битву в России. Но приподнятое настроение испарилось от одной-единственной радиотелеграммы.

— Генерал Хармон, сэр. Сообщение от Жнеца. Только что у Канаша остатки 83-й дивизии сдались в плен.

Хармону как будто под дых ударили. Хотя, донесение не вполне точное Многие части 83-й прорвались на восток, и сейчас находятся на переформировании в Урмане[242]. Благодаря парням в Канаше и на Яндобских высотах, которые продержались достаточно долго, прикрывая их отход.

— Что известно о пленных?

Адъютант посмотрел на листок.

— Предположительно около трёх сотен. Мы знаем, что в Канаше и Яндобе было блокировано примерно тысяча человек, но многие погибли в жестоких уличных боях. Мы ожидаем, что колбасники вскоре сообщат подробности.

— Я на вашем месте не был так в этом уверен, — в голосе русского офицера связи звучало весомое сомнение.

— В соответствии с Женевской конвенцией, германская армия, как предполагается, через Красный Крест передаст нам перечень имён, званий и личных номеров всех военнопленных, — и всё же генерал почувствовал себя наивным, сказав это. Он провёл в России достаточно долго времени, чтобы знать – в этой войне гитлеровцы не оглядывались ни на какие международные правила. В его уме вертелся единственный вопрос: будут ли немцы различать русских и американцев? И он с ужасом понял, что уже знает ответ.

— Фашисты давным-давно отбросили это соглашение, товарищ генерал. Мы никогда не получали подобных списков.

Хармон почти уже почти успокоился, когда разговор был прерван резким лязгом бронебойного снаряда, отскочившего от наклонной брони танка. Прямо перед ними M-3 остановился от прямого попадания в лоб. Нельзя было понять, поразил его снаряд или нет, но генерал рассмотрел, что команда машину покинула. Самое главное, танк не загорелся. Танк, который не горел, можно сохранить и всего за несколько часов вернуть в строй. Горевший годен только в переплавку. Была и другая причина. Если пожара нет, у экипажа намного больше шансов выбраться. Последние несколько дней дали понять американскому армейскому руководству, что покинуть "Шерман" намного проще, чем русский или немецкий танк[243]. Очень часто встречались экипажи, потерявшие технику, но сохранившие свой состав. Кроме всего прочего, это означало, что сохраняется боевой опыт, который можно передавать новичкам. И он уже передавался. Всего несколько дней назад танкисты и команды полугусеничников попытались бы рассмотреть, откуда стреляют. Теперь же все сразу открывали огонь по всем местам, где может притаиться противотанковая пушка.

Шум стоял невероятный. Рёв множества крупнокалиберных пулемётов, грохот 75-мм орудий и сухой треск 37-мм пушек лёгких танков. Пространство между продвигающейся американской бронетехникой и редкими укрытиями вспыхнуло мерцающими красными полосами и светлячками донных трассеров.

Невероятно, но несмотря на сильный подавляющий огонь, немецкая противотанковая пушка выстрелила снова. От лобовой плиты "Шермана" с пронзительным визгом отскочила алая искра. Ничего не случилось, танк продолжал двигаться. Однако выстрел дал американским экипажам ясное указание на вражескую позицию – разрушенный сельский дом, окруженный рулонами сена. На нём и сосредоточился обстрел. Танки открыли шквальный огонь из 75-мм орудий. Бронетранспортёры не остались в стороне, хлеща по укрытию плетями пулемётов. Хармон мог поклясться, что заметил, как офицер в одном из БТРов достал пистолет и стреляет в сельский дом.

А что, неплохая идея, подумал Хармон, извлёк собственный пистолет и выпустил магазин в направлении здания. Он понимал, что это совпадение, и маловероятно, чтобы медленные, тяжёлые пули его "Кольта" вообще долетели туда. Но, увидев, как взрыв разносит остатки строения, радостно рассмеялся. Чей-то выстрел попал в боеприпасы.

Казалось, на этом немецкие артиллеристы пали духом. Над руинами на палке поднялся белый флаг. Полугусеничный M-3 подъехал на несколько метров к руинам, и из него, чтобы принять сдачу, вышли двое. Русский офицер увидел это и подпрыгнул, крикнув: "Нет, назад!"

Но было поздно. Из норы, замаскированной кучкой битого камня, высунулся пулемёт MG42 и скосил обоих американцев. При этом длинный язык пламени выдал позицию. Возмездие пришло мгновенно. С расстояния всего двадцать метров "Шерман" выпустил в нору 75-мм снаряд, во все стороны полетели обломки. Русский со вздохом сказал:

— Братцы, не верьте сдающимся фашистам. Выведите их под открытое небо и пересчитайте, чтобы на каждого было две задранные руки. Иначе эти руки убьют вас. Они могут скрывать пистолеты или гранаты. Если рук не видно или не хватает, предполагайте худшее. Редко ошибётесь.

Пока разворачивались события у бывшей позиции ПТО, другой "Шерман" получил удар в борт и сполз с дороги. И вновь ответ был немедленным. Все вероятные места засады накрыли огнём, и за минуту-другую уничтожили. Тем не менее, Хармон уловил суть проблемы. Каждая такая заминка приостанавливала продвижение его сил и давала фашистам время на укрепление обороны. Пусть наставление по ведению боя с применением бронетехники может говорить о "подавляющем воздействии сочетания подвижности и огневой мощи", но как воплотить его на поле битвы, где за каждым деревом можно спрятать противотанковую пушку? Бесполезная книга, написанная теоретиками, которым никогда не доведётся командовать настоящей танковой частью в настоящей войне.

На этом моменте генерал осознал, что сделал первый шаг к истинной мудрости – понял, как мало он знает.

Казань, средняя школа № 18 им. А. И. Молодчего[244]

У детей появилась игра. Когда они слышали приближение самолета, то пробовали угадать, кто это, только по звуку двигателей. Сначала было много споров, сопровождаемых подножками и толчками, но война приближалась, и дети стали столь знакомы с самолётами, что опознавали их быстро и единодушно. Когда гитлеровцы подошли к пределу досягаемости города, у возобновившейся игры появился зловещий оттенок. Дружественные ли это истребители, прикрывающие город, или фашисты, явившиеся разрушать?

Зима и весна 1943 года заставили детей вновь стать специалистами, и часто они опознавали приближающиеся самолёты прежде, чем это делала ПВО. Советская армия, испытывающая отчаянный недостаток ресурсов, с готовностью прислушивалась к детям, когда не хватало взрослых, и использовала их умение. Так средняя школа № 18 и выиграла почётное наименование в честь героического пилота бомбардировщика. Школе также присудили другой приз, который дети оценили намного больше – чёрную свастику, вырезанную из хвоста упавшего He.111, в одиночку сбитого знаменитой "Белой розой".

Но пружина распрямилась, и ненавистным гитлеровцам не удалось подойти ближе к Казани. Игра внезапно возродилась из-за интереса к большому числу прибывших самолётов. Американские и русские машины отличались не только внешне. У них были разные имена, порой необычные. Двухмоторные "Мародёр" и "Молния", одномоторная "Кобра" и мощный "Гром". Но легче всего было узнать огромную "Крепость", четырёхмоторного гиганта, немилосердно бомбящего фашистов. Школьные учителя рассказали, что Советский Союз построил более крупные самолёты, но их было мало. Американцы построили сотни, и все они прилетели сюда, помогать защитить Родину.

— Американец! — звонкий детский голос раздался едва ли не раньше, чем появились первые признаки, но это было легко. Только огромная "Крепость" заставляла так дрожать землю. Затем повисла угрожающая тишина. Дети наблюдали за первыми очертаниями. Сохранят ли они свой авторитет? Будут ли им и дальше доверять зенитчики?

Затем пальцы указали вверх. Уже можно было рассмотреть первые самолёты. Репутация 18-й школы подтвердилась, в небе гудели "Летающие крепости". Первые группы бомбардировщиков летели над Казанью намного ниже, чем обычно. Их моторы ревели на полной мощности, так как каждая машина несла предельную нагрузку – топливо, бомбы и боеприпасы для пулемётов. Поэтому их скороподъёмность заметно упала. Отсюда их будут сопровождать P-39 и Як-9, "Тандерболты" присоединятся позже, как можно западнее. Каждый километр на запад означает, что P-47 смогут дольше прикрывать бомбардировщики. Дети считали пролетающие над головами тяжёлые машины. Они видели достаточно много рейдов, и сразу увидели плотные боевые порядки из 18 самолётов, рядом с которыми шла группа из 21-го. Они знали, что 57 бомбардировщиков это малый рейд, 114 – средний, а 171 назначают на какую-то очень важную цель. Иногда появлялись огромные формации из 340 машин. Они радовали. Такой вылет уничтожит множество фашистов. Но сегодня, к изумлению детей, казалось, поток бомбардировщиков никогда не остановится. После каждой прошедшей группы на горизонте появлялись ещё две. Их общее число перевалило за три сотни, и продолжало расти. "Крепости" продолжали лететь над городом, когда самые первые из них давно исчезли из виду, а всего на запад направилось более шестисот тяжёлых бомбардировщиков. Тишина, упавшая на Казань после непрерывной пульсации двигателей, казалась оглушающей. Дети переглядывались, немного напуганные таким длинным потоком, понимая, что такое зрелище запомнится на всю жизнь и о нём ещё будут рассказывать собственным детям. Вид B-26, летевших туда же, уже казался незначительным.

Потом зазвенел школьный звонок, и день вернулся в свою колею.

17 августа 1943 года, над Хыркасами[245], B-17E "Мемфисская красавица"

— Нужно больше мощности, — генерал ЛеМэй глянул на приборы, убедившись, что строй B-17 выровнялся на высоте 7300 метров. Этот эшелон, как и всё остальное касавшееся рейда, был выбран не просто так. Достаточно высоко, чтобы самые опасные немецкие истребители, FW.190 и Bf.109 существенно теряли резвость, зато "Тандерболты" с турбокомпрессором будут на пике тяги. Подъём был долгим и трудным. ЛеМэй знал, что B-17 загружены до предельного разрешённого взлётного веса, но подозревал, что многие бомбардировщики тащат и побольше. Экипажи, осведомлённые о более чем часе предстоящего полёта без прикрытия, запихали в самолёты все боеприпасы к пулемётам, которые нашли. Некоторые потрошили разбитые машины, снимая с них стволы. Очень расхожей была замена одиночных бортовых установок спаренными. Другие переделывали носы, устанавливая дополнительное вооружение, чтобы отражать атаки спереди. Так или иначе, но в скорости самолёты теряли.

— У новой модели F усиленные двигатели, — полковник Альберт Кокс тоже периодически поглядывал на панель. Один из уроков: второй пилот должен быть готов немедленно принять управление, если капитан убит. — 97-й "Циклон" в 1380 лошадей. Как раз из-за возросшего веса.

ЛеМэй знал, о чём говорит Кокс. B-17F строили с учётом первых результатов операций в России. Бортовые огневые позиции изменили и штатно оснастили спаренными установками. Нос переделали так, чтобы самолет мог нести ещё два 12.7-мм в верхней части носового остекления. В общей сложности 15 крупнокалиберных пулемётов. Также укрыли дополнительной бронёй двигатели и установили непосредственно перед пилотами броневую переборку.

— По крайней мере, они исправили проблему перетяжелённого хвоста.

— Малыши прибыли. Оба-на, два из них серебристые.

"Тандерболты" выстраивались вокруг длинной череды бомбардировщиков. Красно-синие полосатые обтекатели 356-й истребительной группы были хорошо знакомы ЛеМэю и другим экипажам. Сине-белые полосы "Волчьей стаи" появились недавно, но репутацию Земке уже заработал. Потом появилась пара серебристых P-47. Оба состояли в 356-й, у них был красно-синий нос, но больше краски нигде не имелось. Серебристый оттенок серьёзно затруднял обнаружение самолёта – полированный дюраль отражал цвет неба, и взгляд с него просто соскальзывал. ЛеМэй сделал себе заметку – стоит в будущем обдумать.

— Приготовиться к изменению курса, — штурман напряжённо работал над выдерживанием запланированного направления. Сразу со взлёта они приняли немного севернее и теперь проходили за Чебоксарами. Теперь следовало повернуть на юго-запад, чтобы оказаться прямо на юг от Нижнего Новгорода, и так пока не долетят до точки расхождения.

— Приготовиться к повороту на 247.

— Готов.

— Поворачиваем, — ЛеМэй потянул штурвал, и "Мемфисская красавица" плавно встала на новый курс, а следом за нею весь строй бомбардировщиков. Слётанность ещё была несовершенной, на повороте две группы из приданных выскочили из ордера, но старательно вернулись на место.

— Истребителей не видать, — Кокс вертелся в кресле, пытаясь смотреть во все стороны сразу.

— Сиди ровно. Стрелки скажут, когда они появятся. Но вряд ли скоро. Большинство передовых аэродромов колбасников уничтожено. В тактическом плане Люфтваффе отброшено назад. Дверь для нас открыта…

— Это главный стрелок. За нами на высоте идёт пара вражин.

Кокс покосился на ЛеМэя.

— Ну, началось.

Московский фронт, над Лысково, "Тандерболт-М" "5х5"

— Звено P-47М, уберите соглядатаев.

Голос по радио был спокоен и маловыразителен, но командные нотки в нём звучали предельно ясно. Такие парочки раздражали эскорт с самого начала применения подобной тактики. Сначала в качестве наблюдателей использовали обычные Bf.109, но после того, как истребители прикрытия всё-таки сбили несколько из них, на фронте появился I/JG3. Слабая скороподъёмность P-47 не позволяла им достать самолёты этого штаффеля, но теперь майор Янг, очевидно, рассчитывал на иное.

Эдвардс слегка толкнул ручку от себя, приготовившись сбросить подвесной бак и дать тягу до упора. На этом моменте ему не помешала бы третья рука – чтобы включить впрыск воды. Он вытянул шею, отслеживая неторопливую "восьмёрку", которую описывали в высоте 109-е. Наконец, очередной манёвр поставил их впереди пары P-47M. Самый подходящий момент. Лейтенант толкнул вперёд сектор газа до предела, допустимого обновлённым оборудованием. Затем ткнул кнопку впрыска, и ощутил, как взревел двигатель. Одно нажатие, и подвесной бак полетел вниз, а самолёт стал набирать высоту быстрее, чем ему когда-либо доводилось. Раньше показания вариометра не изменились бы, а сейчас стрелка подрагивала у отметки 1800 метров в минуту. Эдвардс глазам своим не верил – весь его опыт сводился к тому, что недалеко от предела практической высоты приборы начинают здорово подвирать. Тем не менее, скорость, с которой сокращалось расстояние до "худых", подсказывала – он набирает высоту никак не медленнее 1500 метров в минуту. Да и давление от кресла на седалище тоже однозначно говорило, что мотор работает на запредельном режиме. Надолго ли его хватит?

109-е сделали очередной поворот и наконец заметили приближающуюся пару "Тандерболтов". Выглядели они не так, как привык Эдвардс – светло-голубые, как утиное яйцо, вместо зелёно-серой пятнистой масти. Ведущий самолёт уже вплыл в прицел, и лейтенант нажал спуск в тот момент, когда цель начала левый разворот. Эдвардс внёс небольшую поправку и снова нажал гашетку. По хвостовой части фюзеляжа пробежали яркие вспышки попаданий. Он ожидал взрыва 109-го, но потом вспомнил, что привык к мгновенному разрушительному действию восьмиствольной батареи "Тандерболта". Четыре пулемёта обновлённой машины никак не могли дать такой же эффект. Строчка вспышек добежала до кабины, там что-то взорвалось, потом "худой" лопнул белым шаром пламени и вниз расходящимися спиралями закувыркались многочисленные обломки.

Второй голубой 109-й сделал обычную ошибку – попытался оторваться от "Развратницы Люси?" снижением. На этот раз, однако, это сошло ему с рук. Облегчённые P-47M разгонялись медленнее, и с трудом догоняли 109-го. Эдвардс чувствовал, как тяжелеют рули. "Мессершмитт" так и не попал в зону поражения, когда управление задеревенело совсем. Ещё немного, и "Тандерболты" не смогут остановиться.

Эдвардс отдал приказ, который "Рипаблик" приготовил как раз для такого случая:

— Выворачиваем рули! Немедленно!

Оба пилота закрутили штурвальчики триммера[246] руля высоты в максимальное положение "вверх". Самолёты стали медленно поднимать носы. Это ослабило давление, и они постепенно выровнялись. Поначалу Эдвардс разочарованно проводил взглядом удравший 109-й, но заметил, что тот так и не вышел из крутого пикирования. Он понял, что произошло. "Мессершмитт" точно так же упёрся в волновой барьер, его рули заклинило, и пилот не смог стронуть их. "Худой" отвесно шёл вниз, пока не исчез в ярко-оранжевом взрыве далеко на земле.

— Обоим 555. За вами чёрный дым, — голос Янга звучал взволнованно. Оба P-47M развернулись и, покинув строй бомбардировщиков, отправились домой.

17-е августа 1943, над Саровым[247], B-17E "Мемфисская красавица"

— Подходим к точке поворота. По моей команде, курс 228, — штурман говорил вполголоса, как будто уже ожидал шквальную атаку истребителей. Впрочем, как и каждый на борту шести с лишним сотен B-17.

— Готов.

— Исполняем.

ЛеМэй направил "Мемфисскую красавицу" на новый курс, который выведет их точно на Тулу. 41-е крыло разворачивалось на 300, для налёта на Выксунский сталелитейный завод. Краем глаза он заметил, как несколько машин случайно последовало за порядками 40-го крыла, но, осознав ошибку, поспешили обратно.

— Это прикрытие и "Волчья стая". Мы возвращаемся. Местное время 11:41. Удачи вам.

— Спасибо, малыши. Надеемся, до скорой встречи.

ЛеМэй посмотрел на Кокса.

— Ну, Эл, мы летим одни. Несколько лет мы говорили, что способны прорваться к цели. Пора узнать, знали ли мы сами, о чём говорили.

— Надеюсь, нам не придётся узнать об этом прямо под обстрелом.

Генерал снова покосился на Кокса и увидел на его лице ухмылку.

— Не знаю, на что ты жалуешься. Почти на всём пути у нас было истребительное прикрытие.

— Расчётное время прибытия 12:30 местного, — штурман говорил всё так же тихо. Выход на боевой курс через 45 минут.

— Противник снизу на два часа, — стрелок шаровой установки определённо не хотел первым докладывать такие новости, но сражение начиналось. — Две группы, двенадцать Bf.109 и одиннадцать FW.190. Лезут вверх, как будто их за шкирку тащат.

— Понял. Они заворачивают на нас. Вторая направляется дальше.

— Бомбардир. Много самолётов противника на одиннадцать часов, далеко внизу. Поднимаются очень быстро. Я вижу в прицел их носы.

— Это "Чёрная вдова". По нашу сторону строя вражеские машины. Окружают нас.

ЛеМэй посмотрел туда и увидел Bf.110, удерживающие ту же высоту, что и формация бомбардировщиков, но вне досягаемости огня. Он догадывался – двухмоторные истребители подняли на замену высотных, сбитых облегчёнными "Тандерболтами". Они определённо собирались идти рядом с 40-м крылом до самой цели, передавая их положение и наводя на ослабленные места строя всё новые и новые группы фашистских стервятников. У него было нехорошее чувство, что гитлеровцы осведомлены о месте назначения 40-го крыла, или по крайней мере догадываются. И приготовили для "Летающих крепостей" капкан. Он знал, что самолёты уже прошли обычный пояс воздушной обороны. Очевидно, истребителей было больше, чем насчитала разведка.

— Их больше чем мы брали в расчёт, — Кокс явно думал в туже сторону.

— Они придержали часть эскадрилий в тылу, и наверняка накопили силы для внутренней системы ПВО. Создали текучую, гибкую эшелонированную оборону. Не мы одни умеем учиться.

— Приближаются истребители. Два 109-х, сверху на 12, — сообщил верхний стрелок.

— Два желтоносых "худых", на 2 часа сверху, быстро приближаются, — это был один из бортовых стрелков. Теперь на его позиции стояли спаренные пулемёты, скрученные с "Гончей Запада", и он жаждал испытать их.

— Противник на час сверху. Они нас на части порвать хотят, что ли? Гады желтоносые.[248]

ЛеМэй видел, как будет развиваться ситуация. Штаффель из двенадцати желтоносых 109-х начал разворот по широкой дуге. Траектория выводила "Мессершмиты" попарно на ракурс от 12 до 2 часов. Он с трудом преодолел желание зажмуриться. В такие моменты ему почти хотелось поблагодарить судьбу за паралич Белла, превращавший его лицо в свирепо-угрюмую маску.

Два "худых" надвигались точно в лоб. Их пилоты, очевидно, были более опытными, чем те, с которыми 40-е крыло встречалось раньше. Они заходили в атаку неторопливо, сбавив газ, чтобы увеличить точность и время стрельбы. Огненные капли носовых пулемётов сияли ярче, чем прежде, а снаряды мотор-пушек летели медленными жирными мазками. ЛеМэй отметил это для памяти, хотя донесения о новом тяжёлом вооружении 109-х уже поступали. Он успокоился и воззрился вперёд, являя собой воплощение намерения провести "Летающую крепость" сквозь атаку.

Когда стрелок верхней башни открыл огонь по 109-м, вспышки выстрелов, засверкавшие едва ли в полуметре над кабиной, создали полное впечатление рвущихся в кабине снарядов. Кокс подскочил в кресле. Но остальной экипаж к такому уже привык. Верхний стрелок, бомбардир и штурман дружно стреляли по ведущему "худому", оплетая его алыми хлыстами трассеров. "Мессершмит" закрутился, из его двигателя хлынул чёрно-белый дым. ЛеМэй, в свою очередь, ощутил скрежет пуль, пробивающих обшивку, за ним громко хлопнул взрыв. Самолёт покачнулся, но он быстро отработал рулями и выровнял машину.

— Это стрелок-радист. Попадание 30-мм снаряда. Куда помощнее 20-мм будет.

По правому борту B-17 из 305-й группы получил сразу несколько попаданий из пушки. Бомбардировщик медленно поплыл вправо-вверх, а через мгновение исчез в пламени взорвавшихся топливных баков. Все, что осталось – серебристый прямоугольник металла, пролетевший под правым крылом "Мемфисской красавицы". ЛеМэй узнал люк главного входа. Через несколько секунд мимо пролетело нечто тёмное, едва не зацепив винты. Генерал рассмотрел, что это единственный уцелевший член экипажа. Он сжался калачиком, подтянув колени к голове, как будто был пловцом, идущим на рекордный тройной прыжок. ЛеМэй видел его так чётко, что заметил листок бумаги, вылетевший из кожаной куртки. Но вот парашюта пока не было. Надеюсь, он решил не торопиться и прыгнул затяжным.

Воздушный бой набирал обороты. К нему присоединялось всё больше фашистских истребителей. Предупредительные доклады сыпались один за другим, вслед наседающим немцам. Генералу было совершенно ясно, что в системе немецкой ПВО осознали цель рейда, и дали соответствующую накачку пилотам: остановить американские бомбардировщики, прежде чем они долетят и сбросят свой груз. Многие начинали обстрел едва ли с сотни метров, а то и вовсе проносились сквозь строй, лупя длинными очередями. Такие истребители часто становились удобными мишенями прямо во время атаки. И количество длинных чёрных полос, расчертивших небо, показывало, что экипажи "Летающих крепостей" не оставались в долгу. Всё это наглядно говорило о падении мастерства немецких лётчиков. Некоторые из них делали типичную ошибку новичков – шли в набор высоты вместо того, чтобы снижаться, и подставляли уязвимые животы под огонь крупнокалиберных пулемётов.

Схема ударов стала прозрачной. Самые опасные атаки были в сближении спереди, нацеленные на уничтожение ведущих. Истребители отчаянно пытались разбить строй B-17, чтобы ослаб скоординированный огонь стрелков. Другие, по-видимому менее опытные, заходили с кормы, рискуя устраивать дуэли с хвостовыми и нижними башнями. Он видел, как несколько 190-х начинают стрельбу по верхним боевым порядкам почти с пятисот метров, и проносятся с зажатыми гашетками до самого низа, по пути задирая нос, чтобы подольше держать B-17 под огнём.

ЛеМэй сидел в кресле неподвижно, шевелясь только для того, чтобы удерживать "Мемфисскую красавицу" на курсе. Сражение он ощущал скорее обострившимися инстинктами, чем сознанием. В воздухе повсюду проносились обломки. Им постоянно грозили столкновением какие-то лючки, створки, преждевременно раскрывшие парашют пилоты, куски B-17 и фашистских истребителей. Всё это проносилось мимо бомбардировщика. Рядом с собой генерал наблюдал B-17 со всем спектром повреждений – от отстреленных рулей до горящих двигателей.

Тем не менее, со всей очевидностью было ясно: фашистам не удаётся остановить безжалостно накатывающий вал "Крепостей". Их истребители платили жестокую дань. ЛеМэй видел, что два из них взорвались ниже "Мемфисской красавицы" и исчезли в бутонах оранжево-белого пламени. Они присоединились к дымным полосам в небе и коптящим погребальным кострам на земле, отмечающим прорыв 40-го крыла сквозь немецкую систему ПВО.

— Ты это видишь? — с испугом в голосе спросил Кокс. Картина воздушного сражения подчёркивалась белыми точками шестидесяти с лишним своих и вражеских парашютов. Он был уверен, что никогда не видел подобного. Вот самолёт был, а снова посмотришь туда же, и в лучшем случае заметишь падающие обломки.

— Справа по борту "Крепость" потеряла управление и падает, — невозмутимо ответил ЛеМэй. Он наблюдал за B-17, кабина которого была охвачена огнём. Второй пилот выбрался через разбитое остекление, держась одной рукой, закрепил вытяжной тросик и отцепился, но не сумел увернуться от стабилизатора. Несмотря на отчаянную попытку спастись, он погиб от удара.

— Снизу на 6 заходит 190-й.

ЛеМэй приподнял "Мемфисскую красавицу" повыше, освобождая сектора обстрела для идущей рядом "Салли Б.". На "Фокке-Вульфе" скрестились трассеры нижних и хвостовых башенок. Истребитель кувыркнулся через крыло и пошёл в пологое пике, закончившееся белой вспышкой. Это был результат меткой стрельбы "Салли". По всем ощущениям, бомбардировщики сражение выигрывали. Мастерство и стремительность первых ударов прошли, и все последующие волны оказались скорее рассеянными одиночками. И хотя нападения не прекращались, не было ни меткости, ни каких-то явных умений. Истребители как будто в очереди за хлебом стояли, сменяя друг друга. В каждый момент времени в них летели снаряды, но стрелки уже определили периодичность и легко сосредотачивали огонь на атакующих самолётах.

Но всё-таки служить основной мишенью в этом воздушном тире было невыносимо. "Мемфисская красавица" постоянно дрожала от огня крупнокалиберных пулемётов, пороховой гари внутри накопилось столько, что дышать становился трудным даже в кислородных масках. ЛеМэй мельком глянул на контрольную панель двигателей и убедился, что все показания в норме. И насколько он знал, в экипаже до сих пор даже раненых нет.

17-е августа 1943, над Городным[249], B-17E "Мемфисская красавица"

— Выход на боевой курс через пятнадцать минут.

Кокс был потрясён непрерывной, получасовой атакой почти 200 истребителей. Но в последние несколько минут их давление исчезло. Немцы прекратили наскоки, хотя держались поблизости. У некоторых из них виднелись подвесные баки. По крайней мере, это объясняет, как они смогли так долго атаковать нас.

— Жёлудь на связи. Они достигли точки захода и докладывают, что истребителей там нет, — стрелок-радист на мгновение прервался и продолжил с недоверием. — Жёлудь говорит, что они заметили группу бомбардировщиков Do.217[250], идущих к нам.

— Поставили на карту всё, — ЛеМэй был по обыкновению немногословен. Сложившаяся обстановка его устраивала. 40-е крыло потеряло несколько самолётов, это правда, но они приняли бой глубоко над вражеской территорией и вынудили немецкую оборону сделать ответный ход. Бомбардировщики перехватили стратегическую инициативу и диктовали условия воздушного сражения. Люфтваффе пришлось бросить в дело последние резервы. Теоретики предсказывали это ещё перед войной, когда начало развиваться само понятие стратегических бомбардировок. Раньше, при вторжении армии в другую страну, смерть и разрушение происходили "где-то там". Теперь и земля захватчика рисковала тем же самым. Как только в строй встанут В-29, бомбардировщики смогут дотянуться прямо до Германии.

Первыми новых противников заметил стрелок верхней башни.

— Тяжёлые истребители, сверху спереди на 12 часов.

— Жёлудь сообщает, что Тюдор обстреливает базу Люфтваффе в Дягилево[251]. Подловил Do.217 и He.111 на взлёте. Передаёт также, что на базе замечены He.177[252]. Они разнесли их в пыль.

— Колбасники решились бросить в бой тяжёлые бомбардировщики? — Кокс успокоился и наблюдал, как двухмоторные истребители над ними начинают выстраивать заход. — Дягилево – база тяжёлых бомбардировщиков. Как думаешь, на что они надеются?

В голосе Кокса звучало ощутимое презрение. На взгляд американца, приписывать Do.217 или He.111 к тяжёлым бомбардировщиками мог только больной на голову. Не.177 более-менее приближался к ним, но американские аналитики отказались его таковым признавать. По разведсводкам, у него были массовые проблемы с двигателями и склонностью падать безо всяких видимых причин. Тем не менее, как самый большой немецкий бомбардировщик из доступных, он стал приоритетной целью. Кокс не сомневался, что P-38 343-й эскадрильи хорошо там порезвились.

— ЛеМэй – экипажу, — рявкнул генерал. — Скоро узнаем, кто куда полетел. Какая разница, разнесли базу или отправили весь состав в бой. Смотрите за "Юнкерсами".

Перед боевыми порядками B-17 полтора десятка двухмоторных истребителей разворачивались для лобовой атаки. Они нацеливались на нижний строй 305-й эскадрильи. Он выделялся из остальных численностью, а кроме того, в нём сосредоточились все B-17F, полученные 305-й.

Ju.88 приблизились к B-17 плотной группой и выпустили ракеты, не заходя в зону поражения пулемётов. К невысказанной гордости ЛеМэя, ни одна "Летающая Крепость" не попыталась ответить огнем. Оказалось, что "Юнкерсы" не только в радиус действия обороны не вошли – они и ракеты выпустили чрезмерно издалека. Серые полосы дыма прошли далеко от бомбардировщиков и безвредно канули к земле. Передовые Ju.88 отвернули в стороны, следующие дали залп с таким же ничтожным результатом.

— Караколирование, — удивлённо воскликнул Кокс, увидев тактический приём XVI века.

— Что?! — выдавил ЛеМэй. Ему не нравилось, когда люди используют для объяснения непонятные слова. В его понимании достоинствами были ясность и краткость, но никак не зазнайство.

— Караколирование. Старая тактика конницы. Они налетали на вражескую линию, и стреляли из пистолетов. Однозарядных, кремнёвых. Потом они разворачивались и скакали назад, пока следующая волна едет и стреляет. Суть в том, чтобы поддерживать устойчивый темп огня и пробить оборону. Атака рейтар. Вот почему одномоторные истребители держатся поодаль. Они ждут, пока ракетные не раздёргают наш строй.

— Долго ждать придётся, Эл. Посмотри, как тесно держится нижний порядок.

— Сообщение от Жёлудя. Тюдор потерял три машины при обстреле Дягилево, но они уничтожили более двадцати самолётов на земле, включая все шесть 177-х. Жёлудь говорит, у них край по топливу, и они вынуждены возвращаться.

— Вот теперь похоже, что мы действительно сами по себе.

Кокс следил, как в лоб заходит группа немецких двухмоторных самолётов. Они были метров на двести выше B-17 и курс держали уверенно, нацеливаясь в начало строя. Это резко отличалось от неуклюжих попыток ракетного обстрела с Ju.88. ЛеМэю казалось, что "Юнкерсы", в отличие от "Дорнье", уже напарывались на оборонительный огонь B-17. Безотносительно причин, они выдержали направление, пока не оказались прямо над ведущим боевым порядком 40-го крыла. Стало понятно – сумрачный тевтонский гений наморщил лоб и породил новое решение в попытках сорвать рейды.

Do.217 попробовали применить воздушные бомбы. Их отсеки распахнулись, вывалив множество мелких элементов. Они, очевидно, были оснащены замедлителями, так как сдетонировали мелкими серыми облачками на верной высоте… но прилично в стороне. Взамен стрелки верхних башенок смогли прицельно расстреливать крупные медлительные цели в упор. Два из полутора десятков 217-х просто взорвались. Скорее всего, бронебойные пули попали им в бомбоотсеки. За другими потянулся дым от крыльев или двигателей, какие-то начали терять высоту или неуверенно пошатывались в воздухе.

Удивительно, но некоторого успеха достиг "Дорнье", который уже падал вниз, покинутый экипажем, плавно кружась и полыхая обоими двигателями. Он прошёл сквозь нижний боевой порядок 11-й бомбардировочной группы и нарушил его строй, так как "Крепостям" пришлось уворачиваться.

Обычные истребители, до этого кружившие в стороне, сразу воспользовались возникшим хаосом. Пока бомбардировщики повторно собирались, они несколько минут настойчиво атаковали "Крепости", пытаясь вырвать самых уязвимых. Кокс внимательно смотрел на новую волну истребителей. Они заметно отличались от 109-х и 190-х, которые нападали до этого.

— А это ещё что такое?

ЛеМэй бросил на них взгляд и по форме крыльев[253] мгновенно опознал их.

— "Спитфайры". Построенные британцами "Спитфайры". Колбасники используют их как учебно-тренировочные или отдают союзникам.

Получив ключ к разгадке, Кокс разглядел странные жёлтые кресты на крыльях.

— Так это румыны!

Несмотря на разброд, вызванный падающим Do.217, румынские истребители не смогли разбить боевой порядок, как это легко сделали бы 190-е. Судя по вспышкам выстрелов и следам трассеров, на "Спитфайрах" стояло оригинальное вооружение из восьми пулемётов винтовочного калибра. Они обладали очень слабым воздействием на тяжелобронированные B-17. Только, когда повторно собравшийся строй подходил к началу боевого курса, охромевший на все четыре двигателя бомбардировщик оторвался от коллектива. Тройка румынских истребителей кружила рядом, но не стреляла, дожидаясь, пока команда его покинет. ЛеМэй считал.

— Хвостовой стрелок выпрыгнул. Трое вышли через бомбоотсек. Двое через задний люк. Ещё трое через бомбоотсек.

Остался только капитан. Он, судя по всему, до последнего боролся с управлением, удерживая самолёт, чтобы дать экипажу время. Пара Ju.88, поднявшаяся на эшелон, решила добить обречённый бомбардировщик. К восхищению генерала, два румына отвлеклись от американской машины и стали уверенно оттирать "Юнкерсы", не давая им зайти в атаку. На борту "Мемфисской красавицы" все заулыбались, увидев последний парашют. Через несколько секунд обезлюдевший B-17 вошёл в своё последнее пике.

— Проклятье. Ты это видел? Румыны не атаковали его сами и не давали немцам, пока все не покинули борт.

— Приближаемся к точке поворота. Приготовиться взять курс 355, - всё также безразлично сказал штурман. Начиная с этого момента, главным противником будут не истребители, а зенитки.

— На исполнительном, — ЛеМэй заложил пологий разворот, выводя "Мемфисскую красавицу" на последний отрезок перед целью. За ним, немного растянувшись, последовали пятнадцать других самолётов, оставшихся в ордере. Сейчас на каждом ведущем B-17 бомбардиры тщательно выискивают цель, наводя "Нордены" на огромную сортировочную станцию, раскинувшуюся в предместьях Тулы.

— Это бомбардир. Вижу цель. Беру управление на себя.

— Передал.

ЛеМэй выдохнул. Всё, они долетели. Бомбардировщики прорвались к объекту, проложив себе путь сквозь истребительную завесу. Цена оказалась изрядной, и такой рейд вряд ли будет повторён, но сам его возможность доказана. Стратегические действия тяжёлой авиации воплотились в жизнь. Для врага это означало, что даже в тысяче километров от американских баз нельзя чувствовать себя в безопасности.

Сейчас не было отдельных хлопков. В небе раскатился непрерывный гул от многочисленных разрывов. Ему вторило рычание сотен тяжёлых бомбардировщиков. Один B-17 внезапно споткнулся, его левое крыло переломилось от прямого попадания и вспыхнуло. Самолёт закрутило, крыло, сдавшись под напором пламени и перегрузок, отлетело в сторону. Парашютов не было. Ещё один потерял правое крыло, перевернулся и распался на части в воздухе.

От постоянных близких разрывов машина дрожала. Всё вокруг превратилось в непрерывную вибрацию. Попадания мелких осколков слились в сплошной гул. Внезапно "Мемфисская красавица" дёрнулась вверх, и ЛеМэй подумал, что бомбардировщик получил серьёзный удар. Но потом увидел сигнал на приборной панели и понял – бомбы ушли.

— Капитан, отдаю управление.

— Принял.

ЛеМэй развернул "Мемфисскую красавицу" на курс к дому. Позади расстилался прекрасный вид – огромные столбы дыма, поднимающиеся со станций. Только от новичков 11-й группы не ожидалась подобная точность, их бомбы рассеялись по городу. Так и ожидалось, и их бомбардировщики были загружены множеством мелких бомб и зажигательных "соток". Даже с большой высоты хорошо различались пожары и вторичные взрывы на улицах.

17-е августа 1943, пункт сбора над Сорокино[254]

— Боже мой, мы выглядим так же?

Кокс смотрел на боевые порядки 41-го крыла, летевшего за 40-м. Многие бомбардировщики тянули за собой дым или ползли с частью выбитых двигателей. Другие выглядели как решето. Отстреленные стабилизаторы, вырванные рули, пробоины и глубокие дыры в фюзеляжах от огня истребителей и зениток.

В фюзеляже B-17 с именем "Настоящий американец" зияла огромная, рваная рана. По всем меркам у него давно должен был отпасть хвост. Но этого не случилось, и самолёт продолжал полёт. Холлу передали, что "Настоящий американец" столкнулся со 109-м, пилот которого, скорее всего, потерял сознание. Снесло, к тому же, левый стабилизатор вместе с рулём высоты. Киль и руль направления уцелели, хотя и получили повреждения. Фюзеляж был почти полностью перебит, и держался всего на двух стрингерах[255] и антенне. Системы подачи кислорода и электропроводка вышли из строя. Пробоина получилась более чем на пять метров в длину и в метр шириной, дотягиваясь до амбразуры верхнего стрелка[256].

Экипаж использовал парашютные стропы и куски "худого", чтобы скрепить разламывающийся бомбардировщик и удержать хвост на месте. По идее самолёт вообще не должен был лететь, но он летел! Более того, достаточно управлялся, чтобы завершить выход на цель и сбросить бомбы.

40-е крыло потеряло 24 машины. Пятнадцать было сбито на пути к Туле, шесть от зенитного огня, и ещё три подбито на обратной дороге. 41-е крыло лишилось 32 B-17. Двойной налёт обошёлся 8-й авиадивизии в 56 бомбардировщиков и 560 человек. В командах насчитывалось полтора десятка убитых и куда больше раненых. Вдобавок, в бою с немецкими истребителями ВВС потеряли шесть P-38 и два P-47.

— Большие, это Всадник. Мы подходим, не стреляйте. Кокс невероятно обрадовался, увидев красно-белые полосатые носы P-47 4-й истребительной группы.

— Большие, это Ясень. Мы выше и позади.

ЛеМэй извернулся в кресле и увидел "Тандерболты" 357-й истребительной, отличающиеся зелёным окрасом обтекателей.

— С возвращением, малыши. Рады вас видеть.

Колосовка, штаб 40-го бомбардировочного крыла

— Итак, P-38 претендуют на 13 сбитых, и ещё 30 уничтоженных на земле самолётов. P-47 заявляют о 19-ти.

— А сколько сбили стрелки B-17, по их словам?

Вошёл майор Гонсалес с готовыми снимками района цели после налёта. Несмотря на огромные облака дыма, на них явственно различались серьёзные разрушения.

— 288. На самом деле, где-то от 30 до 40, — ЛеМэй становился все больше предвзятым по отношению к успехам стрелков B-17. — Да здесь же почти ничего не видно.

— Слишком много дыма. Почти весь город горит. Можно совершенно точно сказать, что это пожары от топлива и складов. Пламя уничтожит даже то немногое, что уцелело при самой бомбардировке. Завтра мы отправим туда другой F-5, чтобы взглянуть. "Лайлани" на ремонте.

— Зенитки?

— 109-е. Те самые высотники, о которых вы говорили. Мне пришлось залезть на десять километров, чтобы уйти от них. Так что они дотянулись до меня только после нескольких заходов. "Нахалка из Миссури" тоже сделала хорошие снимки. Несколько интересных моментов. Цепочки попаданий лежат густо, но они задели примерно треть завода. Нужно будет слетать туда ещё раз и добить окончательно. Обратите внимание на восточную часть. Видите эти белые следы? Они находятся на земле. Я думаю, колбасники пытались прикрыть завод дымовыми завесами. Даже не знаю, прятали от вас или от меня?

— И то и другое, — ЛеМэй отодвинул снимки Выксунского сталелитейного в сторону и вернулся к фотографиям Тулы. — Сколько жертв на земле?

Гонсалес уже думал об этом.

— Из-за дыма очень сложно сказать, но я думаю – много. Множество бочек с горючим, накопленных на улице, создали обширные огненные озёра. Большинство тех, кто нашёл какое-то укрытие, там и погибли. Можно говорить о сотнях, возможно, тысячах. Плюс шесть почти сотен наших потерь. Хочется надеяться, что рейд того стоил.

— Вы ведь не знали, что Тула была не просто складским узлом и сортировочной станцией, но и средоточием самого квалифицированного ремонтного персонала в России? Мы целились в том числе по районам, где был расквартированы инженеры путей сообщения. Если повезло, большинство из них мертвы.

— То есть мы сознательно ударили по мирному населению на земле? Это ведь уже политическое изменение.

— Верно. Но неизбежно. Дома, в Вашингтоне, один мой друг изучает эти проблемы. Он полагает, что уничтожение военной промышленности означает уничтожение почти всего. И я начинаю думать, что он прав.

— Проклятая война, а?

— Так и есть, Ричард, так и есть. Просто эта грязнее других. И прежде чем станет лучше, будет ещё хуже.

ЛеМэй ненадолго замолчал.

— И это подводит нас к другому вопросу. Ко мне обратились с самого верха. В 1945-м Филиппины собираются стать независимыми, и чтобы они могли сами о себе позаботиться в будущем, мы помогаем им создать армию. За последние несколько месяцев вы сложили себе крепкую репутацию, за вами присматривает сам Хэп Арнольд. Вы подняли фоторазведку до стратегического уровня. И теперь генерал Арнольд хочет, чтобы вы отправились на Филиппины и занялись становлением их разведки. Наблюдать, что там происходит в Тихом океане, и в какой степени готовности находятся японцы, чрезвычайно важно. Поэтому мы передадим новые F-5G. Вы будете назначены временным представителем наших ВВС, с присвоением звания полковника. Такая возможность рвануть по карьерной лестнице выдаётся раз в жизни.

— Но для этого придётся уехать из России, сэр. Мы ещё толком не начали, тем более что работе конца и края не видно. Уезжать домой, когда экипажи бомбардировщиков рискуют собой, как-то не по мне.

— Ричард, значение этой войны простирается намного дальше пределов России. Оно далеко не только в том, чтобы уничтожать всё, на чём намалёвана свастика. Назначение, которое вам предлагают, намного серьёзнее, чем вы сейчас можете представить. Примете его сейчас – получите все возможные плюшки и привилегии. Затянете на неделю – вас переведут официально, но никаких преимуществ не будет. Мой совет, соглашайтесь.

Гонсалес вздохнул.

— Пойду паковаться. Мне будет не хватать работы с вами, генерал.

— О, я думаю, мы ещё свидимся снова. Я совершенно уверен.

Иногда ЛеМэй сожалел, что не может улыбнуться. Вместо этого он протянул руку, и они торжественно попрощались.

— Удачи нам всем.

ГЛАВА 12

ПОСЛЕДСТВИЯ

Россия, Спасск-Рязанский, штаб группы армий "Центр"

— Как это случилось? — генерал-фельдмаршал Эрнст Буш[257] был в бешенстве и налитыми кровью глазами рассматривал своих штабных офицеров. Но ещё больше его разъярили американцы. — Мы же разбили их на Чувашском плацдарме.

Послышалось неловкое шорканье подошв и шелестящий шум, так как все присутствующие начали переглядываться. Наконец, инициативу принял генерал от инфантерии Готхард Хайнрици[258], известный во всех сухопутных силах полным отсутствием такта.

— Не уверен, что амеры признают этот факт. Учитывая печальные боевые качества их армии, думаю, у них не хватит опыта или соображения, дабы осознать обстановку, в которую они попали.

— Тогда как мы оказались в этой луже говна?! — рявкнул Буш. — Что произошло?

— Бомбардировщики, герр генерал. Американские бомбардировщики. Они уничтожили всё железнодорожное снабжение войск на фронте. Их средние бомбардировщики разрушили авиабазы и другие транспортные узлы. Их истребители уничтожают наши колонны с грузами. Мы не можем даже шевельнуться днём, не вызвав обстрела или налёта. Перевозки возможны только ночью, но и тогда они подвергаются опасности от "Ночных ведьм". Потери в грузовиках и вагонном парке астрономические. С каждым днём численность американских истребительных и бомбардировочных авиагрупп растёт. Наши специалисты утверждают, что единственная замедляющая их сила – нехватка доступных авиабаз. Они, конечно, строят. Мы пытаемся обнаружить площадки, они продолжают сбивать наших разведчиков. Было бы неплохо и сбивать и их, хотя бы иногда, — Хайнрици укоризненно посмотрел на полевого командира Люфтваффе, покрасневшего от такого провала.

— Мы сделали всё возможное, — генерал Карл-Альфред Шумахер[259] с ходу отмёл неприкрытые обвинениях. — У нас потеряна почти половина боевого лётного состава, при том что американцы постоянно шлют пополнения, а наши замены даже близко не компенсируют потери. Самолёты, которые мы получаем, устаревшие. Рейхсминистр Шпеер[260] значительно увеличил производство самолетов, но это достигнуто стандартизацией за счёт сокращения модельного ряда и отказа от многих улучшений. У нас на вооружении до сих пор Bf.109G2, вооруженных двумя пулемётами винтовочного калибра и одной 20-мм пушкой. Пулемёты против B-17 бесполезны вообще. Чтобы сбить один бомбардировщик, требуется от 20 до 30 удачных попаданий 20-мм. Мы заказывали модель G6 с 30-мм пушкой, которой достаточно пяти – десяти попаданий для разрушения "Летающей крепости". Но нам сказали, что эти орудия в дефиците, и G6 направляются только в части специального назначения. Вчера, во время большого налёта, мы потеряли почти восемьдесят обычных истребителей и тридцать тяжёлых, сбив около шестидесяти бомбардировщиков американцев. С более совершенными самолётами можно было достичь намного лучшего результата.

— О да. Большой налёт. Каковы разрушения? — Буш на всякий случай встал покрепче.

Ганс Шмидт только что закончил предварительное расследование по итогам вчерашних бомбардировок. Прежде чем показать результаты, он убедился, что у него есть свободный путь к двери и хороший шанс сбежать.

— Господа, мои специалисты завершили изучение разрушений на Выксунском сталелитейном заводе. Его производительность упала примерно на шестьдесят процентов. Мощности по выплавке электросталей[261], а вместе с ними большая часть производства высококачественных сплавов уничтожены полностью. Как только начнутся ремонтные работы, в течение двух месяцев будет восстановлено семьдесят пять процентов объёма производства как такового, а через три – целиком. В части электросталей, потребуется полгода для достижения первоначального объёма. Как только мы сможем начать ремонт.

Шумахер обратил на это внимание.

— Что вы имеете в виду?

— Мы можем считать удачей, что рейд на Выксу использовал в основном осколочные бомбы. Они нанесли много ущерба, но все последствия могут быть преодолены. В Туле сбросили очень много зажигательных. Из-за огромного количества скопившегося топлива и боеприпасов это привело к обширным пожарам. Полыхает до сих пор, и мы не можем подобраться, чтобы оценить размер ущерба. Температура там такая, что насчёт рельсов можно уверенно сказать – их только под замену. Старые сразу в переплавку. Тула – ключевая сортировочная станция для железнодорожной системы, расположенной западнее Москвы. Для того, чтобы восстановить Выксу, сначала необходимо восстановить Тулу. Иначе мы не сможем завезти оборудование. К сожалению, самое близкое место, где можно изготовить рельсы, это как раз Выкса. Мы не можем восстановить завод, пока не восстановим станцию, и не можем восстановить станцию, пока введём в строй завод. Вчерашний налёт был очень хорошо задуман. Его планировали люди, которые точно знали, что делают.

— Как получилось, что мы не знали о рейде? Раньше нас предупреждали о предстоящих налётах американцев, — Хайнрици, в своей обычной манере, задавал вопросы, которых никто не хотел слышать.

Шумахер побарабанил пальцами по столу.

— Прежде мы знали, что налёт вообще будет, даже если не знали точно куда. Это позволяло держать авиацию наготове, и гарантировать, что в лётной готовности будет максимальное количество истребителей. Давайте-ка я поясню. У амеров есть две тяжелобомбардировочных эскадры, в каждой примерно две сотни машин. Они задействуют их поочередно, так что в течение недели одна группа выполняет один глубокий и один тактический налёт. Другими словами, каждый второй день нас долбают тяжёлые бомбардировщики. Обычно они вылетают двумя третями состава. Вчера в рейд пошли обе эскадры целиком. К такому налёту мы просто не были готовы.

— Почему? — вопрос Буша прозвучал хлёстко, как удар 88-мм бронебойного снаряда.

Представитель Абвера, Лоренц Габлер, был мрачен.

— Потому что раньше нас предупреждали из агентурной сети, организованной среди русских железнодорожников. Они передавали нам объёмы поставок авиационного топлива и боеприпасов. Американское топливо более высокооктановое, чем русское, мы легко его отслеживали, знали, куда и сколько его направляется. Агентурная сеть было недавно уничтожена русской контрразведкой, и этой информации мы лишились. И, герр генерал, сама причина, по которой столь бесценный источник исчез, заслуживает отдельного разговора с глазу на глаз.

Это откровение вызвало продолжительную тишину. Наконец Буш ткнул стеком в карту на стене.

— И что нам тогда делать здесь?

Тишина стала оглушающей. И снова под огонь шагнул Хайнрици. Он подошёл к карте и указал длинный выступ, врезавшийся в Чувашский плацдарм, где была разбита американская 83-я дивизия. Он изначально указывал на Казань, но потом загнулся на юг, и теперь его кончик скрючился у Канаша.

— Мы должны покинуть этот выступ. Его невозможно оборонять. Амеры и Иваны уже начали контратаки на флангах. Если мы прозеваем момент, получим мешок.

— Уже прозевали, — сказал Шумахер, и штабные зашевелились. — Я начинаю понимать, как думают американцы. Мы рассматриваем поле битвы как нечто, расположенное на земле. Они – как нечто трёхмерное. Где мы видим движение на карте, они видят движение через объём. И нашу обороноспособность амеры воспринимают в той мере, в какой мы можем передвигаться в этом объёме.

Генерал замер. У него было странное ощущение, что он сейчас сказал нечто чрезвычайно важное, но не мог понять, насколько. А когда осознал, его проморозило до костей.

— Они отрезали Чувашский выступ ударом с воздуха. После этого добить наземные войска станет простой формальностью. Следует их немедленно выводить, каждый час задержки сделает эвакуацию сложнее.

Хайнрици снова посмотрел на карту, видя по отметкам, как русские и американские части постепенно продвигались, прогрызая путь ударами авиации и артиллерии. Как там старая мудрость гласит? Это война плоти и крови против стали и железа. Ответом на такое нападение должна быть подвижность, гибкая оборона. Не стой там, куда скоро врежут.

— Я согласен. Нам нужно отступить к исходной линии фронта. Иначе мы потеряем все части в том мешке.

Буш кивнул.

— Значит, договорились. Фюреру мы представим это как успешный набег на вражескую территорию. Набег закончен, и мы возвращаемся на обычные позиции. Издайте соответствующие приказы. А вас, Лоренц, я попрошу остаться.

Как только конференц-зал опустел, Буш повернулся к Габлеру.

— Что случилось?

— Скорцени случился, вот что. Его десантно-диверсионная банда получила доступ к слишком важной секретной информации. А именно о том, что в Казань направили боеприпасы, которые здесь не нужны, и устроили так, чтобы их часть передали отряду Иванов, защищающих остров № 10. Скорцени придумал задачу по его захвату, рассчитывая, что у русских в разгар боя закончатся патроны.

— У него были такие полномочия?

— Нет. Но он всё равно это сделал. На бронекатере, который должен был отвезти боеприпасы, нашёлся внимательный матрос. Он распознал неправильные патроны и сообщил куда надо. Иваны начали расследование и накрыли нашу сеть. Несколько агентов, в основном женщины, сумели скрыться, они и сообщили, что произошло. Мы сначала не вполне поверили, в таких случаях обычно появляются двойные агенты, но сегодня утром в "Правде" появилась статья о том самом матросе. Обычная статья, бодрый поучительный рассказ о том, как бдительность и внимание к мелочам спасают жизни.

— И ничего о разгроме нашей агентурной сети?

— Совершенно ничего. Просто проповедь о долге и необходимость показать, что русские могут быть такими же дотошными, как и американцы. Сейчас есть много подобных статей, превозносящих достоинства американцев, о том, как упорно они работают, помогая защитить Родину. Поэтому я и поверил.

— Скорцени… — Буш задумался почти на минуту. — А ведь здесь есть так необходимая нам возможность.

Запад Самарского плацдарма, Жемковка[262], штаб 502-го дивизиона СС

— Свердловск! — Отто Скорцени смотрел на карту восточной России, особенно внимательно разглядывая две толстые красные линии, ведущие от восточных портов возле Владивостока в Казань и Ярославль. — Вот ключ.

— Ключ к чему, Отто? — штандартенфюрер СС Штефан Бэр привык к загадочным комментариям командира. Обычно они были первым признаком формирования какого-то нового замысла.

— Американские линии снабжения. По сведениям Абвера, более шестидесяти процентов американских поставок поступают из Владивостока по Транссибирской железной дороге. Четверть – через Северную Атлантику в Мурманск и Архангельск, конвоями. Закрывается баланс через Иран. Сейчас мы не можем напакостить им внутри Ирана, хотя какой-то потенциал для саботажа остался. Флот атакует конвои, но на самом деле и канадцы, и британцы способны отражать атаки с воздуха и из-под воды. Какая-то часть грузов теряется, но небольшая. В любом случае, железная дорога – более чем ценный приз. Я изучил её, и нашёл слабость, в которую мы можем вцепиться. Оказывается, в Японии нашёлся толковый осведомитель, даже несколько. Японцы, по очевидным причинам, много знают об этой дороге, а наш источник был владельцем большой её части. Изначально путь шёл на юг вдоль китайской границы. Это была одноколейная дорога, но Иваны после войны с Японией в 1905 году, проложили вторую колею. В 1929-м они начали строительство второй линии, севернее, но вплоть до середины 1941-го проект финансировался ни шатко ни валко. После начала "Барбароссы" американцы влили в него денег и помогли инженерами. Вполне очевидно, что они предвидели потребность в безопасной линии снабжения. Как бы там ни было, они построили много дорог, причём быстро. Северная ветка завершена целиком, и она двухколейная. Также с помощью американцев построены перемычки между этими двумя линиями. Теперь можно проводить сортировку любой сложности повсюду от Хабаровска до Комсомольска-на-Амуре, да почти везде на этих участках сети. Впечатляющее строительство. Северная линия проходит над Байкалом, южная, соответственно, ниже него. Они сливаются здесь, в Красноярске. Ещё одна группа сортировочных станций. Линия дальше ведёт через Томск, Омск и Свердловск, где вновь разделяется на два маршрута. Один на юг через Казань, другой на север через Ярославль. В конечном итоге, после пересечения Волги, обе ветки сходятся в Москве. Сейчас, конечно, нет, так как мосты взорваны.

Вот этот промежуток от Красноярска до Свердловска – узкое место всей системы. Одна линия двухколейной дороги, с малочисленными запасными путями и сортировками. Все грузы, которые американцы разгружают во Владивостоке, должны пройти по этому пути. Вот почему они так медленно наращивали силы. Могу поспорить, что Тула, по сравнению с тем, что накоплено в Красноярске, просто лачуга бедняка.

Бэр посмотрел на карту. С его точки зрения Транссиб походил на циферблат часов, с пузырьками на востоке и западе, и единственной тонкой перемычкой между ними. Он видел, о чём говорит Скорцени. Это на самом деле была критическая слабость.

— Отто, амеры наверняка тоже это понимают. Их армия может вызывать жалость, но у них огромный опыта при строительстве магистральных железных дорог. Такого ни у кого нет. Я уверен, что они постараются устранить уязвимость. Не исключено, что проложат четырёхколейный путь.

— Американцев нельзя недооценивать, это верно. У них многому можно поучиться, и сами они учатся довольно быстро. Скоро они наработают военные навыки. И да, они будут расшивать путь до четырёх колей от Красноярска до Свердловска. Но пока его нет. 2400 километров, Штефан! Даже американцы не могут построить такую дорогу за одну ночь. Но это и не важно. А вот здесь – да. 950 километров от нашего плацдарма на западном берегу Волги, под Свердловском. Такое расстояние и можем преодолеть.

— Что ты имеешь в виду – преодолеть такое расстояние? — Бэр с ужасом подумал, что понимает, куда клонит командир.

— Мы можем доставить туда отряд. Используем "Кондоры" и Ju.290[263] в качестве транспортов парашютного десанта. Он захватит площадки для посадочного десанта и подкреплений.

— А обратно как?

— Да никак, в том и красота. Как только мы соберём дивизион и захватим и Свердловск, то разрушим там всё ценное. В городе несколько станций, железнодорожных депо, фабрик и сборочных заводов. Даже просто потеря города и его мощностей станет сокрушительным ударом по врагу. Но это только начало. Затем мы отходим в сельскую местность и устраиваем рельсовую войну. Разделим дивизион на небольшие группы, завербуем местных соплеменников. Обучим их партизанским действиям, и пусть Советы испробуют своё собственное лекарство. Амерам придётся не просто восстанавливать 2400 километров дороги, но и охранять каждый её шаг!

Безумие! Бэр едва сдержался, чтобы его лицо не выдало эмоций – настолько детально Скорцени изложил свой замысел. Или ожидается, что я отнесусь к этому серьезно? Это какая-то проверка, чтобы понять, хватит ли у меня силы духа указать на очевидную невозможность схемы? Или генерал и правда сошёл с ума?

— Отто, сколько аэродромов вокруг Свердловска?

— Четыре. Два на юго-востоке от города, два на севере. Мы легко можем их захватить. Вот, — Скорцени протянул добытые снимки.

Бэр внимательно изучил их. Три посадочных полосы и один крупный, хорошо оснащённый аэродром. Но фотографии сделаны в 1928-м. Как я и боялся. Мы направляемся в экспедицию совершенно без свежих разведданных.

— У Люфтваффе есть шестьдесят Ju.290, единственных транспортных самолётов, у которых хватит дальности долететь до Свердловска. На такое расстояние они могут доставить сорок восемь парашютистов каждый. То есть мы пытаемся захватить крупнейший промышленный город силами трёх тысяч человек? На самом деле меньше. Только на выброске будет потеряно не менее десяти процентов[264]. С учётом разброса и схваток на земле, допустим, мы располагаем двумя тысячами. Мы уже знаем, что бой в русском городе это смерть без вариантов. Наши две тысячи человек просто исчезнут.

— Плацдармы в Британии мы захватили куда меньшими силами. Никто не говорит, что город надо брать с ходу – мы берём посадочные площадки, прилетают войска, и уже они захватывают Свердловск.

Так вот что стоит за этим планом. Бэр задумался. Вторжение в Великобританию было значительным и несомненным успехом 502-го дивизиона. Мы сделали невозможное – заняли плацдармы для десанта в южной Англии и удержали их достаточно долго, чтобы Люфтваффе перебросили наземные подразделения, чтобы закрепить захват. Затем, ударами с аэродромов, мы сумели захватить небольшие порты и там высадилось ещё больше войск. Да, мы осуществили невозможное – организовали успешное вторжение в Англию. Но для этого потребовалось два года планирования и приготовлений, и элитные войска для взятия ключевых объектов. Даже тогда борьба была напряжённой, и сомнения в победе оставались до самого конца. Все остальные действия 502-го дивизиона оказались или провалами, или сомнительными достижениями. Отто полон решимости провести операцию, которая покажет, что наш успех в Англии не был случайным. Отчаяние как оно есть.

— Захват английских баз был обусловлен тем, что на месте уже находились те или иные войска. Выброска парашютного десанта совсем другое дело. На каждую из этих баз потребуется более чем по батальону лёгкой пехоты, пока не подтянутся серьёзные силы.

— Можно использовать Me.323[265], чтобы сразу завезти тяжёлое вооружение. И планер 321-й модели.

— "Гиганту" не хватит дальности, чтобы просто долететь туда, не то что вернуться. Кроме того, транспортным самолётам придётся почти четыре часа находиться под угрозой постоянных атак истребителей. Планеры? Единственный рабочий тягач для Ме.321 это тройка Bf.110. У них тоже невелика дальность, а полёт в такой связке опасен сам по себе. Отто, они просто не долетят. Это не Англия, куда транспортнику нужно двадцать минут от взлёта до посадки.

Скорцени вздохнул и с неохотой принял неизбежное.

— Тогда Свердловск отменяется. Его мы не осилим. Но можно попытаться вызвать бунт местного населения и таким образом парализовать железную дорогу.

Бэр постучал пальцем по губам. Однажды это было возможно, но теперь слишком поздно. В 1941, когда люди не знали нас, и кто-то мог поверить, что мы способны сместить коммунистов, ещё могло сработать. Не исключено, что и в 1942-м. Но сейчас 1943. Каждый русский – да вообще любой человек, живущий здесь, знает: идёт война на истребление. А ещё есть американцы. Они предлагают людям третий путь, дружественный выбор, подкрепляемый богатыми дарами, на которые мы не способны. В прошлом году мы приняли на службу горстку украинцев, для борьбы с партизанами. И всё! Нет, Отто, и это тоже не сработает.

— Нам всё равно понадобятся дальние транспортные самолёты, а их не хватает. Единственный подходящий это Ju.290, а каждые два из трёх выпущенных забирает морская разведка. Люфтваффе требует больше машин, чтобы покрыть требования армии в воздушных перевозках. Я изучу вопрос и посмотрю, чем мы можем располагать. Боюсь, нам придётся подгонять операцию под транспортные возможности.

— Очень хорошо, Штефан. Займись этим. Мне нужен рабочий план, как можно скорее.

Россия, аэродром Большая Тарловка

— Добро пожаловать в Тарловку, дамы и господа, — как только C-54 зарулил на стоянку, сержант занял место у дверки пассажирского салона, чтобы спустить лесенку. Самолёт был год назад реквизирован у "Западной авиакомпании" и его интерьер лишился всех признаков гражданской машины в пользу полезной нагрузки. Его сегодняшними пассажирами стали 80 человек, прилетевших на концерт фронтовой самодеятельности. В основном все сидели на полу, но неудобства перелёта стоили бесплатных билетов на выступление Глена Миллера. К тому же билет действовал сутки. Это было редкостью американцев и вовсе неслыханным для русских.

— Что это за самолёт? — Лиля недоверчиво разглядывала ободранный салон. В её воображении не помещался четырёхмоторный транспортник, выделенный для доставки персонала на концерт и танцы.

— Это C-54. Авиалайнер Дугласа, появившийся как раз на начало войны. ВВС сразу реквизировали все собранные машины и отжали производственную линию. Авиакомпании были очень недовольны и даже грозили подать в суд на правительство, но сдались. О, сейчас выходим.

Вокруг них люди вставали на ноги, начиналась разгрузка. Лиля подхватило бережно собранную сумку. В ней хранилось её единственное гражданское платье и несколько тщательно подобранных предметов косметики. У большинства русских женщин на борту была подобная ноша с одинаковым драгоценным содержимым, и почти у каждой это оставалось единственной связью с мирной жизнью. Жизнью, к которой они почти не надеялись вернуться.

— Ваш борт улетает обратно в 10:00. Ждать никого не станут, и если кто-то опоздает, ему зачислят самоволку, — объявил сержант, прочитав выданную ему записку. — У нас тут недавно достроен квартал казарм. Они рассчитаны на группу B-26, которая прилетит только на следующей неделе. Вам там выделены комнаты. На входе вывешены списки, кому куда. Вопросы есть?

— Обратно мы полетим на этом же самолёте? — Эдвардсу было любопытно, какого размаха достигла организация.

— Нет, сэр. Эту птичку дозаправят топливом и загрузят лом от аварийных машин. Через три часа она уже улетит обратно в США, — сержант поднял глаза на Эдвардса и его гостью, и понял, что перед ним два лётчика. — Будут промежуточные посадки в Железногорске и Анадыре, а затем, после перелёта через Берингов пролив в Анкоридже. Там груз передадут на рейс в Сиэтл, проведут суточное техобслуживание и отправят назад. Так что через пять дней она вернётся с 15 тоннами всякого добра. Итого, одна неделя, один рейс. Ваш самолет прибудет завтра с партией свечей для R-1820, и после этого заберёт вас на аэродром № 108. Там он заберёт несколько важных пассажиров из Казани и отправится домой.

— Спасибо, сержант. Можно узнать, кем вы работали до войны?

— В авиакомпании, планировщиком, сэр. Вы могли и догадаться. А теперь извините…

Эдвардс и Литвяк присоединились к толпе людей, собравшихся у стенда возле новеньких казарм. Все, кто прибыл с аэродрома № 108, получили комнаты на втором этаже. Первым нашёл своё имя Эдвардс.

— Меня поселили в 212-ю с Эндрюсом, Беруэллом и Купером. Азбучная банда.

Лиля с любопытством посмотрела на него.

— Азбучная?

— По их инициалам[266]. Они втроём учились на западном побережье. Летают вместе и даже в самоволки ходят вместе. А ты с кем?

— В 227-й, с Надеждой Васильевной, Евгенией Максимовной и Татьяной Тимофеевной. Первые две – экипаж из 588-го ночного штурмового полка, а третью я не знаю.

Лиля с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться от разочарованной мины на лице Эдвардса. У русских, особенно в армии, сложились низкие требования к личной жизни, и если бы парочке припёрло, то все окружающие сделали бы вид, что ничего особенного не происходит. Она сомневалась, что американцы готовы к такому. Ну, тогда как хочет. Уж если действительно возжелает, найдёт способ.

— Посмотри, тут написано, что концерт и танцы начнутся в 19:00 в четвёртом ангаре.

— Хорошо. Тогда я зайду за тобой в 18:45.

— Отлично, — Лиля улыбнулась ему и отправила воздушный поцелуй. Если и это не включит его соображалку, ничего не поделаешь.

Россия, Большая Тарловка, ангар № 4

Ангар был новеньким, огромным и нетронутым. Его построили для обитания четырёх B-17F разом, чтобы они могли спокойно зимовать в суровых русских условиях. Ещё три таких же закончили и использовали, и два находились в работе. Здесь не было ни масляных пятен на полу, на которых можно поскользнуться, ни грязи и обломков, лезущих на глаза. Единственный B-17 запихали в дальний конец ангара, и музыканты устроились под его сенью. Всё остальное пространство предназначалось гостям.

— Лиля, ты замечательно выглядишь, — Эдвардс сказал правду. Всё время между прилётом и стуком лейтенанта в дверь она провела, прихорашиваясь. Повозиться пришлось куда дольше, чем когда-то – она уже несколько лет не притрагивалась к косметике.

— Ты хочешь сказать, что я не всегда замечательно выгляжу? — Лиля притворно обиделась. Итак, игра начинается, подумала она.

Эдвардс принял подачу.

— Обычно ты, Лиля, прекрасная охотница, выслеживающая и уничтожающая фашистских зверей. Но сегодня вечером ты – великолепная принцесса, которой все восхищаются и завидуют.

— Годный подкат, Монти, — шепнул ему Ник Роджерс, пилот P-39 из Борисоглебского, основного место базирования 588-й эскадрильи. Он сопровождал Надежду Васильевну, а другой лётчик P-39 с того же аэродрома, вел под ручку Евгению. Если не обращать внимания на разницу в форме, они походили на любую другую парочку сегодняшнего вечера. Но были и другие. Чарльз Шульц, очевидно, офицер ВВС, отличался так явно, что понимающий собеседник сразу видел – чин он получил совсем недавно. Его спутницей была Татьяна Тимофеевна. Очевидно, они только приятельствовали. Остальные шли в обнимку или под ручку, но Шульц и его дама держались рядом. Близко, но не соприкасаясь.

Наступило идеальное вечернее время. Оставалось достаточно света, чтобы всё отчётливо видеть, но приближающиеся сумерки смягчили и окрасили воздух спокойствием. Вскоре обещала наступить ночь.

С востока послышалось слабое гудение. Зажглись огни посадочной полосы, добавив земных звёзд к проявляющимся небесным. Далеко на востоке Эдвардс видел мерцание навигационных огней. Казалось, они не двигались, и на мгновение ему показалось, что он сделал классическую ошибку ночных пилотов – принял Венеру за другой самолёт. Затем проблесковые маячки ускорились и превратились в заходящий на посадку C-54. Он приземлился, двигатели взревели на реверсе, и самолёт свернул на стоянку. Огни вдоль полосы исчезли, и мир вновь погрузился в спокойное предсумеречье. Разгрузочная команда окружила транспортник.

— В начале каждого часа, — покачала головой Лиля. Точность американской грузовой авиации поражала даже больше, чем её размах. После двухдневного перелёта в тремя промежуточными остановками самолёты прибывали с точностью часового механизма.

— Круглые сутки, — тихонько сказал Роджерс, чтобы не показаться хвастуном. — Триста, а то и больше тонн важных грузов за день. Дуглас работает в три смены, чтобы обеспечить армейские ВВС.

Несмотря на расстояние, отделяющее базу от захваченной врагами территории, светомаскировка действовала, и медленно сгущающиеся сумерки затягивали здания тенью. Основные двери ангара были закрыты. Для входа открыли две маленькие боковые, и рядом с ними стояла военная полиция, проверяя документы у выстроившихся в очередь гостей. Поблизости также стояли три БРДМ М-3, две с крупнокалиберными пулемётами, одна с 37-мм противотанковой пушкой. Эдвардс посмотрел на полицейских возле броневиков.

— Ожидаются неприятности?

— Нет, сэр. Мы слишком далеко за линией фронта, чтобы всерьёз рассматривать возможность нападения. Но генерал ЛеМэй настоял на устройстве периметра. На всякий случай, мол, и заодно учения проведём. Хотя патроны и снаряды у нас боевые.

Эдвардс обратил внимание ещё на две вещи. Гул переносного генератора заставил его предположить, что мощности сети ангара недостаточно для концерта. А кроме того, через всю стоянку плыл узнаваемый аромат жарящейся говядины. Лейтенант улыбнулся сам себе. Между концертом и последующими танцами намечался перекус. Он предвидел затруднение, которое может появиться, и уже принял некоторые меры.

Оркестр Гленна Миллера был на месте и настраивался для выступления. Наконец, все заняли свои места. Миллер появился под гром аплодисментов, выглядя при этом довольно смущённым и застенчивым. Тем не менее, с каждым шагом к подиуму он обретал самообладание и властность. В миг, когда он взял дирижёрскую палочку, никто бы не усомнился, кто здесь главный. Он постучал по кафедре, и на импровизированный концертный зал легла тишина. Повернувшись к аудитории, он слегка поклонился.

— Товарищи, добро пожаловать на наше выступление. Я благодарю вас за приезд. Ещё я хочу поблагодарить организаторов и офицеров СОО, которые много потрудились, чтобы сделать сегодняшний концерт возможным.

Он обернулся к музыкантам, вновь постучал палочкой и сказал:

— Господа, готовимся играть "Сент-Луис блюз"…

Как только стихли последние звуки вступительной мелодии, настала очередь "Лунной серенады", перешедшей в "Настроение", затем в "Вязаный фрак", "Пенсильванию 6-5000" и "Поезд на Чаттанугу", последними прозвучали "Нитка жемчуга", "Наконец"' и "Каламазу". Когда Эдвардс взглянул на часы, то потрясённо увидел, что прошло сорок минут, заполненных музыкой и ощущением приятной тяжести на плече – Лиля всё это время опиралась на него. В недолгой тишине громом разразились аплодисменты, сквозь них прогудел ещё один C-54. 20:00.

— Сейчас мы уходим на небольшой перерыв. Открою вам тайну: игра на духовых инструментах сушит горло, и единственное, что может достаточно смочить его, это пиво, — Гленн Миллер сделал паузу, — ну, по крайней мере, так мне говорят музыканты. Во втором акте с нами будут выступать три дамы. Прошу любить и жаловать. Анна Шелтон[267] и Дина Шор[268]. А ещё, встречайте Клавдию Шульженко! У неё сезон в Петрограде, но она специально прилетела на A-20, чтобы петь для нас сегодня вечером.

Миллер подождал, пока утихнут рукоплескания.

— А пока мы отдыхаем, выступает Дина Шор и её квартет.

Эдвардс не был знаком с мелодией и раньше никогда эту песню не слышал. Но как только над аудиторией взлетел голос солистки, у него в горле встал ком.

There'll be bluebirds over the banks of the Volga,

Tomorrow, just you wait and see.

There'll be love and laughter and peace ever after.

Tomorrow, when the world is free

The shepherd will tend his sheep.

The valleys will bloom with grain.

And Sasha will go to sleep

In his own little room again.

There'll be bluebirds over the banks of the Volga,

Tomorrow, just you wait and see.[269]

Эдвардс краем глаза посмотрел на Лилю и увидел, как по её лицу бегут слёзы. Через более чем два года войны мир должен казаться несбыточной мечтой. Мы здесь всего три месяца, а у меня уже такое чувство. Перед отбытием в Россию мы с папаней долго говорили за бутылкой его особенного самогона. Во время прошлой войны он был пехотинцем, и наставлял меня не как отец сына, но ветеран новобранца. Одним из советов был способ остаться в здравом уме. Для этого нужно загодя считать себя мёртвым. Он сказал, что если задаваться вопросами жизни и смерти – точно свихнёшься. Тот, кто цепляется за жизнь, на грани смерти становится парализованным и теряет рассудок. Если ты признаешься сам себе, что умер в тот миг, когда прибыл на фронт, то сможешь принять всё происходящее, и сохранить способность ясно мыслить. Он сказал, что каждый день нужно рассматривать как дар, который, возможно, никогда не повторится, и брать от него всё. Хотя иногда всё же нужно вспоминать, почему мы здесь… как раз тот случай.

— Поблагодарим, товарищи, Дину Шор и её квартет. Наш оркестр готов выступать с новыми силами, и мы начинаем вторую часть концерта. Для начала мы исполним песню, третью неделю занимающую первую строчку в списке журнала "Биллборд". Клавдия Шульженко, "Казачий разъезд"[270]!

Первые аккорды были легко узнаваемыми и вызвали вздох у всех русских, кто здесь собрался. Традиционную песню обработали, добавив в музыку джазовой раскачки в американском стиле. После инструментального вступления чистый голос Клавдии Шульженко захлестнул весь ангар. Эдвардс слышал фоновый гул, ритмом совершенно совпадающий с песней. Взгляд на Лилю подсказал ему, что это русские подпевали, поддерживая лейтмотив. А потом оркестр завёл мелодию, которую лейтенант не узнал.

— "Тачанка", — шепнула Литвяк. — Такая повозка с пулемётом.

Русские пишут невероятную военную музыку, подумал Эдвардс. Когда песня стихла, освещение пригасло. Это стало сигналом для нескольких прожекторов, смонтированных под крышей. Каждый из них подсветил одну из огневых точек "Летающей крепости", стоящей у стены "Летающей крепости". Эдвардс отметил, что оружие стояло на месте, видимо специально для сегодняшнего вечера; обычно на долгой стоянке его снимали на склад. Часть присутствующих встретила эту сценку свистом, улыбками и топотом. Едва шум стих, оркестр заиграл следующую песню.

One of our planes was missing,

Two hours overdue

One of our planes was missing

With all its gallant crew

The radio sets were humming

They waited for a word

Then a voice broke through the humming

And this is what they heard:

We’re comin' in on a wing and a prayer,

Comin' in on a wing and a prayer

Thought there's one motor gone

We can still carry on

Comin' in on a wing and a prayer[271]

Это удивило лейтенанта. С самого момента, когда американские войска начали прибывать в Россию, им объяснили, что здесь атеистическое общество, и о религии упоминать не стоит. Но даже за тот недолгий срок, что он здесь провёл, успел заметить – старые религиозные мотивы до сих пор проскакивали. Несмотря на это, явные отсылки в песне стали для него неожиданными. Лиля заметила его замешательство. И хотя она была слишком хорошо воспитана, чтобы сделать замечание, его политическая наивность удручала.

— Миша, можешь быть уверен, каждая песня для этого концерта была одобрена всеми и на всех уровнях.

Первая половина концерта прошла в основном как инструментальное исполнение, вторая же состояла из оркестровок, аккомпанирующих одному или нескольким певцам. Американские и русские мелодии перемешались, и Эдвардс снова потерял ощущение времени. Когда программа подошла к концу, он по-настоящему расстроился.

— Товарищи, прошу внимания! Нам нужно примерно полчаса, чтобы подготовить место для танцев. Снаружи вас ждут закуски, обеспеченные Ассоциацией техасских скотоводов и компанией "Кока-Кола". Танцы начнутся в 21:30 и закончатся в 23:00. Потом нам придётся освободить ангар – уже завтра он понадобится по своему непосредственному назначению.

Имеется в виду, что рейды B-17 продолжатся. Даже после потери шестидесяти бомбардировщиков в одном вылете, "Летающие крепости" работают. Надеюсь, у нас получится сопровождать их на всём пути. Меня просто коробит, что они летят без прикрытия.

Ассоциация техасских скотоводов расстаралась и помогла поварам базы проявить все свои умения. На стойках жарились стейки из отборной спинной мякоти, причём жарились под чутким присмотром. Один из поваров начал нарезать тонкие как бумага ломтики, отваливая их на блюдо стратегического размера. Другой резал хлебные караваи, а третий отделял куски от огромной круглой сырной головы. К сожалению, на лице Лили появилось озадаченное выражение. Свежеприготовленный сэндвич с ростбифом был слишком сочным, и капли мясного сока могли безнадёжно испортить одежду.

— Это подойдёт? — Эдвардс достал из куртки огромную бумажную салфетку, стыренную со служебного стола. Достаточно большую, чтобы с её помощью спокойно съесть сэндвич, не рискуя заляпать единственное платье. К тому же салфетка была маслоустойчивой, вряд ли она порвётся. Компания "Корбин" вряд ли предусматривала такое использование их продукции, но она оказалась очень к месту. Некоторые, более сообразительные, уже бежали к ремонтным мастерским за бумажными рулонами[272]. Сержант-распорядитель тоже отправил нескольких своих подручных.

— Сэр, как вам оформить подачу? — повар, выстраивающий сэндвич для Эдвардса, навалил на ломоть хлеба целую гору мяса. Помощники вернулись с большими рулонами, и один из них немедленно взялся разрывать их на 70-см отрезки, а другие рванули обратно на склад.

— Лейтенант, вы спасли наши шкуры. Несмотря на всю предусмотрительность, никто и не подумал о таком. Сделать для вас и вашей дамы ещё сэндвичей?

Эдвардс оглянулся. Лиля решительно кивнула.

— Спасибо, сержант. Один с хорошо прожаренный стейком, один с полупрожаренным.

— Вот, готово. Когда дойдёте до холодильника, скажите капралу, что вас направил я. Он выдаст ещё пару бутылок "Колы".

Лиля посмотрела на чёрное содержание бутылки с некоторой подозрительностью.

— Пей, не бойся. Это народный американский напиток.

Она попробовала и задумалась.

— Жаль, но тут чего-то не хватает. Знаю!

Она запустила руку в сумку, достала фляжку с водкой, долила добрую порцию, а потом добавила и в бутылку Эдвардса. Он попробовал и был вынужден признать, что водка сделала кока-колу интересней.

— Лиля, а русские вообще выходят на улицу без запаса водки?

Она на мгновение задумалась, и уверенно ответила:

— Нет.

За их спинами приземлился ещё один C-54 и покатил по рулёжке. К тому времени, когда прибыли два следующих, танцы как таковые закончились. То, что началось чинно и благопристойно, постепенно превращалось в полевой ночной клуб. Парочки медленно двигались, более-менее попадая в такт музыке, руки дам покоились на шеях их партнёров. Шульц и Татьяна были единственным исключением – они сохраняли классическую позу танца с небольшим, но явным промежутком. Лиля перехватила взгляд Эдвардса и прошептала ему на ухо:

— Я её видела раньше. Ей пришлось пережить множество изнасилований. Поэтому она не выносит прикосновений. Повезло, что нашёлся тот, с кем она чувствует себя в безопасности. Дважды повезло, что он – хороший человек, понимает её потребности и не давит на неё. В итоге он стал основой, на которой она пытается восстановить свою жизнь.

Это был последний танец. Гленн Миллер еще раз поднялся на подиум и постучал жезлом.

— Прошу прощения, товарищи, но нам пора закругляться. Благодарю всех, что пришли. Теперь мы исполним "Интернационал" и "Звёздно-полосатый флаг".

На пути к казармам они остановились, чтобы посмотреть на звезды, усеивающие иссиня-чёрное небо. Лиля указала на одну из созвездий.

— Это Водолей.

— Мы называем его Аквариус, — это стало началом, и вскоре они показывали друг другу созвездия, сравнивая американские и русские названия.

— А это что?

— Большой Пёс.

Игру прервало появление очередного C-54. Один самолет в час выдавал высокую точность организации. Она и радовала, и тревожила Лилю. Хорошо знать, что у Родины есть такой мощный союзник. Но количество военного снаряжения и других богатств, которые завозили таким потоком, откровенно показывало, насколько её страна отстала. Что случится, когда настанет мир, а они откажутся уехать? Не поменяем ли мы захватчика на властелина? И если американцы такие умные, почему он до сих пор не нашёл место, где мы можем уединиться?

На самом деле сей вопрос в эту же минуту занимал и Эдвардса. Сначала он решил "одолжить" B-17, но у всех доступных самолётов теснились наземные команды. Оставалась возможность скрыться на открытом пространстве между взлетно-посадочными полосами и стоянкой, но он уже заметил, как туда направилось несколько других парочек. Он также не сомневался, что Лиля не захочет запачкать платье травой.

— Может, нам пойти в казармы? Там ты сможешь переодеться.

— Ты хочешь сказать, раздеться? — Лиля покосилась на него. — Будет трудно найти там подходящее место.

На самом деле всё решилось гораздо проще. Проходя мимо комнаты 212, он увидел на двери листок с большой буквой М, нарисованной на лицевой стороне. Он перевернул его и рассмеялся, а потом прочитал вслух.

— "Монти, сегодня вечером мы обитаем в другом месте. Так что комната для тебя одного. Или не одного. Азбучные бандиты".

Лиля проскользнула внутрь, и он закрыл замок. Она глубоко вдохнула, и пока расстёгивала пуговицы спереди на платье, проговорила:

— Миша, обещай мне, что хотя бы три месяца не дашь себя убить.

Он обнял её за талию под свободно свисающим платьем.

— Перед тем как я отправился в Россию, отец дал мне один совет. Он сказал, что в окопах научился воспринимать каждый день как неповторимый дар, и брать от него всё. Что бы ни случилось завтра, у нас есть сегодняшний вечер, и он бесценен.

Чувашский плацдарм, Канаш, полк СС "Германия"

Штандартенфюрер Курт Мейер только что получил приказ от командования дивизии. Он должен немедленно начать вывод части из Канаша и прямо ночью отступить к первоначальным позициям "с наиболее возможной скоростью". Как и любой другой толковый офицер, он первым делом решил, что нужно найти самого опытного унтера и обговорить с ним, как наилучшим образом выполнить приказ. Поэтому вызвал в штаб штурмшарфюрера Йоханнеса Готтшалька, чтобы тот поучаствовал в совещании.

— Мы могли бы отойти непосредственно в Орауши, туда 40 километров. Но мы не можем. На этом маршруте нет ни одной дороги, а если попытаемся двинуть напрямик, превратимся в земляных червяков. Мы уже потеряли много грузовиков, а среди оставшихся очень мало внедорожных. Значит, надо ехать по дорогам. Путь увеличивается до 50 километров. Я предлагаю использовать грузовики для буксировки орудий и миномётов, а также перевозки как можно большего числа людей. Остальные поедут на танках и самоходках. Готтшальк, как скоро мы способны выдвинуться?

— Если мы начнём погрузку немедленно, герр штандартенфюрер, то в 22:00. Это даст нам семь часов темноты. Я имею в виду, если мы ни во что не вляпаемся, то у нас будет хороший шанс отойти на первичные позиции. Но, хочу обратить ваше внимание на такое вот затруднение. У нас более четырёх сотен пленных американцев. Техники для их перевозки нет, переправить их на нашу территорию не на чем. И есть ещё кое-что…

— Говорите, Готтшальк. Я же вас для этого и позвал.

— Герр штандартенфюрер, люди слышали разговоры, что лучше попасть к американцам, чем к русским. Тогда весь остаток войны просидишь в тепле и покое.

— Я понял. Нам следует пресечь подобные рассуждения. Думаю, для начала было бы неплохо избавиться от этих пленных. Решим этот вопрос – решим и многие другие. Проследите, штурмшарфюрер.

Чувашский плацдарм, луг к западу от Кармамея[273]

— Внимание, американские военнопленные! Вскоре мы начнём перевозить вас на железнодорожную станцию в Лесниках. Оттуда вас поездом отправят в лагеря в восточной Германии. Первые пять грузовиков вскоре прибудут. Каждая такая партия заберёт сто пленных. Соберите все вещи, которые у вас есть, чтобы не задерживать погрузку.

Готтшальк слез с "Кюбельвагена" и выключил мегафон. Он не мог не признать – после унижений, пережитых из-за американцев, это назначение доставляло ему огромное личное удовольствие.

Поколения вражды в Аппалачах привили ефрейтору Джасперу Робсону острое чувство опасности. И сейчас оно просто вопило. Он оглядел участок, который последние дни служил временным лагерем для пленных американцев. Его взгляд вцепился в двухметровый каменный забор с единственными воротами. Очевидно, здесь когда-то был полевой стан. Почти инстинктивно он выбрал самое безопасное место, где человек может спрятаться, когда всё пойдёт кувырком. Он наметил себе небольшое углубление возле одной из стен, у которой лежали остатки бетонной трубы или чего-то похожего. Как можно более незаметно Джаспер стал переползать в ту сторону.

— Мне не нравится, как это выглядит, Джордж, — подполковник Уильям Лонг уже начинал думать, что капитуляция была его худшей ошибкой.

— Они говорят, что собираются вывезти первую сотню через несколько минут, но даже не начали отделять народ, — Джордж Барндоллар привык вести административные дела батальона, и наблюдаемое явно расходилось с озвученным.

Те же мысли посетили Хилла, Кертиса и Мартина. Объявление о скорой перевозке ничуть их не впечатлило. Что-то в интонациях эсэсовца заставляло не доверять его речам. Поэтому они сместились туда, где под небольшим навесом сидели четыре медсестры.

— Мэм, нам это не нравится. Если дела пойдут дурно, мы попробуем вытолкать вас на стену, чтобы вы могли сбежать. Если получится, бегите к лесу. Что бы ни произошло, не останавливайтесь.

— А вы трое? — хотя старший лейтенант Дороти Хопкинс сердцем чуяла, что ничем хорошим это не закончится, она всё-таки спросила.

— Там первые грузовики подошли, — сержант Джереми Перри указал на маленькую колонну, остановившуюся рядом с загоном. Он узнал в них британские "Матадоры", мощные внедорожные машины, в которых таилось множество мелких подлянок для водителя. Грузовики остановились цепочкой вдоль дороги, а потом сдали задом. Тенты откинулись, и из-под них высунулись рыла пулемётов в кожухах водяного охлаждения. За каждым уже сидел расчёт.

Рядовой Юджин Сирли был одним из первых, кто осознал жестокую правду. Он был недалеко от грузовиков, к тому же посреди поляны, где никак не укрыться. Но именно его положение добавило ему несколько секунд жизни. Пулеметчики открыли огонь, наведясь на края лагеря, где пленные американцы стояли гуще. Меньше чем на мгновение Юджину померещился стук дорожных отбойных молотков И только когда стали падать люди, он понял, что происходит. Недоверия хватило на несколько ударов сердца. Когда он отчаянно дёрнулся бежать, было слишком поздно. Полтора десятка пуль пронзили его, отбросив навзничь в грязь. На последних проблесках сознания он потянулся к базуке, чтобы уничтожить хотя бы один из грузовиков, но силы его оставили.

Сержант Джереми Перри сложил два и два намного быстрее. Он упал, пропуская над головой первую длинную очередь. Как только пули пролетели, он подхватился и побежал вдоль стены к грузовикам. Всё равно ни в какую другую сторону бежать смысла не было. Мысль у него осталась одна – забрать с собой хотя бы одного фашиста, пока его самого не убили. И он сделал это. Взял булыжник и метнул его в кузов ближайшей машины. Прежде, чем пулемётная очередь перерезала ему ноги, он услышал лязг удар по стальному шлему. Истекая кровью, он думал о том, что солдату полагается умирать как-то иначе.

Лейтенант Ирвин Гришэм видел, как упал его сержант, на котором скрестились трассы пулемётов. Он дёрнулся в одну сторону, потом в другую, но был убит раньше, чем успел куда-то отбежать. Почему-то он считал, что первыми скосят офицеров, и успел пожалеть только о том, что не успел отдать подходящий приказ.

Хилл, Кертис и Мартин выполнили своё обещание. Как только началась стрельба, они схватили старшего лейтенанта Дороти Хопкинс и подсадили её на стену. Потом взялись за другую медсестру, но пулемётчики заметили попытку побега. Два расчёта прекратили поливать лужайку длинными очередями и сосредточили огонь на навесе и фигурках возле него. Все трое мужчин стояли вертикально и почти неподвижно, и умерли сразу. Медсестра, которую они подсаживали, прожила немногим дольше их – пули пробили ей грудь. Хопкинс почти перебралась за стену, но была ранена в бёдра и лодыжки. Она сорвалась и упала рядом с теми, кто пытался спасти её, а сейчас смотрели остекленевшими глазами в небо.

Подполковник Уильям Лонг давно смирился с собственной смертью. Он служил в армии достаточно долго и знал, что киношные образы исключительно ошибочны. Люди не отлетают под ударами пуль и не делают театральных жестов. Они просто теряют силу и падают. Он просто почувствовал, будто какие-то его части перестали существовать, словно между коленями и землей ничего не было. Только ощущение удара, когда щека коснулась земли, и всё закончилось.

Майор Джордж Барндоллар упал рядом с ним почти одновременно. Его первым порывом было разорвать дистанцию, но на это не было времени – да и не могло быть. Он едва успел развернуться, как несколько пуль поразили его в голову. Он умер раньше, чем ударился оземь.

Капрал Ларсон надеялся, что немецкие стрелки не сумеют правильно списать расход патронов и попадут под трибунал. Как ротный писарь, он считал это достаточным отмщением, так как слышал, что немецкая армия очень строго относится к таким вещам. И уже падая навзничь, он полностью в этом уверился.

Рядовой Колин Грин не догадывался о мыслях Ларсона. Но был совершенно убеждён, что фашисты заплатят за сегодняшнее. Что американские вооруженные силы отметят этот день и никогда не перестанут искать виновных. Он вспомнил день, когда ему оперировали вросший ноготь на пальце ноги. Во флотском госпитале в Старой Майне одна из медсестёр была из апачей, и ему в память запала её жизнерадостная волчья улыбка. Прежде, чем его поглотила тьма, перед внутренним взглядом сверкнула эта улыбка.

Ефрейтор Соломон Яблонский никогда не строил иллюзий по поводу своих шансов уцелеть в плену. Вопрос был не в том, убьют ли его, а в том, когда и как. Армия предложила ему обманные жетоны, по которым он числился бы как Сэмюэль Йейтс, член епископальной церкви, но он отказался от них и носил собственные, со своим именем и звездой Давида. Над лагерем раздался его ответ на пулемётный огонь:

Да возвысится и святится Господа имя,

В мире, сотворённом по воле Его,

Да явит Он величие своё

Во дни жизни нашей,

Быстро и неизбежно,

Да благословится Господа имя

Во веки веков, аминь.[274]

Соломон Яблонский умер, восхваляя своего бога и прося его благословения для товарищей, умерших вместе с ним.

Ефрейтор Джаспер Робсон почти добрался до выбранного укрытия. Почти. Оставалась всего пара метров, когда несколько пуль пробили его спину. Он упал, стараясь проползти этот последний отрезок на локтях, но его силы иссякли. Умирая, он с ехидством пожалел немцев – теперь они обрели вечных кровных врагов в лице всего населения Аппалачей.

Чего не хватало лейтенанту Джейку Фуллеру, так это его танка. Даже при том, что "Шерманы" оказались бессильны против больших и тяжелобронированных "Тигров", всего один "Шерман" и пять человек могли поменять всё к лучшему. Он видел, как под огнём пулемётов уменьшается толпа пленных американцев, и побежал вдоль ближайшей каменной стены. Не в надежде выжить, а всего лишь затруднить работу немецких стрелков. На бегу он ощутил непонятные глухие удары в бок и увидел, что "Старая жестянка" ждёт его.

Рядовой Рональд Ньюман не получил ни единого шанса. Тяжелораненый и почти неподвижный, он упал, пронзённый множеством пуль. Ему на самом деле повезло. Войска СС у этому моменту уже сожгли американский полевой госпиталь у Канаша, вместе с пациентами.

Лейтенант Гарольд Ричардс уже познакомился с эсэсовцами. Когда они обнаружили в джипе разбитое радио и пепел шифровальных книг, то весьма рассердились и крепко избили его. Правда, никто не догадался спросить, сколько артиллерии подтянула американская армия. Ричардс решил, что это будет хороший сюрприз.

Сержант Адам Дойл видел, что его офицер упал, скошенный пулемётной очередью. Он стал одним из последних убитых, и подумал, что стоит показать гитлеровцам, как умирают настоящие ирландцы. Над лагерем разнёсся его крик:

— Пусть Агнец Божий пробьёт копытом небесную твердь и наподдаст вам под сраку, да так чтобы вы к чертям улетели!

Следом срезало и его. Штурмшарфюрер Йоханнес Готтшальк спрыгнул с "Кюбельвагена" и посмотрел на тела, укрывшие луг.

— Эй, проверьте каждое тело. Чтобы все были мертвы. Больше всего я ненавижу оставшихся в живых.

Россия, Спасск-Рязанский, штаб группы армий "Центр"

— Бригадефюрер СС Скорцени, мы собрались здесь, чтобы обсудить будущие операции 502-го дивизиона.

За право возглавить встречу со Скорцени в штабе группы армий развернулось настоящее соревнование. Благодаря беспринципной хитрости и знанию, в чьём шкафу какой скелет таится, а также полному отсутствию обаяния, победил генерал Хайнрици.

— Вы прочитали моё предложение по нападению на Транссиб?

Скорцени решил, что Штефан Бэр предоставил недостаточно смелый план – учитывая доступные ресурсы и достижимые преимущества. Тем не менее, вероятность, что его примут, оставалась.

— Прочитали, — сказал Хайнрици тоном судебного обвинителя. — И предположили, что вы, составляя план, были в стельку пьяны. На это указывает и множество других замыслов, порождённых 502-м дивизионом. Операции, запланированные столь коряво, неэффективны, либо требуют избыточных ресурсов, крайне необходимых в других местах. В большинстве случаев, ваши требования препятствовали тому, чтобы другие подразделения сухопутных войск выполнили куда более важные задачи. Изучив операции 502-го дивизиона СС за прошлый год, мы были вынуждены прийти к выводу: присутствие вашей части в России исключительно отрицательно повлияло на наше стратегическое положение.

— Но как насчёт Англии? — едва сдерживаясь, выдавил Скорцени. — Вполне вероятно, без помощи моего подразделения мы до сих пор топтались бы на французском берегу, и Британия вполне могла присоединиться к войне против нас!

— Даже будь это правдой, операция "Морской лев" закончилась прошлой осенью. Чего же вы достигли в этом году? Давайте посмотрим. Нападение на колонну грузовиков? Провал. Примитивная задача, доступная для любого пехотного отделения. Нападение на обороняемый остров? Сложное дело, я уверен, но и тут ваш провал был безоговорочным. Нападение на бронекатера из Старой Майны? Не просто неудача, но и громкая победа амеров и русских. Получается, все ваши достижения состоят из сплошной череды неудач, герр бригадефюрер. И цена их слишком высока, чтобы допускать продолжение. Вы же хотите, чтобы мы передали всю нашу транспортную авиацию для обеспечения партизанской войны на железной дороге в дальнем тылу противника. А с учётом уже потерянных на этих авантюрах ресурсов… Если бы у вашего подразделения имелся длинный список заслуг, план ещё можно было бы рассмотреть всерьёз. Но у 502-го дивизиона такого списка нет.

— Но… как же Англия? — голос Скорцени звучал так, будто жевал бетон.

— Даже слепая свинья иногда находит трюфели. Вы ничего не добились ни перед "Морским львом", ни после. А мы до сих пор страдаем от последствий ваших действий теперь. Вы безоглядно, невзирая на возможные последствия, подвергли опасности операции агентурной сети на восточном берегу Волги. И в итоге, из-за ваших действия эта самая сеть была уничтожена. Теперь мы лишены чрезвычайно важной оперативной информации. Большой американский налет стал успешным потому, что мы понятия не имели, какие силы на него выделены.

Хайнрици опустил взгляд на документы и, с трудом скрывая гнусное удовольствие, огласил:

— Было решено, что все надежды, возлагаемые на 502-й дивизион СС, оказались ошибочны. Также мы отмечаем, что общевойсковые части и отряды СС отчаянно нуждаются в пополнении. Мы не можем позволить себе держать за фронтом подразделение отлично обученных солдат, к тому же таких, которые терпят неудачи каждый раз, когда пытаются что-то сделать. Итак, 502-й дивизион отныне расформирован. Приказы и назначения о переводах уже направлены вашим заместителям. Бригадефюрер Скорцени, вы переводитесь в группу армий "Висла", там вам найдёт занятие. Я догадываюсь, что оно будет связано с продолжающимся штурмом Петрограда. Смотрите на это как на возможность отмыть репутацию. Вы свободны.

Скорцени вылетел из кабинета как пробка из бутылки. Хайнрици ухмыльнулся и взял трубку телефона.

— Хайнц, закажи мне на обед венский шницель[275] с бутылкой хорошего белого вина. И пригласи штандартенфюрера Штефана Бэра.

Когда Бэр вошёл, генерал вновь разыграл сценку с документами.

— Садитесь, Штефан. Если вы ещё не слышали, 502-й дивизион СС расформирован, его офицеры и остальной личный состав будут распределены среди регулярных частей. Как вы думаете, почему это произошло?

— Он был слишком большим, а задачи чрезмерно размашисты, вот штаны и порвались. Бывают случаи, когда такой отряд действительно может оказать стратегическое влияние на обстановку, но очень редко. Вероятно, "Морской лев" был единственным таким в этой войне. 502-й дивизион неповоротлив. Десантно-диверсионные части должны быть маленькими, с тщательно подобранным составом. Дивизион постоянно создавал видимость деятельности, чтобы оправдать численность и требования снабжения. Это приводило к дурному планированию операций и к негодным способам их выполнения.

— Это соотносится с нашей оценкой, — Хайнрици откинулся на спинку стула, как будто размышляя, но на самом деле предвкушая венский шницель. — Штефан, для десантно-диверсионной части есть подходящая задача: спецоперации. Группа армий "Центр" решила, что 502-й дивизион следует сократить до размера роты, численностью не более чем сто человек вместе с офицерским составом. Она будет действовать под строгим присмотром, подчиняясь непосредственно командованию группы армий. Это подразделение меньше, чем вам положено по званию. Но, вероятно, это может быть последний шанс подтвердить значимость десантно-диверсионных частей в наших вооруженных силах. Для этого нужен толковый командир, реалистично смотрящий на вещи. Вы готовы принять командование?

Бэр даже не колебался.

— Так точно, герр генерал.

— Отлично. Останетесь на обед? Венский шницель и белое вино.

— Благодарю, герр генерал. Замечательное сочетание, — Бэр улыбнулся про себя. Это было его любимое блюдо.

Приволжский, аэродром № 108, 360-я истребительная эскадрилья, офицерские квартиры

Мои драгоценные папа и мама, последний раз я писал вам 22 августа 1943-го, за что прошу прощения и постараюсь исправиться. Мне не разрешают сказать, где мы базируемся, кроме того, что на Волжском фронте. Это ничего вам не скажет, так как протяжённость реки более трёх с половиной тысяч километров, и я вполне понимаю, почему это разрешено. Цензура очень строгая. Все письма проходят проверку, и если мы выходим за ограничения, их заворачивают обратно и надирают уши. Папа, наверное, подтвердит, что точно так же было и Первую мировую.

Для начала хочу сказать, что я жив-здоров, даже не ранен, и всё у меня хорошо. Несколько дней назад меня повысили до старшего лейтенанта и написали представление на "Серебряную звезду". Будьте внимательны, если к вам заявится репортёр из местной газеты с расспросами о награде. Скажите, что я служу в истребительной эскадрилье "где-то в России". Честно отвечу на ваш вопрос: да, здесь опасно. Гитлеровцы – умелый и опытный противник. Есть добрые новости. Мы хорошо обучены, у нас грамотные командиры, а наши самолеты намного лучше. Но самое главное, наши русские братья за три года войны накопили огромный опыт, и передают нам всё что знают сами.

Когда мы только приехали, обитали в довольно суровых условиях. Жили в лачугах из рубероида, и всё вокруг было таким же. Всё это время инженерная служба армии трудилась как бобры. Недавно мы переехали в новые казармы, там довольно уютно. Они построены из камня, самого настоящего камня, точно такого же, из которого складывают зáмки. Почему так? Ну, его здесь много, поэтому он дешевле кирпича и местные каменщики умеют с ним обращаться.

Я живу в комнате с тремя другими офицерами, Джорджем, Уиллом и Терри. Они отличные парни. Все трое родом с западного побережья. Русские, с которыми мы каждый день работаем, великие люди. У них и так не было особых богатств, а из-за войны они потеряли почти всё. Но с нами они делятся всем, что имеют, потому что мы гости и союзники. Они готовы поголодать сами, чтобы дать нам хлебную корку. Ещё у них неописуемое чувство юмора. У нас разошлась русская байка про рабочего, которого захватили фашисты. Он сразу же добровольно согласился работать на них, сказав, что лучше поможет сотне фашистов, чем одному американцу. И каждый раз отвечал одинаково. В конце концов кто-то спросил его, чем же он занимается, а он ответил: "Могилы рою".

Армия хорошо нас снабжает, в основном мы получаем всё необходимое. Вы спрашивали, чего бы мне хотелось. Пожалуй, бритвенный набор. Армейское мыло так себе, с ним легко пораниться. Ещё, на высоте холодно, и всегда в цене вязаные носки. Еды у нас много, но она однообразная. Пришлите леденцов, вяленой колбасы или сушёного мяса. Мы не выходим с базы, и очень пригодились бы игральные карты, небольшие книги или просто библии. Это нам здорово поможет. Возможно, вас это удивит, но нам сказали их оставить при отправке, так как думали, что русским это не понравится. На самом деле, им оказалось всё равно. А ещё семейные фото. Если мелкие что-нибудь нарисуют сами, тоже высылайте. У некоторых наших ребят есть дети, они крепят их рисунки на стенде в офицерском клубе. Новые детские картинки всегда повод собраться. Когда наши русские товарищи приезжают в клуб, они первым делом идут к стенду, чтобы посмотреть на новые рисунки.

Ну, мама, пора сказать. Я сейчас сижу после вылета, разложив на кровати снимки нашей семьи, и смотрю на них. Понадобятся новые фотографии, потому что сюда надо кое-кого добавить. Как ты наверняка догадалась, я здесь познакомился с девушкой. Она, конечно, русская. Её зовут Лилия, родом из пригорода Москвы. У нас всё серьёзно, поэтому я уверен, что вы захотите узнать о ней. Ей 23 года, из рабоче-крестьянской семьи, это, по здешнему, средний класс. Выглядит она очень русской – у неё короткие, светлые густые завитые волосы и серые глаза. Большую часть времени она может выглядеть очень серьезной, но когда она улыбается, всё её лицо сияет. Как и большинство русских на нашей базе, свободно говорит на английском. И самое главное, она, как и я, лётчик-истребитель. Летать она начала самоучкой, в 14, а сейчас водит "Як" и у неё 24 сбитых. Я отправлю несколько снимков, как только их проверит цензура.

Папа, я не успел поблагодарить тебя за совет, который ты мне дал перед отъездом. Он был полезным и очень помог мне. Ты был совершенно прав. Люди, которые здесь не бывали, неспособны представить, на что это похоже. Пусть мама знает – у меня действительно всё хорошо. Небом на нашей стороне Волги владеем мы, фашисты даже перестали сюда соваться. Когда мы только приехали, они были очень агрессивны и старались напасть каждый раз, как только могли. Больше такого нет. Теперь убегают и прячутся в облаках, едва завидев "Тандерболты". Бои идут на наших условиях. Я имею в виду, что мы ищем их и заставляем заплатить за всё, что они здесь натворили. Совсем недавно мы были новичками, но теперь просто хотим быть уверенными, что делаем всё возможное.

Надеюсь, дома всё в порядке. Передавайте всем привет от меня. Остаюсь ваш любящий сын, Монти.

— Ты не сказал маме, что Джордж, Уилл и Терри уходят при первой возможности, чтобы комната на некоторое время оставалась нам, — Лиля была тронута поступком соседей Эдвардса. Она восприняла его как огромную учтивость, определённо невозможную без одобрения командования, так и не узнав, что они сделали это просто так. Или что майор Янг, узнав о переменах, просто улыбнулся и пожал плечами. Только потом он с глазу на глаз сказал Эдвардсу: "Будь там, где должен быть, и делай что должен. Для всего прочего у тебя есть здравый смысл".

Она лежала на кровати, читая письмо Монти домой и молча улыбалась на всё невысказанное им.

— Есть другая версия анекдота про могильщика.

— Какая же?

— Горожанка продаётся гитлеровцам всего за копейку. Однажды её клиент, отдавая копейку, спрашивает, почему она берёт так мало. Она говорит, что готова обслужить за ночь сто немцев по копейке с каждого, чем одного американца за десять тысяч. Он снова спрашивает, почему. А она говорит: "Потому что у меня сифилис".

Эдвардс расхохотался.

— Годно, но маме я такое рассказать не смогу. Разве что папе.

Лиля прочитала о себе и засмеялась, в восхищении болтая ногами. Она знала, что все, кому известно об их отношениях, думают, что оставаясь наедине, они просто занимались любовью. На самом деле они гораздо чаще просто вместе отдыхали, разговаривали, узнавая друг друга. Она разглядывала американские журналы из офицерского клуба или вслух читала Монти русские народные сказки из принесённой с собой книги. Постепенно она начала учить его русскому языку. И только потом, когда сходило напряжение от полётов и боев, они забирались в постель.

— Хочешь сегодня поужинать в офицерском клубе? — несмотря на развивающиеся близкие отношения, русские офицеры могли поесть в американском клубе только как гости американских, которые будут ответственными за гостя.

— У меня есть идея получше, — Лиля улыбнулась. — Не хочешь ли ты сегодня прийти к нам в гости? Сегодня у нас традиционный ужин, глядишь, тебе и понравится?

Эдвардс собирался сказать "нет", когда до него дошло. По русским меркам он был богатым человеком и жил соответственно. Лиля чувствовала себя неловко оттого, что он часто приглашал её в клуб, и не хотела, чтобы это выглядело так, будто она его использует. Ещё он понял – для неё важно проявить ответное гостеприимство.

— Конечно, очень хочу. Немного позже.

— Давай.

Приволжский, аэродром № 108, 866-й истребительный полк, офицерская столовая

Лиля прошла к столу, за которым оставалось три свободных места. Эдвардс помог ей сесть и уселся сам. Колдунов заметил, как они вошли, и поспешил присоединиться. На полностью занятый стол можно было подавать. В глубине кухни один из поваров обратил на это внимание и отдал распоряжение накрывать.

— Нам нужно брать всё самим? — шепнул Эдвардс.

— Нет, Миша, помощник повара сам всё принесёт.

Лиля старалась скрыть, насколько проголодалась. По понедельникам повара старались проявить свои умения.

— Один большой генерал осматривал авиабазу, но его по ходу дела успели здорово напоить. Когда он добрался до столовой, то споткнулся, упал и неслабо расшибся, — безо всякого сочувствия поведал Колдунов. — И прямо с больничной койки издал приказ, чтобы еду лётчикам приносили за стол.

Эдвардс посмеялся, а потом посмотрел на поставленный перед ним поднос. Тарелки громоздились на нём кучей. На мгновение он подумал, что это специально для него, но, украдкой оглянувшись, убедился, что у всех русских офицеров так же.

Лилия показывала на разные тарелки.

— Начинаем с салата с яйцом вкрутую и сыром кашкавал. Потом зелёные щи, суп со щавелем и почками. За ним каша с колбасой, и заканчиваем хлебом с маслом и вишнёвым вареньем. Похоже, она уже созревает.

Эдвардс взял миску с салатом и изучил её. Что за зелёные овощи там, он не распознал – явно выделялась только тёртая морковь. Сыр был молочно-белым, а венчало всё это свежесваренное яйцо. Его удивило и восхитило, что салат свежий, овощи хрустящие, прямо с грядки. По сравнению с надоевшим омлетом из яичного порошка, это было роскошью.

— Лиля, это же здорово. Я несколько месяцев не ел свежего салата. Как он приготовлен? Всё, что у нас – или из консервированного, или из сушёного.

Ее глаза довольно искрились.

— Наши армейские каналы снабжения… — она сделала паузу, подбирая слово на английском.

— Несущественны? — предложил Колдунов.

— Не совсем. Понимаешь, всё идёт на фронт. А мы позади, и приходится заботиться о себе самим. Поэтому каждый день повара и их помощники едут в местные колхозы, и закупают всё свежее. Другие идут в леса и поля, чтобы высмотреть что-то подходящее. У нас превосходный повар, он подобрал грамотный персонал, поэтому у них всё получается. Конечно, есть нормирование. Поварам выделяется бюджет, вот исходя из него они и работают. Получается, например, два яйца на человека в неделю. Если хочется добавки, уже надо искать и добывать.

— Зима с 41 на 42-й была ужасна, — мрачно сказал Колдунов. — Фашисты при наступлении глубоко вклинились на нашу территорию, и мы потеряли почти весь осенний урожай. В достатке еды не было ни у кого – даже генералов качало от истощения. Из-за нехватки продуктов умерли многие сотни тысячи. Если бы не помощь от вас, австралийцев и новозеландцев, умерли бы миллионы. Сейчас дела намного лучше, но мы никогда не забудем тех, кто поддержал нас в самое тяжёлое время.

— Мы благодарны за многое. Очень хорошо, что вы пришли на сегодняшний ужин, — четвёртый сотрапезник поднял взгляд. — Да, прошу прощения. Капитан Рукосуев, Валентин Яковлевич, замполит 866-й.

— Политический офицер, — одними губами подсказала Лиля.

— Добрый вечер, товарищ капитан, — старательно проговорил Эдвардс. — Мне самому здесь нравится. Свежие продукты это просто подарок. Можно кое о чём спросить? Я заметил, что стол накрывают, только когда все места заняты. Почему так?

— Ужин в России самая важная часть дня. За ужином собирается вся семья, и блюда подают, когда все пришли. Вот такая небольшая церемония напоминает нам о мирной жизни.

— Спасибо, — Эдвардс понемногу ел суп. Как и большинство американцев, он старался избегать субпродуктов, но понимал, что сейчас в пищу идёт всё, что можно срезать с туши. И весьма удивился, найдя, что вкус щавеля и мелко нарезанных почек очень хорошо сочетаются. — В наших семьях почти так же. Дети приходят домой из школы, дожидаются отца с работы, и все мы едим ужин вместе. Как правило, жена уже знает, когда надо готовить на всех. Муж говорит: "Дорогая, я дома", и когда он переоденется, ужин уже подан.

— Миша, а кем работает ваш отец?

— В металлургической компании, он специалист по заключению сделок. Когда компания договаривается о контракте на поставку стали, его задача точно вычислить, сколько её потребуется, чтобы можно было выставить предложение. Если он завысит результат, контракт получится слишком дорогим и уйдёт к другому поставщику. Если ошибётся в обратную сторону, будут убытки.

— То же самое и у нас. Конечно, это измеряется не через прибыль и убытки, но количество стали, поставляемой заводами, соотносится с потреблением ресурсов. Если возникает перерасход, это повод для расследования.

Рукосуев скрыл своё восхищение тем, в какую сторону повернулся разговор. При назначении на эту должность ему сказали, что он будет в непосредственном соприкосновении с американцами, и объяснили, что требуется сделать. Мы должны показать, что русские и американцы не так уж и отличаются. Мы можем быть непохожими, иначе одеваться и по-разному верить, но мы точно такой же народ. Защищаем свои семьи и Родину от нацистов, не хотим умирать, но не боимся пойти на смерть, если это необходимо. Только я не догадывался, насколько легкой окажется задача. Просто потому, что это правда. Во внезапном озарении капитан понял, что за этим небольшим столом и во множестве мест вдоль восточного берега Волги создаётся нечто намного большее, чем просто союз.

К западу от Чувашского плацдарма, на подходах к Калинино, 2-я бригада 2-й танковой дивизии

Передовой дозор 2-й бригады находился всего в трёх с половиной километрах от предместий Калинино. Это было значительным достижением – он захватил господствующие высоты и подтаскивал самоходную артиллерию на позиции, с которых можно начать артподготовку. Орудия будут вести огонь всю ночь, а утром в бой пойдёт пехота. Хармон понимал, что ему придётся допоздна продумывать различные варианты, доступные фашистам, и соответствующие контрмеры. Один за другим либо скопом. Но эти размышления никак не помогали ответить на всё более назойливые вопросы из главного штаба, почему он так медленно продвигается. Неделю назад он вообще не смог бы найти ответ. Сегодня – да, но не было уверенности, что людям понравятся его доводы.

Снаружи, за тонким брезентом палатки, раздался рёв двигателей и послышалась какая-то бурная деятельность. Откинутый полог вызвал внезапный порыв ветра, угрожающий разметать бумаги и карты. Он удержал стол как раз вовремя, чтобы увидеть, как влетает генерал Паттон.

— Эрни, чёрт возьми, чем вы тут занимаетесь? Вы ведь должны быть уже в пятнадцати километрах западнее этого треклятого города.

— Джордж, план этого наступления – просто говно. Груда свежего, ещё дымящегося навоза, — Хармон вполне усвоил манеры и метод генерала Джорджа Паттона. Надавил, немного отошёл, надавил сильнее. Только не сдаваться и не идти на компромисс. — Он либо для мудрецов, либо для дурацкого слепого повиновения. Но мы-то не дураки, и я не собираюсь вести под огонь своих парней только чтобы достичь пары карандашных отметок на куске грязной бумаги.

Паттон не мог с этим поспорить. Хармон цитировал его самого.

— Прекрасно, Эрни. А теперь просто объясни мне, что происходит, и почему.

— Что – проще всего. Вы сами указали на это. Мы не можем начать быстрый прорыв и рвануть вперёд так, как это описано в довоенных пособиях. Ими просто невозможно руководствоваться. По крайней мере, не на войне с гитлеровцами, а может быть и на любой войне. Говно, выдуманное британским генералом, как его там, Фуллером[276]? Люди, добравшиеся до его книг, так и не поняли – почти всё, что он написал, было теорией! Равно как и всё, написанное нами, такое же теоретическое дерьмо. Давайте-ка я вам покажу кое-что. Самое опасное оружие фашистов, с которым сталкиваются наши танкисты.

Хармон потянулся к столу и взял деревянный столбик, покрашенный белым.

— Вот. Это стоило нам самых больших потерь, чем что-либо другое, пока один из рядовых не обратил внимание и не догадался, для чего он.

Паттон с любопытством посмотрел на кусок дерева.

— Метка для минного поля?

— Горячо. Фрицы любят устраивать выносные позиции. Ничего существенного – одно старое противотанковое орудие, несколько пулемётов для прикрытия, и личный состав с бору по сосенке. Орудие обычно 37-мм, иногда 50. 75 и 88-мм они берегут для главной оборонительной линии. Старые пушки едва-едва могут справиться с "Шерманом". У них есть шанс на всего один выстрел, прежде чем мы сровняем там всё с землёй. Поэтому они предварительно измеряют расстояния, и расставляют вешки у тех мест, где уже можно поразить танк, но достаточно трудно заметить, откуда прилетел снаряд.

Теперь мы поняли значение этих вешек. Ребята смотрят по сторонам, если видят хоть одну – понимают, что опасность близко. Такие предостережения снизили потери наших танков, а ещё мы научились рывками преодолевать промежутки от одной вешки до другой. Они не очень большие. Между выносными опорными пунктами малое расстояние, гитлеровцы возводят их почти с такой же скоростью, как мы уничтожаем. Несколько человек, какое-нибудь бросовое вооружение, и готово. Только помоги нам бог, когда они получат гранатомёты. Несколько штук попало в руки колбасников, их наверняка скопируют. А это означает, что мы не можем топтаться на месте – иначе пропадём ни за грош. Мы должны постоянно давить на немцев, продвигаться, уничтожая их силы наверняка. Тогда фашистский фронт растянется, как резинка, и в конце концов треснет. Вот уже после этого мы пойдём в прорыв. Но никак не сейчас.

Паттон пристально посмотрел на Хармона, радуясь услышанному. Продуманный и взвешенный анализ ситуации. Теперь следующая часть.

— Что нам требуется, Эрни?

— Для танковых подразделений нужно больше пехоты. Я могу изложить доводы для замены легкотанковых рот мотопехотными. Такое сопровождение нас нисколько не замедлит. Как только мы видим вешку, бойцы спешиваются и проводят доразведку вместе с танками. Джордж, можно распространить приказ? Пехотинцы должны сопровождать танки, прикрывая их вместе с полугусеничниками, чтобы подавлять огневые точки фашистов. Кроме того, необходимо полностью контролировать поле боя. На оперативном уровне мы это уже делаем, но так надо везде. Когда бой ведёт американское подразделение, требуется уверенность, что никто другой не влезет случайно под огонь либо не скроется от него. Странное дело, русские практикуют такой манёвр на тактическом уровне, но не в оперативном и стратегическом масштабах. Мы – наоборот. У нас по половине ответа на вопрос, и надо бы их объединить.

— Штурмовики и "Тандерболты" всё чаще работают вместе, и у них хорошо получается. Я поговорю с Икером и Новиковым[277], получится ли у нас расширить совместные операции. Новиков – чертовски хороший парень для советского, и к тому же личный друг президента Жукова. Он умеет добиваться цели. И, только между нами, "Тандерболтов" будет ещё больше. Ещё две группы к концу следующего месяца, а также четыре группы B-26. К исходу октября у нас будет три полных крыла P-47. Я могу что-нибудь ещё сделать?

— Конечно. Можете устроить выступление? В войсках до сих пор ходит "болезнь Фредендаля". Большинство парней думает, что никто из начальства не знает и не заботится о происходящем здесь. Просто показаться перед всеми будет стоить целого артиллерийского батальона. Хорошо бы поблагодарить рядового Саутарда. Именно он разобрался с белыми вешками.

— Добро. Пусть он через пять минут начнёт мыть фары моего броневика. Опишите все, о чём вы рассказали, всё, что ещё придёт в голову, и отправьте мне. Я заставлю своих людей перевести ваши выкладки в тактическое руководство, и мы доведём его до каждого солдата на линии фронта. Никто не погибнет в зоне моей ответственности только потому, что кто-то кому-то чего-то не рассказал.

Через пять минут сержантский голос проревел: "Саутард, вымой фары на броневике генерала Паттона. Да как следует, а то если он влетит в канаву и свернёт шею, нам могут вернуть Ветреного Фредди". Паттон подождал приличествующее время, проверил свой внешний вид, "надел" суровое лицо и поднялся наверх. Оглядев собравшихся, он сделал выбор в пользу определённой импровизации.

— Вольно. Буду краток. Ещё никто не выигрывал войну, умирая за свою страну. Выиграть её можно только заставив врага умереть за его страну. А значит, воевать будет тяжелее – ибо каждая капля пота сейчас спасёт литр крови потом. Поэтому, чем упорнее мы наступаем, тем больше фашистов убиваем. Чем больше умрёт их, тем меньше умрёт наших. Настойчивое продвижение означает меньше жертв. Я хочу, чтобы все вы это усвоили. Даже раненый способен сражаться. И это не пустой трёп. Мне нужны люди, такие как один лейтенант в перестрелке, случившейся километров десять назад. Налетев на фашистского пулемётчика, он оттолкнул одной рукой ствол, другой сорвал с него каску, и ею же его забил. Потом поднял пулемёт и убил ещё одного. Всё это время у него была пуля в лёгком. Вот вам пример! Вот американский солдат!

Не думайте, что герои есть только в сказках. Любой человек в армии жизненно важен. Поэтому – никогда не расслабляйтесь. Не считайте свою работу мелочью. Что будет, если каждый водитель грузовика при звуке снарядов обоссытся и выпрыгнет в канаву? Такой трусливый гад может сказать себе: "Обо мне никто не вспомнит, я один из многих тысяч". В какой жопе мы бы мы тогда оказались? Но, благодарение богу, американцы так не говорят. Все делают свою работу. Важны все. Ремонтники нужны, чтобы поддерживать оружие и снаряжение в порядке. Снабженцы нужны для поставок обмундирования и еды – потому что там, куда мы идём, даже украсть нечего. Даже последний поварёнок, который кипятит воду в столовой, чтобы вы не бегали в сортир каждые пять минут, занят важной работой. Вот, например, рядовой Саутард. Он, увидев белые вешки, понял, для чего они нужны. Доложил своему командиру, и теперь о них знает вся армия. Оглянитесь. Кто-то из вас стоит здесь только потому, что рядовой Саутард выполнил свой долг и перевыполнил его. Генерал Хармон, а почему он ещё рядовой? Повысьте его. Хотя бы до капрала. Ладно, сучьи дети. Вы знаете, что я чувствую. Я буду горд вести вас в любой бой, когда угодно. Всё!

Паттон спрыгнул и обошел броневик спереди.

— Саутард, чем занимаешься?

— Отмываю вам фары, сэр.

— Спасибо, — Паттон понизил голос, чтобы никто не мог расслышать, — я прослежу, чтобы твои родители получили письмо с рассказом о том, как деятельно вы служите своей стране и как я горд служить вместе с тобой.

— Сэр, могу я вас попросить об одолжении? Вы могли бы написать на заклейке конверта "DESIGN"?

Глаза Паттона слегка сузились.

— Я знаю "SWALK"[278], "EGYPT"[279] и "BURMA"[280]. А это что означает?

— "Не волнуйтесь, новости добрые"[281]. Для большинства семей армейский штемпель означает нечто обратное, сэр.

Это заставило Паттона задуматься.

— Совет более чем хороший, сынок. Так держать, и к концу этой войны генералом станешь.

ГЛАВА 13

ЖАЖДА МЕСТИ

Округ Колумбия, Вашингтон, кабинет Джозефа Кеннеди

— Сэр, тут к вам какой-то офицер рвётся, — у секретаря было такое ощущение, что лучше бы он сегодня сказался больным.

— Ему назначено? И кто это вообще?

— Капитан II ранга Ян Флеминг, с британского Королевского флота. Не назначено.

— Ну и гоните его в шею.

— Сэр, он настаивает, что это весьма срочно. Говорит, по вопросу лейтенанта Крэйга.

Секретарь расслышал, как у начальника перехватило дыхание.

— Вот как. Впустите.

— Благодарю, что нашли время для меня, сэр. Я прошу прощения за назойливость, но это на самом деле более чем безотлагательно. Я только что вернулся из Англии. Сведения, которые мне там передали, вы должны увидеть прямо сейчас.

— Англия? Кого вы там видели, Галифакса?

— Нет, сэр. Извините, но я связан клятвой. Могу только сказать, что эти люди знакомы вам по времени службы послом в Лондоне. Они попросили меня передать это вам.

Флеминг протянул папку. Она была в обычной обложке Аналитического управления флота. И обложку, и содержимое тщательно подобрали в штабе Свободного Королевского флота в Оттаве, пока Флеминг летал в Казань и обратно. Самой мякоткой являлся материал, переданный Джоном Кеннеди чекисту Напалкову в госпитале Старой Майны. Для сокрытия источника в него добавили воды и преднамеренных ошибок. Ян, наблюдая за Джозефом Кеннеди, подумал: а он очень патриотичен. Краснеет, белеет и синеет в надлежащем порядке, а теперь сдвигается в лиловый.

Когда Кеннеди наконец заговорил, его голос походил на карканье ворона.

— Как вы смеете использовать семейную трагедию подобным образом? Я должен вас убить за такое.

— Сэр, я всего лишь курьер. Суть вопроса вот в чём. Люди, попросившие меня доставить документы, не чувствуют, что вы придерживаетесь правил сделки. Безотносительного того, существует ли какая-то сделка вообще. В конце концов, они делали одну политическую и военную ошибку за другой три года подряд. Уверен, их деятельность, — он показал на стопку бумаг, — ещё одна грубая ошибка. Огромная и с далеко идущими последствиями. Я был бы рад помочь вам уменьшить ущерб от неё. Откровенно говоря, сэр, необходимость доставить эту папку вызывала у меня отвращение, а её авторов счесть за презреннейших из людей. После прикосновения к ней мне хочется вымыть руки карболовым мылом.

— Тогда почему же вы пошли на это? — голос Кеннеди дрожал от гнева, но в нём появился оттенок любопытства.

— Сэр, я офицер не Королевского флота, а Свободного Королевском флота. Ещё я член Сопротивления. Мой брат, Питер Флеминг, лидер сопротивления. Мы ориентированы на Содружество. Участие Британии в нём приостановилось июне 1940 и то, что было Британским Содружеством, теперь Содружество Наций. Могу честно сказать, что когда с этим ознакомились представители от каждой страны, они были точно так же потрясены. Индийский атташе в Оттаве вообще сказал: "Это как-то совсем бесчестно". Они, в любом случае, готовы вам помочь. Чем больше времени у них будет, тем больше они смогут сделать.

— Если вы член сопротивления и "Свободной Британии", почему для доставки этой мерзости выбрали вас?

Фламандец мысленно задержал дыхание. Это был ключевой момент встречи. Если он успешно преодолеет его, игра не закончится, но произойдёт существенная подвижка в нужную сторону.

— Всё верно, сэр, я член сопротивления. Мое выживание зависит от сокрытия этого факта. Для Лондона я – лояльный офицер Королевского флота. Если они пронюхают, мне конец.

— Но ведь это похоронит вас, — Кеннеди, похоже, сам не понял юмора в своём замечании. — Так чего хотят люди в Лондоне?

— Такие как я, не удостаиваются похорон, сэр. Неглубокая грязная дыра, в лучшем случае. Насчёт того, что хочет Лондон, всё довольно просто. Они хотят, чтобы вы использовали всю свою власть и влияние, чтобы устроить выход Америки из войны. Иначе это разлетится по страницам всех газет мира.

— Даже не рассматривается! Невозможно! — вновь взорвался Кеннеди. Флеминг наблюдал, как он опять меняет цвета. В итоге сенатор позеленел – до него дошли все последствия капкана, в который он влетел. Публикация содержимого этой папки уничтожит его, навсегда покончит со всем его авторитетом. Выполнить требования правительства Галифакса означает то же самое. Вывести США из войны сейчас просто невозможно. Никоим образом. Время размышлений прошло. Это была бы та же ошибка, которую совершила клика Галифакса в 1940-м. Приемлемое и где-то даже одобряемое в январе стало анафемой в июне. Флеминг подумал, что будь в закрученной им интриге вообще хоть капля правды, это был бы блестящий политический трюк для краха карьеры Кеннеди.

— Вы сказали, что Содружество готово помочь мне. Почему? И какова цена?

— Никакой цены, сэр. В целом, это вопрос общей благопристойности. И практичности, конечно. Если такой способ станет приемлемым дипломатическим поведением, то вся международная дипломатия будет спущена в сортир. Кроме того, считайте нашу помощь демонстрацией добросовестности.

Кеннеди немного расслабился. Он понимал, что его покупают, но не понимал, чем. Определённо он мог сказать только одно – ему предлагают выход из западни.

— Что вы задумали?

— Нам нужно сначала выяснить одну вещь, чтобы сорвать эту попытку. Найти её место в картине, так сказать. Аналитическому управлению тоже не понравился столь грубый шантаж. Честно говоря, сэр, мы сами не поняли, почему документы передали через них. Обычно это работа для СИС, или как их называют вовне, МИ-6. Объяснения мы пока не нашли. В Аналитическом управлении эти сведения готовы похоронить, а для прессы они подсунут переиначенную историю о вашей опрометчивой речи в 1940-м[282]. Газетчики прочитают её по диагонали, пометят как старьё и выбросят. И вопрос решён.

— И что же вы посоветуете? — Кеннеди снова успокоился.

— Мы должны что-то предложить взамен. Они будут сильно рисковать, поставив под удар множество людей, и риск необходимо компенсировать. Откровенно говоря, сэр, вы сами ничего для них не значите. Им требуется предложить нечто действительно стоящее. Единственное, что им пригодится, это разведданные. Они нужна для планирования антигерманских ударов в рамках движения Сопротивления. А здесь есть затруднение. План бригадного генерала Донована по созданию централизованной русско-американской разведслужбы выводит Содружество за скобки. Я думаю, что это совпадение – хотя могу ошибаться – такой шаг также лишит спецслужбы Содружества средств, которыми они смогут обезвредить данные документы.

Существует альтернативная схема под названием "Золотой глаз". Она предполагает создание комитета по разведке в составе представителей всех разведслужб союзников. И все службы подотчетны комитету. Эта схема даст доступ к механизмам, с помощью которых шантаж будет сделан невозможным. Как я уже говорил, сэр, это не требование или сделка. Содружество поможет вам в любом случае. Но это самый верный и быстрый способ вытащить вас из этой передряги. И все в выигрыше.

— Кроме бригадного генерала Донована.

— Он продемонстрировал вам добрую волю, сэр?

— Нет, отнюдь. Ограничился обещанием. Договорились. Я использую свое влияние, чтобы запустить работы по плану "Золотой глаз". Через месяц или около того вы должны увидеть первые результаты моих действий. Будет ли этого достаточно?

Флеминг кивнул.

Кеннеди нажал на кнопку селектора.

— Пожалуйста, сообщите сотрудникам приёмной, что капитан II ранга Флеминг имеет право прохода в любое время, с предварительной записью или без.

Когда он покидал кабинет, то с трудом сдерживал ухмылку. Когда война закончится, я начну писать шпионские романы. Если я смог продать эту кучу дерьма, то смогу продать что угодно.

Его ожидал лимузин. Забравшись на заднее сиденье, разведчик торжествующе поднял вверх большой палец.

Чувашский плацдарм, Каликово, 746-й танковый батальон 83-й пехотной дивизии

Старший сержант Фредерик Мерримен вернулся на свое место в "Шермане". 746-й батальон пополнили новыми танками и в основном новыми экипажами. Ядро ветеранов распределили между экипажей новых машин.

— Внимание, частокол!

Предупреждение разнеслось по всему батальону и его прикрытию. Кто-то где-то заметил белую вешку на обочине и выкрикнул кодовое слово. Водитель тут же бросил танк назад и начал пятиться, как и все позади. Пехота выбралась из полугусеничников и броневиков, готовая выбить немцев из опорного пункта. Хотя колонна шла с приличной скоростью, реакция оказалась достаточно быстрой.

Мерримен мог поклясться, что в зазоре между стволом орудия и верхней частью корпуса промелькнула красная искра бронебойного снаряда.

— Дымовой, опушка на 11 часов, 300 метров, — позицию он угадал по траектории и дальности полёта, предположив, что противник вооружён 50-мм пушкой. M4 покачнулся. Мехвод развернул танк лбом к направлению обстрела, чтобы подставить самую толстую броню. Грохнуло 75-мм орудие. Донный трассер прочертил линию, закончившуюся вспухающим белым облаком дыма. Опушка, казалось, вспыхнула по всей длине – на неё обрушилось множество дымовых и фугасных снарядов. Танки и бронетранспортёры покатились вперёд. Раньше неопытные американские танкисты рванули бы на всей скорости, позабыв про пехоту. Те дни миновали, и опыт, заменивший старые привычки, обошёлся дорого. Они шли со скоростью пешехода, постоянно высматривая засаду. В промежутках двигались полугусеничники, постоянно стреляя из пулеметов на подавление. Пехота держалась позади. С места предполагаемой фашистской позиции тоже стреляли, но густые облака удушающего дыма исключали прицельный огонь. От брони рикошетили пули, редкие росчерки бронебойных снарядов в основном пролетали выше или между машин. Попали только в один танк, 50-мм болванка ушла в сторону. Потребовалось всего несколько минут, чтобы техника приблизилась на полсотни метров. Танки остановились и обрушили огонь на позиции фашистов. Пехота рывком набрала темп, пробежала между машинами и у опушки метнула гранаты. Последовала короткая, жестокая перестрелка из автоматов и пулемётов, прежде чем по радио прозвучало победное сообщение: "Позиция занята. Вражеские силы ликвидированы".

Доклад Мерримана был кратким. Вражеская позиция найдена, атакована и занята. Фашистские войска ликвидированы, уничтожено два противотанковых орудия, три пулемета, 15 человек. Свои потери: 12 убитых, 17 раненых, один танк получил попадание, но не поврежден. Фашисты все ещё наносят нам потери, но разница постоянно уменьшается. Слава богу, здесь не было ни одного из этих чудовищных "Тигров". Исчезли так же таинственно, как появились.

— Лазейка-5, это Новичок. Нам приказано продвигаться до следующего населённого пункта. Называется Кармамей. Его надо взять и удерживать.

Мерримен посмотрел на свою карту. До Кармамея оставалось чуть больше четырёх километров.

— Принято, лейтенант. Мы зайдём с северо-запада. Пусть потом колонна подтянется с западного ракурса и зайдёт с юго-запада, прямо в город.

В промежутке тишины старший сержант отчётливо слышал шелестение карт.

— Лазейка-5, Дача[283] подтверждает. Делайте как сказали. Мушкет-3 последует за вами в качестве пехотной поддержки. Следите за вешками.

— Так точно, Новичок. Выдвигаемся.

Два танка в сопровождении трёх бронетранспортёров тронулись с места. Короткий просёлок вывел их на дорогу. По карте выходило, что она сначала идёт на северо-запад, потом загибается на запад и только после этого на юго-запад. Все смотрели по сторонам, чтобы не прозевать вешки или что-нибудь другое странное либо неуместное в пейзаже. Кто-то вслух предположил, что гитлеровцы вскоре догадаются – американцы знают о назначении белых столбиков, и придумают что-то ещё. Тем временем Мерримен, разглядывая длинный язык леса, уходящий на север, понял, что это южный фас "Колхозного прохода", промежутка, по которому отходила 83-я пехотная. Дорога лежала всего в полутора километрах севернее, а Яндобские высоты в пяти километрах на восток.

Когда Кармамей показался в виду, Мерримен приказал остановиться. Городок казался вполне мирным, но никогда не помешает проверить.

— Глянь, мы здесь, — водитель протянул карту. Его палец указывал на маленькую возвышенность прямо по курсу, у подножия господствующего холма.

— Вышли точно туда, куда собирались. Вот только там на поле… Что это за чёрный дым из-за холма? — он присмотрелся. Ничего подобного он раньше не видел. Это не было похоже на признаки разбитой техники или горящего топлива. Слишком редкая пелена. Внезапно вспомнив о бинокле, Мерримен поднял его к глазам, и понял, что он видит.

— Джо, это не дым. Это вóроны. Сотни и тысячи воронов.

Чтобы они в таком количестве куда-то слетелись, была всего одна извечная причина. Вóроны скапливались всюду, где случается беда и появилась пожива. Заряжающий Мерримена был из Техаса, и сразу заключил:

— Сержант, если дома мы видели, как кружат канюки, это означало что-то мёртвое. А такая туча… там очень много мертвецов.

Маленькая колонна снова тронулась и вскоре приблизилась к месту. Всего нескольких минут хватило понять, что никакого сопротивления они не встретят. Когда танк снова остановился, в ноздри Мерримена ударило зловоние. Он выглянул из башни, осмотрел ворота и весь остальной загон, и едва успел свеситься за борт. Его стошнило.

— Сержант?

— Это наши ребята. Фашистские скоты расстреляли их. Несколько сотен. Убили всех и бросили тела гнить.

Мерримена схватился за крупнокалиберный пулемёт, установленный на обечайке люка, и дал в небо длинную очередь. Вороны от испуга попытались разлететься, но некоторые так наелись, что не смогли взлететь и короткими прыжками поскакали прочь.

— Мушкет-3, высаживайтесь и оцепите район. Ничего не трогайте. Мы должны собрать все доказательства.

Мерримен повернулся, заметив выросшую возле танка фигуру.

— Сержант, я Роберт Капа, фронтовой фотограф. Скажите, что… ох ты ж, матерь божья.

— Снимайте всё, что можете. Общую картину и каждое тело. Делайте по несколько кадров, я достану вам плёнку. О, Иисусе, даже ада будет мало для расплаты за такое. Новичок, это Лазейка-5. Сэр, вы нужны здесь немедленно. Фашисты убили сотни наших пленных… Да, сотни… Нет, я не преувеличиваю, тела повсюду… Брошены как есть, их уже расклёвывают птицы… Тут рядом Роберт Капа, он уже занялся съёмкой. Погодите. Роберт, вам какая плёнка нужна?

— "Кодак". Если найдётся, новая "Кодаколор".

— Сэр, вы слышали? "Кодак" и всю цветную, что у нас найдётся. Пусть подъедет кто-то из командования. Санитарные машины, грузовики и всё такое. Нет, я не думаю, что кто-нибудь выжил, но всё равно проверю. Обязательно военную полицию. Когда об этом узнают, немцев никто в плен брать не будет.

Мерримен отпустил радио и вновь оглядел местность. Ночью, когда он ушёл в разведку, фашисты уже захватили центр американских позиций. Ему пришлось решать, куда идти, на восток или на соединение с силами в Канаше, чтобы помочь с обороной города. И пошёл на восток. Сейчас он однозначно был уверен, что имел все шансы лежать здесь же.

Волга, Ульяновское сужение, бронекатер ПР-73

Столько бронекатеров южнее руин моста Кеннеди ещё ни разу не видел. Два 42-метровых "Хакинса", шесть "Элко" и больше десятка русских катеров. Среди них затесалась даже старинная паровая канонерка начала века, "Красный металлист" со 130-мм орудием. Ветеран обеспечивал силовую поддержку, забрасывая тяжёлые снаряды через гряду холмов, которая не позволяла накрыть цели огнём с восточного берега. Американские бронекатера сместились южнее, и из своих трёхдюймовок простреливали пространство вдоль гряды. И, ближе к западному берегу, русские корабли вели прицельный огонь из 45-мм пушек и крупнокалиберных пулемётов.

— Десантные суда на подходе, Джек.

Лейтенант Том, теперь официально назначенный капитаном ПР-73, смотрел, как по реке от Красного Яра[284] поднимаются "Хиггинсы". Уничтожение гитлеровской агентурной сети на железной дороге обеспечило скрытность их переброски, и оперативная инициатива перешла к союзникам. Они собрали десантную группу из различных американских и русских подразделений морской пехоты. Объединение их на тактическом уровне оказалось непростым делом, пока кто-то из американцев не отметил, что русские пока ещё просто флотская пехота, но никак не морпехи. Когда неизбежный мордобой закончился – примерно через пять часов – и русские, и американские бойцы сошлись во взаимоуважении. И теперь этот дух единения предстояло проверить.

— Обстрел есть? — Кеннеди знал, что "Хиггинсам" потребуется более получаса, чтобы пересечь Волгу. Правильно расположенные орудия береговой обороны могут сорвать всю операцию. Именно поэтому бронекатера так старательно лупили по берегу. Одновременно, на их стороне было сочетание пологой равнины и двухсотметрового гребня вдоль западного яра. Рельеф создавал мёртвую зону, в которой десантные силы могли безопасно подойти и высадиться.

— Пока нет, — Том пристально наблюдал за любыми признаками сопротивления. Фашисты были слишком коварны, чтобы просто так отдать позиции. Поэтому большая часть огня велась как раз на подавление, чтобы не дать защитникам дёрнуться с места. Ну а попробуют – им же хуже.

— Самолёты по азимуту 190, предположительная численность 50, угол места 12[285]. Мичман Эд Мейер ещё не привык, что флот взял и повысил его до офицера. Желающим узнать причину её могла поведать любая русская газета. В них появились статьи, описавшие, как его бдительность при погрузке боеприпасов помогла вскрыть фашистскую агентурную сеть. Лично для него куда больше значило, что это спасло сотни русских и американских жизней. Эд отправил домой копии всех документов, вместе с точным англоязычным переводом – его передал сотрудник ЧК, проводивший расследование. Ответом было простое письмо, где говорилось: "Сынок, я и твоя мать, да и все в нашем городке гордимся тобой". Впервые его отец сказал эти слова.

— Это B-26. Точно в срок, — помощник боцмана Джо Палаццоло первым опознал приближающиеся средние бомбардировщики. Они появились, как и было запланировано последовательностью действий, чтобы занять гитлеровцев, пока не подойдут десантные суда. По сравнению с медленным движением "Хиггинсов" "Мародёры" стремительно покрывали расстояние. Бомбардировщики летели прямо, выдерживая высоту, очевидно, построившись ещё над дружественной территорией. Палаццоло ощутил некий контраст. Проводимая операция была самой сложной и опасной, которую когда-либо затевали прибрежные силы. А для проносящихся сверху самолётов – обычное полётное задание, чуть сложнее учений.

Вокруг бомбардировщиков захлопали чёрные облачка, будто напоминая, что это всё же не учения. Огонь был рассеян и неточен, но один из "Мародёров" внезапно потянул струю белого дыма из крыла. Его явно подбили, но он сохранил место в строю и продолжал полёт. Боевой порядок углубился за линию берега, а потом внезапно развернулся на восток, домой. Палаццоло увидел, как из-за холмов поднимается дым, и начал отсчитывать секунды. На пятнадцатой эхом докатился грохот взрывов. Пять километров, подумал он, у колбасников ещё одним аэродромом меньше.

Повреждённый B-26 теперь явно был в бедственном положении. Полоса белого дыма стала толще, шире, и перемежалась бурыми и чёрными пятнами. "Мародёр" покинул строй и пошёл к восточному берегу самым прямым путём. Ему помогал западный ветер. С точки зрения Палаццоло, теперь всё должно было быть в порядке. Подтверждая его вывод, позади снижающегося бомбардировщика распустились белые купола. Сосчитав их, он вздохнул. Экипаж "Мародёра" состоял из семи человек, а парашютов оказалось шесть. Джо не отводил глаз, пока после напряженной паузы не появился седьмой. Очевидно, пилот продолжал удерживать самолёт, чтобы команда спокойно его покинула. Затем рискнул доверить машину автопилоту и выпрыгнул сам. Риск оправдался, хотя и не для самого B-26. Он стал раскачиваться всё сильнее, начал терять высоту, лёг в спиральное снижение и скрылся из виду где-то за пригорком на восточном берегу. Через пару секунд вздыбился взрыв. "Хиггинсы" наконец пересекли Волгу и уткнулись в песок возле посёлка Карамзина[286]. Там и пригодилась помощь небольших бронекатеров. Они сопровождали десантные суда, постоянно обстреливая здания, стоящие вдоль набережной.

Кеннеди это не очень нравилось. Постройки были возведены ещё в XIX веке, и отличались прочностью, которой не хватало современной советской архитектуре. Он решил, что когда-то они являлись "курортным" местом Ульяновска, где богачи или люди со связями устраивали загородные дома. Теперь они наверняка принадлежали чиновникам коммунистической партии. Джон отбросил чувство вины, исходившей от понимания, что скоро здесь не останется ничего.

Русские бронекатера развернулись к берегу бортом. Их переоснастили для работы речными "Катюшами" – кормовые орудия заменили пусковыми установками на 16 направляющих. И ракеты оправдали все трудности переоборудования. Они с воем пересекли промежуток воды и строения, которыми Кеннеди только что восхищался, стали складываться в огненном шторме взрывов. Стены медленно оседали на землю. В это же самое время "Хиггинсы" высунули носы на пляж. Морские пехотинцы хлынули из них прямо через борта, и побежали к посёлку. Джон уже знал, что следующую серию "Хиггинсов" собирают с опускаемыми аппарелями для упрощения высадки.

— Господа, радиограмма от десанта, — Мейер всё ещё сохранял прежние привычки. — "В посёлке Карамзина сопротивления нет, несмотря на то, что его серьёзно укрепили. Морские пехотинцы начинают захват высот позади зданий".

— Артиллеристы постарались, — Том изучал зону высадки в бинокль. Он видел небольшие группы морпехов, пробирающихся наверх. — Они вынудили фашистов отказаться от него, разрушив укрытия. Думаю, до самого гребня серьёзного сопротивления не будет.

— Вы лучше это прочитайте, — Том оглянулся на Мейера. Тот побелел и мелко трясся. — Только что передано, шифр самый стойки. Мы перепроверили трижды. Всё точно.

Том взял распечатку и прочитал. Дойдя до конца, он побледнел точно так же. Дрожащей рукой он потянулся к системе оповещения.

— Внимание всем постам. Внимание всем постам. Только что получена передача из главного штаба экспедиционных войск в Канаше. Неподалёку от Кармамея были найдены тела 486 американских военнопленных, включая четырех армейских медсестёр. Свидетели бойни говорят, что их расстреляли эсэсовцы. Это все сведения, которые сейчас есть. Как только будут новости, я сообщу.

Ульяновск, гряда холмов над посёлком Карамзина

Лейтенант морской пехоты Евгений Брусилов провёл весь свой взвод через руины без потерь. Долгий опыт борьбы с фашистами всех научил, что любой предмет, вплоть до частей человеческого тела, может быть минной ловушкой. Ни к чему не прикасаясь, бойцы проверили все двери, окна, водосточные трубы и стоки на предмет подрывных зарядов. Отметив найденное, они передали схемы сапёрам из штрафных батальонов, чтобы они занялись обезвреживанием. На то, чтобы город вновь стал безопасен для вернувшихся жителей, могло уйти больше месяца.

Стометровый подъём на высотку тоже оказался сравнительно лёгким. Всего нескольких подстрелили снайперы, немного больше получили ранения от осколков мин, залетевших на обратный скат гребня, но русские и американские морские пехотинцы оседлали хребет и окапывались прямо на нём. Фашисты вполне могли ожидать, что следом они подтянут силы, и обрушатся с гребня на травяной аэродром у его подножия. Четырьмя километрами далее находился второй, довоенной постройки, с бетонированными взлетно-посадочными площадками. "Мародёры" бомбили именно его, и хотелось бы надеяться, нейтрализовали. Тем не менее, он оставался главной целью. Брусилов посмотрел на часы. Слабое сопротивление привело к опережению графика. Оставалось больше времени закрепиться и подготовиться к отражению контратаки. Он хорошо понимал – как только у фашистов появится возможность, они её обязательно устроят.

Стрелки указали 13:00, и восточный берег Волги озарился долгими молниями. Начался основной удар. Со всеми силами, вовлечёнными в организацию высадки на берег у посёлка, это была диверсия, нацеленная на отвлечение гитлеровцев на юг, подальше от направления основной атаки в центре Ульяновска. Брусилов подумал о том, что ни разу с начала войны не знал о предстоящей операции так много. Американцы задачу ставили столь подробно и продуманно, что русские офицеры, привычные к обеспечению безопасности, чувствовали себя неловко.

Однако, хорошо знать весь замысел и представлять своё место в нём. Легче принимать решения.

Грохот стрельбы из орудий катился по Волге, эхом отражаясь от берегов. Это сочеталось с устрашающей плотностью разрывов на длинном пологом склоне, ведущем от гребня к основному плацдарму. Этот склон почти целиком простреливался фашистами и оставался непреодолимым. Теперь он скрылся под градом снарядов, разносящих каждый квадратный сантиметр. Союзники собрали все орудия, которые смогли найти. Артиллерию Первого Казахстанского фронта, батальоны американских подразделений, ещё остававшихся на восточном берегу, и даже первые батальоны американской корпусной артиллерии. Были завезены целые составы боеприпасов и теперь их бодро выпускали по врагу. Русские наводчики устроили огневой вал, который прикроет наступающую пехоту – она уже начала атаку вниз по склону. Американские начали с обычного заградительного огня, а потом переключились на точечные удары по наводке корректировщика. Следующей их задачей назначили уничтожение внезапно вскрытых целей.

Над Ульяновском кружился маленький лёгкий самолётик. Догадываются ли фашисты о его связи с необычной точностью американских орудий?

— Артиллеристы пончиков своё дело знают, — сержант Пётр Лашков наблюдал за артподготовкой с некоторой долей страха. В русских войсках вошло в привычку называть американских солдат "пончиками", за их пристрастие к этой выпечке и её щедрую раздачу.

— Товарищ лейтенант, чувствуете?

Горячий ветер, поднятый свирепой бомбардировкой, начал подниматься вдоль склона над западным берегом. Артиллерия вела огонь почти четверть часа, и подходило время следующего этапа наступления. Пехота, в основном русская, но с приданным американским полком, должна атаковать берег, следуя за огневым валом. Когда они подойдут к гребню, отделяющему их от города, обстрел будет перенесён в сам Ульяновск, на сосредоточения обороны немцев. Брусилов и его люди уже столкнулись с таким после высадки. Склон до гребня был почти чист, но как только союзники пересекут его, их артиллерия станет бесполезной, и они окажутся под обстрелом. Но для Ульяновска решение нашлось. Двести B-17 держались наготове, чтобы обрушить туда более тысячи тонн бомб. Штабные назвали этот этап "Большой разгрузкой", в представлении американцев это было чем-то надрывно смешным. Лейтенант отметил, что американское чувство юмора иногда трудно поддаётся переводу.

Со своей позиции он отчётливо видел направление атаки. Возле Ульяновска береговой гребень был почти вдвое выше, чем у Карамзина, представляя собой отличное природное укрепление. Но наступая вслед за огневым валом, пехота быстро захватила ключевые позиции на высотах. Продвижение остановилось непосредственно у самой оси. Как и Брусилов, командиры союзных войск знали, что оборона на противоположном скате серьёзная.

— О, летят! — Лашков указал вверх, на белые следы инверсии, прочертившие небо по направлению к Ульяновску. Хорошо отличались прямые, жирные линии от "Летающих крепостей", и размашистые кривые от истребителей прикрытия. Лейтенант смотрел, как они надвигаются, выдерживая боевой курс сквозь плотный зенитный огонь. Со времени боя на Десятом острове он отметил, что B-17 улучшили свои умения и дисциплину. Каждый раз их строй выглядел всё более плотным, угрожающим и решительным. Он удивился, заметив, как группа из шести бомбардировщиков приотстала и поползла куда-то в сторону. Несмотря на это, вид мощных взрывов на пологой стороне пригородного хребта всё равно потрясал. Когда опали последние фонтаны земли, русско-американская пехота просто подошла и заняла его.

Доклад о случайном поражении союзных войск бомбардировщиками 401-й эскадрильи

Выводы:

Данный доклад рассматривает события, которые привели к сбросу 96 250-кг бомб за пределами обозначенной цели одним подразделением нижнего боевого порядка 401-й бомбардировочной группы. В общей сложности, из-за этого несчастного случая погибло 36 офицеров и солдат 84-й пехотной дивизии, 70 ранено. Исключительно по удаче, промахнувшиеся бомбы упали далеко за фронтом союзного наступления, на относительно безлюдном участке, иначе жертв могло быть намного больше. На данном этапе необходимо подчеркнуть, что рассматриваемый воздушный налет прошёл исключительно успешно. Удар, нанесённый 41-м бомбардировочным крылом, проломил немецкую оборону непосредственно в Ульяновске. Далее, до самого центра города, не было никакого существенного сопротивления. В остальных частях города, велись упорные бои, но через три дня немцы сдались. Разрушения, вызванные бомбардировкой, протянулись южнее Ульяновска. Это позволило морским пехотинцам, высаженным в посёлке Карамзина первоначально как диверсионная группа, нанести удар в глубину, захватить два аэродрома и перерезать дороги, ведущие на запад. Считается весьма вероятным, что именно бросок морских пехотинцев, вышедших в итоге на западные окраины Ульяновска, заставил остатки немецких частей покинуть город. Численность жертв случайной бомбардировки несопоставимо меньше количества спасённых жизней союзников.

Это подводит нас к первому заключению. Тяжёлый бомбардировщик B-17 – разрушительное оружие непосредственной поддержки войск, от которого нельзя отмахиваться. Хотя B-17 теряет стратегическую роль по причине увеличения поставок самолёта B-29, мы рекомендуем сохранить B-17 на театре военных действий, тем более что работоспособных машин достаточно.

Второе заключение. Очевидно, что 401-я эскадрилья сформирована из новичков. Это был их второй боевой вылет. Тактические операции рассматриваются 8-й воздушной армией как учебные задания. В итоге многие экипажи не набирают необходимый для более важных вылетов опыт. Таким образом, мы рекомендуем отказаться от подобной практики.

Восстановлена последовательность событий, которые привели к ошибке сброса.

"Мадлен", ведущий бомбардировщик третьего звена нижнего боевого порядка, получила повреждения от зенитного огня в самом начале захода на курс сброса. Хотя самолёт не был серьёзно поврежден, его радиорубка вышла из строя, стрелок-радист ранен. Когда B-17 начали заход на цель, они столкнулись с неожиданным встречным ветром и, соответственно, потеряли относительную скорость. Это заставило перенести время сброса, о чём передали остальным самолётам. Из-за повреждения "Мадлен" сообщение не получила, и бомбардир руководствовался первичной схемой полёта. Также, из-за неопытности командира корабля и второго пилота, самолёт потерял место в строю. Машины нижнего боевого порядка производили сброс по лидеру. Два из трёх звеньев так и сделали. Бомбардир "Мадлен", ориентируясь на ранее назначенный срок, сбросил бомбы примерно на 90 секунд раньше, а за ним остальная часть его звена.

Отсюда проистекает наша третья рекомендация. Всю 401-ю эскадрилью стоит отправить на переобучение, чтобы они уяснили необходимость сбрасывать бомбы по ведущему, а не собственному разумению.

Наш окончательный вывод основан на потере самого старшего офицера, погибшего при этом. Генерал-майор Ллойд Фредендаль следовал за наступающими частями в штабном броневике M-3, получившем прямое попадание 250-кг бомбы. Считаем, что необходимо отыскать хоть какую-нибудь часть генерала Фредендаля для погребения на Арлингтонском кладбище.

К западу от Чувашского плацдарма, Калинино, 2-я бригада 2-й танковой дивизии

— Сэр, вам нужно это видеть.

Генерал Хармон был рад поводу оторваться от чтения доклада о бойне в Кармамее. Одновременно, голос капитана заставил его ощутить очередную пакость.

— Что и где?

— На сортировочной станции, сэр. И в грузовиках рядом, — капитан Грир был поражён найденным и хотел поскорее донести это до командования.

— Лучше бы это было важным, не то отправлю убирать за лошадьми этак на полгода, — пробурчал Хармон.

Грир подвел генерала к автопарку, находящемуся в квадрате, образованном железнодорожной линией и шестью дорогами, которые сходились на Калинино. Благодаря этим дорогам город был очень важным, хотя станция в нём не отличалась размерами. Отсюда можно быстро развезти грузы. Калинино освободили прежде, чем фашисты успели эвакуировать технику, и автопарк выглядел скорее зоопарком. Немецкие "Опели" и "Хеншели", британские AEC, "Бедфорды" и "Скаммелсы", французские "Ситроены", "Панары", "Пежо" и "Рено". Нашёлся даже американский армейские трёхосный грузовик.

— Будьте осторожны, сэр. Мы до сих пор снимаем мины-ловушки. Проверили только эти, нет ли в них раненых.

"Этими" были "Опели" и AEC, выполненные как крытые фургоны. На тентах были поспешно нанесены большие белые круги с красным крестом – грубо и небрежно. Хармон подозрительно посмотрел на грузовики. Судя по тому, как подались рессоры, они набиты до отказа. Рядовой, охраняющий ближайшую машину, откинул задний полог.

— Сэр, эти раненые солдаты слишком похожи на бочки с топливом и ящики боеприпасов. Мы всё обыскали, но не нашли ни в одной машине ни раненых, ни даже медикаментов. И если тактические метки на грузовиках подлинные, они принадлежат просто сухопутным войскам, не СС.

— Проклятье. Капитан, вы слышали, что произошло в Кармамее?

— Только слухи, генерал. Ничего определённого.

— Считайте, всё подтвердилось. Там была кровавая баня. Красный Крест направил группу для фиксации деталей. Надо вызвать их сюда, это ещё хуже. Пусть грузовики поставят отдельно и надёжно охраняют.

Хармон повернулся к адъютанту.

— Отвезите меня в штаб экспедиционных сил. Если Паттон там, то прямо к нему.

Московский фронт, Приволжский, аэродром № 108

— Твою ж мать, налёт! — ядовитый возглас Лили почти заглушил вопли сирен воздушной тревоги. Она и Эдвардс только что дошли до его комнаты, где увидели записку – трое других офицеров на весь вечер ушли в другое место. Но не оставалось даже шанса вылезти из комбинезонов.

— Надо отогнать истребители от площадки.

Лиля уже проходила через налёты на авиабазы, и знала, как действовать. Она схватила шлемофон, надевая его уже на бегу. Эдвардс рванул следом. РЛС выдала предупреждение, обнаружив немецкий строй ещё над западным берегом. На перехват поднялись P-39 Чувашского плацдарма. "Тандерболты" и "Яки" 108-го аэродрома должны взлететь немедленно. Американцы послушали русский совет на этот счёт – лучше взлететь и сражаться, чем сгореть на земле. Гитлеровцы следовали другой методике, растаскивая самолёты подальше и надеясь на зенитное прикрытие.

Когда Лиля добежала до своего "Яка", первые "Тандерболты" уже выруливали на взлёт. Другие окутались облаками черного дыма, проворачивая двигатели обогащённой смесью. Её собственный Як-9 облепила наземная команда. Она запрыгнула на крыло, потом в кабину, застегнула ремни, чувствуя знакомые объятия за плечи и талию. Самолёт вздрогнул, оживая.

— Колодки убрать!

Рулёжка была переполнена "Тандерболтами" и "Яками". Все стремились взлететь до того, как явятся гитлеровцы. Самолеты союзников двигались впритык, даже на разгоне. Чтобы случился завал, достаточно всего одного столкновения. Лиля облегчённо вздохнула, когда её "Як" взлетел, покинув это столпотворение. Она убрала шасси и приняла правее, освобождая пространство для медлительных "Тандерболтов". Началась свободная охота. Глаза Лили выискивали вражеские самолеты. Отблеск солнца от фонаря кабины далеко на Западе подсказал, что гитлеровцы прорвали заслон вдоль Волги и идут к аэродрому № 108.

Район Казани, аэродром № 108, Як-9Д "Белая роза"

Поднявшись на двести метров, Лиля бегло осмотрела надвигающуюся волну противника. Полётный ордер был нарушен, и она догадалась, что P-38 и P-39 успели перехватить их порядком потрепать. 190-е летели по два или по три самолёта, так же как и 109-е, пытающиеся прикрывать их. "Яки" уже неслись им в лоб. Лиля внимательно выбрала свою цель – того, что держался с правого края и вполне мог вовремя удрать, если атака пойдёт не так. "Худой" уже открыл огонь, но она держала пальцы наготове, не стреляя, пока расстояние не уменьшилось "до заклёпок". Тогда она и врезала из 20-мм пушки и крупнокалиберного пулемёта. Трассы казались жидкими по сравнению с густыми потоками от "Тандерболтов", но их хватило. Лиля видела сверкающие вспышки от ударов пулями по обтекателю двигателя и переднему бронестеклу кабины. 109-й дёрнулся в поворот. Литвяк, пользуясь манёвренностью "Яка", легко села на хвост немецкому истребителю и оказалась всего в 20 метрах от своей добычи. Короткими очередями она выгрызала куски обшивки.

Из двигателя "Мессершмита" тёк густой чёрный дым. Лиля не обращала на это внимание. Точно такой же возникает от переобогащённой смеси, если резко двинуть вперёд сектор газа. Тем более, целилась она по кабине. 109-й вспыхнул, но Лиля висела у него на хвосте, методично вгоняя выстрел за выстрелом. Внезапно он перевернулся, пилот выпрыгнул. Она бесстрастно проводила его взглядом, но парашют так и не раскрылся до самой земли. Ещё один хороший фашист[287], мрачно подумала Лиля, поворачивая "Як" навстречу следующему звену Bf.109.

Район Казани, аэродром № 108, "Тандерболт" "Живец"

Эдвардс не был уверен, чему радоваться больше – ещё одному сбитому так быстро, или тому, что удалось вывернуться всего в паре ладоней от земли. Он набрал безопасную высоту и направился на перехват бомбардировщиков, обнаруженных станцией наземного наведения. Истребители завесы передали, что не менее двенадцати Ju.188 пытались пересечь Волгу, но пятерых сбили, а ещё два поползли домой. Уничтожение остальных выпадало на долю первых поднявшихся в воздух P-47, а остальные вместе с "Яками" займутся истребителями.

Впереди Эдвардс видел шесть черных точек – уцелевшие "Юнкерсы". Вряд ли стоило рассчитывать на целого сбитого. Четвёрка P-47 шла строем пеленга, 188-е образовали нечто, знакомое американским пилотам. Когда они приблизились, то распознали попытку повторить построение, используемое "Летающими крепостями". Рассчитывают ли они усилить оборону, подобно B-17, или что-то ещё, пока не было ясно.

— Ладно, ребята. Они копируют нашу тактику, мы используем их. Бьём сверху, с 12 часов. Выносим центральный и левый самолёт в каждом звене, разворачиваемся и добиваем остальных.

Услышав подтверждение приёма, он повел своё звено вверх. Когда они вышли на намеченную высоту, "Юнкерсы" заметно приблизились. Более лёгкие, чем B-17, они не могли сравниться с ними по плотности оборонительного огня. "Тандерболты" разделились на две пары, по одной на каждое звено 188-х. Эдвардс видел, как вырастает в коллиматоре выбранная им цель. Длинная, похожая на теплицу кабина с пулемётной турелью шишкой выдавалась на фюзеляже.

С трёхсот метров он открыл огонь. Остекление брызнуло во все стороны. Бомбардировщик под плотным обстрелом разваливался на части. Разматывая за собой рыжие хвосты пламени и чёрные – дыма, он упал. Высота не оставляла экипажу никаких шансов покинуть гибнущую машину. Крупные обломки рухнули на поле, подняв фонтан земли и мелких кусков.

Эдвардс вновь набрал высоту и осмотрелся в поисках уцелевших 188-х. Он заметил ещё три дымных костра, отметивших места падения сбитых "Юнкерсов", но ни одного в небе. Потом, догадавшись, что из-за резких манёвров курс изменился, и глянул прямо на запад. Пара двухмоторных самолётов пыталась скрыться, ещё не подозревая о приближающихся "Кобрах".

— Возвращайтесь. Их добьёт патруль, — строгим командным голосом приказал наземный наводчик.

— Выполняем.

Район Казани, аэродром № 108, Як-9Д "Белая роза"

"Фокке-Вульф" в прицеле определённо относился к штурмовой модификации, более бронированной по сравнению с обычными истребителями этого типа. Он был вооружён двумя 13-мм пулемётами в носу и двумя 20-мм пушками в корне крыльев. Места под вторую пару крыльевых пушек освободили, чтобы подвешивать бомбы или баки. 190-е пытались штурмовать аэродром, но судя по тому, что воронок не было, они взяли дополнительные баки ради увеличения дальности. Лиля очередной раз выплюнула проклятье, увидев, как вспышки попаданий позади кабины ничуть не повлияли на полёт фашиста. "Яки" недостаточно вооружены для такого противника.

Она глубоко вздохнула, успокоилась и перенесла прицел. Нажала спуск пушки. По левому крылу "Фокке-Вульфа" пробежали разрывы, оно отломилось у самого фюзеляжа, самолёт опрокинулся и отвесно воткнулся в землю.

Лилия расслабилась всего на мгновение и ощутила увесистые удары по бронезаголовнику. Одновременно в крыльях её "Яка" возникли множественные пробоины. Она оглянулась и яростно выматерилась. Надо же было попасться на самую старую уловку истребителей! Пока она увлечённо расковыривала 190-й, четвёрка "худых" взяла её в клещи, закрыв возможность снизиться до самой земли. И если бы не броня, её уже бы убили. Теперь не важно, как она повернётся – на любой манёвр один из 109-х позади неё способен ответить огнём. Лёгкие на подъём, они сразу нагонят её при попытке уйти на высоту. И не прижмёшься к земле, до неё едва ли семьдесят метров.

У нее был только один шанс, и он зависел от того, как долго продержится её "Як". Прямо по курсу стояла одна из зенитных батарей, прикрывающих аэродром. Она бросилась скольжением вправо, вырываясь из-под обстрела, потом влево, снова сбивая прицел. Это дало ей время, чтобы зайти прямо на батарею и увидеть, что командир расчёта указывает на неё. Товарищ капитан, только в меня не попадите. И так забот хватает. Фашисты прямо за мной. Делайте что должны.

"Яку" оставалось немного. Двигатель дымил, она безошибочно определила запах от тлеющего дерева и лака. Хуже того, управление теряло точность, так как пропало бортовое питание. На скольжении она ощутила, как самолёт всё хуже отзывается на движения ручки. Затем навстречу ей пронеслись алые полосы трасс. На мгновение показалось, что стреляют в неё, но оглянувшись, она убедилась, что всё правильно. Очереди разогнали 109-х, вынудив прервать атаки и разбежаться в стороны. Теперь им самим придётся выкручиваться – на помощь подошли два "Тандерболта" и три "Яка".

Лиля осмотрелась. "Белая роза" доживала последние минуты. Следом тянулся густой хвост чёрного дыма, рули слушались всё хуже. Она развернула умирающий истребитель на осевую линию ВПП. Рычаг управления шасси оказался бесполезен, он просто остался у неё в руке при попытке выпуска. Значит, садимся на брюхо. Всё лучше и лучше.

Полоса приближалась. Лобовое стекло почернело от сгоревшего моторного масла, запах пламени лез в ноздри. Двигатель потерял мощность, аварийная посадка стала неизбежной. Она привстала и попыталась сдвинуть фонарь, чтобы быть наготове и сразу выскочить как можно быстрее. Он не поддавался.

— Чёртовы фашисты! Ведь отлетали на сегодня! И я уже собиралась завалиться в постель!

Ее негодующий крик совпал с сотрясением от жесткой посадки. Истребитель плюхнулся на полосу и юзом поехал по ней. От удара Лиля почувствовала головокружение, потом её бросило на прицел. Осев в кресло, она почувствовала, как по лицу бежит кровь. "Як" замедлился достаточно, чтобы врыться законцовкой крыла в землю, самолёт развернуло.

Сделать она ничего не могла. Фонарь заклинен, не выбраться. От двигателя стремительно распространялся огонь. У деревянной конструкции были свои преимущества, но как только она загоралась, пламя быстро охватывало всё. Фашисты знали об этом, и применяли осколочно-зажигательные боеприпасы.

В конечном счете "Як" остановился, немного скособочившись с полосы. Дёрнулся, как будто собирался кувыркнуться, но осел обратно. Лиля услышала протяжный хлопок крыльевых баков. Они почти опустели, но остатков паров топлива в них хватило, чтобы по краям кабины встало пламя. Она оказалась в огненной ловушке и инстинктивно вздёрнула тяжёлый воротник кожаной куртки, хотя понимала, что положение безнадежно. Ей уже приходилось слышать крики заживо сгорающих в самолёте пилотов, и на этот случай с ней всегда был револьвер. В кабине становилось жарко, дым тёк из всех щелей, и она потянулась к нагану.

Но раньше, чем Лиля его достала, "Як" дёрнулся ещё раз и завалился набок. Дополнительные баки лопнули. Прости, Миша. Всё.

Затем кабина как будто взорвалась вокруг неё.

Район Казани, аэродром № 108, "Тандерболт" "Живец"

— О боже, посмотрите что там творится!

Картина вокруг аэродрома № 108 и правда была насколько неописуемой, настолько и незабываемой. Черные дымные столбы от сбитых самолётов окружали базу, несколько тянулись прямо с её территории. Замечание "Огнёвки" было ни чем иным, как самоочевидным ответом.

— Всем самолётам прикрытия – садиться. Смотрите под ноги. Повсюду обломки, в основном от фашистов. Сбито 26, наши потери один P-47 сбитым и один аварийный Як-9 слева от основной полосы. Рядом с ним машины техпомощи. "Живец", имейте в виду, это "Белая роза". Доклада с места крушения пока не поступало.

— "Живец", садись первым, мы за тобой, — в голосе майора Янга звучали сочувствие и настороженность. Он понимал, что такое – или нечто похожее – рано или поздно случится. И от того, как будут развиваться последующие события, зависело множество стратегических решений.

Эдвардс оглянулся и отметил, что два "Тандерболта" идут с дымом и явно повреждены.

— Сэр, со всем уважением, первыми должны сесть "Огнёвка" и "Развратница Люси?". Что бы там ни произошло.

Ответом послужила уважительная тишина. Янг про себя надеялся, что всё хорошо.

— Добро. "Огнёвка" и "Развратница Люси?", садитесь и сразу освобождайте полосу для "Живца".

Эдвардс тренированно притёр самолёт на три точки. Проносясь мимо места посадки "Белой розы", он рассмотрел только несколько техничек – оливково-серых и бурых, сгрудившихся вокруг бензинового костра. Пламя было буйным. Авиационное топливо жадно пожирало деревянные обломки. Его едва не стошнило, когда на ум пришло, что он может обнаружить, когда добежит туда. Почерневший скрюченный труп или опалённое, всё ещё живое и кричащее тело?

Он загнал истребитель на стоянку, выключил как положено двигатель и вылез из кабины. Рядом сразу же затормозил джип. За рулём американской машины сидел Колдунов.

— Прыгай, довезу.

Эдвардс даже не подозревал за капитаном такие умения. Джип промчался вдоль полосы, петляя прямо между садящимися "Тандерболтами", и боком притёрся возле горящего "Яка". Огонь уже утихал, и можно было рассмотреть двигатель и металлический каркас кабины. Пустой. То, чего он больше всего боялся, не случилось.

— Лейтенант, она в скорой. Мы вытащили её.

Возле помятого и закопчённого джипа стояли два сержанта. Они записывали на досочке свои замечания, сравнивая предположения и практику. Эдвардс обратил внимание на их форму, увидев непонятные нашивки на рукавах. Там был морской котик, удерживающий на носу мяч. Возле медкареты тесно стояло несколько человек, собравшихся у носилок. Он сунулся было к ним, но его перехватили.

— Подожди нескольких минут, лейтенант. Пусть врачи закончат, — гвардии майор Ганин говорил вполне убедительно.

— Как она?

— Проставься тем двум сержантам. Они протаранили джипом самолёт, оттолкнув его от разлитого горящего топлива. Потом один запрыгнул на капот и разбил кабину кувалдой. Они вытащили её, когда она ещё была в сознании. И так же через огонь проехали обратно. Уверен, что гвардии капитан Литвяк почти не пострадала, в отличие от машины. Вон и врачи руками машут. Иди.

— Лейтенант Эдвардс? Она зовёт вас.

— Что с ней, доктор?

— Надышалась дыма, мы подали ей кислород. Промыли глаза – туда попали частички сажи и есть подозрение, что роговица поцарапана. Надо будет ещё проверить. Незначительные ожоги на руках, но они хорошо лечатся. Я больше беспокоюсь за голову. Она сильно ударилась в кабине и повредила лоб. Шрамов там добавится. Похоже, раньше она уже разбивала "Яки". Есть серьёзное сотрясение, она вышла из строя не менее чем на неделю. Вы можете пойти к ней, но многого не ожидайте. Из-за сотрясения она несколько не в себе. Мы отвезём её в госпиталь и оставим там, пока не будем уверены, что ей не станет хуже. Сделаем рентген головы, чтобы проверить, нет ли повреждений костей черепа.

— Спасибо вам, доктор!

— Вон тех сержантов благодарите. Я не видел ничего столь же смелого, как их поступок. Теперь быстро поговорите со своей девушкой, и мы её забираем.

— Миша, я облажалась, — потом Лиля вспомнила, с кем говорит. — Ошиблась, то есть. Я собиралась застрелиться, чтобы не гореть заживо.

— Я знаю. Как ты думаешь, зачем мне пистолет? — он похлопал по "Кольту 1911" в подмышечной кобуре. — Явно не для того, чтобы расстрелять из него всю гитлеровскую армию.

Эдвардс присел и взял её за руку. Перчатки защитили пальцы, но на запястьях была несколько мелких ожогов.

— По крайней мере, ты в безопасности. Доктор говорит, у тебя сотрясение, но всё будет в порядке. Они оставят тебя в госпитале.

Он посмотрел, как её укладывают в машину и увозят в госпиталь авиабазы. Теоретически это было американское учреждение, но у русских, при некоторой примитивности медобслуживания, оказалось удивительно много людей, обученных оказанию первой помощи. Поэтому лёгкие травмы и первичная обработка сами собой перешли к русским, а американские госпитали принимали более тяжёлых пациентов. Как только скорая покинула полосу, Эдвардс вернулся к непонятным сержантам.

— Даже не знаю, ребята, что вам сказать. "Спасибо" кажется совершенно недостаточным.

— Это наша работа, сэр. Я сержант Кидд, а это сержант Уинт. Мы "Морские котики", наша часть задачи в том, чтобы найти и передать другим наилучшие способы спасения экипажей из аварийных самолётов. Сегодня мы поняли, что кто бы ни проектировал Як-9, он очень не любит лётчиков. Из него почти невозможно выбраться, не пострадав.

— Сегодня нам повезло, — Уинт поднял глаза от заметок. — У этой толстой лётной куртки с большим смешным воротником огнестойкость даже лучше, чем у наших рабочих комбезов. Гвардии капитану Литвяк хватило силы духа поднять воротник и прикрыть лицо. Мы это записали как первый совет. Второй – если подбит на "Яке", не жди и прыгай. А то с двумя баками по бокам и одним впереди очень быстро поджаришься.

— А ведь я вас знаю, — вспомнил Эдвардс. — Вы написали брошюру, "Как сбить "Тандерболт". Практическое пособие". Она спасла не одну жизнь.

— Рады слышать, — смутился Кидд. — Если вы хотите знать, как нас отблагодарить, то… в общем, это и так очень важная работа правительственного уровня. У нас есть всё что требуется. Но мне и Уинту нужно попасть в Железногорск. Мы должны были явиться туда ещё несколько дней назад. Люди, заведующие Воздушным Мостом, беспокоятся, что может произойти авария перегруженного C-54. Хотят заранее знать, что сделать, если это случится. А мы до сих пор тут сидим, но уже отвадили двоих от этого самолёта. Одного генерал-майора, и какого-то капитана второго ранга британского флота. Генерал с понятием, просто пожелал нам удачи. А британец взбесился. Вряд ли он нам такое простит.

Пенсильвания, Хеллертаун, Спрюс-стрит 548, дом Эдвардсов

— Дорогая, я дома, — Уильям Эдвардс бережно повесил уличный плащ. Когда появилось нормирование одежды, он сразу понял, что нового долго не увидит. За плащом последовала шляпа.

— Пришёл пакет из России, — Элис Эдвардс положила конверт прямо на столик прямо перед собой, чтобы они могли открыть его вместе. У неё было ощущение, что там есть фотографии новой девушки их сына. Персоны, к которой мать всегда будет относиться с подозрением. Она уже проверила заклейку. Её сердце перестало колотиться, едва она увидела пометку, что всё в порядке. Уильям открыл пакет и вытряхнул содержимое. На столик выпало длинное письмо. Они его внимательно прочтут, прежде чем положить к остальным. Между двумя тонкими дощечками было зажато несколько фотокарточек. Уильям, несостоявшийся плотник, сразу отметил красивый, причудливый рисунок и узнал превосходную сибирскую сосну.

— Ой, ну разве она не симпатяжка? — воскликнула Элис, взяв фотографию. На снимке Лиля выбиралась из кабины своего "Яка", смотря прямо в камеру.

— Кажется, хорошенькая.

Про себя Уильям в этом усомнился. Во всяком случае, под мерки американского среднего класса она не подходила. На войне женщина не может выжить, оставшись "хорошенькой". На другом фото, сделанным профессиональным фотографом крупным планом, она выглядела не просто симпатичной, а действительно красивой. Одновременно камера передала её безжалостный взгляд. Не хотел бы я, чтобы за мной такая охотилась.

— Хорошие снимки. А вот Монти в своём "Тандерболте". Пожалуй, я покрою эти дощечки лаком и сделаю из них рамки для снимков. Мы поставим их на камин, по бокам от часов.

— Отличная идея! Как думаешь, Билл, мы её увидим?

— Конечно. Он привезёт её, как только получит достаточно длинный отпуск, — Уильям сознательно лгал. Его захлестнули воспоминания об окопах Первой мировой. Мы никогда не увидим нашего сына и его девушку. Русский фронт поглотит их так же, как в 1917-м окопы поглотили детей моего возраста. Другое поколение, враг тот же. Во имя всего святого, давайте на этот раз добьём его! — Давай послушаем радио, пока ужинаем, а потом я сяду за верстак и сделаю рамки.

Жена улыбнулась и пошла готовить. Она ещё не совсем привыкла к нормированию, но обоснованно гордилась тем, что даже в таких условиях у неё получались вкусные и сытные блюда. С кухни было слышно, как повизгивает и хрипит настраиваемая радиола.

— …Мы прерываем эту программу для передачи спецвыпуска новостей. На русском фронте, германская армия убила четыреста восемьдесят шесть американских солдат, взятых в плен около города Канаш. Среди мёртвых есть четыре женщины, армейских медсестры. Президент Рузвельт объявил день траура по нашим соотечественникам. Американские войска, продвигающиеся на Калинино во время контрнаступления в Чувашии, обнаружили брошенные на поле тела. Передаём слово Вашингтону.

Заговорил другой диктор.

— Пока не известны подробности случившегося, но официальное заявление ожидается через несколько минут. Белый дом подготовил краткое изложение для репортёров, зачитанное Стивеном Эрли, пресс-секретарем президента. Пожалуйста, подождите… Нам только что сообщили, что части Экспедиционных войск во время наступления в Чувашии захватили большое количество немецких армейских грузовиков, замаскированных красными крестами, но загруженных топливом и боеприпасами. Передаем слово местным радиоузлам, но как только появятся новости, мы выйдем в эфир.

— Ох ничего себе… — Элис, услышав это, едва не выронила блюдо. — И что теперь, Билл?

— Теперь нам лучше бы закончить войну совсем. Не так, как в прошлый раз.

Индиана, Цицерон, 235-я улица, кинотеатр "Астория"

— Мы можем пересесть ближе к экрану? А то у меня глаза устали, — Энни Нельсон прибегла к обычной девичьей уловке, не желая оставаться на задних рядах.

Рэймонд Сирли мысленно поднял брови и покорился неизбежности. Может, на следующем свидании. Когда они уселись, свет потускнел, но фильм не начался. Вместо этого на сцену вышел управляющий.

— Дамы и господа, мы только что получили ленту кинохроники из России. Правительство просит, чтобы её показали немедленно. Мы сами ещё её не видели, но, учитывая недавнее объявление по радио, догадываемся, что там.

Проектор щелкнул и затрещал. На экране появилось изображение – участок поля с высоким каменным забором. Рядом стояли армейская техника, грузовики, танки. Русские и американцы сосредоточились у входа. Там же были видны и местные мирные жители. Голос комментатора звучал похоронно.

— Дамы и господа, я никогда не думал, что буду озвучивать такую новость. Мы находимся на Русском фронте, в Чувашии, в местности, называемой Колхозный проход. Здесь были обнаружены тела четырехсот восьмидесяти шести американских мужчин и женщин, взятых в плен в городе Канаш. Их расстреляли войска СС, — диктор заволновался. — Нет. Увы, но я не могу назвать их войсками. У солдат есть чувство благопристойности, чувство собственного достоинства. Они уважают своих противников даже во время боя. У тех, кто в ответе за эту резню, нет чести. Они не заслуживают звания солдата, и я сомневаюсь, можно ли их считать мужчинами. Здесь собрались настоящие мужчины, которые собирают тела в машины скорой. Здесь наши русские союзники: солдаты, партизаны и гражданские лица. Есть добровольцы из Красного Креста.

Комментатор отодвинулся в сторону от съёмочной группы. Они пошли ко входу. В объектив камеры попали груды тел на траве. В зале у всех перехватило дыхание от такого ужаса. Мёртвых осматривали медики, фотографировали, проверяли документы и жетоны, затем укладывали на носилки и укрывали одеялами. Когда первое тело выносили из ворот, из-под одеяла выпала рука, пальцы свесились в грязь, скользя по ней. Подбежала русская женщина и подняла руку. Зрители ожидали, что она просто уложит её обратно под одеяло, но вместо этого шла рядом до самого грузовика. Когда носилки загрузили она вернулась к воротам. Там уже образовалась цепочка, и каждое тело сопровождала кто-то из русских женщин, держа за руку до самой машины.

— Дамы и господа, у меня нет слов для того, что мы здесь видим. Я слышал о подобном, но воочию увидеть сотни убитых наших… Не знаю, что сказать. Теперь мы видим, что русские выносили два с половиной года. То есть, конечно, мы знали, но не понимали. Только сейчас, увидев это, поняли. Мы думали, что с нами такого не произойдёт, что с нами будет как-то по-другому. Оказывается, вовсе нет. Нацисты сделают то же самое и с нами. Простите, я не могу продолжать.

Вероятно, чтобы сгладить потерю самообладания комментатором, оператор объективом приблизил чьё-то тело, которое готовили к укладке на носилки. Человек лежал лицом вниз, прикрыв голову руками, и птицы до него не добрались. Когда санитары перевернули его, черты лица стали ясно видны.

— О боже, это же мой младший брат Джин!

— Точно, Рэй. В школе я играл с ним в одной футбольной команде. Несомненно, это Джин.

До этого хронику смотрели в мёртвой тишине, но она взорвалась гневом, когда одного из убитых опознали. По залу прокатилось рычание мужчин и плач женщин. Когда под конец фильма оператор заснял медсестёр, управляющий всерьёз опасался, что случится бунт.

— Прошу вас, тише. Мы собирались показать романтическую комедию "Небеса могут подождать" с Доном Амиче и Джиной Тирни. Но после такого… мы просто не можем. Управляющий запнулся и собрался с мыслями только через минуту.

— Мы вернём деньги за билеты.

— Купите на них облигации военного займа, поддержите американский легион. — сказал тот же голос, который подтвердил личность Юджина Сирли, и его поддержали дружным рёвом.

— Конечно, — управляющий повернулся к секретарю, которая как раз поднималась на сцену с листком бумаги. Бегло прочитав его, он сказал:

— Это от владельцев. Они говорят, что все сегодняшние сборы в сети их кинотеатров будут переданы в фонд военных облигаций. Копилки поставили в фойе.

Когда Рэй Сирли и Энни Нельсон вышли из зала, в фойе уже было полно людей, вытряхивающих свои кошельки в ёмкости для денег. Энни взяла мелочь, выданную матерью на такси – на тот случай, если свидание пойдёт не по плану – и добавил их в общий котёл. Большинство женщин сделали так же. Вдруг толчея прекратилась из-за раздавшегося завывания пожарной сирены. В кинотеатр вбежал командир добровольной дружины.

— Все наши на выход. Кто-то только что бросил три бутылки с бензином в "Бакалею Шрайнера".

Парни переглянулись. Хельмут Шрайнер был иммигрантом и видным членом Германо-американского союза[288]. Даже после того, как началась война, он продолжал высказываться, что большевики – враги, а американцы должны объединиться с Рейхом против них. Так что никто не удивился. Командир, поняв по лицам нежелание тушить пожар, вздохнул.

— Поехали уже. Огонь может перекинуться на другие дома.

Это подействовало. Через дорогу от горящего склада находился призывной пункт, открытый специально для многочисленной молодёжи, желающей пойти добровольцами на фронт. Рэй Сирли записался на лётную подготовку и через несколько минут вышел с готовыми документами в руках, чтобы проводить Энни домой. Они отдали все карманные деньги на облигации, и теперь придётся идти пешком.

Хельмут Шрайнер с женой и детьми сидели на тротуаре, слабо освещенном огнём пожара, пожирающего их бизнес. Они жили прямо над складом, и зажигалки уничтожили всё их имущество. Несколько парней с этой же улицы надвигались на них с бейсбольными битами и арматурой. Полицейский Натаниэль Мэлоун преградил им путь.

— Отойдите. Вы не можете так поступить.

— Нейт, ты сам видел, что сделали колбасники. Это расплата.

— Я не сказал, что вы не должны разбить им головы. Я сказал, что вы не можете. Убирайтесь.

На мгновение ему показалось, что они проигнорируют приказ и заодно отметелят его. К счастью, они отступили, бросив оружие и скрывшись в тени. Мэлоун огляделся. Обстановка, тем не менее, грозила бунтом. Он тяжело посмотрел на Шрайнеров, как никогда ощущая вес пистолета на одном бедре и дубинки на другом.

— Вам нельзя здесь оставаться. Я отведу вас в участок и закрою в предвариловке.

— За что нас арестовывать? Мы невиновны, — Шрайнер был в ярости.

Натаниэль придавил его взглядом.

— Вовсе нет.

Бранденбург, Шорфхайде, Каринхалл[289]

Раннее утро было любимым временем рейхсмаршала Германа Геринга. Он мог в тишине обдумать беспокоящие его вопросы. С утра, в одиночестве, не заботясь о том, что неизбежные посетители используют его размышления в собственных целях. Самое главное, в покое его не тревожили старые раны, и не требовался оглушающий сознание наркотик[290]. Он слишком хорошо знал, что весь день так не продлится. При движении боль будет нарастать, и ему придётся принять морфий. Разум помутится, но боль всё равно станет сильнее, дозу потребуется увеличить. Вскоре он потеряет способность к осознанным действиям, и персонал пустится во все тяжкие, прикрываясь властью рейхсмаршала.

Одна из горничных бесшумно, чтобы не беспокоить его, вошла в комнату. Домашняя прислуга очень хорошо относилась к нему. Это поразило бы тех, кто знал только публичный образ Геринга как основателя Гестапо, организатора концентрационных лагерей, создателя системы рабского труда, не говоря уже о потрясающей тяге к собирательству предметов искусства. Но они никогда не видели другую его сторону. Рейхсмаршал был приветливым, внимательным и щедрым работодателем, который старался изо всех сил заботиться о своих людях. Родители одной из горничных пытались купить дом, и один особо въёдливый чиновник постоянно ставил им препоны. Геринг решил вопрос, собственноручно подписав документы на ссуду. Чиновник, увидав его подпись, обмочился.

— Ваш завтрак и газеты, герр рейхсмаршал, — она поставила возле него поднос, улыбнулась и быстро вышла.

Геринг не спешил начинать день. Он съел яичницу-болтунью, выпил чай, и только потом посмотрел на первую из его газет. Одна из самых крупных тайн Рейха была в том, что рейхсмаршал питал необыкновенную склонность к чтению Wall Street Journal. Добыча свежего экземпляра становилась настоящей военной операцией.

Через десять секунд после того, как он взял газету, на его лице отразилось такое, что никто из персонала не усомнился бы – Геринг узрел обвинение в самом ужасном из возможных преступлений. И ещё во многом сверх того. Об этом говорило всего одно слово, "УБИТЫ", напечатанное жирным шрифтом. Снимок под ним всего лишь добил недавнее утреннее спокойствие.

Почти всю газету занимал рассказ о случившемся, большая часть корпоративных и экономических новостей исчезла. Это его не удивляло. Промышленность перешла на военные рельсы, и почти все сведения попали под гриф. Геринг с ужасом читал подробности немецких злодеяний. Лётчики сознательно расстреливали тех, кто выпрыгнул с парашютом; спасшихся выслеживали и захватывали на земле, жестоко допрашивая и затем убивая. От расстрела отдельных попавших в плен солдат до уничтожения без разбора целых сдавшихся частей. Использование маркировки Красного креста для скрытного провоза боеприпасов, топлива и других военных грузов. Вовсе не это встревожило его. С первого дня "Барбароссы" это было нормальным состоянием дел в России. И не количество убийств. Его собственный личный счет уничтоженных политических врагов изрядно превышал названное в газете число. Рейхсмаршала подкосила откровенная глупость резни. Проклятье! Если я вижу, что это предельная глупость, почему они не увидели?

Когда-то давно, ещё до того, как его здоровье покатилось под откос, Геринг был увлечённым охотником. Однажды утром, сразу после рассвета, он шёл по лесу Шорфхайде. Сгустился необычно плотный туман. За несколько секунд погода изменилась от обычных сумерек, тёмных, но прозрачных, к непроглядной белой пелене. Можно было врезаться в дерево, не видя его до последнего момента. За несколько минут он безнадежно заблудился, рискуя сорваться с утёса или скатиться со склона. Он брёл через лес, собирая все сучья и коряги, и с трудом подавлял подступающую панику. И вдруг солнце прорвалось сквозь туман. Лес внезапно стал совершенно прозрачным. Можно было разглядеть отдельные капельки воды на листьях и крошечные радуги, возникающие вокруг каждой капли. Его бесконечно восхитили эти мгновения кристальной ясности, возникшие из пелены рассеивающегося туманного покрывала.

Теперь это случилось снова. Геринг почувствовал, что облака отпрянули от его разума, и он увидел все окружающее с безжалостной ясностью. Он понял, что происходит. Когда-то один из врачей сказал ему, что это рано или поздно произойдет. Его посетит момент совершенного прозрения, в котором он увидит всё вокруг, включая себя прошлого и настоящего в истинной сути. То же коснётся и людей рядом с ним. Он увидит и их, и отношение к нему самому. Безоблачное наркотическое видение позволило глубоко постичь истины, так долго ускользавшие от него. Доктор Эрхард Ветцель предупредил его, что однажды такой момент наступит. Он сказал, что это мозг в последний раз взывает о помощи, прежде чем разрушение примет необратимый характер.

Геринг внезапно почувствовал чьё-то присутствие в комнате. Это был молодой человек в старомодной форме пилотов Первой мировой. Его лицо было искажено презрением и брезгливостью. Рейхсмаршал понял, что видит самого себя, каким он когда-то был – молодого и успешного лётчика-истребителя на Западном фронте. И теперь смотрел на себя его глазами. Болезненно страдающий ожирением, напыщенный, высокомерный, некомпетентный хвастун, втайне презираемый профессиональными коллегами. Короче говоря, зрелище то ещё. Будь он сейчас тем самым молодым лётчиком, сделал бы из этой туши отбивную. Понимание этого заставило его принять решение.

— Найдите доктора Эрхарда Ветцеля и привезите его в Каринхалл.

Приказ по телефону прозвучал ясно и строго, чего оператор не слышал уже довольно давно.

— Он уже здесь, герр рейхсмаршал. Принимает домашнюю прислугу, гостей и местных жителей.

— Тогда отправьте его ко мне. Немедленно.

Несколько минут спустя доктор Ветцель почтительно постучал в дверь, и сразу услышал "Входите".

— Доктор, как вы однажды сказали, у меня настанет момент прозрения, и это будет моим последним шансом. И я хочу воспользоваться предупреждением. Мне нужна ваша помощь.

— Буду честен, герр рейхсмаршал. Ваше нынешнее состояние намного хуже, чем тогда. Мы можем опоздать. Но даже если это не так, нельзя впустую терять время. Чтобы устранить основную причину ваших проблем, нужна операция, которая исправит последствия ранений 23-го года. И надо знать, чем вас пичкал шарлатан Брайтбарт.

— Дигидрокодеин.

— И?.. Признаки, которые вы описали, подразумевают целый коктейль. Требуется выяснить, что там ещё было намешано.

— Это просто. Он скажет сам.

Десять минут спустя образец наркотической смеси отправился в лабораторию для анализа, Геринг – на ежедневное утреннее совещание, а доктор Брайтбарт – на Русский фронт.

Войдя в конференц-зал, рейхсмаршал посмотрел на собравшихся.

— На повестке у нас всего два пункта. Первый. Меня некоторое время не будет, из-за неурядиц со здоровьем. Вместо меня останется генерал-фельдмаршал Мильх[291]. Генерал истребительной авиации Галланд[292] и генерал-полковник Йешоннек[293] консультируют Мильха по вопросам, касающимся истребителей и бомбардировщиков соответственно. Генерал-лейтенант Херрик, ваш отчет насчёт системы ПВО Рейха весьма интересен. Составьте план по его внедрению и представьте генерал-фельдмаршалу Мильху. А теперь переходим ко второму, более важному вопросу. Какие оправдания вы найдёте этому?

Геринг бросил газету на стол.

— Дольфо, что сделали ли бы вы, получив приказ расстреливать пилотов, выпрыгнувших с парашютом? Или убивать их на земле потом?

Галланд вскочил, его голос окрасился негодованием.

— Я никогда бы не повиновался такому приказу. И сделал бы всё возможное, чтобы и другие ему не следовали.

Геринг коротко, но весомо кивнул.

— И я сделал бы так же. Поведение, описанное здесь, отвратительно и глупо. А что скажете на остальное?

Он долго слушал отговорки и оправдания. Некоторые из них оказались вполне убедительными, в том числе от СС и представителей армии. Слушая убежденных в своей правоте военачальников, он понял, что они совершенно не осознают природу их нового врага. Наконец, рейхсмаршал оглушительно хлопнул рукой по столу, заставив всех замолчать.

— Дольфо, вы займётесь искоренением такого… поведения. Расстреляйте несколько командиров эскадр, если в них бывали подобные случаи. И чтобы ни один из тех, кто балуется этим, не получил титул "эксперта".

Геринг обернулся и пошагал из конференц-зала, но у двери остановился, и прошипел:

— Вы проклятые тупицы! Я представить не могу, что привело бы американцев в большую ярость, чем выходка с массовым убийством невооруженных пленных и расстрел беспомощного экипажа, покинувшего машину. Они никогда нам этого не простят. Сейчас дремавший великан проснулся и полон жаждой мести.

ЭПИЛОГ

Вашингтон, округ Колумбия, кабинет Джозефа П. Кеннеди

— Джоан, сделайте мне кофе. Прямо сейчас. Ночь была слишком длинной.

Введение нормирования на бензин, покрышки, одежду и множество других вещей первой необходимости, требующихся для войны, создало массу трудностей для людей, которых он считал основой своего избирательного округа. Он работал почти до самого утра, взывая к сознательности, договариваясь или находя решения для тех, кому не хватало собственных связей или общественного веса. В глазах Кеннеди это было его обязанностью по отношению к избирателям, так же как и они считали его своим делегатом.

Глаза секретаря были красными и она шмыгала носом. Кеннеди с беспокойством посмотрел на неё. Она ведь тоже относилась к его людям.

— В чем дело, Джоан?

— Сэр, разве вы вчера вечером не слышали сводку новостей? — она пересказала радиопередачу и кинохронику, которые привели в ярость всю страну. — Всё есть на первой полосе, вот.

На взгляд Кеннеди, сомневаться было не в чем. Единственное слово "УБИТЫ" господствовало в заголовке, над фотографией поля, усеянного трупами. Больше на первой полосе ничего не напечатали, да и не требовалось.

По мере того, как сенатор читал статьи на развороте, его гнев разгорался до бешенства. Но гнев вызвала вовсе не резня. Сам способ подачи материала наглядно показал, как лондонская клика Галифакса могла уничтожить его. Вот сволочи. Бездарные манерные сволочи. Пойди я у них на поводу, меня связали бы с антивоенными пронемецкими кругами сразу же после выхода новостей. Моя семья была бы уничтожена с политической точки зрения, а некоторых из нас – меня так точно – вполне могли бы линчевать. А из-за вот этого суды Линча однозначно будут. Кабы бы не предупреждение от Содружества и британского кавторанга, как там его, Флеминг, нас наверняка бы уничтожили. Мы хорошо знаем, что в отличие от игорных и финансовых долгов, политические всегда должны быть оплачены.

— Чарльз, — Кеннеди позвал своего помощника. — Для начала, поднимите все данные по убитым, там должно быть несколько американцев ирландского происхождения. Да чёрт возьми, найдите всех католиков. Подготовьте набросок письма родителям. Обычное письмо с соболезнованиями, сочувствием их потере, отважная борьба за страну, и что их потеря не напрасна. Добавьте в примечании, что это письмо – приглашение зайти к нам в любое время, если они окажутся в Вашингтоне, и мы сможем поговорить о помощи, в которой они наверняка нуждаются. Если кто-нибудь приедет, выделите в расписании двадцать минут. Пусть штатный сотрудник сводит их на обед и потом ко мне. Принесите черновики, я проверю и подпишу лично.

Во-вторых, набросайте мне речь. Глубоко потрясён, возмущён невероятно жестоким убийством военнопленных. Сочувственные реверансы русским. Необходимость лучше узнать и понять друг от друга. Соединенные Штаты, Россия и Содружество сражаются плечом к плечу, мы должны поделиться всеми имеющимися знаниями, и у нас должно быть право голоса в военном совете.

В-третьих, скажите нашему управляющему, пусть он пойдёт в подвал, найдёт самую наилучшую бутылку виски, что у нас есть, выпуска до Сухого Закона, конечно. И отправьте в Оттаву Яну Флемингу, капитану II ранга Свободного Королевского флота.

Да, и в-четвертых, отправьте телеграмму Джеку, в Россию. Текст: "Ты был прав, а я – нет". Всё поняли? Отлично, приступайте.

Когда его кабинет опустел, Кеннеди ещё раз пробежался по своим решениям. Итак, любезничаем с избирателями. Речь скажет Содружеству, что я на их стороне в вопросе о военной аналитике. С Донованом вопрос решим позже. Признал свою неправоту перед Джеком. Теперь осталось придумать, как разобраться с лондонскими придурками.

Теннеси, Хокинс, Мэйн-Стрит

Когда Робсоны приезжают в город, мужчины расходятся. Когда Хандли вокруг, женщины прячутся (впрочем по неписаным правилам земельных споров, женщин нельзя трогать, пока они не становятся активной стороной спора). Суть была в том, что единственный закон, которого придерживались обе семьи – это закон оружия. И когда дело доходило до стрельбы, с обеих сторон силы оказывались практически равны.

Таким образом, когда Мика Робсон и двое его сыновей шли по Мэйн-Стрит к ратуше и встретили Айка Хандли с двумя сыновьями, тоже идущих туда, шериф повесил табличку "Уехал на рыбалку" и смылся через чёрный ход. Все прочие на улице спрятались кто куда.

Все шестеро при встрече удержались от слов. Они были беспощадными, суровыми мужчинами, скупыми на разговор и взвешивающими каждое слово. Никто не говорил, пока тишину не нарушил Айк.

— Я слышал о вашем мальчике, Мика. Наци неправильно поступили.

Мика Робсон согласно кивнул.

— Трусы не сражаются честно. Нельзя стрелять в безоружного.

— Помните, как Джаспер прострелил мне задницу, когда я присел облегчиться. Там почти шестьсот метров было.

— Заткнись, мелкий. Старшие говорят, — Айк посмотрел на сына искоса, но без гнева или ехидства. Роско сделал важное замечание. Стрелок, способный прострелить ягодицу сидящему на корточках человеку с шести сотен метров, так же легко может попасть и в голову.

— Мика, мои мальчики собираются поступить на службу. Ты ведь не против, если они завалят по несколько нациков в память о Джаспере?

— Да почему же. С удовольствием приму такой дар. И Бет тоже.

— Как она пережила это?

— Когда пришла правительственная телеграмма, она упала с плачем на кровать. А теперь снова рыдает, когда узнала, что убили медсестёр…

Все медленно закивали. Когда идёт вражда, убитые и раненые становятся обыденностью, а между их семьями она длилась уже несколько поколений. Здесь, в Аппалачах, к медсёстрам относились почтительно, на грани поклонения. Во время бури городская фельдшерица отправлялась на вызов. Медсёстры оставались с больными во время эпидемий, рискуя собственными жизнями. Они присматривали за больными младенцами, когда их матери отчаянно нуждались в небольшом сне. Никто никогда не поднял бы руку на врача, а всё-таки посмевшему жить осталось бы недолго.

Айк Хандли почесал в затылке.

— Мика, кажется мне, что проблема с нациками куда больше, чем тёрки между нами.

Мика Робсон немедленно принял подачу.

— Верно, Айк. Нациков надо убивать. Очень надо.

Оба протянули руки так синхронно, что даже самый пристрастный наблюдатель не смог бы определить, кто начал движение первым. Они торжественно обменялись рукопожатием и в этот миг на Мэйн-Стрит городка Хокинс закончилась полуторавековая вражда семей Робсонов и Хандли.

Сержант-рекрутёр ничуть не удивился, увидев, что младшие наследники нарисовались вместе. На всей территории Аппалачей старая вражда забывалась или откладывалась, чтобы объединяться против большего врага.

— Привет, мальчики. Хотите записаться в армию? Есть предпочтения, где служить?

— Там, где мы сможем убить побольше нациков, — Роско Хандли сказал за всех, заработав это право шрамом от винтовочной пули на левой ягодице.

— Значит, в пехоте.

Сержант знал путь к сердцу молодого жителя Аппалачей. Он взял новенькую М1903A4 "Спрингфил" с оптическим прицелом и вручил её ближайшему новобранцу.

— Вы из глуши, поэтому вручаю винтовку одному из вас. Обычно новички получают простой "Гаранд", но вы заслуживаете особого. Возьмите эти бумаги, отдайте секретарю, он всё оформит. В армию вас заберут месяца через полтора.

Молодёжь ушла, и сержант внимательно посмотрел на отцов.

— Вы оба были пехотинцами на Первой Мировой, верно? Ну, у вас есть две недели, более или менее. Научите их всему, что успеете. Им понадобится знание настоящей армейской жизни.

Казанский фронт, Малмыж[294], лагерь военнопленных

— Выходим, выходим, выходим! — американская охрана била дубинками в гонги, создавая безобразно неблагозвучный шум. — Построение снаружи через пять минут!

Оберлейтенант цур зее Оскар Вупперман поднялся с нар и натянул форменный китель. Ещё не было холодно, но в воздухе уже чувствовалось приближение страшной русской зимы. Это было похоже на зрелище грозовой тучи на горизонте. Понятно, что буря разразится не сразу, но разразится несомненно.

Но, подумал он, всё может стать хуже. Кормили в лагере так хорошо, как будто он находился на флотском довольствии. Постройки были надёжными, а охрана вела себя благоразумно. Вела. Всё внезапно изменилось. Теперь они стали враждебными и раздражёнными. Вупперман ощущал, что многие из них только и ждут повода выстрелить.

Он присоединился к другим оставшимся в живых офицерам S-38 и услышал, как охрана проводит перекличку. Каждая секция докладывала по готовности, число заключенных соответствовало спискам. Когда всё закончилось, начлаг объявил перед строем:

— По результату соглашения, подписанного вчера между русским и американским правительствами, присмотр над немецкими военнопленными передаётся силам Союза Советских Социалистических Республик. Вскоре прибудет колонна грузовиков, чтобы отвезти вас в русский лагерь дальше на востоке.

Колонна "Студебекеров" уже въезжала на территорию. Они проехали мимо построения, обогнули его, остановились и начали сдавать назад. Вупперман удивился, отметив внезапную волну страха, охватившего пленных немцев. Грузовики остановились, задние части тентов откинулись, показав пустые кузова. Оттуда выпрыгнули по двое унтеров-автоматчиков. И хотя среди пленных прокатился вздох облегчения, Оскар вновь почувствовал, как охрана просто-таки ищет причину открыть огонь.

Начлаг продолжил:

— Начинайте погрузку в машины перед вами. Идите прямо, колонной по одному. Шаг влево, шаг вправо считаются попыткой побега. Называете своё имя унтеру возле заднего борта.

Вупперман встал в хвост небольшой группы пленных слева от себя. Самый первый уже представился автоматчику.

— Стелян Василеску, капитан румынских ВВС.

— Минуту. Вы румын?

Василеску кивнул.

— На чём летали?

— "Спитфайр" М-VI. Меня сбила "Кобра".

— Все румыны в этом отряде – лётчики? И действительно ли они единственные румыны среди пленных?

— Так точно, сэр.

— Тогда выйдите из строя. Румынские пленные остаются под присмотром американцев и будут позже отправлены в Канаду.

Вупперман подошёл к унтеру.

— Оскар Вупперман, оберлейтенант цур зее, германский флот.

На мгновение он подумал, что и ему скажут остаться, но американец просто ткнул большим пальцем себе за спину, в грузовик. В этот момент он понял, что жизнь действительно может стать куда хуже. Затем тент опустился, машина дёрнулась и куда-то поехала.

Капитан Василеску перешел к начлагу и козырнул.

— Сэр, полагаю, теперь я старший по званию среди военнопленных.

— Капитан, наши лётчики сообщили, что во время недавнего бомбардировочного рейда румынские пилоты на "Спитфайрах" прикрывали собой подбитый B-17, пока его не покинул весь экипаж. Также, Красный крест передал нам, что команда, взятая в плен румынской частью, вывезена в Бухарест и с ними хорошо обращаются. Мы получили переданные заверенные списки. Вы поступили правильно, и это ответная любезность.

Начлаг ткнул в сторону удаляющейся колонны.

— Они так не сделали.

Волга, Ульяновск, штаб 7-го соединения бронекатеров

— Поздравляю, Джек. У тебя теперь собственная база и своё подразделение. То есть разрушенная база и строящиеся корабли.

Кеннеди посмотрел на руины Ульяновского порта. Русские перед отходом не пожалели взрывчатки, а немцы разрушили большую часть того, что уцелело. Затем, когда уже они покидали город, довершили разгром окончательно. Кеннеди особенно поразился тому, как немецкие инженеры-подрывники "завернули" два подъёмных крана один вокруг другого и обрушили их. Наконец, повсюду были спрятаны мины-ловушки.

— Я собираюсь распределить бронекатера между маленькой гаванью к северу от моста и этой. Погрузочно-разгрузочный участок перестроим под техобслуживание. Вы слышали, что к нам направят новые 30-метровые "Элко"?

— Да. Извини, но ПР-73 я не смогу тебе отдать. Теперь это катер Тома. Он заслужил повышение. А если я отправлю его сюда, всё равно это будет твой корабль. И в честь МакХейла базу назвать не получится – флот уже строит эсминец в 2250 тонн, который назовут его именем.

Фэрроу пристально посмотрел на замысловатую груду металлолома, когда-то бывшую грузовым узлом небольшого порта.

— Бог свидетель, нынче у тебя здесь полная власть. Когда эта база вернётся к работе, мы будем контролировать оба берега Волги от Казани до Ульяновска. Первая задача – наладить связь с Чувашским плацдармом, затем продвигаться на юг, на соединение с Самарским. Мы теперь знаем, как это сделать. Последовательность маленьких укусов десантными силами, каждый на достаточную глубину, чтобы окружать опорные пункты фашистов, не отрываясь от собственного снабжения. Но это всё на следующий год.

Их разговор прервался звуком сирен с реки. На руинах Ульяновского моста заводили на опоры новую секцию эстакады. Начиналась реконструкция и прокладка новой железнодорожной линии через Волгу. Более того, размах работ явно указывал на длительный, полноценный ремонт. По сути, это был видимый признак того, что напор немецкого наступления удалось преодолеть, и теперь наступали союзники.

— Как думаешь, Генри, сколько времени потребуется, чтобы дойти до Берлина, — Кеннеди спросил так, как будто не очень хотел знать ответ.

— Даже и не спрашивай. Я думаю, десять лет и пять миллионов погибших. Но мы туда дойдём.

Пестрецы, районное отделение ЧК

— Мне хотелось бы рассказать вам о том, как много Нина Кларавина сделала для Родины, — Иван Напалков говорил со всей искренностью, на которую был способен. Не то чтобы он в полной мере испытывал её, но был способен показать. — Несмотря на то, что она погибла, её роль в раскрытии гитлеровской агентурной сети была ключевой. Благодаря ей освободили Ульяновск и создали новый плацдарм на западном берегу Волги. Благодаря ей спасены жизни сотен наших и американских солдат. Когда мы победим и освободим Родину от иностранных захватчиков, то расскажем её историю будущим поколениям, чтобы они знали – можно преодолеть любые препятствия.

— Она никогда не была красивой девочкой. Её внешность рано потускнела, — в голосе её отца сквозила вина. — Она отчаянно хотела выйти замуж, и когда Николай Павлович попросил её руки, она была безмерно рада. Нам с женой стоило почувствовать неладное, но тоже порадовались, наконец увидев её семейной. Может, будь мы более внимательными, она бы не умерла. Что стало с Николаем Павловичем?

— Его признали виновным в жестоком убийстве, измене, вредительстве, помощи врагам, шпионаже и нарушении государственных правил оборота спиртного. Он кремирован, а его прах развеян.

Напалков выглядел опечаленным, но на самом деле был расстроен совсем по иному поводу – из-за административной ошибки, которая привела к казни Николая Павловича, и уже потом к дешёвому гробу и крематорию. Но, тем не менее, шпиона настигла справедливость.

— Как бы там ни было, за кремацию Нины заплатит государство. Изготовят специальную табличку, на которой сохранят её заслуги перед Родиной. Мы выбрали прекрасное место для её упокоения. Небольшое кладбище, выходящее на Волгу, рядом с городом. Там она будет в мире, и одновременно рядом с домой. Вы всегда сможете её проведать.

После того, как дверь кабинета закрылась, Напалков сел за стол и открыл следующую папку. Скорость, с которой пал Ульяновск – в основном из-за удара B-17, проломивших брешь в обороноспособности немцев – привела к захвату многочисленных уцелевших фашистских архивов. В некоторых, был уверен Иван, найдутся сведения о прочих предателях и вредителях. Эта мысль заставила его вздохнуть. На самом деле, работа чекиста никогда не прекращается.

Волга, Приволжский, аэродром № 108, офицерская столовая 866-го истребительного полка

— Братишка, что ты сделал с Лилей? — Колдунов хмуро посмотрел на Эдвардса. Гвардии капитана Литвяк выписали из госпиталя совершенно здоровой, по крайней мере физически. Комиссия была уверена, что душевно она совершенно истощена из-за полутора лет на фронте без единого перерыва. Её друзья собрались и решили, как лучше всего помочь ей. Было решено, что они должны создать настолько обычную атмосферу, насколько получится, включая подшучивание и привычные дразнилки. Сочувствие и сострадание пошли бы только во вред.

Поэтому Колдунов схватил её за руку и показал тонкое красное кольцо, оставшееся от ожога, когда жар горящего "Яка" вполз между перчаткой и рукавом лётного костюма.

— Ты опять её связывал?

— Ну конечно же, порядочную русскую женщину сначала надо покрепче связать, прежде чем она поддастся объятиям иностранца.

Валентин Яковлевич тоже участвовал в забаве. Он видел, насколько близка к срыву была Лиля и ей требовалась срочная помощь. Поэтому он сразу протолкнул американский запрос через бюрократию. Тем временем в дело пошло грубоватое товарищество её друзей.

— Всё совсем наоборот, — ушёл в защиту Эдвардс. — Это для того, чтобы защитить меня, бедного иностранца, от укусов, синяков и глубоких царапин, которые неизбежны, когда любишь русскую!

Пока остальные ржали, он украдкой взглянул на Лилю. Она покраснела от смущения, но поддерживала веселье. Затем в её глазах появилась паника, а смех стал больше похож на сухое визгливое карканье. Она не могла остановиться. Эдвардс сделал вид, будто она поперхнулась напитком и постучал её по спине. Этого хватило. Лиля свободно вздохнула, но больше не рисковала смеяться.

— Извините, что встреваю, но майор Янг хочет видеть вас обоих у себя в кабинете, прямо сейчас.

— Ой-ой… Звучит так себе. Ладно, Лиля, пойдём посмотрим, что там.

В кабинете Янга также был гвардии майор Ганин, из-за чего Эдвардса охватило мрачное предчувствие. Янг читал какую-то папку.

— Ага. Хорошо, Эдвардс, начнём с вас. Руководство установило продолжительность цикла боевой работы в 200 лётных часов. Вы уже близки к этому пределу.

Лиля удивлённо открыла рот. Мысль покинуть фронт, пока ты ещё жив, была абсолютно чужда ей, и она даже не рассматривала возможность, что он может вот так просто отбыть домой.

— Миша, ты улетаешь?

— Нет, товарищ Литвяк. Эдвардс добровольно вызвался на следующие 200 часов на Волге. Запрос утвердили. Кроме того, такое продление даёт ему право на двухнедельный отпуск в Штатах. Честно говоря, после полёта туда-назад, будет хорошо, если получится от четырёх до шести дней. Но решение есть. Монти, известие о награждении тебя Серебряной Звездой было вчера опубликовано. Оно едва не сгинуло под новостями об убийстве пленных, но режиссёр Джон Форд успел заметить его. Он хочет сделать темой своего следующего фильма авиацию, и обскакать этим конкурентов. Ещё бы, первая картина о Русском фронте. Он попросил у армии технических консультантов. Там подумали и решили, что вы могли бы согласиться. То есть получается две недели в Голливуде, а время на дорогу не считается. И у вас будет полноценный отпуск.

Эстафету принял Ганин.

— Дело в том, Лиля, что никто в Голливуде ничего не знает о русских и на что похожи наши битвы. Кроме того, представь – у них нет ни малейшей идеи о том, как может выглядеть женщина лётчик-истребитель. Господин Форд хочет, чтобы фильм реалистично показал американцам, что происходит на Волге. Поэтому наше командование армии хочет, чтобы ты всё это им рассказала. Иными словами, ты будешь ещё одним техническим консультантом. Ведь немногие наши пилоты свободно говорят на английском. Посему, считай две недели в Голливуде боевым приказом. А за твои заслуги прошедших полутора лет, тебе также выписано две недели отпуска в Америке, уже после того, как закончите в Голливуде. Надо будет поучаствовать в нескольких радиоинтервью, призвать к покупке облигаций военного займа, само собой, речи будут уже написаны. Так что слушатели проникнутся.

Эдвардс посмотрел на Лилю.

— Две недели жизни в самых прекрасных отелях, а все счета оплачивает киностудия. Ужасная, грязная работа, но кто-то же должен её сделать. А потом я познакомлю тебя с родителями.

— Вот и ладушки, — оживился Янг. Действительно, всё сложилось наилучшим образом. Все получили что хотели, а Лиля – так необходимый ей отдых.

— Один момент, — Эдвардс решил кое-что уточнить. — Актёры уже подобраны?

Янг заглянул в папку.

— Лилю будет играть Энн Бакстер, тебя – Дэн Эндрюс. Ещё хочет участвовать Богарт, для него уже пишется роль. На главзлодея, злого гитлеровца, который в первые же две минуты застрелит щенка, взяли Джорджа Сандерса. У сценаристов есть проблема. Каждый раз, когда они уверены, что сделали его достаточно злым, фашисты продолжают поднимать планку.

— Ну что, Лиля, мы в деле?

Она улыбнулась и кивнула.

— Тогда хорошо. А кстати, как будет называться фильм?

Майор Янг ещё раз заглянул в папку.

— "Казанские "Тандерболты".

КОНЕЦ

ПРИЛОЖЕНИЕ

САМОЛЁТЫ И КОРАБЛИ

P-47 "Тандерболт"

Двигатель

1х" Пратт-Уитни" R-2800-21, двухрядный звездообразный воздушного охлаждения, мощностью 2000 л.с. (2300 с впрыском воды).

ТТХ

Максимальная скорость: 750 км/ч на высоте 9750 м.

Крейсерская скорость: 387 км/ч

Практический потолок: 13100 м

Начальная скороподъемность: 840 м/мин.

Дальность полёта при скорости 540 км/ч на высоте 3000 м: 1000 км

Дальность полёта с подвесными баками общей ёмкостью 640 л при скорости 370 км/ч на высоте 3000 м: 2000 км

Размерения

Размах крыла: 12.5 м

Длина: 11 м

Высота: 4.3 м

Площадь крыла: 30 кв.м

Масса

Пустого: 4900 кг

Нормальная взлётная: 9450 кг

Максимальная взлётная: 10200 кг

Вооружение:

8х12.7 пулемётов, 500 патронов на ствол

2х500 или 3х250 кг бомбы

До 10 НУРС 127 мм

Исторически P-47 был чрезвычайно важной частью истребительного парка ВВС США. В "Казанских "Тандерболтах" он сохраняет эту позицию несмотря на то, что малая средняя высота боевых действий Русского фронта не даёт ему в полной мере проявить своё превосходства. В результате P-47 используется, прежде всего, в качестве сопровождения бомбардировщиков и истребителя-бомбардировщика.

Як-9Д

Двигатель

1х" Климов" M-105ПФ, V-образный 12-цилиндровый жидкостного охлаждения, 1180 л.с.

ТТХ

Максимальная скорость: 590 км/ч на высоте 3700 м

Практический потолок: 9100 м

Начальная скороподъемность: 820 м/мин

Боевая дальность: 900 км

Дальность перегона: 1400 км

Размерения:

Размах крыла: 10 м

Длина: 8.5 м

Высота: 3 м

Площадь крыла: 17.5 кв.м

Масса

Пустого: 2350 кг

Нормальная взлётная: 3174 кг

Вооружение:

1х20-мм пушка ШВАК, 120 снарядов; 1х12.7-мм пулемёт УБС, 200 патронов

Як-9 был одноместным боевым самолётом, сменившим в конце 1942-го года модели Як-1 и Як-7. У него, благодаря большему применению дюраля в конструкции, снизилась масса. Убрали гаргрот (возвышение за кабиной), обеспечив круговой обзор. Самой слабой стороной оставались малая огневая мощь и склонность к возгоранию от боевых повреждений. Як-9Д стал улучшенной версией Як-9, с увеличившейся до 1400 км дальностью. Из-за нехватки радионавигационного оборудования большая часть самолётов использовались в качестве истребителей малой дальности, с заправкой только в баки центроплана. В сюжете это остаётся неизменным, несмотря на то, что передача по ленд-лизу большого количества американских и канадских самолётов снизила значение "Яков" и "Лавочкиных".

B-17E "Летающая крепость"

Двигатели

4х" Райт-Циклон" R-1820-65, однорядных звездообразных воздушного охлаждения, взлётной мощностью 1200 л. с. и продолжительной 1000 л.с. на высоте 7200 м

ТТХ

Максимальная скорость: 511 км/ч на высоте 7200 м

Крейсерская скорость: 360 км/ч

Практический потолок: 11000 м

Боевая дальность: 2000 км с 2700 кг бомб, 3200 км с 2000 кг бомб

Дальность перегона: 5300 км

Размерения

Размах крыла: 31.5 м

Длина: 22.5 м

Высота: 5.8 м

Площадь крыла: 132 кв.м

Масса

Пустого: 16390 кг

Нормальная взлётная: 24500 кг

Максимальная взлётная: 29710 кг

Вооружение

12х12.7-мм пулемётов

До 3600 кг бомб (теоретически можно было загрузить свыше 7 тонн, но практически редко вешали больше 2.5)

Исторически B-17 был основой массированных бомбардировочных рейдов на Германию до самого конца войны в 1945-м. В "Казанских "Тандерболтах" он приближается к концу своей карьеры, так как многие бомбардировочные группы начинают переоснащение на B-29. Тем не менее, именно B-17 породили саму американскую доктрину применения стратегической авиации и заложили основы использования крупных формирований тяжёлых бомбардировщиков, прорывающих немецкую оборону концентрированным ударом.

B-26B "Мародёр"

Двигатели

2х" Пратт-Уитни" R-2800-43, двухрядных звездообразных воздушного охлаждения, с двухскоростными нагнетателями, взлётной мощностью 1920 л.с. и продолжительной 1490 л.с. на высоте 4400 м

ТТХ

Максимальная скорость: 435 км/ч у земли, 450 км/ч на высоте 4500 м.

Крейсерская скорость: 340 км/ч

Практический потолок: 6600 м

Боевая дальность: 1850 км на скорости 340 км/ч и нагрузке 1500 кг бомб.

Дальность перегона: 4500 км

Размерения

Размах крыла: 22 м

Длина: 17.8 м

Высота: 6.5 м

Площадь крыла: 61 кв.м

Масса

Пустого: 11476 кг

Нормальная взлётная: 17000 кг

Вооружение

11х12.7 мм пулемётов (1 у штурмана, 4 курсовых, 2х2 сверху и в хвосте, 2 бортовых)

До 1800 кг бомб

Исторически карьера B-26 началась неудачно, из-за высокой аварийности, но в дальнейшем он стал широко и успешно использоваться в воздушной войне против Германии. В "Казанских "Тандерболтах" он выведен как основной американский средний бомбардировщик на Русском фронте. Помимо его оперативной важности, B-26 играет роль обманки, скрывая истинную численность производства B-17 и B-29. Публичные заявления о его успешности и, благодаря этому, сокращении выпуска B-17 и B-29, призваны замаскировать перевод ресурсов на совершенно секретную программу выпуска B-36.

FW.190A

Двигатель

1хBMW-801D2, двухрядный звездообразный воздушного охлаждения, с двухскоростным нагнетателем, взлётной мощностью 2000 л.с. и продолжительной 1650 л.с.

ТТХ

Максимальная скорость: 660 км/ч на высоте 6000 м

Практический потолок: 11400 м

Начальная скороподъемность: 900 м/мин

Дальность: 800 км

Размерения

Размах крыла: 10.5 м

Длина: 8.9 м

Высота: 3.8 м

Площадь крыла: 18.3 кв.м

Масса

Пустого: 3200 кг

Нормальная взлётная: 4425 кг

Максимальная взлётная: 4900 кг

Вооружение

2х7.92-мм пулемёта в носу

2х20-мм пушки MG151 в корневых частях крыла

2х20-мм пушки MG/FF в консолях

Позже были установлены 13.2-мм пулемёты в носу и MG151 также смонтировали в консолях.

Исторически Fw.190 был основой истребительных сил Люфтваффе наряду со Bf.109. На больших высотах мощность Fw.190А падала, что снижало его ценность как перехватчика В-17, но тяжёлое вооружение давало истребителю достаточно огневой мощи, чтобы сбить или повредить B-17. В "Казанских "Тандерболтах" пилоты P-47 считают FW.190 самым опасным противником, несмотря на то, что выше 6000 м "Тандерболт" значительно его превосходит.

Bf.109G6

Двигатель

1х" Даймлер-Бенц" DB605A1, V-образный 12-цилиндровый жидкостного охлаждения, мощностью 1455 л.с.,

ТТХ

Максимальная скорость: 640 км/ч на высоте 6300 м

Практический потолок: 12000 м

Начальная скороподъемность: 1020 м/мин

Дальность нормальная: 850 км

Дальность перегона: 1000 км

Размерения

Размах крыла: 9.8 м

Длина: 8.9 м

Высота 2.5 м

Площадь крыла: 17 кв.м

Масса

Пустого: 2673 кг

Нормальная взлётная: 3150 кг

Максимальная взлётная: 3400 кг

Вооружение

2х7.92-мм пулемёта в носу

1х20-мм мотор-пушка MG151

Позже были установлены 2х13.2-мм пулемёта и 30-мм мотор-пушка МК108.

Согласно архивам Люфтваффе, за время операции "Барбаросса", немецкие пилоты заявили о 7355 сбитых на Bf.109 различных моделей, при потере 350 машин. Это самое высокое соотношение, достигнутое немцами. В Люфтваффе считалось, что пять сбитых Русском фронте равны одному на Западном. В "Казанских "Тандерболтах" тяжелобронированные и хорошо вооружённые P-47 с их обученными пилотами обладают решающим преимуществом над Bf.109G.

Американский бронекатер ПР-73 лейтенанта Джона Ф. Кеннеди

На рисунке изображён исторический торпедный катер Кеннеди, на котором он воевал на Тихоокеанском ТВД. В книге действует вымышленная модель большей длины, без торпедный аппаратов, с носовым 76.2-мм орудием, усиленным бронированием и вооружением, а также другими отличиями, прежде всего в корпусе.

Речной 30-м бронекатер "Элко"

Длина: 30 м

Ширина 8.5 м

Скорость 26 узлов

Силовая установка

2х" Аллисон" V-1710 по 1150 л.с.

Вооружение

1х76.2 мм орудие Мк22 L50

1х4х28-мм скорострельная установка Мк1 L75

2х2 12.7-мм пулемёта "Браунинг" M2

1х60-мм армейский миномет

Броня

25 мм мостик, машинное отделение и погреб боеприпасов

Планы 1940 года относительно расширения присутствия американского морского флота предусматривали большое количество лёгких патрульных кораблей, в т. ч. торпедных катеров, предназначенных для службы на Филиппинах и в других местах. С прибытием в Россию экспедиционных сил, эти катера, прежде всего "Хиггинсы", были направлены на Волгу и северные реки. Быстро выяснилось, что их возможность их применения существенно ограничена. На реках невозможно использовать торпеды, скорость катеров невелика, а вооружение недостаточно. К июню 1943 заказы на корабли этого класса были отменены в пользу постройки речных бронекатеров. С уже находящихся в строю "Хиггинсов" сняли торпедные аппараты и усилили вооружение. Катера на основе проекта "Элко-90" изначально специализировались для боевых действий в прибрежной зоне и были намного более эффективными. Проблемой оставалось только вооружение, и их оснастили всем, что смогли найти. Аналогично, команды стали комплектоваться из яхтсменов-любителей, которые никогда не служили на настоящем флоте, буянов и закоренелых нарушителей дисциплины, от которых все старались избавиться. Никто не ожидал, что такое решение пойдёт на пользу. Экипажи бронекатеров быстро устроили немцам на Волге грустную жизнь. Позже, как только подтвердилась результативность бронекатеров, ВМФ стал набирать новичков из числа людей с опытом жизни на реке. Кроме того, на основании полученного опыта, 30-метровый БК "Элко" заменили 33-метровым с орудийной башней от ПТ-САУ M-10 с 76.2-мм орудием. Позже его заменили 105-мм гаубицей. Также на вооружении нового БК находились спаренная 40-мм автоматическая пушка в кормовой части, две 20-мм скорострелки посередине и 107-мм миномёт в нише.

Шнельбот S-38 оберлейтенанта цур зее Оскара Вуппермана

Длина 34 м

Ширина 5 м

Скорость 44 узла.

Силовая установка

3х" Даймлер-Бенц" MB501 по 2000 л.с.

Вооружение

3х37-мм автоматические пушки

2х2 7.92-мм пулемёта MG42.

Броня

12 мм мостик

Немецкому наступлению на территории Советского Союза препятствовали многочисленные речные бронекатера, которые использовали любой доступный участок воды, чтобы атаковать врага. Вооружённые полевой артиллерией БК продолжали обстреливать немцев даже в отдалении от берега. Несмотря на это, действия бронекатеров на Волге стали для противника потрясением. Широкая река позволяла выстраивать хорошо вооружённым катерам собственный рисунок боя. Германский флот попытался противостоять им, отправив эскадру шнельботов и дюжину экспериментальных лёгких катеров. Они оказались совершенно не готовы к условиям прибрежной войны. Крупнокалиберные пулемёты и автоматические пушки легко пробивали их лёгкие корпуса, и ни скорость, ни торпедное вооружение не играли здесь никакой заметной роли. К тому времени, когда Волга укрылась льдом на зиму с 1943 на 1944 год, германский речной флот был побежден, а его прибрежная инфраструктура. S-38 оснастили дополнительными 37-мм автоматическими пушками вместо 20-мм, но эта модификация не привела к успеху.

Примечания

1

"Красная капелла" и "Кольцо Люси" – обширные европейские антифашистские разведывательные сети, включавшие в себя военных, дипломатов, финансистов и политиков. Большая часть групп, входивших в эти организации, поставляла информацию СССР, за что и получила от Гестапо такой "окрас".

2

В оригинале стоит обращение по имени и отчеству. На самом деле Сталин не любил такого обращения к себе и других называл официально, "товарищ такой-то". Исключением были Шапошников и Рокоссовский.

3

Советский средний танк, в РИ ставший одним из символов Победы. Судя по указанному дальше весу, речь идёт об одной из ранних моделей с 76-мм орудием и маленькой башней.

4

Пистолет-пулемёт Шпагина под патрон 7.62х25 ТТ.

5

В РИ единоначалие в РККА окончательно ввели только 9 октября 1942 года. Институт комиссаров за период 1920–1942 вводили и отменяли несколько раз! Разумеется, такая чехарда отрицательно сказывалась на управлении войсками.

6

Лев Захарович Мехлис (1989 – 1953) — одна из самых противоречивых фигур истории середины XX века в России. Болезненно честный и нетерпимый к любой лжи человек, председатель комиссии Государственного контроля (1941). В 1938 году организовал ряд репрессивных дел в армии, а в 1942-м по его прямой вине произошла катастрофа Крымского фронта на Керченском полуострове. В личном общении был чрезвычайно резок. Не встречая отпора, легко переходил на оскорбления.

7

Вероятно, собирательный образ из Валерия Чкалова и Сергея Ильюшина. В РИ Чкалову действительно прочили политическую карьеру, и погиб он при довольно неоднозначных обстоятельствах.

8

Город на восточном берегу Волги северо-западнее Казани, в современной республике Марий-Эл.

9

Александр Иванович Колдунов (1923 – 1992) — советский военный и государственный деятель, комэск 866 ИАП (В РИ с мая 1944 года). Летал на Яках, много раз приводил на базу повреждённый самолёт, но ни разу не был сбит. Входит в десятку самых результативных советских лётчиков-истребителей. С 1984 года главный маршал авиации.

10

P-47 "Thunderbolt" – американский тяжёлый многоцелевой истребитель фирмы Republic Aviation Company, основанной Александром Картвели и Александром Северским. Максимальная взлётная масса 10 тонн! 8х12.7 мм пулемётов, 10 ракет, 3 точки подвеса бомб массой до 450 кг. Да, это истребитель:). Обладал огромной конструкционной живучестью. Ходила байка: "Что делать, если ты летишь на Р-47, а тебе на хвост сел 109-й? Спрятаться за бронеспинкой и подождать, пока у него закончится боекомплект".

11

Як-9 – советский лёгкий истребитель периода Великой Отечественной войны, развитие Як-1 и Як-7. Отличался от них в лучшую сторону благодаря большему использованию металла в конструкции.

12

Experten, эксперты – немецкое определение для лётчиков-асов.

13

"Jug" – прозвище Р-47, полученное за характерную кувшинообразную форму фюзеляжа.

14

Лилия (Лидия) Владимировна Литвяк (РИ 1921 – 1943) – "Белая лилия Сталинграда", советский лётчик-истребитель, посмертно старший лейтенант авиации. 16 подтверждённых побед, 12 лично, 4 в группе. Герой Советского Союза, кавалер Ордена Ленина.

15

В мае 1943 погиб муж Лилии, Алексей Соломатин.

16

Посёлок на восточном берегу Волги, у места впадения реки Майна. Устье образует закрытый, хорошо защищённый порт-затон.

17

Американская автоматическая зенитная установка, получившая прозвище "Чикагское пианино".

18

Большая серия американских мореходных торпедных катеров с сильным стрелковым вооружением. В РИ лейтенант лихачил на катере б/н 108 по Тихому океану. С 1942 года штатно оснащались радарами.

19

Деревня в Сенгилеевском районе Ульяновской области, на западном берегу Волги.

20

Schnelleboot, S-Boot – немецкие мореходные торпедные катера верфи "Люрсен", иногда так и именуются в исторической литературе, "Люрсены". Скорость до 40 узлов (~ 70 км/ч), кроме торпед вооружались в основном скорострельными автоматическими пушками.

21

Игра слов. В оригинале Scary Belly (Страшное Пузо, Страшная Прорва), переиначенное американцами название городка Старый Белый Яр на восточном берегу Волги, напротив Сенгилея.

22

Немецкое зенитное орудие, использовавшееся и как противотанковое из-за огромной начальной скорости снаряда, и как универсальное полевое, благодаря настильной траектории. Позже его устанавливали на тяжёлые танки "Тигр".

23

Город в Ульяновской области.

24

Русская винтовка образца 1891/1930 года калибра 7.62R. В различных вариантах выпускается до сих пор.

25

Гаранд М1 – американская самозарядная винтовка. Одна из особенностей – обойма-клипса на 8 патронов, из-за которой невозможно было дозарядить винтовку с частично израсходованными патронами.

26

Путаница с калибрами возникла из-за разных систем их определения. В русской системе калибр измеряется как расстояние между противоположными полями. В западной – как расстояние между противоположными нарезами. Поэтому британский .303 имеет реальный диаметр пули 7.69 мм, а 7.62R в пересчёте на британскую систему будет выглядеть как .300.

27

Посёлок в Ибресинском районе Чувашии между речками Хома и Шурлахвар. Рядом находятся лесные массивы, разделённые узким проходом вдоль русла Шурлахвара.

28

Посёлок в Ибресинском районе Чувашии, у речки Малый Цивиль.

29

М4 Шерман – основной американский средний танк военного периода. Имел множество модификаций.

30

Pz.III и Pz.IV – немецкие средние танки. Боевая масса, бронирование и вооружение сильно разнились от одной модификации к другой.

31

Генри Фэрроу – американский флотоводец, в РИ отличился на Тихом океане, командуя соединением торпедных катеров.

32

Советские бронекатера изначально предназначались для поддержки речных десантных операций, поэтому были хорошо вооружены. БК-241 нёс 2 76-мм орудия в танковых башнях Т-34, на носу и на корме, крупнокалиберные и обычные пулемёты. В РИ дошёл до Дуная, участвовал в Кишинёвской, Дунайской и Венской операциях.

33

Город на Каме, немного западнее Набережных Челнов.

34

Фредерик Льюис Андерсон (1905 – 1969) — генерал-майор ВВС США, один из основоположников тактики массированного применения тяжёлых бомбардировщиков

35

FW.190 – немецкий многоцелевой истребитель фирмы "Фокке-Вульф", отличался мощным вооружением: 4 пушки и 2 крупнокалиберных пулемёта. За разрушительность залпа был прозван западными союзниками "Butcherbird", что можно перевести по смыслу как "Летающий мясник" или "Птаха-убиваха".

36

Bf.110 и другие машины, приспособленные или изначально строившиеся как тяжёлые истребители, обычно ночные. Вооружались несколькими пушками и пулемётами, установленными одной батареей в носу.

37

Американский бомбовый прицел, созданный Карлом Норденом. Представлял собой электромеханический вычислитель на гиростабилизированной платформе, сопряжённый с курсоуказателем для пилота. Значительно повысил точность бомбометания, учитывал не только все параметры полёта, но и тип бомб.

38

Советский высотный истребитель, с двигателем, выдающим наилучшие показатели на большой высоте. Строгий в пилотировании, т. к. вырос из И-16 и унаследовал от него ряд неприятных особенностей. Вооружался пулемётами 7.62 и 12.7 мм в различных сочетаниях.

39

Немецкий калибр лёгкого стрелкового оружия, винтовок и единого пулемёта МГ-38/42.

40

Наружная или внутренняя бронезаслонка на иллюминаторе либо окне рубки.

41

F-4A и F-5В – невооружённые версии P-38 Lightning, оборудованные для аэрофотосъёмки.

42

Около 600 МГц.

43

Исторический факт.

44

Левый приток Волги, впадает в районе современного Димитровграда.

45

Здесь – отдельное подразделение, предназначенное для решения оперативных задач, численно равное батальону.

46

Звание в Waffen-SS, аналогичное штабсфельдфебелю Вермахта или старшему сержанту РККА.

47

Отто Скорцени (1908 – 1975) — в РИ оберштурмбанфюрер СС (подполковник), диверсант, мастер спецопераций.

48

В оригинале указан чёрный хлеб, но на самом деле лётчикам ВВС РККА его не давали даже в самые тяжёлое время, только белый. Чёрный (ржаной) хлеб вызывает повышенное газообразование в кишечнике, что на высоте может привести к сильным коликам.

49

Куюки – посёлок городского типа юго-восточнее Казани.

50

Советские истребители, за исключением специально доработанных моделей, обладали малой высотностью. Создание собственных турбокомпрессоров, позволявших двигателям с полной отдачей работать на большой высоте, шло очень тяжело. Не хватало подшипников и жаропрочных сталей. Поэтому серийные машины выше 5..6 тысяч метров становились, по выражению одного из лётчиков, "сонными мухами".

51

Изначально шведская автоматическая 20-мм пушка. Удачная конструкция обеспечила ей долгую жизнь в самых разных вариантах и лицензионных версиях. Название стало нарицательным для целого класса 20-мм универсальных скорострельных пушек.

52

Старший лейтенант действующих сил флота.

53

Примерно 1.2 атм избыточного давления.

54

Распространённое явление на самолётах того времени, связанное с разной длиной гидравлических магистралей. Могло быть и наоборот.

55

Посёлок на нижней Каме, восточнее Казани.

56

Ломы – посёлок на западном берегу Волги, южнее Ульяновска.

57

Американский средний бомбардировщик B-26, с хорошей бронезащитой и оборонительным вооружением (11х12.7 мм). Необходимо отметить, что в англоязычной среде слово marauder не имеет такой резко отрицательной коннотации, как в русской. Если прямо перевести англоязычный смысл, то получится "набегатель", "налётчик".

58

Посёлок на восточном берегу Волги, западнее Димитровграда.

59

Посёлки на западном берегу Волги.

60

Городок южнее Ульяновска.

61

Индивидуальное тактическое обозначение американских самолётов, наносившееся на фюзеляж между кабиной и хвостом.

62

Zerschtorergeschwader 1, ударно-штурмовая (но как правило, состоящая из тяжёлых истребителей-бомбардировщиков) эскадра Люфтваффе.

63

Иоахим Блехшмидт (1912 – ?) — германский лётчик-ас, 400 вылетов, 17 побед. Командир I./ZG1 (первой группы эскадры). В РИ вечером 13 июля 1943 был сбит в районе Орла, сел "на брюхо" и вместе со стрелком-радистом Хансом Вёрлом благополучно покинул машину. Более об их судьбе ничего не известно.

64

Бронебойная пуля 12.7 мм на 200 метрах пробивает катаную стальную плиту толщиной 20..25 мм. Понятно, что такую броню на самолёты не ставили.

65

В зависимости от мощности и массы поршневого двигателя, одномоторные самолёты выполняют "правые" и "левые" манёвры с заметной разницей. Опытные лётчики часто пользовались этой особенностью, резко ломая траектории.

66

Фигура высшего пилотажа и способ захода на цель, воздушную либо поверхностную. От разворота на горке (ранверсмана) отличается тем, что перед изменением направления полёта набор высоты происходит не под углом, а вертикально, свечкой.

67

В оригинале Bogey, от англ. фольклорного "пугало, страшила, бука, бабайка". Сленговое обозначение армии и ВВС США для явно неопознанных, вероятно враждебных самолётов.

68

Ju.87 – он же "Штука", от Sturzkampfflugzeug, "пикирующий бомбардировщик"; "лаптёжник" – за неубирающиеся шасси. Символ блицкрига. В условия отсутствия противодействия в воздухе показывал себя исключительно хорошо.

69

Немецкая РЛС раннего обнаружения, с дальностью действия до 200 км.

70

Немецкая высокочастотная РЛС оперативного обнаружения и сопровождения целей, с дальностью действия до 70 км.

71

Александр Холле (1898 – 1978) — один из командиров Люфтваффе, последовательно – начальник штабов нескольких авиакорпусов. В мае 1945 взят в плен войсками союзников, в 1948 освобождён.

72

Американские скоростные торпедные катера, обладавшими отличной мореходностью благодаря выверенным обводам корпуса. Вооружались 4 533-мм торпедными аппаратами, автоматическими пушками 20 и 37 мм, пулемётами. Развивали скорость 42 узла. Вероятно, для действий на Волге с них сняли торпедные аппараты и усилили стрелково-артиллерийское вооружение.

73

Джозеф Кеннеди сделал состояние на подпольной торговле спиртным во время "сухого закона" в США.

74

Немецкое противотанковое орудие (Panzerabwehrkanone) калибра 7.5 см (75 мм) образца 1940-го года, поэтому правильнее называть его PAK.40

75

На американские и советские речные корабли – бронекатера и мониторы – устанавливались огнемёты с подачей давления от порохового генератора. Это позволяло выбрасывать огнесмесь на большие расстояния (в разы больше, чем у обычных пневматических огнемётов) и отсекать короткие выстрелы.

76

Да. Шот, или дринк – это количество спиртного, равное по объёму одной унции, то есть чуть меньше 30 мл.

77

Односолодовый виски стоит довольно дорого, так как производится по установленной, весьма длительной технологии. Эдвардсу, очевидно, налили купажированного.

78

Впрыск воды или водно-метанольной смеси во впускной тракт поршневого двигателя резко охлаждает распылённое топливо, позволяя втиснуть в тот же объём большее его количество. Кроме того, водяная взвесь стремительно испаряется, помогая толкать поршни. В результате повышается мощность, только пользоваться таким форсажем можно недолго. Обычно не более 10 минут непрерывно, с обязательным 5-минутным перерывом для отдыха двигателя.

79

Американский линкор дредноутного типа, 1915 года постройки.

80

Американский пистолет-пулемёт конструкции Юджина Рейзинга под патрон 0.45 Кольт. Был намного технологичнее и неприхотливее "Томпсона", хотя обладал меньшей ёмкостью магазина.

81

Парадоксальный факт – траншеи полного профиля в американской армии рыть было не принято. По их уставам, полагалось делать индивидуальные или парные стрелковые ячейки.

82

Скорее всего, в книгу помещён вымышленный персонаж. Роберт "Голландец" Холланд – герой фильма 1955 года "Стратегическое воздушное командование". Пасхалка:)

83

Посёлок в Тукаевском районе Татарстана.

84

Система, позволяющая разворачивать локомотив или отдельные вагоны на нужный угол практически на месте. Сильно экономит время и позволяет обойтись меньшими площадями. Довольно сложное инженерное сооружение, требующее высокой точности изготовления подвижных узлов.

85

Аэродромы северо-восточнее Саратова.

86

Посёлок юго-восточнее Казани, неподалёку от впадения Камы в Волгу.

87

Манёвр, когда два истребителя или две их небольшие группы постоянно ходят пересекающимися курсами на растянутых траекториях. В бою применяется более остро, как на загонной охоте, не позволяя противнику вырваться из-под огня.

88

Село в Ульяновской области, райцентр. Расположено на северо-запад от Ульяновска.

89

Посёлок и ж/д станция в 100 км на ЮЗЗ от Ульяновска, в сторону Пензы.

90

B-17 обладали рациональной компоновкой. Большинство членов экипажа могли свободно перемещаться по небольшой палубе, проложенной над бомбовым отсеком, и подменять друг друга.

91

Посёлок в 10 км западнее Шарлово.

92

Американский трёхосный грузовик, массово поставлявшийся в СССР по ленд-лизу (более 150 тысяч машин).

93

Людей с такими Ф.И.О., служившими в описываемый период, найдено много. Кто-то погиб во время войны, кто-то дожил до преклонных лет. О ком точно идёт речь, установить не удалось.

94

Американская винтовка образца 1903 года с таким же способом заряжания, как "Гаранд".

95

Американская самозарядная винтовка конструкции Мелвина Джонсона, проходила испытания, но из-за низкой надёжности, сложности механизма (барабанный магазин, подвижный ствол) и чувствительности к загрязнениям была отвергнута армией. Поставлялась на экспорт и ограниченно использовалась в корпусе морской пехоты.

96

Американский миномёт калибра 4.2" (107 мм), с нарезным стволом и выстрелами оригинальной конструкции – с ведущими дисками.

97

Соперничество армии и корпуса морской пехоты США доходит до идиотизма.

98

На самом деле 107-мм миномётов образца 1938 года было выпущено более 2000 шт, их производство свернули для высвобождения мощностей под противотанковые пушки. На вооружении горно-стрелковых частей миномёты состояли до конца войны.

99

Посёлок в Самарской области, южнее Сенгилея.

100

Посёлок городского типа западнее Сызрани, узел автомобильных и железных дорог.

101

Основная часть силового каркаса крыла, продольная металлическая или деревянная балка, на которую нанизываются нервюры – элементы поперечного набора.

102

Переворот самолёта через нос.

103

Американская награда, четвёртая по значимости среди боевых. Вручается с формулировкой "За героический или похвальный поступок", но такой, какого недостаточно для Серебряной. В случае, если подвиг был совершён не просто в военной обстановке, а непосредственно на поле боя, медаль оформляется буквой V от valor, доблесть.

104

Батальон аэродромного обеспечения.

105

Посёлок в Ульяновской области, примерно в 80 км от Волги.

106

В оригинале стоит Olen, с последующими продолжительными разъяснениями насчёт оленихи. Я счёл уместной более мягкую диалектную форму.

107

В РИ "Роджер Б. Тани" служил на Тихом океане, совершил множество боевых выходов, покинул состав флота только в 1986 году и сейчас находится на вечной стоянке как корабль-музей.

108

Германский единый пулемёт калибра 7.92 мм, отличавшийся высокой скорострельностью. Его конструкция в том или ином виде дожила до наших дней.

109

Германская скорострельная пушка, применявшаяся в качестве зенитной на кораблях и подводных лодках. По сравнению с армейскими 37-мм зенитками обладала более длинным стволом.

110

Посёлок немного севернее Мордово, на северном берегу Елаурки, притока Волги.

111

A milk run, американское сленговое выражение, означающее лёгкий боевой вылет, без потерь и почти без противодействия. Происходит от утреннего развоза молока в маленьких городках – по холодку, не торопясь и без напряга.

112

Село в Верхнеуслонском районе Татарстана.

113

Ллойд Фредендаль (1883 – 1963) — американский военный деятель, генерал. Почти все его награды, что характерно, не боевые, в отличие от ранее перечисленных персонажей, а событийные или юбилейные.

114

Большой детективный цикл Дэшила Хэммета, на протяжении которого имя главного героя так и остаётся неизвестным.

115

Хорнзор – деревня примерно в 150 км юго-западнее Чебоксар.

116

Ямашево – село в Канашском районе Чувашии.

117

Канаш – райцентр в Чувашии.

118

Хормалы – село в Ибресинском районе Чувашии.

119

Село на западном берегу Волги, неподалёку от Сенгилея.

120

Gunnery sergeant, унтер-офицерский ранг в морской пехоте США, 5 из 7 градаций. Помимо командных навыков уровня отделения-взвода, подразумевает высокие умения обращения с различными видами стрелкового оружия одновременно с практическими способностями инструктора по этим видам оружия.

121

Джордж Армстронг Кастер (1839 – 1876) — американский кавалерист, военный топограф. Участник гражданской войны на стороне Севера. Известен безрассудной личной храбростью и пренебрежением к потерям. Погиб в сражении с индейцами у Литтл-Бигхорн.

122

Американская электрическая пишущая машинка. Выпускалась с 1935 года и предоставила в распоряжение пользователей недоступные ранее функции символьного набора.

123

Айра Кларенс Икер (1896 – 1987) — американский военачальник, лётчик, ветеран I Мировой, генерал ВВС, член бомбардировочного командования. Кавалер многих боевых наград разных степеней. После войны работал в аэрокосмической отрасли, вёл авторские тематические колонки в прессе.

124

Боевой радиус у немецких истребителей действительно был невелик, особенно у Bf.109. Во время Битвы за Британию немало машин потеряли просто потому, что они не могли дотянуть до берега на обратном пути.

125

Сейчас – в составе СВАО Москвы.

126

Несложная процедура, но пригодна не для всех типов гранат.

127

Постановка на мгновенный подрыв возможна только тех, которые оснащены запалом с ударным воспламенителем. М34 (колотушка) и М39 (яйцо) имели примитивный тёрочный запал и для устройства ловушек не годились. А вот Ф1 французского производства – да. Судя по наличию рычага, именно она.

128

"Отец" Джеймса Бонда действительно вовсю работал на британскую разведку.

129

Реальное название одной из операций, разработанных Флемингом.

130

Уильям "Дикий Билл" Донован (1883 – 1957) — американский юрист, сотрудник спецслужб, руководитель УСС (Управления специальных операций). Создал колоссальную сеть осведомителей и агентов по всему миру. Не нашёл общего языка с Гарри Трумэном и был уволен, но на базе УСС выросло ЦРУ.

131

В вооружённых силах США сержантский состав действительно обладает удивительно широкими полномочиями. С некоторыми особо заслуженными унтерами советуются даже генералы.

132

Поищите Sally B. в интернете. Реально существующий самолёт.

133

Альберто Варгас (1896 – 1982) — американский художник перуанского происхождения. Автор картин в стиле пин-ап, выполненных в узнаваемой смешанной технике акварели и аэрографии. Один из лучших мастеров в жанре.

134

Хуберт Земке (1914 – 1994) — американский кадровый офицер, лётчик-истребитель, лучший ас американских ВВС. Командир 56-й истребительной авиагруппы, в РИ действовавшей в Британии. Кавалер двух десятков боевых наград.

135

Дональд Блэксли (1917 – 2008) — американский лётчик-истребитель, лидер по количеству боевых вылетов среди пилотов ВВС США и самый награждённый среди них.

136

Вторая по значимости военная награда США.

137

Офицерский орден, вручаемый, как и написано, в том числе, за личную отвагу, мужество и храбрость, инициативу при выполнении особо опасного задания.

138

Малопонятное для России замечание, по которому можно только логически догадаться, что пенсильванский говор сильно отличается от и без того замысловатых акцентов юга США. Причина в сильной примеси французских и немецких говоров.

139

"Солнце красно по утру – моряку не по нутру"

140

Так называют офицеров, заранее присматривающих себе толковых подчинённых.

141

Деревня в Ибресинском районе Чувашии.

142

Лёгкая винтовка под промежуточный патрон 7.62х33, предназначалась для вооружения частей, не вступавших в непосредственный огневой бой с противником – артиллерийских расчётов, обозников, экипажей боевых машин. Обладал небольшой прицельной дальностью, но высоким останавливающим действием пули. В разных модификациях выпущено более 6 миллионов экземпляров. Продолжительно использовался после войны в полицейских и армейских частях других стран.

143

Амер. "Ma Deuce", крупнокалиберный пулемёт Браунинг М2 калибра 12.7х99. Выпускается с 1921 года по сей день.

144

Немецкие САУ на базе танка Pz.III.

145

Дистанция, на которой максимальная высота траектории пули/снаряда не превышает высоту цели.

146

Вокруг кумулятивных боеприпасов накручено много мифов. Они на самом деле способны уничтожить танк одним попаданием… если попадут куда надо: в боеукладку, топливопроводы или баки. Реальное же воздействие правдиво показано в фильме "Ярость" – в одном случае танк вспыхнул как свечка, в другом погиб один танкист.

147

Именно так выглядит вспышка (не взрыв) гильз раздельного заряжания. Пламя возникает после. А уже потом детонируют снаряды. На Ютубе можно найти видео с Ближнего Востока.

148

Деревни в Ибресинском районе Чувашии: Русские Тимяши и Чувашские Тимяши.

149

Посёлок в Ибресинском районе Чувашии.

150

БРЭМ – Бронированная ремонтно-эвакуационная машина. Строится на базе однотипных танков, предназначена для ремонта техники в полевых условиях, вытаскивания подбитых собратьев с поля боя и эвакуции экипажей.

151

Наводчик сначала грубо доворачивал орудие на цель поворотом башни, затем ловил её вертикальной наводкой орудия. "Крестит" – значит выставляет последние доли градусов в прицеле, мелкими движениями башни и ствола завершая наведение.

152

"Дорожка" – способ ведения танка, не оснащённого стабилизаторами орудия, когда машина не совершает резких рывков. Возможен не на любой местности, но с опытным мехводом – чаще, чем с неопытным.

153

В авиастроении есть понятие "уравнение существования". Оно определяет, в том числе, какую полезную нагрузку и оборудование, исходя из прочих условий, может нести самолёт. Из 10 тонн P-47 можно выделить намного больше, чем из неполных 3-х "Яка".

154

Wilde Sau – вообще это был не только и не столько модификация самолётов, сколько целый комплекс наземных и воздушных тактических мероприятий. В РИ достиг значительного, но кратковременного успеха.

155

Здесь — имя самолета. Five by five – американское сленговое выражение, пришедшее из радиодела. "Как слышимость? Пять из пяти". Т. е., переносное значение эмблемы – "Всё в порядке", "Здóрово", "Удача".

156

Непосредственный предок P-47. Очевидно, после перевооружения стал учебно-тренировочным самолётом.

157

Разворот самолёта одним только рулём направления, без крена.

158

Хахалы – деревня в Нижегородской области, примерно в 70 км на северо-восток от Н. Новгорода.

159

Американский четырёхмоторный военно-транспортный самолёт фирмы "Дуглас", обладавший большой дальностью полёта (до 6400 км) и значительной по тем временам автоматизацией управления. В 1947 году совершил трансатлантический перелёт полностью под управлением автопилота, включая взлёт и посадку.

160

Город в Нижегородской области, примерно в 30 км на северо-запад от Н. Новгорода.

161

Оригинальная немецкая разработка, быстроходная десантная баржа, предназначенная для доставки, высадки и первичного прикрытия десанта на необорудованном берегу. Круговая защита в 20..25 мм корабельной брони прикрывала от всего, кроме прямого попадания снарядов и бомб, а малая осадка не позволяла торпедировать. Широко использовалась на Средиземном и Чёрном морях, а также на реках. Были злым и живучим противником.

162

Орландо Уорд (1891 – 1972) — американский кадровый офицер, принимал участие в обеих мировых войнах. В РИ непосредственно участвовал в операции "Факел" в Северной Африке, где безвылазно пробыл до марта 1943-го, пока его не отозвали на курсы повышения. Командовал 1-й танковой дивизией армии США. Кавалер многих боевых наград, включая "Пурпурное сердце" за ранение.

163

Ефрейтор, по нашему счёту.

164

Нравы в глубоких провинциях порой незамысловаты до изумления. И если кто-то думает, что в России иначе – очень сильно ошибается. Вековые войны семей "за межу" или "за берёзовый колок" (отдельно стоящую в поле рощу) явление совершенно международное.

165

Горная система длиной 2600 км, на востоке США и Канады. Покрыта лесами, богата природными ресурсами.

166

Куда же без неё:). Кто не смотрел этот прекрасный фильм – обязательно посмотрите!

167

Эрнест Хармон (1894 – 1979) — американский кадровый офицер, кавалерист, потом танкист. Ветеран обеих Мировых войн, в РИ участник африканской кампании, включая сражение за перевал Кассерин в Тунисе. Кавалер многих боевых наград, в том числе солдатских.

168

Небольшая трёхосная машина, по сути, бронированный от пуль и мелких осколков, вооружённый пулемётами (1х12.7, 1х7.62) тяжёлый джип. Иногда в отделении десанта (4 человека) возили базуку с выстрелами к ней.

169

Броневик на одинаковом с М-20 трёхосном шасси, но обладающий башней с 37-мм орудием.

170

0.45 дюйма – 11.43 мм. Чуть меньше крупнокалиберного пулемёта.

171

Небольшая автоматическая камера, направленная в точку прицеливания и включающаяся во время стрельбы. Средство объективного подтверждения сбитых. На учебных самолётах использовалась вместо реального вооружения – заснят в прицеле, значит, сбит.

172

Немецкая авиационная пушка под снаряд 20х82, разработанная на базе 15-мм пулемёта.

173

Там находилось кислородное оборудование.

174

Первый советский орден периода Великой Отечественной войны. Имеет две степени, с разницей в статуте.

175

Лётчики-истребители носили шёлковые шарфы, чтобы не натирать шею о воротник.

176

Малые торпедные катера, созданные для оснащения вспомогательных крейсеров, подобных "Корморану". Вооружались двумя торпедными аппаратами либо набором мин, и одной автоматической 20-мм пушкой.

177

В оригинале стоит gunner's mate 1st class, т. е. помощник стрелка 1-го класса, но это не звание, а квалификация, охватывающая целый ряд возможных должностей унтер-офицерского состава в ВМС и Береговой Охране США. В наших реалиях это старшинская должность.

178

Длина орудийных стволов измеряется в калибрах. 23 калибра трёхдюймовки (76.2 мм) это 1.75 м.

179

Деревня в Елабужском районе Татарстана.

180

SEAL – Sea, Air, Land – море, воздух, земля. В РИ – созданное в 1962 году спецподразделение, в задачи которого входят в том числе спасательные операции

181

Село в Аликовским районе Чувашии.

182

Здесь – узкий, легко блокируемый проход между двумя труднопреодолимыми элементами ландшафта. Склонами, густыми лесами, болотами, чем угодно.

183

Немецкий тяжёлый разведывательный броневик, полноприводный, с противопульной (со лба – противоосколочной) бронёй, вооружённый 20-мм скорострельной пушкой. Благодаря полному приводу, мог действовать на сильно пересечённой местности вместе с танками.

184

Лёгкий немецкий разведывательный бронеавтомобиль с противопульной защитой, вооружённый 20-мм скорострельной пушкой и 7.92-мм пулемётом.

185

Немецкая тяжёлая полевая гаубица, предназначенная для прорыва укрепленной обороны и контрбатарейной борьбы. Дальность огня до 31 км.

186

Одна из самых известных американских военных наград. Вручается за ранение, полученное в боевой обстановке, в случае гибели – посмертно. Джордж Паттон действительно был им награждён.

187

Это правда. Настойчивость, решительность и энергичность Конева едва ли уступали характеру Жукова.

188

Имеется в виду ранее упомянутый крупнокалиберный "Браунинг М2".

189

Село в 20 км северо-западнее Сызрани.

190

Звание СС, равное генерал-майору в армии, по должности – командир дивизии.

191

В зависимости от типа затвора, скорострельность MG42 составляла от 1200 до 1500 выстрелов в минуту. У М1919 средняя скорострельность – 500.

192

В РИ имя Delta Rebel носил бомбардировщик B-17 № 42-5077 91-й бомбардировочной авиагруппы.

193

А это – настоящий B-26.

194

Бомбардировщик Ju.88 действительно имел модификацию тяжёлого ночного истребителя.

195

Истребители ВВС РККА, в основном, имели смешанную металлодеревянную конструкцию. Поэтому попадание всего одного 20-мм фугасного снаряда часто приводило к серьёзным разрушениям – потере оперения, части или всего крыла, перелому несущих элементов фюзеляжа.

196

Явление, с которым конструкторы и авиаторы столкнулись в 1940-х годах. Винтовой самолёт с прямым крылом в принципе неспособен преодолеть звуковой барьер, и в буквальном смысле ломается об него или, потеряв управление, падает.

197

Николай Герасимович Кузнецов (1904 – 1974) — адмирал флота, военно-морской деятель, с 1939 по 1946 годы РИ нарком военно-морского флота. Внёс огромный вклад в победу. Один из немногих главнокомандующих, выполнивших директиву 21 июня 1941 о приведении подчинённых сил в боевую готовность, что позволило отразить первые атаки фашистской авиации и избежать потерь в военно-морских базах.

198

Чистая правда. Из-за чрезвычайной болезненности Джона Кеннеди дважды соборовали в детстве. В связи с этим у него рано выработались фатализм и личное бесстрашие. Чтобы поступить на службу, он тупо подкупил медкомиссию. А эпизод со спасением моряков взят из реального послужного списка, только происходило это на Тихом океане.

199

Серьёзное нарушение работы надпочечников.

200

Исторический район Казани. Адмиралтейская верфь там действительно существовала, но в 1826 г. её перенесли в Астрахань. Восстановлена авторским произволом:). Реальный Казанский судоремонтный завод находится в нескольких километрах западнее.

201

Дуайт "Айк" Дэвид Эйзенхауэр (1890 – 1969) — американский военный и государственный деятель, генерал, 31 президент США. Хороший художник-любитель. Непосредственно на месте руководил высадкой союзных войск в Нормандии. Кавалер боевых и почётных наград как США, так и других стран, включая СССР.

202

Люциан Кинг Траскотт II (младший) (1895 – 1965) — заслуженный американский военачальник, полевой командир, прошедший путь от младшего лейтенанта кавалерии до генерала армии. Участник африканской кампании 1942 и итальянской 1944 годов.

203

Деревня в Канашском районе Чувашии

204

М-10 Wolverine – лёгкая американская противотанковая самоходка с орудием калибра 76.2 мм

205

Село в Батыревском районе Чувашии.

206

Численность танкового батальона Вермахта составляла от 60 до 71 машины, но исключительно номинально, по уставу. Реальная численность редко превышала 2/3 от списочной.

207

88-мм снаряд орудия PaK 43 поражал все танки того времени на всей дистанции прицельного огня. На 2000 м бронебойный пробивал 120 мм брони, подкалиберный – 150. Но всех модификаций было выпущено несколько менее 1000 штук, и вероятность, что крупнокалиберная зенитка или ПТО окажется в прикрытии у потрёпанного батальона… у страха глаза велики.

208

Типичное построение для Ил-2. Выстроившись кругом, они прикрывали друг друга от атак истребителей сзади огнём стрелков, ну а попадать под лобовой залп 23-мм пушек и так было мало желающих.

209

Имеется в виду немецкий пикирующий бомбардировщик Ju.87.

210

Село, восточный пригород Казани.

211

Гражданский аналог боевой награды "За отвагу".

212

Истребитель "Bell Aircobra P-39" нёс 4 пулемёта 7.62 мм, 2 12.7 мм и 37-мм скорострельную пушку.

213

Эскадрилья в Люфтваффе, от 12 до 16 машин.

214

USO, United Service Organization, объединение американских добровольных обществ, основанное в 1941 г. для поддержки боевого духа действующих войск. Занимается организацией фронтовых концертов, досуга и отдыха.

215

Воровали в Вермахте самозабвенно, с размахом и выдумкой.

216

Попова Надежда Васильевна (1923 – 2013) — советская лётчица, "ночная ведьма", гвардии полковник ВВС, герой Советского Союза. В РИ 588-й полк стал гвардейским после Битвы за Кубань, получив наименование 46-го гвардейского женского авиаполка.

217

Сверхлёгкий биплан, у которого металлическими были только двигатель и некоторые элементы конструкции. Садился и взлетал с любой поляны. Использовался как ночной бомбардировщик, разведчик, курьер, санитарный самолёт и т. п.

218

Аляска – Сибирь, воздушный перегоночный маршрут, по которому в рамках ленд-лиза поставлялись самолёты.

219

Руднева Евгения Максимовна (1920 – 1944(РИ)) — советская лётчица, "ночная ведьма", гвардии старший лейтенант, штурман 588 (в дальнейшем 46-го гвардейского) женского авиаполка.

220

Собственно, в том числе по этой причине американские истребители оснащались огромным количеством пулемётов. Работоспособных образцов скорострельных авиационных пушек в США было очень мало. А работоспособные очень редко отстреливали полный БК без клина. Кроме того, их скорострельность была невелика и не обеспечивала требуемую плотность огня.

221

Элвуд Ричард Кесада (1904 – 1993) — генерал-лейтенант американских ВВС, командующий 9-й воздушной армией ВВС США.

222

Синьял-Яуши – деревня в Вурнарском районе Чувашии.

223

Имеются в виду специальные матерчатые или кожаные чехлы, закрывающие верх армейского ботинка и низ штанины.

224

Британская медсестра, казнённая в 1915 году немцами в Бельгии за организацию побега 200 пленных.

225

Истребитель P-39 в ВВС РККА действительно применялся как условно высотный. Просто граница высотных боёв на восточном фронте лежала существенно ниже, чем в Европе – и по погодным, и по техническим условиям. А для работы на высоте по американским меркам "Кобра" не вытягивала двигателем.

226

Посёлок в нескольких километрах северо-западнее Канаша.

227

Bf.109G6, 2х13 мм на двигателем перед кабиной и 30-мм пушкой MK108, стреляющей через полый вал винта. Из-за низкой начальной скорости траектория полёта снарядов была "навесной". Хотя разрушительной силой они обладали огромной.

228

Аэродром в Казани, в 50 км восточнее Приволжского.

229

Сейчас посёлок и авиабаза относятся к Нижегородской области.

230

52-я истребительная эскадра Люфтваффе, самая результативная. Общий счёт около 10000 побед в воздухе.

231

Тяжеловооружённая мотопехота со штатными средствами усиления – пулемётами, миномётами, штурмовыми средствами.

232

Первый штаффель (эскадрилья) 3-й эскадры Люфтваффе "Удет".

233

Наличие (и качество) окраски крайне сильно влияет на лётные характеристики. Грубая краска с некачественным зернистым пигментом способна сожрать несколько десятков километров скорости.

234

Протектированные баки обладают способностью заращивать пробоины от пуль и мелких осколков.

235

Эта модель "Тандерболта" так и называлась, P-47M. Обычная строевая – P-47D разных модификаций.

236

Методика появилась в 1935 году и в 40–50 годах XX века широко применялась в США и Европе. По разным данным, такому "лечению" подверглось от 40 до 50 тысяч американцев с различными нервными расстройствами. Роза Мария Кеннеди была прооперирована в 1941-м. В СССР, по итогам около 400 операций, лоботомию отвергли и в 1950-м году запретили.

237

Фольксваген-82, немецкий универсальный автомобиль повышенной проходимости. Прозвище получил за форму кузова, похожего на корыто на колёсах.

238

Звание в структуре СС, соответствующее общевойсковому майору на должности командира батальона, а также ряду штабных и военно-административных должностей.

239

Город на юго-западе Нижегородской области, в котором расположен крупный металлургический комбинат.

240

Flak 38/39 – немецкая зенитка большой мощности, оснащённая электроприводами наведения и полуавтоматической системой заряжания. Имела скорострельность 12..15 в./мин и досягаемость по высоте до 11800 м.

241

Село в Вурнарском районе Чувашии

242

Село в Башкирии, восточнее Уфы, у нынешней трассы М-5.

243

В основном из-за размеров и просторного боевого отделения. Физическая защищённость М4 была на уровне Т-34, то есть танковые орудии и ПТО достаточно мощности поражали его точно так же.

244

Александр Игнатьевич Молодчий (1920 – 2002) — советский военный деятель, дважды герой Советского Союза, генерал-лейтенант (1962 г. РИ), один из наиболее успешных лётчиков дальней авиации. Совершил 311 боевых вылетов, из которых 211 ночных.

245

Посёлок на Волге, сейчас – у западной окраины Чебоксар.

246

Триммер – в авиации небольшая дополнительная плоскость на элероне, руле высоты, руле поворота, предназначенная для компенсации их неравномерной работы и облегчения (уравновешивания) управления. Движутся независимо от основного руля.

247

Город в Нижегородской области, известный также как Арзамас-16, в РИ один из центров атомной науки России.

248

Так выглядит т. н. "звёздная атака", когда самолёты заходят на цель с разных ракурсов, и невозможно сосредоточить огонь оборонительных установок на какой-то определённой группе или машине.

249

Городное – село в Курской области.

250

Немецкий многоцелевой средний бомбардировщик, первый в мире носитель управляемого ракетно-бомбового вооружения (планирующие бомбы "Хеншель 293" и "Фриц Х").

251

Авиабаза у западной окраины Рязани.

252

Немецкий средний (условно тяжёлый) бомбардировщик дальнего радиуса действия, оснащённый двумя спаренными двигательными установками.

253

У британского истребителя "Спитфайр" было легко узнаваемое эллиптическое крыло.

254

Скорее всего, село во Владимирской области.

255

Продольные элементы набора.

256

Исторический факт. Любуйтесь: http://1.bp.blogspot.com/-VFkuLpLWv3o/UUfUa0V0iEI/AAAAAAACeds/6rCD9rMdT84/s1600/DSC_0097.JPG либо просто поищите по запросу All American B-17

257

Эрнст Буш (1885 – 1945) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал (1943), участник I и II Мировых войн.

258

Готхард Хайнрици (1886 – 1971) — немецкий военачальник, из-за сложного характера часто находился в контрах с вышестоящим командованием. Не состоял в НСДАП, по личному разрешению Гитлера был женат на полуеврейке.

259

Карл-Альфред Шумахер (1896 – 1967) — генерал-майор Люфтваффе, немецкий военный и политический деятель, командующий JG1. Летал сам, совершил 160 боевых вылетов, имел личный счёт в 14 сбитых. После войны избирался в совет (ландтаг) Нижней Саксонии.

260

Альберт Шпеер (1905 – 1981) — немецкий государственный деятель, инженер, архитектор, рейхсминистр вооружений и боеприпасов.

261

Качественные сплавы были бы невозможны без появления технологий дуговой плавки, во время которой выгорают все нежелательные примеси.

262

Село в 20 км северо-западнее Сызрани.

263

Немецкий тяжёлый четырёхмоторный дальний разведчик/транспортный самолёт. Один из первых, оснащённых хвостовой погрузочно-разгрузочной рампой. Выпущено от 56 до 69 единиц (точных данных нет).

264

Немецкие десантные парашюты, в отличие от пилотских, давали очень большую скорость снижения и не управлялись. Совсем. Поэтому доля потерь ещё до входа в бой была весьма высока.

265

Немецкий тяжёлый шестимоторный транспортный самолёт, развившийся из планера Ме.321. Обладал грузоподъёмностью до 11 тонн, перевозил артиллерию и лёгкую технику. В конструкции применялись передовые решения, используемые до сих пор: многорядное шасси, передний распашной люк и др. При своих размерах и 6 моторах был вдвое экономичнее Ju.52. Применялся в основном в северной Африке и на Средиземноморском ТВД, но побывал и на Восточном фронте.

266

Andrews, Berwell, Cooper. Первые буквы алфавита в латинице.

267

Анна Шелтон (урождённая Патриция Жаклин Сибли, 1923 – 1994) — английская певица, вошедшая в историю как исполнительница вдохновляющих песен на радио и в выездных концертах на фронте. После войны вела авторскую музыкальную программу и снималась в кино. В 1990-м за многолетнее сотрудничество с Ассоциацией Памяти была награждена офицерским Орденом Британской Империи в ранге дамы-командора.

268

Дина Шор (урождённая Франсис Роза Шор, 1916 – 1994) — американская певица, в годы Второй Мировой выступала на фронтовых концертах. Потом снималась в кино, вела авторские телепередачи. В её честь названа улица в родном городе Винчестер, Теннеси.

269

Небольшая авторская переделка английской песни времён Битвы за Британию "White cliffs of Dover (Bluebird)". В популярное исполнение не включены ещё два куплета, их легко найти.

270

В России эта песня известна как "Полюшко-поле". Она действительно исполнялась и исполняется многими западными фолк- и эстрадными исполнителями (включая Гленна Миллера, разумеется) в самых разных аранжировках. Искать Cossack Patrol или Russian Patrol.

271

Кто не узнал – "На честном слове и на одном крыле".

272

Собственно, это и были знакомые нам сейчас бумажные обтирочные полотенца, только из более прочной специальной бумаги производства компании Corbin Paper. Тогда выпускались под маркой Nibroc Towel.

273

Деревня в Канашском районе Чувашии.

274

Укороченная версия иудейской поминальной молитвы Каддиш.

275

Очень тонкая большая отбивная, обжаренная в сухарно-мучной яичной панировке в большом количестве жира. По канону из говядины или телятины, но готовят и из свинины, и из индюшатины, и из курицы. Как правило, по размеру совпадает с тарелкой для подачи.

276

Джон Фуллер (1878 – 1966) — британский военачальник, военный теоретик и практик, автор первого в истории танкового прорыва (битва при Камбрэ). Отличался ультраправыми взглядами, был членом подпольной Нордической лиги и легального Британского Союза фашистов. Его идеи развил и применил Гудериан.

277

Александр Александрович Новиков (1900 – 1976) — главный маршал авиации (1946 РИ), командующий ВВС РККА (1942 – 1946), дважды Герой Советского Союза. Его именем назван один из стратегических ракетоносцев Ту-160.

278

Американский акроним, означающий "Заклеено поцелуем", или просто "ЧМОК!".

279

Американский акроним, означающий "Всё здорово, а ты красотка"

280

Американский акроним, означающий "Готовься раздеваться".

281

Don’t Sweat, Its Good News

282

Джозеф Патрик Кеннеди отличался изрядным антисемитизмом, и однажды – когда Вторая мировая уже вовсю шла – толкнул речь о том, что с Гитлером необходимо "найти взаимопонимание". Евреев же назвал "вредным народцем".

283

Dude ranch – ранчо для лентяев (в сленге Америки середины XX века). То есть дача:).

284

Посёлок городского типа на севере Самарской излучины.

285

Относительное возвышение объекта над горизонтом, с точки зрения наблюдателя.

286

Посёлок в черте Ульяновска, на самом берегу.

287

Очевидно, "хороший фашист – мёртвый фашист", перефразируя известную поговорку.

288

German-American Bund – нацистская организация, существовавшая в США с 1936 по 1941 годы. Была образована иммигрантами немецкого происхождения. Выступала за дружественные отношения с гитлеровской Германией и за предотвращение вступления США в войну.

289

Имение Германа Геринга, находившееся в лесу Шорфхайде на территории земли Бранденбург. Было названо в честь умершей в 1931 году первой жены, Карины фон Канцов. Разрушено в 1945 году бомбардировщиками по его же приказу, когда передовым советским частям оставалось до него несколько километров.

290

Во время "Пивного путча" 9 ноября 1923 года Геринг был дважды тяжело ранен в бедро, начались осложнения, вызванные заражением крови. Продолжительное лечение и вынужденные переезды вплоть до 1927 года привели к развитию морфиновой зависимости.

291

Эрхард Мильх (1892 – 1972) — немецкий военный деятель, генерал-фельдмаршал, генеральный инспектор Люфтваффе. Еврей по отцу. Геринг в ответ на упрёк в этом сказал: "В своём штабе я сам решаю, кто еврей, а кто нет".

292

Адольф Галланд (1912 – 1996) — немецкий военный деятель, лётчик-ас, пилот реактивного Ме.262. Командующий истребительной авиацией Люфтваффе. После войны, до 1955 года проживал в Аргентине. Вернувшись в Германию, занялся частным бизнесом.

293

Ганс Йешоннек (1899 – 1943) — немецкий лётчик, административный деятель Люфтваффе. В РИ застрелился в 1943 году после начала массовых налётов союзной авиации на Германию.

294

Село в 130 км на северо-восток от Казани, в Кировской области

Content

Слейд Стюарт Казанские "Тандерболты"

Стюарт Слейд Казанские "Тандерболты"

ВСТУПЛЕНИЕ

ГЛАВА 1 НОВОПРИБЫВШИЕ

ГЛАВА 2 ПЕРВАЯ СТЫЧКА

ГЛАВА 3 ВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ

ГЛАВА 4 ОБРЕТЁННЫЙ ОПЫТ

ГЛАВА 5 ПЕРЕДЫШКА

ГЛАВА 6 ТРУДНАЯ УЧЁБА

ГЛАВА 7 ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

ГЛАВА 8 ДОСТИГНУТАЯ ЦЕЛЬ

ГЛАВА 9 УПЛАЧЕННАЯ ЦЕНА

ГЛАВА 10 ДЕНЬ, КОГДА ПОГИБЛИ АСЫ

ГЛАВА 11 ВРЕМЯ ИСПЫТАНИЙ

ГЛАВА 12 ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА 13 ЖАЖДА МЕСТИ

ЭПИЛОГ

ПРИЛОЖЕНИЕ

Примечания