Генерал-лейтенант Саад эль-Шазли

Форсирование Суэцкого канала

Об авторе

Генерал-лейтенанта Саада эль-Шазли называют «важнейшей в истории фигурой в египетских вооруженных силах». В арабском мире его считают героем, как главного разработчика плана успешного форсирования Суэцкого канала и захвата когда-то неприступной линии Барлева.

У генерала Шазли безупречный послужной список. В 1954 году он создал в Египте воздушно-десантные войска и был командиром первого воздушно-десантного батальона в египетской армии. Он был командующим Объединенных арабских сил в Конго (1960-61 гг.); военным атташе в Лондоне (1961-63); командующим войсками специального назначения (1967-69); командующим округом Красного моря (1970-71). Затем 16 мая 1973 года он был назначен на пост начальника Генерального штаба египетских вооруженных сил, на котором оставался до 12 декабря 1973 года.

Генерал Шазли принял участие в шести войнах. Он имеет степени магистра военных и политических наук. Он изучал военную тактику в Соединенных Штатах Америки и Советском Союзе.

В 1973 году, когда генерал Шазли находился на пике военной карьеры, президент Анвар Садат уволил его с военной службы и назначил послом в Великобритании, а позднее в Португалии.

В 1978 году генерал Шазли предсказал неизбежный провал Кэмп-дэвидских соглашений и публично выступил против их подписания. Он резко критиковал режим Садата за автократичность, и в результате был уволен с дипломатической службы и вынужден уехать в изгнание. Там он и написал эту книгу.

Предисловие

Октябрьская война 1973 года, ее победоносный этап — форсирование Суэцкого канала — занимают особое место в истории египетско-израильского и арабо-израильского противостояния. Книга генерала Саада Шазли имеет бесценное значение для правильного понимания всех аспектов подготовки и осуществления планов ведения этой войны, оценок ее результатов.

Мне пришлось почти 16 лет проработать в Египте, в том числе и в период, описываемый в книге генерала Саада Шазли. Казалось, что я неплохо знаю все, что связано с октябрьской войной — до и после, но прочитав с огромным интересом блестяще написанную книгу Саада Шазли, бывшего в то время начальником Генерального штаба вооруженных сил Египта, я нашел ответы на многие неясные для меня, да и для многих моих коллег, вопросы. И в то же время подтверждение нашим догадкам и оценкам, к которым мы пришли путем анализа имевшейся в нашем распоряжении информации.

Особо важное значение имеют высказывания и оценки генерала Шазли о египетско-советском военно-техническом сотрудничестве, которые, на мой взгляд, носят достаточно объективный характер и опровергают утверждения Анвара Садата о неэффективности советского оружия, о неискренности советской политики в отношении Египта, о том, что Советский Союз во время войны якобы поставил Египту всего лишь «несколько ящиков запчастей» и т. д., и т. п. Такие заявления Анвара Садата, естественно вызывали справедливое возмущение всех нас, работавших в Египте.

Лично я, как советник-посланник посольства СССР в АРЕ, в те дни, когда был организован воздушный мост, многие ночи проводил в каирском аэропорту, встречая советские самолеты с военными грузами. Саад Шазли четко и ясно заявляет, что Советский Союз в то время был единственной страной, которая могла и поставляла Египту нужное вооружение. И он делал это четко, в силу своих возможностей.

Вызывает сожаление, что автор не нашел возможности показать более подробно роль военных советников, специалистов и советского военного персонала в укреплении вооруженных сил Египта, его обороноспособности. Почти не говорится об их участии в разработке стратегических и тактических планов подготовки и ведения военных действий. Очевидно, что у автора были на это свои причины. Но его отрицательное отношение к решению Анвара Садата о выводе советских военных из Египта в июле 1972 г., бесспорно, вызывает к нему глубокое уважение.

Одним из важнейших разделов книги Шазли является глава, в которой он вскрывает и анализирует ошибки высшего военно-политического руководства страны, как в период подготовки, так и в ходе боевых действий, которые в конечном итоге привели к Деверсуару и во многом перечеркнули успехи Египта в октябрьской войне 1973 г. К этому следует добавить, что Анвар Садат упорно отказывался от настоятельных рекомендаций советского руководства согласиться на прекращение огня сразу же после успешного форсирования Суэцкого канала. И только после Деверсуара, окружения 2-ой и 3-ей египетских армий, нависшей угрозой разгрома, Садат запросил Советский Союз добиться в Совете Безопасности ООН принятия резолюции о прекращения огня.

Выход книги генерала Саада Шазли в свет на русском языке является знаменательным событием и заслуживает всяческих похвал в адрес тех, кто перевел и подготовил ее к изданию.

Думается, что русский читатель не только в России, но и других странах бывшего Советского Союза воспримет ее и ознакомится с ней с должным интересом.

П. Акопов

Чрезвычайный и Полномочный Посол, Председатель Совета Ассоциации российских дипломатов.

Предисловие

к исправленному и дополненному изданию 2003 года

Прошло более двадцати лет с выхода в свет первого издания этих военных мемуаров. Книга «Форсирование Суэцкого канала» была опубликована на арабском языке в 1979 году. В 1980 году книга вышла на английском и французском языках. В Египте она запрещена по сей день. В Египте книги об «октябрьской войне» других авторов выходят только после прохождения цензуры правительства. Фактически моя книга является единственной книгой об «октябрьской войне», не прошедшей цензуру властей.

Причина, по которой «Форсирование Суэцкого канала» все еще находится под запретом в Египте, состоит в том, что в книге представлен совершенно другой взгляд на «октябрьскую войну», чем тот, который был предложен президентом Анваром Садатом и его правительством египетскому народу и всему арабскому миру. Даже после смерти президента Садата книги об этой войне, публикуемые в Египте, продолжают защищать и оправдывать ошибки, совершенные Садатом во время ведения войны. В результате египетскому народу так и не сказали правду. Правительство никогда не отрицало те факты, которые я привожу в «Форсировании Суэцкого канала». Поскольку меня не удалось заставить замолчать, в 1983 году меня заочно судили, когда я жил в изгнании в Алжире. По двум обвинениям меня приговорили к трем годам каторжных работ.

Первое обвинение состояло в том, что в своей книге об «октябрьской войне» я выдал какие-то военные тайны.

Второе обвинение состояло в том, что я опубликовал эту книгу без предварительного разрешения министерства обороны.

Что касается первого обвинения, ни единой военной тайны в «Форсировании Суэцкого канала» я не раскрывал, как это утверждало правительство. Я старался изложить правдивую историю «октябрьской войны» 1973 года и дать ответы на многие не получившие ответов вопросы. Я представил документы о событиях и решениях, которые были фальсифицированы и искажены правительством и его сторонниками.

Что касается второго обвинения, я тогда считал, как и сейчас считаю, что, публикуя эту книгу без предварительного разрешения государственных властей, я действовал в рамках своих конституционных прав. Несколько профессоров конституционного права подтвердили это, но безрезультатно.

«Форсирование Суэцкого канала» остается единственной книгой об «октябрьской войне» 1973 года, в которой представлено свободное от цензуры египетских властей мнение египетского военного.

В течение 30 лет после войны игнорировались все мои усилия добиться проведения официального расследования. Остались без ответа и мои попытки провести дискуссию по фактам с соответствующими государственными чиновниками или их сторонниками, предпринятые после выхода из тюрьмы. Именно по этой причине я сейчас представляю исправленное и дополненное издание книги, чтобы ответить на вопросы, которые были поставлены другими авторами (после выхода издания в 1980 году) и обсудить расхождения во мнениях между мной и другими по поводу наиболее противоречивых моментов. Я намерен точно изложить исторические события и прояснить столь многие остающиеся без ответа вопросы, ответы на которые имеет право получить египетский народ.

В издание 2002 года я добавил три главы.

Глава 10: Подоплека решения о наступлении на перевалы Синайского полуострова.

В этой главе рассматриваются различные мнения о противоречивом решении провести наступление на перевалы Синая 14 октября 1973 года. Президент Садат отдал приказ о наступлении вопреки моим возражениям и возражениям многих офицеров командования. В этой главе я объясняю, почему это решение было обречено на неудачу, почему был предсказуем катастрофический исход этого наступления, и как его можно было избежать.

Глава 11: Сражение у Деверсуара и как оно привело к окружению египетской Третьей армии.

В этой главе рассматривается заключительный этап «октябрьской войны», прорыв израильской армии через египетские позиции при сражении у Деверсуара и последующее окружение египетской Третьей армии. Этой катастрофы можно было избежать. Она привела к ослаблению позиций Египта за столом мирных переговоров.

Глава 12: Государственные секреты и право народа знать правду.

В этой главе рассматривается вопрос государственной тайны и секретов правительства. Выдвинутое против меня обвинение, что я выдал военную тайну, ставит следующие вопросы: какова разница между секретом правительства, выдача которого создает угрозу правомочности и, следовательно, легитимности этого правительства, и государственной тайной, выдача которой угрожает национальной безопасности государства? В ней также обсуждается использование правительством лозунгов, призванных якобы обеспечить государственную безопасность, в качестве предлога для подавления свободы слова.

То, что 23 года тому назад я написал в эпилоге к первому изданию этой книги, остается верным и сегодня. Я верю, что если бы президент Садат так часто не вмешивался в принятие военных решений, мы могли бы добиться гораздо лучших результатов в октябрьской войне 1973 года. Египетские солдаты и офицеры отвечали самым высоким требованиям и отлично сражались. А их политические лидеры их подвели.

Меня интересует только мнение моих читателей, и да поможет мне Аллах!

Саад эль-Шазли

Каир, март 2002 года.

Введение

Это военные мемуары: мои воспоминания о работе начальником Генерального штаба египетских Вооруженных сил во время арабо-израильской войны в октябре 1973 года. Насколько мне известно, эти мемуары уникальны тем, что написаны офицером арабских вооруженных сил — современником событий. Я писал эту книгу с неохотой, грустью и гневом. Когда я говорю, что мой гнев непосредственно обращен на того человека, который является президентом Египта, становится понятно, почему я, солдат, всю жизнь служивший своей стране и своему народу, неохотно взялся за перо и с грустью осознал, что это мой неотвратимый долг.

О конфликте 1973 года написано много книг. Почему же до сих пор скрываются столь многие факты? Почему многое из того, что написано, искажает сами факты или их толкование? Одна из причин, конечно, это невежество авторов. Но есть и более глубокая причина. Как я покажу, ведется целенаправленная кампания по сокрытию того, что в действительности случилось во время этой войны. Почему, например, до сих пор нет ответа на следующие вопросы?

Вопрос первый. Почему после успешной переправы через Суэцкий канал египетские вооруженные силы не развили наступление в восточном направлении и сразу же не захватили Синайские перевалы?

Вопрос второй. Соответствуют ли действительности упорные слухи о том, что высшее командование Египта ожидало прорыва противника в западном направлении через канал в районе Деверсуара — то есть именно там, где противник и совершил прорыв — и готовило план его уничтожения? Я подтверждаю, что это действительно так. Почему же тогда египтяне не провели заранее спланированную контратаку?

Вопрос третий. Почему вместо этого египетские вооруженные силы позволили противнику день ото дня развивать наступление в западном направлении? Ответ, как я покажу, таков, что политики, особенно президент Анвар Садат и его министр обороны генерал Ахмед Исмаил Али, все время налагали запреты на наши планы.

Вопрос четвертый. Кто несет ответственность за окружение египетской Третьей армии? Опять же, политики или военные?

Вопрос пятый. В какой степени это окружение повлияло на исход войны, не только в военном, но и политическом отношении, и не только для Египта, но и всего арабского мира в целом?

* * *

Я был начальником Генерального штаба Вооруженных сил Египта более двух лет, до начала войны, во время ее и до 12 декабря 1973 года. Другими словами, я знал ответы, хотя никогда не собирался их обнародовать. Но в 1974 и 1975 году, когда я работал послом сначала в Лондоне, а потом в Лиссабоне, меня все больше огорчало то, что я читал об этой войне. Я ожидал лжи со стороны наших врагов, но не нашего руководства.

Конечно, существовал еще и личный фактор. Основной задачей тех в Каире, кто и сейчас претендует на то, чтобы сообщать информацию о войне из первых рук, похоже состоит в том, чтобы всячески принизить мою роль как начальника Генерального штаба армии Египта. В отношении себя, меня это не волнует; я вполне доволен мнением моих соратников. Меня огорчало и сердило то, что такая кампания против меня неизбежно вела к полномасштабному искажению всего, что было достигнуто армией в целом. Они не упоминали о длительной и тщательной разработке нашего плана наступления. Лишь походя упоминали о труднейшей подготовке к форсированию канала и обучении солдат. Героические подробности самой переправы потонули в хоре льстивых голосов, приписывающих все успехи руководству одного человека. И когда эти «информированные» рассказчики доходят до прорыва израильтян на египетскую сторону канала, они опускаются до неприкрытой лжи. Не упоминается моя стычка с президентом Садатом 16 октября по поводу того, как решать эту проблему. Не упоминается и то, как день за днем президент Садат и министр обороны налагали запреты на наши планы. Зато для объяснения причин этой катастрофы президент и его прислужники пытались взвалить всю вину на меня и тут же распространить ее на тех храбрых воинов, которыми я имел честь командовать.

Именно для того, чтобы восстановить их доброе имя, в октябре 1976 года, после трех лет публикаций, искажающих истину, я решил написать эти мемуары. В моей работе мне помогали официальные документы, которые остались в моем распоряжении. Годом позже, в октябре 1977, был готов первый черновой вариант книги.

Я колебался. Я знал, что эта публикация приведет к конфронтации с президентом Садатом, к чему я не стремился. Я также не хотел делать ничего, что могло бы нанести вред процессу установления мира. Итак, я терпеливо и с грустью следил за ходом событий из Лиссабона, но теперь я уже был готов действовать. Последующие действия президента подтвердили мои опасения. В ноябре 1977 года президент нанес плохо подготовленный визит в Израиль, где многое отдал и ничего не получил взамен. В апреле 1978 года он добился сомнительной чести стать первым главой государства, выпустившим мемуары во время пребывания на посту; даже согласно самым снисходительным оценкам таких трудов, его книга явно служила самовосхвалению. Казалось, что все успехи Египта были его личными успехами, а во всех неудачах были виноваты другие. Наконец в мае 1978 года Египет увидел логическую кульминацию такой самовлюбленности, когда Садат начал применять репрессивные меры против своих политических противников в качестве единственного способа заглушить растущую критику его политики. Я решил, что пришло время высказаться. 19 июня 1978 года я нанес второй внезапный удар… Я выступил против Садата, оставил свой пост и с тех пор не ступал на землю Египта.

* * *

Я посвящаю эти мемуары солдатам и офицерам Вооруженных сил Египта. Это рассказ о них; наконец сказана правда об их триумфе. Я горжусь каждым днем, проведенным на посту начальника Генерального штаба. Я горжусь тем, что во время моей работы было спланировано и проведено первое успешное наступление арабских сил против Израиля. Они являются свидетелями того, что я пишу правду. У меня есть документы, подтверждающие каждое слово. Но только египетский солдат знает всю правду — некоторые ее части известны тысячам, некоторые сотням, некоторые — лишь небольшой горстке людей. Отрицать эту правду будут те, кто продался, в некоторых случаях в буквальном смысле, президенту Садату, но они для меня ничего не значат.

Помоги нам, Аллах, направь нас на верный путь и дай нам мужество сказать правду, каковы бы ни были последствия.

Генерал Саад эль-Шазли

начальник Генерального штаба Египетской армии во время арабо-израильской войны в октябре 1973 года.

Пролог

Полоса заграждений

Что представляла собой полоса заграждений? Для современной армии реки и каналы не представляют больших трудностей. Десантные легкие танки и боевые машины пехоты (БМП) идут во главе десанта и создают плацдарм форсирования. В течение нескольких минут подвозятся, разгружаются, соединяются между собой и устанавливаются на место готовые секции мостов. К тому времени, когда подходят главные силы, переправа уже готова.

Но Суэцкий канал уникален. Его уникальная конструкция представляет огромную трудность для плавающих десантных средств атаки. Уникален масштаб оборонительных сооружений, воздвигнутых противником в дополнение к естественным препятствиям. Ширина канала составляет всего от 137 до 200 метров. Но все, кто видел Суэцкий канал, считают его непреодолимым.

Первое препятствие на пути форсирования состоит в том, что канал является искусственным водным путем, проложенным в песке, а песок осыпается. Чтобы помешать этому, берега канала укреплены бетонными стенами, поднимающимися над линией воды и круто уходящими под воду до дна канала. В канале бывают приливы и отливы. Во время прилива вода поднимается до уровня одного метра ниже верхнего края бетонной стены, а при отливе опускается на два метра, а в южной части канала на три. Плавающие машины не могут, как собаки, прыгать в воду с берега метровой высоты, во всяком случае, не подвергаясь значительному риску. Даже если это им удается, то как выбраться на берег на другой стороне?

Вторым препятствием является гигантская песчаная насыпь, сооруженная противником вдоль всего восточного берега канала. Шесть лет израильские бульдозеры упорно нагребали песок все выше и выше, причем, естественно, их усилия были в основном сосредоточены в местах наиболее вероятного форсирования. Там насыпь возвышалась на 20 метров и имела в основании столько же метров в толщину. (Склоны насыпи поднимались под углом 45–65 градусов в зависимости от прочности песчаной насыпи). Насыпь проходила так близко к каналу, что ее западный склон, обращенный в сторону нашего наступления, соединялся с крутым профилем бетонной облицовки.

Над этой внушительной насыпью возвышается третье препятствие: 35 укреплений линии Барлева. Глубоко вкопанные в землю опорные пункты могут быть поражены только 500-килограммовыми бомбами, а огневые позиции вокруг обеспечивают их полное прикрытие. Каждый опорный пункт полностью автономен и снабжен всем необходимым, чтобы выдержать осаду в течение недели. Каждый окружен минными полями и заграждениями из колючей проволоки. В среднем укрепления расположены на расстоянии около 5 км друг от друга, но в местах наиболее вероятного форсирования канала они находятся в 1,6 км друг от друга. Все 35 опорных пунктов укомплектованы личным составом пехотной бригады. Для усиления Израиль выделил три бронетанковые бригады — 360 танков. Танки занимают огневые позиции на расстоянии 900 метров друг от друга между укреплениями. Вдоль насыпи идут две дороги: одна по гребню вала, другая позади его. Скрытно от наших глаз противник может перебрасывать бронетехнику для усиления любого слабого места. Если противник получает сведения о готовящимся наступлении за достаточное время, чтобы танки могли подойти к насыпи, по всему фронту будет вестись пулеметный и противотанковый огонь. Если наши солдаты все-таки форсируют канал и высадятся на Синае, контратаки противника можно будет ожидать в зависимости от того, когда он узнает об этом. Мы посчитали, что в зависимости от того, где располагается бронетехника противника на другом берегу канала, противник сможет провести контратаку силами танковой роты и танкового батальона в течение 15–30 минут, а в худшем случае силами танковой бригады в течение двух часов после высадки нашего десанта.

Но как мы сможем переправиться через канал? Существовало и четвертое тайное препятствие. В глубине песчаного вала противник зарыл резервуары с воспламеняющейся жидкостью, выпускные трубопроводы которых управлялись из ближайших опорных пунктов. За несколько минут жидкость могла низвергнуться в канал, превращая его поверхность в адское пекло.

Таковы были препятствия: сам канал и оборонительные сооружения противника. Противник демонстрировал их каждому приезжему военному эксперту. Все они объявили их неприступными. Наша задача состояла в том, чтобы преодолеть их.

Глава 1

Выжить

У нас всегда была воля к борьбе. Даже в тяжелое время после поражения 1967 года мы сохраняли моральный дух и занимались ускоренным восстановлением в ожидании того дня, когда мы перейдем в наступление — либо чтобы уничтожить противника, оккупировавшего нашу территорию, либо чтобы заставить его уйти. Мы не предполагали, что ждать придется больше долгих шести лет.

Одной из причин, почему мы ждали так долго, было то, что в течение двух из этих шести лет мы уже вели войну с Израилем, так называемую «войну на истощение». Она редко упоминалась в заголовках международной прессы. Но она стоила нам тысяч жизней и десятки миллионов фунтов стерлингов. Я не собираюсь пересказывать историю этой войны; когда я был назначен начальником Генерального штаба, перемирие действовало уже более года. Но ее печальные уроки, наряду с уроками 1967 года, оказали такое влияние на наши планы октябрьской высадки, что я считаю необходимым обрисовать хотя бы важнейшие ее события.

Воссоздание наших вооруженных сил началось с помощью Советского Союза в течение нескольких недель после поражения в июне 1967 года. К сентябрю 1968 года, по крайней мере, наши сухопутные войска достаточно оправились, чтобы бросать вызов силам противника, расположившимся лагерем вдоль восточного берега канала. Так началась «война на истощение». В военном плане наша задача была в том, чтобы поднять моральный дух армии, потерпевшей сокрушительное поражение, и наносить урон противнику, очень чувствительному к людским потерям. Наш план состоял в том, чтобы обстреливать передовые позиции противника вдоль восточного берега и отправлять группы коммандос вглубь оккупированного Синайского полуострова, чтобы ночью устраивать засады против танков и грузовиков противника.

Сначала наши обстрелы и рейды приносили хорошие результаты. Но противник нанес ответные удары, высадив с вертолетов десантные группы в глубине Египта для подрыва жизненно важных объектов. Одним из них была электростанция в Наг Хаммади в Верхнем Египте, другим — каналы нашей системы орошения. Мы были вынуждены прекратить наши атаки. Однако через пять месяцев потребность что-то предпринять — наша потребность, порожденная отказом признать поражение — заставила нас поздней весной 1969 года возобновить наши усилия. Ответные действия противника были еще более яростными. В июле 1969 года в войну вступили ВВС Израиля.

Израиль быстро вывел из строя нашу систему противовоздушной обороны в северном секторе, создав, таким образом, коридор между Исмаилией и Порт Саидом для пролета его боевых самолетов вглубь дельты Нила. Нам не пришлось долго ждать, чтобы понять, что значит превосходство в воздухе.

9 сентября 1969 года десант из десяти танков и нескольких гусеничных машин пересек на морских судах Суэцкий залив и высадился недалеко от порта Зафарана. Во время однодневного рейда они уничтожили оборонительные сооружения, пункты воздушного наблюдения и все встреченные ими на прибрежной дороге транспортные средства. Вряд ли Зафарана была их стратегической целью. Наши части были рассредоточены, в их задачу входило скорее наблюдение, а не противодействие танкам противника, так как они были вооружены стрелковым оружием и противотанковыми ружьями с дальностью стрельбы до 450 метров. Танки противника расстреляли их с расстояния почти 2 км. Президент Насер тотчас сместил с должности начальника Генерального штаба. Но этим поражение не ограничилось. Значение этого рейда, помимо пропагандистской ценности для противника, состояло в том, что круговой рейд с побережья и обратно занял 12 часов, во время которых превосходство противника в воздухе было таково, что ни один египетский самолет или корабль не смогли противостоять ему.

По мере того, как противник наращивал авиаудары в глубине страны, масштаб бедствия возрастал. Наша противовоздушная оборона перестала существовать, и противник начал безнаказанно наносить удары даже по гражданским целям — по промышленным центрам, заводам, даже по школе. У наших сухопутных войск не осталось другого оружия, кроме противотанковых ружей времен второй мировой войны. В декабре 1969 года, очевидно для того, чтобы продемонстрировать свое полное превосходство, противник высадился на побережье Красного моря на нашей территории, совершил рейд на отдельно стоящую радиолокационную станцию (РЛС), демонтировал оборудование, погрузил его в вертолет, присланный для этой цели, и увез свою добычу в Израиль.

В январе 1970 года президент Насер нанес тайный визит в Москву и обратился с просьбой к СССР оказать прямую помощь нашей противовоздушной обороне. Советы согласились. В феврале и марте в обстановке полной секретности в Египет начали прибывать советские военные и техника: 80 самолетов-перехватчиков МИГ-21; 27 дивизионов ракет земля-воздух (ЗРК); средства радиоэлектронной борьбы с авиацией противника; 4 высотных разведчика МИГ-25 с экипажами. Всего прибыли две бригады советских ВВС и дивизион противовоздушной обороны. Помощь Советов оказывалась исключительно в области обороны и защиты самого сердца нашей страны. Присутствие Советов облегчило задачу обороны, лежащую на наших военно-воздушных силах, и позволило нам сосредоточиться на восстановлении военно-воздушных сил. Советы взяли на себя ответственность за защиту только некоторых внутренних районов, а Египет оборонял остальную территорию, включая 16-ти километровую полосу к западу от канала и Суэцкого залива.

К апрелю советское вооружение было полностью введено в строй; 18 апреля пребывание русских в Египте перестало быть тайной. Советские летчики первый раз встретили израильских захватчиков в воздухе и вынудили их вернуться на Синайский полуостров, все время переговариваясь между собой по-русски, что было немедленно отмечено израильскими и американскими станциями прослушивания. Налеты израильских ВВС прекратились. Так закончился первый этап. С 1 января 1970 года по 18 апреля ВВС противника совершили 3 300 налетов и сбросили 8 000 тонн боеприпасов на нашу территорию.

Наконец, наши выжившие части противовоздушной обороны смогли провести реорганизацию и восстановить свой потенциал. Первоочередная задача состояла в том, чтобы заявить о себе вдоль этой 16-километровой полосы к западу от канала, которая оставалась в зоне ответственности Египта. Эта задача выходила за рамки национальной гордости. Подготовка к форсированию канала должна была проходить на этой полосе; там будут сосредотачиваться силы для штурма. Вот почему эта полоса земли была так важна. В последние дни июня 1970 года под покровом ночи наши возрожденные подразделения противовоздушной обороны перебросили свои ЗРК на эту поло су. Так начался второй этап.

Результаты не заставили себя ждать. 30 июня 1970 года наши ЗРК сбили два самолета-нарушителя Ф-4 (Фантом). На протяжении первой недели июля было сбито десять самолетов — участников налетов, семь из которых над нашей территорией. Египетские феллахи немедленно внесли в свой календарь особое название этой недели: «неделя падающих самолетов противника». В сущности, этот успех, ознаменовавший возрождение наших противовоздушных сил, открывал эру использования зенитных ракет. К тому же стало ясно, что победа в конфликте будет за тем, кто использует более совершенные электронные средства слежения, создания помех и противодействия помехам.

На этой хрупкой основе к концу июля 1970 года обе стороны согласились на прекращение огня вдоль линии фронта на Суэце. В тот момент это означало неприменение боевых средств. Могла начаться подготовка к новым наступательным действиям. В ее основе лежало воссоздание наших сухопутных сил.

Глава 2

Планирование

Перестройка началась, как и следовало — сверху. С осени 1968 года Генеральный штаб египетских вооруженных сил начал ежегодно проводить учения. Их целью было провести переподготовку офицеров Генерального штаба и подчиненных ему штабов видов войск — штаба ВВС, противовоздушной обороны, военно-морского флота, штабов полевых армий, сил специального назначения, округа Красного моря и других военных округов и т. д. — в условиях, максимально приближенных к боевым. (Каждое учение длилось неделю; обычно ими руководил министр обороны; иногда на них присутствовал президент). Будучи командующим войсками специального назначения, я принимал в них участие в 1968-69 годах, в 1970 — как командующий округом Красного моря, а в 1971 и 1972 годах — как начальник Генерального штаба. В 1973 году стратегические учения были прекращены. Было объявлено, что они начнутся 1 октября и продлятся, как обычно, семь дней. Это было частью нашего плана введения противника в заблуждение.

В некотором смысле условия проведения учений были далеки от реальных. Понятно, что в 1968 году было невозможно атаковать противника, имеющего превосходство во всех отношениях. Таким образом, во время учений мы намеренно брали за основу то, что у нас гораздо больше людей и техники, чем было в суровой действительности. Это было разумно. Вследствие этого планы и решения командиров учений имели мало отношения к существующим условиям, но по мере того, как увеличивались наши ресурсы, они становились все ближе к реальности. Другими словами, еще в 1968 году мы начали планировать наступление на 1973 год, но наши планы далеко опережали наши возможности. В последующие четыре года наши возможности постоянно росли, а наши планы становились все более реалистичными. Из года в год сокращался такой огромный в 1968 году разрыв между ними, пока, наконец, в 1973 году, когда учения стали реалистичными, планирование и возможности уже соответствовали одно другому.

Однако в силу обстоятельств недостаток людей и техники в тот ранний период не влиял на процесс планирования. Следует признать, что, когда 16 мая 1971 года я был назначен начальником Генерального штаба, плана наступления у нас не было. Был план оборонительных мероприятий под кодовым названием «Операция 200», и еще один более агрессивной направленности под названием «Гранит». Но хотя план «Гранит» предусматривал рейды на территорию Синайского полуострова, он не дотягивал до настоящего плана наступательных действий. Очевидно, что в мою задачу входило создать такой план.

Короче говоря, я начал свою работу на посту начальника Генерального штаба с углубленного изучения сил и возможностей нашего противника в сравнении с нашими. Мои выводы были неутешительными. Чтобы понять почему, необходимо, как это сделал я, последовательно рассмотреть состояние наших родов войск.

* * *

ВВС: наш самый слабый вид вооруженных сил. В наступательной операции нам необходимо было требовать от ВВС выполнения четырех задач: (1) обеспечение прикрытия с воздуха наших наземных сил, двигающихся на открытой местности Синайского полуострова; (2) нанесение ударов непосредственной поддержки по целям противника; (3) быстрая и точная разведка позиций соединений противника — особо важная задача в условиях ведения военных действий на открытой местности; и, наконец, (4) уничтожение командных пунктов противника, линий связи, снабжения и доставки подкреплений путем нанесения авиаударов в глубоком тылу противника. Наши военно-воздушные силы могли сделать очень немногое из этого.

Они были дважды уничтожены на земле: англичанами и французами в 1956 году и в 1967 году израильтянами. При этом погибло не много летчиков, но моральный дух был почти полностью подавлен. Теперь, чтобы снизить риск повторения этого разгрома, мы с огромными затратами бетона и труда наших инженерных войск построили 500 бетонных укрытий для наших самолетов. На 20 основных аэродромах все службы — командные пункты, помещения для летчиков, госпитали, техническое обслуживание — прятались под землей в бетонных укрытиях. И чтобы еще более ослабить воздействие внезапной атаки, мы окружили большинство наших баз достаточным количеством ЗРК.

Но в воздухе наши летчики могли полагаться только на свои навыки и умение и на то, что они могли выжать из своих машин; и, откровенно говоря, во время многочисленных стычек в воздухе после 1967 года они показали, что не могут соперничать с пилотами противника. Была ли причиной этому недостаточная подготовка летчиков или несовершенство их самолетов? Наши летчики всегда винили самолеты, советские советники винили наших пилотов. Я считал, что причина и в том, и в другом.

Во-первых, у нас было меньше военных летчиков, чем у нашего противника; а те, что были, имели гораздо меньше опыта. У большинства наших летчиков налет составлял менее 1 000 часов, в то время как у противника большинство летчиков налетало более 2 000 часов. Наши пилоты нуждались в интенсивных тренировках; при этом даже относительным новичкам приходилось выносить на своих плечах бремя ведения «войны на истощение». К 1970 году усталость летного состава привела к тому, что количество аварий во время тренировочных полетов выросло до угрожающих размеров. Мы снизили интенсивность тренировок. Но это только означало, что тренировки займут больше времени.

У противника было еще одно преимущество. Он выбирал место и время воздушного боя. Его самолеты проникали в наше воздушное пространство, а наши пилоты взлетали для перехвата. Мы знали, что противник подготовил около 50 экипажей — лучших из лучших — для участия в этих рейдах проникновения на нашу территорию. У них была заранее разработана тактика ведения боя. Наши летчики вылетали по графику дежурств. В отсутствие времени для согласования планов действий, они быстро взлетали и получали инструктаж во время набора высоты. (А наши авиадиспетчеры, как и служащие всех других служб, имели разные уровни квалификации: одни превосходный, другие откровенно слабый). Неудивительно, что иногда наши пилоты подвергались в воздухе неожиданному нападению или даже, что еще хуже, вовлекались в длительную гонку преследования, в результате чего у них не оставалось топлива для возвращения на базу. Часто наши пилоты клялись, что сбили один или более самолетов противника. Но до октября 1973 года почему-то эти самолеты никогда не падали на землю Египта.

Нельзя сказать, что наши пилоты совсем без оснований винили свои машины. Дело было не в нехватке самолетов: в 1971 году у нас было больше самолетов МИГ-21, чем пилотов, которые могли на них летать. Но их небольшая дальность полета и ограничение полезной нагрузки означали, что они могли нести меньше боевых средств и электроники. Самолеты противника были более совершенными, более поздние модели несли ракеты «воздух-воздух» и «воздух-земля» и были оснащены гораздо более современными электронными приборами. При всей своей отваге наши летчики сталкивались с неимоверными трудностями. Фактически оснащение ВВС противника опережало наше на десять лет.

Войска противовоздушной обороны: Эффективная противовоздушная оборона должна включать четыре неразрывно связанных элемента: (1) способность с расстояния обнаружить приближение нарушителей воздушного пространства и отслеживать их передвижение; (2) иметь перехватчики, превосходящие противника в дальности действия, скорости и маневренности; (3) сеть ЗРК и (4) электронное оборудование. Самолеты-нарушители несут приборы, подавляющие средства обнаружения обороняющейся стороны и мешающие использованию ее ЗРК и ракет «воздух-воздух». Противовоздушная оборона должна иметь средства радиоэлектронной борьбы.

Без любого из этих элементов противовоздушная оборона становится уязвимой. Но создание такой системы требует огромных затрат, как денежных, так и людских. Будучи начальником Генерального штаба, я обнаружил, что половина инженеров в Египте служили в войсках, причем большинство из них работали над нашими средствами противовоздушной обороны и ее электронными приборами, хотя вовсе не обязательно обслуживали это оборудование. После прибытия советских специалистов началось строительство новых стартовых площадок зенитных ракетных комплексов (ЗРК), как часть реорганизации войск противовоздушной обороны, и к 1970 году эта работа уже далеко продвинулась, но была завершена только в 1971 и 1972 годах.

Тем не менее, когда в середине 1971 года я проводил оценку наших возможностей, уровень нашей системы противовоздушной обороны уже был близок к требуемому. Русские обеспечивали функционирование примерно 30 процентов наших самолетов МИГ-21, 20 процентов ЗРК и большую часть электронных устройств. Тем временем мы использовали их помощь (и передышку от налетов, которую гарантировало их присутствие), чтобы восстановить наш корпус ПВО и провести обучение личного состава. И теперь у нас была более совершенная военная техника.

Во время начального этапа «войны на истощение» наши ЗРК — известные на западе как ЗРК-2 — имели жестко ограниченное действие: на небольшой высоте нарушители воздушного пространства были неуязвимы. ЗРК-3, поставленные Советами в 1970 году позволили расширить наши возможности.

Но я пришел к выводу, что, хотя наша система ПВО становилась более адекватной, она имела в основном оборонительный характер. Это кажется очевидным. Я хочу сказать, что наши ЗРК не были мобильными — они не были установлены на грузовиках или гусеничных машинах. Их громоздкие радарные установки и электронное оборудование становились легкой добычей для авиаударов противника, если он мог засечь их во время перевозки по местности. Они были в безопасности только в подземных укрытиях. Они вполне соответствовали целям позиционной обороны (хотя у нас еще не было достаточного количества зенитных батарей для защиты всех целей), но во время наступательной операции они не могли обеспечить прикрытие от налетов, особенно на открытой местности на Синайском полуострове.

Сухопутные войска: У нас под ружьем стояло 800 000 солдат. И все же вопреки упорной пропаганде, которую Израиль вел в международных средствах массовой информации, у нас не было реального преимущества в войсках первого эшелона. Полевые части составляли менее 50 процентов нашей огромной армии.

Превосходство противника в воздухе было главной причиной такого дисбаланса. Нам надо было предусмотреть, что во время будущего конфликта вновь будет применена тактика «войны на истощение», включая высадку десантов с вертолетов в глубине Египта. Это создавало большие трудности в деле защиты объектов: сотен мостов, переброшенных через Нил и его притоки, сложной и уязвимой системы орошения, от которой зависит наше сельское хозяйство, раскинувшейся по пустыне на сотни километров сети водоснабжения и телефонных линий, нефтепроводов плюс обычных стратегических объектов, таких как железные дороги, шоссе, электростанции, правительственные здания и т. п.

Для обслуживания самых минимальных средств защиты этих объектов и нашей береговой линии Красного моря требовались сотни тысяч людей. (Еще больше людских ресурсов требовалось для увеличения численности нашей армии. Наши военные училища и учебные центры работали сверхурочно. Их надо было укомплектовать дополнительным количеством офицеров и рядовых, причем, квалифицированных). Фактически, то количество сухопутных войск, которое мы могли выделить для операции форсирования канала, могло обеспечить нам лишь равенство сил с противником. У нас было небольшое преимущество в артиллерии, но противник будет находиться в укрытиях под слоями земли и бетона в недосягаемости наших снарядов. Кроме того, сам Суэцкий канал и те укрепления, которые израильтяне возвели на его берегах, по мнению большинства экспертов, представляли собой непреодолимое препятствие.

Продвинувшись в пустыню на другой стороне канала, наши войска столкнутся еще с одной угрозой. Большая часть личного состава будет передвигаться на легкобронированных грузовиках, а не на бронемашинах, большинство из которых не имеет нужной проходимости. Конфликты 1956 и 1967 годов показали, что при действиях в пустыне против противника, обладающего превосходством в воздухе, это создает огромную угрозу. Грузовики вынуждены передвигаться по шоссе или по грунтовым дорогам. Если хоть один из них подбит, выведенная из строя машина не только блокирует движение — позади нее на много километров образуется затор, что создаст достаточно серьезную проблему, даже не говоря о неизбежных авиаударах противника.

Военно-морские силы: Наши военно-морские силы превосходили флот противника. Но наша слабость в воздухе сводила это преимущество на нет.

Наши ВМС меньше всего пострадали во время войны 1967 года, и моральный дух и репутация личного состава сильно возросли, когда, всего через четыре месяца, удалось потопить израильский эсминец «Эйлат», который патрулировал в водах к востоку от Порт-Саида, время от времени приближаясь к порту на расстояние до шести с половиной миль. Наконец, Генеральный штаб отдал приказ соединению наших ракетных катеров КОМАР, построенных в СССР, потопить «Эйлат», когда в очередной раз он нарушит границу нашей 12-мильной зоны. Тогда впервые в истории в боевых условиях была выпущена ракета класса «корабль-корабль». Затем еще одна. «Эйлат» быстро затонул.

Этот случай изучали во всех военно-морских флотах мира, и больше всего в Израиле. Противник пришел к выводу, что впредь его главную ударную силу на море будут составлять быстроходные катера, вооруженные ракетами «корабль-корабль» и торпедами. Он закупил во Франции 12 ракетных катеров класса СААР и на верфях Хайфы начал строить по два в год собственные ракетные катера класса РЕШЕФ. (Первый был спущен на воду 19 февраля 1973 года). Одновременно они разработали еще более легкий катер ДАБУР. И РЕШЕФ, и СААР были вооружены ракетами класса «корабль-корабль», которые производились в Израиле под названием «ГАБРИЭЛЬ». Катера класса РЕШЕФ, водоизмещением 415 тонн, несли семь ракет «ГАБРИЭЛЬ», имели дальность хода 1 500 миль и предельную скорость 32 узла. Экипаж состоял из 45 человек. Напротив, ДАБУР имел водоизмещение всего в 35 тонн и команду из 6 человек. Они могли нести торпедные аппараты или пулеметы, а на тягачах их можно было перебросить из Средиземного моря в Красное. (Мы знали, что к началу «октябрьской войны» противник построил 20 катеров ДАБУР).

Несмотря на такую смену приоритетов, израильтяне понимали, что их ВМС не могут противостоять нашим без поддержки с воздуха. Во время «войны на истощение» их ответ, что вполне логично, заключался в нанесении авиаударов по нашему флоту. Самолеты противника курсировали над Суэцким заливом, бомбя наши транспортные суда, в то время как наши боевые корабли, гораздо более тяжелые, не могли отвечать, не навлекая на себя сокрушительные авиаудары. Наш флот был уязвим даже в портах. Наши ограниченные средства ПВО были приданы войскам на Суэцком фронте и защищали крупные города и заводы. Причалы же на Красном море были открыты для ударов противника.

Не удивительно, что наши ВМС, намного превосходящие военно-морские силы противника, были почти полностью нейтрализованы. Не удивляет и то, что после 1967 года Генеральный штаб отказался от мысли развивать и модернизировать наш флот до тех пор, пока мы не сможем обеспечить ему прикрытие от ударов с воздуха.

* * *

С такими невеселыми мыслями я пришел к своему первому выводу на посту Начальника Генерального штаба. Мы были не в состоянии провести крупномасштабное наступление, чтобы уничтожить силы противника на Синае или заставить его уйти с Синая и из сектора Газы. Наши возможности позволяли нам провести лишь ограниченную операцию. Мы могли ставить цель форсировать канал, уничтожить линию Барлева и затем занять оборонительную позицию. Для проведения любых дальнейших наступательных действий нам требовалась более совершенная военная техника, более высокий уровень подготовки личного состава и более длительные подготовительные работы.

К такому выводу меня подвели четыре фактора. Первым была слабость наших ВВС — слабость настолько принципиальная, что в процессе планирования я старался исключить возможность прямого столкновения в воздухе нашей авиации с авиацией противника. С самого начала я следовал двум принципам. Во-первых, избегать случайных столкновений в воздухе. Во-вторых, использовать наши военно-воздушные силы для нанесения внезапных авиаударов в тех местах, где у противника, скорее всего, отсутствует воздушное прикрытие. Прежде всего, я хотел, чтобы сухопутные войска и цели противника на себе испытали психологическое воздействие от ударов наших ВВС, и в то же самое время уберечь наших от ведения воздушного боя. Я был убежден, что если мы не будем осторожно и расчетливо применять авиацию, мы просто потеряем ее в третий раз, на этот раз в воздухе.

Второй фактор, который привел меня к тому выводу, что возможна лишь ограниченная операция, заключался в ограниченности наступательных характеристик наших ЗРК. На последних этапах «войны на истощение» наши стационарные ЗРК действовали эффективно. Израильские летчики изо всех сил старались избегать их. Когда их самолеты входили в зону действия ЗРК, их уничтожали. Я был убежден, что даже чтобы отразить нашу атаку, пилоты противника буду стараться не попадать в зону действия наших ЗРК, а если это случится, они за это расплатятся. Мы только должны помнить, что наши ЗРК не мобильны.

Горькие уроки 1956 и 1967 годов состояли в том, что без эффективной защиты от авиаударов сухопутные части могут быть разгромлены. Уроки «войны на истощение», напротив, показали, насколько неэффективны авианалеты на хорошо укрепленные траншейные позиции. С точки зрения логики, любое наступление наших войск к востоку от канала нуждалось в поддержке средств ПВО, вооруженных ЗРК. Я полагал, что при достаточной подготовке мы сможем форсировать канал и продвинуться вперед на 10–12 км, оставаясь под прикрытием наших ЗРК, которые нужно будет развернуть на западном берегу на быстро подготовленных во время боя площадках. Но на этом рубеже нам придется остановиться, окопаться и реорганизовать нашу ПВО. Послать войска дальше этого рубежа без мобильных ЗРК, обеспечивающих им надежное прикрытие, было бы катастрофой.

Третьим фактором моих размышлений была необходимость вынудить противника вести бой в неблагоприятных для него условиях. В Израиле с населением три миллиона, во время войны проводится мобилизация одной пятой его населения. Израиль не может долго находиться в таком состоянии без ущерба для его экономики и сферы обслуживания. Соответственно у израильтян два приоритета: первый — избегать людских потерь. Их не волнует утрата военной техники, какой бы современной и дорогой она ни была; их союзники поспешат поставить им еще. Их второй приоритет состоит в проведении молниеносной кампании: затянувшийся на месяцы конфликт для них анафема. Следовательно, если мы форсируем канал и займем укрепленные позиции в 10–12 км к востоку от его берега, мы сможем вынудить их принять самый неудобный вариант. Противнику придется штурмовать наши позиции, давая нам возможность причинять ему с воздуха и на земле большие потери живой силы. Мы сможем продлевать конфликт по своему желанию с минимальными потерями для себя.

Четвертый и последний фактор был самым простым. Я участвовал в пяти войнах и был убежден, что никакие учения в мирное время, как бы они ни были приближены к реальным условиям, не оказывают на войска психологического воздействия боевых действий. Оно включает то сочетание страха и отваги, осторожности и безрассудной храбрости, которое движет солдатами на поле боя. Чтобы подготовить наших офицеров и рядовых к большой войне, нам была нужна маленькая война, то есть ограниченная операция, которая могла бы дать боевой опыт, отсутствующий у большинства наших солдат. Кроме того, существовали хорошие шансы на успех такой операции, а он сыграл бы большую роль в восстановлении морального духа вооруженных сил, в течение 25 лет трижды потерпевших поражение. Мне казалось, что по одной этой причине проведение нашей первой операции будет шагом обдуманного риска, а не безнадежной авантюрой.

Операция 41 и Высокие минареты

К началу июля 1971 года, менее чем через два месяца после моего назначения начальником Генерального штаба, я уже смог представить свои планы проведения ограниченной операции министру обороны и Главнокомандующему вооруженными силами Ахмеду Садеку. Он категорически их отверг.

Он сказал, что эта операция не имеет смысла ни с политической, ни с военной точек зрения. В политическом плане она ничего не даст, поскольку Синайский полуостров останется под оккупацией противника. В военном плане она создаст больше проблем для нас, чем для Израиля. Наши нынешние оборонительные позиции защищены каналом, который является непреодолимым препятствием для проведения противником наземной атаки или десантных операций.

Если мы перенесем наши позиции за канал, мы не только лишимся возможности использовать его как преграду, но будем вынуждены прокладывать уязвимые линии коммуникаций по нашим мостам через канал. Садек был уверен, что когда придет время наступать, наше наступление должно быть мощным и неограниченным: стремительное полное освобождение Синая и сектора Газа с уничтожением сил противника.

Я сказал, что согласился бы с его планом, если бы это было возможно. Но как нам это сделать? У нас не было средств, и я не видел возможности получить их в ближайшем будущем. Садек сказал, что, если Советский Союз поставит нам все, что нужно, мы сможем начать наступление до конца года, а может быть и раньше. Я его оптимизма не разделял. Но, когда я еще раз привел результаты анализа, которые побудили меня предложить план более ограниченных действий, Садек от них отмахнулся. Он попросил меня разработать план освобождения всех наших оккупированных территорий.

Согласиться с ним я не мог. Это было невозможно из-за ограниченности наших ресурсов. А нам потребовалось бы огромное количество техники. Большая ее часть еще находилась в процессе разработки, и Советский Союз не был готов ее нам предоставить. Даже если бы русские поставили нам технику, нам потребовалось бы несколько лет, чтобы ее освоить, особенно в ВВС и войсках ПВО.

После долгих споров Садек пошел на компромисс. На самом деле в глубокой тайне он пошел на два компромисса. Явный компромисс состоял в том, что он согласился с планом наступления, ограниченного захватом основных перевалов Синая в 30–40 км к востоку от Суэцкого канала. Мы назвали этот план «Операция 41». На самом деле единственным достоинством этого плана было то, что его осуществление требовало меньшего количества техники, чем полномасштабное наступление через Синай, так что список поставок, представленный Советам, был менее шокирующим. В этом была суть дела. Подготовка и разработка «Операции 41» должна была проходить при полном участии наших советских советников, чтобы они могли составлять свое мнение о наших потребностях в оружии и технике. Можно сказать, что после стратегических учений мы проводили учения педагогические.

Между тем настоящий компромисс между Садеком и мной заключался в том, что одновременно с планированием «Операции 41» в глубокой тайне от советских советников будет вестись разработка второй операции, «Высокие минареты». В ее основе будут лежать фактические возможности наших вооруженных сил, а не некая воображаемая мощь неизвестного вооружения. В этой операции я ставил задачу ограниченного продвижения на 8-10 км на восток. К сентябрю 1971 года, хотя никто, кроме маленькой группы наших офицеров планирования, не слышал даже названия этой операции, был готов проект плана «Высокие минареты». Это был первый реальный план наступления армии Египта.

К сентябрю 1971 года план «Операции 41» тоже был готов вместе с длинным списком необходимых вооружений и техники. То, что он разрабатывался вместе с советскими советниками, не исключило длительных споров с использованием привычных аргументов: Советы обвиняли нас в преувеличении потребностей, египтяне обвиняли Москву в задержках поставок наступательных вооружений по сравнению с оборонительными. Даже когда президент Садат и генерал Садек в октябре 1971 года посетили Москву и подписали самое крупное соглашение о поставках оружия с Советским Союзом, оно не покрывало все потребности «Операции 41». Даже с поставками самолетов 100 МИГ-21 ФМ и бригады мобильных ЗРК-6, наши силы ПВО все равно оставались бы слишком слабыми, чтобы отражать авиаудары противника при передвижении наших войск на восток за пределами зоны действия наших стационарных ЗРК.

Но к тому времени у меня стало вызывать тревогу поведение президента Садата. Не говоря о нехватке техники, другим сдерживающим фактором было то, что даже при немедленной ее поставке нам потребуется шесть месяцев, чтобы ввести ее в строй, то есть не раньше апреля 1972 года. Начать использовать новые системы вооружения не так просто, как взять нож и вилку и начать есть. Но в своих речах президент Садат продолжал бить в барабаны войны, называя 1971 год «годом принятия решения». После возвращения из Москвы он объявил себя Главнокомандующим Вооруженных сил, чтобы, как он сказал, продемонстрировать решимость начать войну до конца года. Египетские средства массовой информации в своих эйфорических рассуждениях не называли только день и час нашего предполагаемого наступления.

Обеспокоенный всем этим, я обратился к генералу Садеку. «Президент ставит нас в очень трудное положение, — сказал я. — Если мы действительно собираемся начать войну в этом году, он лишает нас любой возможности захватить противника врасплох. Если нет, мы даем Израилю предлог нанести нам удар, или, по меньшей мере, получить еще больше оружия из США». Садек полностью согласился. Он сказал, что говорил на эту тему с президентом. «Я думаю, что президент занимается политическим блефом», — сказал он.

Мне такой блеф не слишком нравился. Для того чтобы нам самим не оказаться захваченными врасплох, когда из политических соображений мы будем вынуждены начать наступление, я начал подготовку к осуществлению операции «Высокие минареты». Но «год принятия решений» ушел в прошлое, и в течение 1972 года мы упорно работали над нашими двумя планами. План «Операция 41» получил название «Гранит 2», но за исключением мелких деталей его задачи, количество войск, направления ударов и т. д. остались без изменений. Столь же незначительные поправки были внесены в план «Высокие минареты».

К началу второго полугодия 1972 года мое мнение о наших возможностях не изменилось по сравнению с 1971 годом. С учетом наших наличных ресурсов «Высокие минареты» был единственным реальным планом. «Гранит 2» оставался планом на бумаге, который невозможно было осуществить при наших ресурсах. Конечно, «Гранит 2» был в некотором смысле привлекательным. Захват перевалов был бы впечатляющей победой. Но три причины, по которым это было невозможно, остались без изменений: ограниченные возможности наших ВВС вести разведку, обеспечивать прикрытие войск с воздуха и поддержку действий на земле, нехватка передвижных ЗРК для компенсации этих недостатков и уязвимость транспортных средств сухопутных войск. Продвинуться на 70 км в пустыню, не решив этих проблем, опять было бы равнозначно самоубийству.

План Бадр обретает очертания

В конце октября 1972 года вместо генерала Садека министром обороны был назначен генерал Ахмед Исмаил Али. Я знал мнение Исмаила Али о войне из доклада, который он подготовил в начале года на своем тогдашнем посту начальника Национальной службы разведки. В докладе, подготовленном для президента и распространенном среди самых высокопоставленных лиц, содержалась политическая и стратегическая оценка положения на Ближнем Востоке. Вывод Исмаила был тот, что Египет к войне не готов. Он предупреждал, что любое наступление, предпринятое Египтом в существующих условиях, может привести к катастрофе. Поэтому когда я встретился с новым Министром обороны, чтобы ознакомить его с нашими планами и их исходными данными, я напомнил ему о том, что он писал в докладе.

«Никаких важных изменений в вооруженных силах со времени представления вашего доклада не произошло, — сказал я, — особенно в ВВС и в системе мобильных средств ПВО». Но я добавил: «Даже при всем этом я считаю, что мы можем провести наступательную операцию с ограниченными задачами». Когда я показал ему два плана, «Гранит 2» и «Высокие минареты» и представил свой анализ обоих, Исмаил со мной согласился. При существующих ресурсах план «Гранит 2» реализовать нельзя. Нам надо продолжать работать над планом «Высокие минареты». Было решено, что операция может начаться через шесть месяцев, весной 1973 года.

На этом этапе для внесения окончательных правок в план с ним надо было ознакомить более широкий круг офицеров. Я заметил, что во время этих обсуждений чаще всего звучал вопрос: «Когда мы можем ожидать контратаки противника, и какими силами?». Этот вопрос был ключевым вопросом планирования. Характер и время контратак противника будут зависеть от двух факторов: сколько времени ему надо для подготовки, и какого рода цель мы будем для него представлять.

Во время наших стратегических учений, начиная с 1968 года, когда действовал первоначальный нереальный план «Гранит», мы исходили из того, что в течение 15–30 минут после форсирования канала можно ожидать контратаки противника силами подразделений от танкового взвода до усиленного танкового батальона. Эти контратаки могут быть организованы войсками противника на линии Барлева и их передовыми бронетанковыми частями, расположенными не более чем в 8 км позади нее. В течение двух часов, вероятно, могут вступить в действие остальные подразделения трех бронетанковых бригад противника, приданных линии Барлева. Однако наши штурмовые силы будут достаточно мощными, чтобы противостоять им. Но главным силам противника, выделенным для обороны Синая, включающим еще четыре бронетанковые бригады и четыре в основном механизированные пехотные бригады, потребуется время для переброски через Синай из мест базирования на востоке. Главный вопрос был сколько времени? План Гранит предполагал, что пройдет от 36 до 48 часов до начала массированной контратаки этих сил. Но так ли это?

Это будет зависеть от того, за сколько противник будет знать об операции, и наши оценки этого времени постоянно росли. Сначала наше оперативное управление считало, что наш план введения в заблуждение позволит скрывать подготовку операции достаточно долго, чтобы не предупредить противника задолго до ее начала. Но, говорили они, Израиль, безусловно, будет знать об операции за три дня до ее начала. По мнению Управления, в этих условиях Израиль сможет организовать массированную контратаку в течение 24 часов после начала нашего наступления. Еще более мрачные прогнозы поступили от нашего Управления военной разведки Генштаба. Они считали, что противник разгадает наши намерения за 15 дней до начала штурма и будет иметь достаточно времени для мобилизации сил и развертывании не менее 18 бригад на Синае еще до начала нашего наступления. При таком пагубном для нас ходе событий контратака главными силами могла начаться через 6–8 часов после начала штурма. Говоря без обиняков, начальник Управления разведки прикрывал свой тыл. При неудаче ему отвечать не придется. И все-таки расчеты Управления разведки представляли собой так называемый «риск падения». С ними надо было считаться.

В том виде, как он был, наш план предусматривал, что первые пехотные группы, переправившиеся через водную преграду на резиновых надувных лодках, будут вооружены лишь переносным оружием. Паромы начнут переправлять войска только через пять часов после начала операции, а мосты будут наведены через 7–9 часов. Зная их пропускную способность, мы можем рассчитать, сколько времени потребуется какому-то количеству наших танков и другой тяжелой техники, чтобы подойти к передовым линиям наших пехотных подразделений. Вывод был тот, что части на плацдарме в лучшем случае могут ожидать поддержки танков не ранее, чем через 10 часов после начала операции, а может быть и через 12. По расчетам Управления военной разведки нам предстояло продержаться 4–6 критических часов. Каким-то образом надо было закрыть этот разрыв во времени. Нам это удалось.

Первое: мы увеличили количество переносных противотанковых управляемых реактивных снарядов (ПТУРС), выделенных головным отрядам пехоты. Мы полностью использовали наши стратегические запасы и взяли остальное оружие в частях и подразделениях, которые непосредственно не участвовали в первом этапе форсирования канала, чтобы усилить головные отряды пехоты. Мы пошли на риск. Но это был единственный способ обеспечить головным пехотным частям возможность отражения атак бронетехники. (Мы также предполагали, что эти дополнительные ПТУРСы будут возвращены в те подразделения и части, откуда их взяли, как только наши танки переправятся через канал).

Второе: Мы решили увеличить масштаб действий в тылу противника, чтобы отсрочить подход контратакующих сил до последней минуты.

Третье: Мы сократили дальность планового наступления пехотных штурмовых отрядов. Теперь в их задачу входило закрепиться в траншеях в 5 км к востоку от канала, причем оба фланга должны быть надежно прижаты к его берегу. На этих позициях они должны ожидать подхода тяжелых вооружений до начала дальнейшего продвижения вперед. Уменьшая площадь каждого плацдарма и, сокращая его периметр, мы были бы способны сконцентрировать наш оборонительный огонь, повысить плотность огня ПТУРС на каждом километре фронта и повысить наши шансы отражения контратак. Части на таких новых, более компактных плацдармах также могли рассчитывать на поддержку артиллерии и противотанкового огня с нашего западного берега канала. К тому же наша пехота находилась бы в пределах радиуса действия наших ЗРК. (Суть в том, что наши ЗРК оставались бы на западном берегу вне досягаемости артиллерии противника до тех пор, пока она не была бы уничтожена или вынуждена отойти). Вначале, пока ЗРК не смогут быть переброшены вперед, дальность прикрытия наших войск огнем ЗРК на восточном берегу канала будет жестко ограничена.

* * *

Никогда, даже при пересмотре наших планов, мы ни разу не ставили под сомнение необходимость форсирования канала по возможно более широкому фронту. Это лежало в основе наших планов даже в 1968 году.

Прежде всего, штурм на небольшом фронте с большой концентрацией сил дал бы противнику идеальную возможность наносить авиаудары по нашим войскам, сгруппированным перед форсированием канала и во время самой переправы. Во-вторых, в настоящее время наши пехотные части занимали оборонительные позиции на западном берегу, причем каждая часть отвечала за конкретный отрезок водной преграды. Организация переправы каждой части в своем секторе упростила бы задачу. Наши ударные части до последней минуты могли оставаться на своих оборонительных позициях. Оборонительные сооружения в каждом секторе — траншеи, укрытия, окопы и т. п. — могли быть сборными пунктами для штурма. (Строительство новых укреплений могло встревожить противника). Мы могли бы свести к минимуму передвижение ударных сил, тем самым снижая риск навлечь на себя предупредительный удар. В-третьих, если бы противник затем решил контратаковать по всему фронту, его силы были бы рассредоточены. У наших танков, противотанковых орудий и ПТУРСов появилось бы больше возможностей отразить атаку. Наши ЗРК работали эффективней при небольшой плотности авиации. В этих условиях у противника было бы меньше шансов уничтожить хотя бы один плацдарм. И, в-четвертых, если бы с другой стороны противник решил сосредоточить свои усилия в каком-то отдельном секторе, он мог бы уничтожить группировки одного или двух плацдармов, но мы могли бы восстановить наши силы там за счет оставшихся трех группировок.

Изменения, внесенные в план для учета мрачных прогнозов Управления разведки относительно времени нанесения контрударов, были последними существенными изменениями нашего плана. И когда мы начали действовать, у нас был следующий план наступления:

Первое. Пять пехотных дивизий, каждая из которых усилена бронетанковой бригадой, плюс дополнительными подразделениями ПТУРСов и переносных ЗРК, взятых из других частей, штурмуют Суэцкий канал в пяти секторах шесть километров шириной каждый.

Второе. Задача: по частям уничтожить укрепления линии Барлева и отбить контратаки противника.

Третье. Через 18–24 часа после начала операции тремя дивизиями с плацдармов проникнуть на глубину около восьми километров, так чтобы каждый плацдарм был примерно 10 км в ширину.

Четвертое. Через 48 часов после начала операции дивизии должны перекрыть расстояния между пятью плацдармами, образуя два плацдарма, каждый силами в армию. Через 72 часа от начала операции эти две армии должны соединиться в одну ударную группировку, продвигаясь на глубину от 9 до 15 км к востоку от канала.

Пятое. Войска окапываются и занимают оборону на этих новых позициях.

Шестое. В широком масштабе используются воздушные и морские десанты для нейтрализации штабов противника и отсрочки приближения его резервных сил.

Наступал апрель 1973 года, когда генерал Исмаил Али сказал мне, что все-таки хочет, чтобы я занялся разработкой нашего плана наступления на перевалы — фактически возродить «Гранит 2». Вновь, во время еще более долгих обсуждений я перечислял все препятствия. Исмаил не мог не согласиться со мной. Наконец он признался, что это было политическое указание. Президент Садат поддерживал связь с сирийским правительством. Ясно, что, если сирийцы поймут, что наш план ограничивается захватом позиций на расстоянии не более 16 км к востоку от канала, они не вступят в войну вместе с нами. Я отвечал, что с военной точки зрения на этот раз я бы предпочел начать войну в одиночку. Наш успех подтолкнет сирийцев к тому, чтобы присоединиться к нам на более позднем этапе. Исмаил эти соображения отверг. Уже было решено, что союз с Сирией является политической необходимостью. Я вновь подтвердил невозможность осуществления плана «Гранит 2» с военной точки зрения.

Наконец, Исмаил предложил решение. Он велел мне разработать отдельно от плана форсирования канала еще один план развития нашего наступления в направлении перевалов. Он сказал, что его содержания будет достаточно для удовлетворения Сирии. Но он обещал, что этот план не будет реализован ни в коем случае, кроме случая появления самых благоприятных обстоятельств. «Предположим, — говорил он, — что ВВС противника понесут тяжелые потери во время нашей переправы. Предположим, вследствие этого он решит вывести войска с Синая. Неужели мы должны будем остановиться из-за того, что у нас нет плана?»

Мне было тошно от его лицемерия. Но я был вынужден повиноваться и хранить тайну. Даже в этих мемуарах я раскрываю ее с неохотой. Но даже самые постыдные факты должны стать известны. Народы, как и отдельные люди, учатся на своих ошибках. Итак, согласно приказу, мы подготовили и распространили план наступления на перевалы, обновленный план «Гранит 2». Но, по крайней мере, мы не скрывали правду от своих войск. Командиры служб и армейских частей были предупреждены, что эти два этапа — форсирование канала и наступление на перевалы — не зависят друг от друга. Когда они в свою очередь инструктировали офицеров, они детально обсуждали с ними план форсирования, но лишь в самых общих выражениях говорили о плане развития наступления на восток. По правде говоря, ни я, ни мои подчиненные не предполагали, что будет выполняться второй план. Мы ясно говорили об этом: «Мы станем развивать наше наступление на перевалы, — говорили мы, — после оперативной паузы». На языке военных это означало, что перед принятием следующего шага мы еще раз проведем анализ обстановки.

Но как мы могли быть в этом уверены? Этот вопрос беспокоил Исмаила тоже, хотя его беспокоило все. «Мы начинаем войну, — мрачно сказал он в один из сентябрьских дней. — Если все будет хорошо, славой с нами никто не поделится. Если что-то пойдет не так, как надо, начнутся поиски козлов отпущения». Он так боялся, что наш план может не сработать, что я старался успокоить его, демонстрируя свою уверенность. «Все это хорошо, — отвечал Исмаил, — но было бы лучше, если бы президент выдал нам письменную директиву с четким указанием наших задач, которые соответствуют нашим возможностям. Имея ее, нам бы не пришлось делать что-то, к чему мы не готовы».

Президент Насер дважды смещал Исмаила со своих постов. Это оставило на нем глубокие шрамы. Прежде чем решиться на что-то, он в первую очередь думал, как обезопасить свой тыл и фланги. Он требовал, чтобы все решения подавались ему в письменном виде, как от его начальников, так и подчиненных. Но на это раз я его поддержал: мы оба знали, что он имеет в виду. «Думаю, нам придется начать войну, будет письменная директива президента, или нет, — сказал я. — Но получить ее было бы неплохо».

Парой недель позже, ближе к концу сентября, Исмаил пригласил меня к себе. Он получил директиву. Она была чисто формальной, за исключением одного предложения: «Все действия и операции выполняются вооруженными силами в соответствии с их возможностями». Теоретически Генеральный штаб мог теперь запретить выполнение любой задачи, которая выходила за рамки наших возможностей. Я поздравил Исмаила. Он попросил меня подписать эту директиву в знак того, что я с ней ознакомлен. Без колебаний я взял ручку и написал внизу «Иншалла» — с Божьей помощью — и подписался.

Одним из последних моментов, требующих уточнения, теперь оставалось название операции. Явно ей надо было дать некое более вдохновляющее название, чем «Высокие минареты», которое мы использовали в процессе планирования. Был сентябрь 1973 года, и до 6 октября, назначенного днем «Д» (начала наступления), оставалось менее месяца. По мусульманскому календарю это был десятый день месяца рамадан 1393 года. Во время месяца рамадан в 624 году по христианскому календарю силы Пророка Мухаммеда одержали свою первую победу в сражении при Бадре. Наша операция получила название «Бадр».

Глава 3

Перестройка

Управление армией численностью около миллиона человек ставит много проблем. Когда в мае 1971 года я был назначен начальником Генерального штаба, на действительной службе состояло около 800 000 человек. Незадолго до начала «октябрьской войны» общая численность войск составляла 1 050 000. С учетом дополнительной мобилизации 150 000 человек накануне войны и во время ведения боевых действий максимальная численность наших вооруженных сил достигала 1,2 миллиона.

Я уже объяснял, почему в боевых действиях первого эшелона могла участвовать только половина личного состава. Тем не менее, моей задачей было задействовать все войска. Мне помогал Генеральный штаб, аппарат которого состоял из 5 000 офицеров и 20 000 рядовых. В разгар войны у меня в непосредственном подчинении было 40 генералов. Они составляли лишь первый уровень командования. Вооруженные силы были разбиты на 14 командований и военных округов: ВМС, ВВС, ПВО, Первая армия, Вторая армия, Третья армия, ВДВ, диверсионно-разведывательные войска, округ Красного моря, Северный округ, Центральный округ, Средний округ, Южный округ и Порт-Саид. Между мной и рядовым составом находились семь промежуточных уровней командования.

Я был намерен найти возможность действовать в обход этой бюрократической структуры. Между тем главным приоритетом было обучение личного состава. Начальник Генерального штаба отвечает за организацию обучения в вооруженных силах в целом. Однако его главная и непосредственная обязанность — это обучение подчиненных ему офицеров высшего уровня командования. Я начал с тех, кого перечислил.

Многое уже делалось. Начиная с 1967 года проводилась серия командных учений под названием «Освобождение», некоторые из которых проводились с участием отдельных командований, в то время как в центре внимания других стояла координация действий различных командований. Через пять дней после моего назначения на пост Начальника Генерального штаба, 21 мая 1971 года я уже руководил учениями «Освобождение 18». (Последним из проведенных мной учений было «Освобождение 35», которое началось 24 июня 1973 года). Каждое из учений длилось от трех до шести дней и ставило оперативные задачи, с которыми можно столкнуться в ходе реальных боевых действий. Во время 18 учений, которыми я руководил как начальник Генерального штаба, я взял за правило проводить все время в войсках, жил и ел с солдатами, с радостью оставляя свою работу с бумагами. Это напоминало мне те дни, когда я был полевым офицером, и вообще это были самые счастливые дни за все время моего пребывания в должности начальника Генерального штаба.

Безусловно, в эти годы меня больше всего беспокоил огромный разрыв между мной и боевыми частями. Меня никогда не устраивало издание приказов и получение докладов через цепочку подчиненных. Я предпочитал иметь непосредственный и постоянный контакт с моими младшими офицерами и рядовыми. На прежних командных постах мне удавалось его установить. В качестве командира батальона я виделся со своими солдатами каждый день; в качестве командующего бригадой — раз в неделю. Как командующий войсками особого назначения — большинство из которых было сосредоточено на одной базе в Иншасе — я все равно имел возможность видеться с ними раз в неделю. Даже будучи командующим округом Красного моря с линией фронта протяженностью 1 000 км, каждый месяц я совершал объезд войск. Теперь же мне, как начальнику Генерального штаба, стоящему во главе огромной военной машины, войска которой располагались на площади более 570 000 кв. км, было невозможно сохранять практику этих регулярных посещений войск. Если я как начальник Генерального штаба буду полагаться на традиционную цепочку командования, достаточно только одному из семи уровней между мной и солдатами не выполнить свою задачу по передаче информации, чтобы была парализована вся работа Генерального штаба.

Это не означало, что существовал культ личности. Я всегда относился к числу тех полевым командирам, которых живо интересовали подробности тактики мелких подразделений, боевые навыки взводов и рот. Самый лучший в мире план становится бесполезным, если молодой офицер или его солдаты не обучены или не имеют воли для выполнения своих задач. Каждый командир, какое бы высокое положение он ни занимал, какими бы армиями он ни командовал, должен поддерживать контакт со своей «несчастной пехотой» — он должен знать, что они могут, что чувствуют, и в свою очередь внушать им то, что чувствует и требует он. Без такого контакта он будет всего лишь командиром-теоретиком, прекрасно разбирающимся в картах, но беспомощным в полевых условиях. Мне было ясно, что многие слабости наших вооруженных сил происходили именно из-за этого. Наши старшие командиры пренебрегали обучением личного состава и повышением профессионального уровня каждого отдельного солдата. Быстрое увеличение численности наших вооруженных сил после 1967 года за счет пополнения подразделений плохо обученными солдатами, возглавляемыми плохо обученными офицерами, только усугубляло наши проблемы. Такое положение дел необходимо было исправлять.

Дойти до рядового

Я применил новые методы и установил новые каналы общения. Первым шагом было проведение ежемесячных совещаний. Для этого я приказал участвовать в них 40 своим помощникам-генералам, главам шести подчиненных командований и командирам следующего уровня (дивизионным командирам сухопутных частей и т. д.). Общее число составляло 90-100 генералов. Каждое совещание длилось шесть-восемь часов с короткими перерывами на кофе и совместным обедом, проходившим в намеренно непринужденной обстановке в кафетерии Генштаба.

Из опыта моей службы в качестве полевого командира я знал об отсутствии взаимопонимания между полевыми и штабными офицерами. Полевые офицеры считали штабных работников бюрократами, не имеющими представления о реальной боевой обстановке и стремившимися лишь подчеркнуть свою власть, издавая смехотворные приказы и наставления. Штабные офицеры считали, что полевые части слишком многого требуют, нерационально используют ресурсы, пренебрегают указаниями, особенно административными и техническими. Будучи начальником Генерального штаба, я все равно ощущал себя полевым командиром, но теперь я руководил и штабной работой тоже. Мне казалось очень важным сломить взаимное недоверие. Для этого я и использовал наши ежемесячные совещания с дружескими обедами. В их основу я мог положить только модель парламентской демократии. Решения принимались после свободного обсуждения проблем. Когда штабные офицеры, некоторые из которых не имели или имели очень мало опыта полевой службы, слушали других и высказывались сами, они начинали осознавать проблемы полевых командиров. В то же самое время полевые командиры впервые начинали понимать причины, по которым штабные офицеры вводили некоторые ограничения. Во время большинства совещаний находились разумные решения девяноста процентам проблем, которые мы обсуждали. Когда явно требовалось провести дополнительное изучение вопроса, создавалась совместная комиссия из штабных и полевых офицеров для его рассмотрения и доклада результатов на следующем совещании.

Я руководил ходом обсуждения и в редких случаях, когда это было необходимо, сам выносил решения. Такая система оправдала мои надежды. В то же самое время мне удалось наладить контакт с обеими цепочками командования — полевого и штабного. Но как дойти до тех уровней командования, которые все еще оставались между мной и рядовыми солдатами? Для этого я решил использовать директивы.

Все командиры в какой-то степени используют директивы, но я применил новый подход. Мои директивы издавались нерегулярно, и каждая из них появлялась в связи с конкретным случаем или для исправления конкретной ошибки. Но в них я старался идти дальше исправления ошибок, хоть и это очень важно. Я старался изложить в них новые идеи и новые понятия. Я тщательно подбирал каждое слово. В них я вкладывал все, что знал сам. Эти документы имели разные степени секретности: одни предназначались только для командиров бригад, другие — для командиров батальонов. Однако большинство распоряжений распространялись среди командиров рот с указанием довести их содержание до рядовых. Когда бы я ни посещал войска, я всегда опрашивал военнослужащих всех уровней, чтобы понять, знают ли они о соответствующих распоряжениях. Одним из счастливейших моментом моей карьеры был день 8 октября 1973 года, через два дня после переправы. Во время объезда Суэцкого фронта войска приветствовали меня и кричали: «Директива 41! Мы ее выполнили!». В Директиве 41 я указал, как наши пехотные части будут форсировать канал.

При помощи директив я обращался к командирам рот. Те в свою очередь должны были инструктировать своих солдат, осуществлять командование ими и контролировать их действия. Но в вооруженных силах численностью более одного миллиона человек насчитывается примерно 10000 командиров рот или равных им подразделений. У меня не было возможности обеспечить всеобщую эффективность их действий. Тогда я решил установить непосредственный контакт с унтер-офицерским составом и рядовыми.

С этой целью я писал листовки, или скорее миниброшюры карманного размера. До начала сражения я написал и разослал шесть таких брошюр. Их названия сами говорят об их сферах действия: «Руководство для солдат», «Руководство для водителей транспортных средств», «Руководство для постовых», «Военные традиции», «Руководство по выживанию в пустыне», «Наша вера в Аллаха и наш путь к победе». Первая и последняя были напечатаны тиражом 1,2 миллиона экземпляров, чтобы они достались каждому военнослужащему. Последняя брошюра была распространена в середине лета за три месяца до начала сражения, и, так как никто не знал о его сроке, я издал строгий приказ военнослужащим всегда носить ее с собой. (Когда позднее израильтяне находили эти брошюры у военнопленных, их зарубежные сионистские союзники пытались исказить мой текст, обвиняя меня в том, что я приказывал хладнокровно убивать военнопленных. Это ложь, как могла бы подтвердить любая независимая группа экспертов. Я никогда не мог отдать такой приказ. Он противоречил моим религиозным убеждениям и всем моим моральным принципам, как солдата. Убийство военнопленных было бы проявлением трусости. Я никогда не стал бы приказывать храбрецам действовать как трусы.)

Оглядываясь назад, я думаю, что две листовки, выпущенные после установления прекращения огня, мои седьмая и восьмая листовки, имеют значение для будущего. Листовка № 7, «Руководство для младших офицеров пехотных частей и частей механизированной пехоты» была выпущена 5 декабря 1973 года. Неделей позже, 11 декабря, за день до моего увольнения с должности, я переделал и утвердил для напечатания восьмую, «Руководство для младших офицеров бронетанковых частей». Поскольку это было одно из моих последних действия на официальном посту, я рад, что она не потеряла своего значения. В основе обеих листовок лежал опыт «октябрьской войны». К тому времени мы уже проанализировали свои неудачи. Мы также изучили неудачи противника, оценивая каждое тактическое решение израильтян как на основе наших столкновений с ними, так и на основе допросов военнопленных. Мы обнаружили, что большей частью израильские военнопленные охотно отвечали на вопросы. Очевидно, наше наступление развеяло многие их иллюзии, и они ощущали настоятельную потребность оправдаться перед нами. Это достаточно широко распространенный психологический феномен.

Я считаю, что мои седьмая и восьмая листовки очень важны по двум причинам. О первой я уже говорил, как о соображении, подтолкнувшем меня к ведению ограниченного наступления: надо было узнать, что такое война, и научиться воевать. «Октябрьская война» научила нас вести современные боевые действия. Мои листовки содержали ее уроки. Вторую причину я уже определил как коренную причину многих наших слабостей в бою: постоянное пренебрежение высших командиров обучением и повышением уровня профессиональной подготовки солдат. Также они пренебрегали обучением младших офицеров. Я часто встречал молодых лейтенантов или капитанов, даже сержантов, которые свободно рассуждали о тактике батальона или бригады, но становились в тупик, когда их спрашивали о ведения боя отрядом ли взводом. Это не их вина, это результат перекоса в их обучении. При условии их правильного использования эти две последних листовки могут послужить продолжению реформирования армии.

* * *

Конечно, молодым офицерам нужны не только знания. Им надо уметь руководить людьми — уметь брать на себя ответственность и принимать решения. И все же в нашей практике зачастую младшие офицеры находятся под совершенно неоправданным строгим контролем. Пришло время отпустить поводья.

Я учредил курс подготовки военнослужащих с элементами риска. Молодые офицеры и их солдаты, экипированные для выживания, отправлялись в необитаемую местность (пустыню) для выполнения какой-либо задачи по их выбору. Первый раз такая идея пришла мне в голову, когда я был военным атташе в Лондоне в 1961-63 годах. (Естественно, такое обучение составляет известную часть подготовки солдат западных армий). Но когда в 1972 году я решил это ввести у нас, многие удивленно поднимали брови. Аргументы в пользу таких тренировок были очевидными: молодые офицеры могли научиться нести индивидуальную ответственность только вдали от своих командиров. Поход и лагерное житье вместе с солдатами на протяжении дней или даже недель послужат укреплению отношений между рядовыми и между рядовыми и офицерами. Перед ними не ставились скучные чисто военные задачи, они всегда включали элемент игры: может быть, пеший поход в какое-то отдаленное интересное место или задание что-то исследовать. Своим распоряжением я предписывал выделять таким группам военные транспортные средства, питание и индивидуальные перевязочные пакеты. Я также приказал представлять доклады по окончании тренировок, которые могли сыграть свою роль для будущей карьеры молодого офицера. Чтобы эта система начала работать, я лично проинспектировал первую группу таких отрядов. Насколько я помню, лучшим оказался отряд лейтенанта Атифа Абдель Баки эль-Саида. 25 сентября 1972 года я был рад принять его и командира его дивизии в своем кабинете и вручить молодому человеку наградные часы.

Военное строительство

Цифры дают понятие о стоявшей перед нами задаче. В мае 1971 года на действительной службе у нас было 800 000 военнослужащих: 36 000 офицеров, 764 000 унтер-офицеров и солдат. К октябрю 1973 года численность вооруженных сил составляла 1 200 000 человек: 66 000 офицеров и 1 134 000 унтер-офицеров и солдат. Каким образом за 29 месяцев мы получили 30 000 офицеров и 370 000 унтер-офицеров и солдат?

В мае 1971 года я считал нехватку офицеров очень серьезной проблемой. Воспитать хорошего солдата достаточно непросто; вырастить офицера еще труднее. У нас не только не хватало офицеров для новых частей, но даже в существующих недокомплект для боевых условий составлял 30–40 процентов, то есть нехватку в 15 000 офицеров. Нам нужны были еще 15 000 офицеров для новых частей, которые предполагалось сформировать в ближайшие два года. Но наши войсковые, военно-морские и военно-воздушные академии вместе с колледжем офицеров запаса могли подготовить в год максимум 3 000 офицеров. Офицеров-резервистов было недостаточно, чтобы сократить нехватку — все они уже были призваны на действительную службу. А что мы могли делать без офицеров? Вопрос в первую очередь состоял не в том, чтобы офицеры отдавали команды. Решающая роль офицеров состояла в проведении обучения солдат перед началом сражения. Без офицеров не будет обучения, а это в свою очередь снизит боеготовность наших войск. Что же нам — отложить войну на десять лет?

Я пошел на радикальное решение: ввел новое звание младшего офицера — «офицер военного времени». Он получит узкую специализацию, и лишь самое общее представление о других навыках военного дела. На такой чрезвычайной основе обучение можно сократить до 4–5 месяцев. И после курса обучения офицер военного времени сможет командовать каким-либо конкретным взводом, оставаясь на этой должности на время ведения войны.

К счастью, нам было откуда черпать кадры. Среди наших унтер-офицеров и рядовых примерно 25 000 были выпускниками высших учебных заведений. С точки зрения логики они были наиболее подходящими кандидатами. Превращение большинства из них в офицеров также позволит решить вечную проблему дисциплины. Нас беспокоили постоянные споры, даже драки между этими выпускниками университетов и командирами их взводов и рот. За два года, с 1971 по 1973, были призваны еще 10 000 выпускников университетов, что увеличило наш резерв будущих офицеров до 35 000. Мы подготовили 25 000 офицеров военного времени. Тем временем наши академии более традиционным способом выпустили 5 000 профессиональных офицеров. Так мы получили необходимые нам 30 000 офицеров. К началу «октябрьской войны» мы пополнили ряды офицеров, имея в запасе один или два процента на случай потерь.

Еще одну проблему представляло собой пополнение армии рядовыми. Армия нуждалась в 160 000 призывников в год. С точки зрения демографии, в Египте с населением 35 миллионов человек ежегодно имелось 350 000 молодых людей призывного возраста. Но реальность — я пишу о 1970-х годах — была такова, что из этих 350 000 только 120 000 имели минимально необходимое образование и соответствовали стандартам здоровья. Обычно мы недобирали по 40 000 новобранцев в год.

Я принял два решения. Первое было связано с тем фактом, что в сложившихся форс-мажорных обстоятельствах нам придется понизить стандарты здоровья и образования. Второе состояло в том, чтобы дать возможность женщинам занимать определенные позиции на базах и в тыловых частях: секретарей, телефонисток, поваров и тому подобное. Последнее встретило противодействие. Когда на одном из ежемесячных совещаний я огласил наши проблемы с нехваткой военнослужащих, большая часть присутствующих отвергла мою идею о допуске женщин в вооруженные силы, даже в качестве добровольцев. После бурного обсуждения стало ясно, что мне придется примириться с тем, что женщины могут быть только секретарями. (Первые девушки-добровольцы прошли обучение к ноябрю 1973 года.) Я знал, что еще 20 лет назад женщины служили в армии в качестве медицинских сестер, и я не мог не думать о том, сколько еще нам потребуется времени, чтобы сделать следующий шаг.

* * *

Такое дополнительное количество живой силы — 30 000 офицеров и 370 000 унтер-офицеров и рядовых — дало нам возможность за два года до начала войны сформировать сотни новых частей. Было бы утомительно перечислять их все. Для примера я расскажу о специализированных частях, которые были сформированы специально для форсирования канала.

Одной из этих частей была бригада легких плавающих танков. Мы решили сформировать ее в январе 1972 года после того, как исследования для разработки плана «Высокие минареты» выявили проблемы с согласованностью действий по времени. Мы предполагали, что наши паромы с тяжелыми танками и техникой смогут прибыть на плацдарм на другом берегу не ранее, чем через пять часов после начала операции, а мосты начнут действовать не ранее, чем через 7–9 часов. Но на восточном берегу Горьких озер израильтяне не возвели ни оборонительных сооружений, ни преград. Бригада легких танков могла бы переправиться через озера в течение часа.

Мы сформировали эту бригаду на базе одной из наших частей особого назначения, чтобы можно было с максимальной мобильностью использовать ее значительные огневые средства. Мы придали ей около 20 легких плавающих танков и 80 плавающих боевых машин пехоты (БМП). К середине 1972 года бригада была сформирована, и 15 июня 1972 года я выпустил Директиву 15 «Действия батальона плавающих танков как ударной силы форсирования водной преграды». 28 августа под моим наблюдением прошло показное занятие. Первое полевое учение прошло в ночь с 22 на 23 октября. За ним последовали упорные тренировки, когда бригада постепенно увеличивала продолжительность похода до шести часов. Наконец, я решил, что пришло время испытать ее реальные возможности, и назначил проведение учения на ночь 18/19 июля 1973 года. Задача бригады состояла в следующем:

ПЕРВОЕ: произвести погрузку легких танков и БМП на суда для их переброски из района сосредоточения сил на морском побережье.

ВТОРОЕ: К наступлению ночи завершить морской переход примерно в 20 миль.

ТРЕТЬЕ: В установленное время высадиться в назначенном районе.

ЧЕТВЕРТОЕ: продвигаться вглубь территории для наступления на позиции противника и сдерживать продвижение резервных сил противника.

Безусловно, эта задача была очень похожей на ту, что я планировал для бригады во время войны, если не более трудной. План «Высокие минареты» требовал от бригады переправиться через водную преграду шириной всего в пять миль. Я намеренно усложнил задачу.

Всю эту ночь я провел с бригадой. Одному батальону удалось выполнить свою задачу; другой сбился с пути на море и высадился за пределами назначенного района. Мы не досчитались двух машин и десяти солдат. Семерых из них мы подобрали, но трое утонули. Несмотря на это, уверенность в своих силах у бригады значительно выросла: солдаты увидели свои ошибки, но теперь они также знали, на что способны они сами и их техника.

Менее чем через 80 дней эти учения вполне оправдались. 6 октября бригада плавающих танков менее чем за полчаса переправилась через Горькое озеро без единой потери. Когда я узнал об этом, я находился на командном пункте. Я выбрал момент, чтобы вознести молчаливую молитву за упокой души тех троих, кто отдал свои жизни за успех этой высадки.

* * *

Наступление плавающих танков могло дать нам возможность обойти израильские силы с флангов, но форсирование канала по всему фронту представляло собой главным образом инженерную проблему. Этот план требовал от наших инженерных войск выполнения колоссальных задач:

ПЕРВАЯ: проделать в песчаной насыпи 70 проходов;

ВТОРАЯ: навести десять мостов повышенной грузоподъемности для переправы танков и тяжелой техники;

ТРЕТЬЯ: навести пять легких мостов грузоподъемностью четыре тонны каждый;

ЧЕТВЕРТАЯ: навести десять понтонных мостов для пехоты;

ПЯТАЯ: построить и обслуживать 35 паромов.

ШЕСТАЯ: подготовить 720 резиновых надувных лодок для первого этапа форсирования.

Все это надо было делать одновременно и в кратчайший срок. Проходы следованно открыть через 5–7 часов, затем навести паромные переправы, затем, через два часа, мосты. Все это под огнем противника.

Понятно, что от нас требовалось большое умение и еще большее мужество. Но прежде всего нам нужны были люди и техника. Дальше будет видно, почему на первом месте стояло формирование инженерных частей. Всего за два года нам удалось сформировать и подготовить около 40 инженерных батальонов, некоторые из которых были высокоспециализированными. Это было огромное достижение, которое заложило основу нашего успеха. В своих мемуарах генерал Давид Элазар, начальник Генштаба армии Израиля пишет, что во время обсуждения верховным командованием Израиля возможности того, что египетские войска попытаются форсировать канал, генерал Даян, министр обороны Израиля, сказал: «Чтобы форсировать канал, египтянам понадобится помощь как американских, так и советских инженерных войск». Я не обижаюсь на это пренебрежительное замечание генерала Даяна. Я считаю его комплиментом. Ведь я знаю, как много мы работали для этого.

Трудности переправы

В самом начале моего повествования я обрисовал многочисленные препятствия, которые представлял собой канал и его оборонительные сооружения: (1) бетонные стены, поднимающиеся на высоту до трех метров над поверхностью воды; (2) возведенная противником песчаная насыпь на восточном берегу, высотой до 18 метров; (3) пехотная бригада, расположенная в 35 укреплениях линии Барлева — усиленная, если противник раскроет наши замыслы — двумя бронетанковыми бригадами, обрушивающими огонь на наши ударные силы с заранее подготовленных позиций на вершине насыпи; (4) тайное оружие израильтян — возможность превратить поверхность канала в адское пекло. Для поиска решения по преодолению всех этих препятствий мы использовали простой метод. Мы рассматривали каждый аспект операции по очереди, разбивая его на более мелкие составные части, пока не находили решения одно за другим.

Ясно, что труднее всего было проделать проходы в песчаной насыпи. Без них мы не могли ни навести мосты, ни спустить на воду паромы. Без мостов и паромов мы не могли переправить на противоположный берег танки и тяжелые вооружения. Без них наша пехота, как бы успешно ей ни удалось переправиться, не могла бы долго отражать контратаки противника.

К середине 1971 года, когда я занял пост начальника Генерального штаба, у Генштаба имелись только наметки решения этой проблемы. Инженерные части должны были переправиться через канал на надувных лодках, как только первые силы пехоты смогут обеспечить им огонь прикрытия. Саперы лопатами будут проделывать ямы в насыпи и закладывать туда взрывчатку. Отступив на 100 метров, они должны произвести взрывы. Замысел предусматривал, что, чем глубже мы зароемся в песчаную насыпь и чем больше взрывчатки заложим, тем больше каждый взрыв унесет песка. На самом деле выкопать глубокую яму в песке почти невозможно: песок, как вода, он осыпается и сводит на нет все усилия. Нам было известно, какой ширины должны быть проходы для наших машин. Простая арифметика показывала, что наши саперы должны будут удалить более 2 000 куб. м. песка, копая вручную или при помощи бульдозера, если его удастся переправить.

В первые недели моей работы на посту начальника Генштаба в мае и июне 1971 года инженерные войска провели несколько показных учений в дневное и ночное время, демонстрируя мне, как они могут выполнить эту задачу. Меня они не удовлетворили. Прежде всего, это было опасно. Каким образом в разгар боя мы сможем совместить по времени взрывы, производимые саперами, и переправу нашей пехоты, чтобы в решающий момент, но без потери времени наши войска оказались вне зоны действия этих взрывов? Насколько я мог видеть, единственным решением было бы отложить взрывы, пока не переправится вся пехота. Но это задержит наведение мостов и паромных переправ, по крайней мере, на четыре часа, что означает еще четыре часа риска для пехоты, которая должна будет отражать бронетанковые контратаки противника без какой-либо поддержки. Наконец, этот способ слишком дорого обойдется в живой силе и материалах. Чтобы пробить один проход в насыпи этим способом, могут потребоваться 60 солдат, один бульдозер, 225 кг взрывчатки и пять-шесть часов непрерывной работы под огнем противника, итого 1 200 человеко-часов для проделывания одного прохода. Но такие группы солдат неизбежно станут целью огня артиллерии противника. Такой план был нереальным.

Когда я высказал это командиру корпуса наших инженерных сил, генералу Гамалю Али, я попросил его подумать о новых возможностях. Он сразу же ответил, что его молодые инженеры предложили размывать проходы с помощью водяной пушки (водомета). Этот способ использовался при строительстве Асуанской плотины, хотя там применялась гораздо более тяжелая насосная техника, с которой мы не смогли бы работать. Нам были нужны более легкие насосы, которые можно переправить через канал на надувных лодках. Это было блестяще простое решение. Я попросил генерала Али устроить показ, и не прошло и несколько дней, как в июне 1971 года было проведено испытание этого способа с использованием трех водяных насосов английского производства, привезенных с разных мест.

Такой способ оказался эффективным. Мы выяснили, что, чтобы смыть один кубический метр песка, нужен всего один кубический метр воды. Так мы смогли легко рассчитать, сколько и каких насосов нам нужно для нашей цели, а английские производители получили неожиданно выгодный заказ. Мы заказали 30 насосов, подобных тем, что использовались во время пробного показа. Первая партия прибыла в конце 1971 года, остальные насосы — в начале 1972 года. Наши пробные испытания показали, что пять насосов могут за три часа промыть проходы в 1500 кубических метрах песка. Позже мы закупили в Германии еще 150 более мощных насосов. Используя два немецких и один английский насос, при условии отсутствия помех от противника, мы могли теперь проделывать проход за два часа. Это было великолепное решение, и, начиная с июля 1971 года, оно стало нашим утвержденным методом. Я хочу отдать должное молодым инженерам, которые его придумали, и всем их коллегам, которые трудились над его усовершенствованием. (Когда за два месяца до начала войны из документов, найденных у пойманного нами израильского шпиона, мы поняли, что разведка противника еще ничего не знает о нашем методе, я почувствовал облегчение, хотя, принимая во внимание сотни пробных испытаний, которые мы провели, был немало удивлен).

* * *

Еще одну огромную трудность представляла собой горючая жидкость, которая может помешать нам осуществить все, что мы спланировали. В июне 1971 мне продемонстрировали, как собираются справиться с этой проблемой наши инженерные войска. Их план был примитивен. Солдаты в огнестойкой одежде должны были сбивать пламя пальмовыми ветвями. Идея состояла в том, чтобы разбивать огонь на отдельные островки, каждый из которых можно потушить один за другим. Единственной альтернативой было предложение создать плавающие пожарные части с химическими огнетушителями.

Я отверг оба предложения как трудоемкие и дорогие. Однако после длительного изучения вопроса я пришел к выводу, что, возможно, единственным удовлетворительном решением проблемы является не дать противнику возможности использовать это оружие. Это могло быть проще, чем казалось. Система состояла из следующих элементов: резервуары (вместимостью до 200 тонн), трубопроводы и выпускные отверстия в стенах канала и механизмы управления. Она была уязвима с двух сторон. Чтобы избежать случайностей, резервуары и выпускные отверстия были удалены на несколько сотен метров от бункеров, из которых они управлялись. И хотя трубы были проложены под землей, выпускные отверстия были видны при отливе, а вдоль большей части канала скрывались под водой сантиметров на 50 только при приливе. Диверсионные группы могли за несколько часов до наступления незаметно подобраться к ним и заблокировать их. Они также могли бы заложить заряды, чтобы повредить резервуары; или же мы могли попробовать сделать это при помощи огня артиллерии, чтобы топливо потихоньку сочилось в песок насыпи.

Почти наверняка нам не удастся заблокировать все выпускные отверстия. Но в канале есть слабое течение, которое будет сносить огонь вниз. Очень хорошо, давайте наметим точки форсирования выше ближайшего выпускного отверстия по течению. Если эти меры не помогут, не думаю, чтобы у нас появилась реальная возможность борьбы с огнем. Если по каким-либо причинам точку форсирования надо будет расположить ниже выпускного отверстия, которое нам не удалось заблокировать, придется просто отложить переправу до тех пор, пока огонь не начнет гаснуть. (Меня позабавило, что во время войны израильтяне отрицали существование этой системы. Я могу только предположить, что они опасались, что, если мир узнает о таком «неджентльменском» оружии, их имиджу будет нанесен урон).

Вооружение пехоты

Все это было всего лишь пробой сил перед решением еще более трудной проблемы: как после переправы наша пехота сможет защищать свои плацдармы от атаки бронетанковых сил. Кратко повторюсь: наши паромы начнут действовать через 5–7 часов после начала операции, мосты — на два часа позже. Наши танки и другие части поддержки доберутся до западного берега только через 12 часов после начала. (Тыловые отряды и подразделения смогут присоединяться к своим частям только через 18 часов после начала наступления).

Фактически это будет напоминать воздушно-десантную операцию, когда парашютистам-десантникам, сброшенным в тылу врага, которые могут рассчитывать только на то, что у них есть с собой — оружие, боеприпасы, техника, продовольствие — отдается приказ продержаться день или два до подхода основных сил. Только воздушные десантники обычно могут рассчитывать на отсрочку контратаки благодаря фактору внезапности, тогда как наша пехота может ожидать танковой контратаки при поддержке авиаударов с момента форсирования канала.

Техника у нас была. Мы могли снабдить солдат противотанковыми управляемыми снарядами для отражения атак бронетехники и переносными ЗРК-7 для действий против самолетов, летящих на небольшой высоте. Мы могли дать им боеприпасы, продовольствие и воду на 24 часа. Мы могли дать им противотанковые мины для объединения нескольких окопов в укрепленный пункт. Но как они смогут все это нести на себе?

Над этим мы ломали голову. Солдат не может нести больше 25–30 кг без ущерба для своих действий — и в этот груз должно входить все. Повторяя про себя старое правило десантников «максимум огневой мощи, минимум ерунды» и глядя на перечень того, что должен иметь нести на себе каждый солдат военно-воздушной десантной бригады, я начал бесконечный процесс замены одного предмета другим.

Прежде всего, все необходимое для выживания. В расчете на 24 часа плюс дополнительное время, на случай если солдат попадет в беду или заблудится, каждому надо иметь 2 кг продовольствия и 2,5 л воды, стальную каску, полевое снаряжение и минимум одежды. Итого: 12 кг. На вооружение остается 18 кг.

Для обычного пехотинца этого вполне достаточно. Его винтовка, 300 патронов и две гранаты весят примерно 15 кг. Но как быть с переносным оружием поддержки? Перечень был внушительным: ПТУРСы (российское название МАЛЮТКА), ЗРК-7 (кодовое название СТРЕЛА) 82-мм минометы, наши противотанковые ружья, 82-мм и 107-мм безоткатные пусковые устройства (Б-10 и Б-11) и реактивные гранаты, средние пулеметы, 127-мм зенитные пулеметы, огнеметы и т. д. и т. п. Все эти вооружения очень тяжелые. Расчеты не могут нести их и минимум боеприпасов, необходимых для отражения ожидаемых контратак противника.

Я попробовал распределить этот груз между группами пехотинцев, которым предписано держаться вместе, образуя ударные отряды (что звучит просто, пока вы не попробуете обеспечить выполнения индивидуальной тактической задачи каждым членом группы). У меня ничего не получилось. Когда был составлен последний перечень для каждой пехотной дивизии, ноша каждого солдата оказалась весом от 27 до 33 кг, а в некоторых случаях еще тяжелее.

Это никуда не годилось. Но пока я раздумывал над этим, удалось кое-что улучшить. Например, наше стандартное полевое снаряжение не годилось для 2000 офицеров и 30 000 солдат первой ударной группировки. Среди прочих недостатков оно было слишком тяжелым, а фляга с водой слишком маленькой. Я обсудил наши проблемы с генералом Навадом Саидом, начальником интендантской службы Вооруженных сил. К декабрю 1971 года генерал Саид смог доставить 50 000 2,5-литровых фляжек для воды. Труднее было улучшить остальное содержимое снаряжения.

Многочисленные задачи, стоящие перед разными солдатами, и необходимость сократить вес снаряжения для повышения боеспособности ударных отрядов означали, что наши солдаты должны нести на себе разные грузы. В идеале полевое снаряжение должно варьироваться в каждом случае, что представляло собой труднейшую административную проблему. Нам потребовался почти год и целая серия полевых испытаний, прежде чем 12 июля 1972 года я утвердил пять видов комплектов полевого снаряжения пехоты, содержащих лишь самое необходимое. До начала войны в октябре 1973 года наш неутомимый генерал Саид доставил 50 000 комплектов полевого снаряжения для нашей ударной группировки в 32 000 человек с запасом в 50 процентов.

Мы искали простых решений всех проблем, с которыми сталкивались. К июлю 1972 года, например, наши ударные части пехоты были снабжены не только инфракрасными приборами наблюдения и приборами ночного видения для ночного боя, но и защитными очками. Во время «войны на истощение» противник оборудовал танки слепящими ксеноновыми прожекторами для ослепления и лишения подвижности наших групп коммандос, действующих в тылу противника. Защитные очки нейтрализовали их действие. Пехоте первой волны также были выданы простейшие веревочные лестницы в количестве 1 440 штук, чтобы закрепить их на песчаной насыпи для следующих за ними отрядов.

* * *

Проблемой оставался избыток веса. Чтобы сократить его, мы исключили даже важное снаряжение. К нашему переносному оружию поддержки прилагалось слишком мало боеприпасов — едва ли достаточно по моим расчетам, чтобы вести тяжелый бой в течение одного часа. У войск ударной группировки не будет мин, миноискателей, взрывчатки; никаких дальномеров или радиолокационных приборов для обнаружения целей и корректировки огня артиллерии с западного берега, никаких знаков обозначения или маркеров направления частей поддержки днем или ночью. Нам нужно было другое решение.

И его подсказал нам противник. Когда в январе 1970 года я стал командующим округом Красного моря, я начал с изучения всех предыдущих операций противника в моем районе. Одной из них был артиллерийский обстрел порта Сафага, за несколько месяцев до моего прибытия. Я с удивлением рассматривал еще хорошо видимые воронки. Они могли остаться только от обстрела из 120-мм минометов. Значит, налет был произведен десантом, вооруженным минометами. Зная дальность стрельбы 120-мм минометов, и стараясь определить подходящие места для посадки вертолетов, которые на месте командира противника я бы выбрал, я легко нашел на карте два наиболее вероятных места. Мы поехали туда и невдалеке нашли ясные свидетельства ведения минометного огня. Среди брошенных предметов была грубо сделанная четырехколесная тележка.

Как бывший командир частей особого назначения, я оценил это. Это было просто, остроумно и практично. Я погрузил тележку в свой автомобиль, привез ее в штаб и, вызвав начальника технической службы, приказал сделать шесть таких тележек. Он осмотрел ее и сказал, что он может сделать лучше. Проблема была только в колесах — у нас в армии таких маленьких не было. Они напомнили ему колеса от небольших скутеров (мотороллеров) Веспа, которые так популярны среди нашей молодежи. Я дал ему отпуск и отправил на поиски в Каир на Эль Канто, рынок подержанных автомобильных запчастей. Когда был готов первый образец, мы провели его испытания с целью определения оптимального груза и размеров оборудования; затем мы сделали еще пять тележек. Мы выяснили, что максимальный груз, который два человека могут тащить на ней по пересеченной местности на расстояние двух-трех миль, составляет примерно 112 кг.

Теперь, будучи начальником Генштаба Вооруженных сил, решающим задачу снаряжения ударной группы войск, я вспомнил об этих тележках. 21 июля 1971 года я записал в своем дневнике, что я вызвал руководителя отдела транспортных средств Генштаба, генерала Гамаля Сидки, показал ему одну из наших тележек, привезенных с Красного моря, и сказал, что нам нужно 1 000 таких. Через несколько дней Сидки пришел ко мне. Проблему представляли все те же колеса. Даже если бы мы опустошили весь рынок, мы бы снарядили не более 100 тележек. Нам придется или самим делать колеса, или импортировать их из Италии, что займет шесть месяцев. Я с ним согласился.

К январю 1972 года у меня была первая тысяча тележек, к октябрю 1972 года — вторая, к апрелю 1973 года у меня было три тысячи тележек. В октябре 1973 года наши пехотные части штурмовали канал, таща за собой 2 240 тележек с 336 тоннами военных грузов. Учитывая, что один человек может нести 18 кг груза сверх того, что ему нужно для поддержания жизни, нам бы потребовалось 224 000 невооруженных носильщиков, чтобы нести все то, что тащили за собой наши ударные силы.

* * *

Техника могла значительно улучшить боевые возможности нашей пехоты. Но главный вопрос оставался без ответа. Будет ли у 32 000 офицеров и солдат, форсирующих канал на пяти участках фронта, каждый 6 км шириной, шанс выполнить свою задачу по уничтожению линии Барлева и отражению контратак противника? Особенно учитывая, что по расчетам Управления военной разведки передовые силы противника в 360 танков (три бригады) вступят в действие максимум через два часа, а израильские войска с Синая силами еще четырех бронетанковых бригад и четырех пехотных бригад смогут подойти через шесть-восемь часов. Взвесив все это, вряд ли мы можем ожидать, что наши 32 000 солдат единой группировкой смогут одним броском достичь противоположного берега. Они будут наступать волнами, различными по количеству войск, вооружению и оснащению техникой. Самая большая волна атакующего эшелона будет состоять из 4 000 человек. За ней последуют еще 11 волн, через 15 минут каждая. Я решил, что риск слишком велик и принял два решения, чтобы его снизить. Во-первых, поддержать наши войска на восточном берегу максимально массированным огнем с западного берега, особенно противотанковым. Во-вторых, наши войска должны оставаться в пределах дальности этого огня, что означало, что нам придется еще больше ограничить дальность их наступления. Им придется остановиться на расстоянии не более 5 км от канала. Там они будут ждать подхода танков и других частей поддержки, которые начнут подходить к ним примерно через 10 часов после начала операции. Только после прибытия сил поддержки и необходимой реорганизации и перегруппировки наши войска начнут расширять свои плацдармы. Даже в этом случае наши расчеты оставались неизменными в том, что через 18 часов после начала операции каждая пехотная дивизия образует вдоль канала плацдарм глубиной 8 км и 16 км шириной.

Поэтому, со всеми этими корректировками, внесенными для уточнения состава вооружения и тактики в соответствии с возможностями пехоты, наш основной сценарий остался неизменным. Сражение при форсировании канала будет выиграно только через 18 часов после начала операции.

Сосредоточение сил для форсирования канала

Прежде чем наша пехота вступит в соприкосновение с силами противника, она должна переправиться через канал. Ни техника, ни планирование тактики образования плацдарма, ни огневое прикрытие с западного берега не отвратят катастрофу, если переправа не удастся.

Форсирование канала было самой строгой проверкой наших планов и в ином смысле тоже. Мы могли предусмотреть значительные запасы времени и средств, но в нашей подробной программе действий не были предусмотрены возможности совершения ошибок, что диктовалось плотностью сил и средств самой операции. Колонна танков, прибывшая в неправильное место на западном берегу или повернувшая не в ту сторону на восточном берегу, может дезорганизовать движение всех сил. Все действия должны быть точными.

Ограниченность действий на поле боя и необходимость быстро сгруппировать и усилить наши ударные силы определяли масштаб операции. (В свою очередь наша оценка потребностей для обеспечения боевых действий основывалась на наших оценках возможностей противника для проведения контратаки). А расчеты необходимого для переправы времени и количества сил говорили нам, как разбить операцию на этапы.

В качестве первого примера, 32 000 солдат должны форсировать канал на пяти фронтах, 5 км шириной каждый, 12 волнами атаки с интервалами в 15 минут. Отведенное время: три часа. Чтобы достаточно быстро переправить отряды первой волны, нам нужно проводить переправу в восьми пунктах в секторах по 5 км шириной каждый. Из расчетов времени переправы плюс время возвращения лодок на западный берег, мы знали, что, для обеспечения регулярной перевозки войск челночным способом (с кругооборотом транспорта) в каждом пункте форсирования, нам понадобится 18 лодок в одном пункте. Общее количество лодок в каждом секторе — 144. Итого в пяти секторах — 720.

Через пять-семь часов наши саперы должны расчистить проходы и уложить аппарели на песчаный вал. Когда они будут заниматься этим, надо спускать на воду паромы и строить мосты. Сколько?

Опять при проведении расчета мы исходили из потребностей обеспечения боевых действий. По нашим оценкам для удержания плацдармов в первые десять часов после устройства проходов в насыпи через канал необходимо переправить 1 000 танков и 13 500 машин поддержки. Еще одним фактором было то, что наведение мостов займет на два часа больше времени, чем подготовка паромов. Последним элементом в расчетах было то, что из учений мы знали, что по каждому мосту можно переправить не более 100 танков или 200 иных машин. Вывод: семь паромов в каждом секторе — итого 35. Две моста повышенной грузоподъемности в каждом секторе для переправы танков и тому подобного — всего 10. Один легкий мост в каждом секторе — итого 5. Плюс два понтонных моста для пехоты в каждом секторе — итого 10.

Легкие мосты должны были быть ложными по отношению к мостам для переправы тяжелой техники. Они должны были отвлекать на себя огонь артиллерии и авиаудары противника, тем самым снижая количество ударов по действующим мостам. Тем не менее, по легким мостам могла переправляться очень легкая техника грузоподъемностью до четырех тонн (например, груженые джипы).

Расчищать проходы и собирать паромы и мосты должны инженерные войска. Я уже обрисовал, каким образом они будут выполнять одну из своих задач. Тем временем наша задача состояла в том, чтобы переправить наши силы через канал по этим проложенным маршрутам под огнем таким образом, чтобы боевые части могли беспрепятственно развернуться на определенных позициях и, возможно, немедленно вступить в бой на противоположной стороне. Чтобы обеспечить это, мы просто применили то правило, что все должно быть подчинено потребностям фронта.

* * *

Первым шагом было разделить нашу пехоту на две группы: (1) отряды для пешего наступления (которые переправятся на надувных лодках с первой волной или по понтонным мостам, если они входят в части усиления); (2) те, которые на транспортных средствах подъедут к месту боя, что означает ожидание подготовки паромов и наведения мостов. Понтонные мосты (по два для каждой дивизии, всего десять) должны быть шириной в один метр и должны быть готовы через два часа от начала операции. Они должны действовать одновременно с резиновыми лодками для ускорения переправы 12 волн пехоты, а позже для эвакуации раненых и убитых.

Следующим шагом было распределение транспортных средств по степени важности, включая машины для перевозки пехоты. Согласно нашему правилу, степень важности определялась потребностями наших передовых сил, а не потребностями воинских частей. Мы сосредоточивали силы согласно их функциям. Следует помнить, что каждый из фронтов находился в зоне ответственности пехотной дивизии. Мы разделили технику, имеющуюся в каждой дивизии, по категориям на шесть групп, согласно ее степени важности для боевых действий:

ПЕРВАЯ группа: танки, другие боевые машины, машины средств связи, тяжелые минометы, небольшое количество грузовиков поддержки, перевозящих боеприпасы. Итого: 200 танков и 750 других транспортных средств.

ВТОРАЯ группа: расчеты полевой артиллерии и зенитного оружия, большее количество машин, подвозящих боеприпасы. Итого: около 700.

ТРЕТЬЯ группа: остальные машины обеспечения и тыла в составе пехотного батальона плюс такая же техника артиллерийского и зенитного батальона. Итого: 600.

ЧЕТВЕРТАЯ группа: машины обеспечения и тыла каждой бригады. Итого: 400.

ПЯТАЯ группа: машины тыловых частей уровня дивизии.

ШЕСТАЯ группа: транспортные средства для пехоты, переправившейся пешим порядком. Этим машинам запрещено переправляться ранее, чем через 48 часов. Итого 800.

Такая система сама диктовала нам логику действий. Каждый пехотный батальон должен был разделить свои машины по степени их важности на четыре группы, согласно степеням один, два, три и шесть. Силы поддержки, такие как танковые или артиллерийские расчеты должны разделить свои машины на две подгруппы, по степеням важности один или два и три. Каждая подгруппа должна затем соединиться со всеми другими подгруппами той же степени важности в рамках дивизии в установленное время и в установленном месте, переправиться через канал по обозначенным мостам или паромам в установление время. Все сроки будут обозначены как Н + X (X часов после начала операции). Переправившись на другой берег, каждая подгруппа должна немедленно днем или ночью начать двигаться в направлении своей части.

Оставалось решить задачу движения каждой группы по направлению к каналу, от него и через канал. Вновь мы решали ее, разбив на части.

Порядок форсирования

Каждой лодке на конкретном участке фронта был присвоен порядковый номер от 1 до 144 и обозначен конкретный пункт погрузки и разгрузки. Они будут обозначены на обоих берегах нумерованными знаками, видимыми днем и ночью через канал. Каждая лодка будет совершать рейсы между этими знаками.

Пути подхода и отхода

Пути подхода будут обозначены указателями, и каждому маршруту будет присвоен кодовый номер и цвет. Будут проложены боковые связующие пути, которые обозначаются кодовыми буквами.

На восточном берегу, на расстоянии до 5 км от канала, планировалось проложить пути отхода, каждый из которых соответствует одному из путей подхода на западном берегу и обозначен тем же кодовым цветом и номером. Служащие военной полиции, переправившиеся на лодках во время расчистки проходов, должны установить эти указатели до открытия движения на паромах и по мостам.

Сосредоточение частей

На каске каждого солдата должна быть обозначена его часть и степень важности его группы. На каждой машине будет наклейка с теми же данными. Затем определяется порядок переправы машин значком, нарисованным мелом на борту. Затем составляются списки с указанием времени (Н + X), когда машины каждой группы должны покинуть район сосредоточения, их маршрутов, паромов или мостов для их переправы и времени переправы.

Каждого солдата необходимо проинформировать о такой системе указания времени действий и маршрутов передвижения. Каждый пехотинец должен был знать номер своей лодки, имена тех, кто переправляется вместе с ним, порядок погрузки и выгрузки из плавсредства. Водитель каждой машины, будь то танк или грузовик, должен был знать номер своей машины (и соответственно номер машины, идущей перед ним), свое время отправления, цвет и номер кодового обозначения его путей подхода и отхода и название и кодовое обозначение своей части, к которой он должен присоединиться.

Наконец, чтобы наши войска смогли проследовать по такой схеме, мы учредили КП переправы: 500 офицеров и 1 000 солдат, в распоряжении которых были 500 радиоприемников, 200 полевых телефонов и заранее проложенная 800-километровая сеть полевой телефонии. Я возглавлял главный КП переправы, а начальники штабов каждой армии и каждой дивизии руководили КП переправы на своих участках фронта. На пути к каналу и от него каждый боец и каждая машина должны были протии через контрольно-пропускные пункты, обслуживаемые личным составом КП переправы. Только КП переправы имели полномочия менять время, маршруты и даже пункты переправы, если того требовала обстановка.

Конечно, наиболее непредсказуемым в работе КП переправы было то, какие помехи будет создавать противник. Но наши расчеты времени предусматривали достаточный для этого запас. Предписанные сроки проведения операции были удвоены по сравнению с теми временными рамками, в которые мы укладывались во время дневных тренировок, и имели запас в 50 процентов по отношению к результатам ночных учений.

* * *

Одним из серьезных факторов задержки могли стать неразорвавшиеся бомбы. Годами мы проводили учения по эвакуации из районов неразорвавшихся бомб в течение 24 часов, прежде чем начать их обезвреживание. Это меня не устраивало. Это означало, что неразорвавшиеся бомбы наносят гораздо больше вреда, чем разорвавшиеся. Кроме того, если бы противник об этом узнал, он непременно начал бы включать бомбы замедленного действия в каждую бомбовую кассету. Он мог быть уверен, что если такая бомба нанесет вред цели, в течение 24 часов мы не станем ни приступать к ремонту, ни продолжать действовать обычным порядком.

Я издал новый приказ. Первое: неразорвавшиеся бомбы должны обезвреживаться немедленно. Нашим солдатам придется рисковать, так как бомбы могут иметь замедленное действие. Второе: если неразорвавшаяся бомба упала вблизи дороги или моста, движение по ним не должно останавливаться. Сравнивая радиус действия израильских бомб с установленными промежутками между машинами в составе наших колонн, можно было рассчитать, что если бомба все-таки взорвется во время удаления взрывателя, это будет нам стоить жизни 5-20 солдат. С другой стороны, если какой-то мост будет заблокирован на один час, до фронта не дойдет 100 танков или 200 грузовиков с другой тяжелой техникой, что приведет к непредсказуемым последствиям. То же самое правило я распространил на бомбы, упавшие на взлетные полосы. Летчики не должны обращать на них внимания при взлете и посадке. Мне было жаль таким образом рисковать жизнями людей, но лучше рискнуть несколькими солдатами, чем исходом самого сражения. Война — это не туристическая экскурсия.

Я также нашел решение проблемы двух других существенных факторов задержки. До начала 1972 года мы полагали, что форсирование канала будет проводиться только в ночное время. До рассвета мы должны были разобрать и спрятать наши мосты, чтобы вновь собрать их только после наступления темноты. Это была еще одна мера предосторожности ввиду превосходства противника в воздухе, но мне она показалась чрезмерной. Я посчитал, что, используя дымовые завесы и ложные мосты, мы сможем резко снизить эффективность авиаударов, а с помощью интенсивных действий сил противовоздушной обороны у каждого пункта переправы можно надеяться на нанесение тяжелых потерь ВВС противника.

Одно только это соображение, возможно, не привело бы меня к такому решению. Но когда я начал изучать подробности переправы, мне стала ясна невозможность осуществления плана в ночное время.

У нас было в запасе восемь-девять часов до наступления темноты. Если бы мы начали действовать сразу же после наступления темноты, проходы могли быть открыты через 5–7 часов, что в эту первую ночь оставляло всего три предрассветных часа для осуществления переправы на паромах. Для сборки мостов требовалось еще два часа после открытия проходов и два часа для их разборки. Под покровом темноты было бы невозможно выполнить эти работы с достаточным запасом времени для их использования при переправе. Если в первую ночь мы не будем использовать мосты, на паромах можно будет переправить лишь ограниченное количество тяжелой техники. В последующие ночи мостами для переправы техники можно будет пользоваться всего четыре часа. Учитывая, что на каждую дивизию приходился один мост, а противник все время будет вести огонь, результаты были бы неудовлетворительными. Мы не смогли бы быстро наращивать силы. Я этот план отправил в корзину. С середины 1972 года, когда мы все еще планировали первоначальный штурм на ночное время, мы уже полагали, что мосты будут открыты в течение следующего дня.

Главное мое решение было о выделении каждому участку фронта двух мостов повышенной грузоподъемности. В течение 1971 года, когда разрабатывались «Операция 41» и начиналась работа над планом «Высокие минареты», мы планировали только по одному мосту. Но когда наши оценки сроков организации крупных контратак противника начали постоянно уменьшаться, и мне пришлось искать пути ускоренного наращивания наших сил, я пришел к выводу, что при наличии только одного моста и вероятности, что даже он может быть поврежден действиями противника, у нас не оставалось возможностей переправить достаточное количество танков или передвижных противотанковых орудий даже через 12 часов после начала операции, когда основные части противника уже 4–6 часов будут вести бой с нашими войсками. Мы не могли требовать от наших ударных сил отражать их дольше. Тогда я удвоил количество мостов.

Конечно, это означало удвоение объема работы для наших инженерных частей и почти полностью поглощало наши материальные ресурсы. В нашем распоряжении было всего 12 мостов, причем десять из них должны были быть наведены в первый день и с этого момента подвергаться риску авиа налетов. Но это был разумный риск. Я был уверен, что чем быстрее мы сумеем нарастить наши силы, тем больше у нас будет шансов на успех.

Мобилизация

Как я уже говорил, прежде чем наша пехота вступит в соприкосновение с противником, ей надо будет переправиться через канал. Но до сбора войск перед форсированием надо провести мобилизацию, причем сделать это таким образом, чтобы не вызвать тревогу у противника. А наша система мобилизации по любым меркам была одной из худших в мире. Парадокс в том, что наше решение этой проблемы обернулось одним из самых полезных элементов нашей кампании по усыплению подозрений противника до октября 1973 года.

Проблема проведения мобилизации встала перед нами только в июне 1972 года. До того времени у нас не было резервистов. Теоретически мужчина оставался в резерве девять лет после окончания службы по призыву. Фактически все наши резервисты уже находились на действительной службе. После 1967 года было принято политическое решение, что призывники должны продолжать служить в рядах вооруженных сил, независимо от того, когда истек срок их срочной службы, до тех пор, пока мы не вернем себе наши земли. «Война на истощение» показала, что существовала военная необходимость защиты жизненно важных объектов по всей стране от рейдов противника, для чего требовалось большое количество живой силы. Однако к середине 1972 года, когда численность наших вооруженных сил достигала уже почти миллиона человек, острая экономическая необходимость и соображения морального духа диктовали перевод части военнослужащих в резерв. Призывники служили более шести лет и не имели понятия, когда они могут ожидать демобилизации. Этот вопрос особенно остро стоял для выпускников университетов, горящих желанием начать карьеру. В июне 1972 года было принято решение 1 июля перевести 30 000 военнослужащих в резерв. Перед нами тут же встал вопрос о том, как быстро мы сможем вновь призвать их.

Наша система мобилизации имела вопиющие недостатки. На каждого резервиста велась учетная карточка, в которой содержались основные данные, сведения о прохождении обучения и навыках и умениях. Призыв проводился на их основе. Но в карточках указывалось только место рождения резервиста, а не его адрес после демобилизации. (Можно себе представить всю невозможность поиска большого числа резервистов). Часто данные в карточках были неверными: резервист, который был обучен пользоваться одним видом оружия, оказывался в части, на вооружении которой стояло другое; необученным рядовым поручались высокотехничные задания. Не использовались ни компьютеры, ни средства автоматизации, а ручная сортировка производилась так неточно, что по одной военной специальности призывали слишком много людей, а по другой — слишком мало.

Кроме того сбор призывников был чрезмерно централизован. Каждый резервист должен был явиться на один из сборных пунктов в Каире, где его проверяли, выдавали комплект снаряжения и винтовку и направляли в какой-либо учебный центр (пехотный бронетанковый, артиллерийский), откуда он уже направлялся в часть. Обычно раньше он не служил в этой части и никого там не знал. Что еще хуже, зачастую, как это бывает, офицерами в этой части могли быть те, от кого стремились избавиться их бывшие командиры. Короче говоря, такая система с максимальной возможностью ошибки гарантировала, что в конечном итоге озлобленным или некомпетентным офицерам приходилось командовать группой растерянных, незнакомых между собой солдат. Легко предсказать, на каком низком уровне были моральный дух и дисциплина.

Для сравнения я изучил три наиболее эффективные мобилизационные системы в мире: швейцарскую, шведскую и израильскую. Швейцарская система нам не подходила. Она позволяет резервисту хранить дома военную форму и личное оружие, чего не позволит наше политическое руководство. Кроме того швейцарские вооруженные силы в основном состоят из пехотных частей, которые мобилизовать легче всего. Я выяснил, что израильская система представляет собой в основном улучшенный вариант шведской, причем поправки вносились в нее в связи с тем, что шведская система отражает намерение шведов производить мобилизацию исключительно в целях обороны.

В Швеции все тяжелые вооружения хранятся в тех районах, где их предполагается использовать (то есть там, где будет происходить развертывание сил согласно плану обороны). Солдаты, которые будут обслуживать эти вооружения, должны проживать в этом же районе и поблизости. Если кто-то переезжает в другой район, его место занимает местный житель. Состав каждой резервной части постоянно меняется, но всегда за счет местного контингента. Это замечательная система. Время мобилизации сокращается до минимума; легко проводить ежегодные сборы; почти все солдаты в части знают друг друга; и трудно представить лучшую мотивацию, чем та, что, защищая свою страну, человек защищает свой дом. Что касается ее недостатков, этой системе недостает гибкости, и поэтому шведский план обороны противник может разгадать.

Я решил приспособить шведскую систему к нашим специфическим потребностям. Распределение сил по территории всей страны, как в шведской системе, для нас не годилось. Для нас угроза исходила от Израиля; наши силы должны были сосредотачиваться перед ним. Но мы могли принять концепцию постоянного состава резервных частей, сосредоточенных вокруг складов оружия вблизи их района развертывания. Поскольку наш закон о призыве предусматривал, что каждый демобилизованный солдат-срочник должен служить в резерве девять лет, мой план предусматривал постепенное создание за девять лет новых резервных частей, ежегодно увеличивая их состав на одну девятую, а затем пополняя их свежими резервистами на замену тем, у кого срок службы закончился. Однако могло потребоваться два года, чтобы даже разработать базу такой системы. Тем временем я решил, что наши регулярные части могут оставаться недоукомплектованными примерно на 15 процентов, чтобы пополнять их резервистами, причем эти резервисты должны быть бывшими солдатами срочной службы этих же частей.

Нашим первым шагом было провести всестороннюю проверку точности учетных карточек. Затем мы внедрили автоматизацию и компьютеры, чтобы можно было призывать резервистов по частям, по дате демобилизации со срочной службы, по военной специальности и даже по второй военной специальности. Следующим шагом было открытие 100 мобилизационных центров в наиболее густонаселенных районах страны. (План состоял в создании 300–400 таких центров по всему Египту). Солдат, переходящий в резерв, должен сдать свое обмундирование на ближайшем мобилизационном пункте. Когда его призывают, он отправляется туда, обменивает свою гражданскую одежду на свою военную форму и отправляется в свою регулярную часть, где выполняет свои прежние обязанности среди своих старых знакомых. Со временем он направляется в специально сформированную резервную часть, вооружение и техника которой содержатся на складе и обслуживаются солдатами действительной службы. Мы подсчитали, что эти резервные части смогут начать действовать через 72 часа[1].

Наша промежуточная система была введена в действие в июне 1972 года для первой с 1967 года партии новых резервистов. (Нам не удалось в срок создать 100 мобилизационных пунктов, так что не все резервисты попали в эту систему). Вторая партия военнослужащих была демобилизована в конце декабря 1972 года, а третья — в конце июня 1973 года: всего более 100 000 офицеров и рядовых. Мы немедленно стали практиковать обратный призыв. Система работала превосходно. По моим расчетам, резервисту нужно было 48 часов, чтобы явиться в свою прежнюю регулярную часть; но на практике большой процент призванных мог доложить о прибытии в течение 24 часов (я рад был узнать, что обычно это было к большой радости прежних сослуживцев). Части были готовы к бою через 48 часов.

С января по 1 октября 1973 года мы призывали наших резервистов 22 раза, иногда на несколько дней, иногда на две недели, а затем отпускали их. Мы отработали эту систему на практике. Еще важнее то, что противник привык к тому, что мы проводим мобилизацию. Это стало обычным делом.

23 сентября 1973 года мы начали еще одну мобилизацию, говоря резервистам, что их отпустят 7 октября. Еще одну партию резервистов мы призвали 30 сентября, обещая отпустить их 10 октября. В заключение 4 октября мы демобилизовали 20 000 резервистов (часть из них была призвана 27 сентября). Так мы усыпили подозрения противника. Я почувствовал облегчение, но вновь был слегка удивлен. Тщательный сбор информации показал бы, что во время двух последних мобилизаций мы вернули в действующие войска всех, кто был демобилизован с июня 1972 года. Другими словами, наша система прошла испытание войной. Система работала. Иногда я спрашиваю себя: как мы смогли бы обмануть противника, если бы не она?

Поиски оружия

Солдаты должны доверять тем, с кем они идут в бой. Этот принцип мы положили в основу нашей новой системы мобилизации. Они также должны доверять своему оружию. Я считаю аксиомой, что прежде чем взять на вооружение в боевых частях какое-то новое оружие, идею или концепцию, необходимо показать тем, чьи жизни от этого зависят, как они работают. В противном случае солдаты не буду доверять этим вещам, а значит, будут неправильно использовать их. Я постановил, что взятие на вооружение новых образцов оружия, новых идей и концепций должно проходить в два этапа. Первый состоит в проведении полномасштабного испытания целесообразности их использования в боевых условиях. Вместе с нашими техническими экспертами я посещал эти испытания. Требовалось провести несколько испытаний, чтобы приспособить проект к нашим условиям. Следующий этап включал ряд показов, опять же применительно к боевым условиям, для тех, кого касается новая концепция или устройство. Я посещал и эти показы тоже. Это означает, что темпы внедрения были размеренными, но зато мы добивались понимания и доверия.

Наши нововведения не ограничивались в основном новыми видами оружия. Возможно, мы применяли переносные противотанковые и зенитные ракеты в гораздо большем масштабе, чем ожидал противник, но сами эти виды оружия были хорошо известны. Основные нововведения лежали в области обучения, методов действий и выработки решимости. Тем не менее, я постоянно занимался поиском новых средств. Мне на ум приходят два примера.

В мае 1973 года начальник Генштаба сирийских вооруженных сил генерал Мустафа Тлас рассказал мне, что один из его инженеров, по имени Марван, разработал проект моста. Его можно использовать для форсирования канала, отлого подняв до верха песчаной насыпи — что-то вроде плавающей эстакады. 30 мая Марван прибыл для встречи со мной, генералом Гамалем Али, начальником нашей инженерной службы и директором инженерной компании Тимсах, которая впоследствии построила прототип такого моста (см. схему IV). Мы даже провели испытания, но недостатки конструкции были непреодолимыми. Мы оставили эту работу, и 23 сентября инженер вернулся в Сирию, всего за три недели до начала нашего наступления.

Из-за недостатка времени я не смог использовать более сложный прибор разведки, который мог обнаруживать скрытые или подземные объекты с борта самолета, летящего на большой высоте, по незначительным изменениям температуры. Это поисковое устройство, используемое нефтяными и горнодобывающими компаниями, работает по тому принципу, что объекты поглощают и испускают тепло с различной скоростью. Так, подземный водопровод и нефтепровод имеют другой температурный профиль, чем грунт, в котором они проложены, у танка в ангаре другой температурный профиль, чем у ангара, и т. д. В мае 1973 года я неожиданно получил письмо от одного ученого-египтянина, работающего в университете на Среднем западе США, в котором он обращал мое внимание на этот прибор. После кратковременного спора с нашим Управлением военной разведки, которое, по-видимому, подозревало, что автор письма работает на ЦРУ, я попросил нашего ученого устроить показ над тщательно выбранным участком пустыни, где не было никаких наших тайных объектов. Прибор был высокочувствительным и с большой высоты обнаруживал разницу в температуре до 0,2 градуса. Но к тому времени уже наступил август 1973 года, и у меня не оставалось времени.

Одним из средств, которые я пытался получить, был аппарат на воздушной подушке. 21 июня 1972 года я принял у себя прибывшего по приглашению представителя компании-производителя. Модели, которые он смог предложить, безусловно, впечатляли. Насколько я помню, одно судно могло нести 17 тонн груза, двигаясь со скоростью 60 узлов. Но, поскольку все они были спроектированы для гражданского использования, ни одно не отвечало моим требованиям. Я изложил свои требования: «Можете вы построить судно, которое способно перевозить груз в 50 тонн со скоростью 30 узлов? Мне нужна скорость, но количество груза для меня важнее. Мне нужен летающий перевозчик танков». Он отвечал: «Теоретически, полагаю, мы можем это сделать. Мы изучим ваши требования и дадим ответ как можно скорее». В сентябре он приехал опять с чертежами и моделью. Конструкция и ходовые качества полностью отвечали моим требованиям. Но мне нужно было иметь пять таких судов, и, несмотря на мои самые веские аргументы, установленная цена была намного выше той, что мы могли себе позволить. Проект был положен под сукно.

Конечно, я хотел, чтобы эти суда перевозили через озеро Тимсах и Горькое озеро небольшое количество средних танков для усиления нашей группировки более легких плавающих танков. Я упоминаю об этом проекте, потому что я уверен, что суда на воздушной подушке предназначены для выполнения важной роли в военных конфликтах в будущем, как перевозчики танков.

* * *

Мне неприятно рассказывать неприглядную историю того, как в Египте так и не появилось широко разрекламированное тайное оружие — ракета Аль-Кахир. Аль-Кахир стала легендой с того момента, как в начале 1960-х годов просочились первые сведения о том, что в Египте с помощью иностранных специалистов начато производство собственной баллистической ракеты ближнего радиуса действия. Говорили, что он составляет чуть более 1 600 км. Казалось, власти довольны утечкой информации. Ракеты Аль-Кахир на длинных тягачах стали непременными участниками наших военных парадов задолго до 1967 года. Когда мы проиграли войну 1967 года, посыпались вопросы: «Где Аль-Кахир?» Ответа не последовало.

Даже будучи генералом вооруженных сил, я ничего не знал об этом оружии. Но когда я стал начальником Генштаба, в мои обязанности уже входило это знать. Ответы на мои первоначальные вопросы настолько ужаснули меня, что я решил раскрыть все факты. Я не намерен в этой книге входить в постыдные подробности о потраченных впустую миллионах, тайном прекращении работы, последующем обмане, потому что власти боялись сказать правду, хотя народ Египта имеет право ее однажды узнать. Я расскажу только о том, с чем столкнулся сам. Ракету списали, технический персонал распустили. То мизерное количество ракет, которое были изготовлено, отправлено на склад.

Я приказал произвести пробный запуск, на котором я присутствовал 23 сентября 1971 года. Оказалось, что ракета Аль-Кахир крайне примитивна. Максимальная дальность ее действия была менее 8 км, что примерно равно дальности стрельбы 120-мм миномета. Но в отличие от миномета, Аль-Кахир весил две с половиной тонны, что слишком много для перемещения по полю боя. К тому же у него была низкая точность попадания. Дальностью стрельбы и точностью попадания можно было управлять только за счет наклона ракеты и корректировки положения ее пусковой установки. Даже в этом случае последующие запуски при том же угле прицеливания и направлении заканчивались попаданиями на расстоянии 800 м. друг от друга (что означало, что ее нельзя использовать против противника, если расстояние от наших собственных линий менее 800 м.). Единственным достоинством Аль-Кахира был размер воронок от его попаданий. В обычном грунте они были до 27 м. диаметром и 10 м. глубиной. За исключением своей разрушительной силы, Аль-Кахир был безнадежно устаревшим.

У ракеты Аль-Кахир был младший брат Аль-Зафир, и его тоже запустили для меня во время того же показа. Аль-Зафир был меньше и легче, дальность стрельбы еще меньше, что значит, что использовать его можно было тоже с осторожностью, хотя точность попадания у него была чуть больше, чем у Аль-Кахира, особенно, если учесть, что наш военный технический колледж разработал установку для запуска сразу четырех ракет.

Но все равно, это было лучше, чем ничего. Я решил применить обе ракеты под новыми названиями. Меньшие, под новым названием Аль-Зейтун, были передвинуты на подготовленные позиции за три ночи до дня начала наступления. Но применение Аль-Кахира, переименованного в Аль Тин, представляло проблему. Ракета была настолько большой, что теоретически ее дальности полета должно было хватить до Тель-Авива. Если ее засекут разведывательные самолеты противника, в Израиле будет всеобщая тревога. Поэтому мы их перебросили только в ночь с пятого на шестое октября.

Результат их применения во время боевых действий был разочаровывающим. На этом все и должно было закончиться. Но 23 октября в Египте было объявлено, что за несколько минут до прекращения огня в 19.00 накануне, 22 октября, в районе Деверсуара были выпущены ракеты Аль-Кахир. Это было неправдой. Мы выпустили три советских ракеты Р-17Е, которые на Западе известны под названием СКАД. Меня удручало, что даже тогда наши политики не только не хотели признать правду, но все еще пытались подкрепить одну ложь другой.

* * *

По мере хода подготовки наши опасения стихали. К середине 1973 года стало ясно, что наша противовоздушная оборона, бывшая нашей головной болью, теперь, как я и рассчитывал, могла в основном обеспечить защиту с воздуха нашим войскам не только во время форсирования канала, но и когда они займут оборону в нескольких километрах к востоку от него. Первый раз это было продемонстрировано во время одной операции, произведенной по моему приказу в сентябре 1971 года.

Когда я занял пост начальника Генштаба, еще действовало соглашение о перемирии 1970 года, хотя израильтяне его не соблюдали. Их самолеты продолжали нарушать наше воздушное пространство, когда хотели. Но было заметно, что их вылазки — пункты проникновения, маршруты, высота полета, пункты отлета — были тщательно намечены так, чтобы избегать действий наших батарей ЗРК, защищающих наши стратегические объекты. В частности 16-ти километровая полоса к западу от канала, с которой мы должны были начать наше наступление, не подвергалась налетам противника.

Однако разведывательные полеты там проводились. Время от времени противник направлял Стратокрузер, оборудованный электронными приборами обнаружения, вдоль всего канала, но при этом старался держаться в 3 км к востоку вне радиуса действия наших ЗРК. Я решил положить этому конец. В начале сентября 1971 года я дал разрешение генералу Мохаммеду Али Фахми, командующему ПВО, устроить засаду. В 15 часов 11 минут 17 сентября разведывательный самолет развалился на куски менее чем в 3 км к югу от Горьких озер. На следующий день противник, как и можно было ожидать, нанес ответный удар. Это нас успокоило. Мы заранее знали, что он попытается разбомбить наши радиолокаторы ЗРК, расположенные примерно в 16 км к западу от канала, используя ракеты «воздух-земля» ШРАЙК, полученные Израилем из США, Мы разработали электронные средства противодействия ракетам ШРАЙК, и нам не терпелось их испытать. 18 сентября Израиль сделал то, что мы ожидали. С их самолета были выпущены ракеты с расстояния 10 км к востоку от канала. Дальность полета ШРАЙК составляет всего 16 км. Ракеты даже не приблизились к цели. Стало ясно, что нам удавалось создать санитарную зону и к востоку от канала тоже.

Мы продолжали применять эту тактику. Мы не могли постоянно держать наши ЗРК так близко к каналу, что они бы оказались в радиусе действия артиллерии противника. Но устраивая засады по принципу «бей и беги» при помощи ЗРК, за одну ночь переброшенных на расстояние всего пять км к западу от канала — и быстро возвращая их назад после обстрела — мы постепенно отвадили противника от полетов над полосой в 10–15 км длиной к востоку от канала.

Наши ВВС оставались слабым звеном, что подтвердило столкновение с противником девять месяцев спустя. 13 июня 1972 года два Фантома противника проникли в наше воздушное пространство в районе Рас-эль-Эш (где у нас не было ЗРК). Два наших самолета МиГ-21 поднялись в воздух с авиабазы Мансура и начали преследование Фантомов в сторону моря, где их поджидали еще восемь Фантомов. (Позже мне сообщили, что к тому времени, когда дежурный диспетчер обнаружил засаду на экране своего радара, было уже слишком поздно предупреждать пилотов). Шесть других МиГов были быстро подняты в воздух, но когда они добрались до места, в небе никого не было.

Я решил покончить с такими случаями. Я издал новые инструкции военно-воздушным силам. Я приказал поднимать в воздух наши перехватчики при обнаружении приближения самолетов противника только для патрулирования в установленном районе. Преследование за пределами этих районов было запрещено, кроме случаев, когда это было частью заранее разработанного тактического плана. В неблагоприятных условиях запрещалось принимать воздушный бой. Когда противник попытался вновь применить ту же тактику при проникновении в наш район Красного моря двумя днями позже, 15 июня, я с облегчением увидел, что мои приказы выполняются.

Однако в следующем месяце, после отъезда наших советских советников, противник еще раз попробовал проникнуть в зону канала, предположительно, чтобы проверить, не перестала ли действовать наша противовоздушная оборона без их помощи. Их первая попытка стала последней. В 16:45 24 июля наши ракеты сбили самолет-нарушитель как раз в 10 км к востоку от канала. После этого израильские летчики обычно держались в 12 км к востоку.

Я помню только два исключения. 10 октября 1972 года самолеты-нарушители приблизились к каналу, на этот раз идя боевым строем. Было ясно, что противник намерен во время приближения испытать новые средства РЭП против наших радаров обнаружения, а во время запуска их ракет «воздух-земля» — против радаров управления огнем ЗРК. Мы выпустили две ракеты, из которых попала в цель одна. Мне жаль израильского летчика, который пал жертвой технического эксперимента. Второе и последнее нарушение зоны канала случилось через восемь месяцев. В 16.12 28 июня 1973 года мы сбили еще один израильский самолет. Другими словами, задолго до октябрьского наступления наши ПВО уже установили контроль над важной полосой в 10 км к востоку от канала.

Однако после отъезда советских специалистов мы на самом деле нуждались в помощи. Русские летчики летали на примерно 30 процентах наших самолетов МиГ-21, обслуживали около 20 процентов ЗРК и электронных средств обеспечения полетов, в частности средства РЭП СМАЛЬТА и ТАКАН. Из русских также состояла рота электронной разведки и подавления помех, и у них было некое электронное оборудование, о котором мы ничего не знали. Но к концу 1972 года, через пять месяцев после отъезда советских специалистов, персонал наших батарей ЗРК взял на себя практически все функции управления, ранее выполняемые русскими. Однако вновь появилась проблема с ВВС: у нас не хватало пилотов для МиГ-21.

Решение пришло ко мне в марте 1973 года во время визита в Египет Вице-президента Корейской Народно-Демократической Республики. 6 марта, сопровождая заместителя министра обороны генерала Зан Зана в поездке вдоль Суэцкого канала, я спросил его, не могут ли они помочь нам и заодно предоставить своим летчикам полезную возможность боевой подготовки, прислав к нам хотя бы эскадрилью пилотов. Я знал, что в то время в его стране на вооружении ВВС были самолеты МиГ-21. После долгих политических обсуждений 1 апреля я поехал с официальным визитом, чтобы окончательно утвердить наш план с президентом Ким Ир Сеном. (Увы, моя интереснейшая десятидневная поездка по этой удивительной стране, которая показала мне, чего может добиться собственными силами небольшая страна так называемого третьего мира, выходит за пределы этих мемуаров, как и мое короткое пребывание в Пекине по пути в Корею).

Корейские летчики, обладавшие большим опытом (у многих налет составлял более 2 000 часов) прибыли в Египет в июне и начали летать в июле. Израиль или его союзники вскоре засекли их переговоры и 15 августа объявили об их присутствии. К моему сожалению, наше руководство так и не подтвердило это. Корейцы составляли самую маленькую интернациональную группу помощи в нашей истории — всего 20 летчиков, восемь авиадиспетчеров, пять переводчиков, три офицера обеспечения, политический советник, врач и повар. Но эффект их присутствия был намного больше их численности. В августе и сентябре у них было уже два или три столкновения с израильтянами, и примерно столько же во время войны. Их приезд воодушевил нас. Я рассказал эту историю, чтобы отдать им должное и извиниться за неблагодарность нашего руководства, которое так этого и не сделало.

Решающий фактор

Но каким бы оружием ни обладали мы и наши противники, каковы бы ни были наши планы или подготовка личного состава, успех или неудача в октябре, в конечном счете, зависели от уровня морального духа войск. Я был в этом убежден.

В любом случае достаточно трудно восстановить моральный дух потерпевшей поражение армии, и это вдвойне трудно, если не проводилось настоящего расследования причин поражения. После 1967 года у нас царил полный хаос. Политическое руководство винило вооруженные силы; высшее командование давало понять, что виноваты политики, не позволившие нашим ВВС нанести первый удар. (Лично я думал, что нас ждало поражение, даже если бы мы нанесли удар первыми, и винить в этом следует как политическое руководство, так и высшее командование). Растерянные и огорченные египтяне вымещали свои чувства на рядовых солдатах. На улицах любой человек в военной форме подвергался насмешкам. Моральный дух упал до уровня самоубийства.

К тому времени, как я занял пост начальника Генштаба, уже многое было восстановлено. Даже в «войне на истощение» у нас были победы. В августе 1967 года египетские коммандос нанесли поражение израильским войскам у Рас эль-Эш. В октябре того же года мы потопили эсминец «Эйлат». Несколько рейдов наших коммандос вглубь Синайского полуострова принесли успех. Наш моральный дух подстегнуло то, что в июле 1970 года нам удалось сбить десять израильских самолетов. Но сделать надо было еще многое.

Моральный дух — это что-то неосязаемое. Он включает сотни факторов, которые едва поддаются пониманию. Но в его основе лежит уверенность в своих силах, и, по моему убеждению, для внушения этой уверенности три фактора важнее всех остальных. Каждому солдату должна быть дана возможность испытать себя до предела сил, пока он сам не определит эти пределы и не почувствует гордость за то, что он способен совершить в этих пределах. (Солдат, который не знает предела своих возможностей, приведет себя и тех, кто рядом, к гибели). Командир должен знать предел возможностей своих солдат и сравнивать их с возможностями солдат противника, чтобы оценить свои сильные и слабые стороны. Он должен помогать своим солдатам, снабжая их всем лучшим, что может дать его страна. Он может требовать от них максимум того, на что они способны, но не больше. Наконец, солдаты должны быть уверены в своих командирах. Уверенность в их знаниях, конечно, важна, но еще важнее уверенность солдата в том, что командиры его уважают, а не просто используют и, требуя от него преодоления каких-либо трудностей или жертв, сами готовы на них пойти.

Для обеспечения первого прежде всего нужны знания. Для второго — товарищеские отношения и взаимное уважение. Решающим моментом третьего является личный пример. За 31 месяц пребывания на посту начальника Генштаба я не покладая рук старался распространять знания. Мои записи подсказывают мне, что я провел 26 ежемесячных совещаний с штабными и полевыми командирами разного уровня до командиров дивизий. Последнее совещание состоялось 22 сентября 1973 года, всего за две недели до начала наступления. Я провел 18 командных учений серии «Освобождение», выпустил 53 директивы: 48 до начала войны, четыре во время и последнюю, пятьдесят третью после прекращения огня. (Директива 49 должна была стать первой директивой, выпущенной после войны. Она называлась «Опыт ведения действий по уничтожению танков противника». Я издал ее 15 октября после сражения, в котором мы потеряли 250 танков). Моя последняя директива вышла 30 ноября 1973 года. Я написал восемь листовок для рядовых солдат. Я организовал сотки показов[2]. Я даже заставил научный отдел Генштаба выпускать ежемесячный обзор всех последних военных новинок в области техники и исследований.

Чтобы помочь нашим солдатам оценить собственные возможности по сравнению с этими знаниями, я поощрял каждого солдата, которого встречал, особенно моих штабных офицеров и непосредственных подчиненных, к откровенным высказываниям и самокритике. (К сожалению, как показал ход войны, оказалось гораздо труднее привить такие же привычки моим вышестоящим начальникам).

Что касается товарищеских отношений и взаимного уважения, составляющих второй ключевой фактор, их можно было только заслужить. Одним из способов были учения с элементом риска. Они были предназначены специально для укрепления отношений между тысячами молодых командиров взводов и рот и их солдат. Еще одним средством были занятия спортом. С 1967 года в армии не проводились спортивные занятия. Одним из моих первых приказов на посту начальника Генштаба был приказ возобновить их. Я дал частям и соединениям шесть месяцев для подготовки и формирования их спортивных команд, и в январе 1972 года состоялись замечательные спортивные соревнования между командами всех видов войск, которые включали футбольные, волейбольные, баскетбольные и гандбольные матчи, боксерские поединки и соревнования по плаванию. В результате прошло более 1 000 соревнований, собравших полных энтузиазма офицеров и рядовых. Во время этих соревнований лед был сломан, практически не соблюдались формальности, и проявился неудержимый корпоративный дух.

Последним ключевым фактором был личный пример. Оглядываясь назад, могу сказать, что во время моей военной карьеры я в некотором смысле старался внушить моим солдатам идеализм, что, как и личный пример, можно сделать только с самого верха. Солдаты судят о командире по тому, что они видят и чувствуют: они будут ему повиноваться, только если он успешно пройдет такую проверку.

Когда в 1970-71 годах я был командующим округа Красного моря, мне полагалась генеральская вилла. Это было глупо. Как я мог тогда что-то требовать от кого-либо? Вместо этого я поселился в землянке, размером три на шесть метров, одной из тех, что наши инженеры сооружали для капитанов. Ни один из моих подчиненных ни разу не пожаловался на трудности.

Будучи начальником Генштаба, я занялся проблемой банка крови. Банк крови вооруженных сил покупал кровь у солдат. Естественно, кровь продавали самые бедные солдаты. Я считал это отвратительным и положил этому конец, приказав, чтобы каждый солдат и офицер моложе 40 лет за время своей службы сдавал две пробирки крови (если анализ крови хороший). Я придумал лозунг: «Солдаты не продают свою кровь. Они отдают ее родине». Мой возраст — мне было 50 лет — исключал меня из числа доноров. Но когда 31 марта 1973 года началась кампания, я решил, что пришло время первым встать в очередь на сдачу крови.

Военное строительство не требует чудодейства. Для этого просто требуется преданность делу. Я обрисовал основные направления моей работы и используемые мной методы. Накануне «октябрьской войны» у меня не было сомнений в том, что получив возможность сражаться на равных, египетский солдат может проявить себя как один из лучших в мире.

Бюджет

В период подготовки я обратился к начальнику финансовой службы, чтобы выяснить точную стоимость формирования и содержания каждой части в вооруженных силах. Он растерялся.

Египетский военный бюджет готовится согласно расходам на функции или специальности, а не на воинские части или управления министерства. Например, продовольственное управление рассчитывает расходы на провиант, а другое управление — стоимость кухонных принадлежностей и оборудования; одно управление составляет бюджет на транспортные средства, а другое — на топливо. Соответственно невозможно сравнить расходы на содержание эскадрильи ВВС с расходами на бригаду ПВО. Таким образом, мне, как начальнику Генштаба, было невозможно принять взвешенные решения в отношении эффективности затрат.

Начальник Финансового управления начал долгую и трудную работу по вычленению той информации, которую я требовал. Однако в качестве предварительной меры я попросил его посмотреть, насколько пропорционально бюджет распределяет средства на основные потребности вооруженных сил. В бюджете 1973 года средства распределялись так:

В развитой стране, где количество вооружений ограничено только возможностями этой страны, обычный порядок состоит в определении сумм средств на цели обороны, а затем уже принимается решение об их использовании самым лучшим способом в интересах страны. Первым шагом является политическое решение, вторым военное, при этом оба сильно влияют одно на другое, и их принятие требует сотрудничества между политиками и военными. В странах третьего мира вопросы военного бюджета и закупки вооружений гораздо сложнее. Сверхдержавы всегда контролируют поставки оружия, руководствуясь многими соображениями, включая такие, как поддержание баланса сил в регионе между двумя супердержавами, технические возможности страны по освоению новых, технически сложных видов вооружений, финансовое положение страны и ее способность заплатить за оружие, и до какой степени страна связана международными обязательствами, которые не позволят ей использовать это оружие в ущерб интересам поставщика. Соответственно, у тех, кто принимает решения в странах третьего мира, очень мало шансов выбрать те вооружения, которые им действительно нужны.

26 августа 1973 года я присутствовал на обеде в честь полковника Муаммара эль-Каддафи, неожиданно прибывшего в Каир. Я сидел за столом рядом с министром финансов и экономики д-ром Хегази. В ходе вечера мы обсуждали проблему военного бюджета. Выяснилось, что докторская диссертация д-ра Хегази содержала образец того бюджета, который был нам так нужен, и он с энтузиазмом согласился помочь нам найти решение. Однако после этого разговора события начали быстро разворачиваться к началу операции, и мы так и не смогли разрешить проблемы египетского военного бюджета.

Глава 4

Политический дневник

Приход к власти Садата

Садат пришел к власти чисто случайно. Перед смертью президент Насер не собирался оставлять бразды правления в руках Садата, но его внезапная кончина нарушила все его планы в отношении преемника. При Насере Садат работал в правительстве 18 лет. Все это время он всегда соглашался с тем, что говорил Насер, почему и держался так долго. В 1969 году, примерно за год до смерти Насера, тот назначил Садата вице-президентом. Конечно, будучи самой сильной фигурой в Египте и во всем арабском мире, Насер, не назначил бы вице-президентом человека, который создал бы угрозу его абсолютной власти. Был слух, что 28 сентября, чувствуя приближение кончины, Насер быстро дал указания Сами Шарафу (министру аппарата президента) назначить первым вице-президентом Закарию Мохиеддина и немедленно объявить об этом по радио. События развивались быстрее, чем он предполагал, и он умер в тот же день, а президентский указ так и не был выпущен. Говорили, что после смерти Насера Сами Шараф вместе с Шарави Гома, министром внутренних дел, стремились захватить власть и полагали, что им будет легче иметь дело со слабым, а не сильным президентом. Находясь у ложа умирающего, они никому не сказали о решении Насера назначить Закарию Мохиеддина первым вице-президентом и не объявили об этом. Так, благодаря его показной слабости и при поддержки Сами Шарафа и Шарави Гома, которые оба обладали значительным политическим влиянием в Арабском социалистическом союзе, единственной политической партии в Египте, Садат 15 октября 1970 года стал президентом Египта.

Первые семь месяцев пребывания на посту реальной властью Садат не обладал. Он был именно таким президентом, каким его хотели видеть Сами Шараф и Шарави Гома. Но 13 мая 1971 года Садат осуществил военный переворот и арестовал всех своих политических соперников, включая Сами Шарафа и Шарави Гома. В осуществлении переворота ему помогали генерал Л. Нассеф, командир президентской гвардии и генерал М.А. Садек, в то время начальник Генштаба. Только с этого времени можно было говорить о приходе Садата к власти.

* * *

19 октября 1970 года: прошло первое совещание командующих вооруженными силами под председательством президента Садата. Новый президент вознес хвалу своему предшественнику и пообещал продолжать политику президента Насера (см. Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата».)

30 декабря: еще одно совещание командующих под председательством Садата. С длинным докладом о положении дел выступил министр обороны генерал Мохаммед Фавзи. Садат выступил с короткой речью. Он сказал, что когда 17 февраля 1971 года истечет срок соглашения о прекращении огня, продлевать его мы не будем. Он спросил, готовы ли вооруженные силы к возобновлению боевых действий. Мы должны быть готовы сражаться теми средствами, что у нас есть, сказал он, не ожидая ничего большего. В заключение он сказал: «Не верьте американской и израильской пропаганде, которая говорит, что у нас плохие отношения с Советским Союзом, Они бы этого хотели, но это не так».

23 марта 1971 года: президент созвал общее совещание старших офицеров всех видов войск. Вместе с четырьмя офицерами я представлял округ Красного моря.

Он начал с того, что попытался объяснить, почему 4 февраля он все-таки продлил действие соглашения о прекращении огня. Он сказал, что Египет проявил дипломатическую инициативу. Он не входил в подробности, но утверждал, что Египет изолировал Израиль от мирового сообщества, упомянув США, Великобританию и ЕЭС, Испанию и Иран! Мы не могли рисковать этими политическими достижениями, отказавшись продлить соглашение о прекращении огня, когда Израиль уже согласился на это. Конечно, сказал он, никого этим не обмануть. 21 февраля Израиль проинформировал Генерального секретаря ООН о том, что никогда не вернется в границы 1967 года, продемонстрировав всему миру свои агрессивные и экспансионистские устремления. Президент роздал нам экземпляры карты Синая, разделенного линией, идущей на юг от точки западнее Рафаха (на границе Египта) до точки, западнее Шарм-эль-Шейха. Он сказал, что Израиль утверждает, что готов эвакуировать свои войска на запад от этой линии, но настаивает на аннексии территории к востоку от нее. (См. карту 1 и Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата».)

Садат осудил США: «Мы не верим Америке. Я написал Никсону, что мы не доверяем обещаниям его страны, и судим о ней по ее делам». Он также обрушился на другие арабские страны за использование палестинского вопроса в политической игре. Он особо выделил Алжир и президента Бумидьена: «Он продался американцам в политическом и экономическом смысле. Он только что подписал контракт с американцами на поставку им нефти и сжиженного газа на десятилетия вперед. Экономика его страны полностью привязана к американской».

18 апреля: историческое совещание Совета верховного командования вооруженных сил. Председательствовал министр обороны Фавзи. Как командующий округом Красного моря, я не входил в состав Совета верховного командования Вооруженных сил, но меня на него пригласили. Темой было объявление о создании Союза Арабских Государств в составе Египта, Ливии и Сирии.

Фавзи начал с того, что ему сообщили о создании Союза всего несколько часов назад, перед передачей сообщения в прессу. Он не понимал, чем это вызвано: «У нас и так очень хорошие отношения с Сирией. Сирийские вооруженные силы уже находятся под моим командованием, и уже есть договоренность, что в будущем их действия будут полностью скоординированы с действиями Египта». Другими словами, Фавзи ясно дал понять, что он не согласен с созданием Союза, и, заканчивая свою речь, заявил, что генерал Садек, начальник Генштаба, полностью его поддерживает.

Фавзи сказал, что просит всех нас высказать свое мнение. Он собирался выступать на мероприятии, которое он назвал «политическом совещанием на самом высоком уровне», на котором он должен был сообщить мнение вооруженных сил. Ясно, что он имел в виду совещание Высшего исполнительного комитета Арабского социалистического союза. Его тон дал понять, что большое число членов комитета, если не все, были против образования Союза и были так же удивлены, как и сам Фавзи. Значит, новый президент пошел на этот шаг без предварительного обсуждения вопроса с политическим руководством страны. Используя тщательно выбранные и обтекаемые выражения, Фавзи фактически обращался к Верховному совету Вооруженных сил с просьбой сделать выбор между президентом и Арабским социалистическим союзом, причем власть перейдет к победителю.

Нас было 16 человек, считая Фавзи и ведущего протокол, секретаря министерства обороны бригадного генерала Амира эль Назера. Я был двенадцатым по старшинству среди участников совещания. Когда Фавзи, пропустив Садека, начал свой опрос в порядке старшинства, я занялся тем, что делал заметки о мнении своих коллег и начальников. К моему удивлению, девять выступивших передо мной были против союза, причем их речи отличались только степенью его осуждения. Другими словами, что бы ни сказали остальные, мнение большинства уже было известно. Я подумал, что у меня был прекрасный предлог обезопасить себя.

Но я поддерживал создание Союза и в своем выступлении сказал об этом, подчеркивая его положительные стороны — он давал еще одну возможность укрепить единство арабских стран, о котором, по нашим заявлениям, мы так пеклись. Я отверг большинство аргументов других ораторов, как противоречащие здравому смыслу. Например, одна из статей договора о Союзе предоставляла любым двум сторонам, подписавшим договор, право военного вмешательства для свержения будущего режима в третьей стране, если он становился враждебным Союзу. Вопреки доводам других я утверждал, что бояться этого должна Ливия, а не Египет, поскольку ни Ливия, ни Сирия не могли вторгнуться в Египет, в то время как Ливия не смогла бы противостоять наступлению египетских вооруженных сил.

Когда некий раздраженный оратор попытался прервать меня критическими замечаниями, Фавзи заставил его замолчать. Я был благодарен за помощь, но я не принял вежливость за согласие с моей точкой зрения. Когда выступили остальные, все против Союза, я почувствовал себя в еще большей изоляции. Закрывая совещание, Фавзи был в восторге: «Я вижу, что все вы, за исключением генерала Шазли, против Союза. Я доведу ваше мнение до сведения заседания, на которое приглашен».

Вдруг тот офицер, который прерывал меня, сказал: «Мы не слышали мнения генерала Садека. Давайте выслушаем его перед тем, как разойтись». Фавзи посмотрел на Садека, сидящего справа от него, и попросил его высказаться. Садек, который ранее был начальником Управления военной разведки, был осторожным и подозрительным человеком. Он сказал, что его беспокоят два момента. Первое, это то, что Советский Союз поддерживает создание Союза; он не понимает логики СССР. Второе — это вхождение в Союз Сирии, несмотря на печальный опыт первой попытки Египта создать союз государств в 1958 году. Если бы не эти два момента, он поддержал бы Союз! Прервавший меня офицер опять вмешался, резко потребовав от Садека высказаться определенно: «за или против». Садек сказал, что он против. Я остался в одиночестве.

Совещание закончилось в 22.00. На следующий день я вернулся в свой штаб в округе Красного моря, ожидая худшего при разразившейся буре. Мне не приходило в голову, что через месяц я отправлюсь в Каир, чтобы занять пост начальника Генерального штаба египетских Вооруженных сил.

* * *

Многое из того, что случилось в промежутке, осталось мне неизвестным. 2 мая вице-президент Али Сабри, один из главных политических противников президента, был снят со своего поста. Через восемь дней меня вызвали в Каир еще на одно совещание старших командиров.

11 мая: Мне говорили, что вести его будет Министр обороны Фавзи. Вместо него я увидел президента. Это была его четвертая встреча со старшими командирами с тех пор, как он пришел к власти. В этот раз его тон отличался от тона предыдущих совещаний. Теперь его речь была полна местоимениями «я», даже иногда «мы». Он держался более уверенно, более решительно, постоянно критикуя некую группу, которую он упоминал, так ни разу не назвав.

Садат поведал нам подробности политической инициативы, о которой он говорил на совещании 23 марта: «4 февраля я предложил к реализации двумя этапами новую инициативу. Первый этап предполагает открытие судоходства по каналу, при отводе сил израильтян с Синая до Эль-Ариша. Этот этап должен занять не более шести месяцев. За ним сразу же последует второй этап, во время которого произойдет полный вывод израильских войск». Он продолжал: «Во время моей недавней встречи с Госсекретарем США Уильямом Роджерсом я сказал ему, что мои условия возобновления судоходства по каналу не подлежат обсуждению. Наши войска должны переправиться через канал и занять оборону на восточном берегу, чтобы обеспечивать безопасность судоходства. А в отсутствие окончательного урегулирования, соглашение о прекращении огня будет действовать только ограниченное время. Роджерс ответил, что ничего больше он от Египта не требует, потому что мы и так предложили так много, что больше нечего у нас просить. И тогда я попросил его ответить на один основной вопрос: поддерживает ли Америка израильскую оккупацию наших земель или всего лишь гарантирует выживание Израиля в его собственных границах?» Садат добавил, что все эти условия содержатся в официальном документе, который он вручил Роджерсу.

Затем президент рассказал об ответе Израиля, который, как он сказал, был передан ему помощником Госсекретаря США по делам Ближнего Востока Джозефом Сиско. Во-первых, Израиль хотел знать, смогут ли его суда проходить по каналу, как только по нему откроется судоходство, или же это будет запрещено до полного вывода его войск? Во-вторых, вывод израильских войск будет проводиться в течение действия соглашения о прекращении огня. В-третьих, Израиль категорически возражал против присутствия египетских войск на восточном берегу канала, но был согласен допустить туда некоторое количество полицейских сил и административных служащих. В-четвертых, необходимо сократить численность египетских войск к западу от канала. В-пятых, Израиль отказался отводить войска на линию 4 июля 1967 года. В-шестых, кнессет должен провести обсуждение и одобрить проект окончательного соглашения.

Президент Садат сказал, что египетские вооруженные силы заслуживают похвалы за поддержку внешней политики страны. Последняя попытка Америки найти решение была вынужденной из-за военной мощи Египта и его решимости занять ведущее положение в арабском мире. (Он говорил о планах усилить ВВС. Он сказал, что сможет спать спокойно, только когда у нас будет тысяча действующих летчиков).

Президент настаивал, что у нас прекрасные отношения с Советским Союзом. В ближайшие пять лет Советы будут строить у нас промышленные объекты стоимостью 460 миллионов долларов США. Они помогут нам создать экономическую базу, которая является залогом политической независимости.

Его речь была полна сладких слов. Оглядываясь назад, я так и не могу решить, верил ли президент тому, что говорил, или просто пытался выиграть время. Ибо события после этого начали развиваться очень быстро. 13 мая было объявлено, что большинство Высшего исполнительного комитета Арабского социалистического союза, ключевые деятели Центрального комитета и несколько министров, включая Фавзи, подали в отставку. К 15 мая эти политические противники Садата уже были арестованы. Он стал единоличным правителем.

С ним рядом стояли три человека: генерал Садек, стремительно повышенный до поста начальника Генштаба Министерства обороны и Главнокомандующего Вооруженными силами, генерал Лейси Нассеф, командующий президентской гвардией и находящимися в его личном распоряжении одной бронетанковой и одной пехотной дивизиями, и Мамдух Салем, полицейский, чья карьера проходила под сенью секретных служб. Был ли захват власти Садатом военным переворотом? Или политическим, совершенным с согласия вооруженных сил? Если да, то кто представлял эти силы, поскольку 18 апреля Верховный совет Вооруженных сил поддержал Арабский социалистический союз против президента?

В своих пространных речах, а теперь и в мемуарах, Садат представил нам свою версию событий. Его заключенные в тюрьму противники не имели такой возможности. Так всегда бывает при автократическом режиме. Даже три его главных сторонника не имели возможности высказаться. 30 августа 1973 года генерал Нассеф умер в Лондоне при загадочном несчастном случае. Генерал Садек, смещенный со своего поста в октябре 1972 года, сам подвергся беспощадным разоблачениям. Мамдух Салем, после переворота назначенный министром внутренних дел, поднялся до поста премьер-министра в 1975 году и стал лидером партии в 1977 году. В октябре 1978 года он был смещен с обоих постов.

16 мая меня вызвали в Каир, где я получил назначение на пост начальника Генштаба. Я был выбран через головы более чем 30 старших по должности генералов. На следующий день в доме генерала Садека у меня была встреча с президентом. Я пробыл там более двух часов, обсуждая с ним исключительно военные темы. В памятных мне выражениях президент сказал, что полностью доверяет моим способностям. Был ли я выбран из-за моей поддержки Верховного совета Вооруженных сил? Если бы это было так, все остальные, безусловно, должны были лишиться своих постов или, по крайней мере, были бы переведены на менее важные посты. Ничего подобного не случилось. Уволен был только тот офицер, который задавал вопросы Садеку.

Отношения с русскими

Мы не могли бы вести войну без помощи Советского Союза. Я не высказываю мнения в пользу СССР или против этой страны, ее идеологии, структуры власти или общественного строя. Я констатирую факт. Никакая другая страна или группа стран одновременно не могла и не стала бы снабжать Египет оружием соответствующего уровня и в необходимом количестве для ведения войны с Израилем.

Вопрос состоял в наличии возможностей и воли. Только сверхдержава могла иметь такие разработки и объемы производств. Из всех сверхдержав воля была только у СССР. (Возможно, в Западной Европе имелись вооружения, но вряд ли было налажено их массовое производство и уж во всяком случае отсутствовала воля). Также ни одна другая страна не предоставила бы нам кредиты на таких условиях, как СССР. По моему мнению, все обстояло именно так. Я считаю, что СССР был и остается наилучшим союзником Египта в его решимости отвоевать утраченные территории.

Именно этот факт породил одну из исконных проблем в наших отношениях с СССР. Как монопольный поставщик, Советский Союз мог контролировать и контролировал поставки нам оружия: виды вооружений, количества и сроки поставки.

Его мотивы были достаточно очевидны. Как сверхдержава, СССР имел собственные цели. Например, Советы ясно давали нам понять, что хотя они поддерживают Египет и борьбу арабских стран, они не собираются допустить уничтожения Израиля. Еще одна забота этой сверхдержавы состояла в том, чтобы не доводить гонку вооружений на Ближнем Востоке до уровня конфронтации с США. Другими словами, контролируя поставки оружия, Советский Союз старался влиять, хоть и не напрямую, на ход событий на Ближнем Востоке. Главной заботой СССР — характерной не только для сверхдержав, но в их случае легче достижимой — было за счет союза с нами набрать очки для получения преимущества в политическом соперничестве с враждебной сверхдержавой. Цели Египта были столь же очевидны: как можно быстрее и дешевле получить нужное нам оружие и при отсутствии условий его поставки использовать его по собственному усмотрению. Мы не были заинтересованы в установлении господства одной из сверхдержав над арабским миром. Но в знак нашего союза и поскольку интересы арабского мира состояли в обеспечении равновесия сил сверхдержав, мы были готовы предоставить СССР в Египте определенные возможности при условии, что их использование не будет ограничивать нашу свободу действий. Чтобы быть честным до конца, я должен добавить, что, хотя эти политические задачи и определяли отношения Египта с СССР, другим определяющим фактором был характер русских. Русские обладают многими положительными качествами, но в число этих качеств не входит уважение чужого мнения. Они ведут себя резко, жестко, часто агрессивно и не склонны думать, что кто-то может их чему-либо научить. Я думаю, что в конечном итоге из-за этого они и остались в проигрыше. Например, они критиковали наш образ жизни: «Вы просите у Советского Союза поставлять вам оружие на льготных условиях в то время как большое число людей в вашей стране живут в роскоши, владея несколькими автомобилями и драгоценностями. Они не понимают, что Египет находится в состоянии войны. Почему вы не мобилизуете ваши ресурсы для борьбы, как это сделали мы во время Великой Отечественной войны или как это сделали англичане?» Многое из того, что они говорили, можно понять. Но, как и следовало ожидать, руководство Египта не только отвергало такие предложения, но рассматривало их как попытку распространить идеи коммунизма и даже как прелюдию к свержению режима, что лишь усложняло наши отношения.

Во время моего пребывания на посту начальника Генштаба в наших отношениях доминировала острая потребность в вооружениях — мы старались подтолкнуть Советы к беспрецедентному увеличению поставок. Но в первую очередь мы столкнулись с более далеко идущими амбициями Советов в отношении США.

19 мая 1971 года, 20.00 часов: советская делегация в составе трех человек — генерала Ефимова (ВВС), адмирала Васильева (ВМФ) и генерала Василия Окунева (главный советский советник в Египте) — встретилась с египетской делегацией — генералом Садеком, мной и бригадным генералом Амиром эль-Назером. Советский военный флот уже имел базы в Александрии и Порт-Саиде. Целью их делегации было получить новые базы.

Они хотели получить в Александрии здание или комплекс зданий для размещения 200 семей советских военных, которые в то время жили в городе в разных местах. Они предложили, чтобы им был отдан отель Сан Стефано. Еще более амбициозными были их планы в отношении Мерса Матрух. Они хотели углубить порт на 12 метров и построить или взять в аренду помещения поблизости для размещения 160 семей и 2 000 одиноких служащих. Они хотели расширить аэропорт Мерса Матрух для размещения там советского истребительного полка и частей ПВО. Ещё они хотели разместить две РЛС: одну в 80 км к западу от города, другую в 80 км к востоку.

Садек сразу же ответил, что их просьбы носят скорее политический, чем военный характер, и он принять решение не может. Он должен проконсультироваться с президентом и даст ответ через неделю. Когда советская делегация ушла, Садек попросил меня возглавить комиссию по рассмотрению их просьбы.

Среди членов моей комиссии были командующий ВВС генерал Ахмед Багдади и командующий ВМС генерал Махмуд Фахми. Через несколько дней мы предложили компромисс. Мы предоставим в распоряжение Советов объекты в Мерса Матрух, сравнимые с теми, что уже отданы им в Александрии и Порт-Саиде. Но мы не выделим им отдельного объекта или участка, которые мог бы сойти за военную базу. Советскому полку ВВС будет разрешено базироваться в Мерса Матрух только в том случае, если в его задачу будет входить защита не только советских объектов, но и всего египетского воздушного пространства от Александрии до ливийской границы. Полк будет подчинен высшему командованию Египта и будет заменен, как только в наших собственных ВВС будет достаточно летчиков. Садек вернулся от президента, чтобы сообщить, что тот согласен и предлагает заключить соглашение сроком от пяти до десяти лет.

25-28 мая: В Каир прибыл Председатель Верховного совета СССР Подгорный.

27 мая: новая встреча двух делегаций. На этот раз советскую делегацию возглавляет генерал Павловский, который сопровождает Подгорного.

К нашему удивлению, Павловский сказал нам, что во время своего визита в Москву в марте именно Садат вместе с бывшим министром обороны Фавзи предложили советскому ВМФ использовать Мерса Матрух. Павловский сказал, что их предложения основывались на этой инициативе. Чтобы защищать свои суда, им был нужен полк ВВС. А полку нужна база. Для защиты базы нужны средства ПВО. Чтобы защищать все эти объекты, нужна РЛС. Поэтому Советы настаивали на своей просьбе. Мы предложили наш компромисс.

Мы провели еще одну встречу на следующий день, 28 мая, но ко времени отъезда Павловского вместе с Подгорным мы так и не пришли к соглашению. Для меня ирония была в том, что в то время, как мы не могли договориться, Садат с Подгорным подписали новый договор о дружбе и сотрудничестве. Но прежде всего меня беспокоило то, что президент так много пообещал Москве, ничего никому об этом не сказав, и предоставил нам искать пути отступления.

3 июня: первая встреча президента с Верховным советом Вооруженных сил после переворота. Он объявил, что во властных структурах в Каире существовала некая «тайная организация». Ее возглавлял Али Сабри, и они планировали избавиться от президента. Ключевыми фигурами в этой организации были генерал Фавзи, государственный министр Амин Хувайди, министр внутренних дел Шарави Гома, Сами Шараф, который возглавлял президентскую администрацию, и Магди Хасанейн, посол Египта в Чехословакии, которого считали одним из членов левого крыла Арабского социалистического союза. Позже, отвечая на вопрос, он сказал, что эта организация была создана по идее Насера: «Группа тщательно отобранных людей проникла в ряды Арабского социалистического союза на всех уровнях, от рядового состава до верхушки, без какой-либо огласки. Те, кто хотели унаследовать мантию Гамаля Абдель Насера, планировали передать этой тайной организации оружие, чтобы силой навязать свою волю народу. К счастью мы взяли под контроль все оружие до того, как оно было передано».

Президент посвятил нас в свои планы: «Пусть ни у кого из вас не будет сомнений относительно нашей стратегии. Я могу выразить ее двумя словами. Во-первых, поддерживать и укреплять отношения с Советским Союзом до тех пор, пока мы не построим современную и мощную страну, как в экономическом, так и в военном отношении. Сионизм — это агрессивное движение, такое же, как движение крестоносцев. Как и оно, он будет существовать десятилетия. Наша дружба с Советским Союзом дает нам силу и помощь в отражении этого наступления. Вторым элементом нашей стратегии является арабское единство. Мы будем упорно и последовательно продвигаться вперед в направлении этих двух целей».

Садат рассказал о своих встречах с Президентом Подгорным: «Во время переговоров с советской делегацией ее члены ни разу не коснулись наших внутренних дел. Когда я был наедине с президентом Подгорным, он просто спросил меня, почему я выбрал именно этот момент, 2 мая, чтобы уволить Али Сабри. Я сказал ему, что я принял решение уволить его за несколько дней до приезда Роджерса 4 мая. Приняв решение, я не хотел откладывать его увольнение на время после отъезда Роджерса, на тот случай, если увольнение Сабри будет условием достижения договоренности с американцами. Вот я и решил избавиться от него немедленно. Знаете, что сказал Подгорный? „Брежнев, Косыгин и я пришли к такому же объяснению“».

Президента спросили о слухах, появившихся в результате разговоров о Мерса Матрух, относительно того, что СССР добивается создания военных баз в Египте. «Это неправда, — ответил он. „Я никому баз не предоставлю. Позвольте сказать вам еще одну вещь. Во время последнего визита Роджерса я сказал ему, что планирую создать новую военно-воздушную академию, и что русские будут помогать нам в этом. Но я также сказал Роджерсу, что если случится израильская оккупация или если кто-то попытается принудить нас согласиться на нее, я передумаю насчет нашего участия в движении неприсоединения. Американцы знают, что мы являемся хозяевами своей страны“».

Его спросили, можем ли мы получить технику, причем спрашивающий явно имел в виду тот факт, что Советы всегда готовы поставлять нам скорее оборонительное, а не наступательное оружие. «Когда мы будем планировать наступление, — сказал президент, — я хочу, чтобы в основу нашего плана были положены наши возможности и ничего больше. Если мы форсируем канал и удержим хотя бы десять сантиметров Синая — я конечно преувеличиваю — это сильно поможет мне и полностью изменит политическую обстановку как в международном масштабе, так и среди арабских стран». (См. Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата»).

Поиски союзников

Во время «октябрьской войны» сотрудничество арабских стран в борьбе против общего противника было наиболее масштабным с 1948 года. Безусловно, тесно сотрудничали между собой три фронтовых государства — Египет, Сирия и Иордания. Обстановка на иорданском фронте была спокойной, но Иордания отправила подкрепления на сирийский фронт в составе двух бронетанковых бригад — одну 13 октября, через неделю после начала войны, и еще одну неделей позже. Ещё восемь арабских государств, не фронтовых, тоже отправили свои войска для участия в боевых действиях. Как мы увидим дальше, иногда это вызывало проблемы, из чего мы должны извлечь уроки. Но мы также видим, что именно можно сделать в этом аспекте. Планирование этой стороны операции тоже началось задолго до войны.

30 июня 1971 года: на церемонии в штаб-квартире Лиги арабских государств я принес присягу как заместитель Генерального секретаря по вопросам обороны Лиги арабских государств. На этом посту я координировал работу начальников Генеральных штабов всех арабских стран.

Совет коллективной обороны арабских государств был создан по Договору коллективной обороны арабских государств, подписанному в 1950 году. Этот договор был открыт для подписания любой арабской страной, которая захотела бы присоединиться к нему, хотя участие в нем не было обязательным. В настоящее время его участниками являются все арабские страны. Поскольку я твердо верю в важность знания истории вопроса, я взялся за новую работу, начав с изучения текста договора и протоколов, а также сопутствующих документов всех одиннадцати заседаний, проведенных Советом обороны до того момента. Из этого я пришел к четырем выводам, причем все они были обескураживающими.

Во-первых, на заседаниях Совета коллективной обороны арабских государств фронтовые государства всегда просили у своих арабских братьев только финансовой помощи и ничего другого. Во-вторых, выслушав хлесткие и полные энтузиазма речи в пользу предоставления взаимопомощи, Совет коллективной обороны всегда принимал решительные резолюции. Но, в-третьих, они никогда не считались юридически обязательными, поэтому почти никогда не выполнялись. Проголосовав за активные действия, делегаты почти всех стран, особенно тех, которые должны предоставлять помощь, обычно говорили, что утвердить эти решения должно высшее руководство их стран. На практике этого никогда не случалось. Реальное положение вещей состояло в том, что главам фронтовых государств или их министрам иностранных дел, объезжающим страны арабского мира с протянутой рукой, приходилось выбивать ту небольшую финансовую помощь, которая все-таки поступала. Размер этой помощи зависел только от их умения вести переговоры и настроения правителя страны-донора.

Наконец, я пришел к выводу, что наиболее успешными, то есть результативными заседаниями Совета коллективной обороны арабских государств были те, на которых присутствовали главы государств. Дело в том, что как бы ни назывались арабские государства — монархиями, республиками или эмиратами — реальная власть всегда оставалась в руках главы государства.

Затем я задался вопросом: если не существует действительно коллективной программы обороны арабских государств, какие индивидуальные меры они принимают? Взяв данные ООН за 1970 год, я сравнил военные расходы арабских стран с их национальными доходами и эти данные по каждой стране с данными других арабских стран и Израиля. Эти сравнения повергли меня в шок.

Страны арабского мира с населением 110 миллионов человек производят валовый национальный продукт в 26 миллиардов долларов США. ВНП Израиля с населением в три миллиона составляет 3,6 миллиарда долларов США. В странах арабского мира среднегодовой доход на душу населения 236 долларов США, а в Израиле 1 300 долларов. Безусловно, при такой разнице арабские страны не могут себе позволить тратить деньги впустую. Я считал, что у них нет иного выбора, как координировать свои действия. На самом деле их военные бюджеты сильно отличались друг от друга. Те арабские страны, даже бедные, которые граничили с Израилем, отводили гораздо большую часть своего ВНП на оборону, чем другие, гораздо более богатые страны, которым повезло находиться далеко от линии фронта. Египет, у которого годовой доход на душу населения составлял всего 203 доллара США, выделял на оборону 21,1 процент своего ВНП, в то время как в неизмеримо более богатых арабских странах эта цифра составляла менее 3 процентов.

У меня сложилось мнение, что пока мы более равномерно не распределим бремя военных расходов, у нас почти нет шансов мобилизовать ресурсы арабских стран для коллективных действий против израильского экспансионизма. Я подготовил план, согласно которому чем богаче страна, тем больше она должна выделять средств на оборону арабских государств. Процент ВНП каждой страны, выделяемый на оборону, будет варьироваться в зависимости от годового дохода на душу населения в этой стране: 10 процентов ВНП в тех странах, где годовой доход на душу населения меньше 200 долларов США, 15 процентов, где этот показатель доходит до 500 долларов США; 20 процентов в тех странах, где годовой доход на душу населения от 1 000 до 2 000 долларов США и 30 процентов, если он превышает 2 000 долларов США. Необходимо было учредить фонд обороны арабских стран для управления всеми средствами, выделенными на оборону арабского мира (согласно моим предложениям). Эта общая сумма будет распределяться среди государств-членов, при том, что более половины их числа будут фронтовыми государствами. Конечно, любая страна вправе выделить больше средств на оборону из своего бюджета, если она того пожелает.

Утопическая мечта. Когда я неофициально распространил среди стран Лиги арабских государств даже самый общий набросок своего проекта, я понял, что он настолько неприемлем, что даже не стоит пытаться представлять его официально. Тем не менее, на моей первой встрече с начальниками Генеральных штабов арабских государств, вскоре после назначения на этот пост, я настоял на том, чтобы одну за одной рассмотреть все цифры в таблицах данных о доходах и военных расходах, и обратил их внимание на несоответствия, но, к сожалению, не предложил им план их устранения. Если радикальное решение проблемы военного сотрудничества арабских государств оказалось невозможным, моя задача от этого не менялась. Как еще можно мобилизовать арабские силы для предстоящего сражения?

Октябрьское соглашение о поставках оружия

Но прежде всего нам надо было ответить на важнейший вопрос: каким будет это сражение?

6-7 июля 1971 года: я объезжал части и базы ВМС в Александрии в сопровождении нескольких членов Верховного совета Вооруженных сил. Заседание Верховного совета Вооруженных сил в полном составе было назначено на 8 июля в Каире, поэтому я решил, что будет уместно провести предварительное совещание в Александрии. 7 июля мы собрались в Военно-морском колледже в Александрии. Я изложил свое мнение относительно наших реальных возможностей проведения наступления в свете тех ограничений, которые существовали из-за нашей слабости в воздухе. Казалось, мне удалось убедить большинство участников совещания.

8 июля: заседание Верховного Совета Вооруженных сил в полном составе. Председательствует министр обороны Садек. Первое столкновение между мной и Садеком по вопросу о египетской наступательной операции. (Взгляды моих оппонентов изложены в главе 2). Предложение генерала Садека, как он изложил его на заседании, было следующим: «Давайте определим оптимально возможную цель, независимо от того, есть у нас для этого средства, или нет. Затем давайте сосредоточимся на том, как получить средства для достижения этой цели». Я возразил, что такой подход может быть правильным для сверхдержавы или для страны, пользующейся неограниченной поддержкой и гарантиями какой-либо сверхдержавы. У нас не было ни того, ни другого. Мы не контролировали средства. Поэтому мы должны действовать в рамках тех возможностей, на которые мы можем разумно рассчитывать.

Другими словами, военное решение зависело от политического. Каких поставок оружия мы можем ожидать от Советов?

На заседании голосования не проводилось. Садек решил, что надо готовить ограниченное наступление, конечной целью которого был захват перевалов Синая, а присутствующие должны составить список необходимых вооружений и техники. Фактически здесь родилась «Операция 41». Однако за пределами совещания Садек и я продолжили обсуждение, пока 15 июля или около того я не смог убедить его продолжить разработку операции «Высокие минареты». Это объясняет, каким образом в результате этого и последующих заседаний был достигнут тайный компромисс, о котором я уже писал в главе 2: «Операция 41», форсирование канала и захват перевалов Синая в рамках одной операции, которая будет разработана с участием наших советских советников. Тем временем, операция «Высокие минареты», ограниченная удержанием плацдарма на другом берегу канала, будет планироваться в строжайшей тайне, и в ее основу будут положены наши оценки минимальных потребностей в технике, которую мы можем надеяться получить. Однако, когда планирование «Операции 41» достигло критической точки, в дело снова вмешались политические аспекты, касающиеся сверхдержав.

Первая неделя сентября: дело Рандополо. Наши разведывательные службы разоблачили американскую шпионскую сеть. Главными фигурами в ней были Танаши Рандополо, египтянин греческого происхождения, и мисс Свейн Харрис из миссии США в Египте.

Рандополо полностью признался, назвав свои источники информации среди русских на авиабазе Джанаклис вблизи Александрии. Его хороший друг, некто Беляков, служил там с мая 1969 года по март 1971 года, а затем прислал себе замену в лице г-на «Виктора» с рекомендательным письмом, адресованным Рандополо. Помощник Виктора, г-н «Юрий» тоже участвовал в работе. Виктор и Юрий часто обедали у Рандополо, а Рандополо обедал на авиабазе так часто, что мог посещать жилые помещения русских. Он даже был среди зрителей на показе советского учебного фильма, предупреждающего о шпионах. Он побывал во всех новых бетонных ангарах, первых в мире такого рода. И он был в курсе всех разговоров, идущих на базе: что советский радар, который нам поставили, не самый лучший, какие ЗРК защищают советскую базу, советское мнение о египетских возможностях. Он был ценным шпионом.

6 сентября: на фоне всего этого шума мы провели совещание по обсуждению списка вооружений и техники, необходимых для проведения «Операции 41», которую спланировал Генштаб с помощью советских советников. На нем присутствовали ключевые лица Генштаба: я сам, Багдади (ВВС), генерал Мохаммед Али Фахми (ПВО), генерал Мамдух Тухами (начальник оперативного управления), генерал Омар Гохар (помощник начальника Генштаба по организационным вопросам). Мы составили внушительный список, и я передал его Садеку.

12 сентября: по приказанию президента я пригласил к себе генерала Шварца, заместителя Главного советского советника (генерал Окунев, главный советский советник, был в отъезде), чтобы рассказать ему, что мы узнали от Танаши Рандополо о советской системе безопасности. «Все, что Рандополо рассказывал Харрис, без сомнения, передавалось в Израиль, — сказал я. — Но, чтобы не испортить наши отношения с Советским Союзом, презиент решил закрыть дело. Мы считаем, что, будучи нашими друзьями, русские должны потребовать от своих служащих проявлять больше бдительности, чтобы избегать таких связей в будущем. Мы предоставляем вам решать, какие меры предпринять в отношении тех, кто уже участвовал в этом».

Шварц обещал немедленно принять меры. На следующий день он сказал мне, что все виновные отосланы на родину. Что касается мисс Свейн Харрис, через несколько дней президент приказал освободить ее из-под ареста. Только Танаши Рандополо полностью расплатился за свои деяния.

21 сентября: генерал Абдель Кадер Хасан, заместитель министра обороны, полетел в Москву для проведения предварительных переговоров о поставках оружия для «Операции 41» стоимостью в 130 миллионов рублей (примерно 195 миллионов долларов США)[3]. Вместе с Хасаном, который всегда представлял Египет на таких переговорах с Советами, полетел генерал Омар Гохар, помощник начальника Генштаба по организационным вопросам.

8 октября: переговоры прошли успешно. Генерал Садек полетел в Москву для подписания соглашения и вернулся 16 октября.

17 октября: совещание старших командиров по обсуждению соглашения. Председательствует Садек. Советский Союз поставит нам:

— 10 бомбардировщиков Ту-16 с ракетами «воздух-земля», способных поражать цели на земле на дальностях до 150 км;

— 100 самолетов МиГ-21 ФМ, причем 50 из них поступят до конца года;

— 20 самолетов МиГ-23 в течение 1972 года, на которых будут летать русские летчики, пока их не сменят египтяне;

— бригада передвижных ЗРК «КВАДРАТ», известных на Западе как САМ-6;

— дивизион 180-мм артиллерийских орудий. Один дивизион 240-мм минометов. Три понтонных моста. Кроме этого, Советы согласились оказать масштабную помощь собственной промышленности Египта по производству оружия. Они помогут нам производить:

— 120-мм пушки Д-30;

— 23-мм спаренные зенитные пушки:

— автоматы АКМ;

— противотанковые гранатометы РПГ;

— окажут помощь в реализации нашей обширной программы производства боеприпасов: 23-мм снарядов для зенитных орудий, 82-мм снарядов для пусковых установок Б-10, боеприпасов для 120-мм минометов, 122-мм снарядов для пушек М-30; снарядов того же калибра для пушек Д-30; 130-мм снарядов для пушек М-46; 152-мм снарядов для гаубиц; реактивных снарядов для РПГ и ручных кумулятивных гранат РКГ.

Советы брали на себя также строительство заводов в Египте по производству некоторых других видов техники и запчастей: запчастей для самолетов МиГ-17, МиГ-21 и СУ-7; завод по производству сбрасываемых топливных баков, другой по производству радаров Б-15; еще один по производству радиостанций для танков Р-123 и Р-124.

Что касается оперативных вопросов, советский министр обороны маршал Андрей Гречко согласился с просьбой египтян о том, чтобы советские эскадрильи истребителей, которые уже базировались в Египте, вместе с нашими силами ПВО защищали нашу территорию протяженностью до 16 км на восток от линии соприкосновения египетских и израильских войск. (Советский командир в Египте хотел проводить действия к западу от 32 долготы).

Садек сообщил нам, что он также попросил русских наладить в Египте производство вертолетов Ми-24. Политическое руководство отказалось это сделать, но в частной беседе Гречко сказал ему, что еще раз рассмотрит этот вопрос позже.

4 ноября: президент созвал совещание узкого круга своих военных советников: Садека, меня, Хасана (заместителя министра), Багдади (ВВС), Фахми (ПВО), Нассефа (Президентская гвардия), и Окунева (Главного советского советника). Президент сделал три объявления:

ПЕРВОЕ: накануне он провел совещание Совета национальной безопасности и приказал мобилизовать все ресурсы страны, необходимые для предстоящей операции;

ВТОРОЕ: он немедленно принимает на себя звание Главнокомандующего Вооруженными силами;

ТРЕТЬЕ: 11 ноября он планирует объявить, что отзывает свою мирную инициативу от 4 февраля, согласно которой он предложил возобновить судоходство по каналу на определенных условиях.

Он обратился к генералу Окуневу: «Для вашего сведения, — сказал он, — мы информировали американцев, что собираемся войти на Синай, даже если у нас будут только винтовки». В ответ Окунев сообщил три следующие новости: самолеты Ту-16 вместе с учебными группами скоро прибудут в Египет; русские сразу же начнут обучать наших пилотов и штурманов. Маршал Гречко, министр обороны СССР, просит прислать персонал нашей бригады КВАДРАТ для обучения в Советский Союз, потому что в Египте невозможно создать учебную базу (президент сразу же ответил, что он предпочитает провести обучение в Египте; мы сделаем все, чтобы устранить возможные препятствия. Этот вопрос решен не был. Окунев сказал, что должен доложить в Москву). Наконец, Окунев сказал, что он получил из Советского Союза полные разведывательные данные съемки Синая со спутника. Эта пленка будет передана в наше распоряжение.

В конце совещания президент приказал Садеку подготовить для него кабинет в здании Министерства обороны, чтобы он мог в любое время посещать Генштаб. Для него были оборудованы апартаменты на втором этаже с личным лифтом из-за слабого сердца президента. (См. Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата»).

19 ноября: президент созвал совещание на авиабазе в Иншасе с участием Садека, меня, Багдади, Нассафа, генерала Хосни Мубарака (начальника штаба ВВС, второго по старшинству командира после Багдади), Окунева и советского посла в Египте Владимира Виноградова.

Президент Садат: «Вчера я встречался с Дональдом Бергусом [чиновником госдепартамента США, представляющим интересы США в Египте]. Я сказал ему следующее: до настоящего времени мой опыт контактов с вами, американцами, не позволяет мне доверять вам. Я выдвинул инициативу по возобновлению судоходства по каналу. Теперь вы пытаетесь превратить ее в некую новую договоренность, которая выгодна одному Израилю. Ранее американцы спрашивали меня, возможно ли продлить действие соглашения о прекращении огня (шестимесячное), если, согласно моей инициативе, Израиль выведет войска. Я отвечал, что да, его возможно продлевать максимум на год отдельными соглашениями на три месяца каждое. Вчера я все эти предложения снял. Бергус спросил меня: „Должен я информировать Вашингтон, что вы нам не доверяете и не будете иметь с нами дел, пока Израиль не ответит на вопросник посла Ярринга?“. Я сказал — „Да“».

Г-н Бергус продолжал: «Нам известно, что у вас теперь есть новые бомбардировщики Ту-16, способные запускать сверхзвуковые ракеты. Эта система вооружения предназначена в основном для бомбардировок кораблей флота. Поэтому Соединенные штаты глубоко обеспокоены. У нас нет другого выбора, кроме как рассматривать появление этого оружия в качестве серьезного фактора, влияющего на баланс сил между нами и Советским Союзом в этом регионе».

«Я сказал Бергусу: я не собираюсь объявлять войну США. Но вы должны понимать, что на удары, наносимые внутри территории Египта, мы теперь будем отвечать ударами по территории Израиля. Вместо того, чтобы выражать обеспокоенность, вам надо стыдиться своих действий. Вы поставляете в Израиль „Фантомы“, которые наносят удары по глубине нашей территории. Но когда у меня появляется оружие для ответного удара, вы выражаете обеспокоенность. Почему?»

Президент продолжал: «Теперь американцы вызвали в Вашингтон генерала Даяна. Без сомнения, они сообщат ему о наших самолетах Ту-16. Я опасаюсь только того, что когда противник узнает об этом, он может нанести внезапный удар. Поэтому я попросил Советский Союз предоставить нам разведданные М-500 и со спутника по Синаю и Израилю».

Командующий ВВС генерал Багдади в какой-то момент прервал президента, чтобы высказать свои опасения в отношении бесполезности ракет на Ту-16. Очевидно, его главный технический советник сказал ему, что максимальная их скорость составляет всего 1 200 км/час. По его мнению, скорость меньше 2 чисел М ничего не даст. Генерал Окунев ответил, что у Багдади неверные сведения и сообщил истинные технические характеристики. (Я не вижу причин открывать военную тайну дружественной страны, поэтому их здесь не привожу). Однако Окунев добавил, что есть проблемы с подготовкой летчиков. Чтобы летать на Ту-16, штурман должен налетать 500 часов.

Затем Багдади поставил еще один вопрос. «Чтобы подготовить к ведению боевых действий 50 самолетов МиГ-21 МФ, которые нам обещали [в октябре] поставить в течение 1971 года, потребуются три месяца, поэтому мы надеемся на их скорейшее прибытие. Еще не готова мастерская для ремонта и обслуживания их двигателей. Мы надеемся, что Советский Союз незамедлительно закончит ее подготовку».

Президент обратился к советскому послу. «Прошу Ваше превосходительство попросить руководство СССР как можно скорее прислать нам то, о чем мы договорились, и сообщить нам ожидаемые даты поставки. Я также просил бы ускорить работы на авиационном заводе и ремонтной мастерской».

Никогда ранее наши отношения с Советским Союзом не были более плодотворными. По октябрьскому соглашению мы могли получить все необходимые вооружения. Советские представители в Египте явно стремились уладить все проблемы. Я покинул совещание с чувством уверенности, чтобы в тот же день сопровождать президента в его поездке в войска — части спецназа и Второй армии. Проведя ночь в Исмаилии, мы поехали посетить части Третьей армии и вернулись в Каир 20 ноября.

Пришло время обратиться к другим нашим союзникам из числа арабских стран. С 21 по 26 ноября я встречался с начальниками Генштабов вооруженных сил всех арабских стран, чтобы подготовить почву для проведения в конце ноября первого заседания Совета коллективной обороны арабских государств. Я не предполагал, что это заседание Совета коллективной обороны не только будет решающим в деле поиска подкреплений для наших сил, но и положит начало конфликту между мной и Садеком.

Механизм власти

Когда президент Насер поставил во главе Вооруженных сил маршала Абдель Хакима Амера, его первой задачей было не допустить повторения случившегося летом 1967 года. С этой целью он решил установить личный и непосредственный контроль над тремя управлениями Генштаба: Управлением разведки, Управлением кадров и Управлением финансов. Через них он имел возможность влиять на дела всех других составных частей Вооруженных сил. Управление разведки сообщало ему, кто из офицеров «лоялен», а кто — нет. Действуя через Управление кадров, которое занимается вопросами карьерного роста и назначения на должности, он мог продвигать вверх лояльных, оставляя без повышения сомневающихся. Управление финансов давало ему возможность решать вопросы, как он говорил, «не отходя от кассы». Лояльных неплохо вознаграждали.

Преемники Амера на посту Министра обороны, генерал Фавзи и затем генерал Садек, сохранили эту систему. Власть привлекательна; кто, кроме святого, добровольно от нее откажется? И сколько святых найдется в армиях всего мира? У меня лично было слишком много забот как у начальника Генерального штаба, чтобы разбираться в этом. Кроме того, Садек и я дружили более 30 лет, с тех пор как вместе служили еще младшими офицерами. Но целый ряд случаев, самих по себе мелких, привел к столкновению между нами. Будучи в прошлом начальником Управления разведки, Садек хорошо знал его личный состав. Он привык звонить его служащим напрямую в обход действующего начальника. Я же, напротив, мало знал и еще меньше интересовался делами Управления разведки, довольствуясь получением от них нужной мне точной информации о противнике. Но в начале своей работы на посту начальника Генштаба я впервые получил представление о разветвленной деятельности Управления.

Находясь в моем клубе, Спортивном клубе в Гелиополисе, я беседовал с одним из отставных египетских послов, достойно послужившим своей стране. Вдруг он пожаловался мне, что без разрешения со стороны военных он не может получить визу на выезд из Египта даже на отдых. Причина состояла в том, что восемнадцать лет тому назад он был офицером вооруженных сил. Удивленный сообщением о таком неразумном правиле, я пообещал разобраться. Начальник Управления разведки подтвердил его существование. Когда я велел ему отменить это правило, он вежливо попросил меня обсудить это с министром. Садек мне отказал. Через начальника Управления разведки я узнал, что министр ведет черный список офицеров, которым запрещается покидать страну. Если это правило отменить, они смогут уехать. Я предложил передать этот список в управление полиции, выдающее визы, чтобы сберечь тысячи человеко-часов и позволить офицерам, не входящим в этот список, получать визы обычным порядком. Ну как же, сказал Садек, ведь тогда станет известно о существовании черного списка; «по соображениям безопасности» мы должны хранить сам этот факт в тайне. При автократическом режиме выражение «по соображениям безопасности» является оправданием любого акта подавления свободы.

Но это была всего лишь верхушка айсберга, мельчайшая деталь обширного механизма безопасности в распоряжении политического руководства страны. Правители Египта имели в подчинении три конкурирующих разведывательных ведомства: Управление разведки Генштаба, подчиненное министру обороны, Национальную службу разведки под непосредственным контролем президента и Управление тайных расследований в ведении Министра внутренних дел. Первые два вели работу в том числе и за пределами Египта. Третье же осуществляло слежку за гражданами Египта, особенно за военнослужащими.

Несмотря на щедрые средства, выделяемые этим аппаратам на оборудование, их методы работы были примитивными. Например, каждый агент управления разведки (я говорю об этом, потому что регулярно видел плоды их работы) просто докладывает о любом слухе, обрывке сплетен и разговоров, который до него дошел. Полученная в результате мешанина подается на рабочий стол президента в виде «настроений в вооруженных силах». На одном из моих ежемесячных совещаний с полевыми и штабными офицерами я высказался против этой бессмысленной работы. «Если мы действительно хотим знать мнение вооруженных сил по какому-либо вопросу, почему бы не подойти к этому по-научному? Распределить анкету среди членов правильно отобранной группы военных? Как полагается, объявить о результатах, вместо того, чтобы опираться на случайную болтовню?» Полевые командиры с энтузиазмом поддержали меня. Сомневаюсь, что среди них был хоть один, кто не пострадал однажды в результате оговора, искажения его слов или просто ошибки, о которой Управление разведки доложило в Генштаб и Президенту.

Я высказал свое мнение, хоть и знал, что оно не будет принято во внимание. Управление разведки подчиняется министру обороны. Министр обороны, в общем и целом, делает то, чего хочет президент. А президент хочет поддерживать соперничество служб. Отчеты каждой из служб ложатся на стол президента. Если в двух отчетах содержится какой-то слух, а в отчете третьей его нет, сразу же возникает подозрение, что там существует заговор с целью его сокрытия. Таков Египет — страна, где руководство не доверяет своему народу.

Так люди, которым есть что предложить Египту, служат ему, а вся их жизнь может быть разрушена тайными действиями и произволом власти, которую обслуживает этот механизм и который она поощряет. Влияние Садека на Управление кадров представляет собой яркий тому пример. Как начальник Генштаба, я возглавлял Комитет старших офицеров из 15 генералов, занимающийся вопросами повышения по службе, увольнения, наказания и многого другого, за исключением назначений на новые должности и переводов в другие округа. Мы серьезно относились к своей работе, иногда проводя часы, а то и дни, разбирая какой-то отдельный случай, собирались на совещания несколько раз, прежде чем вынести решение большинством голосов. Затем наши решения передавались министру обороны для утверждения — как я считал чисто формального, так как едва ли он мог за несколько минут перерешить то, на что мы потратили много часов. Но нет, в случае с одним или двумя офицерами Садек просто проигнорировал решение Комитета. Когда я стал возражать, он ответил, что он больше о них знает, чем Комитет (хотя так и не уточнил, что именно) и что он имеет право утверждать или нет нашу работу. В таком случае, сказал я, нет смысла тратить впустую мое время и время 14 старших коллег, — «Почему бы тебе самому не заняться этим и избавить нас от хлопот?»

Но, разумеется, как один из трех основных сторонников Садата, Садек казался непотопляемым. Понятно также, что власть вскружила ему голову. Сначала она ему льстила. Помню, как перед одной поездкой в Саудовскую Аравию он хвастался письмом Садата королю Фейсалу, в котором тот писал: «Я полностью доверяю генералу Садеку. Все, что он говорит или делает, он говорит и делает от моего имени. Вы можете говорить с ним и иметь с ним дело, как если бы вы говорили и имели дело со мной». Затем она его развратила. Отправляясь в поездку, он пользовался «Боингом», взятым в национальной авиакомпании, не задумываясь о нарушении расписания ее коммерческих рейсов или убытках. Приближенные офицеры бесплатно ездили за границу на отдых и лечение, хотя они прекрасно могли лечить свои болезни в Египте — то есть лояльность, вместо того, чтобы быть заслуженной, покупалась обычными средствами.

К концу 1971 года Садек повел себя так, как будто обладал божественным правом. Все, что он говорил, было правильно. Но даже при всем этом наши разногласия могли остаться личными и мелкими, если бы не нетерпимость Садека в политических вопросах. Его крайне отрицательное отношение к коммунизму заставляла его думать, что любой человек, хоть чуть-чуть доброжелательно относящийся к Советскому Союзу или его посланцам, был коммунистом и тут же становился его личным врагом. Ненависть Садека к коммунизму не давала ему увидеть разницу между коммунизмом как идеологией, и Советским Союзом как супердержавой, имеющей собственные национальные и глобальные интересы. Он также не осознавал тот стратегический факт, что Советский Союз был необходим Египту. По мере того, как наши отношения с СССР портились, Садек был рад стараться этому способствовать.

Но наша первая стычка по вопросу внешней политики произошла не в связи с Советским Союзом, а в связи с нашей нуждой в помощи наших арабских союзников.

27-29 ноября 1971 года, Каир: двенадцатое заседание Совета коллективной обороны арабских государств. Это было мое первое заседание в качестве заместителя Генерального секретаря этой арабской оборонной организации. Невзирая на неудачу с моим первым радикальным проектом объединения военных бюджетов арабских государств, я предложил два проекта решений. Первый я разработал в качестве альтернативного способа мобилизации военной мощи арабских стран. Второй предполагал простое техническое мероприятие.

Основу моего первого предложения, измененного плана мобилизации, составляли три надежды. Я хотел избавить фронтовые государства от унизительной обязанности выпрашивать деньги для ведения войны, в которой номинально участвовали все арабские государства. Я также хотел, чтобы эти страны одновременно испытали чувства гордости и вины: гордости за их положительную роль в этой войне и вины, когда они сравнят свою роль с огромным бременем, ложившимся на плечи фронтовых государств. В-третьих, я надеялся сберечь деньги и, прежде всего, время.

План, при помощи которого я надеялся осуществить эти надежды, был прост. Просить надо не денег, а солдат. Деньги не могут сражаться. Требуется по меньшей мере два или три года, а иногда и больше, чтобы превратить деньги в боевые возможности. И надолго денег не хватает. Содержание современной полевой части обходится очень дорого из-за постоянного роста стоимости не только вооружений, но и проведения боевой подготовки и самих боевых действий. (Требуется от трех до пяти лет и не меньше одного миллиона долларов, чтобы обучить летчика, минимально соответствующего требованиям боевых действий, еще до того, как будут приобретены самолеты, на которых он будет летать.)

Я изучил вооруженные силы каждой из арабских стран, прикидывая, что ценного они могут отправить на фронт без увеличения риска для внутренней безопасности. Мой список меня порадовал:

ИРАК: две эскадрильи истребителей-бомбардировщиков «Хокер Хантер» (для иорданского фронта); три эскадрильи МиГ-21 и одна эскадрилья МиГ-17 (для сирийского фронта); одна бронетанковая дивизия и одна механизированная пехотная дивизия (для иорданского фронта).

САУДОВСКАЯ АРАВИЯ: две эскадрильи истребителей «Лайтнинг» (для иорданского фронта).

ЛИВИЯ: одна эскадрилья самолетов «Мираж III» (для египетского фронта).

АЛЖИР: две эскадрильи МиГ-21 и две эскадрильи МиГ-17 (для египетского фронта).

МАРОККО: одна эскадрилья Е-5 и одна бронетанковая бригада (для египетского фронта).

В целом получалось неплохо: шесть эскадрилий истребителей (пять — Миг-21, одна — «Мираж III»); восемь эскадрилий истребителей-бомбардировщиков (две — «Хокер Хантер», две — «Лайтнинг», три — МиГ-17 и одна Е-5); бронетанковая и механизированная пехотная дивизии и отдельная бронетанковая бригада. Представьте себе мое удивление, когда наиболее яростно воспротивился моему плану человек, чьи вооруженные силы должны были больше всего от него выиграть.

Я не говорил с Садеком о моем предложении перед тем, как представить его Совету коллективной обороны арабских государств. Я серьезно относился к своим обязанностям заместителя Генерального секретаря этой организации. Надевая мундир офицера организации межарабского сотрудничества, я не видел причин информировать о чем-либо министра обороны Египта раньше других. Я был офицером вооруженных сил Египта, но я также считал необходимым отделять свою национальность от своих межарабских обязательств. Садек думал по-иному. Когда я представил свой проект Совету коллективной обороны арабских государств (в основном упирая на временной фактор и держа при себе более личные соображения), Садек передал мне записку: «Ты действуешь вопреки интересам Египта». Я был с ним не согласен и, отложив записку, продолжал.

Во время перерыва на обед Садек в ярости отвел меня в сторону, — «Как ты можешь просить войска вместо денег? — бушевал он. — Нам нужны деньги».

«Ты представляешь здесь Египет, — сказал я. — Ты можешь говорить, что хочешь, и мы это обсудим. Я здесь Египет не представляю. Я здесь представляю Совет коллективной обороны арабских государств и должен говорить то, что я считаю важным для арабского мира в целом».

«Я твой министр», — сказал он.

«Как министр обороны, ты, безусловно, мой начальник, как начальника Генштаба, — отвечал я. — Но ты должен понимать, что твоя власть надо мной не распространяется на мои функции заместителя Генерального секретаря Совета коллективной обороны».

«Но ты стал заместителем Генерального секретаря Совета коллективной обороны арабских государств только потому, что ты начальник Генштаба Египта».

«Я знаю, — отвечал я. — Но я не собираюсь поступиться свободой действий в должности заместителя Генерального секретаря этой организации только ради того, чтобы сохранить за собой пост начальника Генштаба, и ты должен это понимать».

«Я доложу о твоем поведении президенту», — сказал Садек.

«Конечно, ты имеешь на это право», — отвечал я.

Когда заседание возобновилось, мой план был единогласно принят, поскольку Садек не мог публично выступить против него. Мне поручили посетить те страны, которые будут выделять подкрепления, чтобы убедиться в том, что соответствующие части должным образом обучены и снаряжены. Я поздравил себя с первой крупной победой.

По сравнению с этим мое второе предложение не представляло трудностей. Это был проект составления точных гидрологических морских карт наших государств. Протяженность береговой линии арабских стран составляет более 16 000 км, лишь немногим меньше протяженности береговой линии СССР и длиннее, чем у США. Меня огорчило открытие, что у нас нет хороших карт наших внутренних вод. Флоты арабских стран до сих пор пользовались для навигации картами, оставленными нам англичанами и французами; эти карты уже давно устарели и были неточны.

Я не видел причин, почему мы не можем составить для себя новые карты, особенно если мы собираемся засекретить карты большого масштаба. В Египте гидрографы были. Больших расходов эта работа не потребует. Я выяснил, что мы можем приобрести в Великобритании два судна, оборудованных для наших целей, за 1,5 миллиона фунта стерлингов. Деньги также не представляли проблемы. Решением арабской встречи на высшем уровне в январе 1964 года было создано Объединенное командование арабских государств, которое прекратило работу в марте 1967 года и затем постепенно самоликвидировалось. Но на его счетах в египетских банках все еще лежали 3 миллиона фунтов стерлингов. Эти деньги принадлежали странам арабского мира: Совет коллективной обороны арабских государств был единственным органом, который мог санкционировать расходование этих средств. Я предложил использовать эти деньги для финансирования гидрографической съемки. Мой план был немедленно и единодушно одобрен. Впоследствии это тоже привело к столкновению с Садеком.

Проблемы с русскими

Теплые отношения, которые установились у нас с Советским Союзом после заключения октябрьского соглашения, вскоре начали охладевать. Октябрьское соглашение предусматривало, что вооружения должны быть поставлены нам до конца года. Так оно и было, но у нас оставалось недостаточно времени, чтобы обучить наших летчиков и штурманов. Поэтому к концу 1971 года наши боевые возможности не увеличились. (В частности, нам требовалось по крайней мере три месяца, чтобы переподготовить наших летчиков с МиГ-17 на Миг-21 и от девяти до двенадцати месяцев для подготовки экипажей Ту-16, в основном штурманов.) Становилось ясно, что Советы не одобряют наше намерение начать наступление до конца «года принятия решений», как ежедневно настаивал президент Садат в своих речах. Стоит отметить, что ради сохранения своего достоинства после всей этой пропагандистской шумихи вокруг «года принятия решений» Садат попытался утверждать, что вооружения вообще не были поставлены.

20 декабря 1971 года: встреча советского посла Виноградова с Садатом. Позже Садат рассказал нам, что посол сообщил ему об обнаружении советской разведкой растущей концентрации израильских войск на Синае. Он сказал, что Советам также известно, что Израиль получил новые гарантии поддержки со стороны США в случае возобновления военных действий. Вполне вероятно, что Израиль совершит одновременное нападение на несколько арабских стран.

25 декабря: в Каир прибыл Гречко. Он сделал 24- часовую остановку в Каире на пути из Могадишо в Москву, так что это был неофициальный визит. Но он приехал как раз после окончания индо-пакистанской войны (которая закончилась отделением восточного Пакистана и образованием Бангладеш), так что его визит явно служил какой-то цели в политической игре. Или же, возможно, что Гречко получил сведения от советских советников о нашем недовольстве и приехал, чтобы проверить все на месте. Он был в прекрасной форме. Я никогда еще не видел его таким веселым, как во время обеда в его честь этим вечером в советском посольстве. «Только представьте себе, — с нажимом рокотал он, — только вчера моя группа и я купались в Индийском океане». Это был ясный намек на то, что Советский Союз готов и способен прийти на помощь своим друзьям.

2 января 1972 года: по мере приближения нового года критические высказывания Садека в адрес Советского Союза становились все более резкими и публичными. Президент созвал Верховный совет Вооруженных сил. Я решил выяснить для себя, сколько его членов разделяют взгляды Садека. Мои записи содержат его оценку политического положения:

«Американцы предоставляют Израилю всестороннюю помощь, в то время как Советы еще не поставили нам то, что они обещали в октябре прошлого года. Соглашение, подписанное генералом Хасаном, также не включает все то оружие, которое нам обещали.

— Американцы не собираются оказывать нажим на Израиль. Как они говорят, они теперь играют роль „катализатора“.

— 1971 год был нашим „годом принятия решений“, но непоставка Советским Союзом вооружений и война между Индией и Пакистаном вынудили президента пересмотреть планы».

Затем Садат попросил нас изложить свои оценки военного положения.

Мохаммед Али Фахми (ПВО): «Моя проблема состоит в том, что от меня требуют готовить наступление, когда у меня есть только оборонительное оружие».

Махмуд Фахми (ВМС): «Мы должны надавить на Советы, чтобы заставить их прислать нам это оружие. Если они не откликнутся, мы могли бы полностью или частично закрыть наши порты для советских судов».

Багдади (ВВС): «Мне нужен самолет сдерживания (то есть способный нанести ответный удар, если Израиль будет бомбить внутреннюю территорию Египта). Истребитель-бомбардировщик, со скоростью 2М, способный нести большую полезную нагрузку и имеющий дальность полета, достаточную для того, чтобы достичь внутренней территории Израиля».

Генерал Саид Эль Махи (артиллерия): «Мы должны каким-то образом усилить наш потенциал».

Генерал Али Абдель Хабир (Командующий Центральным округом): «Недостатки наших вооруженных сил делают невозможным успешное наступление. Наиболее слабыми являются наши ВВС, у нас не хватает транспортных средств и оборудования связи, и мы не можем найти способ достаточно быстро проделать проходы в минных полях».

Я: «Несмотря не наши недостатки, наши вооруженные силы способны провести ограниченную наступательную операцию. Президенту следует связаться с Советами и уладить с ними те проблемы, которые влияют на наше планирование. Например, у Советов значительное количество сил в Египте: две бригады истребителей, дивизион ПВО и несколько частей РЭБ. Нам необходимо знать, какой будет их роль в случае начала нашей наступательной операции, особенно роль частей РЭБ, задачей которых будет поддержать наше наступление».

Садек (подводя итоги): «Мы готовы сражаться. Но мы не должны принимать решение о начале войны, если не можем гарантировать победу. Наша страна не переживет еще одного поражения. У наших вооруженных сил много недостатков. Мы должны их исправить до начала войны. Что касается меня, я постараюсь восполнить некоторые нехватки вооружения путем их закупок в странах западного блока. Как только я это сделаю, г-н президент, я немедленно доложу вам» (см. Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата»).

24 января: Садек обратился к нескольким тысячам офицеров всех званий. Он сказал им, что Советы не поставили необходимые нам вооружения и технику. Они намеренно блокируют планы наступления Египта. Если президенту не удастся добиться какого-то нового соглашения во время его визита в Москву, мы будет закупать оружие по всему миру. Он предупредил, что русские распускают слухи, будто у наших войск есть все, что надо, но командиры не хотят сражаться. Этим лживым утверждениям верить нельзя, сказал Садек. Это было первое самое смелое выступление Садека против Советов.

Сбор подкреплений

27 января: еще один этап моих попыток мобилизовать собственные ресурсы арабских стран. В ноябре Совет коллективной обороны арабских государств постановил, что я должен объехать арабские страны, чтобы оценить наш потенциал подкреплений. Но, чтобы выехать из Египта, мне нужно было получить разрешение президента. Я не был уверен, что именно Садек рассказал президенту о заседании Совета коллективной обороны арабских государств, поэтому я ограничился подачей краткой записки с просьбой разрешить мне посещение Ливии, Алжира, Марокко, Ирака и Саудовской Аравии. Прошли недели. Ответа не было. Сегодня я спросил президента о его решении.

«Я не согласен, — сказал он. — Это просто потеря времени. Пользу могут принести только поездки в Ливию и Саудовскую Аравию. Все прочие используют ваш приезд в целях пропаганды и ничего не дадут для войны».

Я напомнил ему, что я поеду как заместитель Генерального секретаря Совета коллективной обороны арабских государств, а не как начальник Генштаба Египта.

«Даже если это так, — сказал он, — скрыть этот факт нельзя».

«Г-н президент, — сказал я, — мне известно, что у Египта плохие отношения с Алжиром и Марокко. Даже в этом случае, если нам удастся получить от них хоть какую-то помощь, для ведения войны это будет что-то. Если нет, мы ничего не теряем».

«Послушайте, — закричал Садат, — Вы профессиональный военный. Вы не разбираетесь в политике. Я занимаюсь политикой двадцать лет и знаю этих людей. Иногда они торгуются, иногда просто критикуют нас, иногда они говорят „да“ и затем навязывают неприемлемые условия. На них нет никакой надежды. Как вы можете ехать в страну, которая постоянно нападает на нас и критикует нашу политику?»

«Г-н президент, — сказал я как можно спокойней, — я не сомневаюсь, что у вас был отрицательный опыт, который лишил вас надежды на сотрудничество. Но я хочу напомнить вам одно изречение Пророка: „Любите своих друзей, но не слишком сильно, однажды они могут стать вашими врагами. Ненавидьте своих врагов, но не слишком сильно, однажды они могут стать вашими друзьями“».

«Я никогда раньше не слышал этого изречения, — сказал президент после паузы. — Оно звучит очень мудро. Повторите его».

Я повторил. Внезапно он рассмеялся: «Благослови вас Аллах, езжайте».

2 февраля: президент Садат улетел в Москву.

6 февраля: я вылетел в Алжир, первую страну в моей поездке от имени Совета коллективной обороны арабских государств. После Алжира я собирался посетить Марокко, а затем по пути домой Ливию.

7 февраля: моя первая встреча с президентом Хуари Бумидьеном. На самом деле это была одна из первых попыток высокопоставленного египетского официального лица преодолеть разлад, возникший между нашими странами в результате обмена взаимными упреками после 1967 года. Когда я объяснил цель своего приезда, у президента несколько убавилось энтузиазма из-за сомнений, которые он и не пытался скрыть, что мы действительно собираемся начать войну. «Но вы можете быть уверены, — сказал он, — что когда все-таки война начнется, мы пошлем всех до единого солдат, каких сможем выделить, сражаться рядом с нашими египетскими братьями».

«Г-н президент, — сказал я — я понимаю ваши сомнения. Даже в Египте многие не верят, что война будет. Но когда она начнется, будет слишком поздно использовать алжирские или какие-либо иные войска дружественных государств, если они не прошли обучение и не готовы к своей роли. Наш план наступления должен основываться на наличии войск, а не на том, что кто-то, возможно, присоединится или не присоединится к нам позже. Мы не станем включать такие силы в наш план, если они не будут переданы полностью под наше командование».

Бумидьен сказал, что понимает нашу логику. Но что если алжирским войскам, расквартированным в Египте, придется ждать неопределенно долгое время начала войны, которая может так и не начаться? «У нас, алжирцев, горячая кровь, — сказал он. — Мы не любим ждать. Когда наши солдаты отправятся в Египет, их моральный дух будет на самом высоком уровне. Если же им придется ждать, начнутся неприятности. Кроме того, они захотят, чтобы к ним приехали их семьи, или же будут постоянно просить отпуска, чтобы навестить родственников на родине. Мы сможем избежать всех этих проблем, если мы отправим их после назначения дня начала войны».

Мы нашли компромисс: подкрепления из Алжира будут призваны не ранее чем за три месяца до начала военных действий.

При нашем разговоре все время чувствовалась скрытая горечь Бумидьена по отношению к нашему руководству. Он ни разу не упомянул имени Садата, он говорил: «вы в Египте». «Вы в Египте все время нападаете на нас, — говорил он. — Всегда утверждаете, что после смерти президента Насера я претендую на лидерство в арабском мире. Это неправда. Я хочу, чтобы вы в Египте поняли, что я даже никогда об этом не помышлял. Все, чего я хочу, это объединить наши усилия по изгнанию израильтян с наших оккупированных земель. Унизительно наблюдать, как это крошечное агрессивное, экспансионистское государство оккупирует наши земли, а мы, арабские государства, не можем собрать свою волю, чтобы ему противостоять».

Я провел два дня, инспектируя алжирскую армию и военно-воздушные силы. Я был поражен. При обретении независимости у Алжира не было ничего. Ноль. Страна была больше французской, чем арабской. За прошедшее десятилетие после «арабизации» Алжир достиг большего в деле строительства вооруженных сил и общества в целом, чем я мог ожидать.

Я также узнал, какая мелкая проблема оставалась нерешенной между нами. Мне сообщили, что, когда в 1969 году Алжир вывел из Египта свою бригаду, был вывезен только личный состав и легкое вооружение. Тяжелая техника оставалась в Египте. Алжирцы всего лишь хотели получить за нее расписку, чтобы можно было подвести черту под этой проблемой. Я сказал, что ничего об этом не знаю, но улажу вопрос. По возвращении в Каир я так и сделал. В благодарность в декабре 1972 года Алжир предложил нам 24 артиллерийских орудия среднего калибра.

9 февраля: я вылетел в Марокко для встречи с королем Хасаном II. Вопреки своим предчувствиям, я был оглушен церемонией встречи. Наверное, я ожидал, что глава исполнительной власти, как любой другой на его месте, встретит меня в своем кабинете, возможно стоя, в окружении своих советников. Так обычно и бывало. Вместо этого меня доставили во дворец в сопровождении министра обороны генерала Мохаммеда Уфкира, где нас встретил почетный караул в традиционных одеждах. Мы проследовали вдоль шеренги служащих дворца, пока нас не сдали на руки гофмейстеру, не меньше, с длинным жезлом в руках, которым он стукнул о мраморный пол королевского кабинета, объявив о моем прибытии. Я пришел к выводу, что Хасан сочетает восточную роскошь с атрибутами западного быта. (Те несколько дней, которые я провел в этой удивительной стране, очень традиционно восточной, и в тоже время проникнутой влиянием Запада, подтвердили мою точку зрения).

«Вооруженные силы Марокко находятся в вашем распоряжении, — сказал король, когда я объяснил свой план, — каждый в этой стране будет счастлив, что наши воины сражаются за арабское дело».

«Ваше величество, — сказал я как можно тактичней, — у меня лишь общие сведения о ваших вооруженных силах. Например, я не знаю, используете ли вы такие же методы обучения личного состава, что и мы. Я был бы благодарен за возможность посетить те части, которые наиболее подходят для выполнения наших задач».

Хасан величественно повел рукой в сторону Уфкира. «Начиная с завтрашнего дня, генерал Шазли, вы сможете посетить любую нашу часть, выбрать любую часть». Он повернулся ко мне: «Когда вы это сделаете, приходите и расскажите мне, что вам нужно. Но постарайтесь немного познакомиться с нашей страной, пока вы здесь». Он опять указал на министра: «Генерал Уфкир выполнит все ваши пожелания».

Когда разговор коснулся политических вопросов, Хасан, как и Бумидьен, имел свои претензии. Претензии Хасана были к президенту Ливии Каддафи. «Каждый день его радио целый час обливает нас грязью и осыпает обвинениями. За что? Что он от нас хочет? Что мы ему сделали? Разве разумно тратить силы, нападая друг на друга, вместо того, чтобы объединить их против общего врага?».

После двух дней поездок по сухопутным частям и ВВС я опять увиделся с королем, чтобы объяснить, что в качестве подкреплений он мог бы выделить как раз те части, которые я предварительно наметил. Среди них были эскадрилья Е-5 и отдельная бронетанковая бригада. Хасан согласился. Мы обсудили их слабые места и как исправить положение, как доставить части на фронт и какие материальные средства и боеприпасы им понадобятся. Когда я встал, чтобы попрощаться, король был полон энтузиазма.

«Брат Шазли, — сказал он, — когда-нибудь, возможно, вы будете писать мемуары. Утверждаю, что в них вы напишете: „Король Хасан сдержал свое обещание“».

Я улыбнулся: «Ваше величество, надеюсь, что это так и будет».

12 февраля: встреча с полковником Муаммаром Каддафи в штаб-квартире Революционного совета в Триполи. Также присутствовали: премьер-министр майор Абдель Салам Джаллуд, начальник Генерального штаба подполковник Абубакр Юнис, заместитель начальника Генштаба майор Мустафа Харуби, министр внутренних дел майор Абдель Мунейм эль-Хони. Все они члены Революционного совета. Кабинет Каддафи очень скромный, мы одеты в полевую форму; все это напоминало совещание в отдаленном командном пункте в пустыне.

Я несколько раз виделся с Каддафи в Каире, но это была моя первая беседа с ним. По правде говоря, я приехал не за оружием. Я собирался сообщить о результатах моих посещений Алжира и Марокко и посетить египетские части в Ливии. Собственные вооруженные силы Каддафи были так малы, что у него не было ничего ценного для нас, кроме истребителей-бомбардировщиков «Мираж III», но они у нас уже были.

С тех самых пор, как Каддафи пришел к власти в сентябре 1969 года, он прилагал гигантские усилия для создания современных и мощных вооруженных сил. Его амбиции превышали потенциал страны. У Ливии были деньги, но не было людей и технической базы. Поэтому он сильно зависел от Египта. В наших военных училищах и колледжах учились тысячи ливийцев. Египет получал за это щедрое вознаграждение. Каддафи закупил «Миражи» во Франции в таком количестве, которое Ливия не могла ввести в строй. Итак, он предложил отправлять египтян с ливийскими паспортами во Францию для обучения и затем базировать их в Ливии. Одна эскадрилья будет полностью укомплектована египтянам и сможет вылететь в Египет в нужный момент. Кроме этого, Ливия, возможно, могла предложить нам кое-что из артиллерии и некоторое количество бронемашин пехоты, но не крупные воинские части.

Когда я рассказал Каддафи о своих предыдущих встречах, он просто сказал, что не верит, что Хасан пошлет войска. Я сказал, что, по-моему, он это сделает.

«Почему вы так уверены?» — спросил Каддафи.

«Я работаю с людьми более 30 лет, — сказал я. — Думаю, что могу распознать, кто намеревается сделать то, что обещает, а кто нет».

Каддафи оглянулся на своих коллег. — «В этом случае Хасан, должно быть, чувствует опасность, исходящую от его солдат, и хочет удалить их из страны», — сказал он. Я не считал для себя возможным втягиваться в обсуждение этого вопроса, поэтому сказал, — «Г-н президент, предположим, это так. Что это меняет для вас или для нас? Главное — получить войска для ведения войны».

Каддафи кивнул. «Вы правы. Нас это не касается». После этого он повеселел. «Братья, — сказал он, когда беседа закончилась, — похоже, что все-таки произойдет „арабизация“ борьбы, к которой мы все призывали».

14 февраля: возвращение домой. Этим же вечером я встретился с президентом Садатом на обеде в честь премьер-министра Болгарии. Я коротко доложил ему об успехе поездки. Через несколько дней я отправил ему подробный отчет. Когда я прибыл, чтобы обсудить его, я ожидал, что он будет в восторге. К моему удивлению, он от отчёта отмахнулся.

«Вас обманули, — сказал он. — Ваши заявления во время поездки освободили их в будущем от любых обвинений, а в ответ вы ничего не получили».

Я напомнил ему о торжественных обещаниях Бумидьена и Хасана, но он только с насмешкой сказал: «Король Хасан давал такие обещания даже на арабских встречах на высшем уровне и никогда не выполнял их. Что касается Бумидьена, как мы можем сообщить ему о начале наступления за три месяца? Такое условие неприемлемо».

Он запретил мне ехать в Иорданию. Король Хусейн не лучше остальных: он предатель арабского дела — продался американцам, и нет надежды привлечь его на нашу сторону. «Иметь с ним дело на любом уровне значит зря тратить время. Я не разрешаю вам принять его приглашение», — сказал он. Я утешал себя той мыслью, что, по крайней мере, мои поездки помогли разбить лед между Египтом, Алжиром и Марокко. Должно быть, Садат думал так же. Менее чем через три месяца он нанес официальные визиты в эти две страны.

Вопросы оплаты

15 февраля: наконец вернувшись в свой кабинет, я начал знакомиться с результатами встреч президента в Кремле. Советы не только подтвердили свои прежние обязательства, но и согласились нам поставить дополнительно:

— 200 Т-62, наиболее мощных танков последней модели; десять должны прибыть в марте 1972 года, остальные в течение года;

— 20 бомбардировщиков Ту-22 (каждый с полезной нагрузкой в девять тонн); два с поставкой в марте, остальные в течение года;

— 25 МиГ-17 с немедленной поставкой. Электронное оборудование для увеличения наших возможностей.

Советы также обещали помочь Египту наладить собственное производство самолетов МиГ-21 МФ, причем строительство завода будет вестись поэтапно и завершится к 1979 году.

18 февраля: маршал Гречко вновь прибыл в Каир, на этот раз с трехдневным официальным визитом. Мы обсуждали военные вопросы, но главная цель приезда Гречко была политической. Советы пытались сгладить антагонизм Садека по отношению к ним. Гречко это не удалось. На одном из заседаний они обменялись такими резкими словами, что казалось, переговоры должны закончиться. Но за этим последовали другие заседания. Садек и Гречко даже обедали неофициально в ресторане в Сахара Сити. Меня приглашали присоединиться к ним, но я отклонил приглашение. Я полагал, что если им суждено уладить противоречия, надо дать им возможность побыть наедине. Достичь согласия они не смогли. После отъезда Гречко я имел частную беседу с Садеком. Как и прежде, он был непримирим. Ничто не могло поколебать его убеждение, что Советский Союз «не искренен» с нами.

Я считал это наивным. Советский Союз был нам необходим, но и мы были ему нужны — как в тот момент показывали наши проблемы с обслуживанием наших средств ПВО.

Эта история берет начало в январе 1970 года, когда наша ПВО была в руинах. Президент Насер поехал в Москву просить помощи. Советы прислали две бригады истребителей и дивизию средств ПВО. Соглашение содержало три основных условия: первое состояло в том, что Египет должен купить эту технику. Тогда по закону эти вооружения составляли бы часть собственных сил Египта, которые просто обслуживаются военнослужащими дружественной страны. Согласно второму, Египет должен обеспечивать расчеты питанием и полевой формой и выплачивать Москве суммы, эквивалентные их окладам в твердой валюте: 150 фунтов стерлингов в месяц солдатам и 170 фунтов стерлингов офицерам. Третье условие предусматривало, что советский контингент будет отозван, как только в Египте будут подготовлены собственные кадры.

Однако наши силы ПВО росли так быстро, что, несмотря на масштаб нашей программы подготовки личного состава, только к весне 1972 года у нас появилось некоторое количество людей, способных заменить часть русских расчетов. В этот момент мы, конечно, стремились как можно скорее отпустить советские расчеты, отчасти ради экономии валюты, отчасти по соображениям национальной гордости. Садек написал Гречко, прося отозвать 18 батальонов советских расчетов ЗРК.

Москву эта просьба огорчила. Это была одна из причин, почему Гречко прилетел в Каир. Он подозревал, что подоплекой этой просьбы было антисоветское настроение Садека. Даже если это было не так, Советы все равно возражали против любого шага, который, как им казалось, был направлен на сокращение их присутствия в регионе, поддержание которого стало частью их глобальной стратегии.

В мае Москву должен был посетить президент Ричард Никсон. Вывод частей ПВО мог ослабить позицию Москвы во время переговоров на высшем уровне. Гречко стремился к компромиссу. Я рассматриваю этот эпизод как явное свидетельство твердого намерения Советов сохранить наши союзнические отношения. Садек был со мной не согласен.

* * *

Как будто нам не хватало других проблем, еще одним препятствием для поддержания дружеских отношений с Садеком была его одержимость антикоммунизмом. В новом году Садек выступил непосредственно против меня. Он объявил, что, как министр обороны, только он имеет право принимать решения. Я должен обо всем докладывать ему.

«В этом случае, — ответил я, — тебе нужен начальник протокольного отдела, а не начальник Генштаба Вооруженных сил».

«Читай, — сказал Садек, протягивая мне лист бумаги. — Ты сам увидишь, что я действую в рамках моих полномочий». Это был указ президента, изданный в то время, когда министром обороны был Фавзи. Он был составлен в обтекаемых выражениях, но в широком смысле придавал министру обширные полномочия. Я не сомневался, что Фавзи сам его сочинил и добился подписания, не спрашивая независимого мнения или совета. В Египте часто случается, что лицо на важном посту подгоняет закон или указ под собственные цели и затем как ни в чем не бывало заявляет, что действует «согласно закону».

Чтобы предупредить поползновения Садека, я создал комитет для рассмотрения вопроса о разделении функций. В него вошли Гохар, помощник по организационным вопросам, и генерал Абдель Гани эль-Гамасси, начальник оперативного управления. Наше общее мнение состояло в том, что министр должен быть политической фигурой, ответственной за военно-политическую стратегию, а решения военных вопросов должны быть в ведении начальника Генштаба. Чтобы избежать обвинений в желании расширить свои полномочия, я предложил, чтобы такое положение было обязательным только для наших преемников. Садек отказался прислушаться.

В нашем споре все большее значение приобретал вопрос о том, доколе руководство Египта будет ставить политические соображения выше потребностей народа. Во всеуслышание руководство призывало к всесторонней борьбе с противником и обещало полную поддержку вооруженным силам в этом деле. В глубине души руководство было прежде всего озабочено сохранением режима привилегий неограниченной власти, который поддерживался путем обмана своих граждан и затем слежки за ними, чтобы удерживать вооруженные силы в подчинении, даже если за это придется заплатить провалом нашего наступления на противника.

Случай с танками Т-62 представляет собой классический пример такой политики. Из результатов визита президента в Москву в феврале мы узнали, что Москва готова предоставить нам 200 таких танков. Нам надо было спланировать заранее, как включить их в свои войска.

26 февраля: совещание по этому вопросу. Председательствует Садек. Т-62 с их 115-мм пушками были таким мощным средством, что при правильном использовании могли оказать решающее влияние на исход сражения. Я предложил придать их двум бронетанковым дивизиям и держать в резерве для применения в сражении по мере необходимости. Министр вместе с Тохаром и Гамасси спорил, что они должны заменить собой Т-55 на вооружении наших двух отдельных бронетанковых бригад (разница была в том, что наши бронетанковые дивизии действовали как независимые боевые соединения, а отдельные бронетанковые бригады — то есть отдельные от остальных бронетанковых частей — использовались как части поддержки). Танки Т-55, выведенные из состава бригад, в свою очередь заменят более старые Т-34 в других частях. Я настаивал, что таким образом мы рискуем свести на нет потенциальную роль Т-62, особенно, если отдельные бригады будут рассредоточены во время сражения, что вполне вероятно, для подкрепления ряда полевых частей. Со мной согласился заместитель министра, генерал Хасан.

27 февраля: совещание продолжается, на этот раз с участием советских советников. Садек зондирует мнение моих коллег, одного за другим. Хасан свое мнение изменил. Я — нет. Затем высказались советские советники. Все они согласны со мной. Садек недоволен. Дав волю всем своим инстинктам офицера разведки, он обратился к главному советскому советнику. «Я вижу, — сказал он генералу Окуневу, — что вы и генерал Шазли полностью согласны друг с другом».

Танки были распределены так, как приказал Садек между 15-ой и 25-ой бронетанковыми бригадами. Как я выяснил позже, главной причиной его решения было то, что у руководства страны были сомнения относительно лояльности бригадного генерала — командира одной из бронетанковых дивизий, и оно рассудило, что 100 танков Т-62 под его командованием представляют угрозу для внутренней безопасности. (С тех пор руководство, конечно, изменило свои взгляды на то, что является приемлемым мнением, а что нет. Теперь все потенциальные предатели стали патриотами, а патриоты — предателями. Маятник самовластия качнулся в другую сторону.)

10 марта: генерал Хасан улетел в Москву, чтобы, как обычно, подписать контракты на покупку техники, о которой Садат договорился в феврале. Он вернулся без подписанных контрактов на обещанные танки Т-62 и самолеты Ту-22. Он доложил, что Советы требую оплаты в полном размере и в твердой валюте.

Мы были озадачены. Со времени первого соглашения о поставках оружия, заключенного президентом Насером в 1955 году, Москва предоставляла Египту самые льготные условия. Техника поставлялась за полцены. На остаток суммы выдавался кредит под два процента годовых. Мы могли погашать кредит в течение 10–15 лет и в неконвертируемой валюте. Даже полная стоимость советских вооружений обычно составляла примерно половину стоимости западной техники. Суть дела была в том, что мы получали вооружения примерно за одну четверть западной цены при оплате в нашей собственной валюте. Например: МиГ-21 стоил нам около 250 000 фунтов стерлингов, а Т-55 около 25 000 фунтов стерлингов, примерно 365 500 и 36 765 долларов США соответственно. Теперь же, требуя полную оплату в твердой валюте, Советы тем самым повышали цены в четыре раза и требовали деньги на бочку. Так действовали правительства западных стран. Но мы не могли понять, почему Советы заняли такую позицию. Они наверняка знали, что у нас на это нет средств. Мы пришли к единственному выводу, что они надеялись, что деньги нам дадут Ливия или Саудовская Аравия.

18 марта: Садек не терял времени. Он созвал заседание Верховного совета Вооруженных сил под своим председательством, якобы для того, чтобы опровергнуть слухи.

«Ходят слухи, — сказал он, — что существуют разногласия между мной и премьер-министром, д-ром Азизом Сидки. Это ложные слухи. Ходят слухи о том, что я в плохих отношениях с Советским Союзом. Это тоже неправда. Существующие между нами разногласия являются делом принципа. Есть слухи, что Советский Союз собирается установить контроль над нашими военно-морскими базами в Александрии и Мерса Матрух. Это тоже ложь».

Он продолжал говорить о поездке Хасана в Москву. Ему не удалось договориться о поставках наиболее важных вооружений, которые нам были нужны. Теперь цена, названная Советским Союзом, составляла 5,6 миллионов рублей за каждый самолет Ту-22 и 250 000 рублей за танк Т-62, примерно 8,4 миллиона и 375 000 долларов США соответственно. И Советы требуют, чтобы мы также платили в твердой валюте за боеприпасы.

Покидая заседание, я старался понять, чего добивался Садек. Часто слухи в Египте совсем не то, чем они кажутся. Часто их фабрикуют и распространяют сами власти ради кого-то или какой-то цели. Я подозревал, что «слухи», о которых говорил генерал Садек именно такого сорта. Было хорошо известно, что новый премьер-министр д-р Азиз Сидки выступает за тесное сотрудничество с Советским Союзом. Поэтому Садек выбрал премьер-министра целью свих нападок. Я пришел к выводу, что Садек сам распускает эти слухи, чтобы подчеркнуть свои антисоветские убеждения, и теперь ищет новых сторонников из-за плохих новостей об условиях продажи советского оружия.

19 марта: утренняя встреча Садека и генерала Окунева. Удивительные новости. Накануне Окунев и советский посол Виноградов встречались с президентом. Окунев передал слова Садата:

«Он лично поручил премьер-министру Азизу Сидки сообщить в Москву, что Египет готов платить за оружие твердой валютой». Поэтому русские и требовали этого от Хасана.

— Египет готов платить полностью в твердой валюте за самолеты МиГ-21 и М-500 (МиГ-25) (если Советы согласятся их продать нам), но не за Ту-22;

— вместо Ту-22 Египет получит самолеты «Лайтнинг» для подкрепления: две эскадрильи из Саудовской Аравии и одну из Кувейта;

— мы очень нуждаемся в танках Т-62, но у нас нет средств для их приобретения. Возможно, за них заплатит Ливия, но тут еще не все ясно;

— Египет оплатит боеприпасы твердой валютой;

— Египет решил заменить советские расчеты ЗРК. Но в качестве дружественного жеста мы заменим персонал только 12 батальонов, а не 18, как указал Садек в письме к Гречко.

Пораженный этими новостями, Садек только мог сказать, что ему об этом ничего не известно и он должен проконсультироваться с президентом. После ухода Окунева Садек позвонил Садату. Я оставался с ним. Президент подтвердил слова Окунева, добавив, что, когда он соглашался на оплату боеприпасов, он имел в виду расширение собственных производственных мощностей Египта, а не сами боеприпасы.

Примерно в 10:30 Садек положил трубку. Почти сразу же он уехал в аэропорт, отправляясь в плановую поездку в Саудовскую Аравию. Я занялся самым срочным делом: заменой советского персонала 12 батальонов ПВО на египтян. Неожиданно мне позвонил президент. Он приказал мне немедленно явиться к нему вместе с заместителем министра обороны генералом Хасаном.

В 12:30 мы прибыли в резиденцию в Гизе. Там уже был советник президента по вопросам национальной безопасности Хафез Исмаил. По просьбе президента Хасан пустился в подробный рассказ о трудных переговорах в Москве. Президент слушал его без комментариев. Затем он сказал: «Меня информировали, что в вооруженных силах идет широкое обсуждение, организованная дискуссия об отношениях с Советским Союзом. Офицеры говорят солдатам, что Советский Союз настаивает на оплате оружия в твердой валюте; что есть тайное соглашение с Советским Союзом о предоставлении ему военно-морских баз; и что Управление разведки хочет знать мнение офицеров и солдат по обоим вопросам». Он сказал, что об этом ему поведал офицер полиции (он имел в виду сотрудника Управления тайных расследований) и позвал его из приемной, чтобы тот повторил свой рассказ. Офицер сказал, что он узнал об этом «от одного друга» в воинской части.

Президент сказал, что все должны понимать следующее: наша дружба с Советским Союзом обусловлена стратегической необходимостью. Нам необходимо ее поддерживать. Это наш единственный козырь, который мы вскоре разыграем. Что касается баз, мы предоставляем в распоряжение Советов некоторые объекты, но базы — никогда. Наконец, сведения, сообщаемые Верховному совету Вооруженных сил не должны ни в коем случае передаваться или обсуждаться на более низком уровне.

После этого генерала Хасан покинул кабинет. Я остался, чтобы поговорить о других делах. Вопрос о том, как мы сможем получить нужные нам вооружения, остался нерешенным.

Сказ о двух союзниках

23 марта: с уведомлением за очень короткий срок в Каир прибыла делегация Ирака во главе с вице-президентом Саддамом Хусейном. Решение о приезде, в особенности такой важной фигуры, было знаменательным. За кулисами иракской политики сильной фигурой был именно Саддам Хусейн. Мы спешно собрались, чтобы определить нашу позицию по тем вопросам, которые могли быть поставлены. Присутствовали: вице-президент Махмуд Фавзи, советник по вопросам национальной безопасности Хафез Исмаил, министр внутренних дел Мамдух Салем, министр иностранных дел Мурад Галеб, я, замминистра иностранных дел и посол Египта в Ираке.

Учитывая соперничество Ирака и Сирии, никто из нас не хотел допустить ухудшения отношений с Сирией, которая уже делила с нами бремя ведения войны. Думаю, что посол, естественно, стремился к продвижению сотрудничества и примирению, а большинство остальных подозрительно относились к намерениям Ирака. «Чтобы они ни говорили, я не верю, что они стремятся к единству, — заметил один из присутствующих. — Я также не думаю, что они пошлют войска для участия в войне. У них на уме какие-то партийные маневры».

Я настаивал, чтобы мы попытались. Для меня Ирак означал 250 боевых самолетов, четыре пехотные дивизии и две бронетанковые дивизии. «Если нам удастся заручиться гарантиями в отношении хотя бы части этих войск, они добавят новое измерение нашим вооруженным силам», — сказал я.

Ирак, возможно, захочет знать, кто будет командовать войсками, которые он может послать на сирийский фронт. Также они могут сказать, что пошлют войска после начала войны. Мы должны возражать, что в этом случае они не прибудут вовремя, чтобы быть полезными. Наконец, Ирак может указать на слабость ПВО Сирии: не случится ли так, что военно-воздушные силы Ирака будут уничтожены в результате внезапного нападения, если их отправить на фронт до начала боевых действий? Но из моих переговоров с Сирией я знал, что Сирия готова позволить Ираку создать на территории страны любые авиабазы и установить любое оборудование, которое им нужно для защиты своих частей.

Один раунд переговоров следовал за другим. Нашей делегации было поручено сосредоточиться на вопросе о том, какую помощь Ирак может оказать в войне, и не допускать ничего, что могло бы обидеть Сирию. Иракцы настаивали, что их разногласия с Сирией вполне преодолимы. Единственным положительным результатом было приглашение Саддама Хусейна мне посетить Ирак, как я посетил другие страны, чтобы ознакомиться с его войсками.

Забегая вперед, я могу сказать, что в конце концов поехал в Ирак в конце мая. Это был первый официальный визит высокопоставленного представителя Египта за много лет. (Садат с неохотой разрешил мою поездку. Его мнение об Ираке и президенте Ахмеде Хасане аль-Бакре было не лучше его мнения о короле Хасане, Бумидьене или короле Хусейне). С 26 мая по 2 июня я объехал страну от курдских поселений на севере до Шатт-эль-Араб на юге, места пограничного конфликта с Ираном. Я увидел все важнейшие военные объекты и встретился с тысячами египетских учителей, ученых и специалистов в Багдаде.

В наших переговорах президент Бакр и другие старались внушить мне, что у Ирака две основные проблемы: курды и конфликт с Ираном. Его войска должны быть сосредоточены в этих местах. Кроме того, Ирак представляет собой восточный фланг арабского мира. Необходимо держать войска на востоке тоже. Но при этом иракцы обещали, когда начнется война, отправить значительную часть их войск на фронт. Кроме того, они немедленно займутся ремонтом и переделкой своих самолетов Хокер Хантер, чтобы отправить их на египетский, а не сирийский фронт.

Откровенно говоря, вернувшись в Каир, я думал, что мне нечего представить в результате моей поездки, кроме условных обещаний, типа: «Обстановка на курдских территориях и на границе с Ираном должна быть спокойной». Через несколько дней меня ждал приятный сюрприз. В Каир приехал замминистра обороны генерал Аднан Абдель Джелиль из Генштаба Ирака. Саддам Хусейн собирался во Францию в середине июня и хотел знать, какая техника нам нужна, чтобы Ирак мог закупить ее для нас.

Итак, мы восстановили отношения с Ираком, хоть они и были окрашены осторожностью. Мы предложили выделить в наших штабных колледжах и учебных центрах места для иракских офицеров и рядовых. А Ирак щедро предоставил нам в лондонском банке 7 миллионов фунтов стерлингов для срочных военных закупок на Западе. Обещанная эскадрилья «Хокер Хантеров» начала прибывать в Египет в марте 1973 года.

* * *

У Египта всегда были загадочные отношения с Саудовской Аравией. Даже как начальник Генерального штаба я в них не участвовал, оставаясь сторонним и часто озадаченным наблюдателем. Все контакты поддерживались министрами обороны, но также, в какой-то неизвестной степени, самим президентом или его личным посланником и эмиссаром, д-ром Ашрафом Марваном. Контакты были весьма частыми. Думаю, за время моего пребывания на посту начальника Генштаба, они совершили более 30 поездок в страну. Мне неизвестно, что происходило во время этих визитов.

Странный характер этих отношений хорошо виден на примере случая с самолетами «Лайтнинг». На заседании Совета коллективной обороны арабских государств в ноябре 1971 года было решено, что мы мобилизуем две эскадрильи истребителей-бомбардировщиков «Лайтнинг» в Саудовской Аравии и странах Персидского залива. Когда я вернулся в Каир, мне было сказано, что этим займется Садек. Через несколько недель он сообщил мне, что саудовцы не согласны отправить летчиков вместе с самолетами. Египту придется предоставить своих летчиков. Мне было приказано отправить египетских летчиков в Саудовскую Аравию на обучение, чтобы они могли доставить самолеты в Египет. (Теперь, в марте, выяснилось, что Садат сказал об этом Советам.)

Это было неразумно. Нам не хватало квалифицированных летчиков, а не самолетов. При том, что 100 советских летчиков уже летали на наших самолетах, как могли мы выделить 10–15 своих пилотов для отправки в Саудовскую Аравию? (А утверждение Садата, что «Лайтнинги» могут заменить Ту-22, было такой же чепухой.) Но решение было принято, и 2 мая 1972 года первая группа из семи летчиков отправилась в Саудовскую Аравию.

Это оказалось пустой тратой времени. Возникло такое множество проблем с обслуживанием самолетов и стандартами обучения, что, потеряв почти год, наши летчики вернулись в Египет. Самолеты так никогда и не поступили.

Однако это никак не отразилось на отношениях с Саудовской Аравией. Чтобы закончить с этим вопросом: в июле 1973 года мне позвонил Марван. Саудовская Аравия собиралась подписать контракт от нашего имени на покупку вертолетов Си Кинг и 32 самолетов «Мираж». Марван сказал, что сумма, выделенная на закупку боеприпасов для бортовых пулеметов, слишком велика — 35 миллионов долларов США — и ее надо сократить. Когда я переговорил с генералом Хосни Мубараком, новым командующим ВВС, он сказал, что не запрашивал боеприпасов. Мы просто посмотрели друг на друга.

В той же беседе было еще два сюрприза. Марван сказал, что король Фейсал решил подарить Садату вертолет. Он просит послать летчиков для доставки его в Египте. Когда я упомянул это Мубараку, он сказал, что уже послал людей осмотреть его. Это был вертолет Огуста Белл L-13, одномоторный и со скольжением при посадке. Мубарак полагал, что президент Садат должен от него отказаться, как от неподобающе скромного.

Последний сюрприз: «Отныне, — сказал Марван, — все контакты между Египтом и Саудовской Аравией будут осуществляться непосредственно между президентом Садатом и королем Фейсалом, а не между министрами обороны».

«Зачем вы мне об этом говорите? — спросил я. — Разве вы не должны сказать об этом министру?»

«Конечно, — ответил Марван. — Я так и сделаю, когда он вернется из поездки, тебе я говорю для сведения».

Что происходило? Я так и не узнал. Но я знаю, что мы не получили ни вертолетов «Си Кинг», ни «Миражей», о которых говорил Марван.

Столкновение с Садеком

20 апреля: самое серьезное мое столкновение с Садеком. Не ожидал, что причиной станут не отношения с Советами и не принципы управления войсками. Вопрос касался законности действий.

После того, как Совет коллективной обороны арабских государств единогласно проголосовал за мой план закупки двух судов для составления морских карт наших прибрежных вод, я, как заместитель Генерального секретаря этой организации, должен был выполнить это решение. Я решил послать генерала Абдель Рауфа в Британию для совершения сделки. Рауф был египетским военным, временно откомандированным из его полка для работы в Лиге арабских государств в качестве начальника штаба Объединенного командования арабскими силами. В его задачу входило повышение роли этого органа. Рауф отправился в Лондон и в аэропорту Каира по прямому указанию Садека был арестован агентами Управления разведки. С ним обошлись, как с пытающимся сбежать уголовником, и отобрали его паспорт. Это было вопиющим нарушением того правила, что сотрудники Лиги арабских государств, выполняющие поручения Лиги, пользовались дипломатической неприкосновенностью. К тому же Садек сам голосовал за решение, которое должен быть выполнить Рауф. Его задержание было намеренным вызовом со стороны Садека моей свободе действий, как заместителя Генерального секретаря Лиги.

Я узнал об этом, когда вернулся в свой кабинет с полевого учения в 17.30. В 20.00 я уже был в кабинете Садека. Это был самый тяжелый разговор между двумя старыми друзьями, не говоря уже о том, что один был министром обороны, а другой — начальником Генштаба. Для меня это была последняя капля.

Я сказал, что нам надо поговорить с президентом. Это не может так продолжаться.

«Хорошая мысль, — прокричал Садек, разъяренный, как и я, — в субботу мы вместе поедем к президенту и попросим его выбрать, который из нас останется в вооруженных силах».

На следующий день, в пятницу (выходной в арабских странах) Садек, все еще не имея на то полномочий, уволил Рауфа с его поста в Объединенном командовании арабскими силами и отправил телеграмму в Лондон, отзывая средства, депонированные для оплаты контракта.

23 апреля, 11.30: Садек и я предстали перед президентом в его резиденции в Гизе. Я рассказал все, включая инцидент с Рауфом и попытки Садека не допустить меня в Управление разведки и Управление кадров. «Г-н президент, — сказал я, — в таком положении, когда эти два управления находятся исключительно под контролем генерала Садека, я не могу отвечать за безопасность в вооруженных силах» — вежливое выражение, означающее возможность переворота. Подробно изложив суть нашего спора по поводу использования танков Т-62, я высказал свою точку зрения. Для меня было не важно, что мы в чем-то не согласны. Меня беспокоило то, что Садек явно верил, что на мои взгляды влияют Советы, с которыми я их согласую.

Слушая ответ Садека со всей возможной объективностью, я решил, что он неубедителен. Что касается Рауфа, он от прямого ответа уклонился: ставил под вопрос способ оплаты, говорил, что разведка много знает о Рауфе, что он приказал провести расследование и обещал представить результаты президенту через несколько дней. Что касается Управления разведки, он согласился, что меня надо обо всем ставить в известность, но отстаивал свое право делать то, что считает нужным, не советуясь со мной. По вопросу о карьерном росте офицеров он сказал, что имеет право утверждать решение комитета и что вообще он вмешивался в эти дела только раз или два.

Я прервал его: «Это вопрос принципиальный. Чтобы изменить решение комитета в составе 15 генералов, у тебя должна быть более веская причина, чем личное мнение. Будущее любого офицера не должно зависеть от одного человека».

«Видите, г-н президент, — сказал Садек, — он пытается ущемить мои права».

Когда разговор зашел о танках Т-62, мои подозрения подтвердились. Садек высказался в том смысле, что я всегда против него и на стороне русских.

Как всегда, президент ничего не решил. «Мохаммед, — сказал он Садеку, — ты должен сообщать Сааду обо всем, что происходит в Управлении разведки и Управлении кадров. Он делит с тобой ответственность».

Но когда он обратился ко мне, было ясно, что слова Садека оказали на него влияние. «Послушай, Саад, тебе надо быть осторожнее, — сказал Садат. — Русские тебя обманут. Теперь все против них, и зная это, они попытаются использовать тебя. Ты окажешься в проигрыше».

«Г-н президент, — повторил я, — если я согласен с русскими по отдельным вопросам, это не следует воспринимать как то, что я нахожусь с ними в сговоре против кого-либо. Я всегда говорю то, что считаю правильным для моей страны, неважно, на чьей стороне я оказываюсь».

«Знаю, знаю, — отвечал президент. — Я знаю, что ты патриот и никогда ничего не предпримешь против своей страны. Но я боюсь, что тебя могут обмануть и увести в сторону».

Итак, после трехчасовой беседы никакого решения принято не было. Несколько недель все шло гладко, затем ситуация ухудшилась. Тем временем расследование по делу Рауфа, которое Садек обещал президенту провести, шло в направлении поиска доказательств финансового скандала, в чем преемник Рауфа, назначенный Садеком, усердно оказывал помощь. В конце концов, Рауфа смогли обвинить только в том, что он звонил дочери в США по служебному телефону, купил авторучку на казенные деньги и тому подобных мелочах.

Я не склонен прощать прегрешения. Я не одобряю любые финансовые нарушения. Но я не мог не сравнивать «преступления» Рауфа с теми вольностями, которые позволяли себе члены нашего руководства. Что такое один телефонный звонок по сравнению с постоянно действующей линией связи с Европой? Что такое авторучка по сравнению с использованием государственного самолета для личных поездок в Париж, Рим или Лондон? Почему обычные суточные при поездках в Европу составляют 10 фунтов стерлингов, но у некоторых лиц есть открытые счета более чем на 200 фунтов в день? Когда придет время, я расскажу о еще более серьезных проявлениях коррупции. Мое мнение таково, что, как показал инцидент с Рауфом, сегодня в Египте власть дает человеку право на все, что угодно, и позволяет уничтожать противников на основе пустяковых, иногда сфабрикованных обвинений.

* * *

27 апреля — 10 мая: президент опять уехал в Москву, второй раз менее чем за три месяца и на самый долгий срок. Знаменательно, что Садек с ним не поехал. Что бы президент ни говорил мне наедине, на людях он оставался другом и защитником советского присутствия в Египте, а Садек был врагом № 1 Советов. По иронии судьбы, пока президент был в Москве, Садеку и мне в Каире пришлось разбираться с двумя инцидентами, которые действительно обострили отношения с русскими.

Первый случился, когда советская миссия уведомила нас, что средиземноморский флот проводит маневры и хотел бы 8 мая произвести высадку войск в районе Мерса Матрух и вывести их на следующий день. По очевидным причинам министр обороны немедленно в этой просьбе отказал.

Следующий инцидент был более пустячным, но он оставил неприятный осадок.

8 мая, 17.00: Когда прибыл главный советский советник Окунев, я находился в штабе Центрального округа, наблюдая за проходящими учениями. Окунев пожаловался, что в каирском аэропорту таможенники не дружески относятся к персоналу, возвращающемуся в Советский Союз. Некоторые военнослужащие, сказал Окунев, везут с собой кольцо или браслет для жены или любимой, но такие мелочи не должны считаться контрабандой. Я позвонил директору Управления разведки. Он сказал мне, что все серьезнее, чем кажется. Замечено, что советские военнослужащие уже несколько недель скупают золото в больших количествах.

Неохотно уехав с учений, вместе с Окуневым я вернулся в Генштаб, чтобы спустить все на тормозах и уладить дело. Не прошло и полчаса, как прибыл Садек, а за ним генерал Хасан Герейтли, статс-секретарь Министерства обороны.

Садек пытался одновременно объяснять Окуневу, что он не властен над таможней, и шептать мне и Герейтли, что по его сведениям русские хотят вывезти около 100 кг золота. Он предложил Окуневу, чтобы его люди заполнили таможенные декларации, передали все золото таможне и уехали, а Окунев, как ответственное лицо, должен заверить их, что они вернутся, если того потребует суд. Когда все утихнет, Садек пообещал уладить этот вопрос. Окунев повторил, что его людям нечего декларировать, и, если им придется отдать украшения, купленные как сувениры, за год или более службы в Египте, они будут горько разочарованы.

Спор продолжался без результата, пока Садеку кто-то не позвонил. Он стал более сговорчивым. То же лицо позвонило ему еще раз. Отношение Садека полностью изменилось. Теперь меня отправили в аэропорт, чтобы решить эту проблему. Я не хотел участвовать в этом неприятном мелком инциденте, поэтому вместо меня поехал Герейтли. Садек так и не сказал, кто ему звонил, а я не спрашивал. Но он называл звонившего «Мохаммед», из чего я заключил, что это был советник президента по вопросам национальной безопасности, Мохаммед Хафез Исмаил.

Этим же вечером мы были приглашены в советское посольство на прием по случаю Дня победы. Но, когда я покинул Садека и Окунева около 19.00, у меня не было никакого желания туда идти. Велев моему секретарю принести мои извинения, я вернулся на учения.

На следующий день я узнал, что советским служащим, конечно, разрешили вывезти все, что у них было. Мне передали список. У 71 советского служащего было: 75 колец, 45 колец-печаток, 41 пара серег, 26 ожерелий, семь браслетов и три броши. Общий вес золота составлял менее полутора килограммов, чуть больше 25 граммов на человека. Вот чего стоили сведения Управления разведки о «больших количествах золота» и слова Садека о «100 килограммах». Со всех точек зрения этот случай оставил неприятный осадок.

14 мая: в Каир прибыл маршал Гречко. В 19.00 президент принял Гречко и советского посла Виноградова. На встрече не присутствовали ни Садек, ни министр иностранных дел д-р Мурад Галеб.

Планировалось, что встреча продлится один час. Затем Гречко собирался нанести визит вежливости Садеку в его доме в Замалеке, прежде чем отправиться на обед в его честь в Офицерском клубе неподалеку. Но Гречко пробыл с президентом до 23:00, и когда он наконец приехал к Садеку, то весело сказал ему: «У меня ничего не осталось. Президент опустошил мои карманы».

«Что ж, — сказал Садек, — надеюсь, он нашел в них все, что нам нужно».

За обедом договорились, что на следующий день генерал Хасан, как обычно, подпишет новые контракты на поставки оружия. Но, когда, улучив момент наедине с Садеком, я спросил его, что будет в контракте, он поклялся, что ничего не знает.

15 мая: Я приехал к Садеку. Пришел Хасан, чтобы сообщить нам, что предлагают Советы:

— 16 самолетов Су-17, с поставкой четырех в следующем месяце и остальных до конца года;

— 8 батальонов ЗРК-3 «Печора»;

— 200 танков Т-62, с поставкой половины количества в 1972 году и остальных в 1973;

— бригаду ЗРК «КВАДРАТ», с поставкой в 1973 году;

— запчасти и разное оборудование.

Я спросил Хасана о цене и условиях поставки танков Т-62. Он не знал. После его ухода я сказал Садеку: «Ты должен выяснить у президента условия Советов и сообщить их Хасану». Садек позвонил президенту. То, что он услышал, так его поразило, что он, жестом пригласив меня слушать, начал повторять слова президента: «Не обсуждать цены… Не обсуждать даты поставки… Мы договорились о поставке 60 танков немедленно, то есть в июне; еще 60 прибудут до конца 1972 года; остальные 80 в течение 1973 года… а бригада средств КВАДРАТ прибудет в 1972 году». Положив трубку, Садек беспомощно посмотрел на меня. «Ты слышал наш разговор, — сказал он. Перед Аллахом и историей ты мой единственный свидетель. Я должен подписать договор, не обсуждая цены и сроки поставки. По крайней мере, я постараюсь надавить на них, чтобы получить все до конца года. Но, если они не согласятся, — он пожал плечами, — я все равно подпишу».

«Можешь на меня рассчитывать, — сказал я. — Я скажу правду». (Я записал наш разговор в моем карманном дневнике, как только покинул кабинет Садека).

Позже я узнал, что Советы сняли свое требование полной оплаты в твердой валюте. Оплата должна была производиться по-старому. Но я до сих пор не знаю точно, что произошло между Садатом и советскими руководителями. Однако я рассудил, что Советский Союз согласился на поставки только ради сохранения своих позиций перед встречей на высшем уровне Никсон-Брежнев, назначенной на 20 мая в Москве. Я уверен, что в ответ Садат сказал русским, что больше всего египетско-советским отношениям мешает генерал Садек, и пообещал уволить его в первый удобный момент.

* * *

В этот день наше руководство еще раз показало, как оно действует. Чтобы отметить заключение сделки, на одной из наших авиабаз прошли показательные полеты МиГ-25 и Су-17, после которых Садат вручил маршалу Гречко наш орден Звезда Почета, а маршалу Кутахову, командующему ВВС Советского Союза, сопровождающему Гречко, орден Военная звезда. Затем вышло коммюнике, в котором утверждалось, что в Египте есть самолеты, способные летать на высоте 10 км со скоростью более 3 000 км в час, и что теперь у нас есть истребители-бомбардировщики дальнего действия.

Все это не соответствовало действительности. МиГ-25 обладали такими техническими характеристиками; и четыре таких самолета базировались в Египте. Но Советы никогда не предлагали продать их нам и не намекали, что могут это сделать. Когда бы мы ни поднимали этот вопрос, они неизменно отвечали: «Не беспокойтесь, самолеты уже здесь и используются в наших общих целях». (МиГ-25 — более совершенные самолеты, чем любые машины на вооружении Израиля и США. Поэтому я думаю, что Советы считали их продажу Египту рискованной в плане безопасности, и что она может привести к наращиванию гонки вооружений в регионе). Что же до восхваляемых «истребителей-бомбардировщиков дальнего действия», я спросил о них нашего нового командующего ВВС генерала Хосни Мубарака. Су-17 должны были заменить Ту-22, о которых договорились в феврале. Ту-22 были слишком дороги, а изучив их технические характеристики, мы утратили к ним интерес. Но, по мнению Мубарака, Су-17 мало чем превосходили имеющиеся у нас Су-7. Эскадрилья Су-17 никак не могла существенно изменить боеспособность наших ВВС. В любом случае они не войдут в строй до конца 1972 года.

Читая коммюнике, я не пытался понять, кого мы хотим обмануть. Уж конечно не американцев и не израильтян. Благодаря своим совершенным средствам наблюдения США скоро узнают, что у нас есть. И если захотят, используют это коммюнике как предлог для поставки Израилю еще более совершенного оружия, оставив Египет вновь далеко позади. Единственные, кого мы могли обмануть, были египтяне и их арабские товарищи. А пользу из этого извлекли Советы, которым эта ложь добавляла престижа.

16 мая: однако польза для Советов оказалась более ощутимой. Чтобы довершить обман, два МиГ-25 отправились с разведывательным заданием вдоль Синая от Порт-Фуада на севере до Рас Насрани на южной оконечности полуострова. Они вылетели в 10:00 часов и завершили полет в 10.35. Два Фантома противника поднялись на перехват с базы в Мелесе в центре Синая, и еще два с авиабазы Рас Насрани на юге. Но американские ракеты класса «воздух-воздух» «Спэрроу», которые они выпустили, не имели шансов догнать МиГ и. Одна ракета, выпущенная с базы в Мелесе, упала на землю к западу от канала, и ее подобрали наши войска. Мы включили отчет об этом в наш ежедневный доклад президенту о состоянии вооруженных сил от 17 мая. Тот приказал отдать ее Советам, которые были в восторге.

Высылка русских

6 июня: совещание в узком кругу Верховного совета Вооруженных сил, созванное президентом в его резиденции в Барраже. Садек, я, Хасан (замминистра), Мохаммаед Али Фахми (ПВО), Махмуд Фахми (ВМС), Массири (начальник штаба ВВС, заменяющий Мубарака), Мехрез (Управление разведки), Гамасси (начальник оперативного управления), Хабир (командующий Центральным округом), Гохар (замминистра по организационным вопросам), Герейтли (секретарь Минобороны).

Садек просит Гамасси прочитать доклад, подготовленный генералом Ахмедом Исмаилом Али, директором Национальной службы разведки, и представленный президенту. Выводы этого доклада сводились к тому, что преимущество противника, особенно в воздухе, было таким, что египетские Вооруженные силы не в состоянии провести успешную наступательную операцию. Затем выступил президент: «Мы должны отличать политиков от военных. Вы, как военные, должны сосредоточить свои усилия на подготовке войск к предстоящей битве. Я знаю, и генерал Садек со мной согласен, что мы не можем начать войну, если у нас не будет возможности воспрепятствовать израильским налетам на наши внутренние районы [то есть если у нас не будет ВВС, способных нанести ответные удары по Израилю]. Наша проблема в том, что мы будем делать, если по политическим причинам нам придется начать войну до того, как у нас появится возможность такого сдерживания противника?»

Следующим выступил я: — «Нельзя отрицать факты, содержащиеся в докладе. Учитывая его предпосылки, выводы неоспоримы. Что касается меня, я сомневаюсь в предпосылках. Если мы будем брать за основу наших планов наличие необходимых военно-воздушных сил, нам придется откладывать войну на годы и годы. Невозможно даже предсказать срок. На самом деле я считаю, что разрыв между нашими ВВС и ВВС противника будет скорее увеличиваться, а не уменьшаться, что бы мы ни делали сейчас. Стратегия американцев состоит в том, чтобы поддерживать превосходство Израиля в воздухе над всеми арабскими фронтовыми государствами вместе взятыми. У нас же проблемы с получением необходимых самолетов из Советского Союза. Даже если нам их поставят, противник просто получит еще более совершенную технику от США. Так оно и пойдет. Кроме того, противник имеет возможность осваивать новые самолеты быстрее, чем мы. Таким образом, он всегда сможет, по крайней мере, сохранить существующий разрыв и, возможно, увеличить его.

У нас нет другого выбора, как готовиться к войне в условиях превосходства противника в воздухе. Мы можем это сделать, противопоставив их превосходству в воздухе наши ЗРК».

Мессири (ВВС): — «Я полностью согласен с генералом Шазли».

Президент (с шутливой яростью): — «Мессири, клянусь Аллахом, если на этот раз ВВС не справятся со своей задачей, я лично повешу тебя на одном из деревьев в этом саду». (См. Приложение «Комментарии к совещаниям у Садата»).

8-13 июня: генерал Садек в Москве.

20 июня: Садек созвал небольшое совещание с участием меня, командующих ВВС, ПВО, ВМС, Второй и Третьей полевых армий и директора Управления разведки.

Перед выступлением Садека директор Управления разведки рассказал о репортаже советского журналиста, который во время посещения наших полевых частей задавал провокационные вопросы: «У Израиля есть современное оружие. Когда мы поставляем вам оружие такого же класса, вы узнаете, что у Израиля появляется еще более современное оружие, и тогда обращаетесь к нам с новыми просьбами. Разрыв между вами и Израилем не исчезнет. Он может даже увеличиться. Означает ли это, что вы никогда не начнете войну? Почему народ Вьетнама может сражаться таким же оружием против самих американцев?»

Садек бросил на меня взгляд. «Об этом говорит генерал Саад эль-Шазли» — было все, что он сказал. (После совещания ко мне подошли генералы Саад Мамун и Абдель Мунейм Васел, командующие Второй и Третьей армиями, и спросили, что Садек имел в виду. Я рассказал им о совещании 6 июня).

Докладывая о своей поездке в Советский Союз, Садек сказал, что, по словам Гречко, Египет должен готовить свои вооруженные силы, гражданское население и страну в целом к длительной войне. И Египту будут поставлены вооружения для победы. Затем высказался Брежнев:

ПЕРВОЕ: в Египте неспокойное внутреннее положение. Одни смотрят на восток, другие — на запад.

ВТОРОЕ: положение на Ближнем востоке сложное. Израиль предлагает решения, которые неприемлемы для наших стран.

ТРЕТЬЕ: Советский Союз считает, что то, что отнято силой, можно вернуть только силой. СССР будет помогать Египту.

ЧЕТВЕРТОЕ: наши две страны должны вместе действовать в рамках резолюции 242 ООН.

ПЯТОЕ: чтобы вернуть себе захваченную противником территорию, сначала надо создать силы обороны. Затем надо создавать силы наступления. Но до этого необходимо четко представлять себе, какие силы будут фактически участвовать в войне.

ШЕСТОЕ: присутствие советских советников в Египте является международной необходимостью.

СЕДЬМОЕ: Советский Союз никогда не подпишет какое-либо соглашение с США в ущерб Египту.

ВОСЬМОЕ: Освобождение территории Египта является делом самого Египта. Также Египет обязан помочь своим братьям в Сирии.

У Садека сложилось неважное впечатление от поездки в Москву. Политика СССР не изменилась. С другой стороны, Москва хотела, чтобы до президентских выборов в США в ноябре международная обстановка оставалась спокойной. Если Никсона выберут на второй срок, как того ожидала Москва, напряжение спадет, и Советский Союз будет потихоньку поставлять нам оружие в надежде достичь мирного урегулирования совместными усилиями с Вашингтоном. Пока что они озабочены внутренней обстановкой в Египте и безопасностью своего положения. Они просят египетское руководство удалить всех, кого можно считать антисоветчиками[4].

9 июля: посольство Саудовской Аравии. Обед в часть министра обороны принца Султана. Также присутствовали Садек и Хасан. В разгар веселья Садек отвел нас обоих в угол. «Президент решил выслать русских», — сказал он.

«Он позвонил мне в прошлую пятницу [7 июля] и сказал: — „Какие у тебя планы на сегодня?“ „Никаких, господин президент, — ответил я, — кроме посещения мечети для молитвы днем и обеда сегодня вечером“. „Почему бы тебе не приехать ко мне в Барраж? — сказал он. — Ты сможешь помолиться и здесь“. „Хорошо, господин президент, я немедленно выезжаю“, — ответил я. Когда я приехал, он сказал мне, что решил выслать русских советников и военных из Египта и что он объявит об этом решении через несколько дней, но сначала хотел проинформировать меня, чтобы я мог принять необходимые меры предосторожности. Он велел никому об этом не говорить. Последние 48 часов я спорил сам с собой. Сегодня я решил рассказать вам двоим, поскольку я понял, что другие присутствующие здесь об этом, вероятно, знают».

Я был поражен: «Но ты должен понимать, насколько опасно такое решение, — сказал я. — „Все мы это понимаем. Нет сомнений, что это повлияет на наши боевые возможности. Советские военные части играют важную роль в нашей противовоздушной обороне и электронной войне“».

Вдруг я понял, что даже Садек, главный противник Советов в Египте, не радовался этому решению. «Знаю, — сказал он. — Я пытался убедить президента не делать этого. Но не смог. Он просто сказал: „Мое решение окончательно. Я позвал тебя, чтобы сообщить о нем, а не для обсуждения“. Садек был озадачен: — „Я всегда говорил, что мы должны оказывать на них давление, чтобы получить, что нам нужно. Но я никогда не думал, что мы зайдем так далеко“». Хасан был также удивлен.

Я задумался об одном из замечаний Брежнева, которые Садек изложил нам в прошлом месяце: «Присутствие советских советников в Египте является международной необходимостью». По моему опыту, Советы ничего не говорят и не делают без причины. Я пришел к выводу, что советская разведка пронюхала о назревавшем решении. Другая загадка для меня была: почему сейчас? Было ли это импульсивным ответом на какое-то изменение советской позиции? Если да, то на какое именно? Или же он принял принципиальное решение уже давно и просто ждал подходящего момента для его осуществления? Если так, кто в Египте и за его пределами знал о решении президента? (В своих мемуарах Садат объясняет свое решение необходимостью незамедлительного ответа на резкий демарш СССР. Но в свете всего, что случилось за прошедшие семь лет, я уверен, что это решение было рассчитанным и согласованным с другими лицами, чью роль Садат все еще тщательно скрывает).

16 июля: решение Садата объявлено в войсках. Оно должно вступить в силу на следующий день.

17 июля: собрались Садек, Окунев и я. Тема: возвращение на родину советского персонала. В Египте находились четыре категории военнослужащих, некоторые из которых были более важны, чем другие. Прежде всего, у нас было 870 советских «советников». Они в буквальном смысле консультировали нас по вопросам тактики, обучения и административным вопросам. Их отъезд большого значения не имел. Во-вторых, у нас было более 100 «экспертов» — технических специалистов, которые обучали наших людей пользоваться новым оружием и техникой, от танков Т-62 до новых приборов ночного видения. Их отъезд до того, как будет закончено обучение, поставит нас в очень трудное положение. Наконец, у нас были «дружественные войска» — две группы войск. Одна включала советские части, обслуживающие вооружения и технику, уже купленные Египтом и находящиеся в нашей собственности. Эти войска включали две бригады истребителей и все еще существенную часть системы ПВО. Другая группа военнослужащих обслуживала технику, которая все еще принадлежала Советскому Союзу: другими словами, советские воинские части по личному составу и вооружениям. Часть этих вооружений мы в тот момент покупали: например, бригаду средств «КВАДРАТ» (ЗРК-6). Но в других частях была техника, которую Советы всегда отказывались нам продать: четыре МиГ-25, средства РЭБ и электронной разведки и создания помех.

Стараясь придерживаться жестких указаний президента, и в то же время пытаясь минимизировать ущерб для наших боевых возможностей, Садек и я предложили Окуневу рассматривать каждую категорию отдельно. Контракты с советниками и экспертами будут расторгнуты немедленно. Дружественные войсковые части, обслуживающие технику, приобретенную Египтом, должны передать ее нашим людям в течение недели. Но те части, где есть советская техника, которую мы не можем ни заменить на другую, ни найти персонал для работы с ней, должны оставаться в Египте, при условии, что теперь они будут находиться под контролем египетского командования.

Весь советский персонал, чей отъезд, согласованный с нами, откладывался до 1 августа, тем не менее, должен был немедленно прекратить работу в Египте.

Это была отчаянная попытка. Окунев был согласен сотрудничать с нами. Он принял все условия, кроме самого важного — что останутся те, кого мы не можем заменить. Он сказал, что у него приказ вывезти всех. Но он обещал передать нашу просьбу и последующий ответ. (Никого не удивило, что ответ был отрицательным).

Оставляя в стороне политику, надо сказать, что организация отъезда русских была утомительным делом. В Египте было почти 8 000 советских военнослужащих, включая советников, экспертов, личный состав полевых частей и их семьи. Общее число служащих советских частей (обслуживающих египетскую и советскую технику) составляло 6 014 человек, включая персонал ВВС, ПВО и частей РЭБ. Мы предложили помощь транспортными средствами, но Окунев сказал, что у него строгий приказ выполнить задачу только собственными средствами.

В течение следующих двух недель на меня сыпались проблемы в виде рапортов и телефонных звонков. Звонили из каждого вида войск, сообщая о новых проблемах или прося указаний. «Русские демонтируют РЛС на авиабазах в Бени-Суэйфе и Бейр Арида. Что делать?». «Русские забирают тонны запчастей из подразделений, в которых передают нам технику. Что делать?». Тем временем звонил Окунев, чтобы сообщить, что пока русские паковали оборудование авиачасти вблизи Асуана, «исчезли» одни из их самых современных ракет класса «воздух-воздух», которых не было у египетских ВВС.

Всем, кто звонил, я внушал одно-единственное правило: русские имеют право забрать все, что является собственностью Советов. У нас остается только то, что оговорено в контрактах с ними. Когда я вспоминаю, что за весь этот ужасный период времени не произошло ни одного серьезного инцидента, меня охватывает гордость, окрашенная грустью, за то, что высшее командование Египта и СССР одинаково стремилось решать вопросы, поставленные горячими молодыми офицерами обеих сторон.

К концу июля морем или по воздуху отбыли только 2 590 военнослужащих из общего числа 7 752 человека. С 28 июля по 11 августа мы приостановили занятия в военном колледже, временно приспособив его под общежитие для тех, кто не мог уехать до крайнего срока 1 августа. Остальные 5162 — а именно, 529 советников и членов их семей и 4 633 военнослужащих дружественных войск — были репатриированы в первой половине августа.

Затем мы начали работу по восполнению потерь. Мы потеряли четыре самолета МиГ-25, электронное оборудование СМАЛЬТА по созданию помех для системы наведения ракет класса «земля-воздух» «Хок» противника, оборудование ТАКАН, которое создавало помехи бортовым радарам самолетов противника, и советское оборудование дивизиона электронной разведки и создания помех.

15 августа: последнюю проблему представляли собой батареи средств КВАДРАТ, которые принадлежали русским и ими же обслуживались; они защищали высотную плотину в Асуане. Мы уже подписали контракт на приобретение двух бригад этих средств, так что Советы не считали их секретными и предложили передать нам. Не имея достаточно персонала для их использования, мы отказались. Однако в отсутствие достаточных сил ВВС эти мобильные ЗРК играли центральную роль в нашем планировании наступления, так что нам пришлось пересмотреть свое решение. Итак, генерал Садек созвал совещание с участием меня, Фахми (ПВО) и Окунева для его пересмотра. Садек сказал Окуневу, что президент теперь согласен, чтобы бригада КВАДРАТ оставалась в Египте до конца 1972 года при условии, что она не будет участвовать в операции, то есть не будет делать ничего, кроме обучения египтян. Окунев сказал, что он должен проконсультироваться с Москвой.

29 августа: ничего не получилось. Командующий Асуанским военным округом позвонил и сказал, что русские демонтируют свои установки КВАДРАТ. Окунев это решение мне подтвердил.

30 августа: я позвонил президенту и доложил ему о решении Советов. «Счастливого пути», — все, что он сказал.

Пустые хлопоты

После отъезда русских еще важнее стало тесное сотрудничество с нашими арабскими соседями. Но в следующем месяце, к сожалению, в полной мере обозначилось расхождение между теорией и реальностью.

9-13 сентября: Совет Лиги арабских государств, собравшийся в Каире на 58-е заседание, решил создать комитет министров обороны и иностранных дел пяти стран для изучения способов укрепления сотрудничества в борьбе. Были предложения провести следующее заседание Совета коллективной обороны арабских государств в конце года.

(Число членов Комитета увеличивалось, пока в него не вошли 13 из 19 членов Лиги арабских государств, так что он сам по себе стал мини-Советом коллективной обороны). Комитет должен был подтвердить выделение войск нефронтовыми арабскими государствами согласно предложенному мной плану.

27 сентября: однако почти сразу же мы стали свидетелями того, как, несмотря на все комитеты, личные отношения все еще мешали нашему делу. Бригадный генерал Бахр, командующий пехотной бригадой суданской армии, выделенной для нас, пришел, чтобы сообщить мне, что он получил приказ из Хартума вернуть его части домой. Президент Джафар эль-Нимейри разругался с Садатом.

Этим был положен печальный конец развитию дружеских отношений. Когда в ноябре 1971 года мятежники Аньяанья в южном Судане стали реальной угрозой, Египет поставил в Судан около 100 тонн бомб, ракет класса «воздух-земля» и технических специалистов для обучения местных кадров. В благодарность весной 1972 года в Египет прибыла суданская пехотная бригада, и Египту разрешили перевести несколько его учебных центров в Судан, чтобы удалить их из зоны действия израильских ВВС.

Теперь же сотрудничество было разрушено, потому что два человека разошлись во мнениях. (В следующем месяце, во время репатриации суданцев, мы узнали, что у наших слушателей учебных центров в Судане возникают проблемы, так что было принято политическое решение тоже эвакуировать их).

2 октября: еще один пример того, как арабские страны распыляли свои силы. В сентябре в Йемене началась гражданская война. Арабы уже разделились на тех, кто поддерживал Йеменскую Арабскую Республику (Северный Йемен) и Народную Демократическую Республику Йемен (Южный Йемен). От президента позвонил Ашраф Марван. Мы собирались послать бомбардировщики для оказания помощи Северу.

Учитывая катастрофический исход нашего последнего вмешательства в дела Йемена и нашу отчаянную нужду в каждой единице техники, я не поверил своим ушам. Но, когда я позвонил президенту, он подтвердил приказ послать пять МиГ-17 и четыре бомбардировщика Ил-28. Самолеты надо было отправить в Сану в Йемене через Джидду в Саудовской Аравии. Наши летчики не должны были принимать участие в боевых действиях, их задачей было только обучать йеменцев. В тот же день йеменские летчики повели наши истребители на юг. Ил-28, пилотируемые египтянами, вылетели через два дня. (Двумя неделями позже, 15 октября, было принято еще одно политическое решение: отправить 22 танка Т-34 — к счастью, без экипажей).

Почему? Было ли это той ценой, которую мы заплатили за какую-то сделку с саудовцами? Я увидел в этом еще один пример того, как арабские вооруженные силы не просто отстраняются от участия в войне, но фактически растрачиваются в сражении с другими арабскими вооруженными силами, которые должны бы быть на фронте.

Последствия

Следует признать, что нам пришлось восстанавливать отношения с Советским Союзом. Даже Садат это осознал. В сентябре наши отношения находились на самом низком уровне. Затем они медленно начали восстанавливаться. Была достигнута договоренность, что министр Сидки поедет в Москву в середине октября. Тем временем Советы начали выяснять, насколько глубоким был разлад между нами. А президент понял, насколько неустойчивым был его режим.

4 октября 1972 года: советские власти попросили разрешения поставить на якорь три морских перевозчика танков в гавани Порт-Саида. Они там базировались всего два месяцев назад и, хотя ушли вместе с другой советской техникой, юридически имели право вернуться. Пятилетнее соглашение о предоставлении военно-морских объектов в пользование русским, подписанное президентом Насером в 1968 году, еще действовало, и его никто не отменял. Но я предположил, что просьба Советов была на самом деле пробным шаром перед приездом Сидки в Москву. Я позвонил президенту, выдвинув в качестве основания нашего согласия предстоящий визит Сидки в Москву. «Ладно, — сказал он. — Наше соглашение о предоставлении им в пользование военно-морских объектов действует до марта 1973 года. Мы можем дать разрешение на этих условиях. Если визит Сидки в Москву будет неудачным, я разорву соглашение и попрошу их уйти». В результате на следующий день, когда жители Порт-Саида проснулись, они вновь увидели вдоль мола знакомые силуэты.

12 октября 18.45: редкий вечер дома. Зазвонил телефон. Генерал-лейтенант Шериф, старший адъютант Президента. В Каир вошли несколько танков, игнорируя сигналы полиции. Создалась реальная угроза для президента, сказал Шериф, потому что он вечером собирается на встречу с членами Ассамблеи. Генералу Садеку уже сообщили. Я помчался в Генштаб, где узнал, что военная полиция уже арестовала вожака и доставила его в штаб Центрального округа. Я поехал туда. Генерал Садек прибыл за несколько минут до меня, и менее чем через полчаса к нам присоединились генерал Абдель Хабир, командующий Центральным округом. Арестованного офицера опознали как капитана Али Хосни Эйда, командира механизированной роты бронетанковой бригады, расквартированной в 16 км. к востоку от Каира.

Садек допрашивал его, а мы с Хабиром время от времени задавали свои вопросы. Капитан рассказал следующую историю: «Моя рота поднялась по тревоге для действий против вражеского десанта — я решил провести учение для подготовки моих солдат. Когда мы его закончили, около 16:00, я подумал, что мы можем проехать в мечеть эль-Хусейн для вечерней молитвы. Мы оставили машины на площади и пошли молиться. Выйдя из мечети, мы были удивлены, когда нас окружила и арестовала военная полиция».

Он заслуживал похвалы, по крайней мере, за оригинальность истории. Но его рассказ был полон пробелов, которые Эйд не мог заполнить. Почему с ним были машины и солдаты из другой роты? Почему он не сообщил командиру батальона о намерении провести учение, чтобы были предприняты обычные меры безопасности? Почему он не реагировал на сигналы военной полиции на окраинах Каира, нарушая установленный порядок, по которому ни одна военная машина не может въехать в Каир без предварительного письменного приказа Генштаба? Наконец, считает ли он нормальным ехать в мечеть на бронированном автомобиле?

Напротив, спутники капитана казались искренне смущенными. Он сказал им, что они проводят учение. Они выехали на двенадцати БМП. Когда они подъехали к военному КПП в Каире, первые семь машин свободно проехали, но полиции удалось остановить остальные пять. Затем капитан повел их на высокой скорости по улицам Каира, передавая по радио сумбурные и невнятные приказы. У командиров четырех машин возникли серьезные сомнения, и они остановились. Когда капитан с оставшимися тремя машинами доехал до площади мечети, они, как он сказал, пошли молиться.

По мере того, как его допрос продолжался, становилось совершенно ясно, что капитан Эйд был религиозным фанатиком. Он прерывал свои ответы, чтобы цитировать Коран, затем пускался в яростное обличение египетского образа жизни, людей, забывших Аллаха, пренебрегающих своими религиозными обязанностями и т. д. (Впоследствии капитан Эйд был отправлен в психиатрическую больницу.)

Обеспокоенный Садек вскоре отбыл, сказав, что он доложит обо всем президенту. Глядя ему вслед, я подумал, что, возможно, президент напомнит ему о моем предупреждении 23 апреля о том, что если Садек будет настаивать на контроле над двумя ключевыми управлениями Генштаба, я не смогу отвечать за безопасность в войсках. Я оказался прав.

16-18 октября: к всеобщему облегчению, визит Сидки в Москву прошел с большим успехом. Советы пообещали поставить нам эскадрилью самолетов МиГ-23 (которая, однако, прибудет в Египте только в последнем квартале 1973 года), одну эскадрилью самолетов Су-20 с поставкой в то же время и, самое главное, бригаду ракет класса «земля-земля» Р-17Е (на западе известных под названием СКАД) с дальностью стрельбы до 250 км. Срок поставки этих вооружений будет определен в начале следующего года. Мы начинали восстанавливать важный для нас союз.

24 октября: решающее заседание Верховного совета Вооруженных сил. Президент созвал его в резиденции в Гизе в 21.00. Тогда генерал Садек сказал, что хочет провести заседание Верховного совета Вооруженных сил до этого в полдень в его кабинете. (В этот день я также проводил свое ежемесячное совещание полевых и штабных командиров. Нам пришлось его закончить в 11:30).

Полуденное совещание с Садеком длилось один час. Почти каждый присутствующий командующий коротко высказался о положении дел, как он его видел, о состоянии его войск и, в частности, о проблемах и трудностях. Вкратце выступление Садека сводилось к следующему: «Я только хочу, чтобы сегодня у президента вы рассказали ему об истинном положении дел. Президент думает, что я преувеличиваю ваши трудности. Он хочет узнать правду от вас». Все обещали высказаться.

Примерно с 20:30 мы начали съезжаться в Гизу. Ровно в 21:00 президент открыл заседание, выступив с довольно длинной речью.

«Мои встречи с руководством Советского Союза в марте и октябре 1971 года и в феврале 1972 года состоялись по моей просьбе. Я посетил Москву в апреле 1972 года по просьбе Советов. Во время моего визита в апреле 1972 года я сказал советскому руководству следующее:

ПЕРВОЕ: наша проблема никогда не будет решена политически, если мы не решим ее военным путем.

ВТОРОЕ: Советскому Союзу потребовалось шесть месяцев, чтобы подготовить и снарядить Индию для войны с Пакистаном. Я прошу вас сделать то же самое для Египта. В 1972 году пройдут выборы в США. Пока они не закончатся, вы не можете заключить какое-либо прочное соглашение с США. Воспользуйтесь оставшимися восемью месяцами 1972 года, поставьте мне, что мне нужно, и затем ведите переговоры с новой администрацией с позиции силы.

ТРЕТЬЕ: Я согласен с вашей стратегией оказания помощи переизбранию Никсона. Будет гораздо удобнее иметь дело с ним, чем с каким-то новым президентом, который будет думать об удержании власти в течение последующих восьми лет.

В мае 1972 года в Египет приехал маршал Гречко. Он посетил показательные полеты М-500 (МиГ-25). Маршал привез с собой коммюнике о его визите, подготовленное Центральным комитетом. Русские хотели вести переговоры с американцами с позиции силы, поэтому я одобрил этот документ. Но я также дал маршалу Гречко письмо для передачи советскому руководству. Я писал, что мне нужны самолеты М-500 (МиГ-25). Мне также нужно военное электронное оборудование. Я также разъяснил им, что никогда не соглашусь на пребывание в Египте советских частей, если они не будут полностью подчинены египетскому командованию.

6 июня я получил послание от Брежнева, в котором он писал, что положение визави с США остается без изменений. Я сказал советскому послу, что хочу получить ответ на письмо, которое передал через Маршала Гречко, и повторил, что я в нем писал.

6 июля мне сообщили, что у советского посла есть ответ, и что он хочет увидеться со мной. Я встретился с ним 8 июля. Но ответ, который мне прочел посол, был неопределенным, и в нем даже не упоминалось про мое письмо, отправленное советскому руководству. Когда он закончил читать, я сказал послу: „Я это послание не принимаю. Я решил прекратить пребывание в Египте всех советских советников и частей с 17 июля“.

Прежде чем обнародовать мое решение, я послал Азиза Сидки [премьер-министра] в Москву для объяснения положения и чтобы предложить совместное заявление о том, что происходит. Москва не согласилась. Они сказали, что это одностороннее решение и поэтому заявление тоже должно быть односторонним. Они все еще думали, что я блефую, несмотря на заверения Азиза Сидки, что это не так. Как вы знаете, после 17 июля мое решение было реализовано.

31 июля я получил послание от Брежнева. Я намеренно не спешил на него ответить. Но 31 августа я, наконец, послал ему мой ответ из десяти пунктов.

Советы попросили президента Хафеза эль-Асада [Сирия] помочь им наладить отношения с нами. По его предложению я согласился отправить д-ра Азиза Сидки в Москву еще раз, и я считаю, что его поездка имела два положительных результата. Первый состоит в том, что мы установили отношения с Советами на новой основе: сотрудничать как друзья, но абсолютно на равных и с полной свободой действий. Второй результат был тот, что Советский Союз согласился поставить нам больше оружия. [Президент огласил тот список, который я уже приводил].

Но поскольку сроки поставки определяет Советский Союз, бразды правления остаются у него. Однако, по крайней мере, русские продемонстрировали свою готовность продолжать регулярные поставки оружия. Это очень важно. В моем последнем письме в Москву от 31 октября я написал им, что считаю 31 октября датой принятия решений о наших отношениях. Итак, Советы знали, когда Сидки был в Москве, что, если они не переменят свое отношение, я разорву договор о дружбе между нами и отменю право использования ими наших портов, что означает, что наши отношения ухудшатся еще больше».

По моему мнению, говоря об общей позиции Советского Союза, президент противоречил сам себе.

«Разрядка, о которой русские и американцы договорились в Москве на встрече на высшем уровне 20 мая, теперь является основой стратегии СССР. Холодная война между блоками стран закончилась, и разрядка будет длиться минимум 20–25 лет. Но разрядка означает, что небольшие державы, такие, как мы, будут раздавлены. Советский Союз не хочет, чтобы мы начинали войну. Они хотят, чтобы мы пришли к мирному урегулированию, потому что знают, что война может привести их к конфронтации с американцами».

Но он также сказал: «Советы не уверены, что мы собираемся сражаться. Вот почему они неохотно предоставляют нам оружие. Во время всех моих встреч с ними их руководство давало мне это понять косвенным образом и намеками — „Когда вы собираетесь воевать? Когда вы поведете себя как мужчины и освободите свои земли?“ Наконец, они открыто сказали это доктору Сидки. Они сказали, что на нашем месте они бы сражались за освобождение своей земли, даже если бы у них были только винтовки. Я уверен, что в узком кругу они выражаются еще более откровенно».

И все же президент сказал, что русские обещали Сидки, что разрядка никогда не повлияет на их отношения с Египтом, и что советская политика и впредь будет направлена на поддержку Египта и на поставки ему вооружений.

Затем он обратился к теме альтернативы войне: «Что касается мирного урегулирования конфликта, мои предложения были совершенно ясными:

ПЕРВОЕ: мы объявим прекращение огня, во время действия которого Израиль отведет свои войска из зоны Суэцкого канала; наши войска перейдут на восточный берег, и движение по каналу будет вновь открыто;

ВТОРОЕ: соглашение о прекращении огня будет действовать шесть месяцев. Если к этому времени мы не придем к окончательному соглашению, тогда у нас будет право прекратить действие соглашения о прекращении огня и вновь предпринимать меры по освобождению нашей территории.

Но американцы стремятся извратить мои предложения. Они согласны на вывод израильских войск, переправу наших войск через канал и открытие судоходства по каналу. Но, хотя они говорят, что все вопросы могут быть решены путем переговоров, они не согласны на установление крайнего срока принятия решений. И Западная Европа трусливо соглашается с ними. Но это совсем не то, что я имел в виду. Если не принять какие-то меры, Израиль может растягивать переговоры на 10, 15, 20 лет. Мы тогда потеряли бы все. Канал, что больше всего интересует Америку и Западную Европу, был бы уже открыт. Мир забыл бы о нашей проблеме. Мы потеряли бы не только нашу территорию, но и дело освобождения Палестины было бы проиграно навеки».

Наконец, президент попытался извлечь некоторые уроки на будущее: «Мы должны прекратить полагаться на внешние поставки вооружений. Мы должны стать способны производить наши собственные истребители-бомбардировщики и вертолеты. Мы должны сами производить небольшие быстроходные корабли и вооружать их самыми мощными ракетами. Мы должны производить танки и гусеничные машины. Мы должны производить самое современное электронное оборудование, и в этой области Великобритания и Франция готовы с нами сотрудничать». Затем он предложил задавать вопросы.

Гамасси (начальник оперативного отдела): «Что думают сирийцы и ливийцы по поводу сражения?»

Садат: «Хафез эль-Асад совершенно убежден, что, что бы мы ни делали, это только улучшит наше нынешнее положение, каковы бы ни были наши жертвы. Сирия сыграет свою роль в сражении; и сирийцы согласны, чтобы действия на двух фронтах координировались из Каира. Скоро генерал Садек поедет в Сирию обсудить детали.

Что касается Ливии, там все наличные силы готовы к бою. Они предоставляют в наше распоряжение эскадрилью Миражей, двадцать четыре самоходные 155-мм пушки, двенадцать 120-мм минометов на гусеничных машинах и сто бронемашин пехоты».

Васел (Третья армия): «Уровень обучения и боеготовности войск очень высок. Но если мы начнем боевые действия в существующих обстоятельствах, мы должны быть готовы к большим потерям. Давайте не забывать, что у противника имеется песчаный вал высотой до 30 метров с огневыми точками, скрытыми в нем вдоль всей длины. Противник способен смести наши наступающие части. Нам нужно, по крайней мере, возвести песчаный вал на нашей стороне, такой же или большей высоты, как израильский. Тогда мы сможем обеспечить огонь прикрытия».

Шазли (никто, кроме президента, Садека и меня не знал о подкреплениях, обещанных другими арабскими странами. Я решил дипломатично напомнить, что теперь, возможно, пришло время призвать их): «Г-н президент, собираетесь ли вы предпринять какие-либо шаги по мобилизации всех арабских ресурсов, или же боевые действия будут вестись только силами Конфедерации Арабских Республик — исключительно Египтом, Сирией и Ливией?»

Президент: — «В основном боевые действия будут вестись Египтом. Вначале другие арабские страны будут держаться в стороне и наблюдать. Затем они столкнутся с отрицательным общественным мнением в своих странах, и их позиция изменится». (Я решил не настаивать, но поднять этот вопрос позже в частном порядке.)

Садек: «Мы должны помнить, что противник способен нанести удары по внутренним районам нашей территории. Мы также должны учитывать, что Израиль с благословения американцев и, возможно, других стран, которые я не хочу называть, может напасть на нас в любой момент. Все они хотят уничтожить Египет и его вооруженные силы, которые представляют собой очень серьезную угрозу для Израиля».

Президент: «Я совершенно согласен. Наиболее подходящий момент для нанесения удара Израилем будет до 7 ноября этого года [дата президентских выборов в США]. Тогда с приходом новой администрации мир забудет об агрессии, и начнутся разговоры о новом прекращении огня».

Хабир (Центральный округ): «Насколько я понимаю, вооруженные силы не получили от русских ничего, что усилило их боевые возможности. Напротив, если учесть обычный расход материальных средств на единицу вооружения и износ, можно утверждать, что наши возможности скорее уменьшаются, чем увеличиваются. В частности, наши военно-воздушные силы не изменились, у них все те же недостатки, что были раньше. Разве это не важный фактор, который надо учесть до того, как мы решим начать войну, особенно принимая во внимание ожидаемые потери?»

Президент: «Вы явно не слушали, когда я анализировал положение. Если бы я так думал, я бы никогда не принял решение 8 июля [выслать русских]. Вопрос, который мы сейчас обсуждаем — это „быть или не быть“. Мы не можем просто обвинять во всем русских. Они вооружили и снарядили целых две полевых армии — конечно, они сами выбирали оружие и технику, но все-таки вооружили их».

Хабир (возвращаясь к вопросу о наступлении): «Если вопрос стоит „быть или не быть“, мы, безусловно, должны мобилизовать все силы, чтобы „быть“. Если мы собираемся начать войну, нам нужно мобилизовать все в стране для войны, как это делается в других странах во время войны».

Президент: «За мобилизацию страны отвечаю я, а не вы. Многие в этой стране еще сомневаются, что война будет. Если все оставить как есть, обстановка на внутреннем фронте будет ухудшаться. Мы должны пойти на рассчитанный риск».

Хабир: «Рассчитанный риск? Почему бы не исключить риск полностью?»

Наваль Саид (генерал-квартирмейстер): «Является ли нашей целью освобождение оккупированных территорий или мы возобновим военные действия для того, чтобы иметь лучшие шансы для политического урегулирования?»

Президент: «Я сказал министру в августе: прервем действие соглашения о прекращении огня».

Хасан (вице-президент): «Мы можем провести ограниченное наступление. Но фактор неопределенности при боевых действиях таков, что, что бы мы ни планировали, оно может перейти в полномасштабную войну. Даже если этого не случится, мы можем добиться успеха на начальном этапе наступления, но затем, без сомнения, противник вынудит нас перейти к обороне. Конечный результат может быть тот, что позиции израильтян будут сильнее наших. Они все равно будут контролировать Шарм-эль-Шейх и большую часть Синая и, возможно, станут претендовать на эти районы. А что у нас? Надо учитывать, что большая часть нашей внутренней территории не защищена должным образом от авиаударов. ВВС противника могут нанести нам этими ударами серьезный урон. В Сирии ПВО еще слабее. Для Сирии чрезвычайно опасно начинать войну до того, как она завершит строительство своих сил ПВО. Мы же не хотим опять призывать на помощь Советский Союз — как это может случиться, если, например, наши внутренние районы сильно пострадают от авиаударов».

Президент, сердито, обращаясь к Хасану по имени: — «Абдель Кадер, тебе не надо говорить мне, что делать и чего не делать. Я отвечаю за независимость этой страны и знаю свои обязанности. Тебе не следует вмешиваться в то, что тебя не касается. Я не собираюсь это повторять. Держись в рамках. Ты военный, а не политик».

Фахми (ВМС), пытаясь успокоить всех: «Все считают, что нашу проблему мирными средствами не решить, и единственным решением может быть только война. Если мы обсуждаем, какой будет эта война, или когда она начнется, или высказываем разные мнения, мы делаем это ради сохранения и защиты интересов нашей страны».

Президент, набрасываясь на него: — «Ты еще пытаешься защитить Абдель Кадера? Все могут высказываться, но только в пределах своей компетенции. У каждого есть область его ответственности, и не больше. Я не желаю, чтобы мне говорили, в чем моя задача и как ее решать».

Обстановка накалилась, и наступило долгое молчание, пока президент, уже спокойнее, не подвел итоги заседания: «Перед нами стоит трудная задача. „Быть или не быть“. Мне предложили частичное решение [мирные предложения США], и ожидают моего одобрения. Но я эти предложения не приму. Другие могли бы пойти на частичное решение, но не я. Нам просто придется применить наши способности и спланировать наши действия так, чтобы восполнить нехватку некоторых видов техники. Благослови вас Аллах».

Он вышел из зала заседания. Мы сложили свои бумаги в портфели и направились к ожидающим нас автомобилям. Было за полночь.

Середина дня 26 октября: мне позвонил секретарь президента. Президент желает видеть меня в 15:30 в Гизе.

Когда я прибыл, Садат не тратил зря слов. Он решил уволить генерала Садека. С этого момента — он посмотрел на часы — на меня ложилась вся ответственность за состояние вооруженных сил и их безопасность. Я спросил его, знает ли об этом Садек. Садат ответил, что еще нет. Я спросил, собирается ли он сам сказать об этом Садеку или хочет, чтобы это сделал я. Президент сказал, что пошлет своего секретаря к Садеку с этой новостью через два часа, чтобы дать мне время принять необходимые меры предосторожности.

Садат также сказал, что решил уволить генералов Хасана и Абдель Хабира. После столкновения во время заседания Верховного совета Вооруженных сил я этому не удивился, и у меня не было оснований спорить с ним. Разногласия были настолько глубокими, что президент с некоторым основанием мог думать, что они затрагивают его безопасность. Но, когда он заговорил об увольнении командующего ВМС генерала Махмуда Фахми и командующего Третьей армией генерала Абдель Мунейма Васела, я запротестовал. Я сказал, что они оба хорошие генералы.

Садат набросился на меня: «Как ты можешь так говорить? Разве ты не слышал, что они говорили на совещании? Я раньше тоже думал, что Васел хороший солдат и здравомыслящий человек. Но посмотри, что он говорил».

«Г-н президент, — отвечал я, — как полевой командир, генерал Васел только высказал свои опасения относительно возможного уровня наших потерь. Это его право. А то, что он сказал о песчаном вале противника, верно. Мы должны принимать его слова в расчет. Он хороший человек и хороший солдат, и я прошу ваше превосходительство дать ему возможность доказать это. Что же до генерала Фахми, он один из самых профессиональных морских офицеров, которые у нас есть. Его увольнение будет большой потерей».

«Как армейский офицер, ты, возможно, знаешь Васела, — сказал президент. — Но я знаю Фахми. Он очень любит похвалу, как и Садек. Садек понял, что Фахми любит, когда его хвалят, а Фахми понял то же самое о Садеке. Они осыпали друг друга комплиментами и, в конце концов, стали им верить. Я знаю людей лучше, чем ты».

Наступила пауза. «Теперь, — решительно сказал президент, — давай подумаем, кто будет новым министром обороны». Я молчал, и через несколько секунд Садат опять заговорил: — «Я думаю об Ахмеде Исмаиле».

Я был в ужасе. «Г-н президент, сказал я, — у меня плохие отношения с Ахмедом Исмаилом уже 12 лет, еще с тех пор, как мы встретились с ним в Конго (теперь Республика Заир). Нам будет невозможно работать вместе в согласии».

Садат махнул рукой: «Я об этом знаю. Но могу тебя заверить, что он будет стараться установить с тобой лучшие отношения, чем те, что у тебя были с Садеком». Я стоял на своем, говоря, что меня заботит все, что может повредить состоянию вооруженных сил во время подготовки к войне, которая определит судьбу нашей страны на многие годы вперед. Садат продолжал заверять меня, что ничего такого не случится.

Я скоро понял, что он уже все решил. Я мог принять его решение или подать в отставку. Пока мы беседовали — наш разговор длился полчаса — я должен был принять решение. Я решил остаться. Мы готовились к судьбоносному сражению. Почти 18 месяцев я упорно трудился на посту начальника Генштаба, и сейчас, по крайней мере, самая трудная часть моей работы была позади. Отдать вооруженные силы и плоды моего труда в другие руки было бы чересчур. Кроме того, сказал я себе, возможно, уверения Садата оправдаются. (Как я расскажу далее, однажды президент Насер уже давал мне такие заверения относительно Исмаила). Если нет, если обстановка станет невыносимой, я всегда смогу подать в отставку. Но самой веской причиной было то, что, если бы я подал в отставку сейчас, это было бы расценено как поддержка генерала Садека. Это могло быть понято так, как будто я разделяю мнение Садека, что мы не можем начать войну сейчас или в ближайшем будущем.

Я вернулся в Генштаб и занялся организацией обычных мер предосторожности. В 22:30 мне позвонил генерал Ахмед Исмаил. Президент только что принял его и назначил министром обороны. Исмаил сказал, что президент решил уволить генерала Фахми с поста командующего ВМС и назначить на его место генерала Зекри.

Печальный конец Исмаила

Ахмед Исмаил Али и я были совершенно разными людьми. Из-за этого я уже однажды подавал в отставку. Мы познакомились в Конго в 1960 году. Я командовал нашим контингентом сил ООН. Бригадный генерал Исмаил прибыл во главе египетской военной миссии, чтобы обсудить, чем Египет может помочь конголезской армии. Однако ко времени прибытия миссии в Леопольдвиль (теперь Киншаса) Лумумба, которого поддерживал Египет, был смещен. Мобуту пришел к власти для проведения совершенно противоположной политики. Работа миссии Исмаила была заморожена. Вместо возвращения в Каир ее сотрудники болтались по городу два месяца, и от нечего делать Исмаил начал вмешиваться в мое управление нашим контингентом сил ООН. Мы обменивались сердитыми словами, пока, наконец, я ему не врезал. Новости об этом инциденте дошли до Каира, и его миссию отозвали. Затем наступил 1967 год, который, как всем казалось, привел карьеру Исмаила Али к концу. Он был начальником штаба на Синае, и Насер, справедливо считая Исмаила одним из виновников поражения, в результате уволил его через несколько дней после окончания войны. Но у Исмаила были друзья, некоторые из которых стояли близко к Насеру. Через несколько дней он вернулся в вооруженные силы. В марте 1969 года, к всеобщему изумлению, Насер назначил его начальником Генштаба вооруженных сил.

Не прошло и часа, как я подал в отставку, послав министру обороны, генералу Мохаммеду Фавзи откровенное письмо. Если Исмаил будет начальником Генштаба, а я командующим войск специального назначения, нам будет невозможно придерживаться прежней тактики, когда мы старались избегать друг друга, а работать вместе мы не могли. Затем я поехал домой. На третий день президент Насер послал ко мне Ашрафа Марвана, своего зятя, последнего из череды людей, пытавшихся отговорить меня, с личным посланием: «Президент Насер расценивает вашу отставку как критику в его личный адрес. Исмаила назначил он». Я сказал Марвану все, что думал об Исмаиле, повторил свое мнение, что не смогу работать с этим человеком, но заверил его, что мои действия ни в коем случае не имели целью критиковать президента. Марван уехал. Через несколько часов он вернулся. «Президент вас понимает, — сказал он. — Он просит вас вернуться на работу и лично заверяет вас, что генерал Исмаил никогда не будет мешать вам».

Я вернулся на работу и должен сказать, что президент Насер сдержал свое обещание. Исмаил ни разу не посетил мои войска специального назначения на базе в Киншасе. Без сомнения, рано или поздно мы бы схлестнулись. Но Исмаил продержался всего шесть месяцев. 9 сентября 1969 года морской десант противника совершил рейд в северном секторе нашего округа Красного моря, оставаясь на нашей территории почти сутки, а Исмаил ничего об этом не знал. Насер уволил его второй раз.

Когда накануне захвата власти в мае 1971 года Садат искал сторонников в среде военных, он не мог не выбрать Исмаила Али. Тот ненавидел Насера. После того, как Садат призвал его на службу 15 мая 1971 года и назначил новым начальником Национальной службы разведки, он полностью принял сторону Садата. Теперь, в качестве замены Садека, Исмаил был еще более нужной фигурой. Его назначение только способствовало укреплению безопасности Садата.

Как я уже говорил, Садек был одной из трех ключевых фигур в заговоре Садата. Он всегда верил, что вследствие этого он будет иметь реальную власть. Например, он откровенно и публично высказывал свои взгляды, даже когда они противоречили взглядам Садата. И Садек пользовался популярностью в войсках, благодаря повышению окладов и пенсий, раздаче наград, организации поездок за границу, раздаче денег и привилегий своему окружению — то есть он использовал все обычные методы завоевания популярности. В ответ он требовал и получал абсолютную лояльность. Садату, который стремился утвердиться в качестве абсолютного правителя, Садек мог казаться угрозой.

У генерала Ахмеда Исмаила Али такого потенциала не было. Он был слабым человеком, который подчинялся вышестоящим и помыкал подчиненными. На него сильно повлияла вторая отставка в сентябре 1969 года. Он стал еще более нерешительным, чем раньше. Он избегал ответственности за принятие решений, предпочитая получать, а не отдавать приказы. Он был крайне непопулярен в войсках, что неудивительно, поскольку вел себя исключительно резко и, хотя он не интересовался личными проблемами людей вокруг него, он был твердым приверженцем непотизма, когда дело касалось его семьи или семей тех, кто мог ему помочь. В глазах Садата такая непопулярность была еще одним достоинством. Так же, как и то, что он и начальник Генштаба были в ссоре (Садат твердо верил в принцип «разделяй и властвуй»).

Также нельзя было забывать, что дни Исмаила Али были сочтены. И президент Садат это знал. После смерти Исмаила в декабре 1974 года результаты вскрытия, проведенного английскими врачами, лечившими его, показали, что рак у него прогрессировал по меньшей мере уже три года. (Я видел этот отчет, когда был послом в Лондоне). Таким образом, болезнь медленно убивала Исмаила уже год, когда президент Садат назначил его министром обороны и Главнокомандующим. Садат признался, что все знал. В своей речи в 1977 году Садат сказал, что знал о болезни Исмаила до октябрьской войны и во время нее, и врачи говорили ему, что Исмаил больной человек, не способный принимать решения.

В связи с этим возникают пугающие вопросы. Почему в самый критический момент Садат назначил на ответственный пост тяжелобольного человека? Неужели он ставил личные интересы выше жизненных интересов его страны?

Я сожалею, что так написал об Исмаиле. Но я должен говорить правду. Исмаил не годился для такой работы, и его слабость имела катастрофические последствия для страны. Грех лежит на том человеке, который назначил его, а затем манипулировал им, зная, что Исмаил умирает.

Случилось так, что в течение 11 месяцев нашей совместной работы до начала войны Исмаил и я редко спорили. Мы оба старались изо всех сил. Кроме того, нам не из-за чего было спорить. Наши планы были готовы. Конечно, мы постоянно вносили в них поправки, когда получали сведения о противнике или у нас вступали в строй новые войсковые части. Но ядро этих планов не менялось. Что касается ведомственных дел, Исмаил продолжал контролировать работу Управления разведки и Управления кадров, но он позволял мне вмешиваться в дела Финансового управления. Наедине со мной он не пытался скрыть свою неприязнь, но на людях он никогда на меня не нападал. Нам удавалось ладить.

Как мы увидим, во время самой войны все было по-другому. Но опять виноват был Садат. После войны Исмаил, конечно же, сыграл свою роль в кампании Садата по моей дискредитации. Некий английский историк, который после войны взял продолжительное интервью у Исмаила, затем приехал ко мне в посольство в Лондоне и рассказал мне, как ему не советовали упоминать мое имя в присутствии Исмаила. Но без этого оказалось невозможно разумно говорить о войне. Выведенный из себя, Исмаил неожиданно выплеснул всю свою неприязнь ко мне, на грани ненависти.

И все же, в конце концов, он чувствовал свою вину. В 1974 году в последней попытке приостановить развитие рака Исмаил лег в частную клинику в Лондоне. Я приехал навестить его. Он знал, что умирает. Вдруг он сказал: «Я знаю, что ты был предметом злобных и несправедливых нападок. Этого всегда хотел президент. Даже когда мы снимали документальный фильм о войне, президент приказал изъять твое имя и фотографию. Я хочу, чтобы ты знал, что я сказал ему: генерал Шазли принадлежит истории, мы не можем это игнорировать…». Я его успокоил. Я сказал, что Аллаху известны все факты и что происходит в наших сердцах, и говорил то, что обычно говорят умирающему. Затем я уехал, размышляя о том, что делают люди ради преходящей власти, и мысленно молясь о том, чтобы это искушение меня миновало.

Заговор

Во время первых дней пребывания Исмаила на посту министра возник только один вопрос нашей подготовки к войне, которым он занимался: строительство нашего песчаного вала на западном берегу канала. Наше решение вести огонь прикрытия с западного берега означало, как Васел напомнил президенту во время того печально закончившегося заседания Верховного совета вооруженных сил, что нам нужна более высокая насыпь, чем у Израиля, в качестве платформы для ведения огня. (Мы на самом деле начали возводить песчаный вал в конце 1969 года в противовес израильскому валу, который начал возводиться за 8-10 месяцев до того). Чем выше они насыпали свой вал, тем выше мы воздвигали свой, хотя их насыпь всегда превосходила нашу и была лучше оборудована). За некоторое время до своего увольнения Садек безуспешно просил выделить 23 миллиона египетских фунтов из резервного фонда для завершения работ.

Теперь, через несколько дней после назначения Исмаила, деньги были выделены. К концу 1972 года наши инженерные войска возвели не сплошную насыпь, но 30 отдельных валов вдоль пяти фронтов, 30 метров высотой из 110 000 куб. м. песка каждый. Это были гигантские сооружения, прекрасные площадки для ведения огня нашими танками и установками противотанковых управляемых снарядов на начальных этапах наступления.

29 октября 1972 года, 17:00: Тем временем начался ропот по поводу увольнения Садека. Нам не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что многие разделяли его взгляды. Генерал Саид эль Махи, начальник Управления артиллерии позвонил и сказал, что некий молодой офицер в артиллерийском училище открыто критиковал президента. Начальник училища объяснил собранию молодых офицеров, почему уволили Садека. (Текст краткого объяснения был спешно распространен преемником Садека). «Президент не разбирается в военных вопросах», — сказал один молодой офицер. Всеобщий ужас. Но, когда началось расследование, молодой человек это отрицал — следуя разумному совету с чьей-то стороны, как я полагаю. Его отрицание было принято, и, к всеобщему удовлетворению, инцидент был исчерпан. Но вскоре последовали более серьезные выражения недовольства.

11 ноября, 17.45: меня вызвал президент в Гизу. Туда уже прибыли министр внутренних дел Мамдух Салем и заместитель руководителя Национальной службы разведки Эззат Сулейман. Был раскрыт заговор.

Все случилось несколько дней тому назад, когда капитан Управления разведки наткнулся на что-то такое, что возбудило у него подозрения в отношении некой группы офицеров. Вместо того, чтобы сообщить своим начальникам, он обратился прямо к президенту. Выслушав его, Садат начал подозревать, что сотрудники Управления разведки сами участвуют в происходящем, и обратился в Национальную службу разведки с приказом разобраться. Национальная служба разведки подтвердила, что некоторые офицеры, сторонники Садека, проводили собрания с такими мерами предосторожности, которые не позволили узнать, что там происходило. Полный подозрений, президент решил нанести удар по этой группе до получения доказательств. И вот мы сидели и слушали Эзата Сулеймана, который излагал нам все, что НСР удалось узнать об этой организации.

Даже само название — «За спасение Египта» — говорило об их наивности. По сути, эти люди разделяли взгляды Садека.

Они также полагали, что некая сила пытается подтолкнуть нас к войне, когда мы еще не готовы, что это приведет к уничтожению наших вооруженных сил, к падению режима и политическим волнениям, а там и к появлению в Египте коммунизма и его распространению по всему арабскому миру.

Я с таким анализом был не согласен. Это и была причина моих расхождений с Садеком. Но Садек и я дружили 30 лет, с тех пор, как были младшими офицерами. Я так же не сомневался в его мужестве и патриотизме, как не сомневаюсь и сейчас. Я не одобрял то, что собирались сделать его сторонники, но в душе я был уверен, что Садек не выступает от чьего-либо имени. Я с грустью слушал, как президент Садат стал поносить Садека как марионетку в руках Саудовской Аравии. Садат сказал, что Садек агент короля Фейсала, получающий из его рук деньги, золотые изделия, дорогие подарки и в ответ выполняющий его приказы. Мамдух Салем поспешил подтвердить все, что говорил президент. Я молчал, будучи не в состоянии опровергнуть факты, но про себя вспоминая письмо, которое Садат послал королю Фейсалу всего год назад, прося Фейсала доверять Садеку, как ему самому. Может быть, Фейсал именно так и поступал?

Когда в 22:00 мы втроем покинули Президента, у нас был приказ арестовать и допросить всех подозреваемых. Мы отправились в штаб-квартиру Национальной службы разведки, где я пробыл до 05:00 следующего утра, когда, подписав все ордера на арест участников из числа военнослужащих, я уехал к себе в Генштаб, чтобы поспать пару часов перед началом обычного рабочего дня. Допрос должен был вести военный прокурор, но в помещении Национальной службы разведки.

12 ноября: президент уволил генерала Мехреза, начальника Управления разведки. В ходе допроса в Национальной службе разведки выявились новые имена и потребовались аресты новых военнослужащих. В разгар всего этого мне надо было на два дня уехать в Кувейт на заседание Совета коллективной обороны арабских стран. (Я расскажу о нем позже).

15 ноября, после полудня: когда я вернулся из Кувейта, допрос лиц, связанных с организацией «За спасение Египта», продолжался. (С уходом генерала Мехреза допросы были перенесены в помещение Управления разведки.) И худшее было еще впереди. Позже этим же вечером военный прокурор попросил меня выдать ордера на арест генерала Абдель Хабира, который в последнее время был командующим Центральным округом, полковника Омрана, командира дивизии, полковника Ахмеда Абдель Вахаба, начальника штаба дивизии, и подполковника Махмуда Эсама, командира отряда спецназа. Прокурор сказал, что их имена были названы другими арестованными, их участие не подлежит сомнению. Все они были арестованы вскоре после 01:30 часов.

К этому времени я встревожился. Положение выглядело более серьезным, чем я сначала предполагал. Я ввел строгие меры безопасности, включая немедленно вступивший в силу запрет на все передвижения вооруженных сил.

16 ноября, после полудня: я приехал в Управление разведки. К моему удивлению, мне показали полные письменные признания генерала Абдель Хабира и подполковника Аделя.

Мне было нелегко присутствовать при допросе находящегося под арестом Абдель Хабира, всего две недели назад моего товарища по работе и старшего командира. Его признание было таким, какого можно было ожидать от храбреца: он брал на себя всю ответственность, явно стараясь спасти других. Я тихо спросил его: — «То, что вы подписали, верно, и вы сделали это по доброй воле?» Так же тихо он ответил: — «Да». Я отозвал военного прокурора в другую комнату: «Как я вижу, генерал Хабир выглядит хорошо» — сказал я. — «Но я должен настоятельно напомнить вам, что абсолютно запрещено применять силу или угрозы. Более того, с ним и его товарищами следует обращаться с полным уважением». Прокурор заверил меня в том, что он против применения каких либо угроз или силовых методов, и что ни то, ни другое не использовалось для получения признаний.

Я перечитал признания. Они были убийственными. Организация планировала нанести удар на прошлой неделе, 9 ноября. Это был день свадьбы моей дочери, и заговорщики знали, что все, кто занимает важное положение, включая президента, будут присутствовать на церемонии этим вечером. Только когда они узнали, какая на церемонии предусмотрена сильная охрана, они отложили осуществление переворота.

Обстоятельства сложились так, что когда вечером я уехал из Управления разведки, мне пришлось направиться еще на одну свадьбу — майора Абдель Мунейма эль-Хони, одного из членов Ливийского революционного совета, с которым я познакомился у Каддафи. Свадебная церемония проходила в Стрелковом клубе у Пирамид. Президент Садат уже был там. Я отвел его в угол и рассказал о последних признаниях. Вскоре он уехал, и хозяин проводил его до двери. Вдруг в комнате раздались голоса: «Президент вас зовет». К тому времени, как я протолкнулся вниз по лестнице, он уже уехал, оставив мне приказ следовать за ним. Даже не сказав ничего жене, я отправился в Гизу и нагнал президента у дверей резиденции. Полчаса мы ходили взад и вперед по ступеням, а президент размышлял вслух.

По-настоящему его беспокоил Садек. Заговорщики не упоминали имени Садека, но было ясно, что они руководствовались его взглядами. Президент задал мне три вопроса. Насколько опасны взгляды Садека? Сколько офицеров их разделяют? И где они? (Все-таки президент сильно полагался на личные советы Садека при назначении на высшие посты).

«Он обманывал меня, рекомендуя людей на посты, — говорил президент, расхаживая туда-сюда. — Насаждал своих людей, убирая соперников». Он обернулся ко мне. «Что ты думаешь о…» и назвал имя офицера, отправленного Садеком в изгнание — на пост военного атташе в европейскую страну. Я ответил, что он был хорошим солдатом. (На самом деле он был командиром бронетанковой дивизии, которому Садек не хотел доверить 100 танков Т-62). «Верни его, — сказал президент. — Завтра же верни его».

Я подумал, что его импульсивность делает честь его сердцу, но не голове. «Г-н президент, — сказал я, — если позволите, я бы посоветовал это на время отложить».

«Почему?» — спросил Садат.

«Генерал Садек обвиняет любого, кто с ним не согласен, в коммунизме, — сказал я. — Я на себе испытал его замечания и инсинуации. Но если мы начнем возвращать людей, в войсках это не поймут. Мы их реабилитируем или возвращаем сюда как подозреваемых в заговоре?»

Президент кивнул: «Ты прав. Давай отложим».

Мы вновь заговорили о принятии необходимых мер безопасности в Египте. Он все еще ходил взад-вперед по лестнице, когда я уезжал, получив его распоряжения. Прошел еще час, прежде чем я смог поехать за женой, чтобы отвезти ее со свадьбы домой.

Надежды на будущее

13 ноября: в разгар всех этих событий мне пришлось уехать в Кувейт на заседание Совета коллективной обороны арабских государств. Только что, убедившись, какой ущерб египетскому обществу наносит бремя непрерывной подготовки к войне, я приехал туда, не имея намерения ублажать тех, которые подталкивали нас к нескончаемой войне, а сами не приносили никаких жертв. В моем докладе заместителя Генерального секретаря Арабской лиги за оборону прямо говорилось о том, что я хотел сказать год тому назад.

Я критиковал нефронтовые государства за их недостаточную финансовую помощь. С 1967 года Египет потратил 4 125 миллионов египетских фунтов, а если прибавить сюда материальные потери, сумма составит 4 500 миллионов. За эти годы мы потеряли 2 882 военнослужащих и гражданских лиц. Валовой национальный продукт Египта (ВНП) составлял всего 26 % ВНП арабского мира, но из него покрывались 50 % всех расходов на оборону. И при этом с 1967 года Египет получил 566,2 миллиона египетских фунтов от Саудовской Аравии, Кувейта и Ливии вместе взятых — всего одну восьмую расходов Египта — без учета потери человеческих жизней.

Нам нужны две оборонные политики арабских стран, сказал я: краткосрочная и долгосрочная. В краткосрочной перспективе несправедливо и недопустимо, чтобы некоторые страны выделяли 22,7 процента их ВНП на оборону, в то время как другие выделяли всего три процента. Каждая из арабских стран должна выделять по крайней мере 15 процентов своего ВНП. Если она не потратит всей этой суммы — потому что ее население слишком мало, чтобы освоить эти средства, или по какой-либо другой причине — она должна перевести избыток в Фонд обороны арабских государств, в поддержку усилий фронтовых государств.

В долгосрочной перспективе, говорил я, если мы не создадим военную промышленность на арабской земле, мы вечно будем отставать от Израиля, как мы отстаем сейчас. Военное производство в Израиле объемом в 90 миллионов американских долларов в 1966 году выросло в пять раз — до 428 миллионов долларов к 1972 году. За тот же период времени производство вооружений в арабских странах, объемом 93 миллиона долларов, вообще не увеличилось.

Чтобы проиллюстрировать существующий разрыв, я заговорил о нашей слабости в воздухе. Я показал, что израильские ВВС способны в день сбрасывать 2 500 тонн взрывчатых веществ. Объединенные ВВС арабских фронтовых государств даже теоретически могут сбрасывать всего 760 тонн. Реальность — небольшая дальность полета большинства наших самолетов, низкая скорость самолетов большой дальности — означала, что на практике даже эта цифра будет гораздо ниже. Без собственной военной промышленности нам никогда не удастся сократить этот разрыв.

Я предложил создать коллективную военную промышленность. Она не будет зависимой от какого-либо арабского государства. На протяжении 5 лет каждая страна будет финансировать ее в размере 2 процентов своего ВНП. Доли участия будут распределяться пропорционально. Прибыль будет распределяться только через пять лет. Производство внутри отрасли будет размещаться в соответствии со стратегическими, техническими и экономическими критериями.

12 декабря: мой план принес первые плоды. Начальники Генеральных штабов вооруженных сил арабских государств приехали на встречу в Каир.

Мы договорились, что военные обязательства нефронтовых государств — подкрепления, которые они должны прислать — останутся прежними, всего с тремя поправками. Саудовская Аравия с помощью Египта немедленно снарядит одну эскадрилью самолетов «Лайтнинг» и вторую в 1974 году. Кувейт, опять же вместе с Египтом, немедленно выделит одну эскадрилью самолетов «Лайтнинг» и вторую в оговоренный срок. Ливия немедленно выделит две эскадрильи Миражей III и еще одну в оговоренный срок.

Мы договорились призвать наши правительства выделять 15 процентов ВНП каждой страны на оборону и передавать все неистраченные остатки фронтовым государствам. Мы утвердили план создания военной промышленности, финансируемый за счет двух процентов ВНП ежегодно на протяжении пяти лет. Эта промышленность будет независимой и будет работать на основе экономических и коммерческих критериев.

Я считаю, что это было историческое решение. Оно перевело на практическую основу все разговоры об общей борьбе арабских стран. Ни рекомендации начальников Генеральных штабов, ни решения Совета коллективной обороны арабских государств не являются окончательными. (К концу января 1973 года Совет коллективной обороны арабских государств собрался в Каире. Он утвердил доклад начальников Генеральных штабов.) Но единодушное мнение высших военных чинов медленно оказывало свое влияние на арабский мир. Через шесть лет все осталось по-прежнему — некоторые арабские страны не выделяют 15 процентов своего ВНП на продолжение борьбы. Но, по крайней мере, теперь существует критерий оценки их поведения.

Последнее соглашение

1 февраля 1973 года: я добился всего, чего мог, от наших арабских собратьев. Более насущной проблемой было восстановление отношений с Советами, чему д-р Сидки положил начало в октябре. В Каир прибыла военная делегация во главе с генералом Лащенко. После ряда консультаций они уехали, увозя с собой согласованный перечень необходимых нам вооружений.

Март 1973 года: генерал Исмаил отправился в Москву для подписания нового соглашения о поставке вооружений согласно этому перечню. По этому соглашению мы должны были получить:

— одну эскадрилью самолетов МиГ-23, и в мае или июне египетские летчики отправятся в Советский Союз для обучения;

— одну бригаду ракет класса «земля-земля» Р-17Е (СКАД) с поставкой в третьем квартале 1973 года;

— около 200 БМП (боевых машин пехоты) с поставкой части машин немедленно и остального количества в третьем квартале 1973 года;

— около 50 ПТУР (противотанковых управляемых ракет) МАЛЮТКА (известных на Западе под названием «САГГЕР»);

— одну бригаду ЗРК-6 «КВАДРАТ»;

— орудия полевой артиллерии, включая 180-мм пушки.

Также была достигнута договоренность, что Советский Союз вернет в Египет 4 разведывательных самолета МиГ-25 и дивизион электронных средств разведки и создания помех.

Мы вздохнули с облегчением. Отношения с русскими были исправлены за один день.

9 июля: Советы сдержали свои обещания. Сегодня Хафез Исмаил, советник президента по национальной безопасности сообщил мне, что едет в Москву. Он спросил, какие у меня проблемы в войсках, и какие вопросы надо затронуть в беседе с Брежневым. Я сказал ему, что пока что поставки идут по графику, но Советский Союз еще не поставил бригаду Р-17Е, не вернул в Египет МиГ- 25 и дивизион РЭБ.

12 июля: Генерал Самоходский (заменивший Окунева в качестве советского офицера связи взаимодействия) сообщил мне, что на следующий день прибудет генерал Сапков с пятью офицерами для подготовки поставки техники бригады Р-17Е. Самоходский сказал, что в течение восьми-десяти дней приедут 63 советских эксперта: 26 займутся передачей техники и сразу же уедут, а остальные 37 будут обучать наш персонал.

14 июля: Сапков и Самоходский посетили меня, чтобы обсудить формирование бригады и обучение ее личного состава.

17 июля: совещание в Генштабе: присутствуют мои заместители и начальники управлений. Я сказал, что создание новой ракетной бригады ставит перед нами трудную задачу. Мы не можем ее не выполнить. После этих слов совещание прошло прекрасно. Мы решили, как укомплектовать всю бригаду офицерами и рядовыми и снарядить их легкими вооружениями, транспортом, средствами связи — в течение двух недель.

Наш план успешно выполнялся. Когда суда с ракетами подходили к Александрии в последние недели июля, мы обустраивали бригаду и подбирали пещеры для хранения ракет, чтобы спрятать их от наблюдения со спутника.

1 августа: бригада, полностью вооруженная ракетами, начала проходить обучение.

Это был не единственный случай. Темпы обучения у нас были таковы, что за несколько месяцев мы без труда освоили всю советскую технику, которая потоком шла в страну. Кроме ракет, самым трудным было освоение БМП, потому что для нас это была совершенно новая модель. Но в первые дни августа 1973 года стало ясно, что у нас в начале сентября в действии будут, по крайней мере, два батальона с 80 машинами, а еще три батальонах с остальными 120 машинами будут готовы к началу октября.

Мы достигли той степени готовности, к которой мы стремились.

Глава 5

Затишье перед бурей

21 августа 1973 года в 14:00 советский пассажирский лайнер вошел в бухту Александрии, совершая регулярный рейс из сирийского порта Латакия. С него сходили пассажиры с чемоданами и узлами в руках, прибывшие для встречи с родственниками, ожидающими их за линией таможенного контроля. Я выискивал глазами шесть человек. Когда я их увидел, мы все испытали легкий шок. Первый раз мы увидели друг друга в гражданском платье. Как можно непринужденнее мы пожали друг ругу руки и сели в поджидавшие нас автомобили, чтобы отправиться в Офицерский клуб в центре города, где для нас были приготовлены комнаты.

В 18:00 мы вновь встретились, на этот раз в штабе египетских ВМС в бывшем дворце Рас-эль-Тин. Включая меня, там собрались восемь египтян: я, генерал Исмаил, генерал Мубарак (ВВС), генерал Фахми (ПВО), генерал Фуад Зекри (ВМС), генерал Гамасси (Оперативное управление) и генерала Фуад Нассар (Управление разведки). Шестью сирийцами были генерал Мустафа Тлас (министр обороны), генерал Юсуф Шакур (начальник Генштаба), генерал Наджи Джамиль (ВВС и ПВО), генерал Абдельраззак эль-Дар дари (начальник оперативного отдела Генштаба), Хикмат эль-Шишаби (начальник Управления разведки) и бригадир Фадл Хусейн (командующий ВМС). Восьмым египтянином был генерал Бахиеддин Нофал. Он был главой группы, в которую входили остальные 13 человек — члены сирийско-египетского Высшего совета Вооруженных сил. Мы собрались, чтобы оценить нашу готовность к войне и назначить день начала.

Наши переговоры шли два следующих дня. К утру 23 августа были готовы два документа к подписанию мной и моим сирийским коллегой, Шакуром. Мы пришли к заключению, что мы наконец готовы к войне согласно нашим утвержденным планам. И мы были готовы сказать нашим политическим руководителям, что подходящим сроком начала наступления могут быть два периода в течение предстоящих месяцев: 7-11 сентября и 5-10 октября. Все мы просили, чтобы президенты Садат и Асад сообщили нам о своем решении, по крайней мере, за 15 дней до начала наступления.

За эти 15 дней мы еще раз рассмотрели не только наши военные приготовления, но и тщательно разработанную систему маскировки и дезинформации — меры безопасности и оперативного введения противника в заблуждение, стратегические меры введения в заблуждение, политическую дезинформацию — все, что мы разработали для обмана противника в период окончательного наращивания сил. Никто из нас не предполагал, что все эти меры будут успешными, но они, по крайней мере, могли на несколько дней отсрочить получение противником информации. По этой причине даже сам факт заседания Сирийско-египетского высшего совета вооруженных сил должен был оставаться тайной; и мы использовали гражданские суда, фальшивые паспорта и гражданскую одежду. Если противнику стало бы известно об этом заседании в преддверии ряда случайных событий в последующие недели, он смог бы свести их в единую картину.

Когда наши переговоры подходили к концу 23 августа, Шакур отвел меня в сторону и прошептал: «Мы должны начать с принятия строжайших мер безопасности в отношении 14 человек в этой комнате. Они должны включать отказ от перелетов по воздуху, даже на внутренних линиях. Угон самолета за границу с одним из нас на борту создал бы ужасные проблемы». Но даже при этом, когда мы разошлись утром 24 августа, некоторые сирийцы все-таки полетели домой через Саудовскую Аравию. Другие отплыли в Латакию. Некоторые остались на отдых на несколько дней.

Нам не пришлось долго ждать. Если бы наши руководители выбрали раннюю из предложенных дат — между 7 и 11 сентября, то мы получили бы необходимое за 15 дней уведомление к 27 августа, менее чем через неделю после нашего совещания. Когда этот день прошел, мы все знали, что война начнется 5 октября или сразу же после этой даты. Обратный отсчет времени начнется где-то после 20 сентября.

Пришло время призвать наши подкрепления, хотя и не сообщая о том, как скоро начнется наступление. 16 сентября под вымышленным именем и с фальшивым паспортом я тайно вылетел в Алжир. Утром 17 сентября я еще раз встретился с президентом Бумидьеном. Я рассказал ему о решении начать войну и попросил о военной помощи, которую он обещал. Он спросил о дне начала войны. Я сказал, что окончательно день не назначен, но определенно это будет в течение трех месяцев, как мы с ним договорились.

«А какова боеготовность ваших войск?» — спросил он. Я сказал, что никогда она не была такой высокой.

«А что у сирийцев?» — продолжал спрашивать он. Я ответил, что их боеготовность более или менее соответствует нашей.

«Если это так, — спросил Бумидьен, — то как случилось, что четыре дня назад израильтяне сбили 12 сирийских самолетов, а сами потеряли только один?»

Я отвечал со всей откровенностью: «Лично я думаю, что израильтяне превосходят в воздухе не только сирийцев, но и нас всех. Мы разрабатывали наш план так, чтобы действовать с учетом этого ограничения. Но все равно они не должны были одержать победу с таким перевесом. Мне кажется, что наши сирийские братья, должно быть, совершили ошибку, попав в хорошо подготовленную ловушку. Но это одна из тех трагических ошибок, которые случаются в ходе боевых действий. Мы должны учитывать это и учиться на них».

Мы долго беседовали. Я помню заключительное замечание Бумидьена: «Решение начать войну — это трудное решение. Но столь же трудное решение оставаться в нашем нынешнем унизительном положении». Когда я уходил, он пообещал немедленно связаться с президентом Садатом, чтобы обсудить с ним последние детали.

В тот же день я вылетел в Марокко, где в аэропорту Касабланки меня встретил египетский посол. Мы на машине поехали в Рабат на обед в резиденции полковника Делеми, руководителя аппарата короля по военным вопросам. Я сказал, что мне необходимо срочно увидеться лично с королем. Встреча была назначена на 18:00 следующего дня.

Я был рад, что на этот раз мой визит во дворец не был обставлен церемониями. Полковник Делеми проводил меня до кабинета короля и ушел. Король Хасан запер дверь и вернулся в свое кресло. Мы сели. Для меня важно было понять, что можно просить. Так много всего произошло со времени нашей последней встречи. Офицеры эскадрильи Р-5, которая по нашей договоренности должна была прибыть в Египет, пытались произвести военный переворот против короля, и все находились под арестом. Обещанная танковая бригада уже была отправлена на сирийский фронт. В конце концов, я сообщил королю о нашем решении начать войну и спросил, может ли он выделить какие-либо части, кроме танковой бригады и этой эскадрильи под арестом.

«Брат Шазли, — сказал Хасан, — это лучшая новость, которую я когда-либо услышал. Я в восторге, что, наконец, мы, арабы, бросаем вызов противнику, чтобы покончить с нашим унижением. Безусловно, мы примем участие в войне большими силами, чем я обещал во время нашей прошлой встречи. Как вы сказали, мы уже отправили танковую бригаду в Сирию. Но мы пошлем на египетский фронт одну из наших пехотных бригад. Вы можете обговорить это с нашим Генштабом».

Итак, на следующий день, 19 сентября, я работал в Генштабе марокканских вооруженных сил, реорганизуя намеченную к отправке бригаду, составляя список боеприпасов, которые у нее должны быть, и намечая ее отправку морем в Александрию. Затем случилась заминка. Когда я еще раз отправился к королю Хасану на следующий день, 20 сентября, я предложил продолжить подготовку бригады еще в течение семи-десяти дней, чтобы она могла отправиться в Египет 1 октября. К моему недоумению, король Хасан ответил: «Думаю, лучше дать солдатам отпуск для встречи с семьями перед отправкой на войну, с которой они могут не вернуться. Кроме того, мне кажется, нам нужно несколько больше времени для подготовки бригады, чем вы предлагаете. Через неделю наступает рамадан. Предлагаю отправить их в первой половине ноября». Я ничего не мог возразить, не открыв ему намеченную дату начала наступления. Все, что я смог сделать перед отъездом домой следующим вечером, 21 сентября, это насколько возможно устроить так, чтобы в случае необходимости бригада могла спешно отбыть в Египет.

Пока 21 сентября я старался подготовить марокканскую бригаду, было принято окончательное политическое решение. Рано утром следующего дня, 22 сентября, министры обороны и начальники Генштабов Сирии и Египта получили решение о дате наступления — 6 октября (Садат сказал Исмаилу, Исмаил сообщил мне). Обратный отсчет 14 дней начался.

Я вернулся домой в 01:30 22 сентября. В 09:00 началось мое ежемесячное совещание штабных и полевых командиров. Это было наше 26-е заседание — как оказалось, последнее. У меня было странное чувство, когда я смотрел на внимательные лица, слушал высказывания, зная, что через 14 дней эти люди будут переправляться на Синай, выполняя самое трудное задание в их жизни, которое для некоторых будет последним. Ничего нельзя было изменить. Все было обдумано. Все спланировано. Я был уверен в успехе нашего форсирования. Мы все верили в то, что на протяжении месяцев я внушал этим командирам: наше форсирование войдет в анналы истории войн, как историческая победа, и каждый офицер и рядовой, которые помогли одержать ее, до конца жизни будут вспоминать ее с гордостью. Что еще можно было сказать? В свое время секретная информация будет для них раскрыта. Я энергично управлял ходом совещания. Форсирование ни разу не упоминалось.

Как обычно, мы закончили в 16:30. Как бы пройдя в уме через некий шлюз, я отправился в 19:00 на двухчасовое совещание под председательством генерала Исмаила, чтобы узнать о последних планах сирийских ВВС.

В последующие дни у меня укреплялось ощущение жизни в двух реальностях. В некотором смысле этого требовал наш план введения противника в заблуждение. В основе наших обманных действий лежало прикрытие накапливания сил и перемещения частей к фронту. Я уже изложил наши планы в этом отношении. Каждую осень, начиная с 1968 года, египетские вооруженные силы проводили «стратегические учения» во все более широком масштабе. В этом году учения должны были начаться 1 октября и продолжаться неделю, завершаясь на высшей точке 7 октября. Что касается мобилизации личного состава, мы призывали резервистов 22 раза — иногда небольшую группу, иногда много — на срок от трех дней до двух недель. Было хорошо известно, что мы просто испытываем и совершенствуем нашу систему мобилизации. 27 сентября (за 9 дней до дня начала военных действий) мы объявили о еще одной мобилизации, двадцать третьей за девять месяцев. Мы говорили, что резервистов отпустят 7 октября. 30 сентября (за 6 дней до дня наступления) мы призвали еще некоторое количество военнослужащих запаса. Чтобы усыпить подозрения, 4 октября (за 2 дня) мы объявили о демобилизации первой группы резервистов, призванных 27 сентября, но отпустили домой только 20 000.

Такая обычная процедура призыва резервистов была тщательно разработанным ключом к успешному введению противника в заблуждение. Другим ключом к успеху было то, что во время учений наши основные боевые части не совершали безусловно наступательных действий. Этого и не требовалось. Три или четыре года мы держали пять пехотных дивизий вдоль канала, каждая из которых была развернута в боевой порядок в обороне в секторах 16–20 км в длину. Они оставались на этих позициях. Мы рассчитывали, что противник ведет наблюдение и делает вывод, что дивизии не сконцентрированы для наступления. Секрет был в том, что каждая из дивизий должна была штурмовать канал в секторе протяженностью всего 5–7 км — и эти сектора атаки находились внутри существующих секторов обороны этих дивизий. За годы подготовки было вырыто так много траншей, что линии обороны каждой дивизии могли служить не только в качестве района концентрации сил перед атакой, но и могли принять подкрепления и мостовую технику. Таким образом, каждой дивизии надо было совершить перед началом наступления минимальные передвижения.

Но стратегическое учение должно было начаться не ранее 1 октября (за 5 дней до начала наступления). К тому времени обратный отсчет времени шел уже 10 дней. Нам было нужно 15 дней не только потому, что так много надо было сделать в последние минуты (например, развернуть вдоль канала артиллерию, передвинуть мостовые секции, части паромов и переправочную технику в окончательные пункты сосредоточения сил), но и потому, что мы планировали совершить все наиболее заметные перемещения ночью (если бы эти перемещения обнаружили, то противник разгадал бы наш план). Поэтому нам нужны были 15 ночей, причем пик активности приходился на последние пять.

Однако большая часть действий неизбежно проводилась открыто: мобилизация резервов, например. Без сомнения, разведка противника отмечала, что наши учения были гораздо масштабнее тех, что проводились в предшествующие годы. Тут вступали в действие последние пункты нашего плана обмана противника. Военные действия вблизи канала указывали бы на агрессивные намерения. Наш план введения в заблуждение предусматривал ряд действий и событий, военных и политических, на международном и национальном уровнях, которые показали бы ученым аналитикам противника, что арабы не собираются воевать. Наш план был настолько успешным, что по зрелом размышлении и с некоторым сожалением я решил, что он представляет собой ценную тайну, которую надо сохранить, за исключением тех общих сведений, которые я счел возможным здесь привести. Но сам по себе план был очень прост. Все члены высших эшелонов власти были вынуждены вести двойную жизнь, сохранять видимость обычной рутины, в тайне работая над последними приготовлениями. Два мира.

Тайна соблюдалась настолько строго, что я не мог позволить себе каких-либо необычных действий, даже находясь в своем кабинете. Я был начальником Генштаба, занимающимся всего лишь подготовкой к проведению ежегодного учения 1 октября. Я не отменил ни одну из общественных, административных, даже личных встреч, опасаясь, что кто-то может догадаться. Мне даже удалось обмануть мою жену. Честно говоря, тридцатилетний брак с армейским офицером отучил ее реагировать на телефонные звонки с моей работы, означавшие, что я уеду в войска на несколько дней. Я держал в секрете свою поездку в Марокко и Алжир, даже не предупредив ее, что уезжаю из страны. Позже она сказала мне, как ее застало врасплох сообщение по радио о нашем наступлении.

Тщательно спланированная программа «обычного поведения» шла свои ходом. 27 сентября (за 9 дней до начала наступления) мы провели самое уязвимое публичное мероприятие: мобилизацию. Чтобы обезоружить всех наблюдателей, в тот же день генерал Исмаил пригласил всех министров Кабинета провести день в Генштабе, чтобы ознакомить их с его организацией и работой. Мы сочли, что противник ни за что не поверит, что накануне войны военная машина потратит десять драгоценных часов, чтобы провести «день открытых дверей». Как я помню, на министров большое впечатление произвело офисное оборудование, в основном западные компьютеры и механические аппараты обработки данных, которые мы заказали в 1972 году, но установили только недавно. (Некоторые из этих машин составляли сердце нашей новой системы мобилизации).

На следующее утро, 28 сентября (8 дней до начала) министр обороны и я в составе большой группы военных участвовали в традиционном ежегодном посещении мемориала покойного президента Насера. За этим последовала церемония в Генштабе. Тем же вечером я отправился на ежегодное памятное собрание в помещении Арабского социалистического союза. Опять по продуманному расчету речь президента Садата была сдержанной, лишенной громких фраз, и непохожей на его обычные полные огня выступления прошедших нескольких месяцев.

Между этими публичными мероприятиям я проводил ряд совещаний с командующими всеми родами войск, последний раз обговаривая детали их планов, решая возникшие в последнюю минуту проблемы.

1 октября (5 дней до начала) начался заключительный этап подготовки. Началось наше стратегическое учение. Этим утром состав нашего Генштаба перебрался в Центр 10, в зал управления боевыми действиями. (Это тоже не было необычным: несколько лет назад мы руководили нашими ежегодными учениями из Центра 10). Единственной оставшейся формальностью было заседание Верховного совета Вооруженных сил под председательством президента, созванное министром обороны. Оно прошло сравнительно быстро. Каждого командующего официально попросили подтвердить его готовность выполнить предписанную ему задачу. Каждый из них в свою очередь описал свою задачу, план ее выполнения, состояние готовности и, наконец, заявил, что он готов. Это было необходимой прелюдией к изданию президентом официального приказа о начале военных действий, который он должен подписать и выдать Исмаилу. Других вопросов не было. Сказав несколько ободряющих слов, президент уехал.

По крайней мере, пока идут учения, никто не ожидает увидеть меня на дипломатических коктейлях. Вернувшись в Центр 10, в течение следующих трех дней я сосредоточивался на трех вопросах: ход мобилизации, тайное передвижение переправочной техники и наших подкреплений к линии фронта были наиболее важными областями нашего до мельчайших деталей разработанного графика, который должен был выполняться безупречно. Другой главной заботой было отслеживать осуществление нашего плана введения противника в заблуждение путем непрерывной проверки реакций противника. Однако неизбежно почти ежечасно возникало множество мелких проблем: проблемы с обширной сетью коммуникаций, которую мы создавали, проверки безопасности самого Центра 10, бесконечный пересмотр текстов коммюнике, которые мы должны выпустить во время сражения. (В этих коммюнике Израиль обвинялся в начале военных действий, что было ложью, но именно так действовал противник в 1967 году).

В этот день, 1 октября, мы начали наконец открывать секрет: два наших ключевых полевых командира, генерал Саад Мамун, командующий Второй армией, и генерал Абдель Мунейм Васел, командующий Третьей армией, были вызваны в Центр 10 и получили приказ готовиться к выполнению плана «Бадр» 6 октября. Следующие 48 часов они оставались единственными, кому это было известно. Их командиры дивизий должны были узнать все 3 октября (за три дня до начала наступления), командиры бригад — 4 октября (за два дня), командиры батальонов и рот — 5 октября (за один день), а командиры взводов только в день начала наступления за шесть часов до часа X.

Но наше заключительное мероприятие в этот день было бесповоротным: нашим подводным лодкам был отдан приказ занять назначенные боевые посты. Их капитаны не знали своей боевой задачи: они должны были открыть запечатанные пакеты всего за несколько часов до времени «X». Но возможности исправления ошибки не было. С момента их отплытия, на подлодках было запрещено пользоваться радиосвязью. Нельзя было ни отозвать их, ни отменить боевую задачу. Хотя их команды этого не знали, с их отплытием фактически началась война.

К счастью для морального духа, мало кто даже в Центре 10 знал, как близко мы подошли к тому, чтобы отложить начало войны. 3 октября (за 3 дня) Исмаил на несколько часов полетел в Дамаск. Когда он вернулся, он лично сообщил мне, что сирийцы просят отложить день начала наступления на 48 часов. Исмаил им отказал, используя в качестве предлога мою предсказуемую реакцию. По его словам, он сказал: «тебе следует подумать о египетском фронте. Подумайте о положении генерала Шазли, если мы договоримся отложить наступление. Мы не можем надеяться, что сможем и дальше хранить тайну. Он потеряет преимущество внезапности, которое мы так долго и с таким трудом создавали. Прежде чем принять какое-то решение, мы должны узнать мнение Шазли с военной точки зрения, и я не думаю, что он согласится». Исмаил сказал, что сирийцы неохотно согласились.

Противник был не единственным, кого мы старались обмануть. Были еще и русские. Их обмануть было трудно. Помимо инструкторов бригады ракет Р-17Е, было несколько их экспертов в других частях. Они могли видеть наши приготовления. Наша легенда о ежегодном стратегическом учении не могла долго держать их в неведении. В этом году происходило множество новых событий, которые мы должны были скрывать от электронных и спутниковых средств наблюдения противника, но вряд ли могли скрыть от специалистов в наших войсках.

29 или 30 сентября, за неделю до наступления, президент поручил нам в самых общих чертах дать русским понять, что происходит. Мы решили приуменьшить значение событий. Директор Службы разведки, генерал Фуад Нассар получил указание встретиться с главным советским офицером связи генералом Самоходским 2 октября (за 4 дня до начала наступления) и сообщить ему, что у нас есть информация о готовящемся рейде израильтян, но мы еще не знаем точно, когда это произойдет и где. Самоходский должен был спросить Москву, есть ли у них дополнительные сведения об этом. 3 октября и затем 4 октября (за 3 и 2 дня до начала) Нассар должен был дополнить свои новости, сказав Самоходскому, что теперь мы уверены, что это будет широкомасштабный рейд, возможно, в сопровождении авиаударов. Было похоже, что Самоходский принял на веру рассказ Нассара, но к 3 и 4 октября у него наверняка возникли сильные подозрения. Происходило слишком много всего. Наверняка советские эксперты в войсках докладывали об этом. Вероятно, их специалисты в Сирии тоже сообщали о подобных приготовлениях. Подозреваю, что они получали подтверждение своим подозрениям и в виде информации с разведывательных спутников.

Возможно, президент Садат или президент Асад тоже намекнули им. В любом случае, к 4 октября (за два дня до начала наступления) нам стало совершенно ясно, что Советы были фактически уверены в неизбежности начала войны.

Но ответная реакция Советов оказалась для нас полной неожиданностью. Поздним вечером 4 октября советских специалистов, живущих в Каире, и их семьи отвезли в аэропорт и отправили самолетом в Москву. К середине следующего дня, в пятницу 5 октября (за 1 день до начала) такая мини-эвакуация была завершена. Многие из их специалистов остались, среди них те, кто обучал личный состав нашей бригады Р-17Е. И, как подтвердил спешный звонок в Генштаб Сирии, Советы не эвакуировали свой персонал из Дамаска. Я все еще не мог понять, в чем дело. Но когда вечером в четверг я услышал новости, я встревожился. До сих пор, к нашему удивлению, противник ни о чем не догадывался. Если что-то и могло его насторожить, так это вот такие панические действия.

Пока что эвакуация советских специалистов явилась единственным нарушением наших мер безопасности. Как будто этого было мало, ранним вечером 4 октября, когда мы приехали в Центр 10, мы, к своему ужасу, узнали, что наша национальная авиакомпания «Иджипт Эр» внезапно отменила все рейсы и спешно договаривается о переводе своих самолетов в безопасные места за пределами Египта. Мы были поражены и пришли в ярость, когда нам сообщили, что таков приказ министра авиации. Мы тут же вмешались и отменили этот приказ, как только смогли. К утру 5 октября (за день до начала войны) рейсы возобновились в обычном порядке. Но, наверное, противник уже узнал об этом и сделал необходимые выводы. (У нас не было времени разбираться с этим грубейшим нарушением мер безопасности. Очевидно, что кто-то сообщил министру авиации или, возможно, директору египетских авиалиний о дате начала наступления. Кто? По чьему разрешению? Я до сих пор горю желанием это узнать.)

К этому времени мое терпение лопнуло. Утром в пятницу я покинул подземный Центр 10 с его телексами, телефонами и экранами радаров и отправился на фронт. Когда я приехал в полевой штаб Третьей армии, генерал Васел редактировал текст воодушевляющего обращения, с котором он собирался выступить перед войсками в начальные минуты наступления. Он показал его мне и спросил мое мнение. Я нашел его замечательным, хоть и длинноватым. «Не думаю, что его будут на самом деле слушать, — сказал я. — Когда идет бой и вокруг убивают солдат, речи никого не интересуют». Однако его идея была стоящей. «Я предлагаю установить транзисторные громкоговорители вдоль всей длины фронта, и во время атаки они будут передавать только одну фразу: „Аллах акбар“». «Аллах велик» — боевой клич мусульманских воинов на заре ислама, а в наши дни лозунг тех, кто собирается совершить что-то великое или очень трудное. — «Когда солдаты это услышат, они подхватят клич, и скоро весь фронт в унисон будет кричать „Аллах акбар“. Более сильные повлекут за собой слабых, и у них поднимется боевой дух».

Васел с энтузиазмом воспринял мою идею. Единственной проблемой была нехватка громкоговорителей. Из штаба Васела я позвонил начальнику управления вооруженных сил по связям с общественностью: «Прошу вас доставить транзисторные громкоговорители. Завтра до 10 утра надо доставить 20 штук в Третью армию и 30 штук во Вторую армию». (По десять штук на каждый фронт атаки). Озадаченный, он сказал, что у него такого количества нет. Я велел ему забрать громкоговорители из всех частей, которые не входили во Вторую или Третью армии, и, если их все равно будет недостаточно, купить недостающее количество на ближайшем рынке. Я дал ему два часа, а затем он должен был перезвонить мне в полевой штаб Второй армии.

В третьей армии у Васела все было под контролем. С чувством облегчения я отправился на север в штаб Второй армии. У генерала Мамуна была небольшая проблема с инженерными частями Генштаба, которые прибывали в качестве подкреплений, но быстрый звонок генералу Гамалю Али, начальнику инженерных войск, разрешил ее. Я сказал Мамуну, что он может ожидать привоза громкоговорителей — пока мы разговаривали, начальник управления по связям с общественностью позвонил, чтобы сообщить, что они будут доставлены вовремя.

Больше мне было нечего делать. Я решил бросить последний взгляд на линию Барлева. Саад Мамун и я проехали к передовому наблюдательному пункту прямо на берегу канала. Осторожно подняв голову, я всмотрелся вдаль. Прямо напротив меня, не более чем в 150 метрах, возвышалось одно из наиболее мощных укреплений, которое мы называли Исмаилия Ист, хотя мы знали израильское название Форт Пуркан. Он доминировал над центральным сектором, блокируя проходящую сзади дорогу на восток в центральную часть Синая от Тасы к основной авиабазе противника на Синае в Бир Гифгафа. Даже с нашего западного берега канала было видно, что форт занимает господствующее положение над дорогой Исмаилия-Каир. Это был ключевой элемент укреплений противника. Через подзорную трубу я пытался разглядеть признаки активности, любые свидетельства того, что противник находился в боевой готовности. Таковых не было. Я вздохнул с облегчением. Я был уверен, что когда я увижу этот форт следующий раз, он будет находиться в наших руках и лежать в развалинах.

«Ну, Саад, — сказал я, отдавая трубу Мамуну, — похоже, противник еще не объявил тревогу. А что наши младшие офицеры и рядовые? Уж конечно, они что-то подозревают?» В начале этого дня были оповещены командиры батальонов и рот, но войска должны были оставаться в неведении до утра следующего дня. Несмотря на все наши легенды, я подозревал, что некоторые из солдат уже имеют достаточное представление о происходящем. Мамун думал так же. «Подозревают, да, — сказал он. — Я уверен, многие догадались. Но ничего точно не известно. Только те немногие из нас, кто должен знать, имеют точные данные. Один из моих командиров бригад подошел ко мне вчера, всего за несколько часов до того, как ему сказали, и шепотом спросил, действительно это учение по форсированию канала или война. Я спросил его, какое это имеет значение. Разве он не готовится к учению, как к войне? Но я уверен, некоторые из них догадались».

К вечеру я вернулся в Центр 10. Я был как никогда уверен, что мы победим. Оставалось менее 24 часов до начала, и противник теперь мало что мог сделать, даже если бы разгадал наш замысел.

Я решил пораньше лечь спать. Я устал и твердо сказал себе: «Ты должен сегодня хорошо отдохнуть. Завтра у тебя будет много работы, и тебе будет не до сна». После легкого обеда отправился к себе в спальню напротив командного пункта. Но заснуть не удавалось. По бетонному полу грохотали сапоги караульных и дежурных офицеров, а в мозгу проносились картины переправы через канал. Лежа там, я знал, что незримо война уже началась. Наши подлодки стояли на своих боевых постах. Небольшие отряды инженеров у канала уже спускали свои надувные лодки на воду, чтобы бесшумно пересечь канал на веслах, заблокировать выпускные отверстия и не дать противнику возможность использовать горючую жидкость. В других местах вдоль канала наши патрульные отряды дальнего действия переплывали канал, чтобы скрытно проникнуть вглубь Синая за линии обороны противника. Лежа в моей бетонной клетушке, мысленно видя все это и все, что за этим последует, я начал вести сам с собой воображаемый диалог:

Первый Шазли: — Какой прекрасный сценарий. Если бы мы могли заснять сражение, это был бы фильм на 100 миллионов долларов.

Второй Шазли: — Почему бы это не сделать?

Первый Шазли: — Глупости. Нам пришлось бы режиссеру все рассказать. Наши сектора атаки, график действий, роль каждой части. Каждый секрет из тех, которые мы хранили от наших собственных полевых частей.

Второй Шазли: — Но завтра утром всем младшим офицерам и рядовым все равно скажут. Почему бы тебе не пригласить режиссера завтра и не поручить ему эту работу?

Первый Шазли: — Слишком поздно. Ему понадобится по крайней мере один день, чтобы ознакомиться с полным сценарием и еще три или четыре дня, чтобы собрать съемочную группу.

Второй Шазли: — Кто тебе это сказал?

Первый Шазли — Никто мне это не говорил. Это логично.

Второй Шазли: — Никогда не бывает слишком поздно. По крайней мере, кое-что можно снять. Позвони режиссеру завтра утром.

Первый Шазли: — Ему нужны условия. Не удивлюсь, если понадобится вертолет или даже два. Наши солдаты ничего об этом не будут знать и собьют их. Печальный конец!. Мы можем издать строгий приказ, но как мы можем быть уверены, что он дойдет до всех? Кроме того, если наши солдаты вобьют себе в голову, что стрелять по вертолетам запрещается, они не будут стрелять и по вертолетам противника.

Второй Шазли: — Ну и что? Выгоды от фильма намного перевесят риск потери вертолета. Ты всегда говоришь о рассчитанном риске. Почему ты не рассматриваешь это как рассчитанный риск?

Первый Шазли: — Это другое дело. Это не относится к сражению или его исходу. Это было бы просто свидетельство для истории.

Второй Шазли: — Но история очень важна. Наши дети и внуки и их внуки должны знать, что делали их предки, будь то правильное или неправильное, чтобы извлекать уроки.

Первый Шазли: — Ладно, это важно. Но раскрывать секретные данные о сражении заранее — это огромный риск. Я просто не могу считать его рассчитанным….

Должно быть, я заснул, хотя мне казалось, что в какой-то части моего мозга пикировались эти двое, потому что время от времени особенно сильный топот у моей двери пробуждал меня, и я обнаруживал, что их «беседа» приняла новый оборот.

Первый Шазли: — Что означают действия русских по вывозу своих специалистов всего за 24 часа до начала войны?

Второй Шазли: — Может быть, они не хотят вовлекаться в войну и хотят показать всему миру, что у них чистые руки. Возможно также, что они не одобряют наши действия, и это их способ выказать протест. Показательно, что они даже вывели три своих корабля из Порт-Саида.

Первый Шазли: — Да, нам уже не нужна их прямая военная помощь. Но нам безусловно нужна их политическая поддержка. Президент, должно быть, поставлен в очень неловкое положение. Интересно, что он думает об этом?

Второй Шазли: — Может быть, в этот момент он думает отменить полученные нами приказы.

Первый Шазли: — Это невозможно.

Второй Шазли: — Невозможно? Почему? Из-за тех подлодок, с которыми невозможно связаться? Мир переживет, если они выпустят несколько ракет и потопят пару кораблей, если это будет цена за предотвращение войны.

Первый Шазли: — Возможно, на международном уровне это и так. Но каково будет воздействие на наш народ? Мы пробудили в наших солдатах боевой дух, желание отомстить за 1967 год. Наконец, после стольких поражений они способны победить. Если не дать им этого шанса теперь, боевой дух будет отсутствовать у многих будущих поколений.

Второй Шазли: — Ты говоришь, как солдат. Политики думают по-другому. Помнишь, что сказал президент Садат? — «Ты ничего не понимаешь в политике».

Первый Шазли: — Конечно, помню. Это не значит, что президент прав. Он может думать что хочет. Да, я простой человек, я не Макиавелли. Я верю в старомодные добродетели. Это необходимо для солдата. Но мудрые политические решения основываются на равновесии факторов, некоторые из которых противоречат друг другу. И разве моральный дух народа, его самоуважение не являются самыми важными из этих факторов? Человеческая личность представляет собой творческий элемент национального наследия. Вождям, правящим униженным народом, у которого отсутствует гордость за себя, глупо надеяться, что они могут чего-либо добиться.

Второй Шазли: — Все равно ты рассуждаешь как военный. На самом деле вопрос в том, что ты будешь делать, если президент отменит приказ наступать?

Первый Шазли: — Я не отвечаю на глупые вопросы.

Второй Шазли: — Ты боишься ответить.

Первый Шазли: — Да, боюсь. Я хочу спать. Завтра у нас много работы. Нам надо отдохнуть…

Глава 6

Война

Суббота 6 октября

В 13:00 президент Садат в сопровождении генерала Ахмеда Исмаила прибыл в Центр 10 и направился прямо в Зал оперативной обстановки. Мы были на своих местах с раннего утра. Места для верховного командования были расположены на небольшом возвышении. Члены командования каждого рода войск находились около своих пультов связи, а по залу были развешены карты военных действий. На стеклянном экране во всю стену была поминутно обновляемая огромная карта, что давало возможность с одного взгляда увидеть во всех подробностях положение на обоих фронтах. Фон создавали телефонные звонки, потрескивание телексов и приглушенные голоса людей, пытающихся скрыть свое напряжение.

Час «X», когда первая волна пехоты должна появиться над песчаной насыпью на нашей стороне, добраться до воды со своими надувными лодками и высадиться на противоположной стороне — что возможно будет самым длинным путешествием в их жизни — был назначен на 14:30. Но пока мы ждали, приказывая себе сохранять спокойствие, многое уже находилось в движении: военно-морские силы, артиллерия, отряды спецназа, отряды инженерной разведки — все вели последние приготовления.

Наши летчики в кабинах своих истребителей-бомбардировщиков методично пристегивались, подсоединяли системы жизнеобеспечения, проводили предполетную проверку приборов и органов управления, пока техники по вооружению выкатывали свои пустые тележки из-под загруженных крыльев. Часы высоко на стене командного пункта показали 13:50. На столе командующего ВВС зазвонили телефоны — это пошли доклады с авиабаз: «Готовы к взлету». У меня перед глазами возникла картина: самолеты выкатываются из сумрачных ангаров на солнце; они кажутся черными на фоне его сияния, прямые линии крыльев кажутся изломанными из-за подвешенных снарядов. Затем гул, пыль, выхлопы, накрывающие выжженный ландшафт, когда машины сверкающим рядом едут к началу взлетной полосы, медленно поворачиваются на передней опоре шасси и с ревом несутся по полосе.

Ровно в 14:00 двести наших самолетов на небольшой высоте пролетели над каналом, бросая тень на линии противника, направляясь вглубь Синая. В четвертый раз за время моей военной карьеры мы находились в состоянии войны с Израилем.

Их пролета только и ждала артиллерия. Мы сосредоточили более 2 000 орудий позади наших линий. Теперь наши орудия для навесного огня, гаубицы и тяжелые минометы начали обрушивать свои снаряды на форты линии Барлева, на минные поля и проволочные заграждения. Было 14:05. Под прикрытием огневого шквала первые солдаты начали переправляться через канал.

Разведывательные группы инженерных войск на лодках переправились через канал, чтобы убедиться, что во время ночной операции были заблокированы выпускные отверстия горючей жидкости. В тот же самый момент первые отряды перебрались через насыпи противника: это были отряды коммандос, которые направлялись за линию фронта противника. Примерно в 800 м. позади песчаного вала противник соорудил отдельные песчаные насыпи, предназначенные для ведения огня, с которых его танки могли огнем сметать тех, кто преодолел первое препятствие. Наши коммандос, нагруженные переносными противотанковыми вооружениями, первыми добежали до этих платформ.

Вдоль западных берегов Горьких озер и озера Тимсах обстановка была спокойнее. Вдали был слышен гул канонады. Наша бригада плавающей бронетехники — 20 легких танков, 80 БМП и тысяча человек личного состава спустились на воду и направились к восточному берегу. Почти в тот же момент рота морской пехоты начала более короткую переправу через озеро Тимсах на десяти плавающих машинах.

Пока огонь наших гаубиц и минометов не давал пехоте противника выйти из укрытий, остальные силы нашей артиллерии передвигались на огневые позиции. В 14:20 они открыли огонь прямой наводкой по опорным пунктам линии Барлева. 4 000 солдат первой волны перебрались через насыпи на нашей стороне и стройными колоннами спустились к воде. Было подготовлено 720 лодок, и через несколько минут после 14:20, когда из распылительных устройств повалили клубы заградительного дыма, наши люди в первой волне атаки яростно заработали веслами, форсируя канал, скандируя в такт взмахам весел: «Аллах акбар… Аллах акбар…»

В районе озера Тимсах рота морской пехоты только что высадилась на Синае. В пустыне впереди наших наступающих войск первые группы коммандос уже захватили назначенные им насыпи и устанавливали на них свои противотанковые вооружения. Они успели как раз вовремя. Вперед двинулись танки противника. Наконец противник начал вводить в действие свой план «Шовах Йоним».

* * *

Мы знали в подробностях план обороны канала противника. «Шовах Йоним» был рутинной штабной разработкой. Противник разделил Суэцкий фронт на три сектора: северный, центральный и южный, причем в каждом секторе находились три возможных направления наступления на Синае.

— Северный сектор обеспечивал оборону в направлении Кантара — Эль-Ариш.

— Центральный сектор — в направлении Исмаилия — Абу Аджейла.

— Южный сектор — противодействие броску из Суэца на перевалы Митла и Джеди.

— В каждом секторе оборона состояла из двух линий и резерва.

ЛИНИЯ ФРОНТА: вдоль канала располагались 35 фортов и опорных пунктов линии Барлева. Между фортами на расстоянии около 100 м оборудованы огневые позиции для танков.

ВТОРАЯ ЛИНИЯ: на расстоянии 5–8 км позади канала. Три батальона по 40 танков в каждом. По одному батальону в каждом секторе.

РЕЗЕРВ: на расстоянии 20–30 км позади канала. Три бригады танков по 120 танков в каждой за вычетом батальонов, выдвинутых на вторую линию. Фактически каждая бригада, по одной в каждом секторе, была поделена следующим образом: 40 танков впереди, остальные 80 — в резерве.

БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ: силы второй линии обороны занимают свои огневые позиции у линии воды или на насыпях непосредственно за ней. Тогда передняя линия обороны будет включать пехотную бригаду в укреплениях линии Барлева и 120 танков трех танковых батальонов. На второй линии остаются 240 танков трех бронетанковых бригад. Все прочие подкрепления должны прийти с Синая.

СКОРОСТЬ РЕАГИРОВАНИЯ: по нашим прогнозам, противник сможет контратаковать силами подразделений в составе танковых рот или батальонов в течение 15–30 минут от часа X. Массированные контратаки силами бригад могут начаться примерно через два часа после начала нашего наступления.

Чтобы нейтрализовать эти силы, мы планировали двинуть через канал пять пехотных дивизий. Войска должны переправляться через канал на возможно более широком фронте, практически по всей длине канала. Но наша атака будет сосредоточена в пяти секторах, в каждом из которых действует дивизия. С севера на юг наши силы располагались следующим образом:

— 18-я дивизия наступает и затем занимает оборону вдоль оси Кантара — Эль-Ариш;

— 2-я дивизия действует так же в направлении Исмаилия — Эль-Таса;

— 16-я дивизия — вдоль оси Деверсуар — Эль-Таса;

— 7-я дивизия — вдоль оси Шалуфа — перевал Джеди;

— 19-я дивизия — вдоль оси Суэц — перевал Митла.

Кроме этого, мы направили бригаду плавающих танков и роту морской пехоты для переправы через Горькие озера и озеро Тимсах.

Три северных дивизии составляли Вторую армию. Две южных принадлежали Третьей армии. Однако было бы неправильно считать их всего лишь пехотными дивизиями. Каждая дивизия должна была подготовить и удерживать плацдарм, отражая мощную танковую атаку противника. Поэтому мы усилили каждую из них одной бригадой танков (три батальона), одним батальоном самоходных противотанковых пушек СУ-100 и батальоном ПТРК. В дополнение к этому сами пехотинцы имели при себе все противотанковые и зенитные вооружения, которые могли нести или тащить за собой.

* * *

Это будет историческое сражение, концепция которого разработана на опыте второй мировой войны, но с участием нового поколения бронетехники и стрелкового оружия. Когда на командный пункт стали поступать донесения, мы получали поминутную информацию о ходе боевых действий.

14.30–14.45: наши силы первой волны высадились на другой берег канала. 4 000 солдат находились на вершине песчаной насыпи между опорными пунктами. Лодки, управляемые двумя военнослужащими батальона инженерных войск, возвращаются. Примерно через пять минут облака пыли возвестили о движении танков противника к каналу. Во многих случаях наши коммандос успели занять их песчаные насыпи раньше. И наши солдаты на этих платформах начали вести огонь по приближающимся машинам. Но основная задача по отражению этой первой танковой контратаки лежит на наших танках и частях, вооруженных тяжелыми противотанковыми орудиями и противотанковыми ракетными комплексами, которые ведут огонь через линию Барлева с наших насыпей на западном берегу канала.

Под прикрытием этого огня, который также ведется по опорным пунктам, инженерные взводы начинают подвозить свои насосы к дальнему берегу, чтобы начать промывать 70 проходов в песчаном валу. Наш план отводил им на это всего 5–7 часов.

На Горьких озерах наша бригада плавающих танков начала высадку на восточный берег.

Наши самолеты возвращаются после нанесения первого удара. Из-за небольшой дальности все их цели были на Синае: аэродромы противника, площадки ЗРК, станции электронных средств создания помех, и войсковые штабы. Эти удары стоили нам пяти самолетов. (Это все, что мы потеряли до 08:00 7 октября). Наши летчики вернулись на базы, пролетев через коридоры в нашем поясе ЗРК.

На западном берегу готовится пехота второй волны. Следующие десять минут покажут, удастся ли в ходе напряженных боевых действий сохранить сложную систему операции форсирования. Один из солдат в каждой лодке держит табличку со светящимся номером его лодки, которую он должен воткнуть на берегу противника, как маркировочный знак места причаливания. Рядом с этим знаком другие солдаты в лодке разворачивают веревочные лестницы, закрепленные наверху песчаной насыпи. Совершенно необходимо, чтобы лодки точно следовали маршрутам, отчасти, чтобы каждая волна войск не потеряла тех, кто высадился вперед, но также потому, что нашим инженерам ничто не должно мешать при проделывании проходов. Между лодками каждой роты мы предусмотрели разрыв примерно в 23 метра, между батальонами — в 360 м, между бригадами — в 700 м. Между дивизиями, фактически между плацдармами, расстояние составляло 14,5 км. В этих разрывах наши инженеры должны проделать проходы, собрать паромы, подготовить легкие мосты и мосты большой грузоподъемности, перебросить их через канал и ввести в строй. График работы был очень плотным.

Но первая волна уже переправилась. Присутствующих на Командном пункте охватила радость, и президент отправляет генерала Исмаила отдохнуть.

14.45: Наша система действует. Вторая волна войск высаживается на восточном берегу ровно в 14:45. Последующие волны должны высаживаться каждые 15 минут.

15.00: Взят первый опорный пункт линии Барлева. Мы берем первых пленных. ВВС противника наносят первый авиаудар. В эти первые минуты наши батареи ЗРК сбивают четыре самолета.

15.15: Высадка четвертой волны. Пятая волна готова к форсированию. Пока что наши плацдармы имеют всего 180 м. в глубину. Но четвертая волна состоит из 20 пехотных батальонов — 800 офицеров и 136 500 солдат, которые несут или волокут за собой легкие вооружения огневой поддержки на Синай. Продолжается артиллерийская дуэль между силами противника и нашими орудиями на насыпях на западном берегу, но в отражении атак принимает участие пехота.

15.30: Не обращая внимания на грохот канонады, наши инженеры сообщают о таком прогрессе в деле промывания проходов, что нашим мостовым батальонам подается сигнал готовиться к переходу из районов сосредоточения к сборным пунктам у канала.

16.00: Новые волны авиаударов противника. Есть новые жертвы наших ЗРК. Пали новые опорные пункты линии Барлева.

16.15: Высадка восьмой волны. Теперь на другом берегу канала у нас десять пехотных бригад: около 1 500 офицеров, 22 000 солдат со всем вооружениям. Позади неуклонно наступающих линий пехоты организуются пять дивизионных плацдармов. Теперь каждый плацдарм имеет протяженность в 8 км вдоль канала и глубину более 1,6 км. Продолжается огонь прикрытия с западного берега, но основную тяжесть отражения бронетанковых атак противника несут наши передовые части. Наша артиллерия переносит огонь на более удаленные цели на Синае. Наши передовые силы пехоты действуют как наводчики на цели. Наши патрульные отряды дальнего действия, проникнувшие на Синай прошлой ночью, готовятся помешать подходу подкрепления противника.

16.30: Десять мостовых батальонов инженерных войск длинными колоннами приближаются к каналу и начинают спускать на воду секции мостов. Одновременно инженерные части, ответственные за сборку 35 паромов, подвозят к воде их готовые детали.

16.45: Как только секции мостов спущены на воду, инженерные батальоны начинают предварительную сборку двух или трех секций в один прием. Некоторые мосты будут готовы раньше других[5].

17.00: Инженеры начинают сборку паромов. Наши войска берут новые опорные пункты линии Барлева.

17.15: На восточном берегу началась подготовка к концентрации танков и техники. Части военной полиции переправляются через канал на лодках вместе с последними волнами пехоты, везя с собой маркировочные знаки с кодовыми номерами и цветами. Они начинают устанавливать их для обозначения маршрутов машин, подходящих по мостам и паромам. Мы подошли к заключительному этапу форсирования.

17.30: двенадцатая волна сил наступления переправилась через канал и преодолела насыпь. За три часа мы переправили через канал пять усиленных пехотных дивизий — 2 000 офицеров и 30 000 солдат со всем возможным вооружением, плюс личный состав и техника пяти батальонов противотанковых управляемых снарядов.

Начальная фаза нашего наступления увенчалась полным успехом. Каждая дивизия теперь удерживает полукруглый плацдарм 8 км. в длину вдоль канала и от 3,5 до 4 км. в глубину на Синае. Теперь все зависит от того, как скоро наши инженеры смогут открыть движение для танков и тяжелой артиллерии, которые должны присоединиться к ведущей бой артиллерии.

17.50: Пользуясь наступлением сумерек, наши вертолеты сбрасывают четыре батальона коммандос в глубине Синая. Эти части должны собраться вместе и начать боевые действия под покровом темноты.

18.00: Наши танки, противотанковые орудия и другая техника первой категории важности начинает движение из районов сосредоточения к назначенным им пунктам форсирования.

18.15: Инженерные части практически завершили сборку паромов. Они должны начать переправу наших танков в тот момент, когда будут открыты проходы в насыпи.

18.30: Успех достигнут: первый проход открыт. Измученным солдатам инженерного взвода удалось сделать это за четыре часа. Это замечательное достижение. На плацдармах наша пехота тоже добивается успеха. Теперь каждый плацдарм имеет глубину в 5 км. Почти каждый из опорных пунктов линии Барлева, который еще держится, лишен всякой надежды на спасение наступающей ночью.

18.30–20.30: Открыты все проходы в песчаной насыпи, кроме проходов в дальнем секторе у южного конца канала, где песок превращался в глиняную массу, которую невозможно расчистить. Таким образом, вместо 70 у нас было 60 проходов. Это означало, что в этом секторе у нас не будет четырех паромов и трех мостов — двух большой грузоподъемности и одного легкого, по которым техника должна переправляться к проходам. Но во всех других местах наши инженеры свою задачу выполнили.

31 паром работал с максимальной нагрузкой. Наши танки и техника первой категории важности длинными колоннами ползут от пунктов переправы. Наши мосты полностью собраны и переброшены через канал. Инженерные войска приступили к заключительному этапу, устанавливая их в нужное положение, закрепляя их и укладывая аппарели в проходы. Офицеры связи командования переправы заняли позиции на восточном берегу для направления потоков машин по назначенным для них маршрутам. В 20:30, ровно через два назначенных часа после открытия первого прохода, открылось движение по первому мосту. Первые 200 танков соответствующей дивизии спустились к воде и поползли по мосту, а пустые понтоны моста отзывались в такт скрежету и грохоту их гусениц, так что весь канал наполнился шумом. Когда эта новость поступила по телефонам командного пункта, я твердо сказал себе, что должен помнить о своей первоначальной оценке: об успехе форсирования можно судить через 18 часов. Но часть моего мозга шептала мне, что первый раунд мы выиграли.

20.30–22.30: В течение следующих двух часов все мосты открылись для движения. (Кроме трех, увязнувших в грязи в южном секторе). За восемь часов наши инженеры добились замечательного успеха:

— пробили 60 проходов в песчаной насыпи, смыв более 15 000 куб. метров песка;

— построили восемь мостов большой грузоподъемности;

— построили четыре легких моста;

— собрали и ввели в строй 31 паром.

Высшей точки вся эта деятельность достигла в 22:30, когда по этим мостам и паромам через канал двинулись последние колонны техники. Теперь артиллерийская перестрелка приобрела периодический характер. Но противник продолжал наносить авиаудары, теперь в основном по мостам. Предвидя это, мы соответственно перенесли наши батареи ЗРК. К 22:30 наши ПВО сбили 27 самолетов противника.

22:30 6 октября — 08:00 7 октября: к 01:00 утра в это воскресенье 7 800 наших танков и 3000 других единиц техники — все из первой категории важности на четырех из пяти наших плацдармов — форсировали канал. Проблемы остались только в южном секторе. Форсирование там не остановилось, но шло очень медленно. Проходы были открыты, но скользкая почва создавала трудности.

Наконец получившее поддержку бронетехники наступление нашей пехоты в первые утренние часы расширило плацдармы до 8 км вглубь на восток от канала. Бронетанковые формирования противника дезорганизованы и приведены в смятение. Но мы отметили, что в ночные часы командиры подразделений, даже отдельных танков, продолжали сражаться. Дважды группы танков противника смогли прорвать наши линии пехоты, подойти к краю воды и обстрелять наши мосты и паромы, нанеся нам существенный урон. Но эти действия были бесполезны. Наша пехота ответила на это огнем переносных противотанковых гранатометов РПГ-7 и противотанковыми гранатами РПГ-43. До восхода солнца оставшиеся на ходу танки отступили.

Тем временем наши инженерные войска занялись ремонтными работами. Современные военные мосты состоят из сращиваемых между собой секций, так что обычно надо только удалить поврежденные сегменты и установить на их место целые — утомительная работа, но требующая не более одного часа. Всю ночь мы переносили наши мосты, чтобы помешать планам противника по нанесению авиаударов, которых мы ожидали с рассветом. Мы могли сделать это, имея 60 проходов в песчаной насыпи и всего восемь мостов большой грузоподъемности плюс четыре легких моста. Каждый мост мог находиться в любом из пяти возможных мест. 31 паром, обладая подвижностью, мог просто менять маршрут перевозки смен войск.

Воскресенье 7 октября

К 08:00 часам вы выиграли сражение за форсирование канала. Три бронетанковые бригады и одна пехотная бригада, обороняющие линию Барлева были практически уничтожены: уничтожено 300 из 360 танков противника, убиты тысячи солдат. Наши потери составляли пять самолетов, 20 танков, 280 убитых — т. е. 2,5 процента самолетов, которые совершали вылеты, 2 процента наших танков и 0,3 процента боевого состава войск. За 18 часов мы перебросили через канал 90 000 солдат, 850 танков и 11 000 единиц техники.

В войсках противника царила неразбериха, фактически у него не было бронетехники в зоне боевых действий. Парадокс заключался в том, что теперь это ставило перед нами проблему. Управление разведки прогнозировало основные удары мобилизованных резервов противника в течение X + 6 — X + 8 часов. Этим утром, через 18 часов после начала наступления, не было никаких признаков того, что резервы противника вступают в сражение. Таким образом, перед нами встал вопрос: когда противник проведет массированную контратаку — 8 или 9 числа?

Для обеих сторон воскресенье было днем спешной подготовки к основному сражению. Сам успех наших действий по введению противника в заблуждение дал противнику некоторое преимущество в этой подготовке. Основная его выгода состояла в том, что расположение наших сил было для противника очевидно: пять фронтах по одной значительно усиленной дивизии на каждом; наша тактика на флангах; осторожность нашего продвижения вперед; характер, плотность и эффективность наших средств ЗРК и противотанковых управляемых средств. Противник мог спланировать свою контратаку, имея полную картину наших сил. Напротив, если бы его резервы вступили в действие на поздних этапах нашего первоначального наступления, он бы контратаковал, не имея представления о наших планах и о том, чего могут добиться наши пехотинцы.

Надо сказать, что затишье в это воскресенье позволило нам сделать три вещи. Мы практически оставили попытки задействовать мосты в конце южного сектора. Вместо этого мы использовали воскресенье для отправки танков и тяжелой техники в 19-ю дивизию, находящуюся в этом секторе, по мостам 7-ой дивизии на севере. Тем временем дивизии в каждой группе армий расширяли свои плацдармы для сокращения 15-километровых расстояний, которые были определены между ними в первоначальный момент наступления. (Мне удалось поспать несколько часов, съездить домой, чтобы принять горячую ванну и сменить одежду. Это был первый и последний раз, когда я провел ночь дома, начиная с 1 октября и до 12 декабря.)

За 24 часа мы переправили через канал 100 000 солдат, 1 020 танков и 13 500 машин — самое большое число живой силы и техники за первый день форсирования в мировой военной истории. Для точности привожу подробности:

— 32 000 человек переправлены на резиновых лодках;

— 1 000 человек на плавающих танках и БМП через Горькие озера и озеро Тимсах;

— 4 500 человек в танках и на машинах на паромах;

— 1 500 человек по легким мостам;

— 61 000 человек по мостам большой грузоподъемности.

В это воскресенье другой нашей задачей было организовать снабжение на поле боевых действий. Наши солдаты форсировали канал, имея запас продовольствия всего на 24 часа, 2,25 литра воды и все оружие и боеприпасы. Которые они могли нести или тащить за собой. Теперь надо было кормить 10 000 человек, заправлять 1 020 танков и 13500 машин. Но административно-хозяйственная служба, которая должна была этим заняться, была дезорганизована. Практически все службы обеспечения до пятой категории важности переправились через канал. Но потери и проблемы в южном секторе привели к замешательству. У наших боевых частей заканчивались припасы.

В воскресенье некоторое затишье наблюдалось в зоне боевых действий, но авиаудары противника продолжались, и в разных местах на Синае наши части специального назначения вели бои. Наша бригада плавающих танков направлялась на восток от Горьких озер и разделилась, чтобы одновременно вести наступление в направлении перевалов Митла и Джеди. Ее боевая задача состояла в том, чтобы дезорганизовать командование противника в южном секторе и его системы связи. Их штаб южного сектора находился у входа на перевал Митла. В 08:10 в воскресенье он был окружен и находился под сильным огнем, когда другие части нашей бригады атаковали ближайшие РЛС и станции электронных средств. В Джеди наши войска прошли перевал и двинулись по Синаю на восток. Группы спецназа, доставленные вертолетами как раз перед наступлением темноты накануне, вели бои, обстреливая конвои противника, идущие на запад и одновременно наводя панику на резервистов противника, которым ничего не сообщили о наших успехах. Высшей точки боевые действия достигли рано следующим утром, когда наши силы в районе Джеди провели смелый рейд на авиабазу противника в Бир-эль-Тамада и успешно вернулись на свои позиции.

Понедельник 8 октября

Я отправился на фронт, чтобы обсудить с полевыми командирами оперативную обстановку и положение с обеспечением войск.

Мы продолжали укрупнять наши плацдармы. Пять плацдармов силами одной дивизии каждый объединялись в два силами одной армии. Плацдарм Второй армии, включавший в себя 18-ю, 2-ю и 16-ю дивизии, протянулся от Кантары на севере до Деверсуара на юге. Плацдарм Третьей армии в составе 7-ой и 19-ой дивизий занимал территорию от Горьких озер и к востоку от Порт-Тауфика на южном конце канала.

Теперь каждый из плацдармов имел глубину в 10 км. Мы также захватили все опорные пункты линии Барлева, кроме двух: один в самой северной точке и один в самой южной, хотя последний был уже окружен и готов пасть в любой момент. Слабым местом в нашей линии фронта был разрыв в 30–40 км (примерно равный протяженности восточного берега Горьких озер), который оставался между плацдармами двух армий. Необходимо было закрыть этот разрыв, осторожно продвигаясь в его сторону. Большая часть этой территории не прикрывалась огнем наших ЗРК.

Противник использовал воскресенье в тех же целях. На Синай двинулись сотни танков. 300 танков заменили те, что были уничтожены в трех передовых бронетанковых бригадах, но потери живой силы в них были так велики, что требовалось несколько дней для доведения их состава до уровня боевой возможности. На Синай также были отправлены пять свежих бронетанковых бригад. К утру понедельника противник перестроил свои силы в три группировки:

— три бронетанковых бригады под командованием генерала Брен Адана прикрывали северный сектор;

— три бронетанковых бригады под командованием генерала Арика Шарона в центральном секторе;

— три бронетанковых бригады под командованием генерала Альберта Мендлера в южном секторе.

По численности наши силы казались равными. Восемь бронетанковых бригад противника из 960 танков: Центурионы, М-48 и М-60, все вооруженные 105-мм пушками. У нас была 1000 танков: 200 Т-62 со 115-мм пушками, 500 Т-54 и Т-55 со 100-мм пушками, 280 Т-34 с 85-мм пушками, 20 легких плавающих танков ПТ-76 с 76-мм пушками. За этими цифрами скрывался тот факт, что теперь противник имел значительное преимущество.

Для этого были три причины. Первая состояла в том, что на открытой местности только наши Т-62 могли соперничать со 105-ти мм пушками танков противника. Вторая — это наша вечная слабость в воздухе. Без прикрытия с воздуха танки представляют собой отличные цели. Третья причина была в том, что для поддержки нашей пехоты во время первоначальной атаки наши бронетанковые формирования были рассредоточены среди пехотных частей. Половина наших танков, в батальонах из 31 танка, была постоянно придана пехотным бригадам. Другая половина была разделена на бригады из 100 танков каждая, приданные пехотным дивизиям до того времени, как они смогут сделать свои укрепления непреодолимыми для танковой контратаки. У наших бронетанковых сил было мало возможностей для маневра. Противник мог использовать свои танки как танки — наши же были самоходными противотанковыми орудиями. Причиной этого было отнюдь не наше незнание. Таким образом мы хотели превратить наши слабости в преимущества в борьбе с силами противника.

В последующие два дня наша политика себя более чем оправдала, благодаря замедленной реакции противника. Мы предполагали, что он быстро разгадает нашу тактику. Мы также предвидели, как быстро он предпримет ответные меры: воспользуется своей мобильностью, чтобы сосредоточить достаточно сил напротив одного из наших секторов, чтобы разгромить один наш плацдарм. (Конечно, мы разработали ответные шаги, которые, по нашему мнению, не дадут противнику осуществить эту стратегию, но это было лучшее, что он мог сделать). Время шло, и в понедельник, к нашему изумлению, стало ясно, что вместо этого противник совершает роковую ошибку, растрачивая впустую свои силы.

Тем утром одна бронетанковая бригада атаковала позиции 18-й дивизии, а другая — 2-ю дивизию. Обе атаки были отражены. Во второй половине дня противник повторил свои безуспешные попытки: две бронетанковые бригады нанесли согласованный удар по позициям 16-й дивизии в направлении Эль-Фердана, еще одна бригада двинулась на позиции 2-й дивизии в направлении Деверсуара. Последняя была полностью разгромлена, а потери в сражении с 16-й дивизией были лишь чуть менее тяжелыми.

Однако когда ранним утром этого дня я поехал на фронт, эти атаки еще не начались, и мы ожидали каких-то более серьезных и согласованных действий. Сначала я проехал в штаб Второй армии, затем во 2-ю дивизию и затем в штаб Третьей армии, закончив объезд в 7-й дивизии. Меня порадовал высокий моральный дух войск. Многие солдаты не спали две ночи, но, как это всегда бывает, победа их воодушевляла. Когда я проезжал мимо, многие, помня мой приказ форсировать канал, махали мне и кричали: «Директива 41, мы ее выполнили!» и «Директива 41, замечательный приказ!»

Расхаживая по своему передовому штабу, командир 2-й дивизии, бригадный генерал Хасан Абу Саада испытывал такой же подъем, как и его солдаты. Он был уверен, что, воодушевленные своими победами, они могут отбить любую атаку противника. Обрадованный его оптимизмом, я позволил себе роскошь потратить несколько минут, чтобы выполнить одно личное обещание. В прошлую пятницу, семьдесят часов тому назад, целую жизнь тому назад, разглядывая опорный пункт противника, который мы называли Исмаилия Ист, я пообещал себе посетить его, когда мы его возьмем. Солдаты бригадного генерала Абу Саады взяли его за несколько часов до моего приезда. Когда я вошел в него, я испытал странное чувство. «Алхамду лилла, Аллах акбар» — «Благодарю тебя, Аллах, Аллах велик», — сказал я, входя в ворота.

Всего в нескольких сотнях метров к югу застыли четыре печальных напоминания о цене таких побед. Четыре наших танка, уничтоженные из-за ошибки наших войск. Это случилось всего несколько часов назад. 2-я и 16-я дивизии соединяли свои позиции, закрывая разрыв между ними. Взвод из трех танков 2-й дивизии двигался в южном направлении, такие же силы 16-й дивизии двигались на север. Взобравшись на гребень кряжа, они остановились на расстоянии 250 м. друг от друга. Реакции экипажей были так обострены, что все шесть танков одновременно открыли огонь. Прямыми попаданиями были сразу же уничтожены по два из трех танков с каждой стороны. Это была печальная дань их боевому искусству. Оставшиеся в живых были потрясены. (В таких случаях оставшиеся в живых часто нуждаются в психологической помощи. Чувство вины может быть непереносимым).

Когда я поехал на юг мимо озер, по мере приближения к главному мосту 7-й дивизии дороги постоянно заполнялись, пока примерно за 150 метров до моста затор не стал полным. Я вышел из машины и отправился пешком и нашел командира 7-й дивизии, бригадного генерала Бадави у моста. Мы продолжили путь в его машине. Скоро стало ясно, что, несмотря на затишье в воскресенье, положение в этом южном секторе еще не стабилизировалось. Нам встретился лейтенант, оставшийся один со своим взводом танков, не имеющий понятия, где остальные подразделения его части. Мы видели пехотинцев без еды и воды, некоторые из которых даже возвращались на западный берег, чтобы наполнить свои фляжки. Большинство проблем объяснялось нашей неспособностью руководить движением по мостам (проблемы возникали из-за грязи и течения) в дальнем секторе 19-й дивизии. В результате этого к технике 7-й дивизии, которой уже были сильно перегружены мосты, прибавилась техника из 19-й.

С этим надо было разобраться. Но состояние наших мостов стало вызывать у меня настоящие опасения после разговора с начальниками инженерных частей Второй и Третьей армий. Во время наступления мы проложили десять мостов большой грузоподъемности (два в южном секторе были наведены, но не действовали) и держали два в резерве. После завершения форсирования мы демонтировали по одному мосту большой грузоподъемности в секторе каждой дивизии и передали их в резерв. Однако теперь я узнал, что авиаудары противника повредили так много мостовых секций, что практически это равнялось полной потере трех мостов. У нас в резерве оставались четыре моста.

Это не означало, что положение стало критическим. Но нам надо было думать на недели, даже месяцы войны вперед. Если противник будет вновь и вновь совершать налеты на наши мосты, это, безусловно, дорого обойдется их ВВС. Но безусловно также, что некоторые из ударов достигнут целей.

Вдруг мне пришло в голову, что мы можем навести три практически неуязвимых моста через канал, если сбросим в воду камни и песок. Начальник инженерной службы Третьей армии, первый специалист, с которым я поговорил после того, как мне пришла эта идея, был уверен, что это можно сделать. Когда я спросил, сколько потребуется времени, меня удивил его ответ, что при наличии достаточного числа бульдозеров на это уйдет одна неделя. Был поздний вечер, когда я поехал назад в Центр 10, радуясь тому, что увидел, полный уверенности, что наша стратегия себя оправдывает, но думая, что нам необходимо как можно скорее соорудить дамбы через канал[6].

Вторник 9 октября

Противник упорно продолжал попусту жертвовать жизнями своих танкистов. Его танки атаковали мелкими группами, по-прежнему используя тактику кавалерийского наскока. Последним проявлением этого была атака двух бригад на позиции 16-й дивизии. Вновь атака была остановлена с нанесением тяжелых потерь. В последние два дня противник потерял 260 танков. Наша стратегия всегда состояла в том, чтобы вынуждать противника сражаться на наших условиях, но мы не ожидали, что он будет нам в этом помогать.

Среда 10 октября

Наши войска продолжали укреплять свои позиции. Подразделения 1-й пехотной бригады, приданные 19-й дивизии, захватили Айун Муса к югу от Суэца, что явилось первым в серии продуманных этапов продвижения на юг по берегу Синайского полуострова.

Но предаваться благодушию было бы неуместно. В 16.45 из 2-й дивизии поступило сообщение об атаке на ее левый фланг батальона танков противника при поддержке механизированной пехоты. Наконец противник изменил свою тактику. Их танки разбились на небольшие группы и действовали, хорошо используя особенности местности и строго следуя правилам тактики мелких подразделений. Они достигли некоторого успеха, продвинувшись на километр с лишним внутрь плацдарма. Противника удалось отбросить назад перед наступлением темноты.

К несчастью, подспудная уязвимость нашего положения подтвердилась другими сообщениями, полученными нами поздно вечером. Наша 1-я пехотная бригада потеряла 90 процентов личного состава и техники. Я не мог в это поверить. Я просто не понимал, как это могло случиться. Я узнал все после того, как послал офицера связи на место: после захвата Айун Муса бригаде было приказано наступать в ночь с 10 на 11 октября для захвата Судра, следующего пункта в нашем плане продвижения на юг. Командир бригады по собственной инициативе отдал приказ начать наступление за несколько часов до заката. Случилось неизбежное: на открытой местности без прикрытия огнем наших ЗРК бригада была разгромлена ВВС противника. Ни один танк противника и ни одно его полевое орудие даже не выстрелило. Если нам нужно было напоминание о том, как уязвимы наши наземные войска перед авиаударами с того момента, как они выходят из зоны действия наших ЗРК, разгромный результат этого боя нам его предоставил. Мы собрали вместе остатки бригады. К счастью, потери живой силы были гораздо меньше, чем сообщалось в первых донесениях. Но на несколько дней бригада перестала существовать как боевая единица.

Четверг 11 октября

Моя вторая поездка на фронт. Теперь было ясно, что главный удар противника был нацелен на наш центральный сектор. Я хотел обсудить положение с командующим Второй армией Мамуном и командиром 2-й дивизии Абу Саадой. Я также не видел причин для утраты уверенности, которую они проявляли в понедельник. Вторая армия удержала свои позиции перед лицом самой мощной атаки, которую мог провести противник. В качестве меры предосторожности, учитывая вчерашнюю новую тактику обхода всей армии с флангов для ее окружения, я приказал нашим инженерам немедленно поставить Второй армии 10 000 противотанковых мин.

Нас беспокоила непрекращающаяся неразбериха на мостах. Наше командование переправы действовало прекрасно во все решающие часы нашего наступления. Последующие срывы в работе объяснялись тем, что полномочия этого командования в каждой из дивизий осуществлялись начальником штаба. Но начальники штабов и их старшие офицеры ушли вперед на территорию плацдармов, передав функции управления форсированием младшим офицерам и даже унтер-офицерам. В результате образовывались пробки, когда каждый отстаивал свое право первой очереди. Я решил, что единственным выходом было передать управление форсированием независимому командованию, подчиненному непосредственно мне. Я прикомандировал к генералу Амину группу офицеров высоких званий и поручил ему организовать переправу сил Второй армии. Бригадный генерал Мунир Самех получил в свое распоряжение людей и задачу сделать то же самое для Третьей армии.

Я вернулся в Центр 10 в 16:30, чувствуя себя спокойнее, чем когда-либо с начала наступления. Цель операции «Высокие минареты», о которой твердил президент на столь многих заседаниях Верховного совета вооруженных сил, была достигнута. У нас был плацдарм на Синае. Он не был неуязвимым. Ни одна позиция не бывает неуязвимой от достаточно хорошо организованного наступления, как показало проведенное нами форсирование. Но наш плацдарм был так укреплен, что, чтобы выбить нас с позиций, израильтянам пришлось бы заплатить такую цену, которую они наверняка сочли бы неприемлемой.

Когда я вошел в зал оперативной обстановки, мне сказали, что меня хочет видеть генерал Исмаил. Он задал мне именно тот вопрос, которого я боялся. Разве мы не можем развить наш успех наступлением на перевалы?

* * *

Это была первая катастрофическая ошибка Генштаба, за которой последовали другие. Сначала немного теории, потом цифры.

В целях планирования мы всегда предполагали, что противник прорвется на наш плацдарм и попытается окружить наши позиции с тыла. В конце концов, такова классическая тактика. Столь же обычны и меры защиты от такого маневра: в резерве держатся мощные силы, готовые дать отпор атаке противника, в то время как силы на линии фронта передислоцируются для отражения новой угрозы.

Во всех случаях главной причиной разгрома линий обороны после прорыва было отсутствие мобильных резервов. Так было с линией Мажино в 1940 году, с линией Зигфрида в 1945 году. Невозможно быть сильным везде. В случае прорыва командир может рассчитывать именно на резервы, тактические, оперативные, в самом крайнем случае стратегические. Осторожный командир может держать в резерве до одной трети своих сил. Командир, готовый идти на риск, удовлетворится одной пятой. Но общепризнанная доктрина такова, что меньшие по размеру резервы допустимы только в особых обстоятельствах и в течение коротких периодов времени.

Причиной всего того, что случилось потом, было то, что для отражения контратак противника в том масштабе и с той скоростью, как предсказывали наши самые худшие прогнозы, большая часть наших бронетанковых сил была отправлена на фронт в ущерб нашему стратегическому резерву.

В начале войны у Египта было 1 700 танков. Мы отправили 1 350 на Суэцкий фронт, распределили 100 по побережью Красного моря для защиты этого района и других целей внутри страны и оставили в стратегическом резерве всего 250 машин. Более того, из этих 250 танков 120 составляли машины президентской гвардии, основных защитников режима, которые мы могли использовать только в самой чрезвычайной ситуации. Не все из 1350 танков, отправленных на Суэцкий фронт, вошли на Синай. Командующим двумя полевыми армиями было приказано форсировать канал только с 1020 танками. Остальные 330 оставались в оперативном резерве на западном берегу, готовые отбить прорыв противника. Их нельзя было использовать в боевых действиях без предварительного разрешения Генштаба. Итак, наши бронетанковые силы включали:

— на фронте — 1 020 танков;

— на второй линии — 330;

— в резерве — 250.

Теперь же положение изменилось в худшую сторону. За неделю ведения войны по 13 октября включительно мы потеряли 240 танков. Теперь наши силы на линии фронта уменьшились до 780 танков. В тех же боях противник потерял 610 машин: 300 во время нашего первоначального наступления, 260 из-за его самоубийственных наскоков 8 и 9 октября, и 50 танков были уничтожены 10–13 октября. (Потери противника резко сократились благодаря переходу с 10 октября к более осторожным действиям). Разница была в том, что у противника были резервы по восполнению потерь не один, а два раза. Он заменил 300 танков, уничтоженных во время нашей первой атаки и 260, утраченных 8–9 октября. Таким образом, против наших 780 у него было теперь 900 танков. Такое соотношение было вполне достаточным для ведения оборонительных действий, пока у нас еще были резервы. Но у нас не было ничего похожего на необходимое превосходство для ведения наступления.

* * *

После войны международные средства массовой информации писали обо мне, как они полагали, в похвальном ключе: я действовал жестко, напористо, отважно и безоглядно — даже, помоги мне Господь — профессионально. Наверное, это должно было льстить мне, если бы эти эпитеты не применялись в качестве причины того, как утверждалось, что я выступал за «быстрый бросок» на перевалы даже до 14 октября. Мне не понять их логики. Человек может действовать напористо, может рисковать своей жизнью ради своей страны. Но почему это дает основания предполагать, что он будет играть с будущим вооруженных сил и судьбой своей родины? (Я очень хотел бы знать, кто поставлял эти сведения средствам массовой информации. Что кто-то это делал, я вполне уверен: в этих статьях повторялись слухи, которые циркулировали в Египте).

Правда состоит в обратном. С того момента, как Исмаил заикнулся о продолжении нашего наступления в направлении перевалов, я постоянно горячо возражал против этой идеи в присутствии многих людей. Этот спор начался в кабинете Исмаила в Центре 10 в тот четверг, 11 октября. Я выступил против этой идеи по все тем же причинам, которые я излагал предшественнику Исмаила летом 1971 года, когда мне удалось выиграть бой за проведение ограниченной наступательной операции. Я повторил Исмаилу все то, что я говорил Садеку и затем самому Исмаилу, когда он занял пост министра обороны 26 октября 1972 года. ВВС противника все еще слишком сильны, чтобы наши ВВС могли бросить им вызов. И у нас нет достаточного количества мобильных частей ЗРК для обеспечения прикрытия с воздуха. Теперь в споре с Исмаилом я добавил: «Давайте извлечем урок из того, что произошло с Первой пехотной бригадой, когда на пару часов она оказалась без прикрытия с воздуха. Она была уничтожена исключительно авиаударами».

Пятница 12 октября

Рано утром Исмаил вновь вернулся к этой теме. Теперь он приводил новую причину: необходимость уменьшить давление противника на Сирию. Я опять возразил ему: наше наступление не будет успешным и не ослабит давление на сирийские войска.

«Послушай, — сказал я, — несмотря на потери, у противника все еще есть восемь бронетанковых бригад, которые противостоят нам на фронте. ВВС противника все еще способны уничтожать наши части, как только они высунут нос из-под зонтика наших ЗРК. У нас есть тому подтверждения. У нас недостаточно средств КВАДРАТ (ЗРК-6), чтобы в мобильном режиме обеспечивать защиту наших войск на открытой местности. Если мы пойдем вперед, мы погубим наши войска, не предоставив какого-либо облегчения нашим сирийским братьям».

В полдень министр вернулся. «Это политическое решение, — сказал он. — Мы должны развивать наступление завтра утром».

13.30: готовы приказы наступать. Офицеры связи Генштаба, генерал Гонейм и генерал Taxa эль-Магдуб доставили их командующим Второй и Третьей армиями.

15.30: Саад Мамун, командующий Второй армией позвонил мне из своего фронтового штаба: «Генерал, я подаю в отставку, — сказал он. — Я не могу действовать в таких условиях. Невозможно выполнить приказ, который вы мне прислали».

Через несколько минут позвонил Васел из Третьей армии. Он возражал против приказа, едва не подав в отставку. Я не скрывал в разговоре ни своих собственных возражений, ни того факта, что они были отвергнуты. Затем я пошел к Исмаилу и сказал ему, что приказ полевым командирам делать нечто такое, что, как они сказали мне, сделать заведомо невозможно, приведет к катастрофе. Мы решили, что они должны немедленно прибыть в Центр 10 на совещание.

18.00: совещание началось. Я и два полевых командира настаивали на своих возражениях. Исмаил их все отклонил. Это политическое решение. Мы должны повиноваться. Единственной уступкой, которой мы добились до закрытия совещания в 23.00, было то, что наше наступление можно было отложить с завтрашнего дня, 13 октября, до рассвета 14 октября. Но Исмаил приказал не использовать силы наших плацдармов. Вместо этого в наступлении должны участвовать наши оперативные резервы.

У нас в оперативном резерве было 330 танков, которые составляли основную ударную силу двух частей — 4-й и 21-й бронетанковых дивизий. 4-я бронетанковая дивизия располагалась позади позиций Третьей армии, 21-я — позади позиций Второй армии. Каждая дивизия включала две бронетанковые бригады по 100 танков в каждой и одну бригаду механизированной пехоты. В 21-ой дивизии уже не было половины танков: одну бригаду отправили на фронт для поддержки бронетехникой наступления пехоты 16-й дивизии. Теперь, в ночь с 12 на 13 октября, когда подготовка должна была быть завершена, нам было приказано отправить остальные части 21-ой дивизии и всю 4-ю дивизию, за исключением одной бригады, на фронт. Таким образом, мы все наши оперативные резервы в тылу наших двух армий уменьшили до одной бригады 4-й дивизии со 100 танками. Это была грубейшая ошибка.

Суббота 13 октября

Таков был план Исмаила, который нам было приказано исполнять. Наступление должно было вестись в четырех направлениях силами четырех бронетанковых бригад и одной механизированной пехотной бригады.

Южный сектор: одна бронетанковая бригада наступает в направлении перевала Митла. Одна механизированная пехотная бригада — в направлении перевала Джеди.

Центральный сектор: две бронетанковые бригады наступают в направление Тасы.

Северный сектор: одна бронетанковая бригада наступает в направлении Балуза.

Если не случится чуда, такой план наступления не имел никаких шансов на успех. У противника было 900 танков в зоне боевых действий. Мы наступали с 400. Наступление велось на хорошо подготовленные позиции, такими же мелкими группами, как это делал противник, когда дорого расплатился за это 8–9 октября. И мы посылали наших танкистов вести наступление на открытой местности, где господствовали ВВС противника.

Воскресенье 14 октября

Исход операции был предрешен. Наше наступление началось с рассветом. Массированный огонь хорошо замаскированных танков противника и большая плотность огня противотанковых установок при плотной поддержке с воздуха остановила наше наступление по всем направлениям в радиусе 16 км. К полудню нашим войскам был отдан приказ вернуться на плацдармы. Мы потеряли 250 танков, больше чем за все дни войны. Противник потерял 50 машин.

11.00: когда стало ясно, что наше наступление безнадежно увязло, я позвонил в штаб Второй армии и попросил позвать генерала Мамуна. Начальник его штаба сказал, что он отдыхает. Командиры урывали возможность поспать, когда могли, но обычно не во время боя, и, как правило, они подходили к телефону, когда им звонили из Генштаба. Я не настаивал, чтобы его разбудили.

13.00: в Центр 10 прибыл президент. Когда ему доложили о судьбе операции, он приказал мне ехать на фронт, чтобы поднять боевой дух солдат. Не прошло и часа, как я уже был на пути к каналу в третий раз.

16.00: я приехал в штаб Второй армии на передовой и попросил позвать Мамуна. Мне сказали правду. У него произошел нервный срыв, и он слег. Когда все утро стали приходить донесения об отражении наших атак и растущих потерях среди его солдат, ему было все труднее их принимать. Вдруг он упал в обморок. С того момента он лежал в постели, в сознании, но неспособный выполнять свои обязанности.

Я пошел навестить его. Мамун хотел сесть, но врач у постели не позволил ему это сделать. В нескольких словах врач на ухо сказал мне, что Мамуна надо эвакуировать; он нуждался в услугах специалиста. Но когда я предложил Мамуну поехать в госпиталь Маади для лечения, он стал умолять меня позволить ему остаться с его солдатами: утром ему будет лучше и он сразу же вернется к исполнению своих обязанностей. Я отказался это разрешить; но в ответ на его просьбу отложил эвакуацию до следующего дня, пока мы не увидим, как он себя чувствует. (Его состояние не улучшилось на следующий день, и он находился в госпитале еще какое-то время после заключения соглашения о прекращении огня).

Затем я занялся сбором остатков его армии. Я спешно созвал совещание офицеров штаба Мамуна, обсудил с ними оперативное положение и передал приветствие и ободряющее послание президента. Я позвонил командирам дивизий на передовой и передал эти послания им. Я также сказал генералу Ораби, командиру 21-ой бронетанковой дивизии, что намерен немедленно поехать на Синай, чтобы увидеться с ним. (Ораби не советовал мне делать это, говоря, что скоро стемнеет и мой водитель заблудится, а поле боевых действий — неподходящее место для начальника Генштаба. Но я настоял на своем. Восстановление ресурсов и боевого духа было неотложной задачей).

17.00: покинув штаб 2-й армии, я направился на юг к ближайшему мосту. Когда я подъехал, артиллерия противника еще вела обстрел, а мост был разрушен. Я поехал к следующему мосту, но его убрали, чтобы избежать уничтожения при обстреле. Я никак не мог пересечь канал в центральном секторе.

Я решил вернуться в штаб Второй армии. Уже стемнело, и мы медленно ехали мимо бесконечного числа пропускных пунктов и пунктов проверки пароля. Не успели мы подъехать к разрушенному мосту, как противник возобновил обстрел. Мы рванулись вперед, лавируя между разрывами снарядов. Моя машина не пострадала, но в машину взвода охраны, идущую следом, попал снаряд, и один из солдат был ранен.

20.00: наконец мы вернулись в штаб Второй армии. Я вновь позвонил Ораби, чтобы объяснить, почему я не смог приехать и пожелать ему удачи. Затем я отправился в Каир.

23.00: Я вернулся в Центр 10 и сделал полный отчет Исмаилу.

Полночь: мне позвонил Президент, спрашивая о моей поездке. Я дал ему полный отчет о событиях этого злополучного дня.

* * *

Даже сейчас, через шесть лет, я не могу понять, почему было начато это наступление. Конечно, решение о нем принял президент Садат. После событий он утверждал, что сделал это, чтобы облегчить положение на сирийском фронте. Но это чепуха.

Египет мог бы заставить Израиль перебросить свои силы с Голанских высот на Синай только путем создания существенной угрозы безопасности Израиля. Ни в какой момент у наших войск такой возможности не было. Между нашими плацдармами и границами Израиля пролегли более 160 км открытой пустынной местности. Превосходство Израиля в воздухе не давало никакой возможности пройти по ней. Этот факт лежал в основе всего, и я подчеркивал это еще на моем первом заседании Совета обороны арабских государств в ноябре 1971 года. Это было столь очевидно, что Совет со мной согласился. Это резко ограничивает возможности Египта, но это так и будет, пока Синай оккупирован или демилитаризован, а израильтяне сохраняют превосходство в воздухе.

Но разве мы не могли заставить Израиль перевести свою бронетехнику с Голанских высот на Синай? Нет, не могли. На Синае у Израиля было восемь бронетанковых бригад, более чем достаточно, чтобы отразить любое наступление египетских войск.

Также объяснение Садата не согласовывалось с выбором времени наступления. К 12 октября положение на сирийском фронте уже начало стабилизироваться. Начиная с 11 октября две иракские дивизии — одна бронетанковая и одна механизированная начали участвовать в боевых действиях. 13 октября прибыла иорданская бронетанковая бригада (за ней следом вторая бронетанковая бригада), что обеспечило достаточную поддержку.

Наконец, если нашей целью было оказание помощи Сирии, почему мы не отвели 21-ю и 4-ю бронетанковые дивизии на их обозначенные резервные позиции на западном берегу, как только была отбита наша атака?

Должно быть какое-то другое объяснение решения президента. Только он сам знает, какое именно.

Понедельник 15 октября

Худшее было еще впереди. Этим утром на нашем экране ПВО в Центре 10 мы увидели точку, которая быстро перемещалась на север над зоной канала и в сторону дельты Нила. Мы знали, что это было. Мы уже видели это раньше. Приблизительно в 13:30 13 октября, когда мы вели последние приготовления к нашему обреченному на провал наступлению, такая же точка появилась в том же месте. Я наблюдал за ее движением в течение нескольких минут, затем позвал генерала Фахми, чтобы спросить, почему наши расчеты ЗРК позволяли этому объекту летать над нами. Его ответ содержал данные о высоте и скорости полета объекта: скорость более ЗМ и высота более 32 км. Тогда мы поняли, что это был самолет 811-71А, американский разведывательный самолет, аналог МиГ-25.

Во время того первого полета его камеры слежения должны были зафиксировать достаточно данных, чтобы квалифицированные аналитики многое узнали о переправе наших танковых дивизий через канал. Второй полет даст им знать, что теперь на западном берегу практически нет бронетехники. Можно было предположить, что израильтяне узнают об этом через несколько часов. Это придало еще большую срочность моей просьбе Исмаилу немедленно отдать приказ об отводе на западный берег и 4-й, и 21-й бронетанковых дивизий, включая 21-ю бригаду, приданную 16-й дивизии. Мы могли укрепить наши плацдармы, используя противотанковые мины, но, по моему мнению, первоочередной задачей было вернуть эти две дивизии на вторую линию, чтобы восстановить полностью расстроенные оборонительные позиции.

Исмаил ответил, что отвод бронетехники вызовет панику в наших войсках. Я был с ним не согласен. Эту операцию можно было провести без паники. Ее можно было осуществить осторожно под прикрытием Второй и Третьей армий. Исмаил возразил, что противник может истолковать это, как знак слабости. Мне казалось глупым блефовать. Результаты войны редко определяются жестами, и в данном случае Израиль достаточно скоро получит в свое распоряжение все факты. Но я также видел, что спорить с Исмаилом бесполезно. Он умалчивал о том, что следующим утром он должен был сопровождать президента на заседание Народного собрания, и не хотел, чтобы хоть малейшее подозрение в слабости омрачило его триумф. Так была совершена грубая ошибка № 2.

Вторник 16 октября

Середина утра: первые донесения о прорыве противника. Из штаба Второй армии позвонили с сообщением, что небольшие группы танков противника смогли переправиться на западный берег в окрестностях Деверсуара. Вторая армии предпринимает меры, чтобы их остановить.

Как я уже говорил, наши планы предусматривали попытки противника взять наши плацдармы с тыла. Мы вычислили три наиболее вероятных пункта переправы сил противника — то есть тех пунктов, где массированная атака противника вероятнее всего может привести к прорыву на наш плацдарм. Одним из этих пунктов был Деверсуар. (Это было место соединения 16-й дивизии на севере и 7-й дивизии на юге, классическая цель атаки противника). Мы даже выделили части на случай развития событий согласно нашим прогнозам. Чтобы отразить прорыв у Деверсуара мы провели инструктаж и учения 4-й бронетанковой дивизии и 25-ой отдельной бронетанковой бригады. Сейчас, конечно, обе эти части находились на другой стороне канала. Но даже при таком положении первые донесения с места не давали оснований для паники. Вторая армия сообщала, что справляется с ситуацией. У нас все еще было 250 танков в стратегическом резерве, из них 130 машин, которые не входили в состав части президентской гвардии, могли быть пущены в дело. Я отдал приказ о приведении резервных частей в районе Каира в боевую готовность, чтобы они могли вмешаться, если Вторая армия утратит контроль над положением.

Середина дня: все еще поступают путаные донесения. Некоторые из наших расчетов ЗРК, дислоцированные в 16 км позади канала, начали сообщать об атаках танков противника. Казалось, никто не знал, откуда взялись эти танки. Они появлялись вблизи батареи ЗРК, обстреливали ее с расстояния примерно 1 000 м (в этих тыловых батареях не было дальнобойных противотанковых средств), затем беспрепятственно исчезали и появлялись вновь в других местах. В рапортах говорилось о группах из 7-10 танков.

Вторая половина дня: после возвращения Исмаила с заседания Народного собрания мы провели совещание, чтобы решить, как быть с прорывом противника. Мы решили провести массированные действия против сил прорыва утром следующего дня, 17 октября. Но какими силами?

Резерв Второй армии, 21-я бронетанковая дивизия находилась в соприкосновении с противником, и ее невозможно было вывести немедленно. Я предложил вместо этого использовать части Третьей армии, которая пока не испытывала давления, а именно, наше резервное формирование — 4-ю дивизию с 25-й отдельной бронетанковой бригадой, вооруженной танками Т-62, которую держали для укрепления плацдарма 7-й дивизии. Этих войск на западном берегу было вполне достаточно, чтобы ликвидировать прорыв. Дополнительным преимуществом было то, что 4-я дивизия и 25-я отдельная бронетанковая бригада были обучены, как противостоять такому прорыву. Мы могли провести контратаку с юго-запада, двигаясь строго на северо-восток к пункту переправы противника. Одновременно 21-я дивизия могла наступать в направлении на юг вдоль берега Синая, чтобы перекрыть противнику коридор к переправе.

Исмаил этот план отверг. Он все еще был против переброски каких-либо войск с Синая. Мы пришли к соглашению, что 21-я дивизия начнет наступление на юге. Но он хотел, чтобы 25-я бригада атаковала на севере с существующих позиций на плацдарме Третьей армии. Тем временем одна из наших пехотных частей резерва на западном берегу, 116-я пехотная бригада должна начать наступление к востоку от переправы. Это был безрассудный план. Даже когда я объяснил ему все детали, Исмаил, казалось, был неспособен понять опасность проведения наступления 25-й бронетанковой бригадой на расстояние 40 км, когда ее левый фланг прижат к воде, а правый открыт для атак противника. Я позвонил в штаб Третьей армии. Васел сказал, что он и командир 25-й бригады оба согласны со мной. Было слишком опасно наступать вдоль восточного берега. Они предложили провести наступление с западного берега. Министр нам это запретил.

Вечер: через несколько часов в Центр 10 прибыл президент и присоединился к нам в зале оперативной обстановки. Исмаил изложил план действий на завтра. Я считал его столь непродуманным и опасным, что представил президенту свой контрплан в надежде, что он отменит план Исмаила. Вдруг Садат вышел из себя: «Почему ты все время предлагаешь вывести наши войска с восточного берега? — закричал он. — Тебя надо отдать под военный трибунал. Если ты будешь настаивать на своих предложениях, я так и сделаю. Не желаю больше слышать ни одного слова».

Это сильно меня задело. Я пытался объяснить, почему наша слабость на западном берегу вынуждала нас к таким маневрам, но Садат был в такой ярости, что отказывался меня слушать. Я подумал о том, чтобы прямо здесь подать в отставку. Но моя совесть не позволила мне бросить войска в тот момент, когда положение начало меняться в пользу противника. Итак, я подавил свою гордость, и, говоря себе, что это ради блага моей страны, придержал язык.

Полночь: издан приказ о проведении контратаки по плану Исмаила. Втайне я предпринял некий шаг, который мог помочь нашим позициям на западном берегу после неизбежного провала операции.

Бронетанковая техника составляет решающие резервы любой армии. Но, как показала наша собственная операция форсирования, пехота, в достаточном количестве вооруженная управляемыми ПТРК, представляет собой значительную противотанковую силу. На западном берегу у нас еще было достаточно много пехоты в резерве, основные силы которого состояли из трех воздушно-десантных бригад и Третьей дивизии механизированной пехоты. Проблема была в том, что мы забрали у этих частей все дивизионы ПТРК. Эти дивизионы ранее переправились на восточный берег. Наш план предусматривал вернуть их в свои части как можно скорее, но отказ Исмаила, вслед за президентом, перебросить хоть одного солдата или единицу вооружения с Синая не давал возможности осуществить даже такой «отвод сил». Так что, пока эти дивизионы простаивали на Синае в отсутствие целей, перед их собственными частями стояла перспектива встретить атаку бронетехники противника в критически ослабленном состоянии.

Я тайно переговорил с генералом Саидом эль-Махи, командующим артиллерией. Под мою ответственность и не говоря ничего Исмаилу, я приказал провести полный вывод этих дивизионов ПТРК с Синая и вернуть их в свои части на западном берегу. Затем я отправился поспать несколько часов.

Среда 17 октября

03.00: меня разбудил старший оперативный дежурный. На линии был генерал Васел, желающий срочно поговорить со мной. Я взял трубку. Васел сказал, что из-за технических проблем 25-я бронетанковая бригада не сможет начать наступление на рассвете.

В глубине души я понимал мотивы Васела. Но я сказал ему, что это наступление сопряжено с действиями других войск; их невозможно отсрочить или отменить: 25-й бригаде придется сыграть свою роль. Васел умолял меня отменить или, по крайней мере, отложить наступление. Я был непоколебим. Наконец, он в отчаянии прошептал: «Без помощи Аллаха у человека ни на что не хватит сил», старую мусульманскую молитву тех, кто оказывается бессильным перед лицом высшей силы. Это была молитва человека, примирившегося со своей участью. Затем он сказал: «Очень хорошо. Я выполню приказ. Но я знаю, и я говорю вам, что бригада будет уничтожена». С болью в сердце я положил трубку. Я думал так же. Но в любой системе командования на любом уровне необходимо четко отделять обсуждение от принятого решения. Решение было принято. Я не считал его правильным. Но выполнять его было моей обязанностью и обязанностью Васела.

Рассвет: теперь плацдарм противника протянулся примерно на 5 км к северу от Деверсуара. По расположению его сил можно было понять, что целью группировки была защита и расширение плацдарма:

— одна бронетанковая дивизия защищала плацдарм. Ее части находились на обеих сторонах канала. Линия фронта: одна бронетанковая бригада и одна пехотная бригада на западном берегу защищала переправу. Вторая линия: одна бронетанковая бригада на восточном берегу;

— одна бронетанковая бригада и одна пехотная бригада на восточном берегу сдерживали атаки нашей ближайшей бронетанковой части, 21-й дивизии;

— одна дивизия и три бронетанковые бригады ждали наведения моста противником всего в 15 км к востоку. Как только он будет закончен, дивизия должна перейти по нему на западный берег;

— тем временем одна бронетанковая бригада сковывала действия Второй армии на ее плацдарме.

В общем, противник сосредоточил вокруг пункта переправы шесть бронетанковых и две пехотных бригады, удерживая остальные позиции на фронте силами всего двух бронетанковых бригад. Другими словами, 80 процентов сил противника были сосредоточены вдоль оси направления главного удара.

Мне стыдно говорить о составе наших сил 17 октября. У нас было всего 20 пехотных и восемь бронетанковых бригад, сгруппированных в пять пехотных и две бронетанковые дивизии. Каждая пехотная дивизия состояла из следующих основных подразделений: четырех танковых батальонов, одного батальона БМП, одного дивизиона ПТРК, одного противотанкового батальона, девяти артиллерийских батарей (124 танка, 36 установок МАЛЮТКА, 40 ПМП, 36 противотанковых 85-мм пушек, 90 безоткатных орудий 82-мм и 107-мм., 535 РПГ, 72 орудия полевой артиллерии, которые также можно использовать в качестве противотанковых. Находясь на хорошо укрепленных позициях с таким вооружением, пехотная дивизия могла отражать атаку сил до трех бронетанковых бригад. Тем не менее, мы усилили каждую пехотную дивизию 36 дополнительными ПТРК, 21 самоходной противотанковой пушкой СУ-100 и целой бронетанковой бригадой. Бронетанковая бригада и комплексы ПТУР, дополняющие огневые средства дивизий, были добавлены исключительно с целью повысить противотанковые мощности пехоты при форсировании. Наш план предусматривал их возврат в свои части сразу же после этого. Но политическое решение не выводить ни одного солдата и ни одну единицу техники с Синая удерживало эти танки там. Таким образом, утром 17 октября восемь бронетанковых бригад на фронте, несколько потрепанных в боевых действиях, располагались следующим образом:

— четыре бронетанковых бригады, распределенные между нашими плацдармами 18-й, 2-й, 7-й и 19-й дивизий, практически бездействовали;

— одна бронетанковая бригада вела наступление к северу от плацдарма Третьей армии;

— две бронетанковых бригады 21-й дивизии, понесшие потери и вымотанные трехдневными практически непрерывными боями, вели наступление на юг;

— более чем в 16 км к западу от канала одна бронетанковая бригада курсировала по фронту протяженностью почти 80 км, чтобы не допустить нового прорыва противника.

В зоне боевых действий было сосредоточено менее 40 процентов наших ресурсов. Для сражения у Деверсуара мы собрали три бронетанковые бригады и одну пехотную бригаду против сил противника в шесть бронетанковых бригад и две пехотных бригады — то есть его силы превосходили наши в два раза. А наш план наступления мог только еще больше ухудшить наши шансы.

Это была грубая ошибка № 3. 17 октября битва при Деверсуаре закончилась предназначенным ей образом.

Этап 1. Наше наступление по трем направлениям должно было начаться одновременно. Но, как это обычно бывает в таких случаях, в планах все было успешно, а на практике синхронизация действий была нарушена. Каждой группе наступления пришлось вести сражение в одиночку. Наша 116-я пехотная дивизия прорвалась на восток, на плацдарм противника. Ей удалось уничтожить несколько танков противника. Но, когда наши войска были уже на расстоянии менее 1,5 км от канала, они попали под сильнейший огонь противника. Потери росли, и бригада была вынуждена отступить.

Этап 2. Двигаясь на юг на противоположном берегу, 21-я дивизия смогла перерезать основной путь подхода сил противника к Деверсуару с востока. Но дальше продвинуться она не смогла.

Этап 3. Двигаясь на север, 25-я бригада была полностью уничтожена. Дивизия противника в составе трех бронетанковых бригад, ожидавшая открытия моста в 16 км к востоку, двинулась навстречу нашей одинокой бригаде, устроив ей классическую засаду. Одна бригада перекрыла наш путь подхода. Вторая заняла позицию справа от нас. Третья совершила обход с фланга, чтобы окружить нашу бригаду с тыла. Когда, двигаясь на север, наши танки вошли в зону сплошного поражения, они атаковали их с трех сторон и прижали к озерам с четвертой стороны. Когда наступила ночь, назад на плацдарм Третьей армии смогли отступить только несколько уцелевших танков. Техника и жизни были потрачены впустую.

Четверг 18 октября

Утро: за ночь противник навел первый мост. К рассвету на западном берегу уже были три бронетанковые и одна пехотная бригады противника. Теперь для противостояния этой значительной силе мы отправили 23-ю бронетанковую бригаду, одну из двух бригад нашего конечного стратегического резерва. Ее контратака была отбита с тяжелыми потерями.

Середина дня: к этому времени через канал переправилась еще одна бронетанковая бригада, что увеличило силы противника до четырех бронетанковых и одной пехотной бригад. Учитывая практически полное уничтожение 23-й бригады, на западном берегу у нас оставались всего две бронетанковые бригады, оставленные там после отправки 4-й дивизии на Синай для проведения нашей обреченной на провал атаки, и части президентской гвардии, которые все еще находились в своих казармах в Каире. Больше ничего не было.

Противник выиграл сражение при Деверсуаре. Его следующим шагом должна стать переправа через канал еще большего количества бронетанковых частей и одновременное наступление на север и на юг позади позиций обеих наших армий.

Необходимо было предпринять самые решительные меры, чтобы его остановить. Вопрос был в том, хватит ли мужества у президента и его министра обороны. Режим уже становился заложником собственной лжи. С циничной безответственностью Исмаил заявлял, а средства массовой информации сообщали, что на западный берег прорвались всего семь танков противника, которые скрываются в зарослях вокруг Деверсуара. Наши собственные войска становились главной жертвой всей этой чепухи. Колонны войск попадали в засады. Тыловые штабы, их подразделения охраны и, что хуже всего, батареи ЗРК внезапно подвергались обстрелу, не имея ни малейшего понятия, что происходит. Было запрещено объявлять боевую готовность всех частей, так как «это могло вызвать панику». Военные не получали никакой информации, кроме лживых сообщений. Да и принять заранее меры предосторожности они не могли: легкие противотанковые средства находились на Синае из-за приказа ничего оттуда не выводить.

По крайней мере, вчера и сегодня мы вернули на западный берег некоторые подразделения ПТУР, которые мы ранее распределили для подкрепления первого этапа нашего наступления. (Мы выделили для этого два батальона ПТУР, разбитых на шесть рот. Теперь я их отозвал. Конечно, в структуру каждой дивизии входил собственный батальон ПТУР. О выводе этих частей вопрос не стоял, речь шла только о приданных подкреплениях). Но так как лишь очень немногие из наших старших полевых командиров знали положение дел, этот шаг вызвал яростные протесты. Даже среди командиров дивизий только командующие 16-й и 2-й дивизиями понимали масштаб угрозы.

Командующий одной дивизией Третьей армии на Синае позвонил мне, чтобы сказать, что вывод роты подкрепления ПТУР из его дивизии «поставит под угрозу его оборонительные позиции». Я предоставил ему то оправдание, которое он хотел получить: «Да, да, понимаю, — сказал я. — Я беру на себя всю ответственность за это. Просто поскорее отправьте их».

И все же на западном берегу гибли сотни солдат и тысячи попадали в плен. Израильтяне прекрасно умели вести боевые действия в таких условиях, когда они производили стремительные бронетанковые атаки при плотной поддержке с воздуха на не готовые к отпору части. Столкнувшись с настоящим отпором к востоку от канала, они не сумели взять ни одного пленного. Теперь же они брали их сотнями, что шло на пользу их пропаганде. В то же самое время из-за неуклонного уничтожения наших расчетов ЗРК в нашей ПВО образовывались прорехи, через которые смогли проникать самолеты израильских ВВС.

14.00: в зал оперативной обстановки прибыл президент. Исмаил доложил обстановку. Наконец эта пара была вынуждена принять мой план отвода бронетехники с восточного берега. Но даже сейчас они продолжали ставить палки в колеса. Они решили, что мы выведем только одну бронетанковую бригаду с плацдарма Третьей армии, бригаду 4-й дивизии, которая форсировала канал для наступления. Какой теперь в этом был толк?

Меня не просили высказаться, и сам я не стал ничего говорить. Это было бы впустую. Президент и его министр обороны, которые никогда не были особо компетентны в военных вопросах, казалось, не могли понять, что задача командира состоит в том, чтобы смотреть вперед. Генштаб должен предпринимать действия, продуманные два или три дня тому назад. Воображение и проницательность, с которыми он управляет этими действиями, являются проверкой способностей командира. Если есть хоть одно правило ведения боя, оно состоит в следующем: «То, что возможно сегодня, может быть невозможно завтра». Садат и Исмаил реагировали только на то, что происходило в настоящем и прошлом: все их решения безнадежно отставали от событий. Ярким примером является их последнее решение. Они не понимали, что то, что могло быть достаточным два или три дня назад, совершенно не соответствует сегодняшнему положению. В то самое время, как они размышляли, пятая бронетанковая бригада противника начинала форсирование.

Вывод одной бронетанковой бригады в предстоящую ночь с 18 на 19 октября не мог обеспечить сдерживание, не говоря уже об отбросе частей противника силой уже в две дивизии.

Наконец, президент обратился ко мне. Я должен поехать во Вторую армию, чтобы поднять моральный дух и сделать все возможное для предотвращения еще большего ухудшения ее положения. Нельзя допустить окружения армии. В 14:45 я выехал из Центра 10. Перед тем, как я покинул зал оперативной обстановки, было объявлено, что танки 4-й дивизии, которая теперь прикрывала тыл Второй и Третьей армий, будут получать приказы непосредственно из Центра 10. Под командованием Второй армии не будет ни единого танка на западном берегу канала.

17.30: Я прибыл в штаб Второй армии. Положение было таково:

— после переправы еще одной бронетанковой бригады противника в течение дня на западном берегу у него теперь было пять бронетанковых бригад;

— как и было предсказано, они разделились на две дивизии. Генерал Шарон с двумя бронетанковыми и одной пехотной бригадами готовился выступить на север. Генерал Брен Адан с тремя бронетанковыми бригадами готовился выступить на запад и на юг;

— на Синае противник обеспечил себе безопасное форсирование. Огонь с западного берега по флангу 21-й дивизии вынудил ее отступить. Фактически правый, южный фланг Второй армии был оттеснен на север на позиции напротив Серабеума на западном берегу, а коридор противника соответственно значительно расширился;

— если дивизия Шарона действительно пойдет на север, на западном берегу для прикрытия с тыла Второй армии у нас была только 150-я воздушно-десантная бригада, дислоцированная для отражения наступления на Исмаилию.

Когда я обсуждал все это с генералом Абдель Монеймом Халилом, который заменил Саада Мамуна в качестве командующего Второй армией, он изложил мне свой план:

— кто бы что ни говорил, необходимо отвести 15-ю отдельную бронетанковую бригаду с танками Т-62 на западный берег для прикрытия тыла армии на севере у канала с пресной водой, идущего от Исмаилии на запад к Каиру;

— разрушить все мосты через этот канал;

— защищать западный берег к югу от канала силами 182-й воздушно-десантной бригады;

— тем временем вести артиллерийский обстрел мест переправы у Деверсуара и организовать там рейды коммандос.

Я утвердил его план. Учитывая наши ограничения, больше мы сделать ничего не могли. Следующие 24 часа Халил и я провели вместе, отлучаясь по очереди, чтобы поспать час-другой.

Нашей первоочередной заботой было усилить и ободрить 182-ю воздушно-десантную бригаду, которая теперь принимала на себя первый удар войск Шарона, двигающихся на север. Каждый метр, отвоеванный противником, увеличил бы угрозу тылам 16-й дивизии, вынуждая ее отступать к северу. Другой нашей задачей было обрушить все, что у нас было, на переправы противника. Всю ночь с 18 на 19 октября противник пытался построить второй мост. Но огонь нашей артиллерии, под хорошим управлением наших постов наблюдения, не дал ему провести эту работу. Из радиоперехватов мы знали, что наносим противнику тяжелые потери. Но этого было недостаточно.

Пятница 19 октября

Танки противника продолжают наступать на позиции нашей воздушно-десантной бригады. В ранние часы утра противник оттеснил наши войска с передовых позиций назад, и мы уже не могли видеть район моста. Наша артиллерия продолжала обстрел, ориентируясь на данные, которые мы получили о расположении мостов противника. Наши парашютисты нанесли противнику большие потери, но, в конце концов, их позиции были взяты штурмом. Остальное было вопросом времени.

Вечер: Я вернулся в Центр 10 и представил министру полный отчет о положении Второй армии. Мне рассказали, что происходило с Третьей армией. Положение было плохим — по той же причине, что и раньше. На восточном берегу у нас было все еще больше сил, чем надо, а на западном — слишком мало, чтобы отражать вполне реальную угрозу окружения наших двух армий. Нам были нужны танки. Я предложил вывести четыре наши бронетанковых бригады с восточного берега (две из 16-й дивизии, одну из 2-й и одну из 19-й). Исмаил отказался это сделать. С Синая не будет выведена ни одна часть.

Я провел совещание со своими заместителями. Я не скрывал от них своего убеждения, что если мы не выведем бронетанковые части с восточного берега, исход будет тяжелым. Но что мы могли сделать? Один из них предложил, чтобы я позвонил президенту и изложил ситуацию ему. Я согласился.

Я вернулся к Исмаилу и сказал ему, что я и мои старшие офицеры просят президента приехать в Центр 10, чтобы он сам мог увидеть обстановку. Исмаил не хотел ему звонить. Уже поздно, сказал он (было 22.00). Я настаивал, чтобы он позвонил президенту, и вышел из кабинета, только когда получил его согласие. Через несколько минут Исмаил сказал мне, что президент едет. Не надо проводить широкое совещание, сказал он, надо свести число участников до минимума. Я согласился с ним и созвал только пять командующих: Мубарака (ВВС), Фахми (ПВО), Махи (артиллерия). Гамаси (начальник оперативного управления), Нассара (Управление разведки) плюс министр и я сам.

22.30: прибыл президент в сопровождении министра по делам президента, Абдель Фаттаха Абдаллы. Они прошли прямо в кабинет Исмаила, где оставались за закрытыми дверьми более получаса, пока остальные ожидали в зале совещаний рядом с залом оперативной обстановки.

23.10: трое вышли из кабинета министра. Совещание началось. Садат велел командующим по очереди доложить обстановку. Меня он не пригласил высказаться. Доклады командующих были правдивыми, подробными и откровенными. Когда последний был сделан, президент просто сказал: «Мы не выведем ни одного солдата с востока на запад». Я продолжал молчать. «Скажи что-нибудь, — прошептал мне Абдалла. Я не ответил. Что я мог сказать. Исмаил наверняка сообщил ему мое мнение о том, что нашей единственной надеждой был вывод четырех бронетанковых бригад, но этот человек только повторил, что ни один солдат не двинется с места. Я хотел, чтобы президент знал факты. Теперь он знал. Он не мог утверждать, что его держали в неведении. Судьба страны была в его руках». (В своих мемуарах Садат писал, что я хотел вывести все войска на западный берег, но что другие командующие на совещании сказали, что «беспокоиться не о чем». Абсурд).

Я говорил, что после вывода четырех бронетанковых бригад у нас на плацдармах все равно останется 18 пехотных бригад, усиленных 22 танковыми батальонами, пятью батальонами БМП, пятью дивизионами ПТУР, 5 батареями противотанковых орудий АТК, 60 батальонами полевой артиллерии и 15 батальонами тяжелых минометов. После исключения потерь личный состав и вооружения этих сил включали:

— 90 000 офицеров и солдат;

— 3 500 единиц противотанковых орудий АТК (500 танков, 350 ПТРК, 150 85-мм орудий, 400 82-мм и 107-мм безоткатных орудий, 2 100 РПГ);

— 700 орудий полевой артиллерии, которые тоже можно было использовать как противотанковые АТК в случае атаки бронетанковых сил;

— 250 тяжелых минометов (120-мм и 160-мм).

С другой стороны, у противника было только 300 танков, и в самом худшем случае их число могло увеличиться до 500, но только за счет сил сирийского фронта или тех частей, которые прорвались на западный берег. Было бы безумием в данной ситуации предлагать вывести все войска с восточного берега. Отказ вывести предложенные четыре бронетанковых бригады был сочетанием безумия, невежества и предательства. Это была наша четвертая непоправимая ошибка.

Суббота 20 октября — понедельник 22 октября

Наше положение на западном берегу неуклонно ухудшалось, но медленнее, чем опасались мы и надеялся противник.

Сражение было подвижным, без постоянной линии фронта. Местность в треугольнике между Горькими озерами и дорогой Каир-Суэц была идеальной для ведения боевых действий танковыми войсками, и противник вернулся к своей традиционной тактике использования мелких групп танков с плотной поддержкой с воздуха. Даже при этом успехи противника были на удивление ограниченными. Сопротивление нашей пехоты и воздушно-десантных частей было упорным сверх всяких похвал. И теперь противник уже научился с уважением относиться к нашим противотанковым средствам. Поэтому, несмотря на прикрытие с воздуха и неоспоримое преимущество в количестве бронетехники — шесть бригад против наших двух — противник продвигался вперед медленно и осторожно.

К 18:52 часам в понедельник 22 октября, в день начала первого прекращения огня, фактически он не на много продвинулся вперед. Наступление бригад Шарона на севере более или менее остановилось. На юге дивизия Адана продвинулась дальше, дойдя до района Генейфа, откуда ее артиллерия могла обстреливать дорогу Суэц-Каир. Но она несла все более тяжелые потери. За несколько минут до вступления в силу соглашения о прекращении огня мы выпустили три ракеты Р-17Е (СКАД) по силам противника, сосредоточенные в районе Деверсуара. (Тот самый обстрел, который, как немедленно объявил президент, был произведен нашей собственной мифической ракетой Аль-Кахир).

Вторник 23 октября

Полные решимости улучшить свое положение на переговорах, израильтяне скоро нарушили соглашение о прекращении огня, чтобы завершить окружение нашей Третьей армии. Они провели массированное наступление четырьмя бронетанковыми бригадами. У нас было только две бронетанковых бригады на западном берегу канала: одна блокировала наступление Шарона в западном направлении, другая — такое же движение в южном секторе. Сосредоточив четыре бригады в южном секторе, противник использовал одну, чтобы связать действия нашей и обеспечить трем своим бригадам беспрепятственный проход в южном направлении.

Чтобы оправдать свои действия, противник применил обычный прием, заявляя, что военные действия начали мы, как будто массированное наступление четырьмя бригадами можно провести по свистку. И с того момента их пропагандисты изображали бросок в южном направлении как дерзкую и блестящую операцию. Мне не кажется особенно блестящей операция, во время которой, не встречая сопротивления, войска движутся мимо тыловых баз и лагерей отдыха, полных раненых, через КПП, где смертельно усталые солдаты наслаждались отдыхом, зная о прекращении огня, Но, возможно, мои взгляды устарели.

Все еще не встречая сопротивления, израильтяне окружили город Суэц и продолжили движение на юг до города Адабия на побережье примерно в 16 км южнее Суэца. Они двигались колонной, с зажженными фарами, а наши разбросанные по местности сторожевые посты таращили на них глаза, не зная, что думать. По дороге к югу от Суэца по ним было произведено несколько выстрелов, большей частью по команде какого-нибудь младшего офицера, у которого хватило ума заподозрить неладное. Но гарнизон ВМС в Адабии был захвачен врасплох, и после ожесточенного короткого сражения его сопротивление было подавлено.

Среда 24 октября

Следующие утро явило лишь один пример отважного поведения. Сообразив, что противник нарушил соглашение о прекращении огня, командир нашего сектора в Адабии провел контратаку имевшимися в его распоряжении силами. Они включали одну пехотную роту и семь древних танков Т-34. В разных углах нашей базы ВМС в Адабии вели бой окруженные противником отдельные группы наших солдат. Эта небольшая команда отправилась им на помощь. Противнику не хватило решительности и храбрости, чтобы вести с ней бой. Чтобы справиться с семью старыми танками, он призвал на помощь самолеты, которые прилетели с грузом напалма и ракет. Семь танков и рота пехоты были уничтожены. Через несколько дней я поехал посмотреть их обгорелые останки. Я испытывал гордость за них и боль за слабость, тщеславие и ложь, которые привели к таким жертвам.

К 24 октября наше положение было хуже некуда. Третья армия — две усиленные дивизии, около 45 000 солдат и 250 танков — была полностью отрезана. У личного состава оставалось воды и продовольствия на 4 дня. Путь из окружения им преграждали танки противника и наши собственные насыпи на западном берегу. Поскольку армия находилась вне зоны действия наших ЗРК, ее позиции были открыты для налетов ВВС противника. Она не могла пробиваться на запад: авиаударами уже была уничтожена большая часть мостового оборудования на этом участке. Помочь ей не представлялось возможным: превосходство противника в бронетехнике и самолетах было таковым, что мы не могли прорваться к ней. И когда ВВС противника начали систематически бомбить ее позиции, в Третьей армии вскоре было уже 600 раненых, нуждающихся в эвакуации. Положение было безнадежным.

Глава 7

Рука помощи

Президент потерял впустую самую большую армию, которую удалось собрать в Египте за все время. Он истратил впустую самые большие поставки вооружения, которые дал Советский Союз. Он не воспользовался возможностями самого мощного объединения арабских стран, достигнутого в течение жизни одного поколения. С тех пор было высказано так много лжи по поводу всех этих аспектов войны, что, прежде чем подойти к развязке катастрофы, я хочу расставить все точки над «и». Накануне октябрьской войны Египет имел следующие ресурсы.

Боевые силы:

— 19 пехотных бригад;

— 8 механизированных бригад;

— 10 бронетанковых бригад;

— 3 воздушно-десантные бригады;

— 1 бригада плавающих танков;

— 1 бригада Р-17Е РЗЗ.

У них было около 1700 танков, 2 500 БМП, 2 000 артиллерийских орудий, 1 500 противотанковых пушек, 700 ПТРК, несколько тысяч безоткатных гранатометов (пусковых установок) и РПГ, переносных противотанковых ружейных гранат, много тысяч противотанковых гранат РПГ-43.

ВВС:

— 400 боевых самолетов;

— 70 транспортных самолетов;

— 140 вертолетов.

ПВО:

— 150 батальонов ЗРК;

— 2 500 зенитных пушек.

ВМС:

— 12 подводных лодок класса т5, вооруженных торпедами;

— 3 фрегата;

— 12 охотников за подводными лодками;

— 17 ракетных катеров класса ОСА и КОМАР;

— 30 торпедных катеров класса ШЕРШЕНЬ и П-6;

— 14 тральщиков;

— 14 десантных кораблей.

Чтобы дать понятие об их боевой мощи, скажу, что они были мощнее многих наземных сил армий стран НАТО и Варшавского пакта, например, вооруженных сил Великобритании и Франции. И практически все вооружения были поставлены Советским Союзом на беспрецедентно льготных кредитных условиях. Поэтому, как я говорил в своих спорах с Садеком о необходимости поддержания хороших отношений Египта с СССР, для меня все сводилось к одному вопросу: есть ли в мире какая-то другая страна, в настоящем, прошлом или ближайшем будущем, которая могла бы и согласилась бы снабжать Египет достаточным количеством вооружений для получения им превосходства над Израилем и освобождения своих территорий? Ответ был отрицательным.

Конечно, правда и то, что в то же самое время Соединенные Штаты поставляли Израилю современное оружие в таких огромных количествах, чтобы обеспечить ему стратегическое превосходство над всеми нашими арабскими соседями вместе взятыми. Прежде всего, израильским ВВС, которые могли нейтрализовать не только наши ВВС, но и наземные войска, и военно-морские силы. В этом смысле США были «лучшим» союзником для Израиля, чем СССР для Египта. Но это не имеет отношения к делу. Соединенные Штаты никогда не стали бы снабжать нас.

И, если наши вооружения отставали от израильских, причина, о которой, однако, знали немногие, состояла в том, что Советский Союз на десять лет отставал от США в области самолетостроения. Что бы ни говорили об оборонительном характере НАТО, правда в том, что США, основной поставщик вооружений этой организации, создали лучший в мире истребитель-бомбардировщик Фантом, способный проникать в тыл противника, с его набором электронных средств и ракетами. Напротив, Советский Союз сосредоточивался на разработке истребителей-перехватчиков и зенитных ракет. У нас не было самолетов класса Фантом, потому что их не было у СССР. (Я уже признал правоту Советов в том, что мы не могли бы освоить большее количество самолетов, чем то, которое они нам поставили. Технический разрыв продолжал существовать.)

Обвинения Садата в адрес Советского Союза мелочны и в любом случае несправедливы:

Он говорил, что Советский Союз поставил нам несколько мостов времен Второй мировой войны, а нам пришлось строить две трети мостов самим. Это ложь. Советы поставили нам десять из двенадцати мостов большой грузоподъемности. Правда, только три из них были современными ПМП, но тогда в Советский армии таких мостов было немного, а четвертый ПМП был доставлен по воздуху во время войны. Девяносто процентов наших танков и машин пересекли канал по советским мостам и паромам.

Якобы Советский Союз никогда не предоставлял нам фотографии со своих спутников и разведывательных самолетов МиГ-25. Это ложь. Мы обычно жаловались, что не получаем достаточно фотографий, но время от времени нам показывали новые пленки для ознакомления, хотя никогда не отдавали ни оригиналов, ни копий. Мне известно, что Садат лично смотрел эти фотографии, по крайней мере, дважды до начала войны и один раз во время нее. После прекращения огня 24 октября советские фотографии со спутника стали нашим основным источником информации о действиях противника.

В действительности не Советский Союз, а мы были плохим союзником. Во время войны мы постоянно скрывали от него факты. Генерала Самоходского, Главного офицера связи, никогда не допускали в зал оперативной обстановки. Ему приходилось довольствоваться краткими сообщениями одного из офицеров Управления разведки. Я точно знаю, что факт прорыва противника у Деверсуара и последующие события от него скрывались. (Наверняка советские спутники поведали им всю правду).

Когда, гораздо позже, я прочел в мемуарах моего израильского коллеги генерала Давида Эйлазара, что первым решением было поддерживать прямой и постоянный контакт между израильским верховным командованием и Пентагоном, сообщая американцам обо всех их планах и следуя их советам, я противопоставил это нашему оппортунизму, обрекающему нас на провал.

И все же, несмотря на это, Советский Союз осуществил самую масштабную в истории поставку по воздуху для оказания нам помощи. (Конечно, на карту были поставлены престиж и военные возможности самого Советского Союза. Но взаимный интерес служит цементом союзнических отношений, а мы считали их помощь союзнической). Эти поставки не планировались заранее. Они начались через три дня после начала войны, и к ее окончанию Советы поставили Египту и Сирии по воздуху 15000 тонн материальных средств ведения войны. Советские транспортные самолеты Ан-12 и Ан-22 совершили более 900 полетов туда и обратно.

Конечно, бывали недоразумения. К концу первой недели войны мы обнаружили, что у нас расходуется гораздо меньше РПГ-7 небольшой дальности, чем мы ожидали, в то время как наши потребности в ПТРК типа МАЛЮТКА (САГГЕР) были гораздо больше. Потребовалось время, чтобы известить об этом тех, кто планировал поставки в Москве, чтобы внести изменения в план и реорганизовать партии грузов. Так, иногда мы получали горы вооружений, в которых не нуждались, напрасно ожидая тех, которые были жизненно необходимы. Но операция, о которой идет речь, была чрезвычайной. К нам поступали танки, противотанковые вооружения, зенитные ракеты, боеприпасы и множество других военных материалов, причем более половины их, равно как и почти все танки направлялись в Сирию. Советские ВВС и те люди в Египте и Сирии, которые быстро разгружали, сортировали, проверяли, группировали и отправляли на фронт всю это массу материалов, заслуживают самой высокой похвалы.

Кроме того, 30 октября Советский Союз провел морскую операцию подвоза материальных средств: не менее 63 000 тонн, в основном в Сирию. (Эту операцию было бы невозможно осуществить без присутствия и значительного усиления советского ВМФ в Средиземном море).

Однако приходится признать, что результат даже этих чудесных усилий Советского Союза был весьма скромным по сравнению с американскими поставками Израилю за то же время. Грузовые самолеты ВВС США С-141 и С-5 совершили 566 полетов туда и обратно, перевозя каждый раз по 40 и 100 тонн соответственно — всего 22 395 тонн военных материалов. Это были Фантомы, танки М-60, вертолеты СН-53, самые современные ракеты, такие как МАВЕРИК, электронные средства создания помех, настолько новые, что их не поставляли даже союзникам США по НАТО. Еще 5 500 тонн перевезли самолеты израильской компании Эль Аль. Если оценивать воздушные поставки путем умножения веса перевезенных грузов на расстояние перевозки, и учитывая, что круговой полет из США в Израиль равен 10 000 км, а из СССР в Сирию или Египет — около 3 200 км, поставки США в тоннах/км в пять раз превысили советские. (В 6,5 раз, если прибавить перевозки израильскими самолетами). Кроме того, к 30 октября США провели морскую операцию по подвозу снабжения Израилю в размере 33210 тонн.

В заключение я хочу сказать, что при этом русские оставались русскими — некоторые из них были столь же резки и упрямы, как всегда. Через месяц после войны генерал Лащенко, который был Главным советским офицером связи в Каире в 1968-69 годах, приехал в Египет, чтобы получить разъяснения по поводу военного положения. Исмаил, я, Мамун и несколько других офицеров встретили Лащенко в зале оперативной обстановки. Рассказывая о нашем опыте противотанковой войны, я с похвалой отозвался о комплексах МАЛЮТКА и РПГ-7. Но я сказал, что безоткатные противотанковые орудия Б-10 и Б-11, считающиеся переносными, на практике оказались слишком тяжелыми.

«Если бы советские ученые могли увеличить дальность стрельбы РПГ-7 настолько, чтобы она захватывала мертвую зону действия комплексов МАЛЮТКА, эти два средства могли бы работать вместе, и мы могли бы заменить более тяжелые Б-10 и Б-11 гораздо более легкими РПГ», — сказал я.

Лащенко грубо ответил: «Русские ученые все рассчитывают и не нуждаются в таких идеях, — сказал он. — Советское оружие превосходно. Мы его производим, и мы это знаем».

«Вы его производите, — сказал я, — а мы им воевали. И если вы все знаете, зачем вы здесь задаете нам вопросы?»

Чтобы разрядить обстановку, в разговор вмешался министр. Но через несколько минут Лащенко высказал несколько столь же прямолинейных и бестактных критических замечаний по поводу боевого применения наших ВВС.

* * *

Наши арабские братья также были тверды в своей поддержке нашей борьбы, вопреки постоянному поношению их руководителей президентом Садатом. Опять же, чтобы расставить все по своим местам, приведу данные о подкреплениях, которые они прислали на фронты:

Египетский фронт:

— 1 эскадрилья МиГ-21 (Алжир);

— 1 эскадрилья Су-7 (Алжир);

— 1 эскадрилья МиГ-17 (Алжир);

— 2 эскадрильи самолетов «Мираж III» (Ливия, один с египетскими летчиками, один с ливийскими);

— 1 эскадрилья самолетов «Хокер Хантер» (Ирак);

— 1 бронетанковая бригада (Алжир);

— 1 бронетанковая бригада (Ливия);

— 1 пехотная бригада (Марокко);

— 1 пехотная бригада (Судан);

— 1 пехотный батальон (Кувейт);

— 1 пехотный батальон (Тунис).

Сирийский фронт:

— 3 эскадрильи МиГ-21 (Ирак);

— 1 эскадрилья МиГ-17 (Ирак);

— 1 бронетанковая дивизия (Ирак);

— 1 пехотная дивизия (Ирак);

— 1 танковый полк (Марокко);

— 2 бронетанковые бригады (Иордания).

Иорданский оборонительный фронт:

— 1 пехотная бригада (Саудовская Аравия).

Сравнение с решением Совета обороны арабских государств от ноября 1971 года и последующими встречами говорит о том, что невыполнение некоторыми арабскими странами своих обещаний касается в основном подкреплений ВВС. Ни Саудовская Аравия, ни Кувейт не прислали свои эскадрильи самолетов «Лайтнинг». Алжир тоже не прислал эскадрилью МиГ-17, зато без нашей просьбы отправил нам бронетанковую бригаду. Марокко не прислало эскадрилью Ф-5, потому что все ее летчики сидели под арестом за попытку государственного переворота. Замечателен тот факт, что восемь арабских стран послали войска на фронт. Другие семь арабских стран ничего не послали — но в каждом из этих случаев у них не было ничего нужного для нас. Я перечислю страны, приславшие подкрепления, в порядке их боеспособности: Ирак, Алжир, Ливия, Иордания, Марокко, Саудовская Аравия, Судан, Кувейт и Тунис.

ИРАК. Я должен особо отметить отвагу и умелые действия иракских летчиков на самолетах «Хокер Хантер» при нанесении противотанковых авиаударов на Синае. Они быстро завоевали такую репутацию, что, когда нашим полевым командирам требовалась поддержка с воздуха, они часто просили прислать иракцев. В то же самое время, несмотря на оговорки, сделанные до начала войны, как только она началась, Ирак, не колеблясь, отправил подкрепления на сирийский фронт. Начиная с 8 октября две эскадрильи иракских истребителей выполняли боевые задания на этом фронте. Позже к ним присоединились еще две эскадрильи. А 11 октября на сирийский фронт прибыли передовые части одной бронетанковой и одной пехотной дивизий Ирака.

АЛЖИР. Три эскадрильи прибыли в Египет 9-11 октября. Бронетанковая бригада прибыла 17 октября. Помимо оказания военной помощи, Алжир в первые дни ноября депонировал в СССР 200 миллионов долларов США для финансирования закупок оружия Египтом и Сирией. (Генштаб получил эту информацию 12 ноября вместе с приказом составить список необходимых материалов на сумму 100 миллионов долларов).

ЛИВИЯ. Ее войска прибыли в Египет еще до начала войны.

МАРОККО. Когда король Хасан узнал о начале военных действий, он отправил к нам обещанную пехотную бригаду всеми имеющимися в стране транспортными самолетами, включая самолеты национальной авиакомпании. Военный помощник короля, полковник Делеми, приехал навестить солдат своей армии в конце октября и зашел повидать меня. «Король посылает вам свои поздравления и наилучшие пожелания, — сказал он. — Он велел мне передать вам, что, если бы вы сказали ему, как срочно вам была нужна эта бригада, он отправил бы ее вместе с вами».

«Передайте мою благодарность королю, — ответил я. — Надеюсь, его величество понимает, в каком я был положении».

Как и с нашими советскими союзниками, отношения с арабскими братьями не всегда были безоблачными. Некоторые подкрепления отправлялись на фронт без предварительного планирования. Некоторые были плохо вооружены и обучены. Другие, например суданская пехотная бригада, отвечали самым высоким требованиям, но из-за транспортных проблем прибыли слишком поздно, чтобы участвовать в боях.

Огромным достижением было самое тесное с 1948 года сотрудничество арабских государств. Тем труднее было нам перенести трагедию окружения Третьей армии 24 октября, которой вполне можно было избежать.

Глава 8

После войны

Как говорится, все остальное принадлежит истории. Садат, отвергнувший совет СССР 12 октября добиваться прекращения огня и продолжавший отвергать этот совет, пока не последовал ему 19 октября (когда было уже слишком поздно), теперь был вынужден молить Советский Союз о помощи. Госсекретарь США Генри Киссинджер закрыл глаза на нарушение Израилем 23 октября соглашения о прекращении огня, без сомнения, довольный тем, что теперь арабский мир, наконец, увидит, чего американская мощь может добиться на Ближнем востоке. Рано утром 24 октября шесть советских воздушно-десантных дивизий были приведены в боевую готовность, и советский руководитель Брежнев отправил президенту Никсону послание, граничащее с ультиматумом. Под давлением США Израиль пошел на еще одно соглашение о прекращении огня, начиная с 24 октября. Они могли это себе позволить: у них было преимущество для использования на переговорах. Они отказались выполнять резолюцию 339 ООН, которая призывала их вернуться на позиции 22 октября. Этого следовало ожидать.

Четверг 25 октября

Это соглашение о прекращении огня Израиль тоже нарушил. Он был полон решимости захватить Суэц, что, как они считали, принудит Третью армию к немедленной сдаче, до того, как прибудут наблюдатели ООН. У него на это было два дня. Незадолго до вступления в силу соглашения о прекращении огня 24 октября противник провел целенаправленное наступление на город силами трех бронетанковых бригад и батальона десантников. Но оно было отбито со значительными потерями.

Сегодня противник начал использовать ВВС и артиллерию. Теперь на Третью армию обрушились плоды последних поставок США. Истребители-бомбардировщики противника выпускали по вкопанным на окруженном плацдарме танкам телеуправляемые ракеты класса «воздух-земля» МАВЕРИК. Наши потери росли. Тем временем артиллерия противника систематически разрушала город Суэц.

11.00: Совещание Верховного совета Вооруженных сил, первое с начала войны. Председательствует Исмаил. (Командующий Третьей армией генерал Васел чудом смог приехать. Его фронтовой штаб был окружен противником в ходе боя 23 октября. Но перед самым захватом Васелу и его офицерам удалось проскользнуть через линии противника и добраться до тылового штаба.) Основной темой, конечно, было как открыть дорогу для Третьей армии. Но хотя все говорили с жаром, никто не смог предложить реальный план. Мы прервали заседание для проведения «дополнительного изучения вопроса» бригадным генералом Кабилом, командиром 4-й бронетанковой дивизии, которой неизбежно придется выполнять эту задачу.

Пятница 26 октября

Кабил приехал в Центр 10, чтобы представить результаты проведенного изучения обстановки. В зале заседаний собралась небольшая группа: Исмаил, я, Кабил, Гамасси, Махи и Нассар.

«Мои солдаты и я готовы умереть, чтобы открыть дорогу Третьей армии, — сказал Кабил. — Но должен сказать, я не думаю, что нам это удастся сделать. А если наша дивизия будет уничтожена, дорога на Каир будет открыта».

Вмешался Исмаил: «Давайте изменим задачу: вместо того, чтобы открыть дорогу, доставим в Третью армию продовольствие и прочие припасы», — сказал он.

Эта задача показалась мне еще более невыполнимой, чем первоначальная, и я сразу же выступил против. Чтобы выжить, Третьей армии нужно по крайней мере 150 тонн припасов в день. Длинная колонна легкобронированных грузовиков для перевозки такого количества грузов окажется просто дополнительной обузой для экипажей танков 4-й дивизии, которые будут с боями пробивать им дорогу.

Но Исмаил настаивал на выдаче письменного распоряжения Кабилу на выполнение этой задачи. Теперь вошло в правило выдавать каждый достаточно важный приказ частям египетской армии в письменном виде за подписью Главнокомандующего и начальника Генштаба. Я сказал Исмаилу: «Можешь подписывать этот приказ, если хочешь. Я его не подпишу».

«Так чего же ты хочешь? — сердито сказал Исмаил. — Я тебя не понимаю. Ты действительно хочешь, чтобы Третья армия сдалась противнику?»

«Надеюсь никогда не оказаться в таком положении, — сказал я. — И все мы были бы готовы умереть ради этой армии, если бы это ее спасло. Но какой смысл уничтожать без толку единственные наши резервы? Я против этого. Это откроет дорогу противнику для беспрепятственного прохода в Каир».

Исмаил был в шоке: «Нельзя говорить такие вещи в присутствии командира 4-й дивизии» — сказал он.

«Сам Кабил только что сказал то же самое. — ответил я. — И командующий Третьей армией говорил то же самое на совещании Верховного совета Вооруженных сил. И здесь это написано». Я помахал докладом Кабила.

«Если ты не подпишешь, — сказал Исмаил, — я сообщу о твоем отказе президенту».

«Пожалуйста, — ответил я. — Я этот приказ не подпишу».

Чтобы сохранить свое достоинство, Исмаил изменил формулировку, внеся незначительные изменения в боевое задание, и сам подписал приказ. Мы все знали, что он блефует. Исмаил никогда бы не взял на себя такую ответственность. Позже приказ был втихую отменен.

23.00: передовые части Чрезвычайных сил ООН начали прибывать в Каир.

Суббота 27 октября

04.00: Исмаила вызвали к президенту.

06.00: пятьдесят служащих контингента Чрезвычайных сил ООН начали двигаться из Каира в Суэц.

06.00: Исмаил вернулся от президента, чтобы сообщить следующее:

— Садат получил послание от президента Никсона, в котором тот заверяет его, что будет найдено «почетное решение» проблемы Третьей армии.

— Все военные действия прекращаются сегодня в 13.00.

— В это время тыловая (невооруженная) колонна с припасами для Третьей армии сможет проехать по Суэцкому шоссе.

— В 15:00 на 101-м км дороги Каир-Суэц начнутся переговоры между Израилем и Египтом. Главой египетской делегации назначен генерал Гамасси.

* * *

Итак, карты были выложены на стол. Пришлось признать, что судьба Третьей армии находится в руках израильтян и американских дипломатов.

Израильтяне отказались пропустить контингент Чрезвычайных сил ООН в Суэц. Наша колонна из 100 грузовиков и 20 санитарных машин также была остановлена: командующий Чрезвычайными силами ООН генерал Энсио Сииласвуо сообщил нам, что у него нет указаний ее пропустить. И в 18:30 Гамасси вернулся в Центр 10: никто из израильтян не приехал на встречу с ним.

Телефонные линии между Каиром и Вашингтоном гудели. Каждый звонок приносил обещания, подробности новых договоренностей. Когда мы пытались следовать им, израильтяне у Суэца отрицали, что дали на них согласие, как утверждалось в Вашингтоне.

Например, встреча с Гамасси на 101-м км была перенесена на полночь. Никто из израильтян не приехал и во второй раз. Последовали другие отсрочки, пока, наконец, в 12.00 29 октября Гамасси не встретился с представителями противника. Тем временем израильтяне продолжали удерживать нашу колонну с припасами для Третьей армии, выдвигая одно возражение за другим: «Припасов слишком много… Мы пропустим только медицинские материалы… Мы не получили указаний от нашего руководства относительно пропуска продовольствия и воды… Египетские водители или сопровождающие лице не могут проехать дальше 101 км… Грузовики надо оставить здесь, чтобы дальше их вели водители из Чрезвычайных сил ООН…»

У Египта не было иного выбора, как принять все унизительные условия. Используя такую тактику, израильтяне доводили Третью армию до полного изнеможения, держа ее в заложниках, чтобы мы выполнили все навязанные ими условия. Например, когда они, наконец, соизволили встретиться с Гамасси на 101-м км, то отказались обсуждать пропуск припасов Третьей армии, пока мы не выполним их срочное требование. Они требовали отпустить на свободу одного из их шпионов, по имени Авидан, который отбывал большой срок в египетской тюрьме. Президент утвердил его освобождение. На следующий день, 30 октября, Гамасси передал его израильтянам. (На более позднем этапе переговоров израильтяне потребовали освобождения других своих шпионов, в первую очередь некоего Баруха Мезрахи, египетского еврея, который ранее эмигрировал в Израиль, а потом вернулся под другим именем).

Освобождение Авидана было только первым из целого ряда требований. Затем Израиль потребовал произвести обмен пленными. По правилам ведения войны обмен пленными производится только после подписания перемирия или иного соглашения, а Гамасси имел полномочия только вести переговоры о разъединении войск. Он пытался договориться о следующих условиях: пленные будут отпущены, как только Израиль отведет войска на свои позиции 22 октября. 14 ноября Голда Меир заявила в Кнессете: «Ни один килограмм припасов не будет пропущен в Третью армию, пока нам не вернут наших солдат, захваченных египтянами». Мы уступили. Обмен пленными начался на следующий день.

К этому времени похолодало. Мы попросили разрешения переправить одеяла и теплую одежду солдатам Третьей армии. Израильтяне отказали.

Израилю было мало действовать нам в пику негласно. Они хотели публично унизить Египет. Они объявили, что 2–3 декабря их корабль «Беэр-Шева» нарушит объявленную нами блокаду Красного моря и пройдет через пролив Баб-эль-Мандеб. Правда, блокада не действовала с 1 ноября, когда мы позволили танкеру с грузом 123 000 тонн беспрепятственно проследовать в Израиль мимо наших конвойных кораблей из-за опасений, что израильтяне откажутся пропустить припасы в Третью армию. Но Израилю было мало тайных уступок.

Когда Каир пожаловался Вашингтону на непримиримую позицию Израиля, давление только возросло. 4 декабря Исмаил Фахми, наш министр иностранных дел получил письмо от Киссинджера, в котором говорилось:

— переговоры между Египтом и Израилем на 101-м км должны возобновиться «на деловой основе»;

— предложения Ярива от 22 ноября могут стать основой для мирной конференции в Женеве;

— если арабские страны не снимут эмбарго на поставки нефти до конференции в Женеве, Соединенные Штаты, возможно, не смогут влиять на ход конференции.

Киссинджер не уточнил, что он имел в виду под «деловой основой». Но если это означало взаимные уступки, без сомнения, все уступки должны быть с нашей стороны. И, по-видимому, не только с египетской. Эмбарго на поставку нефти начало давать нежелательный эффект. Теперь Киссинджер принуждал Египет убедить его арабских союзников снять его. Получается, что весь арабский мир должен был заплатить за окружение Третьей армии.

* * *

К этому времени начались поиски козлов отпущения. Оглядываясь назад, я понимаю, что к 23 октября Садат, должно быть, понял необходимость найти оправдание своим действиям, когда окружение израильтянами Третьей армии развеяло его лживые сказки о семи танках в зарослях у Деверсуара. Но первые признаки этого появились только месяц спустя.

21 ноября: совещание Верховного совета Вооруженных сил. Председательствует Садат. Ясно, что большинство сидящих за круглым столом были в ярости и чувствовали унижение из-за бесконечных требований Израиля в переговорах на 101-м км и из-за тяжелого положения Третьей армии, которое вынуждало нас выполнять эти требования. Президент размышлял о прорыве противника:

«Всего одна ночь, — говорил он. — Только подумайте. Одна ночь, когда наши войска не сделали все, что в их силах, и противник смог переправить бронетехнику на западный берег. Одна единственная ночь с 18 на 19 октября. Если бы мы действовали правильно и энергично этой ночью, мы бы ликвидировали прорыв, и ничего этого бы не случилось».

Я сразу понял, к чему он клонит. Ночь с 18 на 19 октября я провел в штабе Второй армии. Я не был намерен терпеть это.

«Г-н президент, — сказал я. — солдаты Второй армии сделали все, что в их силах ночью 18 октября».

«После войны, — сказал президент, — мы учредим расследование для определения меры ответственности каждого за этот прорыв».

«Прекрасно, — сказал я. — Действительно очень важно знать, кто за это отвечает».

После совещания Исмаил и я проводили президента до машины. Когда мы шли назад, министр сказал: «Почему ты так разговариваешь с президентом? Зачем принимать его замечания на свой счет? Разве ты командовал Второй армией?»

Когда говорил Садат, я вдруг задал себе вопрос, что именно Исмаил сообщил ему о событиях той ночи. Я не был склонен смягчать свои слова. «Я не командую и не командовал Второй армией, — сказал я. — Но мое присутствие там в качестве начальника Генштаба вооруженных сил давало мне право одобрять или отклонять любые решения, принятые любым армейским командиром».

Когда мы вернулись в зал, где все складывали свои бумаги, я подошел к командующему Второй армией, генералу Халилю. «Я чую некие закулисные маневры с целью поиска козла отпущения, — сказал я тихо. — Будь осторожен и следи, чтобы не пропали или не были подделаны штабные документы Второй армии, относящиеся к ведению войны».

Однако, когда разошлись члены Верховного совета Вооруженных сил, я начал обдумывать еще одно загадочное высказывание президента: «Военные должны сосредоточить все усилия на выполнении своей собственной задачи, — сказал он. — Они не должны вмешиваться в политику. Переговоры о разъединении являются делом политиков. Будет соглашение достигнуто или нет, вас это не касается. Вы должны заниматься своим делом». Если расшифровать слова президента (что мы все научились делать), они были ответом на некий слух, сплетню или донесение о ком-то из участников заседания. Но кого именно или какую группу лиц он подозревал во вмешательстве в политику, чей вызов он принял так серьезно?

* * *

Соглашение о разъединении войск между Египтом и Израилем, «дело политиков», наконец, было подписано 18 января 1974 года. Израиль отвел свои войска на 30 км к востоку от канала; количество и расположение египетских войск на Синае было ограничено; между войсками двух стран была образована буферная зона под контролем Чрезвычайных сил ООН — все это вошло в официальные документы. В них не вошли сцены приветствия египетских войск, вновь вошедших в зону, более трех месяцев оккупированную Израилем на западном берегу.

Израильтяне разграбили все, что можно было увезти с собой, разрушили все, что увезти было нельзя. Они демонтировали нефтеперегонный завод и завод удобрений в Суэце и вывезли их в Израиль. Они демонтировали мостовые краны и оборудование порта в Адабии. Они разобрали все водопроводы и нефтепроводы. Они вывезли даже овец и коров гражданского населения и разграбили его дома. Некоторое слишком тяжелое оборудование в гавани и других местах было взорвано. И они заблокировали канал с пресной водой, который снабжал Суэц, на протяжении 8 км. Должно быть, бульдозеры противника трудились неделями, перемещая тысячи тонн земли и песка для засыпки канала. Донесения о разрушениях поступили ко мне через несколько дней. Все это противоречило международному праву.

Я не мог понять, чего этим хотело добиться правительство Израиля, ибо масштаб грабежей и разрушений был слишком велик, и велись они слишком систематично, чтобы не быть целенаправленной программой. Может быть, они думали напугать нас тактикой выжженной земли? Хотели нам напомнить разрушение монголами Багдада и заставить нас бояться израильтян, как людей, способных на такое же варварство? Или же им доставляло извращенное удовольствие жить в атмосфере ненависти? Но все это мои личные мысли, которые не относятся к делу. Через три недели после загадочных высказываний Садата на заседании Верховного совета Вооруженных сил я был уволен.

Глава 9

Кто виноват?

Перед войной мы решили избегать лжи и преувеличений, которые нанесли такой вред репутации арабских стран во время предыдущих войн. На этот раз наши сообщения будут правдивыми.

Должен признаться, что было два исключения из этого правила. Наша самая первая оперативная сводка, в которой утверждалось, что израильтяне первыми начали военные действия, была неправдой. Но ее оправдывало то, что израильтяне издавна пользовались таким приемом. Также не были подлинными наши фотографии форсирования канала. Солдаты в лодках, а впереди высоко над насыпями противника реет египетский флаг, солдат целует землю Синая, первые танки на мосту — к сожалению, должен сказать, что все эти фотографии были фальшивками. До 8 октября в зону форсирования не допускались ни фотографы, ни даже военные корреспонденты. Я сам был инициатором этого решения. Мы ожидали гораздо более кровопролитного сопротивления, чем то, с которым мы столкнулись, и нам не нужны были осложнения с фотографами. Но вскоре я пожалел об этом решении, и пожалел вдвойне, когда увидел фотографии, подготовленные нашим отделом связей с общественностью. Недисциплинированные группы солдат, в беспорядке разбросанное оружие, нестройные боевые порядки — наши части выглядели, как толпа, а не войско. Мне было стыдно за эти фотографии.

Но сводки оставались правдивыми, по крайней мере, до потери наших танков 14 октября. После этого их правдивость начала снижаться, пока, с прорывом противника у Деверсуара, они не стали откровенно лживыми. Сначала в них не упоминался прорыв, затем они его отрицали, наконец, когда правду скрывать уже не было возможно, появились сказки о семи танках в кустах.

Всю эту чушь санкционировал Исмаил. Я сам слышал, как он это делал. Вечером 18 октября, когда бронетанковые силы противника на западном берегу составляли четыре бригады и на подходе была пятая, я слышал его разговор по телефону с заместителем премьер-министра д-ром Абдель Кадером Хатемом, который был также министром информации. «У противника всего семь танков на западном берегу, — говорил Исмаил, — Они применяют тактику партизанской войны. Бей и беги. Сейчас они прячутся в зарослях. Вот почему несколько трудно их найти и уничтожить». Я не мог слышать, что говорил Хатем, но было ясно, что он не верит словам Исмаила. Исмаилу пришлось несколько раз с нажимом повторить их.

Я спросил Исмаила, что это значит. У нас были диаметрально противоположные взгляды. Плохие новости могут отрицательно повлиять на моральный дух, сказал Исмаил, не только в войсках, но и вообще в Египте и во всем арабском мире. Я сказал, что плохие новости побудят каждого военного и гражданского сделать все, что в их силах. Когда мы спорили по поводу моего предложения вывести дивизионы ПТРК, я сказал, что это может вызвать у тех, кто непосредственно не участвует в боевых действиях на западном берегу, желание помочь тем, кто в них участвует. Все было бесполезно. Ясно, что Исмаил действовал по указке президента. Наши средства массовой информации продолжали писать лживые сообщения до самого конца войны.

И после ее окончания, 30 октября, когда положение Третьей армии стало отчаянным, египетские газеты вышли под шапками: «Наши войска полностью контролируют западный берег канала от Деверсуара до Суэца» и «Третья армия получает снабжение обычным порядком». Весь мир знал об окружении Третьей армии, кроме жен, матерей, сестер и подруг тех солдат, которые страдали в окружении. Конечно, поползли слухи. Катастрофа была слишком велика, чтобы ее можно было скрыть. И народ Египта научился больше верить слухам, чем прессе. Но власти упорно продолжали отрицать правду. Президент отрицал ее даже перед Народным собранием. (В своих мемуарах Садат пытается затушевать этот факт.)

В 17:00 5 декабря я дал интервью Арно де Боршграву из журнала Ньюсуик. (О нем договорились обычным порядком). Я не выдал никаких военных секретов, но говорил открыто. Как обычно, экземпляр интервью направили в наше бюро цензуры. На следующий день меня вызвал Исмаил. Перед ним лежал перевод моего интервью на арабский язык. Он спросил, говорил ли я все это. Я сказал — да. Он сказал, что мне не следовало это делать. Сначала я должен был получить разрешение Управления разведки.

«Как я могу спрашивать разрешения Управления разведки? — сказал я. — Оно находится в моем подчинении. Я знаю, что именно надо хранить в тайне, гораздо лучше, чем начальник Управления разведки. У меня шире поле обзора и более глубокое понимание обстановки. В любом случае, почему мы должны скрывать то, что знает весь мир, кроме наших собственных граждан?»

Исмаил сам только что дал весьма откровенное интервью Хасанейну Хейкалу, главному редактору Аль-Ахрам. Поэтому я добавил: «Никому не известны некоторые данные о наших потерях и подкреплениях, полученных с начала войны, поэтому я не ответил на вопросы о них. Но ты счел возможным сказать Хейкалу о наших потерях, и он немедленно эти данные опубликовал. Если противник может узнать о наших подкреплениях, поступивших после 6 октября, а он, вероятно, способен это сделать, он может оценить наши наличные силы».

Последующий разговор был откровенным. Исмаил велел мне позвонить Боршграву и отозвать интервью. Я отказался из принципа.

Пятью днями позже, утром 11 декабря, я получил свой экземпляр Аль-Ахрам. Большие заголовки: «Наши войска на восточном и западном берегах канала продвинулись на десять километров». Ссылка была на штаб-квартиру Чрезвычайных сил ООН в Каире. Это сообщение было полностью сфабриковано. В ярости я решил найти источник этой лжи. Наш офицер связи с Чрезвычайными силами ООН сообщил, что они не передавали такой информации. Управление разведки также отрицало, что что-то знает. Оставались только два источника: главный редактор Аль-Ахрам и генерал Ахмед Исмаил.

Когда я пошел к Исмаилу, он тоже все отрицал, но, на мой взгляд, неуверенно. Я вышел из себя. «Кто-то должен быть за это наказан, — закричал я. — Это безумие. Это неправда. Это вредит нам. Мы лжем своему народу и становимся посмешищем для всего мира. Надо найти виновного и наказать его».

«По какому праву ты так сердишься? — спросил Исмаил. — Разве ты министр информации? Они делают то, что, как они считают, отвечает интересам народа».

«Они, — сказал я. — Кто эти они?»

«Не знаю, — упорствовал Исмаил. — Но я должен сказать тебе, что у тебя нет права вмешиваться в работу Службы разведки или Службы информации».

Я ответил, что как начальник Генерального штаба буду вмешиваться во все, что касается вооруженных сил. Затем, я отправился расспросить министра информации, поскольку разговор с Исмаилом пробудил во мне подозрения. Я приехал к Хатему около 13:00. Я высказал ему свое мнение о нашей информационной политике в целом и об этом инциденте в частности и в заключение сказал: «Есть два человека, которых я не могу расспрашивать. Один из них — это министр обороны, генерал Ахмед Исмаил, другой — Хасанейн Хейкал, главный редактор Аль-Ахрам. Я призываю вас выяснить все факты».

Моя ярость была так велика, что на следующее утро, 12 декабря, Аль-Ахрам напечатала опровержение и некое неубедительное объяснение. Но теперь было ясно, что настоящим источником этой информации был сам Садат. Он даже повторяет ее в своих мемуарах: «В декабре 1973 года я был готов уничтожить противника в мешке у Деверсуара. Наши войска начали вести войну на истощение…». Полная ложь. Но это объясняет последующие события.

С 1 октября я был дома только один раз, во время затишья в боях 7 октября, когда я поехал принять горячую ванну и поспать. К середине ноября напряжение спало, и мне не надо было постоянно находиться в войсках или в Генштабе. У меня даже появилось время для ежедневных занятий зарядкой, так что за шесть недель я похудел почти на 5 кг. Но я не мог полностью расслабиться, когда 45 000 офицеров и солдат Третьей армии были в окружении. Я пообещал себе, что не поеду домой, пока мы не восстановим с ними связь.

Но 13 декабря была годовщина моей свадьбы, и я убедил себя, что могу провести одну ночь дома. Я сказал себе, что горячая ванна и спокойный сон, не нарушаемый грохотом сапог солдат охраны, пойдет мне на пользу после 73 дней существования в достаточно примитивных условиях. Итак, в 17:00 12 декабря я отправился домой. Встревоженный подводными течениями, ощущаемыми в этот день, и повинуясь инстинкту, я взял со своего стола мой личный дневник, в который я обычно вносил записи обо всех важных событиях, и вынул из сейфа наиболее важные документы. Я положил их в портфель и уехал. Примерно в 22:00 мои мечты о спокойном сне были развеяны. Зазвонил телефон. Это был Исмаил. Он сказал, что находится у себя в кабинете в Министерстве обороны, и хотел бы повидать меня. Я ответил, что это мой первый вечер дома за много недель, я в гражданской одежде и, если это не срочно, я бы предпочел отложить все на завтра. Тон Исмаила был дружеским, но он настаивал на моем приезде. Я могу приехать в гражданской одежде, но дело важное. Я переоделся и через полчаса входил в его кабинет. Там были Гамасси и Мамун, внимательно слушающие указания Исмаила. Когда я вошел, все замолчали. Исмаил попросил обоих офицеров оставить нас одних. Затем он пустился в бессвязные объяснения, но потихоньку подошел к сути дела.

Исмаил: «Президент решил положить конец вашей службе в вооруженных силах. Он подписал указ, которым вы назначены на дипломатическую службу в ранге посла. Вы должны явиться в Министерство иностранных дел завтра в восемь утра».

Шазли: «Благодарю президента за его любезное предложение. Но, пожалуйста, передайте ему, что я не смогу принять это назначение. Я предпочитаю остаться дома».

Исмаил: «Это значит, что вы отказываетесь выполнить приказ президента и явиться в Министерство иностранных дел?»

Шазли: «Послушайте, генерал, понимайте, как хотите. Если президент оказывает мне милость, я имею право принять ее или отклонить. Если это наказание, я тоже отказываюсь его принять и прошу отдать меня под военный трибунал, чтобы выяснились все факты».

Исмаил: «То, что вы говорите, очень серьезно. Должен я сообщить об этом президенту?»

Шазли: «Телефон у вас на столе. Можете звонить ему прямо сейчас».

После этого Исмаил сменил тактику и попытался внушить мне, что с моей стороны неразумно отвергать указ президента.

Шазли: «Что сделает президент, если я откажусь? Отдаст меня под военный трибунал? Пусть, мне все равно. Я готов ко всему».

Уходя, я подтвердил ему, что и не подумаю являться в Министерство иностранных дел.

Я поехал домой к жене. «Я рад, что они пошли на это, — сказал я. — Мне давно не нравился ход событий, но я не мог подать в отставку в такое трудное время». Моя жена, как обычно, мужественно поддержала мое решение и со своей обычной смелостью помогла мне увидеть все в должном свете: «Слава богу, ты уходишь из армии после того, как она форсировала канал во время твоего пребывания на посту начальника Генштаба. Слава богу, что ты уходишь, когда мы оба здоровы. После всех твоих командировок мы можем наслаждаться оставшимися нам годами вместе. Клянусь, если сложить все дни, которые ты провел дома после нашей свадьбы, не будет и одной четверти всей нашей совместной жизни». Мы рассмеялись и начали праздновать нашу первую годовщину свадьбы в гражданской жизни после более 33 лет в вооруженных силах.

Но вечер еще не кончился. Этим утром де Боршграв попросил принять его, чтобы выразить благодарность за интервью, даже несмотря на то, что наша цензура не позволила ему отправить его. Я сказал, что он может приехать ко мне домой вечером. Я вернулся от Исмаила буквально за 15 минут до приезда Боршграва с супругой. Я рассказал ему свои новости и рассмеялся над его удивлением. «Но вам повезло, — сказал я. — Вы первый журналист в мире, кто узнал об этом». Гости пробыли у нас два часа, и мы так приятно провели это время, моя жена и я были так веселы, что Боршграв явно заподозрил розыгрыш. Затем, конечно, когда я заверил его, что это правда, он забеспокоился, что причиной было интервью. Ну, может быть, это было одной из причин, но только одной. Я не хотел, чтобы он чувствовал себя виноватым. Поэтому я заверил его, что он не имеет к этому отношения. Однако когда он с женой уехал в 23:00, он выглядел озабоченным.

Через пятнадцать минут, когда я, наконец, готовился лечь спать, зазвонил телефон. Это был Мубарак. Он хотел увидеться со мной «по важному делу». Я не знал, известно ли ему о моем увольнении, поэтому я пытался отговориться. Но он настаивал, пока я не был вынужден рассказать ему мои новости. «Ох, я знаю, — сказал Мубарак. — Поэтому я и хочу повидать вас. У меня есть поручение к вам от президента». «В таком случае добро пожаловать, — сказал я устало. — Я вас дождусь».

Он приехал около 23:30. «Президент высоко ценит вашу работу в вооруженных силах в мирное время и во время войны, — сказал он. — Но плохие отношения, постоянные раздоры между вами и министром обороны не могут продолжаться, Это опасно. Ваше назначение послом ни в коем случае не означает понижения статуса. Вы поедете в ранге министра и с министерским окладом. Президент планирует отправить вас послом в Лондон, и, как вы знаете, это самый желанный пост в дипломатической службе. И в качестве подтверждения его высокой оценки вашей службы президент присваивает вам звание „четырехзвездного“ генерала (фарик авваль). Он надеется, вы примете его предложение.

„Было бы лучше, — сказал я. — если бы президент сам позвонил мне, чтобы сказать то, что только что сказали вы. То, что президент поручил Ахмеду Исмаилу объявить мне об отставке, прекрасно зная о наших отношениях, может только означать, что он принял сторону Исмаила. По этой причине я не мог и не могу принять его предложение. Я предпочитаю остаться дома“. И я повторил все, что сказал Исмаилу: если это награда, я имею право от нее отказаться, если наказание, я хочу, чтоб оно было публичным».

Мубарак уехал после полуночи. Даже тогда он мне всего не сказал. На следующий день, 13 декабря, я узнал из газет, что со службы уволены командующие Второй и Третьей армиями, генерал Васел и генерал Халил. (Мамун, которого заменил Халил, был уволен несколько позже). Первым двоим были предложены посты губернаторов в ранге заместителя министра. Козлы отпущения были найдены.

Комичность ситуации в том, что у президента не хватило мужества об этом объявить. На следующее утро, 13 декабря, газеты написали, что начальником Генштаба назначен генерал Гамасси. Ни слова о том, что стало со мной. Стало еще смешнее, когда в свое время был подписан указ о моем назначении в Лондон, и газеты послушно сообщили об этом. А все это время я сидел дома, близко не подходя к министерству иностранных дел. (Я побывал в своем кабинете 14 декабря, чтобы забрать свои вещи. Мои бумаги были перевернуты). Я решил, что пришло время сказать президенту в лицо, что мне не нужна новая работа. Меня вызвали к нему в Асуан 6 января 1974 года.

Я встретился с президентом в саду его зимней дачи. Он был сама любезность, спрашивал о моей семье, нашем здоровье и т. д. Я поблагодарил его за его интерес, все хорошо, слава Аллаху.

«Нет, нет, не все хорошо, — вдруг сказал он. — Я разочарован. Как вы могли так поступить? Вы сошли с ума? Я посылаю к вам Хосни Мубарака, а вы отказываетесь от моего предложения».

«Г-н президент, — сказал я. — Я не обижен увольнением из армии. Каждый солдат должен давать дорогу другим. Меня обидело то, каким образом была прекращена моя служба, и как мне сообщили об этом решении. Когда вы назначали Исмаила министром обороны, я напомнил вам о наших с ним отношениях».

«Именно поэтому я и решил, что вы должны уйти со службы, — сказал президент. — У меня нет времени разбираться, кто прав, а кто нет. Я не хочу в это ввязываться. Знаете, почему я уволил Махмуда Фавзи с поста премьер-министра и взвалил эту дополнительную обязанность на себя? Он все время жаловался, что некоторые министры не выполняют его приказы. Я не могу тратить время на улаживание разногласий между высокопоставленными должностными лицами. Или вы, или Исмаил должны были уйти. Я решил, что будет лучше уйти вам. Я предложил вам один из лучших постов в стране. Когда Ахмед Исмаил сообщил мне о вашем отказе, я подумал, что он преувеличивает, или возможно вы не захотели слушать ничего, что исходит от него. Тогда я послал к вам Хосни Мубарака, и вы опять отказались. Я даже собирался сам послать за вами, но Хосни мне отсоветовал». Вдруг он рассмеялся: «Мне кажется, он вас боится. Как вам удалось так напугать ваших подчиненных?»

Он продолжал выражать свое восхищение тем, чего я добился в вооруженных силах и заверял меня в своем неизменном доверии. «Я посылаю вас в Лондон не только ради престижа. Мы начинаем устанавливать контакты с Германией для закупок оружия. Я хочу, чтобы вы этим занялись. Наш нынешний посол в Бонне, Мохаммед Ибрахим Камель ничего не понимает в военных вопросах. Я его знаю. Мы вместе сидели в тюрьме».

В таком случае, отвечал я, я готов согласиться на эту работу. Мы начали обсуждать различные аспекты наших отношений с Британией. Было почти 13.30, когда я ушел. Я поехал в отель Старый Катаракт, чтобы пообедать и дожидаться вечернего рейса в Каир. Там меня остановил полный любопытства Хасанейн Хейкал из Аль-Ахрам. Я рассказал ему о происшедшем, не упомянув о закупках оружия в Европе.

* * *

Тем, кто любит истории с хорошим концом, следует прекратить чтение здесь. Теплая атмосфера Асуана сохранялась в течение едва ли одного месяца.

Поползли странные слухи: мои друзья в разведке сообщали мне, что меня отправляют в Лондон на смерть. Похоже, что после некоторого количества международных публикаций израильтяне стали считать меня причиной всех их несчастий. Теперь поговаривали, что в Лондоне я буду легкой добычей сионистов или израильских экстремистов. В этом и состоял замысел.

Я не обращал внимания на эти слухи. После весьма насыщенной и полной приключений жизни я стал фаталистом в таких вопросах. Но вскоре я был вынужден прийти к заключению, что президент Садат действительно хотел, чтобы меня не существовало. Когда в феврале 1974 года он выступал перед Народным собранием, отдавая дань вооруженным силам за их достижения в войне, там не было троих генералов: генерала Шазли, генерала Васела и генерала Мамуна. Затем президент роздал памятные медали. Наши имена не были названы.

Я следил за этим примечательным действом по телевизору. Моя жена так разволновалась, что хотела его выключить, но я ей не дал это сделать. Это часть истории страны. Глядя на экран, я припомнил слова Мамуна, сказанные им в моем кабинете в Генштабе перед войной. «Могу сказать, какие три головы полетят, если форсирование не удастся», — сказал он. Форсирование было триумфальным. Но эти три головы полетели все равно.

Еще смешнее было то, что вскоре после этого президент Асад провел аналогичную церемонию в честь вооруженных сил в Дамаске. Ее транслировали по радио, и, как и миллионы египтян, я слушал передачу. Меня наградили высшим военным орденом Сирии. Когда назвали мое имя, присутствующие на церемонии аплодировали несколько минут.

Мой отъезд в Лондон был назначен на 13 мая. За несколько дней до отъезда, Рифат Хасанейн, заместитель начальника Национальной разведывательной службы официально предупредил меня, что группа израильских экстремистов планирует мое убийство в Лондоне. Мне не следовало заранее объявлять о своих планах, и надо было быть крайне осторожным. Так что, не объявляя об этом заранее, я прибыл в Лондон 13 мая 1974 года.

Лондон приятный город, и, хотя я принял некоторые меры предосторожности, вскоре моя жизнь пошла обычным порядком. У меня и моей жены было много друзей в Лондоне. Враждебность исходила только из Каира.

Я начал получать сообщения, что президент Садат все громче обвиняет меня в прорыве израильтян у Деверсуара. Затем поступило разъяснение: я был на грани нервного истощения, когда вернулся в зал оперативной обстановки 19 октября после поездки в Третью армию. Наконец, он стал говорить, что готов был уволить меня прямо тогда.

Я так легко мог опровергнуть все это, что действительно начал беспокоиться за свою безопасность. Я приобрел два ливийских паспорта на вымышленные имена для жены и себя в качестве первой меры предосторожности от наемных убийц, кем бы они ни были посланы.

Ничего не произошло. Комедию довершил последний аккорд. Прошло несколько месяцев моей жизни в Лондоне, и однажды ко мне приехал наш военный атташе. Он был так смущен, что едва мог говорить. Наконец он выпалил: «Генерал, сэр, я сожалею, что попал в такое положение, и надеюсь, что вы меня поймете. Вас наградили Военной звездой почета, и из Каира меня попросили вручить Вашему превосходительству орден и выписку из приказа».

Я успокоил молодого человека, сказав, что его чувства делают ему честь, что я все понимаю и прочее. Я взял коробочку. Сирийская награда пришла на несколько месяцев раньше. Все же, опуская ее в карман, я подумал: «Лучше поздно, чем никогда».

Глава 10

Развитие наступления на перевалы Синая

В главе 2 («Планирование») я изложил основные факторы, которые привели меня к выводу, что с нашими ограниченными возможностями египетские Вооруженные силы в состоянии только форсировать Суэцкий канал, уничтожить линию Барлева и затем занять оборонительные позиции. Поэтому я не собираюсь подробно обсуждать то, что было сказано в этой главе. Я ограничусь тем, что представлю читателю мнения моих оппонентов и свои комментарии к ним.

Президент Садат принял решение начать наступление на перевалы Синая вопреки моим неоднократным возражениям. Результат этого решения, как я уже ранее писал, был катастрофическим, как в военном, так и в политическом отношении. Оно привело к прорыву противника у Деверсуара, результатом чего стало окружение Третьей армии и ослабление наших позиций за столом переговоров. Но все равно действия Садата оправдывались и защищались многочисленными авторами, чьи сочинения, как я уже говорил, были заранее одобрены правительством. Среди этих книг примечательна книга «Октябрьская война. Мемуары фельдмаршала эль-Гамасси»[7], которая была опубликована на арабском языке в 1992 году. Во время войны Гамасси был начальником Оперативного управления в звании генерал-майора.

В этой главе я приведу некоторые факты, которые опустил генерал Гамасси. Но сначала немного истории.

В главе 2 («Планирование») обсуждались три военных плана. Первый назывался «Высокие минареты», второй — «Операция 41», позже переименованный в «Гранит 2», и третий и последний план «Операция Бадр».

Хороший план военных действий — это такой план, цели которого могут быть достигнуты имеющимися в наличии средствами. Исходя их этого, я собираюсь оценить эти планы на основе соотношения цели и наличия средств ее достижения.

В основе плана «Высокие минареты» была оценка имеющихся у нас средств, а затем определение цели в зависимости от их наличия.

Поэтому его можно считать хорошим планом военных действий.

С другой стороны, «Операция 41» планировалась посредством постановки цели, а уже потом изучения наличия средств ее достижения. Поэтому с самого начала это не был хороший план. Он мог бы считаться хорошим, если бы необходимые для его осуществления средства можно было бы приобрести в разумные сроки и в соответствии с графиком.

Целью «Операции 41», позже переименованной в «Гранит 2», был захват и удержание ключевых перевалов Синая в рамках одной операции, которая должна была завершиться за пять дней. К сентябрю 1971 года этот план был готов на бумаге, но средств его осуществления у нас никогда не было.

«Операция 41» — «Гранит 2» мог стать реальным планом военных действий, только если бы Египет получил оружие и технику из Советского Союза. Хотя мы получили часть того, что запрашивали для осуществления этого плана, мы не получили того, что было необходимо для захвата перевалов Синая. Наши ПВО оставались слишком слабыми, чтобы отражать авиаудары противника, если бы мы двинули войска на восток за пределы зоны действия наших стационарных ЗРК.

К марту 1973 года высшее военное командование уже знало, что в случае войны мы будем выполнять первый план, «Высокие минареты». К концу марта генерал Исмаил поручил мне разработать план наступления на перевалы Синая в связи с политическим решением президента Садата, принятым, чтобы заставить Сирию вступить в войну вместе с Египтом.

Фактически это решение означало осуществление плана «Гранит 2». Генерал Исмаил обещал мне, что этот план предназначен только для глаз сирийцев, и никогда не будет реализован, за исключением наступления самых благоприятных условий. Эти благоприятные условия включали наличие соответствующих вооружений и техники для наступления, в частности, мобильных ЗРК, и время для подготовки войск к боевым действиям с применением нового оружия (см. стр. 44–45).

Итак, согласно приказу и обещаниям генерала Исмаила, мы подготовили и распространили наш план развития наступления на перевалы Синая, обновленный «Гранит 2». Но мы не скрывали правду от своих высших командиров. Руководство вооруженных сил и армейские командиры были уведомлены, что эти две операции совершенно не зависят друг от друга: (а) форсирование Суэцкого канала и (b) наступление на перевалы Синая. Ни я, ни мои подчиненные и не думали, что мы будем проводить второй этап наступления. Формулировка, которую мы использовали в обновленном «Граните 2», ясно об этом говорила. В него была включена решающая фраза: «После оперативной паузы… мы будем развивать наступление на перевалы». Эта фраза обеспечивала военным нужную нам гибкость. Как я уже писал в главе 2, на языке военных эта фраза означает, что перед началом наступления на перевалы мы проведем оценку обстановки. Этой ключевой фразы не было в первоначальном варианте плана, когда он разрабатывался как «Операция 41». Она была добавлена в «Гранит 2» в апреле 1973 года.

К октябрю 1973 года у нас были средства осуществления только первого этапа плана «Гранит 2», который включал форсирование Суэцкого канала, захват линии Барлева и занятие оборонительных позиций. У нас не было средств для осуществления второго этапа этого плана, то есть наступления на перевалы Синая. Захват перевалов был включен в план только для того, чтобы убедить Сирию присоединиться к нам в войне. Никто и не планировал его проводить, если у нас не будет техники и войск для выполнения этой части плана. Во время октябрьской войны у нас не было военных сил для достижения, захвата и удержания перевалов Синая. У нас была цель, но не было средств ее достижения.

Противоречия по поводу проведения наступления на перевалы Синая

В своей книге генерал Гамасси утверждает, что решение начать наступление на перевалы Синая 14 октября 1973 года было правильным, и соответствовало плану.

Гамасси защищает и оправдывает решение президента Садата отдать приказ об этом катастрофическом наступлении на перевалы Синая, искажая данные и опуская важные факты. Гамасси избирательно включает в свой рассказ отдельные моменты того, что происходило во время октябрьской войны, чтобы поддержать решения президента Садата, и не упоминает те факты, которые противоречили бы его изложению событий. Полуправда, представленная в книге Гамасси, является обманным приемом сокрытия исторических фактов.

В защиту решений президента Садата во время ведения войны Гамасси в своей книге утверждает, что «нашей целью в октябрьской войне было дойти до перевалов»[8].

Он (Гамасси) требовал от генерала Исмаила развивать наше наступление на перевалы, начиная с 9 октября 1973 года[9].

У египетской армии было все необходимое для достижения цели — захвата перевалов[10].

О целях октябрьской войны 1973 года Гамасси в своей книге пишет: «Я должен подтвердить, что стратегия октябрьской войны 1973 года никогда не ограничивалась захватом линии Барлева. Наш план имел более масштабную конечную военную цель, а именно дойти до перевалов и захватить их».

Когда Гамасси утверждает, что нашей целью в октябрьской войне был захват перевалов Синая, он, должно быть, имеет в виду обновленный план «Гранит 2» от апреля 1973 года. Однако он не упоминает два факта. Первый факт тот, что этот план был предназначен исключительно для глаз сирийцев. Второй факт, что обновленный «Гранит 2» был разделен на два этапа. Этап первый включал форсирование канала, уничтожение линии Барлева и закрепление на оборонительных позициях. Этот этап плана и должен был быть осуществлен в случае войны. Этап второй предусматривал наступление на перевалы Синая после «оперативной паузы».

У Гамасси нет ни одного свидетеля, готового подтвердить его утверждение, что нашей целью был захват перевалов Синая. Даже сам Садат до самой смерти ни разу не сказал это публично. Все высшие военные командиры знали, что этап 2 не будет осуществлен по указанным выше причинам. Одиннадцать высших командных чинов, которые знали правду, о которой я говорю, ни разу не поддержали Гамасси. Кроме меня самого, это были:

генерал Ахмад Исмаил Али

Главнокомандующий Вооруженных сил;

генерал Мохаммед Али Фахми командующий ПВО;

генерал Хосни Мубарак командующий ВВС;

генерал Фуад Зекри командующий ВМС;

генерал Саид эль Махи командующий артиллерией;

генерал Фуад Нассар начальник службы военной разведки;

генерал Саад Мамун командующий Третьей армией;

генерал Абдель Мунейм Васел командующий Второй армией;

Двое других, кто знал эти факты и обнародовал их, были:

генерал Хафез Исмаил, бывший советник по вопросам безопасности. В его книге «Безопасность Египта в эпоху вызовов»[11] Исмаил утверждал, что генерал Ахмад Исмаил говорил ему, что наше намерение достичь перевалов Синая существует только на бумаге, но осуществляться не будет;

генерал Абу Газаля, командующий артиллерией Второй армии во время войны, а позже министр обороны. Генерал Газаля утверждал, что поход на перевалы Синая не был включен в план Второй армии[12].

Выбор момента для наступления на перевалы Синая

Генерал Гамасси пишет, что 9 октября он дважды встречался с генералом Исмаилом в Центре оперативной обстановки и просил его начать наступление на перевалы Синая.

Гамасси пишет: «Я считал, что… необходимо без долгой паузы развивать наступление на восток, чтобы лишить противника любой возможности закрепиться на его позициях. Генерал Исмаил думал, что наши наземные войска будут слишком открыты для ударов ВВС Израиля и что наши ПВО, истребители и ракеты не могут обеспечить им надежного прикрытия. Несмотря на длительные обсуждения, он решил, что необходима оперативная пауза».

После этих двух длительных совещаний «я сказал ему: умоляю вспомнить, что после первых успехов и форсирования канала план военных действий требует продолжать наступление на перевалы с тактической паузой или без нее»[13].

Гамасси утверждает, что с 9 октября он требовал от Исмаила развивать наступление на перевалы Синая, что полностью противоречит установленному порядку в вооруженных силах. Стандартный порядок воинской службы регулирует отношения между офицерами и командирами. Согласно субординации и военному протоколу, начальник оперативного управления подчиняется начальнику Генштаба Вооруженных сил, начальник Генштаба подчинен Главнокомандующему и т. д. Поэтому, если только Гамасси не нарушал все воинские правила, процедуры и протокол в ходе войны, вряд ли он мог вести такие разговоры с Исмаилом.

Когда в 1972 году Гамасси назначили начальником оперативного управления, планы «Высокие минареты» и «Гранит 2» были уже готовы. Похоже, что Гамасси не понял идею плана, которая состояла в том, чтобы использовать две коренных слабости противника: его неспособность нести тяжелые потери живой силы и вести длительную войну (см. главу 2, стр. 33–34).

Когда Гамасси пишет в книге о своем энтузиазме и о предложении повести наши войска на перевалы, у меня создается впечатление, что он говорит о каком-то совершенно другом плане, а не о том, который разрабатывался, начиная с 1971 года.

Будучи его вышестоящим начальником, я никогда не слышал от Гамасси во время войны о походе на перевалы, будь то 9 октября или позже. Пожалуй, я и никогда этого не слышал, потому что он заранее знал, каким будет мой ответ. В любом случае, если, как он пишет, он предлагал 9 октября начать наступление на перевалы, а генерал Исмаил отверг его предложение на той основе, что у нас не было средств для обеспечения прикрытия с воздуха наступления наших наземных войск из-за ограниченных возможностей наших ВВС и отсутствия мобильных ЗРК, то это доказывает, что генерал Исмаил прекрасно понимал суть нашего первоначального плана и какие огромные потери мы понесем, если двинем наши войска за пределы зоны действия наших стационарных ЗРК.

Опять же, ни один из одиннадцати высших командиров никогда не подтвердил утверждение Гамасси, что слова «оперативная пауза» были впервые сказаны генералом Исмаилом во время их встречи 9 октября. Эти слова были включены в план «Гранит 2» в апреле 1973 года. Я ясно изложил причины включения этих слов ранее. На следующих страницах я объясню невозможность проведения успешного наступления на перевалы Синая в тот период времени.

Способность египетской армии дойти до перевалов Синая

В своей книге генерал Гамасси утверждает, что во время его разговора с генералом Исмаилом 9 октября в Генштабе он объяснял:

«Я объяснил [генералу Исмаилу], что возобновление наступательных действий будет означать ближний бой с силами противника, что будет препятствовать эффективности работы израильских ВВС. Чтобы еще снизить эту эффективность, мы должны использовать свои ВВС. Более того, даже несмотря на малое количество зенитных ракет класса „земля-воздух“, их легко транспортировать. Мы также могли бы поэтапно передвигать некоторые батальоны зенитных ракет вперед»[14].

Гамасси признает нашу слабость в воздухе и нехватку мобильных ЗРК. Но он утверждает, что эту слабость можно было компенсировать следующими действиями.

Гамасси утверждает, что массированное использование наших ВВС может обеспечить прикрытие наших наземных войск. Ясно, что Гамасси преувеличивает способность наших ВВС вопреки всем хорошо известным и признанным фактам.

Гамасси также предлагает передвигать наши стационарные ЗРК вместе с войсками, перекатами перебрасывая их соответственно продвижению войск. Он думает, что в октябре 1973 года можно было повторить на восточном берегу канала то, что было сделано в 1970 году Верховным командованием Египта, которое создало барьер из ЗРК на западном берегу Суэцкого канала. Разница между 1970 и 1973 годами была огромной, и переброска ЗРК перекатами была невозможной.

В 1970 году потребовалось более трех месяцев, чтобы передвинуть их с позиций примерно в 80 км от Каира на позиции в 20 км к западу от канала. Гамасси думал, что в 1973 году за один день можно перебросить эти стационарные ЗРК примерно на 30 км. Как это можно было сделать при превосходстве противника в воздухе?

В 1970 году сначала готовились позиции для каждого батальона ЗРК, а затем каждый батальон занимал их под прикрытием других батальонов ЗРК на боевом дежурстве в тылу. После этого оборудовались позиции для следующего батальона примерно в 15 км к востоку. Когда они были готовы, другой батальон ЗРК передвигался на уже построенные позиции под прикрытием первого батальона ЗРК, вставшего на боевое дежурство. И так далее.

В 1970 году наши ЗРК были полностью обеспечены прикрытием от наземных атак противника, потому что мы находились на нашей собственной территории.

В 1973 году не было времени для подготовки позиций для батальона ЗРК, которая предполагала окапывание, переброску и вступление на боевое дежурство за один день и на территории противника. Наши ЗРК были бы открыты для наземных атак противника, который умело маневрировал вокруг флангов наших фронтовых частей.

В 1970 году наши батальоны ЗРК должны были сами перебрасываться в зону Суэцкого канала. Предполагалось, что в 1973 году они должны двигаться к востоку от канала вместе с наземными войсками. Поэтому их передвижение должно было подчиняться и согласовываться с движением наземных войск по времени, скорости движения и характером местности, где проходят боевые действия. Поскольку было невозможно провести полномасштабное наступление на перевалы Синая ночью, батальоны ЗРК должны были передвигаться в дневное время, то есть становиться целью для атак противника. Поскольку невозможно было перебрасывать эти батальоны стационарных ЗРК со скоростью, равной скорости движения танков и бронемашин наземных войск, эти батальоны ЗРК неизбежно отставали бы и соответственно не могли бы обеспечивать нашим наступающим войскам эффективную защиту от налетов. Кроме того, из-за тяжелой техники эти батальоны ЗРК не обладали проходимостью по пересеченной местности. Поэтому они не могли сопровождать части с высокой проходимостью, такие, как бронетанковые и механизированные бригады, которые должны были развивать наступление на перевалы Синая.

Наконец, третий довод Гамасси в защиту его позиции состоит в том, что мы могли достаточно быстро ввести свои войска в ближний бой с противником, чтобы авиации противника было трудно отличать наши войска от своих, и поэтому пришлось бы прекратить налеты на наши войска. Эта идея совершенно абсурдна по следующим причинам: из опыта предыдущих войн с этим противником мы узнали, что у израильтян даже на уровне мелких подразделений есть самые совершенные средства связи между наземными и воздушными силами.

Из-за точности современного оружия, такое тесное соприкосновение двух противников в условиях мобильных военных действий, когда их войска перемешиваются, возможно, только когда фронтовые части отделены друг от друга расстоянием не более 200 м. Неужели генерал Гамасси предполагал, что ВВС противника позволят нашим войскам свободно пройти по пустыне 30 км без прикрытия наших ЗРК, пока они не приблизятся на 200 м к израильским наземным войскам?

Хотя это совершенно невозможно, давайте для наших рассуждений предположим, что фронтовые части нашего первого эшелона дошли до израильских войск на расстояние в 200 м. Что же тогда будет с уязвимостью перед авиаударами противника нашего второго эшелона, находящегося еще в нескольких километрах от первого?

В общем, если эти предложения Гамасси были осуществимыми, почему нам не удалось дойти до перевалов 14 октября? У Гамасси есть столь же неубедительный ответ на этот вопрос. Он пишет, что, если бы мы развили наступление на перевалы 9 или 10 октября, оно было бы успешным. Это не правдоподобно, поскольку те недостатки, которые заставляли нас возражать против похода на перевалы 13 октября, были все те же, что и 9 и 10 октября. А именно: наша слабость в воздухе и отсутствие мобильных ЗРК. Следует вспомнить, как Израиль ответил на продвижение нашей 10-й пехотной бригады 10 октября. Она была полностью уничтожена исключительно авиаударами (см. стр. 252).

Уменьшить давление на Сирию

В главе 6 («Война»), на стр. 253–263, я подробно объясняю положение на египетском и сирийском фронтах. Я также пишу о решении двинуть войска на перевалы Синая и неубедительном доводе снижения давления на Сирию. Теперь я хочу добавить кое-что, чего я не знал, когда опубликовал эту книгу в 1979 году.

В своей книге об октябрьской войне, впервые опубликованной в 1993 году, Хасанейн Хейкал сообщает, что поздним вечером 11 октября он приехал в резиденцию президента Садата после того, как тот только что закончил встречу с министром обороны Кувейта Саадом эль-Абдаллой[15].

Хейкал пишет: «Президент был в прекрасном настроении. Он сообщил мне, что сирийцам удалось остановить наступление противника. В Сирию потоком идут поставки из Советского Союза и прибывают иорданские и саудовские войска подкрепления. Недавно приезжал Ахмад Исмаил сообщить, что положение на сирийском фронте хорошее. Я сказал, что я это знаю».

То, что Садат сказал Хейкалу, возбудило у меня подозрения. Как я уже говорил, утром 12 октября Садат дал указания генералу Исмаилу двинуть наши войска на перевалы, чтобы облегчить положение Сирии, и 13 октября наступление началось. Когда утром 12 октября Садат отдавал приказ Исмаилу начать наступление на перевалы Синая, действительно он имел в виду ослабление давления на Сирию? Или там было что-то еще, о чем мы не знаем, что заставило его принять это решение?

Есть несколько причин, по которым я не верю, что Садат действительно имел это в виду, когда он говорил Исмаилу об ослаблении давления на Сирию.

Как я уже говорил ранее, пока Израиль господствует в воздушном пространстве обеих стран, невозможно ослабить давление на египетский или сирийский фронты.

Сирийский фронт стабилизировался 11 октября, когда одна иорданская бронетанковая бригада была на подходе для участия в сражении 13 октября. Поэтому 13 октября, когда мы должны были двинуть свои войска на перевалы Синая, на сирийском фронте было 13 бронетанковых бригад арабских стран (8 из Сирии, 3 из Ирака, 1 из Иордании и одна из Марокко). И все это против всего шести израильских бронетанковых бригад. Конечно, арабские бронетанковые бригады понесли потери в предыдущих боях, но если добавить к ним противотанковые вооружения, можно считать сирийский фронт прочным и способным отразить любую атаку противника. Так оно и было.

Между 22:00 11 октября и 08.00 12 октября (момент беседы Садата с Хейкалом, в которой он заявил о прочности сирийского фронта), на сирийском фронте не произошло никаких серьёзных событий, которые могли бы оправдать приказ, отданный Садатом Исмаилу, о продвижении наших войск к перевалам.

Если принять то объяснение, что целью нашего похода на восток 14 октября было облегчить положение Сирии, почему утром 15 октября Исмаил отказался выполнить мою просьбу вернуть некоторые части 21-й и 4-й бронетанковых дивизий на западный берег канала? Этим войскам было приказано покинуть свои позиции в оперативном резерве, чтобы принять участие в наступлении 14 октября. Его ответ, что их отвод на западный берег может вызвать панику в войсках, совершенно неоправдан.

Развитие обстановки на театре военных действий также доказывает, что утверждение о том, что наше наступление 14 октября должно было облегчить положение на сирийском фронте, не соответствует действительности. Несмотря на тяжелые потери, которые мы понесли во время этого злополучного наступления, противник не снял ни одного солдата с сирийского фронта, чтобы отбить нашу атаку.

Мы сделали то, чего они хотели

Заместитель начальника Генштаба Израиля Исраэль Таль вспоминает: «Ранним утром 14 октября мы провели решающее совещание с премьер-министром Голдой Меир. Мы обсуждали, переходить нам немедленно в наступление на египетском фронте или подождать, пока египетские дивизии продвинутся глубже на Синай, а затем навязать им танковые сражения, чтобы их измотать. Большинство высказывались за наступление. Я думал по-другому и отстаивал танковое сражение. Однако сами египтяне разрешили споры в нашем кабинете. Пока мы спорили, наша служба разведки сообщила, что египетские бронетанковые дивизии продвигаются вглубь Синая»[16].

Из слов генерала Таля ясно, что мы сделали именно то, чего хотел противник. Он ждал, чтобы мы совершили эту ошибку, и мы ему удружили. В 1973 году наше планирование и принятие решений основывалось на предположениях, но теперь у нас есть достоверные факты. Теперь мы их знаем, а генерал Гамасси, пользуясь возможностью судить задним числом, продолжает отстаивать свое мнение, хотя давно уже было доказано противоположное.

Глава 11

Прорыв сил противника

Во вторник 16 октября 1973 года из штаба Третьей армии позвонили в Генштаб, чтобы сообщить первые новости о прорыве противника. К среде 24 октября наше военное положение было хуже некуда. Третья армия, включая две усиленные дивизии в составе почти 45 000 солдат и офицеров и 250 танков, была полностью отрезана. Подробности этих событий и решений, начиная с 16 по 24 октября, подробно изложены в главе 6 (см. стр. 265–283).

В эти критические дни президент Садат отклонил многие мои военные рекомендации. Во время октябрьской войны я считал, как и теперь считаю, что окружения Третьей армии можно было избежать. Однако президент принимал решения по так называемым «политическим причинам». После войны некоторые его ошибочные решения либо замалчивались, либо были поддержаны контролируемыми государством средствами массовой информации.

Заявления Садата часто повторялись газетами, по радио и по телевидению без намека на критику, что придавало видимость законности тому, что, по сути дела, было публичной кампанией по сокрытию правды от египетского народа.

Обман общественного мнения

Президент Садат был хитрым политиком, который умел использовать ловко составленные, но дезориентирующие призывы для поддержки его противоречивых решений. Эти призывы были короткими и взывали к чувствам людей, а не к их разуму.

В этой главе мы поговорим о наиболее значимых призывах в поддержку его решений, которые Садат использовал во время октябрьской войны 1973 года и после нее.

В главе 10 я изложил противоречия, связанные с развитием наступления на перевалы. Как я писал в этой главе, с военной точки зрения не существует подтверждения того, что наступление на перевалы Синая было необходимо для облегчения положения на сирийском фронте. Более того, с учетом того, что Израиль контролировал воздушное пространство между сирийским фронтом и Синаем, наступление на перевалы никак не смогло бы ослабить напряжение на сирийском фронте, даже если бы это было нужно. Тем не менее, египтянам постоянно твердили, что «египетское наступление на Синае уменьшит давление на Сирию».

По мере того, как прорыв египетских позиций силами противника становился все более масштабным, что в конечном итоге привело к окружению Третьей армии, призывы Садата стали содержать откровенную ложь. Египтянам говорили, что прорыв израильтян — это «телевизионная фальшивка».

Садат утверждал, что французский генерал Бофр назвал прорыв противника у Деверсуара «телевизионной фальшивкой». В ноябре 1973 года во время моей четырехчасовой беседы с генералом Бофром я ни разу не слышал от него это выражение. Ни в одной публикации генерала Бофра оно не фигурирует. Но, к сожалению, Гамасси повторяет его в своей книге. Он даже пошел так далеко, что говорит об израильских войсках на западном берегу канала как о «заложниках в наших руках, которых мы могли использовать для давления на Израиль»[17].

На самом деле все было наоборот: судьба Третьей армии находилась в руках Израиля. Как только Третья армия была окружена израильскими войсками, мы были вынуждены оплачивать каждый кусок хлеба, отправленный нашим солдатам, исполнением всех требований израильтян (см. стр. 296–299).

Садат утверждал: «План Шазли от 17 октября по уничтожению сил противника на западном берегу канала привел бы к тяжелым потерям. Я отверг его, потому что стремился спасти жизни моих детей».

Это утверждение абсолютно ложно. Мой план от 17 октября по уничтожению противника в районе Деверсуара мог быть выполнен успешно с очень небольшими потерями, поскольку у нас было превосходство в танках и артиллерии, и наши войска были подготовлены к выполнению этой задачи. Однако этот план так и не был реализован. Я уверен, что мы могли нанести противнику потери в размере около 2000 убитых, раненых, пленных. Что касается египетского гражданского населения в районе боев, оно было весьма малочисленным после массовой эвакуации из зоны канала перед началом войны 1967 года. Результатом отказа принять мой план было полное уничтожение 25-й бронетанковой бригады, расширение прорыва сил противника в районе Деверсуара и нанесение нам тяжелых потерь на западном берегу канала. Этот печальный факт говорит о том, что более 80 процентов наших потерь в октябрьской войне были результатом наступления противника на западном берегу Суэцкого канала.

20 октября 1973 года наше положение было тяжелым. У нас было больше войск на восточном берегу, чем было необходимо, и слишком мало на западном, чтобы отразить угрозу окружения наших армий (см. стр. 277). На западном берегу нам не хватало танков. Вновь были отвергнуты мои рекомендации перебросить четыре бронетанковые бригады с восточного берега на западный. В своем заявлении президент Садат опять попытался скрыть правду:

«Когда Шазли вернулся с фронта 20 октября, он предложил полный вывод всех войск на западный берег Суэцкого канала. Я отказался это сделать и принял решение, которое я считаю более важным, чем мое решение начать войну 6 октября: восточный берег канала не покинут ни один солдат и ни одна винтовка».

Обвинение, выдвинутое Садатом, что я предлагал полный вывод войск с восточного берега Суэцкого канала является ложью. Даже его главные сторонники отрицают это утверждение. Решение Садата: «Ни одна винтовка и ни один солдат не покинут Синай»[18] повлекло за собой окружение Третьей армии и понесенные в результате этого потери.

Далее в своей книге генерал Гамасси утверждает, что, если бы Садат согласился с просьбой генерала Шазли 20 октября перебросить четыре бронетанковые бригады с восточного берега на западный, это поставило бы под угрозу наши оборонительные позиции на востоке. Это неверно по нескольким причинам.

Во-первых, эти четыре бригады не являлись неотъемлемыми частями организационной структуры пехотных бригад. После вывода этих четырех бригад на восточном берегу у нас оставались бы пять пехотных дивизий и три бронетанковые бригады (см. стр. 279).

Организационная структура пехотной бригады позволяла ей собственными средствами отражать атаку израильской дивизии с тремя бронетанковыми бригадами.

Обстановка на вечер 20 октября была следующей: наши силы на востоке состояли из шести усиленных пехотных дивизий и пяти бронетанковых бригад, удерживающих хорошо укрепленные позиции, против которых у противника было всего три бронетанковых бригады. Наши позиции на востоке были достаточно прочными, чтобы сдерживать атаки противника.

Наши силы на западе включали две бронетанковых бригады и две пехотных бригады, лишенных их противотанковых средств. Эти бригады занимали позиции, которые были подготовлены в спешном порядке. Местность благоприятствовала окружению наших стационарных позиций, удерживаемых пехотой, танками противника.

Как я уже говорил ранее, ни в тот момент, ни в обозримом будущем нашим оборонительным позициям на востоке ничто не угрожало. Но давайте предположим, что противник перебросил четыре бронетанковых бригады с сирийского фронта на египетский для повышения своих наступательных возможностей на египетском фронте до 12 бронетанковых бригад. Создало бы это реальную угрозу египетскому фронту? Ответ — и да и нет, и он зависит от того, как египтяне и израильтяне стали бы применять свои силы. Если бы противник сосредоточил эти четыре бригады против египетских позиций на востоке, успеха израильтяне не добились бы. Но если бы израильская армия перешла на западный берег одной или двумя бронетанковыми бригадами, увеличив там силы до семи бронетанковых бригад против всего двух египетских, это создало бы реальную угрозу египетским позициям и на западе, и на востоке. Соответственно, вывод четырех египетских бронетанковых бригад 20 октября с восточного на западный берег канала для принятия мер к ликвидации вклинившихся сил противника в районе Деверсуара, не поставил бы под угрозу египетские позиции на востоке ни в тот момент, ни в обозримом будущем. Кроме того, это усилило бы египетские позиции на западе и не дало бы противнику возможности окружить египетские полевые армии на востоке.

Результаты говорят сами за себя. Отказ следовать моему предложению 20 октября в последующие дни привел к катастрофе, которую я пытался предотвратить. Противник продолжал перебрасывать войска с востока на западный берег канала, и к 25 октября его силы на западном берегу увеличились до трех бронетанковых дивизий (каждая в составе двух бронетанковых бригад и бригады механизированной пехоты), в результате чего египетская Третья армия и город Суэц были полностью окружены. Садат и Исмаил решились перебросить все бронетанковые части с востока, кроме тех, что были окружены в составе Третьей армии к западу от Суэцкого канала, только 30 октября, вопреки призыву Садата не выводить ни один танк с востока.

В книгах Генри Киссинджера, «Годы в Белом доме» и «Годы потрясений» не упоминаются слова, которые, по утверждению Садата, сказал ему Киссинджер. Трудно поверить, что Садат посмел бы принять решение атаковать клин противника на западном берегу канала, когда Третья армия оставалась в окружении. Если бы у Израиля и США были хоть какие-то сомнения в том, что военные действия не возобновятся, они бы никогда не разрешили организовать снабжение Третьей армии.

Факты, приведенные в этой главе, ставят ряд вопросов, на которые нет ответа:

— Каковы истинные причины, побудившие Садата отказаться от моей рекомендации 20 октября о выводе наших бронетанковых бригад с востока, но согласиться с ней 30 октября?

— Были ли какие-либо тайные сношения между Садатом и американцами, которые заставили его просить о прекращении огня 20 октября?

Эти вопросы так и остались без ответов. Однако теперь египетский народ наконец узнает факты, чтобы прийти к собственным выводам о ходе своей истории и октябрьской войны 1973 года.

Глава 12

Государственные секреты и право народа знать факты

В главах 10 и 11 я изложил противоречивые обстоятельства наступления на перевалы Синая и окружения Третьей армии. В этой главе я введу читателя в курс событий, которые произошли с того момента, как я уехал в изгнание в Алжир, и до моего возвращения в Египет в 1992 году. В этот период времени меня ложно обвинили, судили и приговорили за разглашение военных секретов. По возвращении в Египет я был отправлен в тюрьму и отбыл незаслуженное наказание в одиночном заключении.

Неправедный суд

Военный трибунал собрался в Каире 16 июля 1983 года и по двум обвинениям заочно приговорил меня к трем годам каторги. Первое обвинение состояло в том, что я разгласил военные секреты, опубликовав первое издание моих мемуаров об октябрьской войне «Форсирование Суэцкого канала».

Согласно второму обвинению, я опубликовал эту книгу, не получив предварительно разрешения министерства обороны. Власти не сообщили мне о необходимости явиться в суд, хотя мой адрес в Алжире был им хорошо известен.

15 марта 1992 года я вернулся в Египет после 14 лет изгнания в Алжире. Когда мой рейс Свисс Эр приземлился в Каире, пилоту было приказано встать на дальнюю парковку, далеко от его обычного места. Оттуда прямо с самолета меня отвезли в военную тюрьму отбывать мой срок. Прежде чем ко мне допустили моего адвоката и семью, меня держали в одиночном заключении 72 часа.

Я подал прошение о пересмотре дела, чтобы иметь возможность защищаться от обвинений, но в моей просьбе было отказано, хотя конституция наделяет каждого гражданина правом на повторное слушание дела в случае вынесения приговора заочно.

У меня не было иного выбора, как обратиться в Гражданский суд и Высший государственный суд по вопросам безопасности на том основании, что мои конституционные права нарушены военным трибуналом. Высший государственный суд по вопросам безопасности — это специальный суд, который является частью государственного аппарата по рассмотрению особых случаев, связанных с вопросами национальной безопасности. И Гражданский суд, и Высший государственный суд по вопросам безопасности вынесли решение в мою пользу. 1 июня 1992 года Гражданский суд вынес решение о том, что вынесенный мне Военным трибуналом приговор к трем годам каторжных работ не имеет законной силы. 13 августа 1992 года Высший государственный суд по вопросам безопасности вынес аналогичное решение и приказал немедленно освободить меня из тюрьмы. Военные власти отказались выполнять решение суда, и мне пришлось отбывать срок по несправедливому приговору военного суда.

Ранее я говорил, и сейчас повторю, что в своей книге «Форсирование Суэцкого канала» я не разглашал никаких военных тайн. Все, что я написал в книге, хорошо известно Израилю и США. То, что египетское правительство называет военной тайной, на самом деле является фактами, которые покойный президент Анвар Садат хотел скрыть от народа Египта, чтобы прикрыть свои ошибки, совершенные во время октябрьской войны 1973 года. Я же считал своим моральным долгом вскрыть эти ошибки, в результате которых народ Египта лишился решающей победы.

После освобождения из тюрьмы я публично попросил сформировать Верховный высокий комитет, подобно комитету Агранат, учрежденному в Израиле для изучения, рассмотрения и анализа работы политического и военного руководства Израиля во время планирования и ведения октябрьской войны 1973 года. Подобный комитет был создан и в Великобритании в 1983 году в связи с Фолклендской войной. Но власти были глухи к моим обращениям. Позже я заявил о своей готовности провести обсуждение и дать ответ на любой вопрос, который поднимался Садатом и его сторонниками Ни один из них на мой вызов не ответил. Даже генерал Гамасси, который во время войны был начальником оперативного управления. Генерал Гамасси поддерживал позицию Садата и был хорошо вознагражден за свою лояльность. Анвар Садат назначил его министром обороны. Вследствие этого через 28 лет после войны народ Египта все еще пребывает в неведении относительно фактов, связанных с октябрьской войной 1973 года.

Лояльность кому?

Мой случай ставит очень важный вопрос: кому должен быть лоялен высший государственный служащий — президенту и правительству или народу?

Этот вопрос ставился в Великобритании во время суда над Понтингом в 1985 году по делу, очень похожему на мое. Г-ну Понтингу, первому помощнику заместителя министра обороны по ВМС, было предъявлено обвинение в разглашении государственных секретов прессе. 11 февраля 1985 года решением коллегии присяжных г-н Понтинг не только был оправдан по обвинению в разглашении военных тайн прессе, но и было заявлено, что обнародование государственным служащим любого известного ему секрета является его обязанностью, если этот секрет не угрожает национальной безопасности, и особенно, если он чувствует, что правительство пытается скрыть от народа важные новости. Это произошло в Великобритании, но в Египте все по-другому. Даже при том, что египетская конституция провозглашает абсолютную независимость трех ветвей правительства: исполнительной, законодательной и судебной, на практике эти три ветви власти находятся под контролем президента.

Тому пример мой собственный случай. Президент обладает всей полнотой власти, чтобы направить в военный трибунал любое дело об уголовном преступлении, совершенном гражданским лицом. Судьи трибунала являются служащими исполнительной ветви власти, которая их назначает, повышает по службе и увольняет. Не существует юридического определения того, что является военной тайной, а что нет. В каждом отдельном случае это решает президент или министр обороны. А поскольку президент имеет право назначить или уволить министра обороны, то на решения последнего, в отсутствие установленной процедуры, всегда влияют симпатии и предубеждения президента Соответственно никто не может надеяться на справедливое и беспристрастное рассмотрение его дела в суде, если оно касается президента, как это было в моем случае.

Тайны только для египтян

Как я писал в главе 6, во время войны между мной и покойным президентом Садатом были серьезные разногласия. Они касались трех важнейших и противоречивых моментов, из-за которых мы утратили возможность одержать решительную победу:

— развитие наступления на перевалы;

— ликвидация прорыва противника в районе Деверсуара;

— маневрирование войсками для предотвращения прорыва противника и окружения Третьей армии.

Садат отменял любое решение, которое в этих случаях принимал я. Потом он обнаруживал, что был не прав, а время для исправления ошибки было потеряно. Развитие наступления на перевалы Синая было катастрофической ошибкой, приведшей к тяжелым потерям в наших войсках. То же относится и к решению Садата в отношении прорыва противника в районе Деверсуара. Наконец, самой большой ошибкой был его отказ последовать моему совету в отношении маневра наших войск. Она привела к смертельному удару противника, блокаде Третьей армии и последующим катастрофическим событиям. Садат увидел последствия своих действий и понял, что, если об этом станет известно, возникнет угроза его президентству. Нужен был козел отпущения, и на эту роль лучше всех подходил не кто иной, как генерал Шазли, начальник Генштаба Вооруженных сил.

С тех пор Садат пытался фальсифицировать факты, чтобы дискредитировать меня, сначала в контролируемых им средствах массовой информации, затем в своей книге «В поисках себя», которую он опубликовал в 1978 году. Я ответил ему публикацией моих мемуаров «Форсирование Суэцкого канала» в 1979 году, в которых я раскрыл все факты и опроверг все лживые утверждения, которыми полна книга Садата.

Не в состоянии отрицать те факты, которые я изложил в «Форсировании Суэцкого канала», Садат решил отдать меня под военный трибунал. Садат пытался скрыть правду. Если бы правда стала известна, он оказался бы в опасном положении, когда все поняли бы, что он принимал ошибочные военные решения, а потом лгал, чтобы скрыть их и возложить вину на других.

Даже во время тайного заочного суда правительство не смогло доказать обвинение. Моему адвокату не разрешили присутствовать, а единственным свидетелем правительства был некий капитан военной разведки. Ни о каких конкретных тайнах речь не шла. Меня обвиняли в разглашении планов, тактических решений, сведений о движении войск и военной стратегии, причем в таких расплывчатых выражениях, которые могли бы относиться ко многим книгам об октябрьской войне других авторов, опубликованным в Египте. Ни один из этих авторов под трибунал отдан не был. Они поддерживали и прославляли решения Садата. Я же только изложил факты, подкрепленные доказательствами.

Прошло более 20 лет со смерти Анвара Садата, и, несмотря на то, что моя книга об октябрьской войне была опубликована на арабском, английском и французском языках и ее читали во всем мире, она все еще запрещена в Египте. Этот запрет подтверждает то, что содержание «Форсирования Суэцкого канала» до сего дня надо скрывать от египетского народа, но не от всего остального мира.

Дилемма Гамасси

Абдель Гани Эль Гамасси был назначен Начальником Оперативного управления в начале 1972 года, через несколько месяцев после утверждения двух планов: «Высокие минареты» и «Операция 14», позднее переименованного в «Гранит 2». Он был в звании генерал-майора и оставался в нем до конца войны.

В качестве начальника оперативного управления он был моим первым заместителем и подчинялся непосредственно мне. Затем, когда 13 декабря 1973 года меня вынудили уйти в отставку, он сменил меня на посту начальника Генштаба. После смерти генерала Ахмеда Исмаила Али в конце 1974 года он был назначен министром обороны и Главнокомандующим Вооруженными силами. 6 октября 1978 года на посту Министра обороны и Главнокомандующего Гамасси сменил генерал Камаль Хасан Али. В тот же день Гамасси присвоили звание фельдмаршала и назначили советником президента по военным вопросам. Это была почетная должность, на которой он не обладал ни властью, ни влиянием. Через два года он ушел в отставку.

В октябре 1975 года по приглашению Египта на конференцию для обсуждения октябрьской войны в Каир прибыли 175 военных экспертов из 50 стран. Семинар проводился с 27 по 31 октября. Целью семинара было определить, какие уроки можно извлечь из октябрьской войны 1973 года.

Иностранные военные эксперты представили 11 докладов. Египетские эксперты, включая генерала Гамасси, тогдашнего министра обороны, шесть. Все иностранные эксперты хвалили планирование и выполнение египетскими войсками форсирования Суэцкого канала и разрушение линии Барлева. Но все они резко критиковали поведение нашего военного руководства во время войны.

Тревор Дюпюи, руководитель американской делегации из 28 человек писал: «Ни одна армия в мире не могла бы претендовать на то, что смогла бы лучше, чем египтяне, спланировать, организовать и взять штурмом Суэцкий канал. Но решение египтян использовать этот успех для продвижения к перевалам было грубейшей ошибкой. Мы должны помнить, что одним из основных факторов, которые влияли на план Египта, было превосходство израильтян в воздухе и в значительной степени их превосходство в мобильных действиях бронетехники».

Генерал-лейтенант Стиг Ловегрин, возглавлявший группу четырех шведских экспертов, высказал свои критические замечания в адрес египетского военного руководства: «Действия египтян во время первого этапа войны были превосходными. Но когда война стала мобильной, действия военного руководства были катастрофическими».

В докладах, сделанных генералом Гамасси и его заместителями, не признавались никакие ошибки со стороны военного или политического руководства. В них защищалось решение развить наше наступление на перевалы Синая. В них отрицались любые ошибки, совершенные, когда война стала мобильной.

Если во время войны все шло так хорошо, кто тогда несет ответственность за наши тяжелые потери 14 октября 1973 года, которые составили 250 танков? (Эти потери были прямым следствием наступления на перевалы). Кто отвечает за прорыв противника в районе Деверсуара 16 октября? А кто должен отвечать за разгром 25-й бронетанковой бригады 17 октября в результате развития наступления на перевалы? Кто должен отвечать за провал нашей контратаки в период с 17 по 20 октября? И кто отвечает за окружение Третьей армии?

Я считаю, что, будучи начальником оперативного управления, Гамасси хорошо знает историю октябрьской войны. Он, безусловно, знает правильные ответы на эти вопросы. Он также знает, что правильные ответы на эти вопросы возложат ответственность на плечи покойного президента Садата. Гамасси решил скрыть ответственность Садата сначала в своих публичных выступлениях и на конференциях, а потом в своей книге.

Когда в 1992 году Гамасси опубликовал книгу об октябрьской войне, он оказался в ловушке, в которую загнал себя во время международного семинара 1975 года. Он продолжать жить в тени Садата вплоть до 1999 года, когда он попытался выйти из нее. Во время телевизионного интервью Гамасси так критиковал Садата, что обвинил его в предательстве.

Реакция общественности была абсолютно противоположной той, которую, должно быть, ожидал генерал Гамасси. На него внезапно обрушилась критика и каверзные вопросы. И друзья, и враги хотели знать, почему он молчал 26 лет после войны и 11 лет после смерти Садата. И почему генерал Гамасси ждал 19 лет после октябрьской войны, чтобы опубликовать свою книгу о ней в 1992 году?

Хотя Гамасси так и не ответил на эти вопросы, я все равно считаю его одним из наиболее информированных об октябрьской войне генералов. Если бы он только решил сказать все, что знает. Я пригласил его принять участие вместе со мной в теледебатах по этим вопросам, но он отказался.

Решение египетского правительства отдать под суд военного трибунала начальника Генерального штаба Вооруженных сил по сфабрикованным обвинениям является типичным примером того, каким образом недемократические режимы расправляются со своими политическими оппонентами, обвиняя их в преступлениях, которых они не совершали, скрывая правду за столь часто используемым втуне предлогом охраны национальной безопасности. Право вынести окончательное суждение я оставляю моим читателям и истории.

Приложения

Комментарии к совещаниям у Садата

Октябрь 1970 — май 1971 года. В этот период президент не обладал реальной властью и поэтому повторял призывы, унаследованные от Насера, например: «То, что отнято силой, можно вернуть только силой». Он не мог противостоять Верховному исполнительному комитету и призывать к чему-либо иному, кроме войны, но все же на самом деле вел двойную игру. Он пытался убедить египтян и Советский Союз, что он готов и хочет начать войну, и в то же самое время втайне старался убедить американцев, что на самом деле он желает мира. Он был типичным правителем маккиавеллиевского толка. Если понять это, будет легче сравнивать то, что он говорил, и что делал.

23 марта 1971 года. Целью совещания было убедить нас, что он никогда не будет вести переговоры с противником. Противник непримирим и, если его не заставить, никогда не выведет войска с Синая и других оккупированных арабских территорий. Президент роздал нам карты, на которых были обозначены требования Израиля, чтобы доказать нам невозможность переговоров.

3 июня 1971 года. Садат ищет поддержку у вооруженных сил. Он пытается убедить высших командиров, что его действия против его политических противников 15 мая (на самом деле его переворот) находились в рамках его конституционных прав. Это было не так, и мы все это знали. Против него проголосовало большинство членов Верховного исполнительного комитета. Объясняя причину их ареста, он сказал, что они пытались навязать ему опекунство, чего никогда не делали в отношении Насера.

4 ноября, 19 ноября 1971 года. Он пытался убедить египтян и Советы, что действительно хочет начать войну, и что все его шаги к миру — не более чем попытка выиграть время.

2 января 1972 года. Он пытался спасти свое достоинство после всей шумихи в прессе о начале войны до конца 1971 года. Он во всем обвинил Советский Союз, ибо всегда находил, кого обвинить.

6 июня 1972 года. Он утверждает доклад, подготовленный генералом Исмаилом, директором Национальной службы разведки, о том, что Египет не готов к войне, и заявляет что и он сам, и министр обороны генерал Садек того же мнения. Тем не менее, через четыре месяца он уволил Садека, обвинив его в нежелании начать войну. Со времени совещания у Садата 6 июня до увольнения Садека 26 октября 1972 года к нашим вооружениям не прибавилось ни одной винтовки.

Выдержки из обращения генерала Шазли к офицерам и солдатам, принимавшим участие в полевых учениях 24 января 1973 года (опубликованы в каирской газете «Аль-Ахрам» 25 января 1973 года)

«Мы знаем, что песчаный вал, сооруженный противником на восточном берегу Суэцкого канала, является выдающимся инженерным сооружением и что Суэцкий канал в его нынешнем виде представляет собой уникальную водную преграду. И все же мы уверены, что сможем форсировать ее.

Мы ее форсируем и явим миру новые образцы наших боевых возможностей.

Я уверен, что наши вооруженные силы способны завоевать победу. Я горю желанием встретиться с противником на поле битвы, чтобы доказать противнику, что египетский солдат способен нанести ему поражение.

Штурм Суэцкого канала и разрушение линии Барлева египетской армией будет исторической победой в анналах войн, и каждый солдат, который принимал в ней участие, до конца своих дней будет рассказывать о ней с гордостью».

Карты и схемы

Карта I. План Израиля по аннексии арабских территорий — 1971 г.

Карта II. Расположение войск в ночь на 16 октября 1973 года.

Карта III. Сражение у Деверсуара, каким его хотел видеть генерал Шазли.

• Если противник решит направить резервы (дивизия Брена) против Второй армии, их атаку легко отразить при соотношении количества танков 1,5:1 в нашу пользу и при соотношении более чем 3:1, если включить наши вооружения АТК.

• Противник не мог бы перебросить резервы на западный берег из-за нехватки мостов и поражающего огня нашей артиллерии по местам форсирования.

• На западном берегу у нас было бы преимущество в соотношении 3:1.

Карта IV. Сражение у Деверсуара 17 октября 1973 года.

Карта V. Расположение войск на 17:00 18 октября.

• 25-я бронетанковая бригада уничтожена 17 октября,

• 23-я бронетанковая бригада уничтожена 18 октября. Президентская бронетанковая бригада в Каире, так что в районе сражения осталось 7 бронетанковых бригад.

Карта VI. Расположение войск на 19:00 22 октября.

Карта VII. Расположение войск на 08:00 25 октября.

Схема I. Поперечное сечение Суэцкого канала.

• Плечи откосов канала (А и Б) построены из камней и цемента.

• Эти плечи необходимо было разрушить перед тем, как канал мог форсировать легкий плавающий танк или иное транспортное средство или до введения в строй какого-либо плавающего моста.

Схема II. Израильский песчаный вал на восточном берегу канала, состояние на 6 октября 1973 года.

• Песчаный вал шириной 20–25 м. у основания и около 20 м. высотой

• Дорога на вершине вала, которая позволяет танкам передвигаться и маневрировать, оставаясь незамеченными с нашей стороны. Вдоль этой дороги оборудованы огневые позиции для танков, по 10 на одном километре.

Схема III. Воспламеняющаяся жидкость. Поперечное сечение Суэцкого канала.

Схема IV. Проект моста инженера Марвана.

Иллюстрации

Начало военной карьеры. Саад эль-Шазли в военном училище (1939 год).

Встреча с королем Иордании Хусейном.

Генерал Шазли встречает в Каире Председателя Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорного (1971 год).

Начало операции форсирования Суэцкого канала.

Передовые подразделения устремились к линии Барлева.

Египетские солдаты преодолевают двадцатиметровую песчаную насыпь, возведенную израильтянами перед укреплениями линии Барлева.

С помощью водометов открывают проходы для продвижения войск.

Наведение понтонных мостов для переправы живой силы и техники.

Начальник Генштаба инструктирует своих воинов.

Начальник Генштаба и его солдаты после взятия линии Барлева.

Генерал Шазли осматривает захваченные израильские укрепления.

Лондон. На дипломатическом посту.

Примечания

1

Случайно узнав о частном визите в Египет начальника Генштаба Швеции, 26 июня 1972 года я пригласил его на ланч в наш офицерский клуб. Мы говорили о военных делах; но, когда я попросил его объяснить мне систему мобилизации в Швеции, он извинился, сказав, что Швеция строго нейтральная страна. Я оставил эту тему. Вернувшись домой, он, должно быть, понял, как много есть публикаций по этому вопросу. 4 августа он прислал мне письмо с приложением статей об этой системе и приглашением прислать двух офицеров на две недели для ее изучения. Я выбрал их на конкурсной основе, объяснил, что я хотел узнать, и 14 октября оба офицера, взволнованные, отправились в Стокгольм. Их последующий доклад убедил меня, что за девять лет в Египте может быть создана одна из самых лучших систем призыва в мире. Я благодарен шведам.

2

Некоторые наиболее важные опыты и их даты:

а) проделывание проходов в песчаном валу, строительство мостов и спуск паромов разных типов в дневное и ночное время (1971, 1972, 1973 гг.);

б) воздействие горения нефтяного пятна на атакующую пехоту (1971, 1972 гг.);

в) пехотный батальон форсирует водную преграду на лодках и взбирается на песчаный вал, неся с собой переносное вооружение (1971, 1972, 1973 гг.);

г) результативность действия артиллерии средней дальности стрельбы и 240-мм минометов против бетонных укреплений, аналогичных укреплениям линии Барлева (1971, 1972, 1973 гг.);

д) результативность и точность попадания ракет Аль-Кахир и Аль-Зафир (1971, 1972);

е) батальон и бригада легких плавающих танков и форсируют широкую водную преграду (1972, 1973);

ж) использование инфракрасных приборов и приборов ночного видения и ксеноновых прожекторов (1972, 1973);

з) использование лазеров и дальномеров (1973, всего за несколько месяцев до начала войны. Мы не смогли вовремя установить их на наших танках);

и) Максимальная дальность пуска ракет класса воздух-земля с самолетов Ту-16 составляет 96 км (май 1973 г.).

3

У Египта никогда не было последнего слова относительно качества и количества вооружений, получаемых из СССР. Список вооружений, согласованный между двумя странами, всегда являлся результатом переговоров. Во внимание принимались четыре основных фактора: (1) готовность Советов поставить нам оружие; (2) финансовая возможность Египта заплатить за него; (3) готовность Советов предоставить Египту займы для финансирования сделки; (4) способность Египта освоить это оружие.

Хотя договоренность в октябре 1971 года была самой масштабной за все время, это был всего лишь компромисс. Она была недостаточной, чтобы удовлетворить наши потребности для осуществления «Операции 41». Тем не менее, это был хороший шаг вперед.

4

Сомнительно, чтобы Брежнев спрашивал Садека о действиях египетского правительства, убиравшего всех, кого можно было считать антисоветски настроенными. Безусловно, Брежнев знал, что в Египте главным антагонистом Советского Союза является Садек. Однако при написании этих мемуаров я считал своим долгом писать то, что было сказано, логично это или нет.

5

В основном в каждой дивизии было два моста: либо два ТПП, либо один ПМП и один ТПП. Обычно сооружение моста ТПП занимает от 6 до 8 часов, а ПМП — 3–4 часа. В случае с последними это означало бы экономию четырех драгоценных часов, если на другом берегу нет песчаного вала. Однако в нашем случае большая часть работы по возведению мостов приходилась на период времени, когда наши инженерные части были заняты проделыванием 70 проходов, к которым подводились и мосты, и паромы. В результате мост ТПП был готов через 2 часа после открытия прохода, в то время как ПМП — всего через час. Поэтому реальная экономия времени сокращалась до одного часа; но этот час все равно давал нам огромное преимущество. Кроме того, мосты ПМП обладали вдвое большей проходимостью, чем мосты ТПП.

6

Я вернулся с фронта во второй половине дня. Я встретился с министром обороны и рассказал ему о своей идее построения прочного моста по дамбе через канал. Он неохотно меня выслушал и сказал, что должен получить разрешение президента. Когда я ушел от генерала Исмаила, я решил изучить этот проект вместе с соответствующими специалистами. Сначала я обсудил его с генералом Гамалем Али, начальником инженерной службы, и он предложил спросить совета у следующих лиц: инженера Османа Ахмада Османа, управляющего арабской компанией-подрядчиком, которая строила высотную плотину, д-ра Бадрана, министра, ответственного за сельскохозяйственную реформу, и инженера Масхура Ахмада Масхура, главу компании Суэцкого канала.

Около 21:00 все эти лица собрались в Центре 10, где я объяснил, что мне нужно и попросил их совета. Осман проявил наибольший энтузиазм по поводу этого проекта. Он пожал мне руку и сказал: «Поздравляю вас с этой идеей. Я сам думал предложить это вооруженным силам». Что касается требуемого времени, Осман сказал, что не может дать ответ до того, как сделает расчеты.

Масхур, напротив, был в шоке. «Как вы можете предлагать это, — сказал он, — когда президент сегодня дал мне указания подготовить план быстрого возобновления навигации по каналу?» Я отвечал, что мы не начнем работу до получения разрешения президента, и генерал Исмаил доложит ему об обстановке и попросит разрешения.

Договорились, что Осман будет отвечать за этот проект, а остальные будут всячески ему помогать, и в 23:00 они ушли.

ТЭО было мне представлено в ночь на 9 октября. Согласно ему, осуществление проекта в секторе Третьей армии будет дорогостоящим из-за быстрого течения на этом отрезке. Наиболее подходящими были секторы в районах Деверсуар, Вердан и Кантара. Понадобится неделя для подвоза техники и материалов в район работ и еще девять дней для завершения работы. Было одно условие: Осман оговорил, что мы должны связаться с ливийскими властями, чтобы он мог вывезти оттуда свои бульдозеры и другую инженерную технику, которая уже использовалась на строительстве объектов в Ливии.

Я еще раз пришел к генералу Исмаилу и настоятельно попросил его получить разрешение президента. Наконец, поздно вечером 10 октября мне сообщили о согласии президента, о чем я немедленно уведомил всех, кого это касалось. Согласно ТЭО, работа должна была начаться 18 октября и закончиться 27-го.

Прорыв противника в секторе Деверсуар вынудил нас отказаться от плана строительства постоянного моста. После столь многих задержек и неожиданных проблем один мост был сооружен у Вердана 1 декабря и второй — у Кантары 9 декабря.

Странно, что у противника возникла та же идея, и он построил такой же мост в том самом месте, где мы планировали его строительство в секторе Деверсуар. Это было самое лучшее место, поскольку скорость течения там была минимальной. Вот почему мост противника был введен в строй в конце ноября 1973 года.

7

«Октябрьская война, мемуары фельдмаршала Египта Эль-Гамасси», автор Мохамед Абдель Гани Эль-Гамасси, вышла в свет на арабском языке в 1989 году и на английском в 1993 году. В этой главе ссылки делаются на оба издания этой книги.

8

«Октябрьская война, мемуары фельдмаршала Египта Эль-Гамасси», автор Мохамед Абдель Гани Эль-Гамасси, арабское издание, стр. 149.

9

Там же, стр. 150.

10

Там же, стр. 151.

11

«Безопасность Египта в эпоху вызовов», генерала Хафез Исмаил, стр. 323.

12

Журнал «Роз Эль-Юсуф», статья, 26 марта 1994 года.

13

«Октябрьская война, мемуары фельдмаршала Египта Эль-Гамасси», автор Мохамед Абдель Гани Эль-Гамасси, английское издание, стр. 264–265.

14

Там же, стр. 264.

15

«Октябрьская война 1973 года», Хасанейн Хейкал, стр. 427.

16

БиБиСи, 1998 год (50 лет арабо-израильского конфликта).

17

«Октябрьская война, мемуары фельдмаршала Египта Эль-Гамасси», автор Мохамед Абдель Гани Эль-Гамасси, арабское издание, стр. 219.

18

«В поисках себя», Анвар Садат, стр. 349.

Content

Генерал-лейтенант Саад эль-Шазли
Форсирование Суэцкого канала

Об авторе

Предисловие

Предисловие к исправленному и дополненному изданию 2003 года

Введение

Пролог Полоса заграждений

Глава 1 Выжить

Глава 2 Планирование

Операция 41 и Высокие минареты

План Бадр обретает очертания

Глава 3 Перестройка

Дойти до рядового

Военное строительство

Трудности переправы

Вооружение пехоты

Сосредоточение сил для форсирования канала

Порядок форсирования

Пути подхода и отхода

Сосредоточение частей

Мобилизация

Поиски оружия

Решающий фактор

Бюджет

Глава 4 Политический дневник

Приход к власти Садата

Отношения с русскими

Поиски союзников

Октябрьское соглашение о поставках оружия

Механизм власти

Проблемы с русскими

Сбор подкреплений

Вопросы оплаты

Сказ о двух союзниках

Столкновение с Садеком

Высылка русских

Пустые хлопоты

Последствия

Печальный конец Исмаила

Заговор

Надежды на будущее

Последнее соглашение

Глава 5 Затишье перед бурей

Глава 6 Война

Суббота 6 октября

Воскресенье 7 октября

Понедельник 8 октября

Вторник 9 октября

Среда 10 октября

Четверг 11 октября

Пятница 12 октября

Суббота 13 октября

Воскресенье 14 октября

Понедельник 15 октября

Вторник 16 октября

Среда 17 октября

Четверг 18 октября

Пятница 19 октября

Суббота 20 октября — понедельник 22 октября

Вторник 23 октября

Среда 24 октября

Глава 7 Рука помощи

Глава 8 После войны

Четверг 25 октября

Пятница 26 октября

Суббота 27 октября

Глава 9 Кто виноват?

Глава 10 Развитие наступления на перевалы Синая

Противоречия по поводу проведения наступления на перевалы Синая

Выбор момента для наступления на перевалы Синая

Способность египетской армии дойти до перевалов Синая

Уменьшить давление на Сирию

Мы сделали то, чего они хотели

Глава 11 Прорыв сил противника

Обман общественного мнения

Глава 12 Государственные секреты и право народа знать факты

Неправедный суд

Лояльность кому?

Тайны только для египтян

Дилемма Гамасси

Приложения

Комментарии к совещаниям у Садата

Выдержки из обращения генерала Шазли к офицерам и солдатам, принимавшим участие в полевых учениях 24 января 1973 года (опубликованы в каирской газете «Аль-Ахрам» 25 января 1973 года)

Карты и схемы

Иллюстрации

Примечания