Идеалист

Роман

Екатерина Кармазина

Редактор Галина Еремина

Редактор Елена Отюцкая

Дизайнер обложки Екатерина Кармазина

© Екатерина Кармазина, 2019

© Екатерина Кармазина, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4474-7387-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИДЕАЛИСТ

I

Мы с Валерией Викторовной пили чай у нее дома, на кухне. Я пришел без приглашения, но с цветами и маленьким подарком — керамическим крокодильчиком.

Лето близилось к концу, до начала учебного года оставалось меньше недели. Я отлично провел каникулы и только вчера вернулся в столицу. Отдыхал я на море. От плавания мое тело окрепло, мышцы пришли в тонус, а загар всегда и всем к лицу. Родители нашли меня похорошевшим и возмужавшим.

На следующий же день я отправился к Валерии Викторовне. Я не знал, застану ли ее дома. В крайнем случае завянут цветы, но я всегда смогу купить другие, а подарок будет дожидаться своего часа. Почему я выбрал именно крокодила, я не знаю. Я увидел его в витрине, и он мне понравился. У него была извилистая пупырчатая спина, приятная на ощупь. Я тут же представил, как Валерия Викторовна в минуты раздумья гладит фигурку.

В сильном волнении я давил на кнопку звонка. Когда она появилась в проеме двери, стало ясно, как же сильно мне хотелось ее видеть! Моему визиту она нисколько не удивилась и даже обрадовалась. Я тут же вручил ей цветы.

Во время летних каникул я много читал, размышлял над нашими с Валерией Викторовной былыми дискуссиями. Теперь я был более подкован в некоторых вопросах и намеревался если не удивить, то произвести на нее впечатление. Она была дома одна, но скоро должны были вернуться ее домочадцы. Валерия Викторовна спросила, не буду ли я возражать, если во время нашей беседы она что-нибудь для них приготовит. Естественно, я не возражал. В чайнике уже настаивался чай. Она стояла ко мне спиной. Мне это было на руку, потому что ее взгляд часто сбивал меня с толку, а так мне легче было сосредоточиться.

— Знаете, в последнее время я много думал и пришел к определенным выводам. Наверное, не стоит тратить годы жизни на такое бесполезное занятие, как копание в себе, постоянное сосредоточение на своих комплексах и печалях. Мне кажется, это занятие может вызвать только жалость. Вы именуете это психоанализом.

Валерия Викторовна обернулась, затем продолжила чистить картошку. Несмотря на нежные к ней чувства, я уловил в своем голосе оттенок воинственности. Почувствовав себя увереннее, я решил процитировать кое-кого из великих.

— Сократ сказал: «Познай самого себя, и ты познаешь Вселенную и Богов. Насущны вопросы не бытия, а внутреннего мира человека». Нечто подобное пытаетесь сказать и вы, я прав? Но у этих слов, Валерия Викторовна, имеется продолжение: «Мы невежественны, наше познание мира не будет объективным. Не должно попасть в ловушку самокопания. Человек должен стремиться в центр своей божественной природы». Мне кажется, это высказывание заключает в себе смысл, не имеющий ничего общего с психоанализом, как вы думаете, Валерия Викторовна? Чтобы человек стремился в центр своей божественной природы, ему как минимум нужно понять, что его природа божественна, чего точно не сделаешь с помощью психоанализа! Психоанализ, скорее, может убедить в обратном.

Валерия Викторовна хотела было что-то ответить, но передумала. Она ссыпала нарезанный картофель в кастрюлю и накрыла крышкой. Я решил брать быка за рога и с еще большим воодушевлением продолжил:

— Движение человека вперед, прежде всего, зависит от его воли и воображения. Воля заложена в каждом. Вопрос в том, кто и как применяет ее на практике, а также каким образом развивает. Осознать свою истинную природу, пожалуй, стоит. Но имеются куда более благородные способы сделать это вне кабинета психотерапевта. Вот один из них — работа в волонтерском направлении, например, то есть жить по принципу — помогать другим! Вместо того чтобы копаться в себе любимом или не любимом, что, в принципе, значения не имеет, думать и заботиться о других! По природе своей человек добр. И развиваться людям свойственно. Вдохновляться, глядя на других, примеров для подражания много, учиться у них!

Валерия Викторовна подошла к столу и разлила чай по чашкам.

— Ты рассуждаешь с позиции… — начала было она, но я не выдержал и перебил ее на полуслове. Казалось, мысль вот-вот ускользнет от меня. Говорить так же красиво и связно, как она, я не умел, поэтому поспешил предъявить ранее заготовленные аргументы, чтобы не сбиться.

— Человек в любой позиции ставит себе определенные цели, которых вполне может достичь, потому что устанавливает их в соответствии со своим «я», а это и социальный статус, и интеллектуальный уровень, и воспитание, и многое другое. В общем, весь тот багаж, который он получил с рождения с учетом всех поворотов судьбы и жизненных обстоятельств. Человек не может поставить себе цель, достичь которой он не способен. Почему? Потому что все, что рождается в его душе, заложено в нем изначально.

— А в голове?

— Нет, именно в душе! Возьмем, к примеру, растения. Семена. В семенах уже заложена суть взрослого растения, — я посмотрел на принесенные мной розы, которые стояли на кухонном столе, остался доволен увиденным и продолжил: — если мы посадим розу, то вырастет только роза и ничего, кроме розы. И как бы ни старались мы, и как бы ни старалась сама роза, стать, например, тюльпаном она не сможет. Кроме того, благородные растения всегда окружает бурьян, а он, как известно, очень неприхотлив и агрессивен. Как правило, бурьян мешает росту, и нашей розе предстоит найти способ отвоевать себе кусочек земли и лучик солнечного света, прорасти и выполнить свое предназначение — распуститься. У каждого из нас в жизни свой бурьян, у кого-то больше, у кого-то меньше, кто-то растет на полях, а кто-то в садах и теплицах. Конечно, мы не розы и не тюльпаны, мы люди, и у каждого свое предназначение. Но люди должны прислушиваться к законам природы. Не знаю, как растениям, но человеку стоит искать свое место под солнцем, где он сможет расти, тянуться к солнцу так, как это делают растения, и главное, распуститься, обретя целостность, гармонию и красоту, для того чтобы нести ее в себе и делиться ею с окружающими.

Я облегченно выдохнул. Валерия Викторовна предложила мне пить чай, а то остынет, и только спросила, где я всего этого набрался. Меня ее слова расстроили, я был разочарован. Но в то же время я отчетливо понимал, что, по неведомой мне причине, я пытаюсь сопротивляться и противостоять тому, чем на самом деле был увлечен и заинтересован — психоанализом.

А теперь все с самого начала и по порядку. Одна женщина свела меня с ума. Она заняла все мои мысли. Сейчас я уже могу об этом говорить. Выношу на ваш суд свои чувства и прошу о снисхождении.

С первого взгляда голова моя пошла кругом. Произошло это на первом курсе, была литература. От этого предмета я не ожидал ничего особенного, так как он являлся общеобразовательным, а не моим профильным. Мы сидели в аудитории всем потоком. Прозвенел звонок. Прошло уже пятнадцать минут, но никто не появлялся. Наконец дверь отворилась, и перед нами предстал преподаватель. Все тут же притихли. Молодая, стройная женщина в облегающем черном платье, на высоких каблуках, с ярко-красной помадой на губах и кожаным портфелем в руках проследовала к кафедре. Она разложила бумаги, окинула взглядом аудиторию, после чего сказала:

— Я люблю красное вино и пионы. Но ни того, ни другого преподносить мне не нужно. Я не приму, — и после небольшой паузы добавила: — до экзамена… Да, кстати, зовут меня Валерия Викторовна. Фамилия моя вам известна, она указана в расписании.

И дальше, не обращая абсолютно никакого внимания на вытянувшиеся от удивления лица студентов, она начала лекцию. Читала она нам… затрудняюсь назвать тему. Что-то о постмодернизме. Из-за яркого макияжа, красных губ и темного цвета волос, уложенных в каре, она казалась властной и неприступной, сексуальной и даже немного вульгарной. Но беглая речь, обильно сдобренная новой для меня терминологией, не оставила сомнений в ее компетентности и профессионализме. С занятия я вышел под большим впечатлением.

Пока шли лекции, беспокоиться было не о чем. Валерия Викторовна упивалась изложением материала и, казалось, ничего вокруг не замечала. Можно было просто сидеть и свободно за ней наблюдать. Мы ее немного побаивались, но за многие часы я успел привыкнуть к ее образу, движениям и манере говорить. Покою моему пришел конец, когда начались семинары. Если на лекциях я чувствовал себя в полной безопасности, то семинары стали настоящей надвигающейся угрозой. К тому же было очевидно, что в ближайшее время должно состояться личное знакомство с преподавателем. Тогда и наблюдать, и слушать будет она. От такой перспективы мне становилось не по себе, по телу пробегала дрожь, но, как я смог убедиться со временем, вовсе не от страха. Мое возбужденное состояние стало чем-то постоянным и закономерным.

Я собирался тщательно готовиться. Но даже эта мера предосторожности вовсе не исключала возможного провала. В произведениях отечественных постмодернистов сам черт ногу сломит. Моя неосведомленность по заданному материалу была очевидна. Я их не читал. А желания погружаться в эти дебри и стать хоть сколько-нибудь сведущим в данной области не было никакого.

По ночам мне регулярно стал сниться один и тот же кошмар: она меня вызывает, я в полной растерянности, даже приблизительно не знаю, о чем должен говорить. Стою у всех на виду, затянувшаяся пауза обернулась мучительным конфузом… и тут я просыпался. Мое сердце колотилось как бешеное. При этом каждый раз я чувствовал крайне сильное физическое возбуждение.

День, который вызывал у меня неукротимый ужас, неумолимо приближался. Тема семинара была обозначена, и нужно было готовиться. За все время учебы я послушно и добросовестно выполнял все задания по предметам своей специализации. Из общих предметов меня интересовали психология и философия. Ими я увлекался уже давно. Мои интересы по этим дисциплинам выходили далеко за рамки учебной программы, и имеющихся на тот момент знаний мне было вполне достаточно. По остальным общеобразовательным предметам я не готовился вовсе. Для положительной оценки достаточно было просто посещать занятия. Преподаватели негласно придерживались такого критерия. Но, похоже, у Валерии Викторовны были свои правила. И нам предстояло узнать, каковы они. Но дело было даже не в оценке. Просто присутствовать на ее лекциях мне было недостаточно! Я жаждал ее внимания!

Вопреки своей привычке читать все в интернете, на этот раз я сподобился взять учебник в библиотеке. Это была внушительного размера книжка серого цвета в строгом переплете. Вечером дома я сделал себе большую чашку кофе с молоком и удобно уселся в кресле, если не в предвкушении увлекательного чтения, то с четким намерением блеснуть завтра своими знаниями. После первой же страницы от моего оптимизма не осталось и следа. Я даже не заметил, как залпом опустошил чашку. Дело было в том, что из прочитанного я ничегошеньки не понял. Тогда я решил перечитать страницу заново. Пользы мне это не принесло никакой, результат оставался прежним. Тогда я решил продолжить чтение, не останавливаясь и не обращая внимания на то, что материал не усваивается. Я надеялся, что со временем хоть что-нибудь да прояснится. Давненько я не читывал настолько витиеватого текста. Желание разобраться во всем этом пропало окончательно. И тогда я решил сделать «ход конем» и выучить заданный параграф наизусть. Память у меня была отличная, поэтому с поставленной задачей я собирался справиться максимум за час. Перед тем как взяться за дело, я пошел на кухню и приготовил еще чашку кофе.

Я не выспался и на утро был совершенно разбит. Пока я принимал душ, мне удалось восстановить в памяти только первый заученный абзац. Все остальное пришлось вспоминать, глядя в книгу за завтраком. Вслед за чтением последовала физиологическая реакция, из-за которой мне пришлось отправиться в душ во второй раз. Я уже опаздывал на первую, важную для меня пару.

Роковой час пробил. Мы стояли в коридоре и ждали, пока кто-нибудь откроет аудиторию. Волнение было настолько сильным, что пару раз я был готов убежать. Достигнув апогея, волнение сменилось отрешенностью. Очнулся я, когда аудитория уже была открыта. Заходить нужно было сразу, потому что все стремились сесть подальше. Я понял это, когда уже ничего не оставалось, кроме как расположиться за одной из первых парт. Все выгодные места на галерке были заняты. Как говорится, не везет — так не везет!

Есть люди, которым их имена идут, и трудно представить, чтобы человека звали как-нибудь иначе. А бывает наоборот. Имя Валерия, Лера, ей шло. Я его сразу же запомнил и привык к нему. Она снова опаздывала.

Закрыв за собой дверь и стремительно проследовав на этот раз не за кафедру, а к преподавательскому столу, Валерия Викторовна обратилась к старостам групп, чтобы те предоставили ей журналы. И вот началось. Она спрашивала по списку. Наша группа была пятой по счету, и наш журнал лежал в самом низу. Можно было надеяться, что до нас очередь не дойдет, но эта надежда рассеялась очень быстро. Темп опроса был сверхскоростным, потому что мало кто давал хоть сколько-нибудь вразумительный ответ, а точнее, таких не было вовсе. В основном сокурсники или молчали, или мямлили что-нибудь в свое оправдание. Уму непостижимо, но все получали от нее по два балла! И она была непреклонна. Стопка журналов таяла, и наступил черед нашей группы. Мы переглянулись. Нужно было решаться, вызывая огонь на себя, я мог спасти своих товарищей! До звонка оставалось двадцать минут. Я поднял руку и мое «можно?» разразилось, словно гром среди ясного неба. Все присутствующие удивленно повернули головы в мою сторону. Она оторвала взгляд от журнала и тоже посмотрела на меня. Впервые наши глаза встретились.

Я начал. Все слушали. И она слушала. Я старался не смотреть в ее сторону и уставился на оконную раму. Наконец, когда я продекламировал добрую половину заученного текста, Валерия Викторовна прервала меня. Вместо похвалы я услышал:

— Вы думаете, я в этот учебник не заглядывала? Спасибо, что излагаете настолько близко к тексту, но меня интересуют ваши… простите, как вас величать?

— Саша.

— Меня, Александр, интересуют ваши мысли, а не ваша память.

Несмотря на это замечание, мое выступление ее смягчило и спасло от дальнейшего опроса всю нашу группу. Мне она ничего не поставила и оставшееся время потратила на объяснение темы следующего семинара с убедительной просьбой подготовиться к нему лучше, чем в этот раз. Я был доволен, она меня заметила и запомнила. И, значит, мои усилия не прошли даром. Следующая наша встреча по расписанию должна была состояться через неделю.

Теперь студенты знали, что хоть Валерия Викторовна и молода, но шутки с ней плохи, и ходили на занятия подготовленными. Обычно во время лекции ее взгляд скользил по аудитории. Иногда на мгновение он задерживался на мне. Я искал и ждал этого взгляда. Меня она не вызывала.

Наш курс назывался «Современная литература». К завершающему семинару нужно было прочесть очередное произведение отечественного постмодерниста. После своего дебюта, состоявшегося на самом первом семинаре, я к занятиям не готовился и из заданного ничего не читал. Как-то на перемене, перед лекцией Валерии Викторовны, мы с сокурсниками сидели во дворе университета. Разговоров только и было, что о задании на дом. Первое, что спрашивал каждый вновь подошедший: «Вы это читали? И как вам?». Девчонки только разводили руками, после чего принимались воодушевленно пересказывать сцены, которые наиболее их шокировали. Из всего, что я услышал, мне стало ясно, что произведение, откровенно говоря, неприличное. Я не верил своим ушам!

На этот раз меня вызвали, причем в самом начале. Помимо того что мне удалось выкрутиться, я снова отличился. Я поднялся со своего места.

— Вы читали текст? — спросила Валерия Викторовна после моего долгого молчания.

— Читал, — сам не знаю почему, соврал я.

— Тогда я вас слушаю, Александр.

— В вашем присутствии, Валерия Викторовна, мне неудобно произносить такое!

— Какое такое? В чем дело? Автор задел ваши эстетические чувства? Вы, Саша, такой ранимый? Мне вас пожалеть?

В аудитории раздался смех, а я сел на свое место. Валерия Викторовна снова ничего мне не поставила и попросила поднять руки тех, кто читал, но только честно. Больше половины подняли руки. Валерия Викторовна осталась довольна результатом, поблагодарила и предложила нам ее просто послушать. Так как это было наше последнее занятие, она рассказала, как будет проходить экзамен, и зачитала экзаменационные вопросы. Я слушал ее, а в голове отчетливо пульсировала мысль — она запомнила мое имя! И судя по взгляду… и тону… Мне кажется или она со мной флиртует?

Когда я вышел на улицу, мои уши пылали. Мне почему-то совершенно не было стыдно за то, что я солгал насчет прочитанной книги. Но, пока шел, я и не заметил, как очутился возле первого корпуса, где находилась библиотека. Я взял книгу на дом. Несмотря на то что был конец семестра и нужно было напрячься по основным предметам, я не занимался ничем иным, пока не прочел ее. И она мне не понравилась. И пусть это произведение содержит скрытый подтекст и некую провокацию, высмеивая нравы времени и общества, в своих предпочтениях я утвердился окончательно — не мое. Интуитивно я не хотел впускать в себя всю ту чушь, которую сам автор называет театром абсурда. И оказался прав. Мне это было не нужно.

Началась сессия. Все проходило намного легче, чем мы ожидали. Я готовился по ночам. К полудню все заканчивалось, и до очередного зачета или экзамена оставалась уйма свободного времени. Литература в экзаменационном расписании стояла последней. Теперь с Валерией Викторовной мне предстояла всего одна официальная встреча. С одной стороны, меня это огорчало, с другой — радовало. Огорчало то, что пусть и редко, но я привык регулярно ее видеть, а после экзамена у меня такой возможности не будет. Радовало то, что я выйду из статуса ученика, в котором находился все это время. Несмотря на то что это было тем единственным, что связывало меня с ней, мне это не нравилось, не хотелось быть от нее зависимым. Хотя, в общем, я все равно останусь для нее студентом, а она будет, правда, уже не моим, но все равно преподавателем. И когда все закончится, у меня не останется ни единого предлога к ней подойти. Ну, а пока мне предстояло сдать ей экзамен. Готовиться и читать что-либо я не собирался, но не мог расслабиться и думал об этом постоянно, покоя в душе не было. Каждый раз в стенах университета я искал ее глазами, по дороге к метро вглядывался в лица прохожих.

О том, что Валерии Викторовне нельзя дарить цветы перед экзаменом, я отлично помнил. Но сил моих уже не было. Проходить мимо цветочных магазинов с каждым разом становилось все труднее. Я стал замечать цветы повсюду. Когда я спускался в подземку возле нашего университета, мой взгляд сам останавливался на красных розах. И вот терпение мое иссякло. После зачета по истории я отправился в главный корпус к расписанию и долго его изучал. Наконец я выбрал день, когда у нас занятий не было, а у Валерии Викторовны был экзамен в параллельной группе.

Я стоял на улице с букетом, и мое сердце выскакивало из груди. Прозвенел звонок. Хлынул поток студентов. Я направился к выходу и стал так, чтобы можно было видеть каждого выходившего. Мне пришлось прождать около сорока минут. Я уже подумал, что напутал с расписанием, как наконец увидел ее. Валерия Викторовна вышла из корпуса, в руках у нее был все тот же портфель. Меня она не заметила и, перейдя дорогу, направилась вниз по улице. Я выждал несколько секунд и последовал за ней. Сердце застучало еще сильнее. Когда мы отошли от университета на приличное расстояние, я глубоко вдохнул и окликнул ее. Она оглянулась и остановилась. Внутри у меня ёкнуло. Словно провинившийся ребенок, я стоял перед ней, потупив взгляд, и не решался поднять голову. И тут я услышал ее голос, она пришла мне на выручку.

— Это мне?

Все так же, не глядя на нее, я протянул цветы. Она взяла.

— Какие красивые! Спасибо.

Я не знал, что делать дальше. У меня отнялся язык, я не мог произнести ни слова.

— Как-нибудь я приглашу тебя на чашечку кофе. Обязательно! Ты любишь кофе?

От удивления я поднял голову. Наши глаза снова встретились. Теперь, вблизи, я мог разглядеть, они у нее были темно-карие. От них сложно было оторваться, они затягивали. Она мне улыбнулась и, не говоря больше ни слова, ушла.

Еще какое-то время я стоял на месте и смотрел ей вслед. Интересно, я нравился ей хоть немного или ее разжалобил мой вид? Теперь это обязательно нужно было выяснить.

Мне казалось, что я не придаю экзамену абсолютно никакого значения, однако накануне ночью не сомкнул глаз. Конечно же, меньше всего меня волновала оценка. А вот то, что я мог оказаться перед ней в неудобной ситуации — снова ребенок, снова ученик, снова послушный, снова зависимый и такой же, как все, — не давало мне покоя. Что это? Я влюблен? Думать о ней мне было приятно. Вновь и вновь в голове прокручивался наш с ней короткий разговор и представлялась наша будущая встреча. Я лежал в темноте и, закинув руки за голову, думал, как войду, как посмотрю на нее, как она посмотрит на меня, и сердце вновь начинало стучать сильнее. Во мне боролись страстное желание и стеснение, влюбленность и упрямство. А за окном уже светало.

Мы подошли к аудитории, дверь была прикрыта. Староста постучал. Валерия Викторовна была на месте, сидела за столом. Велела войти всем сразу, оставить на столе свои зачетки, по очереди тянуть билеты, рассаживаться по одному и готовиться. Разрешила пользоваться конспектами. Я подошел к ее столу. Она заполняла какой-то журнал. Когда тянул билет, мой взгляд всего на мгновение задержался на ее декольте. Видимо, я был уличен, потому что, не отрываясь от журнала, Валерия Викторовна спросила, все ли мне понятно? Я ответил, что все понятно, и поспешил занять место в конце аудитории.

На подготовку отводилось около пятнадцати минут. По двум указанным в билете темам у меня имелись записи в конспекте. Я смотрел в тетрадь, но совершенно не мог сосредоточиться. Вдруг я услышал свое имя. Чтобы я хоть как-то отреагировал, ей пришлось повторить его трижды. Когда я все-таки посмотрел на нее, она улыбнулась и нежно произнесла:

— Подойдите ко мне, пожалуйста!

Я не решался, так как был еще не готов отвечать, и сказал ей об этом. Она снова попросила меня подойти. Я повиновался. Я сидел перед ней, склонив голову.

— Какую оценку вы хотите?

Я хотел не оценку, а ее, но ответил, что меня устроит любая оценка.

— Так уж и любая?

— Любая! — вспыхнув, заверил я и глянул на нее в упор.

Валерия Викторовна пролистала мою зачетку, затем, что-то в ней написав, вручила мне со словами:

— Всего вам, Александр, доброго! Кто следующий?

Я вышел в коридор. Открыл зачетку, не столько из-за любопытства, сколько по инерции. Последний экзамен был сдан на «хорошо». Вместо радости по поводу сдачи сессии у меня окончательно испортилось настроение. Я понял, что меня с ней уже ничто не связывает. Когда я теперь ее увижу? Разве что случайно, где-нибудь в коридоре или на улице. И даже такая случайная встреча возможна только после каникул, а это целых три месяца!

Валерию Викторовну я повстречал в первую же неделю своего второго курса. Точнее, я увидел, как она выходила из нашего корпуса, затем поздоровалась со студентами и направилась вниз по улице. Я позабыл, не только о том, что у меня сейчас начнется лекция, но и обо всем на свете. Не мешкая ни секунды, я устремился вслед за ней. Под аркой в конце улицы ее ждал мужчина. Заприметив ее еще издали, он помахал ей рукой. Она ускорила шаг, он пошел ей навстречу. Приблизившись, она радостно бросилась ему на шею, он обнял ее за талию. И так в обнимку они и пошли. Я стоял как вкопанный. Они давно уже скрылись за поворотом, а я все стоял и смотрел им вслед.

Занятия в университете продолжались. Я о ней вспоминал. Но тот эпизод с мужчиной в арке внес смятение в мою душу. Эта сцена до сих пор стояла у меня перед глазами. Кем был этот человек в длинном сером плаще? Кто он ей? Постепенно ко мне пришло осознание того, что у нее есть личная жизнь, что она, конечно же, в кого-то влюблена или, быть может, она замужем, возможно, у нее есть дети. Я же ничего о ней не знал! В аудитории она принадлежала только нам, студентам, как будто всего остального и не существовало. Оказывается, существовало.

Я решил оставить все как есть. Я ничего не узнавал и ничего не предпринимал. В университете я повстречал ее еще три раза. И каждый раз меня бросало в жар, а мои уши после встречи еще долгое время горели. Это говорило об одном: мое страстное желание не прошло. Мы просто здоровались, и я шел дальше. В такие дни мне бывало грустно. Я хотел ее забыть, но не знал, как это сделать. И только я успокаивался, как случалась очередная встреча. И все тут же возвращалось и вспыхивало вновь. Мне казалось, что уже никто и ничто не сможет увлечь меня настолько, чтобы я позабыл о ней. Но это случилось. Я расскажу обо всем, что со мной произошло, потому что больше не в силах держать это в себе. Я буду откровенен и постараюсь точно воспроизвести последовательность событий. Пока я еще и сам не знаю, к чему приведет меня мой рассказ, какие выводы я сделаю. Время покажет.

II

Все началось с лекций по философии. Честно говоря, мне никогда не пришло бы в голову по собственному желанию пойти на лекции подобного рода. Мне вполне хватало занятий в своем университете. Но пошел я на них не по доброй воле, а потому что нужно было спасать одного человека.

У меня была девушка Аня. Не в том смысле, что мы были парой, а в том, что мы на протяжении долгого времени оставались близкими друзьями. Знали мы друг друга с самого детства, вместе ходили в сад, учились в школе и даже поступили в один университет, правда, на разные факультеты. Нет, когда-то у нас были друг к другу чувства, мы даже целовались. Но наши отношения так и не переросли в зрелые, какие бывают между молодым человеком и девушкой. Так случается, когда не хочется разрушать ту близость, которая рождается с первым, чистым чувством. Понимание этого к нам пришло как-то одновременно, и мы начали строить свою интимную жизнь отдельно друг от друга, оставаясь близкими людьми. Она делилась со мной всеми своими радостями и горестями, которые периодически случались во взаимоотношениях с молодыми людьми. Я всегда ее выслушивал. Взамен я получал от нее тайные сведения о тонкостях женской натуры, которые открывали мне путь к девичьим сердцам. У нас не было друг от друга никаких секретов, и зачастую мы проводили вместе времени больше, чем со своими возлюбленными.

Как-то я ожидал Аню после занятий, чтобы проводить ее домой. В последнее время мы встречались чаще обычного, потому что только с ней я имел возможность выговориться. Я без умолку болтал о Валерии Викторовне.

Мы встретились и, как обычно, отправились пешком по центральной улице города, затем свернули в парк. Вдруг я заметил, что она совершенно меня не слушает, витая в облаках. Аня была в приподнятом настроении, улыбалась, зачарованно глядела по сторонам и не слышала ничего из того, что я ей говорил. Что-то было не так, не так, как обычно. Я подумал, может, она влюбилась? И прямо спросил ее об этом. Она не ответила.

Как правило, Аня давала мне дельные советы по любому вопросу. Я всегда чувствовал в ее словах понимание. Она меня воодушевляла, утешала, подбадривала. На этот раз она сказала только что-то вроде: «и не думай направлять любовь, если ты достоин, она сама тебя направит». На мой немой вопрос она назвала имя неизвестного мне автора, которого, видимо, только что процитировала. Я решил, что не отстану от нее, пока не выясню, в чем дело. Она это сразу же поняла и начала свой рассказ с того, что записалась на курс лекций, была там уже несколько раз и что ей там безумно нравится. Чему посвящены эти лекции, я так и не понял. И философия, и психология, и искусство смешались в одно. Когда я напомнил, что философию и психологию мы изучаем в университете, на меня обрушился шквал эмоций по поводу того, что эти лекции не имеют ничего общего с университетской программой, потому что они интересны, увлекательны и после них вырастают крылья. Вопросов у меня возникало все больше, и я забеспокоился, не секта ли? Когда я осторожно начал прощупывать почву и высказывать свои предположения, Анюта разозлилась не на шутку. Сказала, что отвечать на мои глупые вопросы не собирается, что я вечно кого-то в чем-то подозреваю и что она передумала приглашать меня к себе на чай. Не припомню случая, чтобы мы рассорились вот так, на пустом месте. Я не сделал ничего, что оправдывало бы такую ее реакцию.

В надежде, что Аня сама позвонит мне, я выждал два дня. Она не звонила. Тогда я решил сходить к ней. Был выходной, меня впустила ее мама. Сказала, что Аня у себя в комнате. Я зашел. Она не бросилась мне на шею, как обычно, из чего я сделал вывод, что она все еще на меня сердится. Чтобы прекратить нашу ссору, мы договорились, что я как-нибудь пойду на лекции вместе с ней и только когда я увижу все собственными глазами, мы поговорим. До тех пор поднимать эту тему запрещалось. И я дал ей такое обещание.

Мы пили чай, как в старые добрые времена, будто не было между нами и тени раздора. Мама Ани принесла нам к чаю сырники с медом. Сегодня в одном из наших любимых кинотеатров на Подоле должна была быть премьера фильма Бертолуччи, и я с радостью сообщил об этом Ане. Я был уверен, что она пойдет. Мы часто ходили с ней в кино. Наши вкусы совпадали, а тут еще и один из наших любимых режиссеров. Совместный поход в кино свидетельствовал бы о нашем с ней полном примирении. Но, к моему удивлению, Аня искала повод отказаться. Я снова почуял неладное. Ведь раньше мы ничего друг от друга не скрывали. Сдаваться я не собирался. Я пообещал принять все, что она мне сообщит, не осуждая и не комментируя. И только после этого Аня призналась, что едет на просмотр фильма в Дом Братства. Я сразу же пожалел о данном мной обещании. Раньше это хоть называлось просто «лекции». Теперь это еще и «Братство». И что за фильм они там будут смотреть? Вопросов было множество, ответы на которые я смогу получить только со временем. Спешить никак нельзя, нужно было набраться терпения.

Мы решили, что я поеду с ней. В Дом я заходить не буду, а только провожу ее до ворот. По дороге Аня рассказала, что, помимо общественных лекций, по выходным в Доме Братства устраивались киновечера. Такие мероприятия могли посещать все, кто записан на курс лекций и прошел вводный курс. Как же долго Аня скрывала это от меня! Аня имела право входа в Дом, потому что уже успела прослушать вводный курс, а это полгода, слушала дальше, и это еще полгода. Итого год! Я не заметил, как мой близкий человек попал в какую-то сомнительную организацию!

Целый год с разными девушками я пытался позабыть Валерию Викторовну, но ни с одной не испытывал и намека на ту страсть, которая сбивала меня с ног от одного только ее взгляда. Взгляд Валерии Викторовны сделал со мной больше, чем любая близость с моими ровесницами. Но все это нисколько не оправдывает меня. Мы с Аней друзья, и я не должен был отдаляться от нее настолько, чтобы целый год не замечать, что с ней что-то происходит. Я чувствовал свою вину и теперь намеревался все исправить. Чем бы ни было это Братство и эти лекции, я не дам произойти с Аней ничему плохому.

Мы вышли из метро и вскоре оказались на одной из улиц частного сектора.

— Дальше я сама, — категорично заявила Аня. — Со мной все будет в полном порядке. Хочешь, позвони мне после десяти. Я бы тебя взяла с собой, но тебе пока что туда нельзя. Но скоро мы это исправим.

Я в недоумении смотрел на ставшую вдруг такой неродной мне Аню.

— Ну ладно, я побежала, там нельзя опаздывать, — и она чмокнула меня в щеку.

Я стоял до тех пор, пока она не скрылась в одном из дворов, после чего побрел к метро. В конце концов, через каких-нибудь полтора-два часа я ей позвоню. Я запомнил это место и, если понадобится, смогу его отыскать.

Ровно в одиннадцать вечера я набрал ее домашний номер, Аня взяла трубку. Похоже, я все, как всегда, преувеличивал.

Мы шли на лекцию вместе. Аня все разузнала и записала меня на вводный курс нового набора. Она до сих пор пребывала в восторге от Братства и согласилась прослушать лекции еще раз, со мной за компанию. Я был этому рад, потому что один я уж точно туда бы не пошел.

Аня заявила, что женщина, которая ведет этот курс, просто не может мне не понравится. Она нашла способ развеять мой скептицизм и пробудить любопытство. Даже не так, Аня утверждала, что я влюблюсь в Марину Мирославовну с первого взгляда, и готова была со мной поспорить, на что угодно. Спорить я не стал. Однако собирался доказать, что она не настолько разбирается в этих вопросах, чтобы знать заранее, в кого я влюблюсь. Но сам ерзал на стуле от нетерпения.

Лекции проходили не в Доме Братства, местонахождение которого мне уже было известно, а в актовом зале одного частного колледжа. Людей было много. Я не знал, с какой целью сюда пришли все они, я же находился здесь исключительно из-за Ани. К тому же я собирался разоблачить все это сомнительное предприятие.

В зал вошла ошеломляюще красивая женщина. Одета она была строго, со вкусом. На шее у нее был повязан синий шелковый платок, который подчеркивал и оттенял голубизну ее глаз. Вьющиеся волосы красиво спадали на плечи. У Марины Мирославовны, так ее звали, были правильные черты лица, аристократически бледная кожа не требовала макияжа. Если он и был нанесен, то это было незаметно. Ее голос соответствовал внешности и ласкал слух. Все время Аня выжидающе на меня поглядывала. Пришлось признать, что она неплохо меня знает, быть может, даже лучше, чем я сам. Если бы я с ней поспорил, пари было бы мной проиграно, потому что я влюбился с первого взгляда.

Помимо потрясающих внешних данных и красивого голоса лектора, увлекало и само содержание лекции. С самых первых минут я был полностью поглощен тем, что слышал. Не то чтобы все услышанное было для меня внове, нет, о чем-то я знал, ибо это были прописные истины, о чем-то догадывался. Но к осмыслению того, что давно мне было известно, я пришел только теперь. Я внимал всему, что звучало из уст этой красивой женщины. Марина Мирославовна говорила о бешеном ритме нашей жизни, о том, какое множество различных мыслей проносится у нас в голове изо дня в день. О том, что у нас не хватает времени и умения останавливать этот поток, просматривать, фильтровать и осознавать наши мысли. Вся информация, которую мы воспринимаем ежедневно, ежечасно, ежесекундно, накапливается в нас. И очень часто это совершенно бесполезная информация. Но существуют специальные техники, с помощью которых можно научиться просматривать все свои мысли внутренним взором, выделять и оставлять только ценные, нужные, а ненужные отпускать за ненадобностью. Из «архива» мыслей можно научиться в нужный момент извлекать любую, какая только потребуется, а очищенное место использовать для накопления новых созидательных мыслей и идей. Но лучше и продуктивнее всего не только контролировать входящий поток, но и окружать себя теми людьми, приобретать те знания, которые сами по себе созидательны, гармоничны и не разрушительны для нашей психики. Потому что все, что мы видим и слышим, не проходит бесследно. Информация входит в нас, живет и функционирует. Это и реклама, и бездумные песни, и двухсотсерийные сериалы, и масса знакомых и приятелей. Поэтому очень важно отдавать себе отчет в том, с кем мы общаемся, что читаем, слушаем и смотрим. И делать это следует каждый момент нашей жизни. Глубоким заблуждением является мысль, что, для того чтобы отдохнуть после работы, достаточно фоном включить телевизор или радио, при этом неважно, что смотреть или слушать. Это более чем важно! В сегодняшнем мире и так хватает всего, что входит в сознание и подсознание без нашего на то согласия. Взять одну только рекламу. Поэтому, когда мы вольны выбирать, а мы вольны делать это ежесекундно, мы должны этот выбор делать и делать его осознанно. Далее Мариной Мирославовной было предложено упражнение, которое рекомендовалось выполнять перед сном ежедневно.

— Нужно лечь, расслабиться, закрыть глаза. Представить себе белый экран, как в кинотеатре, по которому все мысли и события за минувший день будут проплывать в виде облачков. Мы же, как зрители в кинотеатре, будем их просматривать, но не оценивая и не сосредоточиваясь ни на одном из них. Просматривать внутренним взором и отпускать. Если не будет получаться и какое-нибудь событие или мысль увлечет за собой, внимание нужно переключить на дыхание. Глубоко и спокойно дышать, следить за каждым вдохом и выдохом. И через некоторое время пробовать снова. На первых порах понадобится чуть больше усердия, но со временем будет получаться все лучше и лучше. В любом деле важен навык. А результат не преминет быть. Это упражнение даст вам понимание того, насколько облачен или безоблачен ваш небосвод. Желание сделать его ясным и солнечным придет само.

Я ощутил острое желание и даже необходимость проделывать такую штуку перед сном систематически. И решил взять себе за твердое правило впредь контролировать тот информационный поток, который в меня поступает.

Лекция продолжалась, и после основной ее части, как мне подумалось, для отдыха было предложено разобрать такие понятия, как «фантазия» и «воображение»: отличаются ли они друг от друга? И если отличаются, то чем? Как выяснилось позже, это была не основная часть лекции, а только ее начало.

Мне было известно, что воображение на порядок выше фантазии, но я не знал почему. Таким образом, ничего конкретного по этому поводу я сказать не мог. Вопрос Марины Мирославовны был адресован залу, нам, слушателям. Судя по огромному количеству хлынувших от слушателей версий и предположений, они имели пытливый ум. Я же сидел затаив дыхание. Я следил за реакцией Марины Мирославовны на выдвигаемые версии, за каждым движением, за выражением ее лица. Я уже ревновал ее и безумно завидовал тем счастливчикам, на которых был обращен ее взор, когда они выкрикивали с места свои реплики.

Марина Мирославовна упростила задачу и предложила дать определение сначала фантазии, а затем уже и воображению. И тогда высказывания зазвучали отовсюду, зачастую односложные, вроде фантазия — ирреальность; фантазия — плод воображения, полет мысли; воображаемый мир и так далее и тому подобное. Нашелся знаток латыни и греческого языка, который уверял, что фантазия и есть воображение. Были и более замысловатые версии: фантазия — весь полученный нами опыт плюс вымысел, в основе фантазии лежит нестандартность мышления, фантазия это абсолютная творческая свобода и так далее. Позади меня молодой женский голос определил фантазию как музыкальную импровизацию в различных жанрах, из чего я сделал вывод, что девушка, если и не имеет музыкального образования, то так или иначе связана с музыкой. Этот ответ Марина Мирославовна выделила более явным, чем остальные, жестом одобрения. Шум в зале не смолкал. Ответы стали повторяться, и тогда Марина Мирославовна взяла слово. Как только она заговорила, шум в зале тут же стих.

— Здесь прозвучало множество верных определений или близких к верным. Из того, что я услышала, наиболее распространенное мнение построено на том, что фантазия существует за гранью реальности и создает нереальные образы. Между прочим, такая версия прозвучала не только в вашей группе. Но позволю себе с ней не согласиться и скажу, что «продукт» и фантазии, и воображения сотворен из вполне реального материала. И если фантазия и порождает нечто несуществующее, или, как здесь звучало, «неправду», так только за счет нестандартного комбинирования частей самого что ни на есть реального. Иначе откуда бы ему взяться в нашей голове? Вы согласны? То есть в результате пусть и нестандартного мышления, но которое формировалось в реальности, получается, как вы выразились, «неправда», которая, кстати сказать, может быть как красивой, так и не красивой. Теперь перейдем к воображению, и все сразу станет на свои места. Воображение, по моему мнению, более глубокий процесс, так как в нем участвуют накопленные знания и опыт и он, скорее, сводится к воссозданию сути вещей, к их целостности и подлинности, к прообразу. В то время как фантазия мастерски сочиняет неправду, воображение мастерски раскрывает правду! Но и то и другое основано на том, что мы когда-либо чувствовали и переживали, то есть взято из жизни, согласны?

Ах, если бы я умел формулировать свои мысли и хоть на мгновение был бы вознагражден ее взором, обращенным ко мне! А так, она еще ни разу на меня не взглянула. После небольшой паузы Марина Мирославовна продолжила.

— Фантазия порождает форму из формы и пользуется при этом таким инструментом, как знак. То есть можно сказать, что фантазия оперирует знаками. В то время как воображение использует иной инструмент — символы. То есть можно сказать, что воображение оперирует символами. Именно воображение является нашим проводником в мире идей. Оно указывает нашему сознанию возможные пути. К тому же в воображении отсутствует какая-либо путаница, которая так присуща фантазии. А сейчас давайте, сидя в этой аудитории, представим себе, что находимся на берегу моря, на пляже неведомого нам острова. Представили?

Откровенно говоря, у меня ничего не вышло. И не потому, что у меня отсутствовала фантазия или воображение. Представить указанное Мариной Мирославовной место мне мешала, собственно, она же. Поскольку все мое внимание в аудитории занимала одна только Марина Мирославовна, то и перенестись на остров я мог только с нею вместе. Но остров представлялся мне по-летнему жарким, поэтому вся женская половина человечества разгуливала по нему полуобнаженной! И как только я начал это себе представлять, тут же перенесся обратно в аудиторию. Мне почему-то совершенно не хотелось представлять Марину Мирославовну на острове в том виде, в котором были на нем остальные женщины. Она нравилась мне в своей одежде, такая красивая и такая цивилизованная. Видеть ее как-нибудь иначе казалось мне непозволительным и нелепым. Поэтому остров я себе больше не представлял, а Марина Мирославовна по-прежнему стояла в аудитории, была одета, и снова звучал ее дивный голос.

— Я заметила, что при выполнении этого задания многие из вас закрыли глаза. Для того чтобы что-нибудь представить, очень важны образы. Поэтому, что мы сделали? Мы начали вспоминать, как выглядит море, песок. Как только мы увидели в своем воображении уже знакомые нам море и песок, мы начали фантазировать, всячески комбинировать и менять то, что вспомнили. Фантазируя, мы можем заменить песок золотой пылью, населить остров какими-нибудь существами, придумать им жилище, имена, обычаи, их внешний вид и так далее. В результате мы можем нафантазировать все что угодно. Но, чтобы мысленно куда-нибудь перенестись, требуется именно воображение. Как, по-вашему, от чего зависит богатство воображения?

Из зала со всех сторон снова посыпались версии: от интеллекта, знаний, жизненного опыта, вкуса, воспитания и культурного уровня, способности думать и чувствовать, от…

Я почувствовал, что краснею. Кровь прилила к моему лицу, и я ничего не мог с этим поделать. К счастью, взгляд Марины Мирославовны был устремлен куда-то вдаль, поверх голов слушателей. А тем временем она продолжала:

— Залогом богатого воображения является большой опыт, память и мышление, наблюдательность и впечатлительность. За счет всего этого в нас возникают, живут и накапливаются образы. А чем больше образов живет в нашем сознании, тем богаче становится наше воображение. Человеческий разум то и дело выстраивает планы. Помещенные в воображение, эти планы, как в мастерской, обретают форму и превращаются в действительность. Образы не возникают из ничего, они рождаются опытом, то есть тем, что уже было в жизни человека. Но мы можем создавать новые образы самостоятельно. Я сейчас говорю о мечте. Мечтая, мы заглядываем в будущее, и в нем тут же начинает жить новый, придуманный нами мир. Именно поэтому мечты могут реализовываться, а грезы нет. Так что мечтайте больше, мечтайте на здоровье. Ну и во всем, конечно же, важна зрелость. Вы становитесь более зрелой личностью, и, как результат, становится более зрелым ваше воображение. Силой воображения можно менять реальность и создавать целые миры. И чем богаче воображение, тем реальнее и ярче будет созданный вами мир. Человек способен воплотить в жизнь все, что только может себе вообразить. А возможности воображения безграничны.

Все это время я внимательно слушал, вдумывался, был вовлечен эмоционально. Но вместо того чтобы почувствовать усталость и напряжение, как часто бывало в университете, я ощутил прилив сил и энергии. Я был бодр и воодушевлен, как никогда раньше, и с нетерпением ожидал следующую порцию знаний, взглядов и размышлений от Марины Мирославовны. Лекция продолжалась. Теперь Марина Мирославовна вела речь об искусстве. Мы собирались выяснить, каково же предназначение искусства и как воображение связано с искусством.

— Приведу вам некоторые определения, которые давали искусству великие мира сего. Мои любимые: Вагнер определял искусство как самый сильный импульс человеческой жизни. Для Платона искусством являлось воспоминание о божественном происхождении, которое хранит память наших душ.

Далее вопрос вновь был адресован залу. На этот раз каждый желающий мог дать свое определение искусству в целом и высказаться на тему «искусство сегодня», но при одном условии — очень кратко. И как только на современное искусство обрушился шквал критики, мне вспомнились наши отечественные постмодернисты. Культура постмодернизма Европы не в счет. Из своего университетского курса я уже знал, что в современной литературе имеется такой модный прием, как «поток сознания». Без зазрения совести, смешивая жанры, заимствуя и намекая на уже существующие сюжеты, прибегая при этом к грубо натуралистическому стилю, писатели иронизируют и насмехаются над миром современности и социальными проблемами. Должен заметить, что делают они это некрасиво, грубо, грязно! Такой себе внутренний монолог сумасшедшего, без какой-либо структуры и вне всякой логики. Слова, поток слов, слова о других словах, при этом крайне утрированно, искаженно, с полным отрывом от реальности. Театр абсурда и апокалиптический карнавал — так они сами называют свои труды. Герой потерян и разбит повседневностью, задавлен действительностью. Переживает потерю духовных ориентиров, не знает, куда идти, во что верить, о чем думать, что чувствовать. Все его мысли и чувства деформированы. И пусть это насмешка и ирония, но мне предлагается познавать мир через призму восприятия такого «героя»! Лично я представлял себе совершенно иные образы. Как заметила Марина Мирославовна, важно контролировать, что впускать в себя, а что нет. Еще до того, как я узнал о тонкостях постмодернистской литературы, читать ее отечественных представителей мне не хотелось интуитивно. Теперь я знал и даже мог объяснить почему! Кому охота на протяжении всего текста тонуть в нечистотах чьего-то воспаленного сознания? Ничего подобного я не испытывал, читая, например, Умберто Эко — выдающегося представителя современной постмодернистской философской мысли, писателя и всемирно известного итальянского ученого. Читал я его затаив дыхание. Я поймал себя на мысли, что ужасно злюсь на Валерию Викторовну.

Как только пыл публики поостыл, Марина Мирославовна подвела итог, после чего все в моей голове стало на свои места.

— Выражать себя в тех или иных видах творчества пытаются многие, и каждый такой порыв уже сам по себе имеет определенную ценность, если не для общества, то для самого человека. По какому же критерию можно оценить конечный результат творческого процесса, назвав его искусством или не называя его таковым? Ответ весьма прост: выражают себя многие, но обретают себя в творческом процессе только единицы. И происходит это с теми, чьи чувства и идеи настолько утонченные и осознанные, что служат нам своеобразными ступенями, по которым мы поднимаемся к пониманию целостности мира. Такие люди подбираются вплотную к таинствам души и, передавая свой опыт, выстраивают для нас ступень за ступенью, чтобы и мы могли подняться к тем высотам знания, которые явились им. Искусство — это выражение всего лучшего в человеке. Творят такие люди от благородства души, становясь при этом учителями человечества. Но более подробно об этом мы будем говорить на наших последующих лекциях. Спасибо, что пришли!

Лекция закончилась под общие аплодисменты. Я понял, что на эти занятия, чем бы они ни были, я ходить буду. Мне очень понравилось. От всего услышанного я еще долго не мог прийти в себя. Лекция продолжалась два с половиной часа, но я не чувствовал никакой усталости. Мы вышли на улицу. Свежий воздух бодрил, дышалось легко, и, казалось, мой мозг находится на пике своей активности. По дороге домой я обдумывал то, что Марина Мирославовна успела рассказать о себе.

Ее мама — учитель музыки. Вот почему она активно отреагировала на музыкальное определение фантазии, которое дала одна из слушательниц. Я прекрасно помню, как в тот момент пожалел о том, что не обладаю хоть сколько-нибудь значительными музыкальными способностями! Музыке профессионально я не обучался, и все навыки моей игры на гитаре сводились к песенкам из трех аккордов. У Марины Мирославовны есть старшая сестра, которая живет в Минске. Интересно, она так же красива? Вряд ли. Сложно себе представить двух одинаково красивых и одинаково умных сестер. Вот так совпадение, Марина Мирославовна окончила авиационный университет, в котором сейчас учился я, и, соответственно, получила техническое образование. Должен заметить, как для технаря ее ораторское мастерство и общая гуманитарная осведомленность были на высоте. Она считает, что ни в чем не нужно сомневаться или иметь нечто, в чем никогда не сомневаешься. Это может быть чувство, вера во что-либо, представление о чем-либо. Она задала вопрос, может ли каждый из нас назвать хотя бы что-то одно, про себя, не вслух. Я задумался. Еще Марина Мирославовна не согласна с выражением «в споре рождается истина». Никогда об этом не задумывался. Скорее всего, она права. И действительно ведь, в нашем обиходе имеется много высказываний, которые произносятся по привычке, автоматически. Марина Мирославовна идеалистка и оптимистка. Это и неудивительно, учитывая, что она любит величайшего из идеалистов — Платона, читая которого, начинает лучше понимать себя. Идеалистом был и я. В тот момент я идеализировал эту женщину. Вне всякого сомнения, она обладала изысканным вкусом, была благовоспитанна и эрудированна. Каковы ее идеалы, помимо Платона, мне еще предстояло узнать. Почему Марина Мирославовна не любит называть яростное начало волевым, она собиралась объяснить на одной из лекций, посвященных Платону и его диалогу «Государство», где три составляющих психики, одна из которых именуется яростным, или волевым началом, разбираются более подробно. Я тут же решил изучить всего Платона. Но сначала я собирался прочесть Германа Гессе и упомянутые ею произведения: «Игра в бисер» и «Паломничество в страну Востока». Я был влюблен.

III

Я продолжал учебу в университете, а в конце каждой недели с нетерпением ожидал встречи с тайным и красивым видением нашего мира на лекциях Марины Мирославовны. Как и Аня, я ничего не рассказывал ни друзьям, ни тем более родителям. Думаю, мое частое отсутствие и поздние возвращения домой они относили на счет моей увлеченности прекрасным полом. Но родители знали лишь о существовании Ани, поэтому их это особо не беспокоило. Я же их представление о нас с Аней как о паре влюбленных не торопился развенчивать.

Лекции Марины Мирославовны с каждым разом становились все увлекательнее. Мы уже прошли Платона, Сократа, Аристотеля и Плотина, впереди был Пифагор и его первая в истории философская школа. Эти мыслители были мне знакомы из университетского курса, но раньше они не вызывали во мне никаких чувств, кроме скуки. Теперь же я не замечал, как пролетало время. Из уст этой женщины все звучало иначе. Каждая лекция Марины Мирославовны сопровождалась красивыми мифами, легендами, притчами и очень часто яркими примерами из жизни. В конце занятия она всегда рекомендовала литературу. Я купил себе толстую тетрадь в клеточку с изображением древнегреческой мраморной статуи. «Влюбленный Арей» — так было написано на обложке. Я тщательно вел конспект и каждый раз сожалел об окончании занятия. В плане программы на полугодие стояли пифагорейцы, неоплатоники, стоики и отдельным курсом теософы. Это означало, что мы будем изучать не только философию, но и эзотерику. Прозвучали совершенно новые для меня имена — Николай Рерих, Рудольф Штайнер, Алиса Анна Бейли и Елена Петровна Блаватская. На них мы будем останавливаться подробнее в будущем. Но это только для тех, кто после вводного курса пожелает продолжить обучение. Мне было все равно, что изучать — древние цивилизации, философию, эзотерику, — лишь бы из уст Марины Мирославовны. Я готов был слушать и слушать эту женщину. Я напрочь позабыл первопричину своего визита в Братство. С Анютой мы больше не ссорились, а причина нашего раздора стала теперь нашей с ней общей тайной.

Близились новогодние праздники. Я сдал сессию в университете, и был волен как ветер. В отличнейшем расположении духа я прибыл на завершающую лекцию нашего вводного курса с Мариной Мирославовной. Еще издали в окнах актового зала, где у нас обычно проходили занятия, я заметил праздничные огни. Я взбежал на второй этаж и увидел, что слушатели стоят в коридоре. За полгода обучения почти всех я знал в лицо. По громкой музыке, доносившейся из зала, было ясно, что новогодний корпоратив в самом разгаре и его скорого завершения не предвидится. Дверь распахнулась, и из зала вышли две женщины в обнимку, под хмельком, с дождиком, обмотанным вокруг шеи, и направились в конец коридора. Это означало, что лекция отменяется и у меня не будет возможности в очередной раз насладиться чудным мгновением длиною в два с половиною часа. Я был расстроен, вышел на лестничную клетку и облокотился на перила. Этажом ниже на перила легла женская рука. Я отметил тонкое запястье и серебряное кольцо с синим камнем на пальце. Эту руку я узнал бы из тысячи. Мне навстречу поднималась Марина Мирославовна. Я выпрямился и стоял, как солдат, по стойке смирно, не шевелясь.

— Почему вы здесь? — спросила Марина Мирославовна и посмотрела на часы.

— А там занято, сотрудники празднуют Новый год! — отчитался я.

— Да? Странно. Меня никто не предупреждал. Сейчас выясним. Идемте!

Я последовал за ней и готов был следовать хоть на край света. Первыми в коридоре Марину Мирославовну встретили ее приближенные. Я называл их так, потому что они сопровождали ее повсюду, присутствовали на каждой лекции и оставались до конца. После лекции ехали с Мариной Мирославовной в метро. В основном это были одни и те же ребята, изредка они менялись. За полчаса до начала лекции, всегда опрятные, в выглаженных белых рубашках, они стояли у входа и, мило улыбаясь и проверяя наличие абонемента, приветствовали слушателей. Если к ним обращались с вопросами, они любезно отвечали. Когда Марина Мирославовна просила протереть доску, кто-нибудь из дежурных тут же бросался выполнять ее просьбу. И делал это радостно, с энтузиазмом. Абсолютно определенно я ревновал ее к ним. В душе я порадовался, что опередил их и успел проинформировать Марину Мирославовну раньше, чем они. Марина Мирославовна направилась прямо в зал. Как я и предполагал, ради нас пир никто не отменил. Как только Марина Мирославовна возвратилась, попросила всех подойти поближе. Я уже было подумал, что речь пойдет об отмене сегодняшнего занятия и о следующем полугодии, но был приятно удивлен и чрезвычайно обрадован новостью: весь наш поток был приглашен в Дом Братства на чай! Дежурные должны были оставаться на месте до прихода последнего опоздавшего. На листе бумаги они начертили схему и обозначили маршрут, указав адрес. Пока люди подходили к ребятам с вопросами и уточнениями, Марина Мирославовна ожидала на улице. Где находится Братство, я уже знал, поэтому тоже вышел. Шел снег, она стояла без шапки, и, казалось, ей вовсе не было холодно. Как только собралась первая группа, в которой, естественно, оказался и я, Марина Мирославовна предложила следовать за ней и возглавила процессию. Маршрут был довольно прост, нужно было дойти до метро, а там прямая линия, без пересадок. Мы вышли через арку и перешли дорогу. Снег падал на землю крупными хлопьями, под которыми серость городского асфальта исчезала на глазах. Хоть уже и была середина декабря, но это был первый снег. Улицы были украшены еще в ноябре месяце, но ощущение праздника без снега не наступало. Каждый бутик, пользуясь случаем привлечь внимание клиентов, оформлял не только свои витрины, а развешивал светящиеся гирлянды везде, где только было возможно, и на столбах, и на деревьях. Но никакие, даже самые изысканные, светящиеся украшения, придуманные людьми, никогда не смогут заменить не нами придуманный снег. И вот только теперь все преобразилось. Яркие огни фонарей и витрин на сплошном белом фоне выглядели совершенно иначе, уютно, почти сказочно. Хлопья были такими огромными, что можно было разглядеть рисунок каждой падающей снежинки. Но для по-настоящему праздничного настроения требовалось чудо. То, что со мною происходило, сложно было назвать как-нибудь иначе. Мне казалось, что я попал в иное измерение, настолько изменилось мое восприятие всего вокруг.

Марина Мирославовна шла впереди и разговаривала с кем-то. Я тоже мог идти рядом с ней, принять участие в разговоре, задать какой-нибудь вопрос, но решил сохранять дистанцию. Я ни на секунду не упускал ее из виду, ловил каждое ее движение, я был рядом, я чувствовал ее, охранял ее. Взглядом я впивался в каждую снежинку, которая касалась ее волос, таяла и превращалась в маленькую блестящую капельку. Для меня это приглашение в Дом Братства было все равно, что приглашение к Марине Мирославовне домой. Я шел за ней и думал, как замечательно вот так идти, идти в неведомое, следовать за умной, красивой женщиной, быть в ее власти, верить ей. Мимо с озабоченным выражением на лицах пробегали люди и не замечали ничего необычного. Для них все было, как всегда. В конце рабочей недели они возвращались с работы, желали скорее добраться до своего дома, укрыться в нем от снега, холода и по-пятничному щедро поужинать. Для меня же теперь не существовало ни холода, ни голода. Я жадно вдыхал морозный воздух.

Мы спустились в метро. Народ отряхивал с себя снег. Возле кассы образовалась очередь. Марина Мирославовна, стоя у турникета, что-то искала в портфеле. К счастью, в кои-то веки у меня оказалось целых два жетона, и я тут же протянул ей один. Она нашла, что это весьма кстати, поблагодарила и поспешила бросить его в автомат. На эскалаторе я спустился на пару ступенек и оказался прямо перед ней. Ее собеседники остались позади. Мы с ней были одни. Ее пальто было расстегнуто. Я стоял к ней лицом и еле дышал.

— Когда приедем, ты мне напомнишь про жетон, ладно? А то я могу замотаться и забыть.

— Что вы, не нужно, — только и сказал я, а сам подумал, что отдал бы ей все существующие жетоны, только чтобы вот так стоять с ней рядом.

— Спасибо, что выручил!

— Рад быть вам полезным!

— А тебя кто к нам привел? Не помню всех имен и фамилий… Такая красивая русая девушка, Аня, кажется?..

— Аня, да! Мы вместе учимся в университете!

— Хорошая девушка. А сейчас прошу прощения, — и Марина Мирославовна поспешила к группе людей, которые уже стояли внизу у платформы. Ожидая остальных, мы пропустили два поезда и сели в третий. Я зашел в один с Мариной Мирославовной вагон, в соседние двери, и стал так, чтобы видеть ее. Марина Мирославовна села, а группа слушателей обступила ее со всех сторон, скрыв от моих глаз.

Марина Мирославовна открыла калитку и, пропуская всех вперед, просила проходить в дом, где нас должны были встречать. Я впервые ступил на порог Братства. Все это время не переставал идти снег, на кустах и деревьях образовались снежные шапки. От этого дом со светящимися в нем окнами, посреди заснеженного сада, казался теплым и уютным. Дорожка к дому была тщательно расчищена. Нас действительно встречали. В прихожей, приветливо улыбаясь, стояли две девушки. По обе стороны, вдоль стен, имелось множество вешалок, и все они были заняты. Это означало, что наша группа не первая и далеко не единственная, в доме было полно народу. Чтобы потом легче было отыскать, я повесил свою куртку на чье-то пальто с самого края, у двери. Тех, кто уже разделся, девушки приглашали пройти в зал — в просторную, хорошо освещенную комнату. Когда я вошел, в ней уже осваивались несколько человек из нашей группы, они ходили и осматривали все вокруг. Осмотрелся и я. Сразу же у входа, в углу, находилось черное пианино. На нем лежали аккуратно сложенные в стопку журналы и компакт-диски, на краю стоял небольшой магнитофон, подсвечники и ваза для цветов. В торце комнаты, между пианино и окном, красовалась нарядная елка. За елкой возвышались две белые колонны в древнегреческом стиле с завитками-волютами. Между ними я заметил небольшое углубление в стене, в котором разместилась скульптура, похоже, из гипса, имитирующая антик. Народ все прибывал. Люди начали расставлять стулья и рассаживаться. Из коридора донесся голос нашего преподавателя, и я поспешил к двери. Марина Мирославовна как раз поднималась по деревянной винтовой лестнице, которая вела на второй этаж. Меня она не заметила. Перед входом в зал на стене висело расписание, которое я принялся изучать. Все графы в нем по дням недели, включая выходные, были заполнены. Дальше по коридору, за залом, были и другие помещения, но я решил вернуться в гардеробную. Там, когда раздевался, я заметил длинный стеллаж с книгами вдоль всей стены. Возле него, напротив входной двери, стояло кресло и стол, на столе был компьютер, телефон-факс и журнал для записей. Я стал рассматривать названия книг. На свое место вернулся дежурный и сказал, что все эти книги продаются и любую из них при желании можно приобрести. Я поблагодарил за информацию и продолжил осмотр. За мини-приемной я обнаружил что-то вроде комнаты отдыха. Выбирая книгу для покупки, можно было присесть за журнальный столик и просматривать литературу сколько душе угодно. Экзотические растения в огромных горшках, расставленных по углам, являлись частью интерьера. Я вернулся к книгам и пробежал глазами по корешкам. Почти каждая книга привлекала внимание. Чего там только не было! И «Магия и тайна Тибета», и «Книга мертвых», и Марк Аврелий, и Далай-Лама, и «Буддизм. История и современность», и «Сто Великих людей мира»… Я рассматривал бы книги и дальше, но всех снова приглашали в зал. У них он назывался лекционным залом. В мое отсутствие здесь появился стол, уже были расставлены чайные приборы и красовались всевозможные пирожные, кексы, булочки и кренделя. Я искал глазами Марину Мирославовну. Ее нигде не было. Возле пианино я заметил девушку, чем-то напоминавшую Марину Мирославовну. Я еще не определил, чем именно она ее напоминала, может, стилем одежды, прической, жестами или сдержанностью в поведении, но было ясно, что она в Доме частый гость. Девушка зажгла свечи и ароматическую палочку, включила приятную музыку, а на елке замигали разноцветные огоньки. Как только она потушила свет, два помощника Марины Мирославовны, которых я постоянно видел на нашем вводном курсе, внесли в зал подносы с наполненными красным и белым вином бокалами. Вслед за ними вошла сама Марина Мирославовна и попросила минутку внимания. В зале воцарилась тишина. За это время она успела переодеться. Как только я увидел ее в темно-синем платье в свете свечей и елочных гирлянд с бокалом вина в руках, я сошел с ума от ее красоты. Она была восхитительна. Я набрал в легкие воздух, замер и не решался выдохнуть.

Как только народ разобрал вино, Марина Мирославовна начала свою речь.

— Дорогие друзья, я очень рада приветствовать всех вас здесь, в Доме. Эта встреча планировалась в любом случае, просто чуть позже, и даже хорошо, что она состоялась в такое замечательное, предпраздничное время!

После гула одобрения, который пронесся по залу, Марина Мирославовна продолжила:

— Все вы прослушали ознакомительный курс лекций. Это самое начало, и кому интересно, тот может идти дальше и продолжить обучение в нашей школе. Вы, наверное, уже успели заметить, что в стенах этого здания помимо лекций проводятся и культурные мероприятия. Не буду сейчас вдаваться в подробности, ведь мы собрались, чтобы отпраздновать окончание курса и наступающий Новый год. Так давайте это и сделаем. Наверное, у вас имеются вопросы, вы все их сможете мне задать, но чуть позже. А сейчас давайте выпьем за новую точку отсчета в нашем развитии. Новый год — это праздник, когда можно подвести итоги и наметить новые горизонты с новыми целями и новыми мечтами. С наступающим Новым годом, дамы и господа!

Раздался звон бокалов. Все помощники Марины Мирославовны оказались тут как тут возле нее и пили вино, глядя на своего учителя. Я тоже пил, глядя на Марину Мирославовну, пил не отрываясь, до дна.

IV

После Нового года и рождественских праздников помимо лекций в своей группе в Доме я повторно посещал курс Марины Мирославовны. Аня отказалась слушать одно и то же в третий раз. Для меня это был второй раз, и я ходил без нее. Лекции в Доме со своей группой я слушал только потому, что это предусматривалось правилами Братства, к тому же я получал возможность находиться там, где бывала Марина Мирославовна в свободные от лекций на вводном курсе дни. А это являлось для меня самым важным. Лекции в Доме меня разочаровали. По сравнению с Мариной Мирославовной молодой лектор выглядела профаном. Ею оказалась та самая девушка, которая зажигала свечи в предновогодний вечер. Мы с ней были приблизительно одного возраста. Звали ее Юлией. Мне все-таки не показалось, она действительно походила на Марину Мирославовну. Она так же одевалась, так же двигалась, ее интонация и жесты были точной копией! Из чего я мог сделать только один вывод — Юлия много и тесно с ней общается. Я испытывал к ней симпатию уже только поэтому. Но в остальном… Она очень старалась и тщательно готовилась к каждому занятию, это было видно. Материал излагала вроде бы складно и последовательно. Но я все равно оставался глух к ее словам. Это было совсем не то. В Юле было желание и усердие, но до Марины Мирославовны она еще не доросла. На каждой своей лекции эта женщина демонстрировала страсть и интеллект. Когда она говорила, ее глаза горели, она точно знала, о чем говорит. Ее речи были пронизаны уверенностью и энергией. Я не пропустил ни одной ее лекции раньше и не пропускал сейчас. Я снова вел конспект. Темы были все те же, но каждый раз я открывал для себя что-то новое. Особенно внимательно я следил за любыми отступлениями от темы и обращал внимание на ее слова «мне нравится» и «я люблю». И как только Марина Мирославовна называла произведения и авторов, которые нравятся лично ей, на следующий же день я несся в книжный магазин. Безусловно, я мог бы воспользоваться и библиотекой, но не хотел. Я не раздумывая покупал все книги, о которых упоминала Марина Мирославовна. Из всего приобретенного некоторых авторов приходилось откладывать на потом, так как они были слишком сложны для меня. В основном это были философы. Но я периодически держал эти книги в руках, листал, и, возвращая их обратно на полку, испытывал воодушевление, а также надежду вернуться к ним в ближайшее время. Мне хотелось прочесть все, что прочла она. Из художественной литературы моим бесспорным фаворитом стал Герман Гессе. Теперь на вопрос о любимом писателе, не мешкая ни секунды, я называл его имя. «Игру в бисер» и «Паломничество в страну Востока» я буквально проглотил. С тех пор слова «братство» и «орден» меня нисколько не смущали. Этот писатель настолько мне нравился, что я был счастлив прочесть его следующую книгу и искренне расстраивался, когда оказывался на последней странице его очередного романа. На «Демиана» у меня ушло всего полночи. А уже на следующий день с самого утра я держал в руках «Нарцисс и Гольдмунт». На очереди были «Сидхартха» и «Гертруда», обе книги уже красовались на самом видном месте в книжном шкафу.

Конечно же, я прочел всего Гессе! Ни одно его произведение не оставило меня равнодушным. Я был бесконечно благодарен Марине Мирославовне за этого автора, а автору — за его труд. Уж он-то, когда писал, точно думал и заботился о своих будущих читателях. Взявшись учить, передавая свой опыт, он выстраивал те самые ступени к таинствам человеческой души, о которых упоминала Марина Мирославовна на одной из своих первых лекций.

Повторно на вводный курс из нашей группы ходил я один. Остальные довольствовались изучением материала в изложении незрелой, но приятной и старательной Юли. По сути, это было фрагментарное повторение уже пройденного с Мариной Мирославовной. Мне сложно было смириться с такой подменой. Своим учителем я хотел видеть только Марину Мирославовну, но она из полугодия в полугодие вела только вводный курс. На внутренних лекциях в Доме я скучал и часто их пропускал. Дружбу ни с кем из своей группы не водил и в Братстве старался не задерживаться. После лекции сразу же шел домой.

Учебный семестр пролетел быстро. Не успел я оглянуться, как сдал очередную сессию в университете. Увлечение философией, чтение книг и посещение лекций три раза в неделю нисколько не повлияло на мою успеваемость. Почти все я сдал на «хорошо», чему был рад.

***

— На прошлой лекции вы задавали вопросы, но у нас не оставалось на них времени. Я не забыла. Итак, о любви. Наиболее близкое мне определение: «Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении». Это Экзюпери, — Марина Мирославовна открыла книгу Антуана де Сент Экзюпери «Цитадель», которую держала в руках. Далее, с вашего позволения, я зачитаю: «Любовь — тоже восхождение. Не думай, что достаточно знать о любви, чтобы ее узнать. Обманывается тот, кто, блуждая по жизни, мечтает сдаться в плен. Краткие вспышки страсти научили его любить волнение сердца, он ищет великую страсть, которая зажжет его на всю жизнь. Но скуден его дух, мал пригорок, на который он взбирается, так откуда взяться великой страсти? Умеющий любить непременно встретит красавицу, которая воспламенит его сердце, но, видя, как он пламенеет, люди убеждаются в могуществе прекрасных лиц — и ошибаются. Но повторяю, сказав «гора», я обозначил ее для тебя, а ты рвал цветы, тебя в горах колола ежевика, ты дышал на вершине полной грудью, у тебя кружилась голова над пропастью. Просто сказав «гора», нет полноты понятия и не видна суть». И закончим нашу сегодняшнюю лекцию словами ливанского философа, писателя и художника Джебрана: «Когда любовь поманит вас — следуйте за ней. Хотя пути ее тяжелы и круты. И когда ее крылья обнимут вас — не сопротивляйтесь ей. И когда она заговорит с вами — верьте ей…». На этом все. Наш курс подошел к завершению. Спасибо за внимание. Если есть вопросы, с удовольствием на них отвечу.

Полгода назад я не слышал этой лекции. Но когда мы гуляли с Аней, кажется, она цитировала этого самого Джебрана. Быть может, это та лекция, которую нам тогда не дали провести из-за новогоднего праздника. Вряд ли я пропустил бы лекцию о любви. Теперь я ее услышал, а впереди лето…

Я должен был срочно что-нибудь предпринять. Просто так по окончании такой лекции встать и уйти я не мог, ведь разлука предстояла долгая, до сентября! В конце почти каждой лекции отводилось немного времени на вопросы слушателей. Спрашивать можно было вслух, подняв руку, или же передать записку с вопросом. Если Марина Мирославовна находила вопрос актуальным для всей аудитории, то она зачитывала его и отвечала во всеуслышание. Если же нет, то автор записки мог подойти к ней уже после лекции и услышать ответ. Дрожащей рукой я вывел в своей тетради: «Я Вас люблю». И ниже подписал — Александр Григорьев. Затем я вырвал лист из тетради, сложил его в несколько раз и передал парню, сидящему впереди. Внутри у меня все замерло. Я перестал различать звуки, и только каждый удар сердца отдавался в голове, словно удар молота. Мое послание перемещалось из рук в руки и с каждой секундой стремительно приближалось к адресату. Я сидел в седьмом ряду. Секунды казались мне вечностью, и наконец записка оказалась у нее в руках. Пока она разворачивала листик, внутри у меня все похолодело, и я боялся, что вот-вот потеряю сознание. Марина Мирославовна пробежала по строке глазами, сложила бумажку и опустила в карман своей жилетки. Отыскать меня взглядом было несложно, так как я сидел с краю, возле прохода. Она объявила, что лекция окончена, и только мельком глянула в мою сторону. Любознательные слушатели, как обычно, ее обступили. Я же поспешил к выходу. Когда я выбежал на улицу, солнце уже зашло. Был теплый майский вечер. Раньше я не обратил бы на это никакого внимания. Теперь же я замечал все: снег, дождь, солнце, людей, день, ночь, время года. А весь мир для меня теперь был разделен надвое — до моего признания и после.

За прошедший год я, как никогда ранее, много услышал и прочитал о том, как нужно жить, к чему стремиться, у кого учиться и чему следовать. Все, что я услышал об ученичестве, с моей учебой в университете не имело ничего общего. Свой статус студента я воспринимал, скорее, как обязанность, нежели как призвание. Мне нужно было окончить университет, так говорил мой папа. К большинству предметов я не испытывал никакого интереса, изучал их через силу, потому что надо. Кое-кто из моих друзей уже имел опыт офисной работы, о которой я был наслышан как о рутинном и совершенно неинтересном занятии. Зато платили деньги. А за интересную работу, то есть творческую, не платили вообще или платили так мало, что на них невозможно было существовать. Признаться, такие перспективы меня пугали. Мир рутины еще не успел опутать меня своими сетями. Душа моя стремилась к иному. Лекции Марины Мирославовны пришлись как раз вовремя, они погрузили меня в мир мечты и идеала, романтики и свершений. Этот мир и мир, в котором жил я и все остальные, были совершенно разными. Точка соприкосновения между ними отсутствовала. Эпоха тайн и мистерий канула в Лету и казалась вымыслом. Прочитанные за последнее время книги и философия Марины Мирославовны будоражили кровь, наполняли энергией, давали надежду. И вот ты полон сил и готов к свершениям, но энтузиазм вдруг испаряется, столкнувшись с реалиями нашего времени. И чем больше я думал о высоких материях, тем меньше я понимал, как полученные знания и имеющуюся энергию применить на практике. Где в наше время найти Гуру, где встретить единомышленников, как соотнести духовные устремления, быт и другие социальные нормы? И еще миллион вопросов! Очевидны были только две вещи — один в поле не воин и каждая теория требует практического подтверждения.

На протяжении почти целого года я видел Марину Мирославовну один, иногда два раза в неделю. Вводный курс читался для двух различных групп, для каждой из которых был выбран отдельный день недели. Среда — для одной группы и пятница — для другой. Когда я сильно скучал по Марине Мирославовне, я ходил в обе группы. Таким образом, каждую неделю между лекциями мне нужно было ждать один раз — четыре дня, а один раз — день.

Я все больше и больше привязывался к Марине Мирославовне. Выходило так, что некоторые из ее лекций я слушал уже в третий раз, второй год подряд, и второй раз за одну неделю. Но каждый раз я открывал для себя что-нибудь новое в словах, во взгляде, в жестах. Мне казалось, что все Братство — это она. Она главная, и никто, и ничто в Братстве не может обойтись без ее участия, без ее мнения, без ее одобрения. У меня не было ощущения, что я что-то пропускаю, например, лекции своей группы в Доме. В те редкие дни, когда я все же попадал в Дом, мне было странно отмечать тот факт, что там все оставалось по-прежнему, лекции шли своим чередом, дежурные оставались на своих местах, а члены Братства так же внимательно слушали и записывали слова другого лектора, не Марины Мирославовны!

В одну из пятниц Марина Мирославовна не пришла на свою лекцию. Ее помощники объявили, что она заболела, и просили не расходиться, так как занятия все равно состоятся. Читать будет другой лектор. Я не стал дожидаться. Мне это было совершенно не интересно. Никого другого я слушать не собирался. Марину Мирославовну я видел в прошлую среду и теперь, возможно, увижу ее только в следующую. Перерыв составит почти неделю! Мне захотелось увидеть ее, как никогда ранее. Но что я мог поделать? Я знал, что ее приближенные служили ей верой и правдой и по первому зову кинулись бы выполнять любое ее желание, любую просьбу. А что мог я? Навестить ее, преподнести цветы, много цветов, сделать все, что пожелает, лишь бы она скорее поправилась? Я даже не знал, где она живет! Сомневаться в том, что ее обеспечат всем необходимым, было бы глупо. Они имели возможность быть с ней рядом, а я нет.

За все время моих посещений лекций Марины Мирославовны я заметил, что только один из дежурных нес свою службу и по средам, и по пятницам. Остальные менялись, как парни, так и девушки. После лекций они всегда уходили все вместе. Один раз я видел, как этот постоянный помощник нес ее портфель, и страшно ему позавидовал. С Мариной Мирославовной все время кто-нибудь был рядом, она никогда не оставалась одна. В Доме, на лекции, по дороге ее постоянно окружали члены Братства. Но больше всего меня волновало, кем был этот парень. Почему только он был несменяемым? Почему он был с ней рядом больше остальных? Я должен был выяснить это как можно скорее.

Аня как будто знала, что меня тревожит. Я только успел пройти к ней в комнату и еще толком ничего не объяснил, как она обозначила единственно возможную тему нашего разговора.

— Марина Мирославовна?

— Да, Анюта, послушай… — но я не успел договорить.

— Сначала ты послушай, тебе, наверное, будет интересно.

Точно такая же интонация в ее голосе была год назад, когда Аня заявила, что я влюблюсь. Теперь я был влюблен. И так как дело вновь касалось Марины Мирославовны, я замолчал и стал внимательно слушать.

— Через две недели намечается одно мероприятие. Знаешь о чем я?

Я не знал и в ответ лишь мотал головой.

— Если бы ты, Саша, чаще бывал в Доме, знал бы. В вашей группе, конечно же, объявляли! Так вот, в Братстве такая традиция, в конце каждого года все группы со всех курсов собираются вместе и дня на три выезжают за город. Помимо лекций там проводятся различные увеселительные мероприятия, конкурсы, соревнования. В соответствии с политикой Братства никакой выпивки и загулов, все прилично. Да, и нужно будет сливаться с коллективом, во всем принимать участие и даже дежурить в столовой. Ты готов? В общем, все, как в детском оздоровительном лагере. Я просто знаю, что ты такое не очень любишь. Я, пожалуй, тоже.

— А она там будет?

— Ну, естественно, будет! Чтобы ее там и не было, как же…

— Ты откуда знаешь? Ты точно это знаешь?

— Короче, я еду с Виталиком. Это он все знает, потому что уже много лет в Братстве. Я у него все расспросила. Так ты едешь?

— Конечно, еду! А она сто процентов… точно, ты уверена?

— Да точно! Так мы тебя записываем?

— Обязательно! Не забудь! И проконтролируй, что я записан, ладно? Ань, а ты давно с этим Виталиком? Может, расскажешь?

— Давно. Поедем, и сам все увидишь!

Две недели, которые оставались до поездки, я решил уделить спорту, чтобы к назначенной дате быть в отличной форме. Конечно же, не для спортивных мероприятий, а для Марины Мирославовны.

Только теперь я узнал о существовании Виталика. Раньше Аня ничего мне о нем не говорила. Странно. Будет возможность, посмотрю, кто он такой. Значит, в Братство ее привели не подруги, как она мне сказала, а он. Или подруги, а уже потом она там встретила его. Хорошо, еще будет время во всем разобраться. А перед встречей с Мариной Мирославовной я собирался предаваться мыслям только о ней, и ни о ком другом.

V

Сбор был назначен на утро возле одной из конечных станций метро, с семи до восьми. Оттуда должны были отходить автобусы. Отыскать Аню среди огромного количества людей в походной одежде с рюкзаками оказалось не так-то просто. Наконец я увидел ее. Она стояла сразу же у выхода из метро, одна.

— И где твой Виталик? Привет! — мы поцеловались.

— Он уже там. Кстати, твоя Марина Мирославовна тоже. Так что, поедем в первой группе, чего ждать.

— Согласен!

Пока мы решали, как выйти к автобусу, к нам подошла девушка с косичками и в очках. Она приветливо улыбнулась, представилась, сказала, что не может отыскать свою группу, и продолжала стоять возле нас, всячески пытаясь завязать разговор. Ни я, ни Аня не были расположены знакомиться в столь раннюю пору и решили отделаться от нее как можно скорее. Я предложил выпить кофе, и мы ушли.

Первый автобус уже начал укомплектовываться. Аня разместилась возле окна, я рядом с ней. Наша новая знакомая уселась перед нами. К счастью, спинки сидений были высокими и полностью закрывали ее от нас. Иначе пришлось бы слушать ее болтовню всю дорогу. Мы выехали за город. Утро было довольно прохладным, но в автобусе мы быстро согрелись, а за окном сквозь деревья уже пробивались лучики солнца. Погода обещала быть чудесной. Анюта сидела с мечтательным видом. Я склонился к ней ближе, чтобы нас никто не мог услышать.

— Послушай, представляешь, я впервые проведу с ней ночь!

— Что? Саша, ты в своем уме? Ты что же удумал? У нее, вообще-то, муж есть, если ты не в курсе! И ты его очень скоро увидишь!

— Кого, Виталика?

— Да не Виталика! Мужа! И я тебе говорила, там все прилично!

— Нет! Я не в этом смысле. Смотри, я после каждой лекции иду домой, и она куда-то идет, я даже приблизительно не знаю, куда! А так я буду спать, когда она будет где-то рядом, может быть, в соседнем домике, да хоть в другом конце базы! Пусть не одна, пусть с этим своим мужем, но все равно это будет совсем рядом, территориально, понимаешь? В одной местности, с одним воздухом! Я хочу дышать с ней одним воздухом!

— Говорят, желание дышать одним воздухом, это желание целоваться. По-моему, у тебя уже едет крыша! Ты хоть ничего не собираешься вытворять? Скажи лучше сразу. А то я уже начинаю нервничать, Саша!

— А ты не нервничай, Аня! — передразнил я ее интонацию.

День 1-й

Проснулся я оттого, что Аня толкала меня в плечо. Я и не заметил, как заснул и проспал всю дорогу. Я вышел из автобуса и достал из багажника наши с Аней вещи. Нас окружал самый настоящий сосновый бор. В детстве я проводил в таком каждое лето, с бабушками. Мы последовали за остальными пассажирами в направлении деревянных домиков, которые виднелись сквозь деревья.

Первой, кого я увидел на залитой солнцем поляне, была она! Марина Мирославовна приветствовала народ, просила оставлять свои вещи на веранде одного из домиков и обещала в ближайшее время заняться нашим расселением. Меня она заметила сразу же. Но никаких особых знаков внимания по отношению к себе я не заметил. Я был безумно рад ее видеть! В походном плаще защитного цвета и джинсах она была другая, не такая, как обычно: менее официальная и строгая, но по-прежнему красивая и привлекательная. С каждым днем она нравилась мне все больше, я не мог оторвать от нее глаз. Если бы Аня не толкнула меня в бок, я так и остался бы стоять на месте как вкопанный.

По настоянию Ани, мы отправились на поиски Виталия, а заодно хотели осмотреться. К счастью, наша навязчивая попутчица нашла свою группу, и мы были свободны. Не успели мы пройти и нескольких метров, как Виталик сам нас нашел. Он очень тепло приветствовал сначала Аню, они обнялись, затем меня, мы пожали друг другу руки. Это был хорошо сложенный парень, не очень красивый из-за своего длинного носа, но довольно приятный в общении. Аня рассказывала, что он старше нас на пять лет. Так он и выглядел.

Всех интересовал вопрос жилья. Аня не возражала поселиться с Виталиком, а если двухместных комнат не окажется, то еще и со мной. Я был согласен. Мы могли бы остановиться втроем в одной комнате, почему бы и нет. Но Виталий сразу же прояснил ситуацию. Жить будут парни и девушки отдельно. Никакого смешения полов. Таковы правила Братства. Минимум четыре человека в комнате. Он с удовольствием составил бы компанию мне, но уже живет в одном домике со старшими учениками.

На поляне собралось много народу, и мы поспешили присоединиться. Уже началось распределение. Марина Мирославовна стояла посреди поляны, называла по четыре фамилии и номер домика. Списки у нее были составлены заранее. Тех, кого назвали, могли брать ключ и идти обустраиваться. Затаив дыхание, я ждал, когда прозвучит и моя фамилия.

Моими сожителями оказались три дяденьки в возрасте. Ни один из них даже не был из моей группы! Со сверстниками мне было бы куда интереснее, но Марина Мирославовна поселила меня именно с ними. Это просто случайность или она решила мне этим что-то сказать? Быть может, так она наказывала меня за мою записку в конце лекции?

Прежде чем отправиться к себе, я решил отнести вещи Ани. Мы быстро отыскали ее домик. Двери там уже были отперты. Мы вошли и поняли — жить Ане с тремя тетушками. Сомнений больше не оставалось. Это была не случайность. Но что именно она хочет мне этим сказать и при чем здесь Аня? О своей записке я, конечно же, никому ничего не говорил.

Расписание лекций, график дежурств на кухне и все запланированные мероприятия на весь период нашего здесь пребывания были объявлены на общем сборе. Сегодня до обеда у нас было свободное время. Затем лекция. После ужина, в восемь, сбор на поляне — для нас что-то подготовили старшие ученики Братства и это сюрприз. По завершении костер и песни под гитару. Объявление делала какая-то женщина в огромных очках. Похоже, ее знали все, кроме меня.

— Ань, а это кто?

— Тата. Она читает на старших курсах. Это третья из старших учителей Братства.

— А второй кто?

— А второй, — муж Марины Мирославовны, Форт. Точнее, первый, самый главный! Полное имя Фортунатэ.

— Первый? Главный? Что за имя такое?

— Он итальянец.

К нам подошел Виталий, и Аня взяла его за руку.

— Ты говорил, здесь недалеко Десна, давайте сходим? — перешла на другую тему Аня.

— Попробую отпроситься!

— Ах, ну да, ты ж у нас парень подневольный. Ни шагу без спросу! Разве ты по мне не соскучился?

— Очень соскучился, — он влюбленно взглянул на Аню.

— Тогда через пятнадцать минут встречаемся у ворот. Саша, ты тоже!

Втроем мы вышли за ограду и пошли по полю по извилистой тропинке вдоль реки. Виталий вел нас туда, где был уже не раз, на песочную отмель. Весенний день был по-летнему жарким, и, чтобы укрыться от солнца, мы свернули к берегу. Идти вдоль воды было легче. Но укрыться в тени деревьев не вышло. Ивы, все как одна, были накренены в сторону воды, не оставляя и намека на тень на берегу. Я уже мечтал о погружении с головой в прохладное течение реки и снял с себя футболку.

— А нам еще далеко? — Аня повязала на голову платок.

— Да, отойдем подальше!

— Ты боишься кого-нибудь повстречать? А кого именно? И что будет, если нас с тобой вместе увидит кто-нибудь из Братства? Так и будем все время прятаться? Детский сад какой-то!

— Не начинай, пожалуйста! Просто давай отойдем чуть дальше, — и Виталий ускорил шаг.

— Можешь так не волноваться, они все заняты делами!

За целый день на солнце я успел обгореть. Мы резвились как малые дети, прыгали с выступа в воду, бегали по песку и, главное, вдоволь накупались. На Аню и Виталика я старался не обращать никакого внимания, чтобы не мешать. У них появилась возможность уединиться, и они воспользовались ею сполна. Меня же от одной только мысли, что я вернусь и увижу Марину Мирославовну, переполняло радостное чувство. Я смогу видеть ее целый вечер! И на следующий день! И потом еще целый день! О таком я не мог даже мечтать.

Мы пропустили все лекции, обед и вернулись в лагерь только к ужину. Виталий глянул на часы, и мы прямиком направились в столовую. Все уже ужинали. Наше появление не осталось незамеченным. Друзья Виталика, старшие ученики, которые сидели все за одним столом, повернули головы в его сторону. Я искал глазами ее. Марина Мирославовна сидела во главе того же стола по левую руку от пожилого мужчины. Я понял, что это и был ее муж, о котором я слышал от Ани и о котором несколько раз упоминала Марина Мирославовна на своих лекциях. Он был намного старше ее, с коротко остриженными волосами и деформированным «боксерским носом». Как рассказывала мне Аня по дороге сюда, его в Братстве цитировали, о нем упоминали исключительно в уменьшительно-ласкательной форме и все его просто обожали, особенно женская половина. Мне же было совершенно непонятно, как такая молодая, красивая и темпераментная женщина, как Марина Мирославовна, могла выйти замуж за такого пожилого, неприятного и флегматичного человека. Я не видел в нем ничего привлекательного, наоборот, мне он показался человеком отталкивающим. Виталий был его учеником и души не чаял в своем учителе. Форта в Братстве почитали, он был в нем вроде мудрого старца. В его мудрости мне еще предстояло убедиться на лекциях. Пока что разделить всеобщего умиления я не мог, во мне он вызывал, скорее, противоположные чувства. Таково было мое первое впечатление, которому я склонен доверять.

Виталий сел за столик с нами, но при этом как-то заметно сник, его спортивную осанку сменили ссутулившиеся плечи и поникшая голова. Вся его галантность, которую я наблюдал еще пять минут назад, куда-то исчезла. Я так понял, что Виталий должен был сидеть вместе со всеми старшими учениками, но остался с нами, с Аней. Аня тут же заметила эту перемену, и не преминула ему об этом заявить. Теперь Виталий имел вдвойне виноватый вид, перед Аней и перед Братством. Чтобы как-нибудь разрядить обстановку, я спросил, что будет сегодня вечером, какой сюрприз нас ждет и принимает ли он в нем участие. Виталик только сказал, что нас ждет театральная постановка и что он задействован в каких-то технических моментах. Разговор не клеился, и я принялся за еду, которая после прогулки на свежем воздухе показалась мне удивительно вкусной.

В назначенный час все собрались в условленном месте, на поляне. Смеркалось. Перед нами была сцена, на которой еще продолжалась подготовка. Декорации являли собой конструкцию, обтянутую серой тканью. Рядом стоял прожектор, который то включали, то выключали. Я увидел, что некий настил есть и внизу, но не мог разглядеть, из чего он. Вместо зрительских кресел на земле рядами лежали бревна. Мы с Аней решили сесть подальше, чтобы можно было уйти, если нам не понравится постановка. Вскоре все места были заняты, хватило далеко не всем. Люди или стояли, или отправлялись за своими походными ковриками. Я то и дело смотрел по сторонам. Когда на сцене все было готово и снова зажегся прожектор, я обернулся. То, что это была она, я понял сразу же. Позади меня стояла Марина Мирославовна! Не медля ни секунды, я вскочил со своего места, чтобы уступить его ей. И тут я почувствовал ее руку на своем плече. Госпожа Марина, как часто называли ее в Братстве и готов был называть я, усадила меня обратно, шепотом поблагодарила и уверила, что такой необходимости нет. Ребята на сцене должны ее видеть, а она должна видеть их. Я сидел и боялся шевельнуться, ее рука все еще находилась на моем плече. Я чувствовал ее! И когда Марина Мирославовна все же убрала руку, в том месте, где она только что меня касалась, я продолжал чувствовать тепло. Она осталась стоять позади меня. От ее прикосновения и этой близости у меня помутилось в голове. Представление уже началось, а я с трудом мог соображать. На сцену вышли трое в черных накидках с капюшонами. Они были связаны между собой белой веревкой за запястья левой руки. Правой каждый держал по зажженному факелу. Почти одновременно они воткнули их в землю на определенном расстоянии перед полотном, а сами развернулись и уселись на настил спиной к зрителям. Тени от мерцающего огня факелов играли на сером полотне. Из-за установленной конструкции с противоположных сторон навстречу друг другу вышли два парня в белых рубашках и остановились посередине сцены.

Парень в белой рубашке слева:

— Ведь люди находятся в жилище наподобие пещеры. С ранних лет у них на ногах и на шее оковы, так что им не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине.

Парень в белой рубашке справа:

— Разве, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

Снова парень слева:

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать свою голову неподвижно, так как не могут повернуть ее из-за оков!

Как оказалось, на базе мы были не одни. Поглазеть на представление, по всей видимости, единственное развлечение во всей округе, пришли два подвыпивших парня со своими девицами. У каждого в руках было по бутылке пива. Понятное дело, соблюдать тишину они не собирались, да и в их состоянии при всем желании у них ничего не вышло бы. Один из них намеревался закурить, но не мог найти сигареты. Тогда он громко выругался. Потом они долго не могли отыскать зажигалку. Две пьяненькие барышни все время глупо хихикали. Непрошеные гости вели себя все более шумно и развязно. Я не сомневался, что ребят попросят отсюда, но никак не ожидал, что разбираться с ними пойдет Марина Мирославовна. А тем временем представление продолжалось. На происходящее вне сцены никто не обращал никакого внимания, все были увлечены действом. Мне же было не до спектакля. Я видел, что, пытаясь отвести их в сторону, Марина Мирославовна подошла к одному из парней вплотную. До меня донеслись голоса, ее и одного из нарушителей порядка:

— Ребята, вы мешаете! Давайте-ка идите, куда шли!

— А мы хотим посмотреть! Правда, девчонки?

— Нечего здесь смотреть, попрошу вас уйти.

— Да пошла ты!

Раздался смех всех четверых, но я не стал дальше слушать и вскочил со своего места. Марина Мирославовна держала парня за куртку. Пытаясь отвести ее руку в сторону, этот наглец оттолкнул ее. Я ринулся прямо на него. Драки не вышло, я только успел с силой толкнуть этого типа в грудь. Тот отлетел и чуть не ударился головой о край деревянной веранды. А меня уже с двух сторон удерживали Виталий и тот самый из постоянных помощников Марины Мирославовны, как я услышал, Валентин. Другие парни из старших учеников успели оттеснить всю пьяную четверку на приличное от нас расстояние, и компания отправилась восвояси.

— Ребята, извините, просто была же просьба не мешать! — вежливо крикнул им вслед Валентин.

На этот раз зрители обратили внимание на шум и оторвались от спектакля. Мне было все равно, этот тип не должен был так говорить с женщиной и тем более толкать ее! Я готов был драться за Марину Мирославовну, чем бы это ни закончилось! Но выходило так, что своим поведением я только скомпрометировал всю честную братию. Я начал первый, и мой способ решения конфликта сводился к драке, что являлось совершенно неприемлемым для общества философов и Братства мудрости.

Мне никто ничего не сказал, но я все понял по их молчаливо-осуждающим взглядам. И все равно я нисколько не чувствовал себя виноватым. Я поступил бы точно так же и во второй, и в третий раз. Я огляделся по сторонам, но г-жи Марины нигде не было. Чтобы немного отвлечься и успокоиться, я попытался вновь сосредоточиться на представлении, которое продолжалось, не прерываясь.

Парень в рубашке слева:

— А предметы, которые проносятся за спиной, если бы узники были в состоянии беседовать друг с другом, разве не считали бы они, что дают название тому, что видят? Они принимали бы тени проносимых мимо предметов за истину!

В этот момент по полотну бежали тени от различных предметов, которые проносили вдоль сцены другие участники действа, так называемая массовка, состоящая из старших учеников. Один из парней в белых рубашках подошел к одному из связанных ребят, которые изображали узников, отвязал его и за руку повел к включенному прожектору.

— Понаблюдай же за их освобождением от оков неразумия и исцелением от него! — развязанный узник отпрянул от прожектора и закрыл глаза руками. — Если с кого-нибудь из них снять оковы, заставить вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх, в сторону света, ему будет мучительно выполнить все это, его глаза будут настолько поражены сиянием, что он не сможет разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему говорят! Тут нужна привычка!

Его напарник, второй парень в белой рубашке, уже отвязал двух оставшихся узников, и те просто развернулись в сторону публики. Все действующие лица присоединились к ним и стали в ряд. Взявшись за руки, они поклонились. Раздались аплодисменты. Только теперь я увидел Марину Мирославовну, она вышла на сцену и, глядя на ребят, аплодировала вместе со всеми. Поместив ее в середину ряда и снова взявшись за руки, они поклонились во второй раз и в третий.

Наступило время обещанного костра и песен. Костром занимался Виталий, и это совершенно не радовало Аню. Собрались все, кроме г-жи Марины. Ее не было. В образовавшемся круге сидел парень с гитарой. Аня доложила мне, что это сын Таты Иван. Все старшие ученики расположились рядом с ним и, как только он заиграл, принялись громко и синхронно петь. Песня звучала за песней. Репертуар был подготовлен заранее. И хоть множество песен были знакомы большому количеству людей, только старшие ученики знали их все от и до наизусть. Для остальных имелись распечатки с текстами. Попадались и малоизвестные песни, и тогда пели только старшие ученики. Делали они это с особым энтузиазмом. Этим они демонстрировали слаженность коллектива, единство предпочтений и силу единства. Во время пения они брались за руки, улыбались и дружелюбно смотрели друг на друга. Пели много и долго. Но буквально в один момент, как будто сговорившись, все старшие ученики поднялись со своих мест и разошлись по домикам. Вслед за ними тут же начали расходиться и все остальные. Время было, и правда, позднее. Вместе со старшими ушел и Виталик. Но Аня сказала, что он сейчас вернется и просил нас подождать. Он возвратился очень скоро и принес с собой два спальника — один для них с Аней, другой для меня. И мы провели ночь под открытым небом, возле костра. Я был этому рад, мне вспомнились влажное постельное белье и трое дядечек. Возвращаться к ним мне совершенно не хотелось. К тому же я был вблизи от домика г-жи Марины. Обернувшись, я мог его видеть. На него мне указал Виталик. И я смотрел. Окна в нем не горели. Таким образом, меня совершенно не беспокоила влюбленная пара под боком, я не обращал на них никакого внимания, чем бы они там ни занимались. Виталик наконец-то совершенно позабыл о правилах Братства, чем обрадовал Аню. Я же, закинув руки за голову и мечтательно глядя в небо, перебирал в голове все события сегодняшнего дня. Мое внимание останавливалось только на тех эпизодах, в которых присутствовала Марина Мирославовна. Вспоминая ее прикосновение к моему плечу, я сладко уснул.

День 2-й

Я еле протер отекшие от вчерашнего костра глаза. На фоне синего, без единого облачка неба надо мною покачивались верхушки сосен. Я не сразу понял, где нахожусь, но, высунув голову из спальника, увидел сонного Виталика с торчащими на макушке волосами. Он сидел на бревне, а рядом с ним умастилась наша липучая знакомая. Она без умолку лепетала. Судя по всему, утро было раннее. Я вылез из спальника и отправился будить Аню. Спала она крепко. Когда мне все же удалось ее растормошить, ей не понравилось то, что она увидела. Девушка рядом с Виталиком продолжала болтать, причем обо всем подряд, она говорила о солнце, пении птиц, вчерашнем вечере и замечательных песнях. Ее почему-то даже интересовало, Виталий уже проснулся или еще не ложился. Мы с Аней молча отправились досыпать в домики, каждый в свой.

Следующее мое пробуждение состоялось ближе к полудню и на этот раз в кровати. В комнате никого не было. Я вышел на залитую солнцем веранду. На воздухе было намного теплее, чем в домике. С крыльца мне была видна поляна. Люди сидели на своих ковриках, некоторые лежали. Шла лекция. Ее читал сам Форт. Прикрыв двери комнаты, я присоединился к слушателям, примостившись на ближайшей веранде. Чтобы расслышать слова лектора, приходилось прислушиваться. Зато обзор был отличный, вся поляна как на ладони. Я мог видеть всех присутствующих. Марины Мирославовны среди них не было.

Я заметил, что Форта внимательно слушали далеко не все, многие из тех, кто лежал, спали. Я прислушался и попытался вникнуть в суть лекции. С периодически расплывающейся по всему лицу улыбкой старший Братства с сильным акцентом вещал о чести, доблести и Дон Кихоте. Перспектива оставаться здесь, видеть и слушать это не радовала. Я решил идти дежурить в столовую. Сегодня была как раз моя очередь, о чем я совершенно позабыл. К тому же проспал. Когда я появился на кухне, работа кипела. Все девушки усердно нарезали кто хлеб, кто овощи. Парни накрывали на стол. В этой суматохе никто и не заметил ни моего отсутствия, ни моего появления. Все были любезны и услужливы, и, как я понял, почти все уже было готово, так что необходимости во мне не было никакой. Чтобы не вмешиваться и не нарушать отлично налаженный процесс, прямо из столовой я отправился в домик за Аней.

В столовой я сел так, чтобы видеть столик старших, не поворачивая головы. Я уже доедал первое, а Марина Мирославовна еще не появлялась, хотя ее муж, Форт, был на месте. Виталий предпочел свою группу и сидел со своими друзьями возле Фортунатэ. Зато к нам за стол подсел парень по имени Юрий. С его появлением Аня заметно оживилась. Он сказал, что видел меня вчера во время стычки с парнями. Похоже, я прослыл «героем» в негативном смысле слова. Но Юра оказался своим парнем и нисколько меня не осуждал. Мы разговорились. Он состоял в Братстве уже третий год. Из троих старших учителей Братства себе в наставники он выбрал Тату. Здесь, на летнем слете, за три года своего ученичества он оказался впервые.

Наконец-то в столовую вошла Марина Мирославовна. Ее я заметил сразу же, еще у двери. Она была в джинсах и белой футболке, в отличнейшем расположении духа, весела и приветлива. Г-жа Марина сразу направилась к своему столику. А Валентин, теперь я знал его имя, тут же отправился за едой для нее. Через пять минут на столе стояли все обеденные блюда. Юрий все говорил и, не уловив перемены в моем настроении, был крайне удивлен, когда я, ничего не объясняя, встал из-за стола и ушел. Он только собирался предложить нам прогуляться после обеда к Десне.

Следом за мной примчалась Аня. Убедившись, что со мной все в порядке, она сообщила:

— Через четверть часа мы встречаемся с Юрой у ворот.

По расписанию на территории базы сейчас должна была проходить подготовка к вечернему конкурсу веселых и находчивых. Команды уже были сформированы, списки оглашались перед обедом. Я не знал, в какой я группе. К каждой команде был прикреплен кто-нибудь из старших учеников, в том числе и Виталий. Поэтому в походе на Десну из нашей троицы он, само собой, выпадал. Но его заменил Юра. Не знаю, действительно ли он нравился Ане или она затеяла это назло Виталику. Виталик при всем желании не смог бы пойти с нами, кто-то из старших в его кругах уже намекнул о его постоянном отсутствии. И теперь он собирался приступить к своим обязанностям, выполнения которых требовал от него коллектив. Подготовка к конкурсу могла продлиться до самого ужина. Каждая команда должна была придумать и отрепетировать по три номера на заданные темы, после чего все подготовленное будет продемонстрировано публике и жюри этим вечером. Все стандартно, вначале визитная карточка и приветствие команд, далее основной номер на тему Братства, а после — состязание в остроумии капитанов команд, что предполагало экспромт. В заключение — музыкальный номер. Бывать на всеобщем обозрении мне никогда не нравилось, поэтому участвовать в такого рода мероприятиях я не хотел. Мое интровертное начало не стремилось выступать перед публикой. Встречаются и другие люди, всеми способами пытающиеся привлечь к себе внимание окружающих. Еще в детстве они с удовольствием становились на табурет и с воодушевлением читали стишки восторгающимся взрослым. Это экстраверты, и я точно к ним не принадлежу. Поэтому я был рад уйти с базы и не участвовать в этой затее. К тому же я ужасно боялся, что меня может увидеть Марина Мирославовна, проходя мимо. Мне не хотелось, чтобы она застала меня в этом послушническом виде, репетирующим вместе со всеми. Сам не знаю почему, но я чувствовал бы себя неловко. Слившись с коллективом, я лишался шанса обратить на себя ее внимание, а мне очень этого хотелось. Все это время меня самого по себе как будто и не существовало вовсе, у меня не было возможности проявить себя. Все, как в детском лагере с вожатыми: я был под наблюдением, должен был быть хорошим, послушным мальчиком, любить коллектив и раствориться в нем без остатка. А мне хотелось хоть на миг остаться с Мариной Мирославовной наедине, подойти к ней, увести ее ото всех и хоть пять минут побыть с ней самим собой, вне Братства, вне ученичества. Я хотел, чтобы ее внимание принадлежало мне, чтобы вся она хоть на минуту, но принадлежала мне одному, вне правил и условностей. Но это было невозможно. Она была в Братстве, она же и была Братством. Я это понимал, но что-то мешало мне принять сей факт смиренно. В первый же день своего пребывания на базе я чуть не ввязался в драку во время представления. Я действовал в порыве. Да, быть может, и неосмотрительно, не думая. Но как же иначе? А оказалось, мне по рангу не положено. Ученику первого года обучения внутри Дома следует только слушать, но не действовать. После этого инцидента я не перемолвился с Мариной Мирославовной ни словом. Как нашалившего ребенка меня наказали молчанием! И теперь мне ничего не оставалось, как проказничать дальше и делать это до тех пор, пока желанный взрослый не обратит на меня своего внимания! Если я и виноват, мне хотелось услышать это от нее, я принял бы от Марины Мирославовны все, безоговорочно! Но нянчиться со мной, похоже, никто не собирался.

Мы снова были на Десне и снова на песчаной насыпи, на этот раз в ином составе — я, Аня и Юрий. Аня с нашим новым знакомым обсуждала вчерашнее театрализованное представление. Конечно же, мне было известно, что инсценировался платоновский «Миф о пещере», миф, являющийся идеалистическим представлением Платона об устройстве мира и смысле жизни человека. Из-за того что все мое внимание было приковано к г-же Марине, я пропустил почти все, что происходило на сцене. Автором данной постановки, как я понял, была Марина Мирославовна. Именно поэтому я теперь решил разобраться в каждом моменте вчерашнего представления и охотно поддержал тему разговора. Были связанные за запястье веревкой ребята, которые сидели спиной к зрителю и к свету от прожектора. Они олицетворяли людей, которые руководствуются только чувствами. Находились они в темной пещере и являлись в ней узниками в оковах. Даровать им освобождение могли только философы, которые руководствовались духом и жили светом правды и истины. Этими философами и были два парня в белых рубашках. Бегущие по полотну тени от предметов, которые проносила массовка, узники принимали за суть вещей. А тени эти были не чем иным, как искажением истины. Узники во тьме пещеры, не ведая света правды, существовали в чувственном бездуховном мире. Подлинная же реальность — это мир вечных идей, и путь к нему лежит через философию. От оков такого рабства освободились философы. Они постигли свет истины и оказались вне тьмы. Постигая свет истины, все свои стремления они обратили к наивысшей ступени познания — созерцанию божественного. Познав и его, они решили снова вернуться во тьму, в чувственный мир, в пещеру, чтобы вывести к свету истины своих собратьев. Философы, которые видели реальный мир, действовали во имя всеобщего блага.

Я был в восторге от придуманного Мариной Мирославовной столь простого способа передать глубокие мысли Платона! Для всей инсценировки понадобились холст, пара факелов, одна веревка и один прожектор. Гардероб состоял из нескольких черных накидок с капюшонами и двух белых рубашек. Все предельно просто! Марина Мирославовна любит Платона. Миф о пещере — самый знаменитый миф философа. Но кое-что меня все же смущало, и, как оказалось, не только меня. Прийти к выводу, к которому я пришел, мне помог Юра. Согласна была с нами и Аня. Все действо было пронизано разделением на них и нас. Они были философами и видели мир реальным, мы же были узниками в пещере и видели мир искаженным, они были светом, мы тьмой. Старшие учителя и их старшие ученики — это духовность и философия, все остальные — это мы, узники чувственного мира. Они могут вывести нас к свету. Таким, как мы, пещерным людям, свойственно заблуждаться и сопротивляться. Ко всему прочему, я был еще и влюблен в замужнюю женщину, но с чувствами своими бороться не собирался.

Остудив свой пыл в речных водах, мы завели разговор по душам. Юрий разоткровенничался и рассказал о том, что в последнее время он не получает от Таты ответов на свои вопросы. И теперь его мучают глубокие сомнения по поводу всего того времени, что он провел в Братстве. На каком-то этапе он задумался, зачем все это в целом и ему в частности. К Братству он примкнул, когда оставил семью — жену и двух сыновей. Из всего того, что он успел рассказать, мы сделали вывод, что Юрий человек довольно темпераментный и очень любит путешествовать. Его сомнения в связи с Братством возникли по возвращении из одного путешествия, о котором он решил нам поведать. Будучи в разводе уже несколько лет, в поездку он взял своего младшего сына. На целый месяц они отправились на Байкал. Парень в то время учился в кулинарном училище. По прибытии на Ольхон Юрий сразу же отдал своего сына в деревню на попечение бурятам, а сам поселился неподалеку. Как и рассчитывал Юра, эта поездка для молодого человека стала чем-то вроде курса молодого бойца. Его учили местным обычаям, ремеслу и энергиям. Юрий проводил с сыном много времени и во всем ему помогал. Вместе они помогали хозяевам строить новую юрту, работали в кузнице, где ковали серпы, стремена и котлы. Им показали, как изделия украшаются серебром, но к этому виду работ не допустили. Кроме того, сын Юрия был задействован на кухне и вскоре овладел мастерством приготовления множества национальных блюд. Буряты — исконные скотоводы, мясоеды. Каждому сезону соответствует употребление мяса определенного вида. Осенью они охотятся на дичь, в летнюю пору едят молодую баранину, зимой — конину и говядину. Сам Юра был вегетарианцем. Ему пришлось бы туго, если бы буряты не славились и молочными блюдами. У них обычай такой — встречать гостей если не молоком, то чем-нибудь молочным, сметаной или сливками. Это вместо хлеба, соли. Этим их обычаем с удовольствием и пользой для здоровья воспользовался тогда Юра. А зеленый чай с молоком, рецепт которого он узнал там, по сей день является его любимым напитком. Трудились они с сыном не покладая рук, но и о прогулках не забывали. Ходили в горы, к скалам, на мыс и метеостанцию. Каждая их прогулка заканчивалась купанием в озере. Остров ветреный, а Байкал холодный. Юре не привыкать — он морж. А вот сыну пришлось нелегко. В первые дни их пребывания там температура воды была девять-десять градусов, через полторы недели немного выше, до пятнадцати. Сын справился, привык. Но его ожидали следующие испытания — стрельба из лука, скачки и уход за лошадьми. По вечерам водили хоровод вокруг костра с песнопениями. Ночью парень спал как убитый.

По возвращении мать не узнала сына. Парня и впрямь было не узнать. Из прыщавого мальчишки он превратился в уверенного в себе мужчину. Кожа на лице пришла в норму, исчезли все болячки. Он окреп и возмужал. Народные сказания, символы, обычаи, поверья, танцы, песни и пословицы, силу и значение которых он постиг во время своего путешествия, перестали быть для него вещами, на которые до того он не обращал никакого внимания. Пересмотру подверглись все его былые взгляды и убеждения, начиная от мелочей и заканчивая представлением о мироздании. Путешествие привнесло перемены в жизнь не только сына, но и отца. И мы уже знали какие — под переосмысление подпало Братство и его в нем членство. Сегодня, здесь, он на все смотрел как будто со стороны, не боялся думать, анализировать и открыто высказывать все, что считал важным. Признаться, здесь это было явлением довольно редким. За все время моего участия в Братстве Юрий был первым таким человеком. И это было как раз то, что нужно. Мне был нужен именно такой собеседник.

Выйдя из воды, мы с Аней вновь принялись слушать неординарного парня и интересного собеседника. Теперь он рассказывал о купании в проруби зимой и о своем друге, который вот уж три года, как живет в пещере в Крыму совершенно один. Когда Юрий летом навещал его последний раз, тот бегал по лесу в чем мать родила и запасался природными дарами на зиму. Навестить отшельника вновь Юра собирался в сентябре и приглашал нас составить ему компанию. Я глянул на Аню. Глаза у нее загорелись. Юрий тут же пообещал, что в честь гостей его друг принарядится в набедренную повязку, проведет экскурсию по пещерным окрестностям и, стоя на обрыве, сыграет нам на флейте. По Ане было видно, что она хочет поехать. Она смотрела на меня умоляющим взглядом. Предложение и впрямь было оригинальным. И я пообещал, что мы подумаем.

Вместе мы отлично провели время. Мы снова обгорели на солнце. Перед возвращением на базу решили еще раз окунуться. Из воды я вышел первым. Я думал о г-же Марине, и кровь моя вскипала. Мне не терпелось вернуться. Я очень хотел ее видеть.

Наше долгое отсутствие возымело свое действие: Виталий наплевал на все правила и за ужином сидел с нами. Теперь за столом нас было четверо, Анна в окружении трёх парней. Я почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза, на меня смотрела Марина Мирославовна. Интересно, заметила ли она мое отсутствие в лагере? Причиной ее внимания был я сам или она высматривала, в чьем обществе пребывает их нерадивый ученик Виталий? Я заметил, что Марина Мирославовна обратила на меня внимание, как только я зашел в столовую. Когда я отправился за хлебом, она прошла очень близко от меня, отметив взглядом мое обгоревшее на солнце лицо и плечи. Так чем же было вызвано ее внимание к моей персоне? Может, ей уже успели доложить, что я не принимал участия в командной работе, и причина только в этом? Хотелось бы верить, что не только!

За ужином Аня была хороша, как никогда. Ее обычно бледное со впалыми щеками лицо округлилось, русые волосы выгорели на солнце и приобрели красивый золотистый оттенок. Ее стройную фигурку подчеркивал светлый сарафан с голубым орнаментом, волосы были распущены и от частого купания чуть завивались. Она была в отличном настроении, полна сил и энергии. Избыток мужского внимания придавал ей уверенности в себе. Я посмотрел на Юру, затем на Виталика. Эти два парня, будучи совершенно разными, уже были в нее влюблены. Бунтарь Юрий и послушник Виталий. Мне были полезны оба, один своими сомнениями насчет Братства, второй —своей преданностью ему же. Моей дружбе с обоими помогала Аня.

Я орудовал вилкой и думал, что хочу, чтобы Марина Мирославовна заговорила со мной, обратилась ко мне с замечанием или просьбой, указанием или вопросом, хоть с чем-нибудь! Меня перестала страшить даже перспектива раствориться в коллективе, пожелай она того. Но, чтобы променять свой мир на Братство, мне нужно было знать, что она этого хочет и ждет, лично она и лично от меня.

Мне здесь нравилось. К постоянным улыбкам незнакомых мне людей, которые раздражали меня вначале, я уже привык. И хоть я немало времени провел вне лагеря, успел заметить, что публика, в общем, подобралась приличная. В большинстве своем молодежь. Ни здесь, ни в Доме мне не довелось слышать грубых выражений, тем более мата. Не было здесь и пьяных, развязных в поведении, воинственно настроенных или хамов. Все было в рамках приличия, на то в Братстве существовал негласный указ. Членами Братства, как правило, становились студенты или уже получившие высшее образование, люди разных профессий и специальностей, разных талантов и увлечений. Культивируемыми и преобладающими в Братстве качествами, которые демонстрировали его старшие ученики и которым старались следовать все остальные, были доброжелательность и отзывчивость, вежливость и исполнительность, общительность и любознательность. Наиболее часто использовалось словосочетание «любовь к истине».

На любительское чувство юмора этим вечером я особых надежд не возлагал. Ждал только одного — встречи с г-жой Мариной. Она входила в состав жюри. Помимо Марины Мирославовны в него, конечно же, входили Форт и Тата. На этот раз, несмотря на прекрасную погоду, местом проведения мероприятия была выбрана столовая. После ужина на все про все отводилось полтора часа.

Когда я зашел, столы уже были убраны, а стулья расставлены рядами. Столовая превратилась в зрительный зал. К моему счастью, жюри расположилось на видном месте, сбоку от окна, между сценой и зрителями. Я устроился во втором ряду с краю, с противоположной от окна стороны. Это место оказалось для меня наиболее выгодным, отсюда я мог видеть жюри, которое, кстати, уже было на месте. Еще одно место рядом я занял для Ани. Зал быстро заполнялся. В этот вечер Марина Мирославовна была в строгом черном платье, а зону декольте украшало ожерелье из бирюзы. На веки, под цвет глаз, были нанесены светло-голубые тени, которые становились заметны всякий раз, когда опускались ее длинные ресницы. Когда я видел, как г-жа Марина характерным движением руки проводит по волосам, убирая вьющиеся локоны с лица, у меня кружилась голова. Она сделала это снова, и я вновь почувствовал нечто сродни головокружению. Из праздничных одежд членов жюри только сарафан Таты с огромными на нем красными маками казался простоватым и не соответствовал официальному стилю. Возле г-жи Марины сидел традиционно всем улыбающийся Фортунатэ в выглаженной белой рубашке с накрахмаленным воротничком и ярким оранжевым галстуком. Наклонившись к нему и касаясь его колючей щетины своей нежной кожей, Марина Мирославовна шептала ему что-то на ухо. В этот момент я чуть не сошел с ума, но вовремя подоспела Аня и отвлекла мое внимание. На сцену вышла первая команда, и вечер юмора начался.

Пока мы развлекались на Десне, участники успели основательно подготовиться. Все оказалось куда увлекательнее, чем я предполагал. Далеко не всегда я получал столько удовольствия от телевизионной юмористической программы. Старания и таланты каждого в отдельности сотворили коллективное чудо. Каждая последующая команда превосходила соперников остроумием. Члены жюри внимательно следили за каждым выступлением и его участниками и, казалось, были довольны. Улыбка не сходила с их лиц, улыбалась и Марина Мирославовна. Уже после «визитной карточки» в каждой команде обозначились свои любимчики. Было довольно интересно наблюдать, как проявляют себя некоторые из новичков. Те, кто все это время был тише воды ниже травы, вдруг раскрывались. У наиболее неприметных вдруг выявился самый настоящий артистический талант. После своего успешного выступления и всеобщего признания они так этому удивлялись, как будто сами от себя ничего подобного не ожидали. Но сколь талантливы ни были бы новоявленные актеры, команда старших учеников сразила всех наповал. Успех их заключался в направленности их юмористических выпадов, а шутили они исключительно на тему Братства. На них сработало время. Новички даже с самыми выдающимися способностями не смогли бы так быстро и настолько тонко подметить и обыграть некоторые характерные черты учителей Братства и самые смешные моменты его внутренней жизни. И если команды-новички потратили все свои силы на поиск понятных всем, универсальных тем, то старшие ученики со знанием дела оттачивали свое актерское мастерство по заготовленному ранее сценарию. Сценарий этот многократно был проверен на практике, то есть исполнялся ими далеко не впервые. Назвать условия равными, таким образом, было нельзя. Но, с другой стороны, если бы не было подготовки, четко выстроенной структуры, идеальной организации всех мероприятий, разве получали бы все мы столько удовольствия от происходящего вот уже второй день подряд. Старшие ученики демонстрировали класс во всем, в театрализованном выступлении, в пении, в наставничестве, в чувстве юмора.

Я уже корил себя за упущенную возможность предстать перед взором Марины Мирославовны и заслужить ее улыбку, которой, сидя в зрительном зале, я любовался весь вечер. В течение дня там, на Десне, я был вполне доволен собой и нисколько не жалел, что сбежал, а теперь… Я снова ревновал, ревновал ее ко всем, но больше всего к старшим ученикам — она не просто улыбалась им, она смотрела на них с любовью.

У выхода из столовой нас поджидал Юра. На этот раз он решил подбить нас на ночное купание. Мы согласились, даже Виталик, и отправились за вещами. Снова мы нарушали правила.

Я надел свитер, с собой взял только полотенце. Когда я подошел к воротам, Юрий с рюкзаком за плечами уже был на месте. Пока мы ждали Аню с Виталиком, недалеко от ограды по освещенной тропинке проходили две барышни. Юрий окликнул их, они были знакомы. Девушки подошли к нам и, как только увидели у меня на шее полотенце, а у Юрия рюкзак, поинтересовались, куда это мы собрались на ночь глядя. Недолго думая, Юра пригласил их идти с нами, они сразу же согласились. Аня и Виталик извинились за то, что заставили нас ждать. Причиной задержки был фонарик, который они искали. Он нам очень пригодился, потому что в лесу ничего не было видно, хоть глаз выколи.

Как только мы вышли в поле, тьма рассеялась. Теперь я мог различать лица. Тишину нарушили донесшиеся из лесу голоса. Со стороны базы нам навстречу шла честная компания. Оказывается, мы были не единственными нарушителями порядка. Старших учеников среди ребят вроде бы не было. Путь мы продолжили все вместе. Юрий шел впереди с одной из тех двух девушек, которых он взял с собой. Вторая по пятам следовала за мной. У меня не было желания ни с кем общаться, хотелось идти одному. В какой-то момент я почувствовал, что дистанция между нами сокращается. Я ускорил шаг, тогда она догнала меня и взяла под руку. Делать было нечего, все же я старался быть джентльменом. Должен признать, что брести в темноте по неровной дороге с ямками и кочками вдвоем куда удобнее. Кто-то издал восторженный возглас и обратил наше внимание на небо. Я поднял голову. Оно было испещрено звездами. Конечно же, мне доводилось смотреть на ночное небо и не раз, но впервые звезды светили так ярко и, казалось, были так близко. Тот же голос предложил сделать привал. Никто не возражал.

Раскинув руки, я лежал на траве и жадно всматривался в небесное пространство. Я ощущал свежесть и прохладу воздуха. Мое дыхание стало легким, глубоким, неслышным. Звезды становились все ближе, и мое сознание унеслось в бесконечные вселенские дали. Состояние для меня новое и необычное, я наслаждался.

Меня кто-то толкал в бок. Я уж подумал, что это снова та настырная девица, но, к моему счастью, это была Аня.

— Что-то я не замечала раньше у тебя признаков последнего романтика. О чем мечтаем? Можешь не отвечать, я и так знаю!

Романтиком я был всегда, но лежал вот так, у реки, ночью, перед наглядным доказательством бесконечности, впервые, это правда. К Ане подполз Виталий.

— Вот если бы с нами сейчас был кто-нибудь из астрономов.

— А ты что же, не разбираешься?

— Виноват! Я исправлюсь! У нас же в Братстве есть кружок астрономов-любителей, давай запишемся?

— Давай просто сходим в планетарий!

— Как скажешь.

В следующее мгновение, похоже, Аня с Виталиком отвлеклись от звездного неба и увлеклись друг другом. Они целовались.

Юра тоже не терял времени. Из рюкзака он достал вино, сыр и булочки, которые прихватил сегодня в столовой. Аня была занята, и он принялся ухаживать за одной из приглашенных им девушек, но никак не мог взять в толк, почему вместо того, чтобы быть рядом со мной, вторая девушка околачивается возле них. Слева от меня раздался чей-то голос.

— А давайте, каждый расскажет о чем-то интересном. Я, например, знаю, почему звезды такие яркие.

— Удивил! Они такие яркие, потому что это огромные раскаленные газовые шары. В центре каждой звезды частицы водорода ударяются друг о друга, при этом выделяется огромное количество ядерной энергии! — по голосу это была та самая девушка, благодаря которой мы устроили привал.

— Хорошо! А мерцают они почему? — как мне показалось, парень был уязвлен всезнайством девушки.

— Потому что мы смотрим на них сквозь слой воздуха, который все время движется. А сами звезды находятся от нас настолько далеко, что даже от ближайших из них свет к нам идет тысячи, миллионы лет. Некоторых уже и нет, а свет от них мы видим. Еще они вроде как недвижимы, а на самом деле несутся сквозь космическое пространство с колоссальной скоростью.

— Ладно, а цвет? — любопытствовал парень.

— Красные звезды — самые холодные, белые или голубые — самые горячие.

— А вы знаете, что звезды, на которые мы сейчас смотрим, в своем большинстве двойные? Две звезды. Малая звезда вращается вокруг большой, — включился в разговор Юра.

— А размер? — парень и впрямь оказался любознательным.

— Есть звезды-гиганты и «мертвые звезды», их еще называют «белыми карликами». Наше Солнце тоже когда-нибудь угаснет и превратится в белого карлика, — Юра сделал глоток вина и передал бутылку мне.

— А мертвые звезды куда деваются? — не унимался молодой человек.

— Расширяются и превращаются в красных гигантов. А если часть газа развеется в пространстве, тогда получится большое туманное кольцо. Массивные звезды заканчивают свое существование взрывом, их материя сжимается и имеет такую мощную силу притяжения, что поглощает навсегда все, что ее окружает, даже свет, отсюда и черные дыры. — Постаралась удовлетворить любознательность парня «девушка-эксперт по звездам».

У меня кружилась голова, то ли от звезд, то ли от вина, то ли от любви. Выпил я уже достаточно. По телу разливалось тепло. Нужно было остудить свой пыл, потому что увидеть Марину Мирославовну в такое время вряд ли получится. Я напомнил о цели нашей ночной вылазки. Все тоже о ней вспомнили, и мы отправились к реке.

Я нырнул с головой, не раздумывая. То же самое сделал и Юра, он морж, ему не привыкать! За ним Виталик. Аня рассказывала, что он часто тренирует своих каратистов в холодных водах Днепра. Остальные попробовали воду и сразу же отказались от этой затеи. Купались только мы втроем. Если бы я не был влюблен, вода оказалась бы слишком холодной и для меня.

Когда мы вернулись, у костра оставалось всего пару человек. Песен уже никто не пел, да и свет в домиках редко где горел. Я грелся у костра. В домике у Марины Мирославовны было темно.

День 3-й

Оставался один, последний день нашего пребывания на базе. Поэтому, несмотря на ночные гулянья, поднялся я рано. Не настолько рано, чтобы успеть на завтрак, но за все дни это был мой рекорд. Сегодня я решил, что с территории не ступлю ни шагу. Я начал ценить каждую минуту своего нахождения здесь. Шла очередная лекция, и я присоединился ко всем. Лекцию снова читал Форт, но на этот раз у меня был повод остаться. Чуть в сторонке на скамейке сидела Марина Мирославовна. Казалось, она не слушает и не слышит, что говорит ее муж, а просто греется на солнышке. Я устроился на уже знакомой веранде с хорошим обзором. В первых рядах слушателей я заметил Виталия. Он сидел очень прямо, а слушал предельно внимательно. Я уже успел его немного узнать и не отметил в нем каких-нибудь явных отличительных признаков или особенностей в связи с его членством в Братстве. Он был таким же, как и мы. Поэтому воодушевление, с которым он слушал Форта, меня несколько удивило. Он превратился в маленького послушного мальчика, который в ожидании жизненно важных наставлений не сводит глаз со своего наставника. Я сосредоточился и повторил попытку уловить смысл того, что звучало. Как и в прошлый раз, это были громкие слова и фразы, слишком общие и абстрактные, связать их воедино не представлялось возможным. Вещал Фортунатэ приблизительно следующее: «Каждому человеку присуще желание возвыситься над обыденной жизнью, возвыситься духовно. Существует один единственный храм, храм, к которому ведут все дороги, и это — храм нашей души. Мы должны отстраивать и почитать его. Каждая душа — это целый мир, незримый, уникальный. Но при всей нашей неповторимости все мы, мы с вами, внутренне связаны и не ведаем об этом. Всех нас объединяет истинная любовь, любовь к мудрости и к истине. Возможно, это для вас станет открытием, но наша душа бессмертна. И помимо мира, в котором мы с вами существуем, есть и иные миры, в которых мы с вами окажемся или уже находимся. Именно поэтому нам необходимо здесь и сейчас развивать добродетели, прислушиваться к внутреннему голосу, искать истину и подлинное знание. У всех нас есть возможность учиться, но не так, как это принято делать сегодня. Мы не должны пребывать в неведении и оставаться невежественными, как это происходит сегодня». И так далее и тому подобное. Эти его речи раздражали меня, я не мог выдержать их более пяти минут. Искать в них какой-то смысл было занятием бесполезным. Все равно что сказать — солнце яркое, оно светит, есть день, есть ночь, ночью темно, а днем светло. Сложно с этим не согласиться. После логичных, наполненных собственными мыслями, сравнениями, аналогиями, причинно-следственными связями и множеством примеров, будоражащих ум и душу, лекций г-жи Марины речи Форта походили на проповедь самозванца. Изъяснялся он короткими, невыразительными, блеклыми по форме, скудными по содержанию предложениями. Часто забывал слова. Его речь прерывалась долгими паузами. Одно и то же повторялось помногу раз. Он говорил обо всем и ни о чем, перескакивал с одной темы на другую, от одного автора к другому. Цитировал он и Платона, и Далай-Ламу, и многих других, но делал это совершенно не так, как его жена. Вставляя отдельные высказывания великих, он совершенно не заботился о своем повествовании, не доводил мысль до конца, резко обрывал на полуслове. Однако все это произносилось с таким мечтательным видом, тихим голосом с придыханием, с устремленным к небу взором, что невольно приходило в голову: вот сейчас, сию минуту он откроет новый закон физики или выведет новую математическую формулу! Но не происходило ни того, ни другого. Оценить дар «мудрейшего» по достоинству у меня снова не вышло, но я не расстраивался. Великолепная Марина, супруга этого странного человека, все еще сидела справа от меня. Солнечные лучи касались ее волос, нежно, не обжигая, согревали лицо, шею, от предплечья спускались к запястью, грели кисть и пальцы рук. Я завидовал солнцу!

Обедал я с аппетитом. Сильно проголодавшись, готов был съесть слона. На обед был вкусно приготовленный дежурными овощной суп, а на второе отличное вегетарианское рагу. Чай в столовой имелся всегда, в любое время и без ограничений. Я выпил две чашки. Г-жа Марина была на месте, как обычно, в окружении своей «паствы», но сегодня я почему-то радовался всему, даже им.

Далее по плану должны были состояться спортивные состязания. Мне хотелось если не участвовать, то хотя бы посмотреть. Наша четверка остановилась возле толпы болельщиков, среди которых бушевали настоящие страсти. На поле проходил волейбольный матч. Уже успели открыть счет. Вела команда старших учеников. Зрелище было увлекательное. Мы простояли там до окончания первой половины игры.

Аня предложила идти дальше, и мы наткнулись на игру в городки. Ребята ловко метали биту по фигурам. Бросил пару раз и Юра, для этого ему пришлось стоять в очереди. Он поразил цель только с третьего раза. В детстве я играл в эту игру во дворе. Только у нас вместо бит и цилиндрических столбиков были палки и консервные банки, и называлась эта игра «в пекаря». Мы прошли мимо двух девушек, играющих в бадминтон. Ими оказались знакомые Юры, те самые, которые ходили с нами ночью купаться. Теперь в свете дня я мог разглядеть ту, что прижималась ко мне в темноте. Вполне себе симпатичная девушка, но о своей несговорчивости я нисколько не пожалел. Юра перекинулся с ними несколькими словами, мы подождали его и двинулись дальше. Впереди кругом стояли зрители, а внутри круга происходило нечто занимательное. Мы подошли ближе и увидели прыгающих через канат людей. Двое крутили его, прыжки начинал один, затем к нему присоединялся следующий и так далее. Смысл игры заключался в том, чтобы набралось наибольшее количество участников, которые совершат максимальное количество прыжков вместе, не зацепив канат. На тот момент было установлено рекордное число — четыре человека и семь прыжков. Виталик, который был тренером каратэ, без лишней скромности блеснул своей физической подготовкой. Прыгал он через канат один и вприсядку. Движения его были похожи на элемент народного танца. Прыгая таким странным образом, на корточках, он подпрыгивал выше, чем все остальные. Ему удалось произвести впечатление и на Аню, и на окружающих, потому что зрителей стало куда больше. И тут откуда ни возьмись появилась Марина Мирославовна. Я не видел, как она подошла. Как только Виталий отпрыгал свое, за дело взялась она. Должен признать, у нее была отличная фигура, но прилагательное «спортивная» подошло бы с трудом. Скорее, стройная дамская фигура, тонкая талия, красивая грудь и округлые формы. Ее прыжки были обычными, но не в этом дело. К г-же Марине тут же присоединилась девушка, затем парень, не устоял на месте и Виталик. Через какое-то мгновение через веревку одновременно прыгало уже восемь человек! Казалось, вокруг собрался весь лагерь, люди оживленно считали вслух. Девятый человек вступил в игру, и под общий счет после третьего прыжка зацепил канат. Им аплодировали. Пока Аня мне что-то говорила, я отвлекся и упустил Марину Мирославовну из виду. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Я не мог ее отыскать, ее нигде не было.

С самого утра ощущалось — вечер сегодня будет необычным. У наших учителей, должно быть, что-нибудь припасено на закуску. Чутье не подвело меня. Ужин объявили праздничным, и было бы очень кстати привести себя в порядок. К своему сожалению, ничего подходящего из одежды я в сумке не обнаружил. Ни белых рубашек, ни галстука, ни тем более костюма и кожаных туфель я с собой не брал. Мой стиль одежды, скорее, можно было отнести к походному, что, в принципе, вполне соответствовало обстановке до настоящего момента. Шорты, пара футболок, свитер и джинсы, вот и весь гардероб. Одна светлая футболка все же нашлась. С такой же проблемой столкнулись и мои друзья. Мы-то с Юрой особо не переживали, в отличие от Ани. Ее можно понять, она же девушка.

Мы ожидали Аню возле домика. Вскоре она предстала перед нами во всей красе. Несколько украшений к белому сарафану, и издали его можно было принять за бальное платье. Распущенные русые волосы стали отличным дополнением к наряду. Юра не удержался и одобрительно присвистнул. Аня взяла нас под руки, и мы направились в столовую.

Еще издали я заметил, что освещение в помещении не такое, как обычно. Мы вошли. Вместо отдельных столиков, за которыми мы сидели во время трапезы, теперь посреди зала стоял один длинный стол. Он был празднично убран. Помимо закусок на нем стояли вино, бокалы, горели свечи. Марину Мирославовну я заметил сразу же, ее сложно было не заметить. На этот раз на ней было вечернее платье бордового цвета. Оно подчеркивало красоту ее темных волос. В тусклом, мерцающем освещении ее черты манили, волновали. Место во главе стола занимал Форт. Справа от него сидела жена, слева Тата. Все старшие, включая учеников, были одеты с иголочки, чем разительно отличались от общей массы. Мы заняли свободные места.

Когда все разместились, попросили минуточку внимания. И, как только гул в зале стих и воцарилась тишина, встал Форт. Его некрасивое лицо расплылось в фальшивой улыбке.

— Прежде всего, я хочу поблагодарить всех присутствующих за участие в нашем общем деле! Нас стало больше. Многие из вас здесь с нами впервые. И в связи с этим хочу предложить произнести первый тост кому-нибудь из новеньких. Прошу! Кто желает?

Из-за стола поднялась на вид робкая девушка. Я видел ее прежде в Доме, в одной из групп.

— Я хотела бы сказать, если никто не возражает… — было слышно, как у нее от волнения дрожит голос, — я уже прослушала вводный курс и имею огромное желание продолжать. Мне здесь очень понравилось. Было очень интересно, весело и познавательно! Здесь собрались замечательные люди, у меня появились друзья, много друзей! И думаю, остальные меня поддержат, мне хочется за все это вас поблагодарить! Огромное вам спасибо и низкий поклон!

В зале раздались аплодисменты. В этот момент я смотрел на Марину Мирославовну и успел заметить, что старшие переглянулись и хлопать не стали. Как только девушка закончила говорить, снова встал Форт. Народ уже держал в руках бокалы.

— Замечательный тост, но есть одно замечание, и я хотел бы вас поправить. Простите, как ваше имя?

— Люда, — сдавленным голосом, заметно нервничая, произнесла девушка.

— Прекрасное имя!

Теперь Фортунатэ обращался ко всем присутствующим.

— Так какую же ошибку допустила Людмила, кто скажет?

Старшие ученики все, как один, сидели с довольными, знающими ответ лицами. Остальные пребывали в недоумении.

— Хорошо, не буду задерживать! Вы, Людмила, сказали: «Спасибо вам», а нужно было сказать: «Спасибо всем нам»! Чувствуете разницу? — все то время, пока Форт говорил, старшие одобрительно кивали головами.

Все снова зааплодировали, раздался звон бокалов, а Людмила, вздохнув с облегчением, села на место.

Вдруг в зале зазвучала музыка, вальс. Только теперь я заметил в углу музыкальный центр. Возле него стояла девушка Лидия. Ее я заметил еще во время вчерашнего вечера юмора. Виталий сказал, что она музыкант и читает лекции в одной из групп. Я обратил на нее внимание, потому что она была красива, но главное, что меня привлекло, в ней точно так же, как и в Юле, просматривалось очевидное сходство с г-жой Мариной. Если бы не Виталик, я принял бы эту девушку за ее дочь.

Тот самый Валентин, которого я каждый раз видел на вводных курсах, демонстративно поднялся, вышел из-за стола и подошел к Марине Мирославовне. Весьма галантно, с поклоном, он пригласил ее на танец. Музыка зазвучала громче. Теперь не только мое, но и всеобщее внимание было приковано к этой паре. Валентин вывел свою даму в центр зала. Их руки соприкоснулись, ее локоть лег на его предплечье, его рука чуть коснулась ее спины. Голова гордо вскинута, спина прямая. В такт чувственной музыке он делает первый шаг, расстояние между их телами становится минимальным. Их движения зеркальны, грациозны, сдержанны. Они начинают легко вальсировать. Невозможно было определить, кто ведет. Я смотрел на них затаив дыхание. Я ревновал, как никогда, но не мог отвести глаз. Смотреть на них мне было и сладко и больно. Казалось, эта женщина превосходна во всем, умна, стройна, красива и изысканна! Когда музыка стихла, Валентин поднес руку г-жи Марины к губам и под громкие аплодисменты сопроводил к ее месту.

Не прошло и минуты, как очарование вальса было нарушено громким и зажигательным рок-н-роллом, под звуки которого все тут же сорвались с мест и пустились в пляс. Я оставался за столом, в ушах у меня до сих пор звучала прекрасная мелодия. Уже пару раз какие-то девицы пытались затащить меня в круговорот танцующих. Я даже не взглянул на них. Я не заметил, куда подевались Аня с Виталиком. Возможно, они поддались всеобщей танцевальной эйфории. Юра сидел со своей новой знакомой и ее подружкой. Мне нужен был воздух. Не оглядываясь и не смотря по сторонам, я устремился к выходу. Сквозь музыку до меня донесся звонкий смех Марины Мирославовны. Не узнать его я не мог.

Ни свежий воздух, ни вечерняя прохлада не могли привести меня в норму. Со мной творилось что-то необъяснимое. Мне было больно. В этот момент я готов был быть, кем угодно, и делать, что угодно. Если нужно, я буду ходить в Дом Братства, слушать лекции ее мужа или девочек, участвовать, в чем скажут, если нужно буду прыгать через веревку и участвовать в конкурсах, выходить на сцену, только бы быть рядом с ней. Ради того ее взгляда, которым она одарила своего кавалера во время танца и которым она смотрит на остальных своих учеников, я был готов на все! Я хотел так же танцевать с ней, так же целовать ее руки! Всеобщее веселье продолжалось и было в самом разгаре.

Ни в одном из домиков не горел свет, все до единого человека находились на этом вечере. А я, я просто не мог там находиться. Сейчас я не выдержал бы ничьего общества, никаких расспросов и никаких разговоров. Я влез в комнату через окно и, не включая свет, рухнул на свою кровать. Уткнувшись в сырую наволочку, я зарыдал.

Отъезд с базы был запланирован на утро. Как ни странно, я проснулся бодрым, в прекрасном настроении. К девяти часам все домики были готовы к сдаче. А в десять мы уже сидели в автобусе. Единственное, о чем я хотел бы упомянуть в связи с этим ничем не примечательным днем, это об одном ритуале или, скорее, традиции. Час в ожидании транспорта мы провели на уже полюбившейся за эти дни поляне. Кругом оживленно болтали, все разговаривали со всеми. Так часто бывает. Обычно люди начинают ощущать острый голод, когда блюдо уже съедено. Так и здесь, все только перезнакомились, а уже нужно уезжать. Единственный обладатель гитары и исполнитель обширного песенного репертуара Братства, Иван, сидел со своим инструментом на пеньке. То и дело кто-нибудь просил его что-нибудь сыграть или позаимствовать гитару. Ваня не давал, только улыбался в ответ. Когда за воротами показался первый автобус, он вышел в центр поляны, а все старшие, включая Марину Мирославовну, образовали круг и взялись за руки. Остальные последовали их примеру, круг расширялся. Я не успел опомниться, как на моем плече лежала чья-то рука, а свою я уже держал на плече оказавшейся рядом Юли, нашего лектора. Все стояли, обнявшись, и под первые знакомые каждому аккорды начали раскачиваться из стороны в сторону. Эту песню, действительно, знали все. Как только отзвучало вступление, все дружно запели. Слова доносились отовсюду, пели слева и справа от меня, сзади и напротив, пели слаженно и проникновенно. Я слышал эту песню тысячу раз, когда-то даже сам исполнял ее под гитару, она мне нравилась, но никогда в жизни я не испытывал ничего подобного. У представительниц слабого пола глаза были на мокром месте, и в то же время на их лицах играла улыбка. На словах «кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят…» я посмотрел на Марину Мирославовну. Она пела вместе со всеми, ни на кого не глядя, ни за кем не наблюдая, ее взгляд был устремлен ввысь.

Оказавшись дома, я сразу поставил диск с альбомом Бориса Гребенщикова «Десять стрел». Песня «Город» в нем была последней, под одиннадцатым номером.

Почти все лето я провел на море. Вначале я отдыхал с родителями, потом с друзьями. Время от времени у меня случались несерьезные и весьма непродолжительные отношения с девушками. Я проводил с ними время, но не был влюблен ни в одну из них. Если я скажу, что не думал о Марине Мирославовне, то солгу. Причем воспоминания могли нахлынуть в самый неподходящий момент. И каким бы абсурдным это ни показалось, но несколько раз я испытал даже нечто напоминающее чувство вины из-за того, что был не один.

Читал я запоем. Когда в руки попадалась хорошая книга, мне никто не был нужен. Накануне я обгорел на солнце, и о загаре мне было больно даже думать. Я не пошел на пляж вместе со всеми, а остался в номере. В поисках очередной книги я разгуливал по пространству интернета и наткнулся на «Историю масонства». Погрузившись в историю тайных обществ, я не заметил, как пролетело время и вернулись друзья. Я как раз остановился на том, что в Ордене вольных каменщиков самопознание называлось «работой над диким камнем», где «дикий камень» символизировал человека, погрязшего в плотских страстях.

VI

Начались занятия в университете, и это был мой четвертый курс. Я только настроился на учебу и вернулся к прежнему режиму, от которого уже успел отвыкнуть, как всего один звонок Ани выбил меня из колеи и перевернул все с ног на голову. Я даже подумал, что она меня разыгрывает, но она была так взволнована и убедительна, что я оставил все сомнения. Она позвонила и сказала, что сегодня в университете вывесили расписание занятий на семестр, и, когда она его изучала, увидела имя и фамилию преподавателя, о котором в прошлом году я прожужжал ей все уши, а именно: Белоус Валерия Викторовна! И на следующей неделе, в среду, у них с ней первое занятие! Мне все еще верилось с трудом. Я тихонько положил трубку и попытался понять, что со мной? Об истинном положении дел говорит самая первая реакция. Так вот, первое, что я почувствовал, была эйфория. Это уже потом включилась голова и начались размышления.

Отрицать было бессмысленно, все то время, пока я держал трубку в руках, я радовался как младенец. Но вот незадача, если бы это случилось годом ранее. А теперь… мое сердце было занято. Все лето я с нетерпением дожидался одного — встречи, только другой, и был серьезно настроен на прилежное ученичество в Братстве. Я планировал чаще бывать в Доме, не пропускать лекций своей группы и, возможно, принять участие в каком-либо деле. Быть может, я чересчур впечатлительный и во время каникул начитался Бог весть чего, но я хотел узнать то, что, на мой взгляд, было от меня сокрыто. Ну, лекции по философии, ну, группы, а если пройти все уровни, что дальше? Каковы перспективы? Стать помощником Марины Мирославовны? Дежурным? Обучаться и тоже читать лекции? Нет, должно быть что-то еще. В свое время я задал этот вопрос Ане, и теперь сам искал на него ответ. Мне до сих пор было невдомек, какова основная цель Братства и кто за всем этим стоит.

Отныне я появлялся в Доме регулярно. Я по-прежнему посещал обе лекции Марины Мирославовны по средам и пятницам, а также свою лекцию по четвергам. Кроме того, я променял свой любимый кинотеатр на еженедельные кинопоказы в Доме Братства. Каждое воскресенье в семь вечера в общем зале устраивался домашний кинотеатр. Демонстрировался какой-нибудь художественный фильм из киноколлекции, заявленный в расписании. Смотреть могли все желающие из любых групп. Фильмы, которые я посмотрел, мне понравились. Как правило, это было интересное и качественное кино с соответствующим Братству идеологическим контекстом. В коллекцию отбирались «вкусные» фильмы, глубокие и нравственные, они брали за душу и взывали к осознанию затронутых в них тем. Эти фильмы делали меня лучше, ну, или мне так казалось. Каждым просмотренным фильмом я пополнял и свою собственную фильмотеку.

Всякий раз после занятий с Валерией Викторовной Аня звонила мне и с воодушевлением пересказывала чуть ли не всю лекцию. Я уже понял, что она в восторге и от преподавателя и от предмета, но мне было неясно, почему содержание лекций разительно отличалось от того, что слушал я на своем курсе. Каждый раз я удивлялся услышанному, как будто это был совершенно другой предмет! Не было никаких отечественных постмодернистов, а были именитые зарубежные авторы, произведения которых анализировались интереснейшим образом, а именно: методом психоанализа. Аня перечисляла мне всех авторов и все художественные произведения, которые разбирались, многие мне были не знакомы. Сразу вспомнилась «Игра в бисер», было бы здорово разобрать и проанализировать данное произведение!

Аня уже несколько раз зачитывала свое расписание и предлагала мне пойти на лекцию Белоус с ней, в составе их группы. Лекция читалась всему факультету. Аня предлагала сесть сзади, в конце аудитории, где, по идее, Валерия Викторовна не должна была меня заметить. Каждый раз я предварительно соглашался, но в самый последний момент отыскивал какие-нибудь причины, чтобы не ходить. Я и сам не мог объяснить, что происходит. Мне не терпелось войти в аудиторию, но я боялся. Чего именно, я не знал. Может, забытого чувства? Может, настоящего? Сейчас мне было спокойно и комфортно, и что-то внутри меня подсказывало, что покой мой будет нарушен.

Из рассказов Ани я пришел к выводу, что в программе и в самом преподавателе произошли явные перемены, и я жаждал в этом убедиться воочию. Чему быть, того не миновать! Я предвкушал и томился ожиданием. Я еще не знал, что именно изменилось в Валерии Викторовне, но нечто изменилось и во мне самом. И это нечто придавало мне сил и уверенности, я уже не был желторотым птенцом. Теперь я состоял в Братстве.

Был вечер среды. Каждую неделю в это время я находился в актовом зале одного из столичных колледжей, где проходили лекции г-жи Марины. До сегодняшнего дня я не пропустил ни одной. Но в эту среду, вопреки обыкновению, я направился к зданию своего университета. У входа я сразу же заметил Аню, она ждала меня. Дальше мы пошли вместе. Была перемена, преподавателя в аудитории еще не было, поэтому мы беспрепятственно заняли места на галерке. Валерия Викторовна зашла сразу же, как только прозвенел звонок. Она приветливо со всеми поздоровалась и прошла за кафедру. У нее в руках был все тот же портфель, она достала из него бумаги, и лекция началась.

Около двух лет прошло с нашей последней встречи, и Валерия Викторовна действительно изменилась. Я это заметил сразу же, еще до того, как она произнесла первые слова. Она стала старше. Нет, выглядела она точно так же, молодо и соблазнительно, но стала мягче и мудрее. Как я это определил? Об этом свидетельствовал ее взгляд: высокомерие сменилось уважением. Она больше не считала студентов детьми, а обращалась к молодым коллегам. Лекция началась, и все мои заочные выводы подтвердились. Изменилась сама манера изложения материала. Когда Валерия Викторовна преподавала у нас, складывалось впечатление, что она упражняется в ораторском мастерстве, которое ей понадобится в скором будущем при получении степени. Теперь же все ее внимание было направлено на студентов. Она делилась знаниями и учила, она говорила им и для них. От нарочитой демонстрации своей эрудиции и превосходства над молодыми умами не осталось и следа. И как ошибалась Аня, предполагая, что Валерия Викторовна может не заметить кого-нибудь из студентов в аудитории. Она смотрела на каждого, ее внимательный и требовательный взгляд жаждал отклика на высказанные ею мысли. Меня не спасли даже широкие плечи сидящего впереди парня. Низко склонившись над тетрадью, я делал вид, что конспектирую, точнее, иногда делал вид, а иногда действительно записывал. В какой-то момент я почувствовал, я ощутил это всем своим существом — на меня смотрят. В конспекте значилась тема этого занятия: «бессознательное психическое в творческом процессе». Я вглядывался в эти слова, не поднимая головы. Мне ужасно хотелось впиться в нее взглядом, но я этого не сделал. Все оставшееся время я так и просидел, уткнувшись в тетрадь. Валерия Викторовна попросила записать, и я записал вместе со всеми: «вся наша психическая деятельность протекает в двух направлениях, имеет два вектора: вектор рационализации, который ориентируется на реальность, и вектор спонтанной активности воображения, который опирается на «принцип получения удовольствия». Когда я дописал «принцип получения удовольствия» и поставил точку, меня бросило в жар. Тело зажило своей отдельной жизнью и уже не слышало никаких разумных доводов, которые пыталась сообщить ему моя голова. В такие моменты у меня краснели уши. Вот и сейчас помимо моей воли они обрели пунцовый окрас. Второй вектор Валерия Викторовна решила рассмотреть более подробно. В результате мы обозначили творчество как высшую и наиболее сложную форму психической деятельности, которая отражает действительность на специфическом языке. Со специфическим языком у меня была всего одна ассоциация, на таком языке я говорил с теми, в кого был влюблен. Специфическим языком для меня был язык любви. Когда я был влюблен, вокруг меня все становилось иным, не таким, как раньше. Но речь велась о языке искусства.

Уже не в первый раз за эту лекцию звучал термин «бессознательное». Подводя итог всему сказанному, Валерия Викторовна просила отметить, что раскрыть своеобразие языка искусства без обращения к проблеме бессознательного невозможно. После чего задала вопрос аудитории, знает ли кто-нибудь из присутствующих, что такое сублимация. Репликой с места додумался блеснуть парень, который сидел прямо передо мной. Вот тут-то я и оказался под прямой угрозой быть замеченным. Его высказывание оказалось более чем примитивным, цитирую: «Это когда художник рисует картину, а перед ним обнаженная женщина»! О Боже, то «принцип получения удовольствия», теперь «обнаженная женщина», похоже на вселенский заговор! В аудитории, понятное дело, раздались смешки. Валерия Викторовна посчитала нужным напомнить, что обнаженные женщины перед художниками зовутся натурщицами. Но сочла ответ почти правильным, так как в приведенном примере художник как раз и направляет энергию своих инстинктов на другие цели, а именно: на создание произведения искусства. Говоря это, она продолжала смотреть в мою сторону, ведь автор реплики сидел передо мной. К счастью, прозвенел звонок. Я затерялся среди студентов и вышел из аудитории в общем потоке. У Анюты по расписанию была еще одна пара, мы с ней остановились у окна, положили свои вещи на подоконник и начали делиться впечатлениями. Мы еще не успели ничего толком обсудить, как по коридору раздался стук каблуков. Не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, кто это. Мы, как по команде, замолчали. Неожиданно быстро для меня Аня накинула пальто, схватила с подоконника свою сумку, шепнула мне на ухо: «Вечером созвонимся», — и была такова. Я обернулся и увидел Валерию Викторовну. Она стояла напротив двери с табличкой «Кафедра зарубежной литературы» и смотрела прямо на меня. Я сделал три шага и оказался возле нее. Она молчала. Я должен был что-нибудь сказать. И у меня вышло довольно странное приветствие: «Здравствуйте, вы меня помните? Мой любимый писатель Герман Гессе. Не хотите ли как-нибудь сходить со мной на лекцию по философии?». Она улыбнулась. Именно эту улыбку я уже видел однажды, от нее во мне все переворачивалось и тогда, и сейчас.

По подсчетам Валерии Викторовны, я вроде бы должен был уже окончить университет. Она призналась, что была весьма удивлена, увидев меня на своей лекции. Думала, что у нее дежавю, и спросила, не брал ли я академического отпуска. Я уверил ее, что не брал и не переводился на другой факультет, просто она ошиблась на год, я только на четвертом курсе. Но вопросительное выражение не исчезло с ее лица. Тогда я объяснил, что в этой группе учится моя девушка. Да, я почему-то так и сказал: «моя девушка». Но тут же добавил, что истинная причина моего визита — это желание видеть ее, Валерию Викторовну, сильное желание. Произнести эти слова мне было очень трудно, и я сам не знаю, как у меня это в итоге получилось. Я тут же добавил, что мне очень понравилась лекция. На этом наш разговор закончился. Валерия Викторовна скрылась за дверью кафедры, но перед этим сказала, что будет рада видеть меня у себя на занятиях и впредь.

Все былые чувства вновь ярко вспыхнули во мне. В моем теле вдруг появилось столько энергии, что я не знал, куда ее выплеснуть, и отправился домой пешком. Я и сам не заметил, как прошел пять остановок! А вечером мы созвонились с Аней, и я в мельчайших подробностях рассказал ей, что происходило после ее ухода.

Теперь я посещал вводный курс Марины Мирославовны только по пятницам, среда принадлежала Валерии Викторовне. В Дом я ходил по расписанию, по четвергам, а книги читал все больше из списка университетского курса по зарубежной литературе, которого у меня в свое время не было. Валерия Викторовна выделяла меня среди остальных. Каждый раз она приветствовала меня. Но, помимо дружелюбия, в ее взгляде было и что-то еще, то, от чего каждый раз голова шла кругом. Я было подумал, что мне это кажется, и попросил Аню понаблюдать. Я не ошибся, мне не показалось, Аня тоже это заметила. Она сказала, что Валерия Викторовна со мной флиртует. Я был вне себя от радости и начал готовиться к ее занятиям тщательнее, чем к своим предметам по университетской программе.

Одна из лекций Валерии Викторовны была посвящена творческому процессу, а именно: процессу написания романа. Эта лекция запомнилась мне больше, чем остальные. Во-первых, она была довольно проста для понимания, а во-вторых, Валерия Викторовна говорила в ней о себе. А меня интересовало все, что было связано непосредственно с ней. Я знал, что она пишет. Сравнение, к которому она прибегла, было несколько необычным. Творческий процесс она сравнивала с беременностью, а окончание работы над романом с оргазмом!

— Множество идей существует в нашем бессознательном. В тот момент, когда одна из них прорастает в предсознании, фиксируется наша беременность. Далее зародыш следует вынашивать по всем правилам и срокам. В процессе делаются заметки, наброски, плод растет, развивается и обретает некую форму, но еще остается внутри. Во время родов плод выходит наружу, изливаясь на бумагу. Когда текст появляется на бумаге, возникает потребность дать ему имя, как-то его назвать. Тогда автор берет своего младенца на руки, окидывает созданное взором и представляет его целой самостоятельной единицей. Заглавие становится ключом к формированию характера и личностных качеств главного героя. А дальше растить, взращивать. И когда все выписано, все сказано, на смену беспрерывной творческой активности приходит приятная усталость и умиротворение. Затем наступает период восстановления сил, когда нужно усиленно питаться творениями других, наполняться для новых идей и замыслов.

У меня разыгралось воображение, и я попытался представить ту нежность, которую, должно быть, испытывает мужчина к своей женщине, к женщине, которая носит его ребенка, не творческого, а реального, конечно же. Но фактическому зачатию предшествует определенный процесс, когда мужчина… Я решил срочно переключить свои мысли на что-нибудь другое. Я приложил все усилия, чтобы всецело сконцентрироваться на профессиональном аспекте излагаемого преподавателем материала. Валерия Викторовна как раз диктовала список литературы, воспользовавшись которым желающие могли бы ознакомиться с существующими трудами и размышлениями, определениями и классификациями художественного творчества более подробно. Помимо трудов Фрейда и Юнга как основных источников по данной теме, был назван и один из диалогов Платона, «Федр». Услышав это имя, я насторожился.

— Во-первых, этот диалог считается шедевром художественной прозы Платона, это выдающееся произведение мировой литературы. Остроумие, красота стиля, образность, философия. Уже только поэтому его стоит читать. Во-вторых, внимание, одна из частей посвящена речам о любви. Причиной и источником творческого акта, особым видом вдохновения у Платона является одержимость, исступление, неистовство. Один из видов одержимости дарован художнику высшими божественными силами. Это эротическая, или любовная одержимость.

Ну вот, теперь любовная одержимость! Марина Мирославовна ничего подобного в связи с Платоном нам не рассказывала. Пока что я не знал, как это увязывается с художественным творчеством, и вообще причем здесь оно, но это словосочетание я запомнил. А тем временем Валерия Викторовна продолжала.

— Эрос ведет в мир божественных идей, к высшей красоте, окрыляет душу. Кстати, из всех одержимостей для творческого процесса наиболее благоприятной является именно любовная одержимость. И запомните, гениальные творения, как правило, создаются инстинктивно, бессознательно. На этом, пожалуй, мы закончим. В заключение только скажу — пишите. Да, и если у кого-то уже имеются свои работы, приносите, с удовольствием их посмотрю. Всего доброго и удачи вам в творческом процессе.

Вот с этим у меня всегда были нелады, я испытывал муки, когда в школе предстояло писать сочинение. Как только я не изощрялся, чтобы составить нужное количество предложений, за которые мне поставили бы удовлетворительную оценку. Как правило, в моих сочинениях не было ни одной собственной мысли, я всегда старательно до неузнаваемости переделывал предложения из хрестоматии. Поэтому с тех еще времен я был уверен, что ненавижу писать. Исключение составляла только одна написанная мной вещь. Когда мне было пятнадцать лет, я без памяти влюбился в свою вожатую. Это была самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Первое чувство самое чистое, самое красивое и никогда не забывается. И вот спустя некоторое время после расставания, которое было для меня невыносимым, наступил этот самый, описанный Валерией Викторовной момент — чувства требовали выхода и вылились в слова. Это был именно момент, и я помню все детали его зарождения. Я возвращался домой с учебы. Зима была в самом разгаре, снежная и холодная. Я ехал в троллейбусе, окна которого были покрыты плотными морозными узорами. Сквозь них ничего не было видно. Чтобы следить за дорогой и не пропустить свою остановку, нужно было или выглядывать через открывающиеся двери, или расчистить уже проделанный кем-то ранее, но уже успевший снова замерзнуть кружочек на стекле. Я снял перчатки, и от тепла моей ладони замерзшее стекло начало оттаивать. Мы как раз проезжали автовокзал. Я разглядел надпись, снег сугробами лежал на огромных фигурных буквах. Перед зданием парковались машины, люди туда-сюда сновали через входные двери с сумками и чемоданами. Все это я видел, как в замедленной съемке и очень отчетливо. В это время ко мне пришли слова. Сложно объяснить. Не то чтобы я увидел всю структуру и объем своего будущего сочинения, нет, но я точно знал, что напишу его! Как будто я был на него запрограммирован, во мне жил код, в котором было зашифровано мое признание в любви. Троллейбус еле плелся по заснеженной трассе, автовокзал остался позади, а я сгорал от нетерпения и желания очутиться в своей комнате, нажать кнопку ноутбука и приступить к работе. Это было странно и непривычно для меня. Я нисколько не выдумываю и не преувеличиваю, все было именно так, как я описал. Ни на минуту не отвлекаясь, я отправился к себе, и как только засветился монитор, я напечатал первое слово, а дальше слова полились рекой. Это был единственный случай, когда мне не нужно было вымучивать предложения. Я только и успевал стучать по клавишам. В результате работа получилась небольшой, но это был самый длинный текст, который я когда-либо писал. И дело не в количестве страниц. Это было мое самое искреннее и самое пылкое признание в любви. Когда я закончил писать, мне казалось, что вся энергия, которая во мне имелась, перекочевала в написанные страницы и пылает теперь страстью в каждом слове. Тогда я был уверен, что делаю это для нее, единственной. Но со временем понял, насколько то, что я написал, было необходимо мне самому. Мое чувство, о котором мне хотелось кричать, должно было найти какой-нибудь выход и отыскало его в этом сочинении. Я даже сдал его в типографию. Получилось что-то вроде рассказа, с заглавием и в обложке. Я никому его не показывал.

Я еле дождался следующей среды, а на перемене подошел к Валерии Викторовне и положил тоненькую голубенькую книжицу на край стола. Она сразу же взяла ее и опустила в свой портфель. В том, что история моя будет прочитана, сомнений не было. Я не рассчитывал кого-то этим поразить, данная работа имела ценность, прежде всего для меня. В художественном плане это была довольно незрелая вещь, по-детски наивная и неумелая. Я это прекрасно понимал. Поэтому высокой оценки своего труда от настоящего писателя не ждал. Но само ее внимание к чему-то очень важному для меня, сокровенному, созданному мной было очень приятно.

На следующее утро, когда я еще спал мертвым сном, раздался телефонный звонок. Долгое время я не мог сообразить, откуда доносится этот звук. Наконец я нащупал трубку, что-то в нее промычал. На другом конце провода послышался бодрый голос Валерии Викторовны. Я как ошпаренный подскочил на месте. Сон как рукой сняло. Быть этого не могло! Она извинялась за столь ранний звонок! По всей видимости, меня выдал мой сонный голос. Я собирался уверить ее, что ничего страшного и я безумно рад… но меня опередили. Валерия Викторовна говорила быстро, сказала, что прочла и ей понравилось, что у меня, безусловно, талант, и что я во что бы то ни стало должен писать. Затем добавила, что вот, собственно, за этим и звонила. Я было хотел что-нибудь вымолвить в ответ, но она пожелала мне приятного дня и повесила трубку. Я залез обратно под одеяло. Настенные часы показывали шесть утра. Никогда еще не просыпался в такую рань. Но мне уже было не до сна. Теперь я знал ее номер телефона, он у меня высветился на определителе. Но откуда у нее мой? Да, я же все предусмотрел — вложил в книжку визитную карточку. Признаться, я не ожидал этого звонка. Я и предположить не мог…

Я не настолько наивен или тщеславен, чтобы не понимать, что Валерия Викторовна считает своим долгом поддерживать и поощрять любые начинания своих учеников. Поэтому, конечно же, я не принял ее слова всерьез и, конечно же, не уверовал в то, что поприще писателя ждет меня с распростертыми объятиями. На будущее у меня были несколько иные планы. Но вряд ли Валерия Викторовна кому-либо из учеников звонит в шесть утра, да и вообще звонит. Это я понимал. Ее звонок потряс меня, со мной начало твориться что-то невообразимое. Я ни на чем не мог сосредоточиться и не знал, чем мне заняться. Тогда я решил попробовать написать что-нибудь еще!

В следующую среду я ожидал Валерию Викторовну под дверью ее кафедры. В коридоре, как обычно, не было света. Я был этому рад, потому что держал в руках огромный букет из свежих роз и мне не хотелось привлекать к себе внимания. Прозвенел звонок. Ее я заметил еще издали. Мое дыхание сразу же сбилось, и восстановить его никак не получалось. Она шла, о чем-то задумавшись. Букет я попытался спрятать за спиной, но у меня ничего не вышло из-за его величины. Оставалось уповать на мрак в коридоре. Увидев меня, Валерия Викторовна обрадовалась, задумчивость сразу же исчезла. Она отперла дверь, включила свет и пригласила меня войти. Еще некоторое время я топтался в коридоре, не решаясь сделать ни шагу. Она позвала меня снова:

— Александр, где вы там?

Я решительно ступил за порог и направился прямо к ней. Только теперь Валерия Викторовна увидела цветы и ахнула. В светлом кабинете они и впрямь смотрелись здорово. Она взяла букет в руки, и лепестки роз коснулись ее лица. Она прижала цветы к себе и вдыхала их аромат. Дверь отворилась, вошла пожилая женщина, кто-то из преподавателей. Не замечая меня, она тут же принялась расспрашивать, что за повод и не пропустила ли она важного события в жизни коллеги. Тогда Валерия Викторовна указала на меня.

— Да уж, таких цветов мне не дарили даже на свадьбу!

Я был ужасно смущен и в то же время горд. Я направился к двери, но она остановила меня.

— Саша, присядь за мой стол пока, мне нужно не более десяти минут, и пойдем. Или ты спешишь?

О Боже, конечно же, я никуда не спешил! Я сел за стол, на котором лежали цветы и стоял портфель Валерии Викторовны. Это означало, что я буду иметь счастье проводить ее домой. Мне хотелось находиться рядом с ней как можно дольше. Валерия Викторовна вышла, а я боялся, что явится еще кто-нибудь из ее коллег. Тогда я буду вынужден как-то объяснять свое здесь присутствие. Мне было неловко. Вошла девушка, блондинка, слишком молодая для преподавателя. Я подумал было — студентка, но очень уж уверенно и по-хозяйски она направилась в подсобку. Проходя мимо меня, она без всякого смущения остановилась и, не скрывая своего любопытства, принялась разглядывать то меня, то букет. К счастью, вернулась Валерия Викторовна.

— Что, нравится? Мне тоже! Знакомьтесь, это Александр, мой талантливый студент. Ну а нашу Люсю ты, наверное, знаешь.

Я не знал, но был наслышан. Значит, это была та самая лаборантка, на которую жаловались все студенты. Ходили слухи, что она дерзкая, грубая и что у нее невозможно получить указанных преподавателем лабораторных материалов. Но сейчас со мной она была весьма любезна.

— Очень приятно, Александр-р, — она как-то странно, как будто на что-то намекая или на что-то указывая, растянула последнюю букву моего имени, — а в честь чего цветы, Валерия Викторовна?

Люся кокетничала, манерничала, и не знаю, сколько еще это продлилось бы, но Валерия Викторовна перевела разговор в рабочее русло, и они отправились в подсобку искать ксерокопии, которые та должна была подготовить для нее. Я слышал, как Люся предлагала поставить чай. Валерия Викторовна сказала, что спешит и поэтому чай переносится на следующий раз. Я обрадовался, значит в скором времени я останусь с ней наедине, но не тут-то было, за нами увязалась Люся.

Когда мы вышли из лифта, вестибюль был пуст. Казалось, в университете, кроме нас и охранника, никого не осталось. На выходе он принял от Валерии Викторовны ключ от аудитории, в которой она проводила занятие, и поинтересовался, с чем ее поздравлять. Она засмеялась и ответила, что и сама пока что этого не знает. Мы вышли на улицу, я шел рядом с Валерией Викторовной, и мне не верилось, что все это действительно со мной происходит. Я боялся, что сейчас проснусь, и все исчезнет. Но Валерия Викторовна не исчезала, а я по-прежнему был подле нее. Я наслаждался, несмотря на то, что моя новая знакомая Люся тараторила без умолку. Мне доверили нести портфель, он оказался довольно тяжелым. Я держал его как нечто драгоценное. Хоть мы и не разговаривали, я понимал, что мое внимание и взгляд не ускользают от Валерии Викторовны. Люся звучала как фон, но сосредоточена Валерия Викторовна была на мне, я это чувствовал. Так, втроем, мы дошли до метро. На станции мы стали прощаться. Валерия Викторовна сказала, что живет за городом, ей нужно проехать всего две остановки, а дальше ее встретят. Я был настолько счастлив, что меня даже не смутили слова о некоем встречающем, кем бы он ни был. Как только Люся оставила нас, я был приглашен Валерией Викторовной к ней в гости в выходные. Всю дорогу домой я повторял про себя ее адрес.

В воскресенье я встал ни свет ни заря, но чувствовал себя выспавшимся и бодрым. На вечер у меня была запланирована встреча, о которой я думал и которую представлял полночи. По такому случаю я даже собирался пропустить сегодняшний видеопоказ в Доме.

Я вышел из автобуса и оказался на перекрестке. В руках у меня был пакет, который я всю дорогу оберегал от пассажиров, а теперь от ветра. Дул сильный ветер, а то, что находилось внутри, имело довольно хрупкую природу. Все, кто вышел со мной из автобуса, разбрелись в разные стороны, и теперь мне не у кого было спросить дорогу. Я решил идти прямо и не ошибся. Через два квартала я узнал многоэтажный дом, который мне в точности описала Валерия Викторовна. Он был один такой на всю округу. Значит улица, по которой я шел, и была центральной. Отыскать парадное не составило труда, оно оказалось последним. Я взбежал на второй этаж, а вот в какую дверь звонить, не знал. Две квартиры были без номеров. Тогда я позвонил в ту, что была ближе ко мне. Открыл парень, на вид мой ровесник. Я подумал, что ошибся, и хотел уже было извиниться, но он пригласил меня войти.

— Я Артем. А ты Александр? Наслышан, проходи! Валерия Викторовна сейчас выйдет. Давай, я отнесу! — он взял у меня пакет.

Как только Артем скрылся из виду, из комнаты навстречу мне вышла Валерия Викторовна. Дома она выглядела точно так же, как и в университете. Яркий макияж, яркая помада, волосы собраны в хвост, короткая юбка.

— О, привет! Тема, ты где? Вы уже познакомились? У нас в семье пополнение, теперь у тебя есть братик.

Мы зашли на кухню, Артем был там. На столе уже красовалась моя орхидея.

— Да, я уже понял, — он улыбался, мы снова пожали друг другу руки.

— Какая красивая, — Валерия Викторовна подошла к столу, взяла орхидею в руки, перенесла ее на подоконник и, склонившись над цветком, принялась его рассматривать. Когда она повернулась, Артема уже не было на кухне, он ушел к себе. Валерия Викторовна подошла ко мне почти вплотную, дистанция между нами была настолько мала, что мне не составило бы труда нарушить ее одним движением. Она смотрела на меня, не отрываясь, изучающе, с улыбкой. Я отступил и отвел взгляд в сторону, о чем в ту же секунду пожалел. Но момент был упущен.

— Я сейчас со стола приберу и будем чай пить, хорошо? — в ответ я только и смог, что кивнуть. — Тема, где ты там? Покажи пока Саше мой кабинет!

Вслед за Артемом я отправился в комнату, из которой недавно вышла Валерия Викторовна. Как я и предполагал, книг было полно. Артем уселся за стол, на мониторе тут же появилась заставка какой-то игры. У меня была возможность осмотреться. Я пробежался взглядом по корешкам. Огромную часть книжного шкафа занимала отечественная литература. Очень много зарубежной классики. Мне в этом смысле повезло, в моем доме была огромная библиотека. Ее собрали мои родители, родители моих родителей и еще два колена. Сколько себя помню, этот кладезь знаний находился в полном моем распоряжении. Я многое успел прочесть. Но у меня имелся и свой собственный книжный шкафчик, который пополнялся мною регулярно. Поэтому мне было с чем сравнивать. Вскоре я наткнулся на кое-что общее, причем не только по автору, но и по изданию. Взгляд упал на толстую книгу в желтой обложке — Хемингуэй «Избранное». У меня дома была точно такая же. Я вспомнил, как несколько раз начинал ее читать, но осилил только будучи студентом. В то время, как, впрочем, и до сих пор, меня смущало количество алкоголя, которое выпивали герои его романов. Я не мог погрузиться в повествование полностью из-за чувства дискомфорта. Как только дело доходило до выпивки, а она у автора присутствует чуть ли не на каждой странице, я начинал раздражаться, и это мешало цельному восприятию произведения. Вино выпивалось бутылками, стаканами, коньяк «пять звездочек» или тысяча восемьсот одиннадцатого года и рюмками и стаканами, шампанское из больших бутылок, пиво, виски, вермут, перно (зеленоватый суррогат абсента), марсала, капри и так далее. Распивались эти напитки со священником, с врачами, с офицерами, с женщинами, с друзьями и знакомыми. До завтрака, к обеду, на ужин и после. В кафе, бистро, ресторане, отеле, в госпитале — до желтухи! Желтуха у главного героя в «Прощай, оружие!» была следствием злоупотребления спиртным во время лечения в военном госпитале! А до этого была «Фиеста» с ее масштабной и беспрерывной попойкой. Так вот, когда я начинал читать Хемингуэя, мой желудок начинал бунтовать. Я физически начинал ощущать недомогание, тянущую боль и жжение в животе. Пришлось отложить чтение до лучших времен. Умом я понимал, что в произведениях Хемингуэя есть нечто, до чего мне не позволяют добраться мои принципы, и я об этом сожалел. Я пытался себя уговорить, подумаешь, алкоголизм, довольно распространенное явление. А книги на то и книги, чтобы в них говорилось обо всем, без табу. Но у меня ничего не получалось. Уж слишком смаковалась тема алкоголя, культ какой-то. Да и еде уделялось много внимания. Герой пил и ел, потом снова пил. Мне это было не по душе. Да и в библиотеке Братства этот автор не значился.

Тема, не прерывая игры, успел заметить у меня в руках книгу.

— Это у нас Евгений любитель Хемингуэя. Здесь много его книг.

Я поставил издание на место и решил не спешить с расспросами, со временем и так выяснится, кто такой этот Евгений.

Две полки над рабочим столом были заставлены книгами по психологии. Чего там только не было, даже справочник по психиатрии. Но первое, что бросалось в глаза, это десятитомник Зигмунда Фрейда. Красивое издание внушительных размеров. Имелись и другие его работы в отдельных томах. Конечно же, я слыхивал это имя и не раз. Даже изучал в общеобразовательном курсе психологии. А кто сегодня не знает этого имени? — знают все. Вопрос только в том, что именно знают? Как правило, при упоминании имени Зигмунда Фрейда в непрофессиональной среде на лицах людей появляется неоднозначная ухмылка. Да, много шуму в свое время наделал сей ученый муж. Но времена изменились, а люди ухмыляются по инерции. Должен признаться, что сам я на тот момент при всем своем интересе к психологии не прочел ни одной его работы. Мои знания сводились к учебнику, в котором «теория личности» Фрейда была далеко не единственной, а были собраны теории многих выдающихся психологов. Фрейду была отведена всего одна глава, а это не более шестидесяти страниц из шестисот. И из этой малости я прочел не все, а только выбрал главные, на мой взгляд, понятия и определения, необходимые для сдачи экзамена. Я уяснил для себя его модель психики как борьбу между тремя непримиримыми силами — инстинктом, рассудком и сознанием. Личность рассматривалась им как ид, эго и суперэго в сопровождении модели психической жизни, состоящей из сознания, предсознательного и бессознательного. Этого для экзамена по непрофильному предмету было вполне достаточно. Как и все, в общих чертах я знал, что Фрейд — это кушетка и психоанализ и что все родом из детства. Одна из лекций Валерии Викторовны была посвящена Фрейду. На ней я узнал, что ухмылку на лицах «знатоков» вызывала его теория психосексуального развития детей, стадии которого у Фрейда были озаглавлены следующим образом: оральная, анальная, фаллическая и генитальная! Провести параллель с детьми сложно, «ребенок» и «секс» для нас, скорее, слова-антонимы. Мы так привыкли. Еще одной, основной причиной массовой антипатии к автору таких открытий, скорее всего, является его постулат о том, что все мы движимы силой инстинктов. Куда Эрос поманит, туда и движемся. Все наши жизненные инстинкты в виде либидо находят разрядку только в сексуальном поведении. Мне сложно было спорить с Фрейдом именно теперь, когда желание возымело надо мной такую власть.

Еще Фрейд утверждал, что существует и второй инстинкт — инстинкт смерти. Он верил, что людям присуще стремление к смерти. Понять это сложно, да и не хочется, особенно когда ты влюблен. Сам Фрейд к пониманию этого пришел, соприкоснувшись с размышлениями Шопенгауэра. У меня до этого не дошли руки. Углубляться в эту тему не хотелось, я был полон жизни, как никогда раньше.

Смотря на десятитомник, я подумал о том, насколько скудны и поверхностны мои познания об основоположнике психоанализа. Все, что о нем знал я, основывалось на вырванных из контекста предложениях и абзацах, да еще и в чьей-то, пусть и профессиональной, но интерпретации. Необходимо было прочесть сами труды, со всеми логическими цепочками и умозаключениями, и только после этого я имел бы право принимать или отвергать его идеи. Всегда имеет смысл читать первоисточник. А до того нужно честно признать, что я не читал его работ и, соответственно, обсуждать данную тему не компетентен. Я снова почувствовал себя несведущим, желторотым птенцом.

— Я молюсь на Фрейда, — с этими словами Валерия Викторовна появилась в комнате, — чай идем пить?

Она обняла меня, проведя рукой вниз по спине. Это было вроде бы дружеское, секундное и ни к чему не обязывающее объятие, но у меня вскипела кровь.

— Артем, сколько можно, займись наконец чем-нибудь полезным! Он у меня парень умный. Всегда мне помогает, вычитывает и редактирует все мои тексты. Надумал создать мне сайт, сам делает. Но вот эти игры…

Валерия Викторовна нежно взъерошила его волосы. Артем отклонил голову и продолжил играть. А мы с Валерией Викторовной отправились на кухню.

— Смотри, какой красивый цветок у меня теперь живет, правда?

Валерия Викторовна наливала чай и улыбалась. Я смотрел на ее руки, которые еще минуту назад ласково погружались в шевелюру Артема. То ли от этой ее нежности к нему, то ли от содержания одного из томов (а я уже успел наткнуться на разделы удовольствие, сексуальность, любовная жизнь, фантазии, эротика, ревность и тому подобное), то ли от прикосновения, или от всего вместе, но я был страшно возбужден. Чтобы как-нибудь совладать со своими чувствами, нужно было на что-либо переключить внимание. Я попросил Валерию Викторовну дать мне «Лекции по введению в психоанализ» домой. Пока она ходила за книгой, я открыл кран, смочил виски холодной водой и сел на место. Она вручила мне книгу, и это было моим спасением. Я тут же раскрыл ее, якобы вновь просматривая содержание. Чтобы Валерия Викторовна не заметила, что со мной происходит, я спросил, почему нам она читала этих ужасных постмодернистов, а на курсе у Ани они изучают психоанализ и произведения зарубежной литературы.

— Этих ужасных, как ты говоришь, постмодернистов очень даже интересно анализировать. Принцип-то один. Автор создает какие-то образы, каждый образ он наделяет некими чертами своей личности, как правило, противоречивыми, и таким способом, иногда сам того не подозревая, прорабатывает свои внутренние конфликты. Писатели пишут и излечиваются, пишут вместо психотерапии. К тому же многие из них — мои коллеги, и со многими я знакома лично. К слову, о сублимации, о которой я говорила на нашей лекции. Если чувство не получает разрядки, если это безответное чувство или имеющее недопустимую форму, оно перерастает в невроз. Чувство рвется наружу и требует выхода, а разрядка не наступает в силу каких-либо причин или обстоятельств, тогда самый верный путь дать этот выход в творческом процессе, как сделал ты.

— Но я не…

— Скажу тебе по секрету, у меня тоже есть такая вещь. Точь-в-точь как у тебя, сплошное излияние чувств. Так что знай, я тебя понимаю. В твоем рассказе я узнала себя, какой была десять лет назад. Но запомни, издатели не любят чрезмерно эмоциональных авторов. У них в цене холодный ум и расчет. И это парадокс, потому что испокон веков все самое гениальное создавалось в сверхчувственном порыве. Посиди, я сейчас.

Валерия Викторовна долго отсутствовала. Я залпом выпил свой чай, и меня бросило в жар еще и от чая. Книга до сих пор оставалась открытой у меня в руках, и я начал просматривать первую главу. После первой страницы я сдался, сосредоточиться здесь и сейчас мне было не по силам. Вернулась Валерия Викторовна и протянула мне распечатанные листы.

— Держи! Это первый вариант, еще до редактирования. Но запомни, это пример того, как не нужно писать!

Интонация и улыбка, которые сопровождали слова Валерии Викторовны, сбили меня с толку. Я не мог понять, говорит ли она всерьез или шутит. В любом случае я собирался это прочесть и как можно скорее. Я буквально сгорал от нетерпения. Она спросила, не налить ли мне еще чаю. Я поблагодарил и кивнул. Снова передо мной были ее руки, близко. Я смотрел на них и невольно сравнивал с руками Марины Мирославовны. У г-жи Марины они были белые и изнеженные. Хозяйка дома налила чаю и себе.

— Вот сахар, клади! Пишущему человеку открывается дверь в его внутренний мир. Он может заглянуть в самые его глубины, о наличии которых некоторые даже и не подозревают. В большинстве своем люди спасаются от мыслей бегством, стараются не думать, бегут в суету и не могут потом из нее выбраться! Боятся одиночества, как чумы. Не читают, не мыслят, ничего не создают, растрачивают себя попусту! Не спорю, узнавать себя не всегда приятно, но безумно интересно. Этим и отличается писатель. Он не может скользить по поверхности. Спуститься в пучину своего бессознательного и побродить по самому его дну удается лишь людям отважным. Главное условие для работы — это полное одиночество и абсолютная честность с самим собой. Ты же знаешь классическое правило психоанализа — предельная откровенность, без каких-либо оценок и вне всякой цензуры! Это золотое правило распространяется и на писателей. Можно даже сказать, что залог успешного творческого процесса заключен в этом правиле. Так вот, обязательное условие творческого процесса — это встреча с собой один на один. Такая встреча может вызвать мощное эмоциональное переживание. Вреда не будет точно, и, поверь, оно того стоит! По сути творческий процесс и психоанализ есть одно. Разница только в том, что творческие люди погружаются в себя сами, а остальные совершают это погружение в сопровождении профессионального инструктора — психотерапевта. Человек выбирает сам.

— Но, позвольте, что значит сам? А если я не писатель, не художник, не музыкант и ни к какому психотерапевту я не собираюсь? Я учусь, меня вполне устраивает мой университет, моя специальность, я собираюсь стать хорошим специалистом в своей области. Для души у меня есть Братство. Я влюблен (в этот момент перед моим взором промелькнул образ Марины Мирославовны). Мне нравится все, что со мной происходило раньше, и все, что происходит теперь. Мне все нравится, меня в жизни все устраивает! Я счастлив, в конце концов! Из предлагаемых вами вариантов, мне не нужен ни первый, ни второй!

— Ты в этом уверен?

— Уверен!

— Да уж, энергия бьет ключом! И юношеский максимализм тоже, — она улыбнулась, и я снова не мог понять, иронизирует она или говорит серьезно, — ты, Саша, талантливый парень.

— Я, Валерия Викторовна, идеалист!

— И эстет, я помню! Но должна сказать, гордыня в тебе неуемная. Все люди, Саша, очень разные и в то же время совершенно одинаковые. Мы все разные внешне, а внутри у нас все органы устроены одинаково. Но мы ведем разный образ жизни, и наши органы по-разному на это реагируют. С психическим складом ума все то же самое. У нас одинаковые этапы становления, взросления, одинаковые переживания, стремления, желания и страхи, все мы стремимся к счастью и все мы боимся смерти. Но какие же разные формы все это приобретает у каждого в отдельности, насколько все индивидуально! Одни склонны к моментальному выражению своих чувств, другие, наоборот, все держат в себе. Одни всегда жертвы, другие всегда манипуляторы. Одни…

— Простите, а нормальных людей нет? Просто нормальных людей, которым все нравится и у которых все в жизни хорошо?

— Есть, такие люди есть, но до поры до времени!

— То есть нормальных людей нет? Всех рано или поздно одолевают проблемы? И всем нужно обращаться к терапии?

— Настоящая проблема, Саша, возникает в том месте, где сознательное не уживается с бессознательным. Они сталкиваются и начинают конфликтовать. Необязательно, и не у каждого. Отчего это зависит, никто не знает, но, как правило, этому способствуют какие-нибудь жизненные обстоятельства. Когда именно придет в действие этот механизм, неизвестно. Еще раз повторюсь, бывает так, что он и не срабатывает. Но бывает иначе, живет себе человек, внезапно происходит нечто, что сталкивает сознательное и бессознательное лбами, и тогда происходит взрыв.

— Что это за «нечто» такое?

— Это «нечто» может быть самым незначительным или, наоборот, слишком значимым. Это может быть все что угодно, детская травма или инстинктивные побуждения. Фрейд полагал, что основы неврозов закладываются до шести лет, конфликт долгое время может не проявляться. Когда найдет коса на камень, никто не знает. Но если уж найдет, тогда нужно разгадывать ребус, составленный бессознательным, и искать причину конфликта. По Фрейду, в основе лежат два инстинкта…

— Валерия Викторовна, почему вы все время говорите о сексе? — не выдержал я и перебил ее.

— О сексе? Вообще-то, я говорю о психоанализе. Так вот, сексуальные желания пробуждают все дремлющие инстинкты, травмы и конфликты. Если эти желания и влечения имеют допустимую для личности и общества форму, тогда все хорошо. Если же они не совместимы с духовными, моральными и этическими нормами, то сами желания эти все равно никуда не деваются, они подавляются и вытесняются обратно в бессознательное. Там они ждут своего часа, ждут возможности проявиться. А на страже стоит сознание и не пускает. Проявиться они не могут, и тогда желания и влечения искажаются, кодируются и проявляются в виде агрессии или какого-нибудь симптома. С агрессией понятно, а вот симптом, как правило, чрезвычайно завуалирован, выражаться может мучительно.

— Вот снова вы! Что это за желания и влечения такие? От человека же все зависит!

— Все, да не все! Но ты прав, многое зависит. Безусловно, многое. Как думаешь, какова конечная цель психоанализа?

— Решить возникшую проблему, какая же еще!

— Не совсем. Решая, как ты говоришь, возникшую проблему применяя психоанализ, человек становится зрелым, взрослым. Взрослым не в смысле возраста. В процессе психоанализа человек начинает по-взрослому смотреть на жизнь и на решение проблем, он становится зрелой личностью. В раннем детстве закладывается фундамент для дальнейшего развития. Крепок фундамент — развивается здоровая личность, хотя и в этом случае возможны нюансы. А если фундамент шаткий? Так что творческий процесс — это выход для всех, вполне реальный и, главное, увлекательный путь достижения зрелости для каждого.

— Но, Валерия Викторовна, все в голове! И только мне решать, что в нее впускать, а что нет. Чтобы создать красивый мир внутри и вокруг себя, нужно, любить! Еще нужно окружить себя красивыми людьми, литературой, музыкой, искусством. Много заниматься, много читать и много работать. И, главное, все время любить! Любовь — это энергия. Я всегда получаю то, что хочу, но только если я действительно этого хочу. Если что-то не выходит, это означает лишь одно — желание не настоящее, не абсолютное, не истинное. Потому что при неистовом желании духа получится все! Надо просто желать, верить и идти, идти не сворачивая. На неврозы тогда не останется ни сил, ни времени. И если инстинкты конфликтуют с духовностью, тогда только от меня самого зависит, чью сторону принять. И понятно, чью!

— Интересно! И чью же?

Раздался звонок в дверь. Открывать пошел Артем. Я поднялся со своего места.

— Спасибо большое за чай, очень вкусный.

— Конечно, остывший и без сахара. А чего ты подскочил? Посиди еще.

— Пожалуй, пойду.

У двери раздались мужские голоса. Артем с кем-то поздоровался.

Я вышел в коридор. Пришедший мужчина снимал обувь. При виде меня он сразу же выпрямился и дружелюбно протянул мне руку.

— Я Женя!

— Александр! — пожал я руку в ответ.

— Женя, это мой студент. Саша, а это мой друг, — Валерия Викторовна выдержала паузу и добавила, — и бывший супруг! Но теперь мы только друзья, правда же?

— Правда же! — Евгений передразнил интонацию Валерии Викторовны.

Что-то не похоже это было на дружбу. Иначе зачем бы они флиртовали друг с другом…

— Лера, а почему твои гости уходят? Я помешал? Саша, оставайся, выпьем пива!

— Спасибо, поздно уже.

— Так давай, я тебя до Киева подброшу.

— Да, Женя, отвези! А то я буду волноваться. У нас эти автобусы то ходят, то не ходят…

— Нет, что вы! Я сам доберусь. Я же сюда как-то приехал, а значит, и уеду.

Валерия Викторовна и Евгений стояли в коридоре и смотрели на меня.

— Серьезно, не нужно. Спасибо!

— Ну смотри, а то, может, ты стесняешься? Так ты не стесняйся, все свои, правда, Лера?

— Спасибо, не нужно!

— Ну, увидимся еще! — Евгений повторно протянул мне руку, которую я пожал, и он отправился на кухню.

В коридоре я остался с Валерией Викторовной.

— Валерия Викторовна, извините, что…

— Когда приедешь, скинь сообщение. Договорились? Я буду ждать, — прервала меня она.

— Да.

— Саня, ты приходи, а то мне в этом доме и выпить не с кем, — донесся из кухни голос Евгения.

— Ну пока, увидимся! — как-то заторопилась Валерия Викторовна.

Я уложил распечатку текста и книгу по психоанализу в рюкзак и вышел за порог.

Я стоял на остановке, перед моими глазами было чисто поле. Мысли путались, эмоции бушевали. Мне не хотелось, чтобы Валерия Викторовна узнала о Братстве. И мне не хотелось, чтобы она сканировала меня своим психоаналитическим взглядом, подвергала анализу и интерпретации все мной сказанное. Уже сейчас это вызывало во мне сопротивление. Я любил, я хотел ее как женщину, поэтому мне нужно было видеть перед собой женщину, пусть строгую, пусть зрелую, пусть преподавателя, но точно не психотерапевта. Я готов был играть в игру «учитель-ученик», где ученик перерастет своего учителя, но не собирался затевать игру «психотерапевт-клиент», где клиента излечивают от любви. Но было ясно, что я уже попался на крючок ее чар, и теперь идти мне у нее на поводу и играть в ее игры. Валерия Викторовна — это сплошной секс, сплошная провокация. Она вызывала во мне желание, мое возбужденное состояние стало хроническим. Я стал зависим и одержим этим желанием. Я вовсе не умалял важности и значения сексуальных желаний в жизни людей, но и возводить их в культ мне не хотелось.

А мое влечение к Марине Мирославовне? В Братстве меня держала именно она. Выходит, что и там я находился по зову своих инстинктов? Даже если и так, то чувствовал я себя при этом совершенно иначе, нежели с Валерией Викторовной. Все, что было связано с г-жой Мариной и Братством, было романтично, почти сказочно. В моей голове преобладали поэтические образы, лишь благородные помыслы и стремления. Из ее уст звучали иные слова и понятия: дух, честь и идеал, а не инстинкт, сексуальное желание, страсть и вожделение. Если Марина Мирославовна и молилась, то только не Фрейду, скорее, Платону. Когда мы проходили индуизм и семеричную структуру человека, первому и низшему физическому уровню уделялся минимум внимания. Что об этом говорить, если это как раз то, в чем вряд ли можно усомниться. У нас есть тело. Каждый день мы утоляем голод, каждый день тело заявляет о своих желаниях, потребностях и нуждах. А вот трем высшим телам, следующим за четырьмя низшими, высшей, или божественной триаде, было уделено намного больше времени. После лекций в Братстве на душе у меня было легко и спокойно, я испытывал внутреннее удовлетворение от проведенного в рассуждениях о духовности времени, от стремления становиться лучше, чище, добрее.

После общения с Валерией Викторовной в голове был сумбур, неразбериха, кавардак и множество вопросов. Да, эти две женщины были совершенно разными. Но что-то связывало меня и с одной, и с другой, что-то тянуло меня к обеим. И не признаться себе в том, что без сексуального желания здесь не обошлось, я не мог при всем желании.

Домой я приехал поздно. Несмотря на дальнюю дорогу, я и не заметил, как добрался. Мама сказала, что мне звонила Аня. Перезванивать ей в такое время я не решился. Сообщение Валерии Викторовне я отправил еще из автобуса сразу же, как только сел в него. Ответа не было. Да, наверное, и не должно было быть. Но мне очень хотелось. Всю дорогу я не выпускал телефон из рук. Перед глазами у меня была она и высокий седовласый мужчина с мальчишеским выражением лица. Когда они стояли рядом, это была красивая пара. Евгений очень нежно смотрел на свою бывшую жену, даже передразнивая ее, смотрел с любовью. С его появлением сразу же что-то изменилось и в ней самой. Она говорила, что они прожили вместе, кажется, двенадцать лет. А теперь просто друзья?.. Мне сложно было в это поверить.

Дома я умылся и тут же отправился к себе в комнату. С собой в кровать я захватил распечатку и книгу. Лекции по психоанализу я положил рядом на подушку, а начал, конечно же, с романа Валерии Викторовны. Прочел его быстро, но потом очень долго не мог уснуть. Она не обманула, когда сказала, что это сплошное излияние чувств. Страстное излияние!

VII

После того как Валерия Викторовна пригласила меня к себе в гости, я часто бывал у нее, и мы очень сблизились. Панибратства я себе не позволял. Возможно, я выглядел чрезмерно стеснительным и нерешительным, но это была моя принципиальная позиция. Я всегда держал себя в рамках и не позволял себе никаких вольностей. Меня так воспитали. А здесь женщина, которая старше и по возрасту и по положению. Я обращался к Валерии Викторовне исключительно на «вы», и мне абсолютно не хотелось что-либо в этом смысле менять. Я не мог себе другого даже представить. Такое обращение сохраняло между нами дистанцию, и оттого она становилась еще желаннее. Даже вечером в постели, в своих фантазиях я обращался к Валерии Викторовне по имени-отчеству и на «вы». Мне нравилось все, что я при этом чувствовал, и нравилось, как я это чувствовал. С девушками-ровесницами я не испытывал ничего подобного. С ними у меня все было куда прозаичнее. Настоящую страсть во мне вызывали только женщины старше меня. Почувствовав эту страсть однажды, в ранней юности, я все время ее искал. И, хотя страстное чувство брало верх над разумом, я был счастлив оттого, что узнал о его существовании.

Теперь я был влюблен сразу в двух женщин старше меня. Влюблялся я всегда, сколько себя помню. Влюбленность делала мою жизнь яркой и заоблачно приятной, весь мир вокруг тут же преображался. Все, что в обычном состоянии доставляло мне неудобства, во влюбленном превращалось в радость. Когда я впервые влюбился, а это была моя вожатая, я полюбил и тихий час, и ходьбу строем, и купание по свистку, потому что во всем этом была она. Университет, в котором я находился больше по необходимости, нежели по зову души, с появлением Валерии Викторовны превратился для меня в место нашего знакомства. Я даже стал радоваться всему, что раньше меня раздражало: многочисленным ступенькам, пыльным подоконникам, расписанию с ошибками, вечно закрытым аудиториям и разным корпусам, в которые часто нужно перебегать. Никогда не подумал бы, что в университетских стенах можно испытывать нечто подобное. И теперь весь университет для меня заключался в ней, его я полюбил в ней, в Валерии Викторовне.

У Марины Мирославовны было Братство. Оно было ее неотъемлемой частью, крепостью, которая являлась убежищем от реального мира. И она была главной частью Братства, по крайней мере, для меня. Входя в Дом, я попадал в совершенно другой мир, необычный и тайный. Я еще не был способен охватить его целиком, но та видимая его часть, которая была мне доступна, начала приносить моральное и эстетическое удовольствие. Я уже привык к этому миру, и мне хотелось пребывать в нем все чаще и все дольше. Но Дом был нужен мне только вместе с ней. Без нее он не имел для меня абсолютно никакого значения. И в то же время для нашей будничной жизни это было настоящим приключением, привлекательным, изысканным, интригующим. При этом я совершенно не испытывал неприязни к реальному миру. Я не собирался от него отгораживаться. Отнюдь. Я был открыт и дружелюбен, быстро находил общий язык с окружающими меня людьми, отлично приспосабливался к различным ситуациям. Правда, вне стен Братства, на улице, я все чаще стал замечать невежество, грубость и хамство. Также я стал замечать печаль и усталость на лицах прохожих и пассажиров в транспорте. И еще я обратил внимание на привязанность людей к материальным благам, ко всему внешнему. Все чаще я отказывался от приглашения друзей провести время в каком-нибудь из столичных клубов. Мне это стало совершенно неинтересно. Я жил встречами и ожиданием встреч с г-жой Мариной и проводил бы в Братстве все свободное время, если бы вот так вдруг, нежданно-негаданно в моей жизни снова не появилась Валерия Викторовна.

С тех пор все свободное от учебы время я проводил либо с ней, либо в Братстве. Теперь бывать на вводном курсе Марины Мирославовны у меня получалось только один раз в неделю, поэтому я решил исправно посещать занятия своей группы по четвергам, поскольку мне было известно, что в этот день она находится в Доме. Уже несколько раз после наших внутренних лекций я ее случайно там видел. В Доме я всегда находился в лекционном зале на первом этаже, а она на втором, у себя. Но даже просто знать, что она где-то рядом, было очень приятно. Видеть ее всего раз в неделю, мне было мало. Я скучал.

После множества пропущенных лекций у себя в группе я сидел с рассеянным видом и пытался сосредоточить внимание на Юле. Вдруг дверь отворилась и в зал заглянула Марина Мирославовна. Мое сердце забилось так сильно, что, мне казалось, его удары слышны всем присутствующим. Всего несколько секунд, и она скрылась за дверью. Больше я не слышал Юлю. Губы ее шевелились, но слова растворялись в воздухе и до меня не долетали. Мои мысли унеслись вслед за г-жой Мариной. Я сидел и пытался представить, какие предметы ее окружают там, на втором этаже, в ее комнате, что она сейчас делает, о чем думает. Я не заметил, как мое сознание унеслось куда-то далеко, и передо мной возникло видение или сон. Вот он: в одной из комнат красивого загородного дома с великолепным садом и зеленым газоном на полу у камина играют дети. Двое. Мальчики. В кресле сидит гувернантка. Домой возвращается г-жа Марина, по ступенькам, идущим от центрального входа, поднимается на второй этаж. Немного уставшая, но такая же молодая и красивая, она заглядывает в комнату и видит своих сыновей за игрой. В ту же секунду мальчишки с радостным визгом бросаются к ней. Она целует обоих, и еще некоторое время ласково гладит их по голове, после чего малыши снова возвращаются к своему занятию, а их мама идет к себе. Тут я очнулся, у нее не было детей.

Лекция закончилась, все уже разошлись. Я подошел к Юле с предложением быть Братству чем-нибудь полезным. Она тут же отвела меня наверх и передала какой-то барышне. Я и раньше видел ее в Доме. Она мне не нравилась без всяких на то причин. Просто не нравилась и все. Но я послушно принялся заполнять бланки, которые она мне вручила. Она тоже их заполняла, сидя рядом со мной. Начались расспросы. Отвечал я кратко и сухо, но она вроде бы осталась довольна. Мы договорились, что после своих лекций по четвергам я буду дежурить в библиотеке. Мне тут же показали будущее место работы. Для этого мы прошли через большую комнату, которая была компьютерным залом, и оказались в довольно тесной и узкой комнатушке. Смахивало на подсобное помещение для какой-нибудь утвари, но здесь находились книги, и ими было заставлено все вокруг от пола до самого потолка. Окон не было, только дверь. Два человека в таком помещении разминулись бы с трудом. Тут же, неподалеку от двери, за столиком, спиной к нам сидела дежурная. Моя провожатая представила нас друг другу и попросила ввести меня в курс дела. Это не заняло много времени, так как все было крайне просто. В мои обязанности входило принимать и выдавать книги, регистрировать их в компьютере в существующей базе данных, а в десять вечера протирать пол влажной тряпкой. Проверять наличие запрашиваемых книг я мог точно так же, по базе, а легко найти нужное издание можно было благодаря четкой расстановке книг по темам и алфавитному порядку. Для примера мне указали на раздел эзотерики и античной литературы. Я был впечатлен. Несмотря на столь малые размеры самой библиотеки, количество находящихся в ней книг поражало. Я вышел из душного помещения, пересек компьютерный зал и нашел своего куратора возле хранилища аудио- и видеоносителей. Не раздумывая, я согласился и попросил, чтобы дежурство по четвергам закрепили за мной. Глазами я искал Марину Мирославовну, но ее нигде не было. В общей комнате, где находились старшие ученики, была еще одна дверь. И если все двери в Доме были открыты, то только на этой имелся кодовый замок. С невинным видом я спросил, что там, и мне ответили, что это бухгалтерия и что вход туда строго воспрещен. Можно было предположить, что г-жа Марина находится как раз внутри этой комнаты. Правда, имелись и другие варианты. На первом этаже, за кухней, располагались мастерские, где, как нам рассказали, проходят занятия по нескольким творческим направлениям. Одним из них была лепка из глины и работа с гипсом. Однажды я видел, как она оттуда выходила. Возможно, она и теперь там. Я точно знал, что ни в зале, ни в вестибюле, ни в комнате отдыха, ни на кухне ее нет. Оставались только мастерские и комната с замком.

Договорившись обо всем со своим куратором, я собирался домой. Мне было грустно, так как Марину Мирославовну я так и не нашел. А ведь подписался я на это дежурство только ради возможности чаще видеться с ней. Но когда я спускался по лестнице, произошло то, чего я так желал. Прямо навстречу мне поднималась г-жа Марина. Я прижался к стене и, пропуская ее, замер. В этот момент я рассчитывал на ее дружелюбный взгляд, такой, каким она смотрит на своих старших учеников. Но ничего подобного не произошло, взгляд был, как обычно, приветлив, но официален. Правда, не укрылась от меня промелькнувшая на ее лице тень удивления. Как будто она мысленно вспоминала, какой сегодня день и почему я в Доме, да еще и спускаюсь сверху. Мы с ней разминулись, и я оказался на первом этаже. Несмотря на позднее время, настроение мое вмиг изменилось. От радости встречи я расцеловал бы даже свою «кураторшу», подвернись она мне. И еще я прекрасно помнил, что завтра пятница, а это значит, что в моем распоряжении будет целых три часа, когда я смогу любоваться этой красивой женщиной, слушая лекцию вводного курса уже в который раз.

Я собирался домой, но после этой встречи решил выпить чаю на кухне. Там дежурила девушка, с ней сидел парень, как я понял, за компанию. У нас завязалась беседа, и на улицу я вышел в начале двенадцатого. Однако все старшие ученики еще оставались в здании! В такое-то время Дом был полон людей! И уж если я оказался в Братстве в столь поздний час, то решил выяснить, покидают ли Дом учителя и старшие ученики на ночь? Ведь до закрытия метро оставалось меньше часа.

На улице не было ни души. Снег хрустел под ногами. Фонари не горели. Дома стояли темные. Только окна Дома Братства были единственным источником света на всю улицу, и я решил проверить, есть ли у меня деньги на тот случай, если я не успею на метро. Жил я в другом районе города, и единственным способом добраться домой тогда будет такси. Денег было маловато. Я отошел подальше, туда, где можно было укрыться, чтобы меня не заметили, и стал ждать. Глаза постепенно привыкли к темноте, и улица уже не казалась мне такой темной. Я подумал, почему дежурные на вводном курсе Марины Мирославовны после лекции возвращаются с ней вместе в Братство? Почему они не едут сразу же домой? Что делать в Доме в столь поздний час?

Я уже порядком замерз, когда услышал голоса. Не теряя ни секунды, я шагнул в сугроб. Теперь меня надежно скрывало дерево. Я сильно рисковал, а потому должен был быть крайне осторожным, если бы меня кто-нибудь заметил, боюсь, я не нашел бы подходящего объяснения. Группа ребят направилась в противоположную от меня сторону, к метро. Я оставался на месте. По моим подсчетам, вышли не все. Да и некоторых старших учеников в этой группе я не заметил. Прошло еще четверть часа. На дорогу вышли три пары, парни с девушками. Г-жи Марины с ними не было. Я попытался разглядеть время на телефоне, не включая подсветки. Ребята скрылись за углом. Точное время одиннадцать часов сорок восемь минут. До метро идти около пяти-семи минут. Я растерялся и не знал, что делать дальше. В Доме все еще горел свет, учителя из него не выходили, значит, и она оставалась внутри. У меня еще был шанс попасть в метро. На раздумья оставалось не более минуты. Или я еду домой на последнем поезде, или остаюсь тут и жду… неизвестно чего. По логике вещей, Марина Мирославовна не могла ехать домой на метро, иначе она уже вышла бы вместе со всеми. Значит, она либо оставалась ночевать в Доме Братства, либо ехала домой не на метро. Машин поблизости не было. Нужно было на что-то решаться. Я вышел из сугроба и припустил трусцой. Людей на станции было немного, но укрыться от ребят не составило труда. Я зашел в другой вагон. Домой я явился в час ночи. Теперь я знал, что старшие ученики все же расстаются со своими наставниками, хотя бы на ночь. От этого знания мне почему-то стало чуть легче. Но теперь я ругал себя за то, что не остался. Нужно было еще подождать и убедиться в том, что Марина Мирославовна действительно остается ночевать в Братстве. А так, это только предположение. В следующий четверг я решил выяснить все окончательно и для этого намеревался воспользоваться машиной отца.

Пока я ехал в метро, думал, сообщать Ане обо всех последних событиях или нет? И решил не сообщать. Она меня, скорее всего, отругала бы за излишнюю страсть и любопытство. А когда ты влюблен, наставления вызывают лишь раздражение. Голос разума все равно не был бы мной услышан. Однако никому, кроме Ани, я о своих наблюдениях рассказать не мог. Братство было нашей с ней тайной, мы никого в нее не посвящали, и нас это здорово сблизило. Мы с ней делились самым сокровенным, но в последнее время я стал замечать, что подруга реагирует на мои откровения не так, как раньше. Мне это могло только показаться, но я решил быть осторожнее. Аня на все мои похождения всегда смотрела сквозь пальцы, но теперь переполняющие меня эмоции начали ее раздражать.

Раньше со мной не происходило ничего подобного, я никогда еще не был влюблен в двух женщин одновременно. Говорят, в сердце нет места для двоих. Но обе эти женщины были не просто желанны, они манили своими мирами. Я жадно познавал эти совершенно разные, такие захватывающие, полные интриг миры. И каждая была королевой в своем.

В пятницу, на вводном курсе, у Марины Мирославовны была лекция о первой Пифагорейской школе философии, которую я слышал уже дважды от нее, а вчера в кратком изложении еще и от ее ученицы Юли. На этот раз я решил слушать исключительно с позиции ученика, жаждущего учиться у великого учителя. Провести такую параллель с темой лекции и с Братством оказалось несложно.

Итак, в Пифагорейскую школу ученики принимались не совсем обычным способом. Вместо экзамена или собеседования кандидаты, сами того не ведая, подвергались различным испытаниям. Неотъемлемой составляющей ученичества, прежде всего, являлось сильное желание учиться. Когда новенький приходил поступать, ему говорили, что набор уже окончен, и предлагали прийти в следующем году. Те, у кого находились причины не приходить на следующий год, отпадали сами собой. Это означало, что их желание не было истинным, иначе они пришли бы и через год, и через два, и ходили бы до тех пор, пока не были бы приняты в школу. Но находились и упрямцы, кто приходил снова и снова. Для них испытания только начинались. Они были в чести, и их уже поджидали старшие ученики. Кандидаты проверялись на преданность в дружбе. Старший ученик, взявший шефство над новичком, знакомил его с остальными, показывал школу. А после говорил, что забыл что-то, и просил подождать его у входа. Сам же покидал здание через черный ход. Наступала ночь. И если наутро, не убоявшись темноты, холода, голода и опасностей, новичок все еще ожидал своего старшего друга под стенами школы, его считали преданным товарищем и он удостаивался права идти дальше. Когда дело доходило до экзамена, ставка делалась на честность. На доске рисовали три точки и задавали один единственный вопрос: «что изображено на доске?». Испытуемый должен был ответить, что он видит. Всего-то. Но некоторые воспринимали такое задание как насмешку и с обидой покидали аудиторию. Менее тщеславные после некоторых раздумий давали различные, порой надуманные и замысловатые ответы. Сдавали экзамен только те, кто честно отвечал, что видит три точки. Те, кто выдержал все испытания и сдал экзамен, допускались к занятиям. Но было одно условие — ученики должны были молчать во все время обучения. Они не могли задавать вопросов, обсуждать услышанное, пять лет подряд соблюдать молчание. Многие не выдерживали столь тяжкого испытания. В результате оставались достойнейшие из достойных. В награду они получали право встретиться с Учителем, с самим Пифагором. До этого они его не видели.

Проводя аналогию с Братством, я пришел к выводу, что в Братстве тоже есть иерархия и ступени ученичества: учителя, старшие ученики, члены, слушатели-кандидаты. Кандидатом я стал в тот самый день, когда провожал Аню в Дом Братства на просмотр фильма. Привела меня моя энергия. Сам того не подозревая, я стоял на пороге приключения-испытания. Хоть я и был настроен скептически, первый шаг был сделан. Как только я очутился на вводном курсе, передо мной явилась Марина Мирославовна, и на первом же занятии я влюбился. К счастью, мне не пришлось ждать ее появления пять лет в служении и тишине, как ученикам Пифагора, иначе я с ней никогда не повстречался бы. Из воинственно настроенного правдоискателя я моментально превратился в робкого и преданного слушателя. Сейчас я в Доме, в группе начального уровня, все еще слушатель, но первое испытание пройдено. Еще полгода, и я кандидат в члены Братства в группе уже первого уровня, и впереди экзамен. И так со ступени на ступень. Член Братства — это всего только нижняя ступень иерархической лестницы, вершина которой от таких неактивных слушателей, как я, сокрыта. А мое служение только начиналось.

На лекции я ходил исправно, никогда не опаздывал, лектора не перебивал, слушал внимательно, но на самом деле меня интересовало вовсе не Братство, а Марина Мирославовна. Прилежание мое было продиктовано страстным увлечением ею, а не идеологией Братства, в которой я, признаться, еще толком не разобрался. Со временем, все еще оставаясь послушным новичком, один день недели я решил посвятить совершенно иному направлению — университетскому курсу психоанализа и Валерии Викторовне. В Братстве меня еще никто толком не знал, поэтому никто не мог заметить тех перемен, которые уже стали происходить в ходе моих мыслей. Меняясь изо дня в день, они выстраивались в различные связи и комбинации, превращаясь в определенный образ мысли.

Я взялся за два учения сразу, которые вроде бы и не противоречили друг другу, но и общего между ними было мало. Я пытался сравнивать их между собой. Сведущим я не был ни в одном из них, но понимал, что в учении, преподаваемом Валерией Викторовной, все было прозрачно, без тайн и мистики, все звучало научно и аргументированно, а главное, входило в университетскую программу. В то время как в Братстве, вне курса г-жи Марины, возникало все больше и больше вопросов. Речь в Братстве уже велась об эволюциях, карме, перевоплощениях, тайных обществах и великих учителях человечества. Философия обернулась эзотерикой. Любимое Братством изречение: «Учитель приходит тогда, когда ученик готов», — для меня было вполне актуально. Я жаждал знаний и ко мне пришли сразу два учителя. Ученичество у первого предполагало послушничество и дальнейшее служение Братству. Но я не был еще готов посвятить Братству всего себя. У меня были свои интересы, учеба, друзья, и… Валерия Викторовна. Продолжая проводить параллели, я понимал, что, выйдя из Братства, стану походить на одного из тех несведущих, у кого не хватило отваги пройти все испытания в Пифагорейской школе и заслужить встречу с Учителем. Позиционируя себя не слишком прилежным учеником, я все равно не собирался оставлять Братство. Но моим учителем в нем могла быть только Марина Мирославовна и никто, кроме нее. И было в этом только одно «но». Заключалось оно в том, что понятие «учитель» исключает пол и сексуальную привязанность. А я при всем желании не смог бы исключить эти два фактора, потому что она была женщиной, от которой я был без ума. И если я и смог бы подчиняться, то только ей, но не Братству. От мысли, что я просто влюблен и стремление к такой женщине более чем естественно, я немного успокоился. Но все равно от всех этих размышлений голова шла кругом.

Я не заметил, как преодолел долгий путь в подземке и очутился на своей станции. Раньше подобные поездки казались мне длительными и утомительными, а теперь я едва успел выскочить из закрывающихся дверей. Я начал жить в своем измерении, в котором перестал замечать время.

Наступил четверг и мое первое дежурство в библиотеке. Прежде всего я включил компьютер и вошел в программу регистрации книг. Разобраться не составило труда, все было предельно просто. Я ожидал своего первого посетителя и волновался, что не смогу быстро отыскать запрашиваемую книгу. И вот ко мне пожаловали сразу три девушки. К моему счастью, они сдавали литературу, а не брали. Поэтому я только уточнил их фамилии и не задержал надолго. Они ушли, и я быстро отметил в их формулярах, что книги возращены. Продолжая сидеть перед открытой базой читателей, я от нечего делать водил мышкой вверх-вниз по списку фамилий, как вдруг меня бросило в жар от одной только мысли — ввести в строку поиска фамилию г-жи Марины. Уже через мгновение дрожащей рукой я набирал буквы и с замиранием сердца жал на клавишу «поиск». Прошли секунды, каждая казалась мне вечностью. Я не верил своим глазам, на экране монитора открылся формуляр на имя Власовой Марины Мирославовны. Я был уверен, что ее нет в базе и что она берет любые книги, какие только пожелает без всяких формальностей. Но это было не так. Чтобы пролистать полный список литературы, которая за ней числилась, требовалось время. Перечень был довольно длинный. Но мне уже было не до книг, раздел с адресом и телефоном был заполнен! Я не успел прочесть название улицы, мне помешали. В библиотеку вошла женщина. От неожиданности я подскочил на стуле, но успел на мониторе компьютера свернуть окно. Женщина извинилась за то, что напугала меня. Я только нервно усмехнулся в ответ. То, что название улицы точно не совпадало с адресом Дома Братства, я успел разглядеть! Женщина сдавала несколько книг и хотела взять другие. Я решил все записать в блокнот, чтобы не открывать при ней базу данных. Фамилия Власова была известна всем, и читательница могла заметить, что у меня открыто. Но это означало, что я не смогу посмотреть ни сектор, ни код и вообще удостовериться в наличии нужных книг. Названия я слушал, как приговор. На вопрошающий взгляд женщины, которая ожидала ответа, я с невинным видом заявил, что нужно смотреть и что я помогу. Я подвел ее к разделу эзотерики и очертил поле поиска. А сам отправился за стремянкой, чтобы просмотреть верхние ряды. Нужно было сделать все возможное, чтобы справиться с задачей как можно быстрее. Я рассчитывал на удачу. Не успел я поставить стремянку, как женщина обнаружила одну из нужных ей книг. К счастью, эта книга оказалась довольно объемной, и читательница заявила, что ей, наверное, будет достаточно пока одной. Остальные она возьмет на следующей неделе. Мысленно я был ей очень благодарен и от радости чуть не слетел со стремянки. В блокноте я наспех записал все, что требуется для внесения в базу данных, и теперь снова остался в помещении один. Оглядевшись по сторонам, я прислушался, не идет ли кто. Все было спокойно. Я нажал на клавишу. На клочке бумаги я наскоро нацарапал все буквы и цифры из формуляра Марины Мирославовны и тут же закрыл окно. Я перевел дух только после того, как нащупал бумажку в кармане брюк. Так я заполучил заветные адрес и номер телефона!

Теперь мне только оставалось приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей и внести все данные о сданных и взятых посетительницей книгах из блокнота в таблицу. Пока я этим занимался, несколько раз доставал записку из кармана. Каждый раз мне хотелось удостовериться, что она на месте. Я снова и снова произносил про себя название улицы, номер дома, квартиры и все цифры из телефонного номера. Два часа пролетели незаметно. Мое первое дежурство близилось к концу. Оставалась уборка. Мне даже не пришлось ходить за водой. За ширмой я обнаружил швабру и кем-то предусмотрительно наполненное ведро. Я тщательно вымыл пол. Теперь нужно было вылить воду и сполоснуть ведро. С вопросом, где это можно сделать, я обратился к парню, работавшему за ближайшим столом в компьютерном зале. Не отрываясь от монитора, он сказал, что ничего выносить не нужно, все остальное он сделает сам.

Проходя мимо «тайной комнаты», я успел заметить пробивающийся через щель свет. В руке я сжимал заветный клочок бумаги. Оставаться до полуночи и следить за Домом, теперь не было никакого смысла. Я вышел на дорогу и отправился к машине, чтобы сразу же ехать домой. Ее я предусмотрительно спрятал за углом.

Я радовался предстоящим выходным. Уж больно много мыслей побывало в моей голове за это время. Нужно было все их уложить в каком-то порядке. И самому мне с этим точно не справиться. Одна голова хорошо, а две лучше. Я намеревался завтра же позвонить Ане и договориться о встрече. Выходные обещали быть насыщенными и продуктивными. Я многое собирался с ней обсудить.

Чуть ли не с порога я начал пересказывать Ане лекцию о творческом процессе, которую я прослушал у Валерии Викторовны в университете. Валерия Викторовна тоже упоминала о Платоне, и Платон, в ее интерпретации, предстал предо мной в несколько ином свете, в другом контексте. Именно тогда, на этой лекции, я понял, насколько отличалась подача материала Валерией Викторовной и Мариной Мирославовной. Из любого учения г-жа Марина вычленяла и затем культивировала лишь одну составляющую — ученичество. Помимо ученичества речь шла лишь о поиске истины и необходимых для этого качествах. «Поиск истины» был часто употребляемым термином, который имел довольно широкое и абстрактное значение. Валерия Викторовна была конкретна, все называла своими именами, не избегала тем, которые затрагивали все существующие страсти, включая сексуальные, и пользовалась четкими определениями.

Аня слушала меня с нескрываемым интересом. Я же с увлечением и азартом частного детектива, расследующего дело века, старался нарисовать ей всю сложившуюся в моей голове картину. Я использовал аргументы и констатировал факты, оперировал доводами и выдвигал гипотезы, проводил параллели и сравнивал. Но о главном я молчал. Я не признался ей в том, что воспользовался «служебным положением» в личных целях.

Я настолько был очарован Мариной Мирославовной, что готов был верить ей, несмотря ни на что. Неудивительно, что, слушая ее, я терял всякую бдительность и вместо того, чтобы различать скрытый смысл ее реальных посланий, я просто растворялся в звучании ее голоса. Из многочисленных тем и вопросов, рассматриваемых на ее лекциях, я сосредотачивал свое внимание в основном на поэтических словах о романтической любви. Ради такой любви я был готов и к ученичеству, и к поиску истины, и к подвигу, и к любым свершениям.

Ученичество, служение в тайных обществах и орденах оставались для меня мифическим, далеким прошлым минувших эпох, никак не связанным с настоящим временем и Братством. А вот что из лекции фиксировали остальные, что вычленяли они? Как речи г-жи Марины воспринимались другими слушателями? Что из сказанного понимали они и как это влияло на них? Этого я знать не мог. Каждый слышал и понимал что-то свое. Находились, например, такие уникумы, которые, внимательно слушая и даже конспектируя лекцию о почтительном отношении к наставнику и благородной тишине в школе Пифагора, тут же перебивали лектора на полуслове. Если она не реагировала, стараясь не сбиться и не прерывать лекцию, они упорствовали до тех пор, пока с ними не вступали в дискуссию. Хоть Марина Мирославовна и пыталась при этом сохранять невозмутимый вид, она была недовольна, я это видел. Она вовсе не претендовала на величие Пифагора, но на элементарное уважение право имела. Я злился на тех, кто смел ее перебивать, кто считал дозволенным выкрикивать с места все, что взбредет в голову. Это уже вопрос воспитания. Как-то она об этом так и сказала, и я с ней был полностью согласен.

Когда я рассказал об этом Ане, она сделала вывод, что я все же сравниваю Марину Мирославовну с гуру, что я провожу такую параллель. Я попытался ей возразить, но затем понял, что так и есть. Переняв от меня эстафету, теперь анализировать и проводить параллели принялась Аня. Заменив фигуру Пифагора г-жой Мариной, она сравнила учеников пифагорейской школы с членами Братства, подтвердив мои недавние выводы о модели иерархической структуры Братства. Аня подвела меня к компьютеру и ввела в строку поиска: «Пифагор». Зайдя на первые попавшиеся сайты, открывшиеся на запрос, Аня дала мне время на прочтение, а сама отправилась готовить чай. Вернувшись, она обратила мое внимание на то, что в лекциях Братства о Пифагоре не было сказано ни слова о числах, основных музыкальных интервалах, геометрических точках, линиях, плоскостях и бесконечности пространства, о которых я только что прочитал. Исключительно об ученичестве, покорности и служении, пришли мы к единому мнению.

За чаем мы уже вместе продолжили чтение в интернете и выяснили, что о строгом отборе кандидатов в Пифагорейскую школу с ее высочайшими нормами нравственности известно лишь из мифов, рассказов учеников и слухов, имеющих разные интерпретации. Также мы узнали, что школа была сожжена, но нашлись последователи, продолжившие дело своего учителя. Отбор кандидатов в школу оставался по-прежнему строгим. Были лекции, слушание которых являлось испытательным сроком. Далее кандидат принимался в ученики и учился внутренней тишине, учился внимать учителям. Только для избранных наступал этап медитаций, а остальные развивали свои творческие способности в служении.

Мы с Аней переглянулись.

— Да, что-то мне все это напоминает! Но, Саша, ты же не хочешь сказать, что они последователи Пифагора?

Но я уже и сам не знал, что хочу сказать. С таким же успехом они могли быть и последователями Платона, и какого-нибудь эзотерического или масонского общества, ордена. И одно дело быть последователями, а совсем другое — использовать чью-то идеологию и форму в своих целях. И снова возникал вопрос, в каких же целях? Нам предстояло это выяснить. Но я точно знал, что ответ на все вопросы кроется в самой г-же Марине. Не в Юле, не в ком-нибудь еще и даже не в Форте. Юля была введена в заблуждение. Она служила Братству верой и правдой, испытывала перед Братством и учителями чувство благоговения, это было видно. Конечно, по сравнению с г-жой Мариной ее лекции были намного слабее, но делала она свое дело искренне, очень старалась, и уже этим вызывала симпатию. Рядом с ней я и сам невольно становился покладистым и смиренным. Фортунатэ, наверное, знал об истинных целях Братства, но никогда никому не открыл бы их, тем более мне. Но, наверняка, он открыл их своей жене! Правда, в заблуждение могла быть введена и она, но я свято верил в ее разум. Такую женщину не так-то просто обмануть, хотя и возможно. Тайны Братства, за которыми стояла или могла стоять Марина Мирославовна, в такой степени волновали только меня. Для Ани, например, Братство было лишь территорией, где она могла встречаться с понравившимся ей парнем. Она была влюблена, но не так, как я в Марину Мирославовну.

Однажды Аня пожаловалась мне на Виталика. Проблема заключалась в том, что он все рассказывает Форту. В это «все» входили даже интимные подробности их отношений. Как-то он сам сказал ей об этом. Это откровение явилось причиной их первой ссоры, после которой влюбленность Ани пошла на спад. А Виталий никаких оснований для ссоры не видел и пребывал в полном недоумении от такой реакции своей возлюбленной. Он даже не понял, что, по сути, произошло. Я попросил Аню рассказать обо всем подробнее, и она поведала мне все, что знала о членстве Виталия в Братстве. Пришел мой черед слушать и удивляться. По длительности обучения он состоял в группе старших учеников. Однако он не входил в костяк привилегированных, тех, кому доверяли вести группы, направления внутри организации, читать лекции, то есть быть одним из руководителей. Сам он объяснял это своим несовершенством и плохой кармой. У него были жена и ребенок. К тому времени, как он начал встречаться с Аней, его брак распался. Кризис в их семейных отношениях наступил вследствие принадлежности Виталия к Братству. Супруга требовала от него большего внимания к семье, к сыну. Того, что он зарабатывал, не хватало даже на еду. Виталий работал тренером по каратэ при небольшом спортивном клубе, где проводил тренировки по утрам. Все остальное время он находился в Братстве. Деньгам неоткуда было взяться. Разрыв спровоцировало первое сентября, когда сын пошел в школу и необходимо было покупать школьные принадлежности. В общем, содержание семьи всецело легло на плечи женщины, и ей это в конце концов надоело. Виталий сильно переживал, страдал и мучился, но менять ничего не собирался. Всякий раз со всеми своими горестями и печалями он отправлялся в Братство на аудиенцию к Форту. Ссоры в семье случались все чаще, а Виталий с той же частотой плакался в жилетку старшему. В отличие от жены Виталика, Фортунатэ был доволен своим учеником, ведь вместо семьи и работы тот каждый раз выбирал его, Форта, гуру, и служение Братству. Так проходили годы, пока жена Виталика не подала на развод. И даже тогда Виталий не рассматривал возможность выбора между семьей и Братством. Об отказе от Братства не могло быть и речи. Он всецело погрузился в теорию своего наставника о причинах всех бед и прочно в ней «обосновался». Заключалась эта теория в следующем: Виталий ошибся, его выбор пал не на ту женщину, потому что она не смотрит с ним в одном направлении, то есть в направлении Братства (о Братстве его жена действительно ничего не желала слышать и не позволяла даже заикаться о своем вступлении в него). А такая жена — это наказание за ошибки прошлых жизней, плохая карма. Наказание нужно принять как должное, выстрадать, вытерпеть, а вину искупить. Но уже сейчас необходимо засевать свое кармическое поле семенами будущих всходов, и делать это следует в виде членства в Братстве. Виталик в Братстве, а значит, теперь он на правильном пути. Своим служением он оградит себя от подобного рода ошибок и страданий в будущем, в своих следующих воплощениях. Братство и есть то место, где есть возможность «подправить» карму.

После всего услышанного я уставился на Аню. Она рассказывала об этом так спокойно! У меня возникал лишь один вопрос, зачем ей такой парень? Вопрос снимался только в том случае, если Аня не рассматривала их отношения сколько-нибудь серьезно. Да, человеком Виталий был неплохим, это было видно с первого взгляда. Но если он настолько подвержен влиянию со стороны и не способен на собственные решения, чего могла ожидать от него девушка? С виду Виталий был вполне адекватным, да и в разговоре производил впечатление развитого человека. Но то, о чем поведала мне Аня, не лезло ни в какие ворота. Я вспомнил прямую спину и завороженный взгляд Виталика летом, когда он слушал Форта. После рассказанного Аней мне стало его жалко. С тех пор я не ревновал Аню, я просто не мог ревновать ее к нему. К тому же он был нашей единственной надеждой. Хоть парень и не был вхож в высшие круги Братства и о многом не знал, но на начальном этапе это было все же лучше, чем вообще ничего. Мы с Аней договорились, что она как можно чаще будет говорить с ним на интересующие нас темы и, если что-нибудь узнает, тут же сообщит мне. Аня стала моим сообщником.

Я ехал от Ани домой и думал о своем отношении к членам Братства. Я понял, почему мне не понравилась та девушка, которую ко мне приставили в Доме. Потому что ее «доброжелательность» была наигранной. О неискренности говорила не сходившая с ее лица, совершенно одинаковая для всех улыбка. Как будто у нее в щеки были вставлены пружинки, из-за которых ее лицевые мышцы не могли находиться в статичном состоянии. Аня тоже рассказывала мне, что чувствует себя неуютно в Братстве именно из-за этой постоянной улыбчивости старших учеников, дежурных и других членов Братства. Правда, были еще и кандидаты. Вот среди них ничего подобного не наблюдалось. Но со временем и они подхватывали общую тенденцию. Из старших учеников Виталик и Юлия являлись исключением, они не перебарщивали с улыбкой. Их приветливости я верил. Фортунатэ не внушал мне ни малейшего доверия с самого начала. И только в г-же Марине всего было ровно столько, сколько нужно, ни больше ни меньше.

VIII

Я исправно продолжал дежурить в библиотеке по четвергам. Посетителей, как правило, было немного. В общем, не более двух-трех слушателей за дежурство. И еще ни разу в библиотеку не приходил кто-нибудь из старших учеников. Видимо, у них для этого выделялись специальные дни или особые часы. Пару раз заходили ребята из моей группы. При виде меня они немного удивились. Сближения с членами Братства, на которое я рассчитывал, не произошло. Я оставался новичком, который оказывает помощь Братству, за что ему мило и формально улыбаются. Г-жу Марину в Доме я не видел уже два четверга подряд. Тогда я отправился на вводный курс. Но ни в среду, ни в пятницу не застал ее на месте. Ее заменяла Тата, затем Форт. По правилам Братства, ученики к новичкам не допускались, исключительно старшие учителя.

Как только я слышал: «Марины Мирославовны сегодня не будет», — тут же вставал и выходил из аудитории. Это не укрылось от глаз дежурных. Они по-прежнему несли свою службу вне зависимости от кандидатуры лектора.

До Нового года оставалась неделя. Я вспомнил, как ровно год назад вместо лекции, по приглашению г-жи Марины, мы впервые отправились в Дом Братства. Помню ее в тот вечер, красивую, величественно прекрасную. Мне было трудно подолгу ее не видеть. Я скучал по ней, особенно в праздничные дни. В Братстве, как и в университете, начались каникулы. Конечно же, я попросил Аню поинтересоваться у Виталика, что с Мариной Мирославовной и как отмечают Новый год члены Братства. На первый вопрос Виталик то ли и сам не знал ответа, то ли знал, но не хотел говорить. В общем, как им было сказано, она куда-то уехала и со дня на день должна вернуться. А Новый год вроде бы будут встречать в Доме Братства в узком кругу — только руководители и старшие ученики. Виталик же собирался праздновать дома, так как дал обещание сыну провести Новый год с ним вместе. Аня же склонялась к мысли, что он не получил приглашения от Братства, иначе обязательно был бы там.

Я планировал встретить Новый год, как всегда, с семьей, а после полуночи собирался отправиться к друзьям. Валерию Викторовну я решил поздравить после Нового года звонком, и при удобном случае прийти с подарками на Рождество. А Марину Мирославовну во что бы то ни стало я собирался навестить до Нового года. С цветами я мог бы явиться и в Дом Братства, но мне этого не хотелось. Я надеялся увидеться с ней наедине, говорить с ней без официальной мишуры, выйти за рамки статуса ученика и предстать перед ней без ума влюбленным в нее парнем.

К встрече Нового года на протяжении дня я никак не готовился. Не ходил за покупками и подарками, не обсуждал место празднования с приятелями. Весь день я провалялся на диване в своей комнате. В пять вечера я принял душ, оделся и уже через четверть часа ехал в метро в направлении, которое было обозначено на карте в интернете. Введенный адрес высветился неподалеку от Дома Братства. Это объясняло, почему Марина Мирославовна оставалась в Доме допоздна. Она могла вернуться домой пешком. Пройти нужно было всего несколько кварталов.

В подземном переходе, где всегда полно цветов, я столкнулся с проблемой — цветов было мало и вид они имели, прямо скажем, неважный. Этого я никак не ожидал. Я ехал в полной уверенности, что выберу самые красивые и свежие розы. Ехать за цветами еще куда-нибудь времени не было, я боялся опоздать. Г-жа Марина могла уйти праздновать в Дом Братства, и тогда моя затея лопнула бы. Что-то нужно было делать, но что? И тут мне повезло, у самого выхода из метро я увидел людской круговорот — здесь продавались розы. Продавец не уставала расхваливать этот сорт, именуя его «гран-при». Цветы имели высокий стебель, свежие зеленые листья, сам цветок был почти черного цвета в форме небольшой раскрывшейся корзинки. Не такие, как я любил, но делать было нечего.

Две остановки я решил пройти пешком. На фоне белых заснеженных улиц темно-бордовый букет даже стал мне чем-то симпатичен. Нужный номер я увидел на жилом пятиэтажном доме. Я обогнул здание и зашел со двора. Передо мной было пять парадных. Дорожки к ним были расчищены от снега, в то время как палисадники утопали в сугробах. Под увесистыми белыми шапками кусты пригибались к земле. Я поднял голову. С карниза свисали огромные острые сосульки. Только теперь я заметил, что двор не был освещен. Но почти во всех окнах горел по-домашнему уютный желтоватый свет, который мягко освещал все вокруг. Я закрыл глаза и попытался представить, которое из окон ее. Таблички с номерами квартир на входной двери обледенели, их было не разглядеть. Я зашел в среднее парадное, напротив которого стоял. На лестничной клетке было четыре квартиры. А мне нужна была квартира под номером шестьдесят. Если я правильно подсчитал, она должна была быть именно в этом парадном на последнем этаже, крайняя справа. Меня бросило в жар. Я пустился вниз по лестнице, чуть не сбил с ног какую-то бабушку, извинился и выскочил во двор. Окна пятого этажа светились. Я решил подождать на улице, пока старушка зайдет к себе в квартиру. Мне нужно было как-то справиться с волнением. Чтобы отвлечься, я стал следить за поднимающимся по лестнице силуэтом. Когда бабуля скрылась в своей квартире, я снова зашел в подъезд, отряхнул снег с одежды, с волос, стукнул пару раз ботинками друг о друга, и ноги сами понесли меня по лестнице. Я взбежал наверх и перед дверью с нужным мне номером перевел дух. Сняв с цветов целлофан и набрав в легкие побольше воздуха, я нажал на звонок. За дверью залаяла собака. У меня сразу же появились сомнения, найду ли за этой дверью ту, которая мне нужна. Я уже мысленно ругал себя за то, что поверил какой-то базе данных, как услышал приближающиеся шаги и звук открываемого замка. В крайнем напряжении я застыл перед дверью и молил сам не знаю кого, чтобы мне открыла она.

Придерживая ногой фокстерьера, передо мной стоял седой мужчина в махровом халате. Я не узнал его. С толку меня сбил не только его домашний вид, но и его настороженное лицо. До этого дня я не говорил с Фортом, то есть практически не был знаком с ним лично. Цветы я предусмотрительно спрятал за спину. Я произнес ее имя-отчество. На этот раз без намека на приветливость или улыбку Форт оставил дверь открытой и молча удалился. Пес отправился вслед за ним.

— Марина, там тебя спрашивают, — донесся до меня его сиплый голос.

— Меня? Кто?

Мое сердце замерло. Она была дома. Это означало, что еще мгновение и я ее увижу. Я решил заранее, что после того, как отдам Марине Мирославовне цветы, сразу же уйду. У меня не было намерения врываться к ней в дом. Если быть честным, конечно же, я исходил из эгоистических соображений, был во власти желания увидеть ее и нашел повод его удовлетворить. Но сделать это я намеревался очень деликатно.

Я не верил своим глазам, навстречу мне по коридору шла г-жа Марина, мы были вне Братства, и она направлялась прямо ко мне. Я увидел совершенно другую, не ту, к которой я привык, женщину. Она была весела и беззаботна, а во взгляде притаился озорной огонек. На ней был легкий белый халатик с голубыми цветами, который неплотно прилегал к груди своим кружевным ободком. По длине он был выше коленей. Я растерялся. Забылись даже те простые слова, с которыми я собирался вручить ей букет. Я всеми силами старался отвести от нее взгляд. В конце концов, молча и посмотрев куда-то в сторону, я протянул цветы. Она только взглянула на них.

— Заходи!

— Спасибо, но я не могу.

— Нет уж, раз пришел, будь добр, проходи!

— Марина Мирославовна, простите, но я просто хотел…

— Саша, мне холодно, зайди, пожалуйста, и прикрой дверь. Тогда и расскажешь, с чем пожаловал.

Я выполнил то, что мне было велено, шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Фортунатэ не было видно, собаки тоже. Я стоял в коридоре все еще с цветами. Я твердо решил вручить их ей и тут же откланяться. Но вместо этого я послушно снял обувь и последовал за г-жой Мариной, оказавшись, таким образом, в кухне. Мне было предложено сесть. Я сел.

— Сейчас вернусь, цветы поставлю!

Я остался на кухне один. Обстановка была самая обыкновенная, обеденный стол, стулья, газовая плита и кухонный уголок. Никаких излишеств. Марина Мирославовна появилась с цветами в вазе, затем наклонилась надо мной, показывая свою правую руку. На пальцах остались разводы синего цвета, которые она все еще пыталась оттереть.

— Это синька! Ею окрашивают цветы, — констатировала она, и поджав под себя одну ногу, села напротив. Я смутился. Мысленно я ругал продавщицу в переходе, которая склонила меня к этой покупке.

— Извините, я не знал!

— Ничего, бывает. Кофе хочешь? Вкусный, натуральный. Я сварю?

Она встала и подошла к плите. К счастью, Марина Мирославовна не переоделась, осталась в том же халатике. Я никогда не видел ее в такой открытой одежде. Обычно она скрывала свои формы закрытыми свитерами, жакетами, платочками, длинными юбками. Только теперь я мог оценить ее женственность и сексуальность в полной мере. У нее была прекрасная фигура. Выглядела она в таком наряде гораздо моложе и еще привлекательнее, чем обычно. Пока она следила, чтобы не убежал кофе, я не сводил с нее глаз.

Кофе был готов и разлит в керамические чашечки. Не верилось, что все это происходит со мной, — я в ее доме, на кухне, наедине с ней, она так привлекательна, так внимательна. Г-жа Марина дома и в Братстве — это два разных человека. Сейчас она казалась более естественной. Какая же из них настоящая? Та, что сейчас передо мной, или та, которую я вижу в Братстве? И которая из них нравится мне больше? Определенно и та, и эта. Они обе одинаково безумно мне нравились. Просто у себя дома Марина Мирославовна могла позволить себе быть менее серьезной и официальной. В конце концов, каждый из нас бывает разным дома и на работе. Подобно фанатику, идеализирующему своего кумира, я понял, что кумир тоже человек. В моем случае — это женщина и очень сексуальная женщина!

— Форт, ты к нам присоединишься? Я сварила кофе на всех! — прокричала Марина Мирославовна в сторону комнат.

Как по команде, сразу же появился Форт. На нем был костюм в клеточку, в котором его привыкли видеть в Братстве. Он сел возле жены и достал сигареты.

— Можно и мне? — и г-жа Марина взяла из пачки одну.

Форт дал ей прикурить. Она неглубоко затянулась и выпустила дым, после чего посмотрела мне прямо в глаза. Наверное, они у меня были широко открыты. То, что я видел, было для меня крайне неожиданно. Если бы я не увидел этого собственными глазами, никогда не поверил бы. Между глотками кофе она продолжала курить, делая это крайне изысканно и эстетично. Марина Мирославовна курит!

Фортунатэ затягивался часто и глубоко, дым валил даже из ноздрей. О том, что старший курит и курит много, в Братстве было известно всем. Об этом нам даже как-то рассказывали на одной из лекций, вот такой, мол, недостаток у этого всеми уважаемого и любимого человека. Тогда я почему-то подумал о Фрейде, который курил, правда, сигары, и не отказался от этой привычки, даже когда этого потребовало состояние его здоровья. Только вот Фрейд был мне глубоко симпатичен, а Форт совсем наоборот.

— Ну, что, рассказывай!

— Что рассказывать, Марина Мирославовна?

— Как ты нас нашел, например?

Я ожидал, чего угодно, только не этого вопроса, да еще прямо в лоб. Форт все время держал руку с сигаретой возле подбородка и внимательно за мной наблюдал. От милого итальянца с шаловливостью маленького ребенка, каким он старался казаться в Братстве и на летнем выезде, не осталось и следа. Одной из многочисленных лестных характеристик старшего Братства была «человек с душой ребенка». Его коллеги и старшие ученики поддерживали этот миф. Ни он, ни его сверлящий взгляд совершенно не удивили и не смутили меня. Но вопрос задала она! Я должен был что-то ответить, но совершенно не знал что. Было ясно, что пауза затянулась. Вдруг я, как будто со стороны, услышал свой собственный голос:

— Работа у меня такая!

Сказал, так сказал. Я и сам не понял, что имел в виду.

Форт сидел мрачнее тучи и уже прикуривал следующую сигарету.

— И чему вас там еще обучают, если не секрет, конечно? — весело спросила Марина Мирославовна, подливая себе кофе. Ни ее голос, ни интонация не изменились. Только теперь мне стало ясно, к чему привела моя реплика, но было уже поздно. Я не верил своим ушам. Разговор принял неожиданный и весьма интересный оборот. Теперь мне оставалось либо врать, либо продолжить игру, что, в общем-то, было одним и тем же. Если бы дело касалось только лично Марины Мирославовны, я бы ей во всем признался и молил о прощении. Но в сложившейся ситуации отступать было некуда.

— Память тренируем, — с невозмутимым видом ответил я. И мой ответ был недалек от истины. Любой студент, в том числе и я, тренирует память в университете. К тому же когда-то в интернете я нашел видеотренинг и проделал все предлагаемые в нем упражнения. Конечно же, я знал, что имела в виду Марина Мирославовна, задавая свой вопрос.

— А как вы к этому относитесь?

Я задал этот вопрос, чтобы убедиться в правильности своих предположений, иначе свою догадку я мог расценивать как одно из хитросплетений своей буйной фантазии.

— Мы нормально относимся, стараемся сотрудничать!

На этих словах своей жены Фортунатэ залпом выпил свой кофе, затушил окурок и поднялся из-за стола.

— Марина, закроешь за мной? Мне пора! — бросил Форт через плечо, проходя мимо меня.

— До свидания, — холодно ответил я ему.

Марина Мирославовна вышла вслед за мужем. Судя по тому, сколько она отсутствовала, он ушел не сразу. В коридоре между ними что-то происходило, но слов я не слышал. Пока ее не было, у меня в голове пронеслось все, что происходило еще минуту назад. Я не знал, что теперь делать, как быть. Я облокотился на стол и закрыл лицо руками. Я слышал, как Марина Мирославовна вернулась. Она снова стояла позади меня. Я не поднимал головы.

— А, вообще, знаешь, без предупреждения… Александр, Саша?.. Только не говори, что ты плачешь…

Это было правдой, я плакал, и плечи непроизвольно вздрагивали. На затылке я почувствовал ее руку. Она дотронулась до волос и провела ею вниз по спине.

— И что мне с тобой делать? — строгие ноты в ее голосе отсутствовали.

— Простите меня! Я пойду, можно? — рукавом рубашки я утер слезы.

— Можно.

Давая мне возможность пройти, она отошла в сторону. Я прошмыгнул в коридор и шнуровал ботинки. Г-жа Марина снова оказалась возле меня. Сидя на корточках, я смотрел на ее колени, мне хотелось их поцеловать. Я не знал, что буду делать, выйдя за порог. Вот так, у ее ног, мне было, как никогда, хорошо и спокойно. Решившись взглянуть ей в глаза, я упал в их бездну. Еще минуту назад я плакал, а теперь обрел силу. Я любил ее! Не поворачиваясь к Марине Мирославовне спиной, я нащупал дверную ручку и нажал на нее. Дверь не поддалась. Тогда она, подойдя ко мне вплотную, повернула ключ в замке. Это длилось всего мгновение, но для меня время остановилось. Ее шея, плечи, лицо находились так близко, что я мог ощущать ее запах и чувствовать ее дыхание. Она пахла медом, кофе и сигаретным дымом. Ее волосы чуть касались моего лица. На шее слева я заметил родинку. Дверь приоткрылась. Марина Мирославовна отступила назад. Она хотела подать мне куртку, но я схватил ее с вешалки и, не произнеся более ни слова, пустился вниз по лестнице. Во дворе я схватил снег и натер им лицо, глянул на окно, в котором все еще горел уютный желтый свет.

Несмотря на то что, ляпнув глупость, я совершил страшную ошибку, и это для меня было очевидным фактом, я, сам не знаю почему, радовался как ребенок, причем всему вокруг. Я спустился в метро. Судя по электронному табло, до Нового года оставалось менее пяти часов. Выходило, что в гостях я пробыл целых полтора часа. Я не верил своим глазам. Этого просто не могло быть! С самого начала я думал зайти всего на минуту. Ясно, что минутой дело не ограничилось бы, но целых полтора часа…

Скажите на милость, чему мне было радоваться? Ведь ясно же, что теперь все двери в Братстве для меня будут закрыты. Я не узнаю того, что собирался, я никогда не узнаю ни тайны Братства, ни тайну г-жи Марины. Невозможно было представить Братство без нее, они были одним целым. А вдруг нет, вдруг она и сама не знает всей тайны до конца? Может, ее используют, как и всех остальных? Тогда кто? У меня был хоть маленький, но шанс это выяснить, и я его лишился. Все, что мне теперь светило, это оставаться тенью, или, как они это называли, слушателем, которым я в сущности и был до сегодняшнего дня, но уже без какой-либо перспективы продвижения. Теперь, сколько бы лет я ни ходил в Братство, в какой бы группе не оказался и в какие бы направления не записывался, я не попаду в группу старших учеников. Срок обучения ничего не решает, пример тому Виталик. Но и лишить меня того, что я уже имел, — возможности видеть Марину Мирославовну на вводном курсе и иногда в Доме — никто не может. Никто не запретит мне продолжать ходить на ее лекции. Это уже плюс. Повторно слушать любую из лекций, но только низшего курса, имел право каждый член Братства. А вот старшие курсы посещать запрещалось. Да я, в общем-то, и не стремился. Почему существовал этот запрет, я не знал. Возможно, все, что мы изучали, было подготовкой к чему-то главному, к тому, что скрывалось от просто слушателей и было известно старшим ученикам.

С обучением они точно не спешили. Как я уже говорил, информационный поток стал куда беднее, чем на курсе Марины Мирославовны, а научность подаваемого материала становилась все более сомнительной. В чем тогда смысл и что изучают старшие ученики? Теперь узнать это мне будет гораздо сложнее, если вообще возможно. Так чему же я все-таки радовался? Думаю, сближению с ней. Хоть между нами ничего и не было, что-то в ее поведении все же изменилось. Я не мог объяснить, что именно, но я это чувствовал. Она не стала на сторону Форта, она не вела себя, как обычно, — официально и холодно. Если предположить, что та, некая, подразумеваемая ими организация, в которой я якобы состою, представляет угрозу Братству, она могла вести себя совсем иначе, резко, как вела себя с теми залетными ребятами на базе во время спектакля. Но этого не было! Я верил ей! Там, на кухне и в коридоре, мы были одни, только я и она. В какой-то момент я подумал, что все пропало, а теперь был счастлив. Если бы она была со мной холодна, я бы погиб. Она могла меня уничтожить, но не сделала этого. Наконец-то она видела во мне не только члена Братства. И пусть совсем недолго, но она была со мной такая, какая есть, без образа и игры, которую ведет в Братстве.

Я вышел на своей остановке и отправился в торговый центр. В нем я смогу выбрать подарки всем сразу. Я уже обошел два этажа, но так еще ничего и не выбрал. Надо все же сосредоточиться на покупках! Но я не мог не думать о ней. И о нем. По дороге домой меня снова стали одолевать мысли о сегодняшнем моем визите. Я пытался вспомнить все, что происходило между ними, каждую мелочь, каждую деталь, все, что я смог заметить. На летней базе я нисколько не ревновал к нему Марину Мирославовну. Я и сейчас ее к нему не ревновал.

На вводном курсе одна из лекций была посвящена Форту. На протяжении всей лекции г-жа Марина подготавливала почву для его появления. Выходит так, что его еще в глаза никто не видел, а он уже вызывал любовь и уважение. Заочно, с ее слов! На этой лекции она упоминала его имя при каждом удобном случае. Например, цитируя Платона, она говорила: «когда-то об этом хорошо сказал наш Фортунатэ…»; или: «эту тему лучше слушать у Форта, здесь он, пожалуй, лучший», или: «Форт как-нибудь будет читать и у вас, спросите у него…». И вот никто в аудитории не знает, кто такой этот Форт, но воодушевленный вид и похвалы лектора свое действие оказывают. И когда дело доходит до его выступления, его выход приравнивается к «явлению Христа народу». Я уже слушал эти его хваленые лекции. Ничего особенного, лекция без определенной структуры, обо всем и ни о чем. Говорит бессвязно, но с выражением лица святоши. Слушать его скучно, сразу же хочется спать. Уже через четверть часа народ начинал перешептываться, а к середине откровенно вертеться во все стороны, чего никогда не случалось на лекциях Марины Мирославовны. У нее все проходило на одном дыхании, все слушали как завороженные, никто и не шелохнется. Да что и говорить, тот, кого она так восхваляла, ей и в подметки не годился. Но почти все девушки в Братстве были от него в восторге, несмотря на его весьма специфическую, я бы даже сказал неприятную внешность и нудные лекции. Не помню, когда впервые услышал о том, что они муж и жена, но отлично помню свою первую мысль: «красавица и чудовище». В отличие от той восторженности, с которой к нему относилось подавляющее большинство слушателей, мое сердце отвергло его с первой же минуты. А теперь я знал и о существовании его второго лица, со сдвинутыми бровями, которое я наблюдал сегодня у него дома. Вот это и было его истинное лицо! Интуиция меня не подвела. В его деланной улыбке, которой верили все, я сразу увидел фальшь. И взгляд, он избегал прямого взгляда! Он все время смотрел куда-то в сторону и постоянно держал руки у лица.

Я и не заметил, как оказался перед дверью своей квартиры. В руках у меня были многочисленные пакеты с подарками. Нужно было войти как можно тише, чтобы успеть их спрятать.

В десять вечера мы с родителями, как обычно, отправились к друзьям. Жили они недалеко от нас, всего в нескольких кварталах. Из года в год мы проделывали пешую прогулку, которая нагоняла дикий аппетит и перед долгим ночным застольем отлично прогоняла сон. Впервые за многие годы я никуда не поехал и остался с родителями до самого утра, а когда мы вернулись домой, заснул как убитый.

Проснулся я после новогодней ночи в сладкой истоме. Дело близилось к вечеру. Выходит, я проспал около десяти часов кряду и спал бы еще, если бы не включенный телевизор. Мне было хорошо, как никогда. Я не напился, как бывало с друзьями, и отлично выспался. Как только я припомнил, что мне снилось, истома новой волной растеклась по всему телу. Образ Марины Мирославовны, лектора, прекрасной дамы, кружащейся в вальсе со своим учеником, сменился образом молодой сексуальной женщины, от взгляда которой замирало сердце.

Итак, сон. Я в небольшой, довольно просто меблированной комнате. Это гостиничный номер. На дворе осень. За окном льет дождь, вода сплошной стеной. Номер я снял на всю ночь и ожидаю гостью — ее. Мы не оговаривали точного времени, но она должна была вскоре появиться. Я томлюсь ожиданием и им же наслаждаюсь. Я то и дело представляю, как она входит и что с ее появлением начнет происходить со мной, как я буду ее целовать, сразу же, не отходя от двери. Она будет в светло-голубом мокром от дождя расстегнутом плаще. Я заведу ее руки за спину. После первого поцелуя я буду искать ее губы снова и снова. У меня не будет сил оторваться, но я заставлю себя, чтобы снять с нее плащ, по которому до сих пор стекают капли. Она пройдет в комнату и, закинув ногу на ногу, присядет на кровать. Засмотревшись на ее ноги, я пролью шампанское, которое заранее заказал. Протянув ей бокал, я сяду к ее ногам на ковер. Пока она будет пить шампанское, я прикоснусь к ее коленям щекой, поцелую, свободной рукой она проведет по моему лицу. Тогда я припаду к ее ладони и уже через мгновение, отшвырнув пустой бокал в сторону, опрокину ее на диван. Я почувствую ее дыхание, вкус ее губ, и уже никакие силы не смогут оторвать меня от нее. И тут в дверь постучали. Я бросаюсь открывать, и все, что было мечтанием, становится явью. Точь-в-точь. На пороге стоит Марина Мирославовна, а по плащу стекают дождевые капли. Когда между нами уже все произошло, я снова и снова заключаю ее в объятия и не отпускаю до самого утра. Она уснула, а я лежу рядом и слушаю каждый удар ее сердца. О, как же я ценю каждый миг возле нее. Я все же ненадолго отключился, но от шороха тут же проснулся. Это она повернулась во сне. Лежа вот так, в темноте, я представляю, как она проснется и я поцелую ее снова. Первое, что она увидит, проснувшись, в моих глазах — это всю страсть, на которую я только способен. Мой взгляд расскажет, как я томим ею, а затем все мои чувства и желания сольются воедино. В этот самый момент она притянет меня к себе. Совершенно опьяненный после долгого и нежного поцелуя, усилием воли я оторвусь, чтобы заказать для нее завтрак. Она останется лежать в постели. В ожидании заказа я буду держать ее руку в своей и пить ее взгляд. Когда в своем сне я проснулся, ее уже не было. Я был в номере один. Я проспал ее пробуждение, но чувствовал себя невыразимо счастливым. А дальше я проснулся уже не во сне, а в действительности. Впервые в моем сне присутствовало прошлое, настоящее и будущее, и впервые мне снилось, что я вижу сон.

По телевизору шла очередная юмористическая передача, а мама уже несколько раз звала меня ужинать. Но мне так не хотелось выходить из этого сладкого состояния, что я оставался лежать в постели с закрытыми глазами, мысленно пересматривая этот сон снова и снова во всех деталях и подробностях. И, что необыкновенно, во сне я грезил, мечтал и выстраивал модель возможного развития событий, то есть мне снилась игра собственного воображения! Кроме того, я умудрился заснуть в своем собственном сне. А эмоции в этом сне были настолько сильными и яркими, что и в состоянии бодрствования мое тело продолжало реагировать на каждую деталь воспоминания. О памяти тела я читал, но о памяти тела из сновидений до сегодняшнего дня я не знал ничего. В лекциях по введению в психоанализ, которые я взял у Валерии Викторовны, я успел дойти до второй части под названием «Сновидения», в которой рассматривалась методика их анализа. Этот новогодний сон доставил мне столько удовольствия, что я решил проанализировать его. Неплохо было бы открыть книгу, но я начал по памяти, так как опасался утратить настрой и концентрацию.

Итак, мое сновидение имело четко выраженное намерение. Содержание не запутанное, явное и понятное. Мое неудовлетворенное желание, ориентированное на исполнение если не наяву, то хотя бы во сне. Влюбленность в Марину Мирославовну и сексуальное влечение к ней мне нравились, доставляли удовольствие, я принимал их в себе и точно не собирался от этого чувства избавляться. Моя внутренняя цензура давала моему желанию зеленый свет. Мои сексуальные желания не были под арестом, именно поэтому содержание моего сна не было искажено и закодировано в символы, непонятные и сложно интерпретируемые. Если бы я отрицал или регулярно сдерживал свои желания, во сне я испытал бы страх перед их силой, и тогда эти желания явились бы мне страшным искаженным сновидением в виде ее отпора и мучительных для меня ощущений. К счастью, сон принес мне лишь невыразимое наслаждение. Однако наяву я продолжал желать ее нисколько не меньше, если не больше. Желаемое получило свое воплощение во сне, а наяву так и оставалось нереализованным.

В толковании сновидений я был новичком. Прочесть простую для понимания главу Фрейда, не означало уметь использовать полученную информацию на практике. Автор советовал начать со своих собственных сновидений, провести анализ, что я и пытался сделать. Это оказалось намного сложнее, чем я предполагал. Фрейд утверждал, что в каждом сновидении, а значит, и в моем, имеется нечто скрытое, то, о чем я не знаю. Что бы это могло быть? Но ясно же как божий день — Марину Мирославовну хочу! Но я решил придерживаться четких инструкций Фрейда. Основной смысл должен заключаться в свободных ассоциациях на тему сновидения. Причем любых, вне зависимости от их важности или абсурдности. Важно все, что только приходит в голову. Я находился в полном замешательстве, но принялся выполнять. Вышло вот что: Марина Мирославовна. Люблю. Хочу. Всё! Никаких скрытых смыслов. Но Фрейд это предвидел и учел в своей технике. Будь я у него на приеме, он, наверное, вытащил бы из меня большее количество ассоциаций, а затем за что-нибудь да зацепился бы. Но надеяться нужно было только на себя, а ассоциаций у меня было по-прежнему только три. По технике толкования цепляться нужно за ассоциацию, которая далась мне с трудом. Но все три дались мне легко, они пришли мне в голову моментально. Тупик. И это притом, что сам Фрейд советует начать анализ со сновидения, которое мало искажено. Мое, кажется, в самый раз. Может, я что-то упустил? Нужно было просмотреть главу снова, и я достал из-под кровати книгу. Через несколько страниц я уж было обрадовался, что не подпадаю ни под какие схемы и техники, как незамеченное ранее утверждение господина Фрейда развенчало мои представления о своей исключительности. Оказывается, простые и понятные сновидения как раз и искажены более всего! Что же получается, что я что-то утаиваю от себя же? Требовались детали, даже самые незначительные. Я устроился поудобнее, закрыл глаза и снова стал вспоминать. И как я ни старался, не было у меня этих деталей! Мой сон сводился к сплошному беспрерывному чувству. Но книга утверждала, что должны быть. Я не сдавался и через некоторое время увидел в комнате отеля две кровати. Их было две! Они стояли отдельно, каждая под стенкой, по обе стороны от окна. Это были старые пружинные кровати на металлических ножках. Вот оно! Теперь я должен был найти свободные ассоциации в связи с этими кроватями, о которых я так долго не вспоминал. Но у меня снова была только одна единственная ассоциация — Форт. Почему, я и сам не знал. При чем здесь он? Некоторое время я думал, гадал и наконец пришел к выводу, что представляю себе именно такую кровать у Форта дома. Так рисовалось в моем воображении. Что тут скажешь, абсурд да и только. Я же не был в комнате Фортунатэ, когда приходил к ним в дом на Новый год. Я не знаю, на чем он спит. И если рассуждать логически, то в наше время таких кроватей и не встретишь нигде. Скорее всего, у него в комнате стоит обычный мягкий диван. Почему же я увязываю эту кровать с ним? Вот и триумф дядюшки Фрейда — странная, непонятная ассоциация, которая имеет мои критические возражения. «Металлоискатель» сработал — копать нужно здесь. Ладно. Положим, ассоциации в связи с кроватью стандартны: секс, желание, страсть, любовь. И дальше я думал недолго: она и он, Марина Мирославовна и Форт, муж и жена. Во сне она пришла ко мне, спала со мной, значит, изменила мужу. Это мое желание, и это явное содержание моего сна. Далее, у них фиктивный брак, они не спят вместе, она ему не принадлежит. Это тоже мое желание, и это скрытое содержание моего сна. А была же еще одна деталь — расстегнутый голубой плащ на ней. Ассоциация опять только одна — мама. Как и в случае с кроватью и Фортом, я снова недоумевал. Причем здесь мама? Такого плаща у нее не было. Но мог бы и быть! У моей мамы по стилю мог бы быть именно такой плащ. Что общего у Марины Мирославовны с моей мамой? Марина Мирославовна старше меня, образована, красива, элегантна, дама — классика, и я люблю ее. Все без исключения подходит к моей маме, без сексуального желания, конечно же. Только теперь я осознал их схожесть. Еще я вспомнил, что во сне было три периода: до ее появления, во время и после. Сначала я в номере был один. Потом пришла она и была со мной. А затем, наутро, я снова остался один. Во сне все вышло не так, как мне хотелось. То есть я получил только одну часть желаемого — секс, но не ее саму. Осталось подвести итог. Я собирался сделать это быстро, недолго думая, так как во мне проснулся дикий аппетит, а на столе меня ожидали различные новогодние вкусности.

Итак, вернемся к содержанию сна, и явному, и скрытому. Под утро она уходит, она не остается со мной, уходит к нему, к Форту, в Братство. Он — это Братство. В моем сне физически она со мной, а духовно, значит, с ним? Я молод, красив и страстен, но что я могу предложить ей, кроме своего тела? Он же подарил ей целый мир, интересный, тайный. Так ли это на самом деле и верил ли я сам в то, к чему пришел, я и сам не знал, но расстроился. На одной из своих лекций Марина Мирославовна рассказывала, что когда-то и она была обычным слушателем. Лекции тогда у нее читал Фортунатэ. Ну, а о дальнейшем развитии событий я уже был осведомлен — теперь замужем и тоже лектор. Как, например, можно влюбиться в Марину Мирославовну, я понимал прекрасно, но как это было возможно в случае с Фортом, для меня останется неразрешимой загадкой. Здесь явно работали какие-нибудь иные, совершенно не подвластные логике механизмы. Еще, содержание, смысл слов «любить» и «хотеть» имели для меня совершенно разную ценность и приоритет. «Любить» стояло на первом месте. Однако одно другого не исключало. Меня и раньше мало привлекал секс без любви. Любовь главенствует над сексом, она дает энергию, а секс без любви ее стремительно и безжалостно сжирает, об этом мне было известно совершенно точно. Так что, проанализировав свой новогодний сон, я расшифровал послание своего подсознания, коим был крайне удручен. Я осознал, что из «люблю» и «хочу» я способен предложить только второе, в то время как первое уже давно предложил ей Форт.

На сегодня я решил ограничиться своим первым ученическим анализом сновидения, который, на первый взгляд, дался мне с трудом и который в результате принес понимание причин моего глубинного волнения и неуверенности в себе. Смотреть сам сон было куда приятнее, чем понимать то, что я теперь понимал. Да разве же я не знал, что она принадлежит Форту? Конечно, знал, но осознавать не хотел. От самого сна у меня было великолепное настроение, а от результата его анализа наступило полное разочарование. Родители все же дождались меня к столу. Сидя перед телевизором в семейном кругу, я с каким-то особым удовольствием за обе щеки уплетал жаркое вместе с оливье. Несмотря ни на что!

IX

В Братстве я не появлялся, продолжались каникулы. Зато, как и планировал, я поздравил Валерию Викторовну с новогодними праздниками по телефону, а в ответ получил приглашение на чашечку кофе в одном из заведений в центре города.

Я пришел заранее, выбрал уютный столик у окна, сел лицом ко входу и стал ждать. На этот раз Валерия Викторовна была пунктуальна и появилась ровно в назначенный час. Она не успела еще меня заметить, как я встал ей навстречу. Она не отвела взгляд в ответ на мой и позволила за ней поухаживать. Мы сидели друг напротив друга. Я заказал кофе. Отправиться за десертом для нее мне удалось лишь после долгих пререканий. Валерия Викторовна настаивала на том, что не я, а она пригласила меня, поэтому и угощает она. Как джентльмен я не мог этого допустить. У витрины я выбрал творожное пирожное с фруктами, и, судя по всему, оно пришлось ей по вкусу. Мы пили кофе. В самом начале нашей непринужденной беседы я поинтересовался, как прошла встреча Нового года. Сам же был уверен, что она отмечала его в какой-нибудь многочисленной, веселой, творческой компании, и совершенно не ожидал услышать то, что услышал:

— Легла спать. С некоторых пор я не праздную Новый год.

Подробности она опустила, сказала только, что это связано с одним весьма печальным и неприятным для нее событием. Переводя тему в другое русло, спросила, как отмечаю Новый год я. Я сказал, что всегда встречаю Новый год в кругу семьи, как положено, с шампанским и оливье. Но чтобы она не сочла меня нудным, намекнул и об увеселительных мероприятиях с друзьями. Но, похоже, ее это не впечатлило. И она поделилась своим видением новогоднего действа в его сакральном значении. О том, что это, прежде всего, подведение итогов и своего рода планирование, новый этап, виток, чистый лист, надежда на лучшее будущее и прочее, я, понятное дело, знал. Но о том, что в ноль часов ноль минут можно оказаться в точке между мирами, слышал впервые. Не дожидаясь моего вопроса, Валерия Викторовна с улыбкой привела несколько синонимов: черта, линия, граница, лезвие, острие, грань или определенное состояние чистого сознания, повышенного внимания и максимальной осознанности. Я смотрел на нее во все глаза. Умом понять это было сложно.

— Побывать там, в точке между мирами, можно только в определенном состоянии, это определенная энергия, и лучше всего это делать на голодный желудок. Но нужно быть очень внимательным и осторожным, иначе можно и не вернуться. Но если все же получится, это будет состояние осмысления и света. Нужна специальная подготовка, так просто туда не попадешь, особенно в состоянии алкогольного опьянения и переполненного желудка. Так что все, что делают у нас на Новый год люди, это всеми силами стараются пребывать в максимально отвлеченном от себя состоянии и не осознавать важности момента.

— А в чем заключается подготовка?

— В медитации.

— Вы занимаетесь йогой?

— Не совсем.

— Чем же тогда?

— Медитацией.

— А есть разница?

— Есть!

— Какая же?

— Ты и так слишком серьезен, сама не знаю, зачем все это говорю!

— Отчего же? Я и сам об этом думал. Поэтому мне интересно побольше узнать об этом.

— О чем ты думал?

— О том, что мне уже не интересно со сверстниками. В шумных компаниях я все чаще скучаю. Алкоголь я не люблю, а если там не пить, то и вообще делать нечего. Разговоры пустые, в общем, пустая трата времени. Думаю, куда интереснее очутиться между мирами. Но звучит страшновато.

— Ничего страшного, если иметь намерение ежедневно работать и практиковаться. Праздники, выходные, отпуск — все это предполагает отдых, перезагрузку, восстановление и накопление сил, энергии. Но все происходит совсем наоборот. Как раз во время праздников, выходных и отпусков у людей происходит не накопление энергии, а колоссальная ее растрата. Я на все праздники уезжаю домой, там мне дает силы моя земля, я там родилась, и это мое место силы.

— А я здесь родился, мое место силы здесь! Я люблю город!

— Я знаю. Да я его уже тоже люблю, знаешь ли. Но люди здесь изо дня в день бегут от себя. Не слушай меня! Ты еще молод, и думать о таком тебе рано.

— Ничего не рано.

— Рано, рано, — Валерия Викторовна улыбалась.

Я подумал о Братстве и о том, что уж они точно празднуют Новый год как-нибудь иначе, не так, как заведено у большинства. Интересно, как? Коллективно и весело, наверное, с каким-нибудь ритуалом. С каким? Братство предлагает служение идеалу, правда, пока не ясно, какому именно. Вот бы поговорить об этом с Валерией Викторовной… Но это исключено. Я прекрасно понимал, что не упомянуть при этом о г-же Марине вряд ли получится. А вот говорить о ней с Викторией Викторовной мне точно не хотелось.

Мы заказали еще по чашке кофе с молоком. Игривым тоном с интригующими нотками в голосе Валерия Викторовна сказала, что у нее ко мне есть одно предложение, из-за которого она меня сюда и пригласила. Я насторожился. Она все объяснит мне, как только принесут кофе.

Кофе принесли, я неумело разорвал и высыпал в чашку сахар из пакетика, налил молока. Валерия Викторовна смотрела на меня, улыбалась и, казалось, потешалась надо мной, над моим напряжением. Она сделала один медленный глоток, поставила чашечку и начала. Намечалась писательская фиеста в другом городе. Она описала мне все нюансы предстоящего мероприятия. По сути планировалась массовая попойка с небольшими элементами конференции. Обычно все с нетерпением ожидают окончания официальной части и начала сабантуя. А дальше все напиваются и начинают сплетничать. И на эту фиесту она приглашала меня. Я долго не мог понять, зачем ей я и что я там буду делать. Но вскоре понял. Мужчины представляли для нее настоящую угрозу, точнее, их чрезмерное внимание к ней после нескольких рюмок. Поэтому ей нужен был тот, кто будет оберегать ее от хмельных и вожделеющих самцов. Валерия Викторовна так приблизительно и выразилась. Сделав глоток кофе, добавила, что у нее будет неплохой отдельный номер в отеле и что выезд завтра. Я опешил и не знал, что ответить. Я ненавидел себя за свою нерешительность. Я и думать о таком счастье не смел, и вот теперь меня что-то удерживает от молниеносного согласия… Если я окажусь с ней в одном номере, мы проведем ночь вместе. Поверить в то, что так просто прозвучало предложение провести с Валерией Викторовной ночь, я не мог. Или она намерена меня проверять, наблюдать, как я изнываю от желания, и не допустить ничего такого… О своей власти надо мной она прекрасно знала. Если она скажет «нет», это будет означать «нет». Но спроси я себя, хотел бы я на таких условиях остаться с ней в номере, ответ будет — да, хотел бы! Да, я боялся своего желания как огня. Я понимал, что, войдя в ее границы, я стану ее рабом. Но все равно хотел. Все эти мысли вихрем проносились в голове. Кто я для нее? Зачем я ей нужен? И нужен ли? У меня горели уши. По всему телу разливалось тепло. Я был готов на все что угодно. Я уже хотел дать согласие, но Валерия Викторовна сказала, что вопрос решен и она меня не берет. Вместо меня она возьмет одну свою студентку. Так я был наказан. Она не стерпела и секунды промедления. Я понял это только теперь, но было уже поздно. Я замешкался и этим оскорбил ее. Но если бы она только знала!.. Да разве же я!.. Более жестокого наказания, пожалуй, и не сыщешь. Но виду я старался не подавать.

Об этой студентке Лизе я уже был наслышан. Она училась на пятом курсе факультета иностранных языков нашего университета. Впервые я встретил ее на кафедре у Валерии Викторовны после одной из лекций прошлого семестра. Это была высокая девушка с двумя школьными хвостиками на голове. Она все время теребила руки и пыталась их куда-нибудь деть. Казалось, что они ей мешают. Ходила она на полусогнутых ногах, длинных и худых, и немного косолапила. Глядя на нее, создавалось впечатление, что она стыдится своего тела. Она ходила за Валерией Викторовной по пятам. Неизвестно, кого было больше, лаборантки Люси или студентки Лизы. Валерия Викторовна была ее кумиром. Ревновал ли я Валерию Викторовну к этой девушке? Да! Умом я вроде бы все понимал, но ничего не мог с собой поделать. Каждый раз, когда Валерия Викторовна с улыбкой на лице упоминала о Лизе, я выходил из себя. Она считала и ее своей лучшей ученицей. Успокаивался я только через некоторое время, за чтением какой-нибудь умной книги. За этим занятием у меня появлялась надежда со временем превзойти свою соперницу и стать единственным лучшим учеником Валерии Викторовны. Таким образом, мы с ней конкурировали. И Валерия Викторовна об этом знала, и понимала, чем меня можно больно задеть, что и сделала незамедлительно. Я только открыл было рот, чтобы просить у нее прощения, но она перебила меня:

— В отличие от тебя, Лиза такое предложение почтет за честь, — и, чтобы добить меня окончательно, добавила: — и в эти два дня я запрещаю мне звонить. Поговорим, когда вернусь. Смс-сообщения тоже запрещаю писать!

Она, конечно, почтет за честь. Там же будет весь писательский бомонд. Я был уязвлен и разбит. Официант принес счет, я расплатился. Из кафе мы вышли молча.

Первым моим порывом в дни отсутствия Валерии Викторовны было поехать в Дом Братства, но я тут же отбросил эту мысль. После того, что произошло в доме г-жи Марины, я боялся встречи с ней. Я почему-то был уверен, что она, проходя мимо меня, сухо поздоровается, сделав вид, что ничего не случилось. И это в лучшем случае. А если я увижу в ее глазах холод? Мне даже думать об этом было страшно. Я совершил проступок, украл адрес, а потом еще и солгал, и теперь опасался последствий. Я боялся увидеть непреодолимую преграду, которая теперь могла возникнуть между мной, ею и Братством. У меня как у слушателя все было впереди, но после случившегося я запросто мог оказаться в черном списке. Я откровенно дрейфил, поэтому сидел дома.

Валерия Викторовна знала, что делает, два последующих дня оказались для меня особенно долгими и мучительными. Помимо воли я все время представлял, где она сейчас, как одета и кто с ней рядом. И все время рядом с ней мне виделись мужчины, много мужчин и довольная Лиза. Я злился на них и почти ненавидел Лизу. К вечеру моя ревность обострялась, и местом действия для моих фантазий становился номер отеля какого-нибудь писателя. И чего я только не воображал! Полночи я ворочался в постели и всячески пытался отделаться от этих мыслей. Пару раз я даже порывался позвонить прямо среди ночи, несколько раз уже набирал номер, но в последний момент нажимал отбой. Засыпал я только под утро.

Но уже в субботу я получил от Валерии Викторовны приглашение на чай. Пришло мое время торжествовать! Она сама открыла дверь и была мне рада. Цветы, которые я купил по дороге, были великолепны, и ей понравились. А нотки, звучавшие в ее голосе при имени Лизы, ласкали мне слух:

— Ох уж эта Лиза! Не давала мне там покоя! И зачем только я взяла ее с собой!

Сдерживая свое любопытство и стараясь скрыть улыбку, я пил чай. Валерия Викторовна продолжала:

— Официальная часть мероприятия началась с задержкой в полчаса. Все выступления на конференции были, я бы сказала, крайне лаконичны, ничего нового. Каждый, кто затянул бы доклад, рисковал стать всеобщим врагом. Всё, как обычно, никто никого не слушал. Зато «гулянье» по плану, ни минутой позже. Вот здесь и начался «обмен творческими идеями». Я была зла как черт, а тут еще эта девочка: «Валерия Викторовна, почему они все с вами так разговаривают, почему они на вас так смотрят, что вообще им от вас нужно!». Надо же, воспитывать меня надумала! Да они все мои коллеги! С некоторыми я не виделась по полгода! Флирт, не без этого, конечно! А еще когда выпьют… Но Лиза должна понимать, где она находится! Так нет, мало того, что она меня отчитала, так еще и напилась. Я ей говорю — не пей, а она мне назло, детский сад какой-то… Самогон удумала пить с кавалером! Я переговорила со всеми, кто был мне интересен, и хотела идти к себе в номер. Очень устала, а тут поклонники преследуют. И когда я собиралась пожелать им всем спокойной ночи, выясняется, что Лиза потеряла ключ. Момент самый, что называется, неподходящий. А те только рады. Каждый предлагал свой номер. Вместо того чтобы отдыхать, пришлось идти вниз. Ключ в результате нашли, но я к тому времени была уже вне себя от ярости.

Я подумал, что рассказ окончен, но она добавила:

— Пьяная Лиза вывела меня из себя! Это не проблема, я понимаю, она пить не умеет. Но больше я ее с собой не возьму.

Теперь Лиза не выходила у меня из головы. Точнее то, что с ней произошло. Признаться, думал я о ней уже не так, как раньше, без раздражения. Мне ее было жаль. Что же она должна теперь чувствовать? И вообще, что теперь? Ее переполняли эмоции, она впервые попала в общество творческих людей. Должно быть, теперь она сильно переживает по этому поводу, а то и вовсе разбита. Все то же самое могло случиться и со мной. Хорошо, что я не поехал. В отличие от Лизы я еще мог и в драку ввязаться. На что только не толкает спиртное.

Теперь я мог списать Лизу со счетов, на одного конкурента стало меньше. А ведь она преуспевала в своих знаниях, и ей доставалась огромная доля внимания Валерии Викторовны. Хотя я получал намного больше, это точно. Я мог бы и позлорадствовать, но у меня не получалось. Валерию Викторовну, похоже, это особо не беспокоило, она была уверена, что ничего страшного не произошло и что с девушкой все в полном порядке.

Только вчера я еще сходил с ума от ревности и не находил себе места, а сегодня я шел домой в состоянии, граничащим с эйфорией. Меня переполняло чувство радости. Отчего? Оттого что я теперь знал наверняка, что у Валерии Викторовны ни с кем ничего не было. А Лизу я готов был расцеловать при встрече, если бы не она, то как знать, какой-нибудь франт мог и прорвать оборону. В душе у меня пели птицы. Я ликовал.

Лиза была далеко не единственным последователем учения и теорий Валерии Викторовны. Была и еще одна студентка. Я о ней уже позабыл, но она напомнила о себе. Познакомились мы с этой девушкой давно. После одного из семинаров Валерия Викторовна, как обычно, пригласила меня на кафедру. Я был там частым гостем, ко мне уже привыкли и ее студенты и преподаватели кафедры. Валерия Викторовна решала рабочие вопросы с Люсей. В дверь постучала, а затем и заглянула девушка. Я видел ее раньше на занятиях. Я хотел было позвать Валерию Викторовну, но, как оказалось, девушка пришла ко мне. Она попросила меня выйти с ней в коридор. Я был крайне удивлен. Она стояла передо мной и не знала, с чего начать. Чувствовалось ее крайнее напряжение. Я не мог даже предположить, о чем пойдет речь. Наконец девушка набралась мужества и представилась:

— Оксана.

— Александр. А вы, Оксана, точно ко мне?

— Да, к вам. Просто не знаю, как сказать…

— Сказать что, Оксана? Может, будем на «ты»?

— Да, давайте. То есть… хорошо. Так вот, вы… ты, Александр, молодец. Я вот это вам… тебе хотела сказать.

— Я? Спасибо, конечно. Но почему?

— Ну, вот вы… прости, ты, всегда с Валерией Викторовной, ты выказываешь ей свои чувства, и это так классно. А вот я так не могу.

— Не можешь? Что именно ты не можешь, Оксана?

Передо мной стояла полненькая, невысокого роста девушка, ее русые волосы были заплетены в длинную, до пояса, косу. Пока она говорила со мной, ее бледная кожа успела покрыться красными пятнами. Она страшно нервничала, это было заметно, у нее даже голос дрожал. Она подыскивала подходящие слова. Наконец, собравшись с мыслями, прошептала:

— Я так люблю Валерию Викторовну, она так мне нравится, я ею восхищаюсь!

— Подожди, Оксана, извини, но может, стоит все это говорить не мне, а ей? Я сейчас ее позову, хочешь?

— Нет, что ты?! — Оксана схватила меня за руку. — Ни в коем случае! Я не смогу ничего такого ей сказать!

— Да отчего же? — удивился я. — Валерия Викторовна не кусается. Уж поверь мне. Я думаю, ей будет очень приятно услышать это от тебя.

— Нет, пожалуйста, не нужно! Спасибо вам большое. Я пойду уже.

— Мы на «ты», забыла? Да и за что, собственно, спасибо? Давай так, если на что-нибудь решишься и понадобится помощь, всегда буду рад. И поверь, Валерия Викторовна любит, когда люди испытывают чувства и искренни в них. В этом нет ничего страшного, даже наоборот, это очень здорово!

— Спасибо огромное за поддержку.

— Удачи тебе! Увидимся на занятиях.

После этого весьма неожиданного объяснения я возвратился на кафедру. Валерия Викторовна уже освободилась и болтала с Люсей. О разговоре с Оксаной я решил рассказать ей, как только мы вышли на улицу. Мой рассказ ее явно развеселил. И в то же время она отнеслась к нему вполне серьезно. Как только я описал девушку, Валерия Викторовна сразу же поняла, о ком речь. Оксана была одна такая, с косой до пояса, да и сидела всегда за первой партой. В дальнейшем Оксана никак себя не проявляла, ко мне больше не подходила и ни о чем не просила. На занятиях она, как и раньше, сидела в первых рядах. Потом она уехала учиться за границу.

С тех пор прошло довольно много времени. И вот теперь Валерия Викторовна сообщила мне, что получила от Ксюши сообщение, в котором говорилось, что та проездом в Киеве всего на один день и мечтает о встрече со своим любимым преподавателем. Валерия Викторовна пояснила, что когда Оксана уезжала учиться в Германию, они обменялись мейлами и с тех пор ведут переписку. Значит, Оксана все-таки добилась своего и установила контакт с любимым учителем. Оказывается, все это время они общались, а я и понятия не имел. Во мне вспыхнула ревность. Я надул щеки и нахмурил брови. Я не мог понять, зачем Валерия Викторовна мне об этом рассказывает, лучше бы я так ничего и не знал. А причина была. Она хотела просить меня об одолжении. Валерия Викторовна решила удовлетворить просьбу своей бывшей студентки и встретиться с ней. Проблема заключалась в том, что эта встреча должна была состояться ни свет ни заря на вокзале. А так как Валерия Викторовна жила за городом, добраться до вокзала в пять утра было проблематично. Я с радостью согласился отвезти ее туда на машине, заверив, что меня это нисколько не затруднит, а лишь принесет огромное удовольствие. Мы договорились о времени. Вопрос с машиной я решил еще с вечера, а вот для того, чтобы выйти из дома в три ночи, необходимо было придумать для родителей какое-нибудь мало-мальски приемлемое объяснение. Я сказал, что нужно встретить друга, и почти не обманул.

Ехать с Валерией Викторовной по ночному городу было необыкновенно приятно. Дороги были пусты, светофоры выключены, поэтому добрались мы очень быстро и раньше назначенного времени. Я припарковался на площади и по замерзшим лужам отправился за кофе. В машине было тепло, играла музыка, мы пили ароматный бодрящий напиток из высоких бумажных стаканчиков и наблюдали за прохожими. Создавалось впечатление, что сейчас и не ночь вовсе, настолько многолюдно было вокруг. В запасе у нас оставалось еще добрых полчаса. В этот раз Валерия Викторовна была ко мне добра и ласкова более обычного. Это чувствовалось в голосе, во взгляде. Поэтому я ее уже нисколько не ревновал к Ксюше. Привез Валерию Викторовну я, Оксана уедет, а она останется со мной. Я пил свой кофе и думал о том, приехала ли бы Валерия Викторовна вот так среди ночи ко мне? Если бы за границу уезжал я, пришла бы она провожать меня? Ну не спрашивать же ее об этом! Уверенности у меня не было, и настроение сразу же испортилось. И чего мне вечно не хватает? Главное, что она была сейчас здесь, со мной, совсем рядом, я мог за ней ухаживать, смотреть на нее, говорить с ней. В конце концов я успокоился.

На первый путь прибыл какой-то поезд. Площадь стала еще оживленнее. Совершенно случайно мы с Валерией Викторовной стали свидетелями милой сцены. Навстречу встречающему парню бежала девушка. Они остановились прямо перед нами и крепко обнялись. Крепко прижавшись друг к другу, они стояли так еще некоторое время. Он держал ее руки в своих, пытаясь согреть своим дыханием, а затем спрятал их себе за пазуху. Они соприкасались лбами и долго смотрели друг другу в глаза. Она приподняла парню ворот, укутывая его. Мы, как в кино, наблюдали за ними. Ребята были влюблены. Но дело даже не в этом. Как мило они друг о друге заботились, в каждом их движении проглядывалась нежность. Как долго это продолжалось, сказать сложно, быть может, это было мгновение, а может, несколько минут. Но все прекратилось в один миг. Парень начал страстно целовать девушку в губы. Она ему отвечала. И это уже было неинтересно. Очарование первых минут встречи исчезло. Все превратилось в обычную любовную сцену. И тут я услышал Валерию Викторовну:

— Ну вот, все испортил! Теперь уже все не так!

На огромных вокзальных часах стрелки показывали половину пятого. Несмотря на такое раннее время, я чувствовал себя, как никогда, бодро. Я выскочил из машины, открыл Валерии Викторовне дверцу, и мы направились в кафе, где должна была состояться встреча. Не успели мы войти, как увидели Оксану, махавшую нам рукой. Она была не одна. Когда мы подошли, они с Валерией Викторовной тепло обнялись, после чего девушка принялась знакомить ее со своей родней. Оксану провожали мама, тетя и две сестры. Я уже хотел предложить Валерии Викторовне подождать ее в машине, как она меня всем представила, заявив, что именно благодаря мне она смогла приехать. Все тут же принялись меня за это благодарить. Я решил всех чем-нибудь угостить. Стоя в очереди, я наблюдал за оживленной беседой родственников Оксаны с Валерией Викторовной, а Оксана в это время молча стояла рядом и была смущена, как мне показалось, еще больше, чем тогда, в коридоре. Разговаривали в основном ее мама и Валерия Викторовна. Я не слышал о чем, но периодически они поглядывали на покрасневшую девушку. Со стороны это выглядело так, будто ее не хвалят, а ругают. Подошла моя очередь, и я заказал чай и бисквиты. На подносе я отнес все к столу. Должен признать, ухаживание за Валерией Викторовной на людях мне доставляло особое удовольствие. И хоть я старался делать это незаметно, она все замечала и всегда отвечала мне взглядом или мимолетным прикосновением. Это был наш с ней тайный язык. Она общалась со мной, даже если разговаривала с другими. Через каких-нибудь полчаса всю обратную дорогу она будет только моей. Я ждал.

X

Каникулы в Братстве давно закончились, и уже два месяца как шли занятия. За это время я посетил всего несколько лекций в своей группе, все остальные пропустил. Марину Мирославовну я видел в Доме лишь один раз, мельком. Она прошла мимо, не обратив на меня никакого внимания, даже не взглянув. Все было, как прежде, как будто в канун Нового года ничего не произошло. С одной стороны, меня это, конечно же, обидело, я рассчитывал хотя бы на дружелюбное приветствие. С другой — был рад, что не заметил с ее стороны враждебности. Ведь если она думает, что я связан со спецслужбами или тайной разведкой, отношение ко мне могло стать совершенно иным. Я не знаю, как вообще все это могло случиться. Произошло чистой воды недоразумение, из которого я теперь не знал, как выпутаться. Было ясно, что, если я во всем ей признаюсь и попытаюсь объяснить, она все равно мне не поверит. Я стоял и смотрел ей вслед. В груди у меня защемило. Мне был нужен ее взгляд, я жаждал заглянуть ей в глаза и увидеть в них что-нибудь, предназначенное только мне. Я вспомнил, как сидел у нее на кухне, как она ко мне прикоснулась, вспомнил, как я оказался у ее ног, завязывая шнурки на ботинках в коридоре, как она приблизилась ко мне, открывая дверь, и как я почувствовал ее дыхание и запах волос. Желание пронзило меня как током и разлилось по всему телу. Я еле удержался, чтобы не броситься вслед за ней.

Я по-прежнему мог ходить к г-же Марине на вводный курс. Это был самый верный способ ее увидеть. Я имел на это право и пользовался им в полной мере. Но следующую пятницу я решил пропустить, терпеть и не ходить еще целую неделю. Испытание для меня оказалось адским. Я и не думал, что мне будет настолько сложно его выдержать. Всю неделю я томился ожиданием, даже не посещал занятия в университете, бесцельно бродя по городу. Вечерами сидел дома, не выходя из своей комнаты. Сложнее всего далась среда, которую я тоже должен был пропустить. Уже с самого утра меня одолевал соблазн нарушить мною же наложенное табу и, дотерпев до вечера, отправиться в актовый зал колледжа. Усидеть дома в этот день, казалось, выше моих сил, но я решил все же выдержать испытание и на лекцию не ходить. Я бродил по территории колледжа. Был март, еще холодно, но этим вечером я и не заметил, как провел на улице около двух часов кряду. Несколько раз я видел г-жу Марину в окне. Во время лекции она иногда чертила на доске, которая находилась возле окна. Я стоял, ждал, не двигаясь с места, и увидел ее снова.

Затем я спустился в переход ближайшей станции метро, чтобы выпить кофе. Согреваясь горячим напитком, рассматривал афиши театральных касс. Мой взгляд остановился на названии спектакля с романтическим названием одного из молодых современных театров. Об этой постановке Аня прожужжала мне все уши. Спектакль настолько ей понравился, что теперь она зазывала в театр всех своих друзей и знакомых, а сама была готова смотреть его несчетное количество раз. Собиралась сводить на него и меня.

Только теперь я понял, почему брожу, как волк одиночка, под окнами, а не сижу на лекции, как обычно. Я жаждал действий. Выведав адрес и явившись на Новый год к Марине Мирославовне, я сделал первый шаг и теперь хотел идти дальше. Отступать я не собирался. Я просто не мог выбросить из головы то, что увидел: в Доме и на лекциях она была одна, а у себя в квартире совсем другая. Влюбился я, увидев первую, а при виде второй лишился покоя окончательно. Я уже знал, что сделаю и с чем приду на долгожданную лекцию в пятницу. Нужно было спешить, потому что, пока я в раздумье пил кофе, окошко театральной кассы закрылось. Женщина уже была в пальто и собиралась уходить. Я взмолился, и она сжалилась надо мной. Я ехал в вагоне метро, сжимая в кармане четыре билета в театр: два в седьмой ряд партера и два на первый ряд балкона. До пятницы оставался всего один день, и ожидание сделалось совершенно невыносимым. Переполненный волнующими фантазиями, заснул я в тот вечер с трудом. Я представлял, как приглашу Марину Мирославовну в театр.

И вот этот день наступил. Всю лекцию я просидел как на иголках. Голос г-жи Марины доносился откуда-то издалека, мне сложно было сосредоточиться. Если бы меня спросили, я не смог бы назвать тему лекции: я витал в облаках. Сегодня эта женщина была особенно хороша, или мне так казалось оттого, что я долго ее не видел? Я больше не опускал глаз, смотрел не отрываясь, хотя она не обращала на меня никакого внимания. Мои чувства обострились в тысячу раз. Тем вечером, тридцать первого декабря, что-то во мне изменилось. Мои чувства обрели иное качество. Я не мог выразить это словами. И теперь я так сильно желал ее благосклонности, что, казалось, был готов на все.

Большинство людей, сидящих в аудитории, что-то записывали в тетрадях. Очнулся я от задумчивости, когда лекция уже закончилась. Стало шумно, все расходились. К счастью, она не спешила, как бывало порой, а сидела за столом. Обступивших ее слушателей на этот раз не было, возможно, свои вопросы они успели задать во время лекции. Я достал из сумки конверт и направился к ней. Ноги у меня подкашивались. Я с трудом преодолел расстояние в метр. Г-жа Марина просматривала какие-то записи. Я застыл на месте и ждал, пока она поднимет голову. Сердце ушло в пятки. Оказывается, это выражение имеет и прямой смысл. Я именно это и прочувствовал. Не знаю, сколько я так стоял, наконец она провела рукой по волосам и, откинув челку, подняла глаза. Дрожащей рукой я положил на стол конверт. Нужно было что-нибудь сказать, и я сказал:

— Это вам.

— Что это? — настороженно спросила она, глядя на конверт.

— Билеты в театр! Два. Вам и… и мужу, ну, или еще кому-нибудь!

После моих слов г-жа Марина с интересом посмотрела на меня, а затем заглянула в конверт.

— А когда?

— В это воскресенье. В семь часов. На Подоле.

— Воскресенье. Так, это у нас… пожалуй, да, получится! Ты угадал! Это единственный день на неделе, который у нас свободен. Сто лет не была в театре. Мы придем!

— Спасибо, Марина Мирославовна!

— Вообще-то, это тебе спасибо, Саша.

— До свидания, Марина Мирославовна!

— Всего доброго!

Ничего не объясняя Ане, я объявил, что мы идем на ее любимый спектакль и что билеты уже куплены. Она нисколько не возражала и даже обрадовалась. Наверное, Аня хотела бы пойти с Виталиком, но я об этом не подумал. Все было решено, и мы шли вдвоем. Г-жа Марина будет в театре с Фортунатэ, поэтому и я должен быть не один. И хорошо, что у меня есть Аня. Ждать воскресенья оказалось еще сложнее, чем пятницы. Чтобы как-нибудь убить время, я отправился на книжный рынок и приобрел книгу, по которой был поставлен спектакль. Я прочел ее за одну ночь. Спектакль обещал быть интересным, о любви.

С самого утра в воскресенье я был в приподнятом настроении. Встал пораньше, на радость маме, плотно позавтракал и даже за покупками отправился, как на праздник. Костюм был приготовлен с вечера. Я подумал, что следует и Аню попросить принарядиться, хотя она и так всегда прекрасно одевалась. Как я и ожидал, сначала посыпались насмешки, затем вопросы. Но я настоял на том, что хоть театр и современный, мы должны быть одеты как полагается.

Мое самообладание и выдержка оставляли желать лучшего, я заехал за своей спутницей намного раньше положенного. Аня была еще не готова, с мокрой после душа головой. Я страшно беспокоился о том, действительно ли спектакль так хорош, как рассказывала о нем Аня. Понятно, что я сильно рисковал: пригласи я г-жу Марину на что-нибудь классическое, у меня были бы гарантии, а так… Я попросил Аню, пока она собирается, пересказать во всех подробностях, что там происходит на сцене? Ее вдохновенный рассказ меня несколько успокоил. В спектакле, как и в книге, присутствовала философия, а это было добрым знаком. Я ерзал на стуле и то и дело просил Аню поторопиться, хотя мы вовсе не опаздывали.

Мы зашли в зал одними из первых и заняли свои места. Партер только начинал заполняться. Аня недоумевала, зачем мы приехали так рано и почему я взял билеты на балкон, а не в партер. Я собирался ей все рассказать, но чуть позже. Мне нужно было удостовериться в том, что моя затея осуществится и Марина Мирославовна придет. До этого у меня не было сил ни думать, ни говорить. Никогда еще так внимательно и сосредоточенно я не всматривался во входившую и рассаживающуюся публику. Я не пропускал ни одного человека, причем умудрялся следить и за правым и за левым входами одновременно. Народу становилось все больше. В какой-то момент я понял, что уже не успеваю отслеживать всех, в глазах рябило. Тогда я сосредоточился на входе справа, и не ошибся. Ее я заметил сразу же, как только она вошла в зал. Марина Мирославовна была в вечернем платье бирюзового цвета, его я видел на ней впервые. Кроме того, у нее была новая стрижка, ее вьющиеся волосы лежали просто идеально. Билеты она держала в руках, заглянув в них, направилась к указанному в них ряду. За ней следовала высокая, несуразная фигура в сером костюме. Это был Форт. Рядом со своей дамой он выглядел неуклюже, сильно сутулился и, судя по сдвинутым бровям, был чем-то недоволен. Зал заполнялся очень быстро. Аня поинтересовалась, кого я там все время высматриваю? Только я хотел указать ей на седьмой ряд партера, как в зале погас свет. На радость мне, спектакль начался с прекрасной музыки, а трое в белом на сцене исполняли не менее красивый танец. Я почти не дышал. Волнение по поводу современных веяний потихоньку стихало, пока все было прилично. Никогда еще ни одно театральное действо не вызывало у меня столь сильных эмоций. Постановка была хороша, но, главное, в зале была она! Я смотрел и слушал вместе с ней, я старался видеть ее глазами и думать ее мыслями. А в это время энергия на сцене била ключом, молодые актеры играли воодушевленно и с полной отдачей. Им нравилось то, что они делали, то, чем они занимались, это чувствовалось.

Как бы внимательно я не следил за происходящим на сцене, я не упускал из виду ее силуэт. Несмотря на затемнение в зале, мне казалось, я улавливаю каждое ее легкое движение, каждый вдох, каждый поворот головы. Несколько раз она что-то прошептала Форту на ухо. В этот момент я страшно ему позавидовал. Спектакль шел без антракта. В конце последнего акта один из актеров переместился со сцены в зал и остановился прямо возле Марины Мирославовны. Их осветил прожектор. Она развернулась к нему в пол-оборота, и теперь я мог видеть ее лицо. Она улыбалась. Шансы на то, что я не разочарую ее приглашением, возрастали. Я указал Ане на женщину в зрительном зале. Она не поверила своим глазам. Из-за Аниных дальнейших расспросов мне с трудом удалось досмотреть спектакль. Пока зал аплодировал, я утащил ее вниз, в правое крыло партера. Это не было чем-то запланированным, я действовал спонтанно. Или я только так думал? Если я собирался остаться незамеченным и для этого даже взял билеты на балкон, для чего-то же я надел костюм и притащил с собой Аню? Значит, я предусматривал нашу встречу. Теперь я желал ее видеть вопреки всему. Я должен был убедиться, что спектакль ей действительно понравился. Иначе, теряясь в догадках и сомневаясь, я не смогу найти себе места. Публика аплодировала стоя. Кричали «браво»! Пробравшись к центральному проходу, мы слились с толпой. Понятно, смотрел я уже не на сцену и не на актеров. После продолжительных и бурных аплодисментов, люди все же начали расходиться. Марина Мирославовна с Фортунатэ шли прямо на нас. Я сделал шаг им навстречу, не выпуская Аниной руки.

— Добрый вечер, Марина Мирославовна!

— Ой, и вы здесь, Саша? Форт, это тот самый Александр, благодаря которому мы здесь. Помнишь, я говорила? А это Аня, девушка Александра. Она тоже посещает наши занятия.

— Добрый вечер, — Форт улыбался Ане своей дежурной улыбкой, хотя до этого был мрачнее тучи.

Пока Аня здоровалась с ним, мы отошли чуть в сторону, чтобы не мешать потоку людей. Я видел, что Аня в полной растерянности, а у Марины Мирославовны на щеках появился румянец.

— Нам очень понравилось. Так что спасибо, что вытащили нас! Нам весьма сложно куда-нибудь выбраться. Обычно на это нет времени. Мы с мужем практически никуда не ходим. И что интересно, — Марина Мирославовна говорила, глядя прямо мне в глаза, — режиссером-постановщиком этого спектакля оказался мой бывший однокурсник. Мы вместе учились. Вот ведь совпадение! Я и не знала, что ему настолько близок театр. Помнится, он тогда увлекался совершенно другими вещами.

Тут я начал соображать, не ведет ли она к тому, что я об этом знал заранее и специально пригласил ее на спектакль к ее бывшему однокурснику! Но я же действительно ни о чем подобном не знал! Форт в нашей беседе не участвовал и все время смотрел куда-то в сторону. Затем бросил пронзительный взгляд на супругу, давая понять, что собирается незамедлительно уйти.

— Теперь мы будем рекомендовать этот спектакль всем в Доме. Так что еще раз спасибо, ребята, за вечер. Нам пора.

— Спасибо, что пришли. До свидания! — сказал я и только в последний момент снова отважился на нее взглянуть.

— До свидания, Саша, — еле слышно произнесла она и поспешила вслед за мужем.

Не останавливаясь, я вышагивал по театральным коридорам до тех пор, пока Аня не одернула меня. Только теперь я огляделся по сторонам. Людей вокруг не было. Лишь на улице я смог глубоко вдохнуть.

Тема нашего с Аней разговора по дороге домой была предопределена. Но и у меня теперь было много вопросов. Когда я вручал билеты, не ожидал, что г-жа Марина вот так просто примет мое приглашение. Припоминая выражение лица ее супруга, можно было предположить, что ей пришлось потрудиться, чтобы уговорить его. Интересно, а знал ли он, что билеты именно от меня? Быть может, она ему не сказала, и поэтому была немного встревожена при встрече? Я точно помнил, как она сказала ему: «Это тот самый Александр». Она просто могла сказать ему, что билеты принес ученик по имени Александр, и дальше не уточнять, что это именно я. Но об этом мне вряд ли суждено когда-нибудь узнать. Зато ее голос, произносящий мое имя, еще долго ласкал слух, и это: «До свидания, Саша!»…

Искусству в Братстве отводилась отдельная ниша. Классика была, определенно, в почете. Об искусстве, кроме современного, всегда говорилось с благоговейным придыханием. В Братстве проходили вечера классической музыки, встречи, посвященные жизни и творчеству выдающихся художников, об истории античного театра можно было не раз услышать в вводном курсе. Но при всем выказываемом Братством почтении к данному виду искусства, театр представлял собой общественное место вне Братства, то есть «в миру». И чтобы приобщиться к театру не только в теории, но и на практике, требовалось свободное вечернее время, которого как раз и не имели ни старшие ученики, ни учителя Братства. То есть в театр они не ходили, но говорили о нем. Я прекрасно помнил, что трехдневный летний слет Братства ознаменовался театральным действом. Пусть это и самодеятельность, но один из главных принципов театра, коллективный труд, они отлично продемонстрировали. В результате появилась постановка, которая, в свою очередь, явилась целостным живым организмом, творением идейно сплоченного, увлеченного общими идеями коллектива, каждый участник которого вложил свою лепту в общее дело. Режиссером-постановщиком этого спектакля была Марина Мирославовна.

«Коллективное творчество, — писал К. С. Станиславский, — обязательно требует ансамбля, и те, кто нарушает его, совершает преступление не только против своих товарищей, но и против самого искусства, которому они служат». Костяк Братства являл собою именно ансамбль, сплоченный коллектив. Вопрос заключался только в том, чему они служат, ведь искусство здесь ни при чем. Близкие отношения с кем-либо «в миру» негласно приравнивались к предательству товарищей, учителей и самого Братства. Случай, когда Виталик бросил своих товарищей в их коллективном творчестве и пошел с нами на речку, они расценили как проступок. Правда, не тяжкий, но только потому, что все мы имели отношение к Братству, являясь его членами. Мы же, отделившись от коллектива, в свою очередь, также совершили проступок. Нашу вину смягчало то обстоятельство, что на спектакле мы все же присутствовали.

Еще грекам было известно, что театральное действо имеет собирательную и информационную составляющие — собирает вокруг себя людей, объединяет их в едином порыве чувств и при этом сообщает нечто значимое и важное для всех. И о чем же сообщила нам постановка, ради которой так трудился сплоченный коллектив Братства? В тот вечер на поляне живая речь, движения и действия ребят на сцене собрали всех нас, объединили общей мыслью, чувством и порывом, воздействуя на нас, зрителей. Правда, на сцене они не столько играли, сколько философствовали. А мы, еще не примкнувшие песчинки, нарушающие правила и сеющие разобщенность, в тот вечер были заворожены общностью, сопричастностью и желали стать с ними одним целым, понимая, что этого еще не произошло. Мы были теми самыми узниками. А они, старшие ученики, были философами, ведущими нас к свету. Об этом они нам и сообщили, это и был информационный посыл.

Для развития актера в театре условия создает режиссер. Он для актера является учителем и в театре и в жизни. В Братстве условия для развития ученика создавали учителя. Они занимались и внешней стороной обучения, и внутренней. Занимаясь духовным развитием своих учеников, они старались сделать его образом их жизни, который существенно отличался от поведенческой модели повседневного времяпрепровождения людей в современном обществе, молодежи в особенности. С устройством Братства совпадал и еще один из принципов театра — синтез взаимодействующих друг с другом искусств. Братство активно использовало принцип эклектики. В лекциях было всего понемножку: немного философии и упоминания о различных видах искусств, чуть литературы и намек на психологию, сравнительное изучение культур и религий Востока и Запада, и в результате всего этого мы оказались на пороге эзотерического учения. При этом мне вспомнилось, как на одной из лекций сама же г-жа Марина, рассказывая о желании изучать все, дала определение возможному результату такой любознательности — «всесторонне недоразвитый».

В накоплении знаний обязательно должен быть вертикальный вектор, который и станет осью, устойчивой и непоколебимой, на которую будут нанизываться все полученные знания, обвивая ее в виде спирали и устремляясь вверх. В противном случае человек рискует прийти именно к тому, о чем сказала Марина Мирославовна. Вот я и не понимал, на чем именно рекомендуется остановить свой выбор в Братстве из существующего разнообразия. На эту тему были только намеки, и никогда не говорилось прямо. Как только ученик сосредоточивался на чем-нибудь одном, старшие ученики Братства тут же давали понять, что увлеченность — это хорошо, но ни одно из направлений в отдельности не приведет к истине и внутренней гармонии. Об этом мне рассказала Аня, а Ане Виталик. Он часто жаловался ей на то, что Братство отвергло его предложение привнести в их организацию нечто лично от себя. Например, как-то он предложил проводить занятия по каратэ для членов Братства, естественно бесплатно. В Братстве были кружки и творческие направления, но не было ничего спортивного. А, как говорится, в здоровом теле — здоровый дух. Но эта его инициатива была отклонена без каких-либо объяснений. Нет и все. А затем была беседа с Фортом. Что именно он сказал Виталику, Аня понять так и не смогла. По всей видимости, оттого, что этого не понимал и сам Виталик. Аня попросила привести хотя бы несколько фраз из их беседы. В ответ услышала что-то о пути, по которому нужно идти, и о наставниках, которые знают, за что ученику следует браться, а за что не следует. Служение и послушание. Виталик внял увещеваниям своего учителя и не поднимал больше этой темы, но в душе у него затаилась обида.

Сомнительность учения Братства, по моему мнению, заключалась в намеренном смешении отдельных понятий, взятых из трудов разных авторов. Иными словами, определенным образом комбинируя фразы, вырванные из контекста, при желании можно сделать выводы, противоречащие смыслу первоисточника. Возможно, это делалось для того, чтобы завуалированно и осторожно подвести к тому новому и мистическому, которое, наверное, не было бы воспринято без ссылок на имена великих философов и философских школ, течений и направлений, без терминов и определений, истории и учебников. Как правило, все новое принимается неохотно и настороженно. Поэтому, ссылаясь на классику, можно легко усыпить бдительность и незаметно, шаг за шагом, подвести к чему-то непонятному, мистическому, абстрактному и общему, чем и занималось Братство.

Теперь, когда мы встречались с Аней, темой наших разговоров только и было что Братство. Мы анализировали, сопоставляли, наблюдали. В своем расследовании мы старались руководствоваться теми правилами и принципами, которые восприняли, анализируя литературные произведения с Валерией Викторовной. Единственным источником информации для нас теперь являлся Виталик, так как наше собственное членство в Братстве вряд ли могло дать результат. Ведь мы с Аней были внесены в негласный «черный список», и вряд ли нас еще хоть на шаг подпустят к святыням Братства. Мы это почувствовали по поведению старших учеников, — они перестали нам улыбаться. Первой это заметила Аня и сказала об этом мне. Я присмотрелся и через некоторое время пришел к тому же выводу. Меня отстранили от работы в библиотеке, и у курирующей меня барышни пружинки в щеках вдруг перестали раздвигать ее губы в улыбку. Остальные старшие тоже стали относиться формально. Теперь они не хлопали меня по плечу и ни о чем не расспрашивали. Проходя мимо, больше не останавливались поболтать, а быстро удалялись по своим делам. Но при всем этом мы с Аней по-прежнему состояли в Братстве, бывали в Доме, то есть могли использовать все, что удавалось увидеть или услышать.

Шло время, и в нашем арсенале что-то новое да появлялось. Например, нам стало известно о беседе, проведенной с Виталиком в Братстве по возвращении с летнего слета. Об этом он не рассказал тогда, но теперь почему-то об этом вспомнил. С ним мягко поговорили старшие учителя. Они намекнули на его принадлежность к кругу избранных и более сведущих в вопросах поиска истины товарищей и единомышленников, нежели мы с Аней. И хоть мы уже и стали на правильный путь, но находимся еще в самом его начале. А заниматься новичками поручено другим, старшим ученикам, вот пусть каждый и занимается своим делом. Мне не терпелось узнать, какую роль во всем этом играла г-жа Марина. Виталик сказал, что она в этой беседе участия не принимала. Но Аня утверждала, что не знать об этом она не могла.

Полугодие подходило к концу, нас ожидал экзамен, который в Братстве представлял собой беседу с куратором группы либо с одним из старших учеников. Только на вводном курсе такую беседу проводила сама Марина Мирославовна. Вопросы ставились с целью выяснить степень понимания учеником тех понятий, о которых было рассказано на лекциях. Интересовали экзаменатора не заученные определения, а личный взгляд и соотнесение его с жизнью: что из услышанного и как применяется учеником в жизни, и применяется ли? Результат оглашался сразу же по окончании беседы. То есть становилось ясно, переходит экзаменуемый в следующую группу или нет. Никаких разъяснений по этому поводу не давалось. Понимание либо есть, либо его нет. И если понимания нет, тогда есть смысл послушать тот же курс еще раз. При этом никого не выгоняли, а вот вперед не пускали. Тот, кто не хотел слушать одно и то же, мог уйти из Братства, его никто не держал. И такие были.

До сих пор мы с Аней без проблем проходили все экзаменационные беседы. Теперь же мы понимали, что на этот раз нам могут и не дать зеленый свет, тогда мы должны будем оставаться на тех же курсах, чего нам очень не хотелось. И во всем был виноват я. Попади я в старшую группу, я общался бы со старшими учениками и мог бы узнать по интересующим нас вопросам куда больше. А так тупик. Теперь я мог руководствоваться только пересказами пересказов, интерпретациями Ани и Виталика. К тому же Виталик многое не договаривал. Его откровения о Братстве были явлением весьма редким. Аня как могла провоцировала его на эти разговоры, однако в результате все сводилось только к нашим предположениям и догадкам, ничего конкретного у нас не было. Ко всему прочему, мы были слишком эмоциональны, и поэтому многое могли преувеличивать, выдавая желаемое за действительное. Сам Виталик не был посвящен ни в наше с Аней увлечение анализом, ни в то, что все сказанное им Ане, становится известно мне. Если сам Виталий не видел ничего предосудительного в том, чтобы сообщать подробности своих отношений с девушкой, включая интимные, своему учителю, Форту, возможно, и Аня не считала чем-то некорректным делиться информацией касательно Братства и Виталика со мной.

Аня увлеклась сбором данных не менее моего, теперь она не обвиняла меня в предвзятости. Она призналась, что с самого начала не была в Братстве свободной, чувствовалось какое-то внутреннее сопротивление, которое она не могла объяснить. Что-то ей не нравилось, но она не могла проанализировать свои противоречивые чувства и тем более не могла облечь их в слова. Теперь мы занимались этим вместе, и наши мысли чаще всего совпадали. Виталик уже давно утратил некоторую долю уважения в глазах Ани, в то время как г-жа Марина, несмотря на все сделанные нами выводы, не теряла моего уважения. В наших дискуссиях Аня периодически пыталась нападать на Марину Мирославовну, но я останавливал ее. Мне хотелось верить, что г-жа Марина чиста в своих помыслах. Я понимал, что такая умная женщина вряд ли попалась бы в расставленную кем-то ловушку. Поэтому она точно знала и понимала, что делает. Но я снова и снова искал этому какое-нибудь объяснение. Если в игре под названием «Братство» Виталик исполнял роль пешки, то Марине Мирославовне была отведена роль королевы, что было очевидно. Она работает с новичками, а это самое сложное и важное. Она первая, кого видел каждый вновь пришедший в Братство. Она формулировала и закладывала в умы слушателей основу основ Братства — принцип служения и ученичества. Да, это манипуляция. Но, предположим, она делает это во имя Братства, являющегося смыслом ее жизни. Свято верит в его пользу, потому что, по ее мнению, оно делает людей и мир лучше. Это могло бы служить для нее оправданием.

В конце концов, реклама, которая сейчас повсюду, — это тоже манипуляция. Каждый продает свой товар, как может. Об этом говорила она сама на одной из лекций, на которой разбиралась модель идеального государства Платона. А на лекции в своей группе я слышал, что у нашего Братства имеются филиалы и что оно существует во многих странах мира. На этой же лекции говорилось и о цепи учителей, продолжателях тайного учения, тайных обществах и орденах. Тогда я подумал только об одном: если речь идет о реально существующей иерархии какого-нибудь ордена, то где в этой цепи Марина Мирославовна и наше Братство? В нашем Братстве главной была она, хоть и старалась делить свое первенство с Фортунатэ, являющимся главой официальным. Но не она придумала Братство! И даже не Форт! Выходило, что существует еще и руководство над ними. И теперь я был склонен предположить, что и сама г-жа Марина вполне может быть введена в заблуждение, видеть только одну, доступную ей часть некого неизвестного целого, деталь в механизме, которая сама по себе безобидна и работает на износ. На той лекции о филиалах и цепи учителей я написал в своей тетради:

Тайное общество — это интрига,

нет в ней начала, нет в ней конца.

Братство истины и общности духа

всегда запредельно, вне рамок ума!

Поверивший раз, никогда не отступит

и в беге по кругу увидит мечту.

Признать пораженье, вернуться обратно

под силу лишь мудрым, и лишь одному.

Чудо во всем, нет границ и предела,

но вектор быть должен, направленность, цель.

А форма меняется в мире природы,

как рек быстротечность и смена времен.

Я даже хотел показать эти строки Валерии Викторовне, потому что не понимал, как это вышло и что именно я хотел ими сказать. Думал, может, она мне объяснит. Потом передумал, потому что нужно было бы рассказывать и все остальное — о Братстве, о Марине Мирославовне. И вообще, не хватало еще, чтобы Валерия Викторовна узнала, что я начал писать стишки. А я действительно начал их писать. Потому что это был уже второй по счету стишок, первый был менее замысловатым и о страсти. Я сочинил его, когда она уезжала на свою творческую фиесту. Я тогда не находил себе места, а Валерия Викторовна еще и запретила мне звонить и даже писать сообщения! Представляя ее в поезде, я и схватил листок и начал писать:

Вы зашли в купе, и сразу

мое сердце взволновалось,

как же мне себя не выдать?

Постараюсь, может, выйдет.

Я сижу, и Вы так близко,

Ваши руки, Ваша шея.

Взгляд пронзает, и я слышу:.

«Что ты медлишь, ну же, действуй!».

Как же я скажу Вам честно,

что желать Вас — неизбежность,

что хочу припасть к ладоням,

Целовать их страстно, нежно.

Так сейчас Вы посмотрели,

что мороз пошел по коже,

но ловлю себя на мысли:

Боже, разве это можно?

Когда я написал эти строки, мне стало легче, настроение тут же улучшилось, я даже посмеялся и над собой и над всей ситуацией. Это были мои первые стихотворные пробы, и я собирался сделать все, чтобы о них никто не узнал, а Валерия Викторовна в особенности. Но здесь все было ясно как Божий день. А вот с первым стишком ничего не было ясно. Я попытался его анализировать и пришел к выводу, что в идее Братства, ордена, масонства есть что-то ужасно притягательное и ровно настолько же пугающе отталкивающее. Тайное знание, неординарность и избранность, цена за них — безусловная вера и вечное служение. Для не реализовавших себя интеллектуалов масонство может быть очень привлекательным. Низкий коэффициент интеллекта предполагает другие формы сект и фанатизма, более прямолинейные и менее изысканные. Когда Марина Мирославовна говорила об «Игре в бисер» Германа Гессе, за которую автор получил Нобелевскую премию, ее глаза светились особым огнем. «Игра в бисер» и «Паломничество в страну Востока», они связаны. Когда я читал эти произведения, с чем я мог сопоставить Касталию — царство духовности и братство хранителей истины? Только с нашим Братством. Она на это и намекала, отсюда и огонь в ее глазах. Говоря о мирской жизни, она подразумевала жизнь слушателей вне Братства, ту, в которую мы возвращались после каждой лекции. Но мне уже было известно, что в нее возвращались все члены Братства, но старшие ученики делали это только, чтобы переночевать. Члены ордена в книге Гессе отказываются от семьи, от собственности, от других житейских интересов. И живут они в удивительном государстве внутри государства, в Касталии. Над ней не властно время. В «Паломничестве в Страну Востока» бывший член братства, будучи уверенным, что оно распалось, вдруг обнаруживает, что все это время оно продолжало свое существование и свой путь, но без него. Он его оставил, ибо был слаб. Снова ассоциация с нашим Братством и учениками, которые его покидали. Со своим очередным открытием я уже хотел бежать к Ане, но подумал о том, чем же закончилась история главного героя великого произведения «Игра в бисер»? Он утонул. Он достиг вершины в Братстве и стал Магистром Игры, а после этого покинул его. Из Империи Духа он ушел в мирскую жизнь. И погиб. А кто Мастер в Братстве?

Марина Мирославовна была в Братстве если и не на вершине всей огромной иерархической системы, то на вершине одного из маленьких, новых ее отделений. Я же являлся обычным представителем мирской жизни, которую любил всей душой. Да, в сердцах я все время противопоставлял свой мир Братству и стремился любым способом завлечь в него Марину Мирославовну. Я пригласил ее в театр, радовался, когда она шла из колледжа под Новый год по улице. Я был вне себя от счастья, когда она ехала со всеми в метро и когда общалась с обычными людьми, а не только с учениками. Но мирской жизнью довольствовались все, а Братством только избранные. Так почему же вместо того, чтобы примкнуть к ним, я всеми силами отстаивал свой мир? Быть может оттого, что именно в нем я впервые познал чувство любви и было это задолго до того, как я попал в Братство.

Тем временем эзотерика заняла главенствующее место во внутренних лекциях моей группы в Доме. Все то, что мы слушали и изучали до этого, оказалось все же приемом по привлечению слушателей. Делался акцент на ученичестве и служении в абсолютно любой теме. К этапу вступления в члены Братства эти понятия настолько глубоко проникали в сознание слушателей, укоренялись в нем, что было уже неважно, что изучать. Важно просто находиться в Братстве, знать, что ты причастен к тайному знанию и сонму избранных, и знать, что ты не одинок. Правда, действовало это далеко не на всех. На последующие курсы переходило все меньшее количество слушателей. Если сравнивать полный актовый зал колледжа и зал в Доме на одной из наших внутренних лекций, то разница была зримая. Это была даже не половина. Выходило, что почти половина слушателей отпадала еще на вводном курсе! Как же это возможно?.. Значит, далеко не все пребывали в такой же эйфории от лекций г-жи Марины, как я. Я не мог в это поверить. Теперь я припомнил и то, что среди слушателей находились люди, которые спорили с ней, пытались уличить ее в неверно излагаемых фактах, бросали реплики с места. Помню, мы проходили индуизм от Вед и учения о переселении душ до буддийской доктрины, Сиддхартхи Гаутамы и толкования понятия «нирвана» в контексте религиозных представлений древнейших индусов. Когда дело дошло до нирваны, один длинноволосый парень с серьгой в ухе дерзко и настойчиво пытался выяснить, знакома ли с упоминаемым состоянием сама Марина Мирославовна. Такая постановка вопроса вызвала улыбку на лицах всех слушателей. Г-жа Марина воспользовалась прецедентом и, не оставив от парня мокрого места, высмеяла его. Он покинул зал прямо во время лекции, капитулировал, а я остался доволен очередной победой непревзойденной женщины и лидера. Попадались и более компетентные оппоненты и спорщики, но страстность Марины Мирославовны не давала мне повода усомниться в ее словах. Тогда я не придавал особого значения сути сказанного, она всегда давала отпор любым нападкам, и была в такие моменты особенно хороша, я любовался появлявшимся на ее щеках румянцем и восхищался блеском в ее глазах.

Эзотерика в моем понимании всегда была чем-то антинаучным и в то же время интеллектуальным. Такие вот игры разума. Лавки по продаже книг эзотерического толка, включая и литературу по разным религиозным течениям, безусловно, отличались экзотичностью. Обычно я проходил мимо, хотя внимание привлекалось то запахом ароматических палочек, то медитативной мелодией. И только будучи в Братстве, я впервые решил заглянуть в одну из таких лавок, находившуюся по соседству с той, где я регулярно покупал интересующие меня книги по психологии. Еще с улицы я почувствовал приятный сандаловый аромат. Когда я открыл двери, зазвенел колокольчик. Я посмотрел вверх и увидел «музыку ветра» различных форм, размеров и материалов изготовления — от металлических до бамбуковых. От малейшего движения воздуха она издавала ласкающие слух гармоничные звуки пятиступенчатого ряда. В тесном соседстве с «музыкой ветра» под потолком раскинули свои узорчатые паутины «ловцы снов» со свисающими вниз перьями различной длины и всевозможных расцветок. Весь прилавок был уставлен нэцкэ катабори — небольшими резными фигурками, изображающими людей и животных, а также множеством разноцветных упаковок с благовониями, прозрачными баночками с эфирными маслами и огромным количеством мелочей: свечи, четки, массажные расчески, браслеты и прочее. Дальше размещался шкафчик с музыкальными инструментами. Чего там только не было! Варганы, дрымбы, хомусы, бубны, колокола и поющие чаши. Барабаны стояли прямо на полу, они имели характерную форму, различные размеры и орнамент. Мне запомнились резные с ручкой, длинные, двусторонние, мантровые. Я подошел к одному большому барабану с красивым узором. Как мне объяснили, это была керамика, а лучшими по звучанию являются барабаны из дерева и кожи, которые стояли отдельно в углу. Я обратил внимание на продолговатый футляр на окне. На мой вопрос приветливая женщина-продавец извлекла из него дождевую флейту, сообщив при этом еще одно название этого инструмента — «посох дождя». Это была длинная полая трубочка из высушенного ствола какого-то растения. Как она мне объяснила, звук во многом зависит от длины корпуса, спирали и сыпучего вещества внутри. Это может быть и рис, и бисер, и зерно, в идеале это должны быть семена кактуса. В зависимости от этого звук может быть более мягким или, наоборот, более грубым. Она начала переворачивать посох в руках, и я действительно услышал самый настоящий звук дождя. Она передала его мне, и я совершил те же движения, верх и вниз. Звук мне нравился. Положив инструмент обратно в футляр, я добрался до книжного отдела. К этому времени я уже немного разбирался в авторах. Я заметил пять-шесть книг, названия которых были на слуху в Братстве. Покупать не стал. Будь у меня такое желание, я смог бы это сделать и в Доме. Я пробежался взглядом по стеллажам и вернулся к прилавку с нэцкэ, так как приметил там чудного крокодильчика. Продавец тут же объяснила мне символическое значение фигурки: это символ защиты жилищ и храмов. Также крокодил охраняет людей от всяческих бед и напастей, мудр и обладает большой магической силой. Мне он очень понравился, и я его купил.

Уже в метро мне почему-то вдруг вспомнилась недавно прочитанная статья о цыганах и о методе, который они используют для дезориентации своих «жертв». Так вот, она достигается путем воздействия на три наших органа чувств одновременно. Так и есть, они редко подходят по одному, зачастую двое, трое. Одна начинает быстро, громко и безостановочно галдеть, включая в работу наш слух, вторая ходит вокруг, методично дотрагиваясь рукой то до плеча жертвы, то до спины, то до руки, осуществляя тем самым тактильный контакт и включая наше осязание. И, пытаясь не упустить цыган из виду, подключается зрение. Запуск трех чувств одновременно приводит к панике и полному рассредоточению внимания. Кстати, в эзотерической лавке товары наличествуют для четырех органов чувств из пяти существующих: благовония; музыка и гамма экзотического звучания; четки, массажные масла и другие, приятные на ощупь предметы; интерьерные необычные вещи, свечи и прочее. Выходит, что эзотерические лавки и цыгане, воздействуя на наши органы чувств, находят способ получить от нас деньги. А направлялся я тогда в гости к Валерии Викторовне, где собирался вручить ей приобретенного крокодила и блеснуть только что посетившими меня размышлениями.

Как я уже говорил, после окончания вводного курса на внутренних лекциях Братства эзотерики становилось все больше, психологии уже не было вовсе, а философия сводилась к редким упоминаниям об античных мыслителях, как и раньше, с акцентом на ученичество, служение и поиск истины. Слова «ученичество», «служение» и «истина» употреблялись настолько часто, что начали вызывать во мне раздражение. Ударение делалось на ученичестве при рассмотрении абсолютно любой темы, в любой области. Эту закономерность я заметил далеко не сразу. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять это. На лекции г-жи Марины я упорно продолжал ходить и часто по два раза в неделю. Думаю, правилом Братства о возможности посещать любой низший курс пользовался не я один, но только я делал это с такой частотой и преданностью одному-единственному лектору. Продолжая посещать курс Марины Мирославовны с завидным постоянством, я слышал по-прежнему интересные, умело выстроенные и складно изложенные взгляды в сопровождении все новых примеров, сравнений и аналогий. Ее лекции все еще мне нравились. Как перечитывая классику, каждый раз открываешь для себя что-нибудь новое, так и здесь, с каждым разом для меня появлялось все больше оттенков, понятий, значений, закономерностей и параллелей. Что-то я слышал, словно впервые. Похоже, увлекшись женской красотой, я многое пропускал мимо ушей. Ничего не изменилось, я по-прежнему мог просидеть как завороженный два, а то и все три часа и понять, что лекция уже закончилась только по движению в аудитории. Но, слушая некоторые темы уже в третий, а то и в пятый раз, даже в том зачарованном состоянии, в котором я пребывал, слова все равно проникали в сознание и обретали какой-то смысл.

Как-то я пропустил несколько лекций подряд. Когда после довольно значительного перерыва я снова начал посещать занятия в своей группе, мне стало резать слух буквально все, что я слышал. Реинкарнация, космический закон, структура вселенной, планетарная цепь, глобусы, по которым путешествуют наши души, и много чего еще в таком же духе. Все это робко и прилежно излагала Юля. В какой-то момент я даже огляделся по сторонам. Люди в моей группе сидели как ни в чем не бывало, слушали и… записывали! И только одна девушка, художница, которая сидела прямо передо мной, вместо записей набрасывала у себя в блокноте какие-то эскизы. Хотя позже, на перемене, я услышал, что делала она это вовсе не от скуки, а оттого, что, рисуя, лучше усваивает информацию.

Из уст г-жи Марины порой звучали не менее замысловатые вещи: мифы, поверья, размышления о мироустройстве, но в ее изложении обходилось без мистики. Ничто из сказанного ею не коробило меня, при этом было интересно, причем захватывающе интересно! Разбирая платоновскую модель идеального государства, мне совершенно не казалось странным проводить параллели с нынешним положением вещей. То же самое с нравами и традициями изучаемых эпох, культур, их ценностями и особенностями, отличиями и достижениями. Было, о чем задуматься, что анализировать и сопоставлять. Кроме того, мифы, притчи и личное мнение Марины Мирославовны отнюдь не претендовали на научность.

Великое множество и разнообразие источников по излагаемому материалу говорило лишь о ценности и значении затрагиваемых тем, это были и учебники в том числе. При желании я мог углубляться в любую из них для самостоятельного изучения, пользуясь литературой не только из Дома, но и из своей университетской библиотеки. А вот книги на темы, которые затрагивала Юля, в нашей университетской библиотеке отсутствовали. И все, что она говорила, казалось странным. Странными казались и речи Форта, не по содержанию, по манере. Хотя и содержание, как я уже говорил, было слишком общим и расплывчатым, обо всем и ни о чем.

Он, когда читал свои лекции, выдавал себя за эдакого мудреца, который владеет неким тайным знанием, недоступным нам, простым смертным. Демонстрация превосходства подчеркивалась театрально затянувшимися паузами, будто на него нисходило озарение, он погружался во внутреннее его созерцание, ведя диалог с высшими силами, а потом вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, замечал устремленные на него глаза. Тогда он якобы смущенно покашливал в кулачок, как бы извиняясь за такое свое свойство бывать где-то не здесь. И потом наигранно выказывал свое нетерпение поделиться обретенным знанием и мудростью с нами. Как бы хорошо ему ни было там, где он витал, ведь его долг и предназначение — делиться этим с другими, а не эгоистично пользоваться самому. Тогда он возводил глаза к потолку, пытаясь припомнить то свое состояние, и со сладенькой улыбочкой, расплывающейся по всему его неприятному лицу, облекал свое видение в слова, слишком абстрактные и не очень связные. Говорил, что благодаря великим учителям человечества, явно приобщая к таковым и себя, мы можем хотя бы вскользь прикоснуться, а в случае послушания в какой-то степени и приобщиться к тайному знанию. Вот только вновь и вновь у меня возникал вопрос, к какому знанию? Что это за знание такое, почему оно за семью печатями и откуда о нем ведает Форт? И если об этом спросить, ответ будет таков: «Ученик должен быть готов, и только тогда тайное станет явным. Тайное знание доступно только избранным, но никак не каждому. И доступ к этому знанию нужно заслужить». Он, Фортунатэ, стало быть, уже заслужил! «Если же допускать к тайному знанию всех подряд, то неизвестно, к чему это может привести, как оно будет истолковано и в каких целях использовано». Его к этому знанию, стало быть, допускать можно, он его истолкует правильно!

Его жена все это делала иначе. Говорила увлеченно и свободно, вела себя скромно. О целых эпохах она рассказывала просто и доступно, без закатывания глаз и приступов просветления. Поэтому я находил удовольствие и смысл в посещении одних и тех же лекций. И даже если слушал я отвлеченно, больше ловя взгляд, всматриваясь в жесты и движения, наслаждаясь интонациями и тембром ее голоса, нежели вникая в смысл, информация все равно поступала и откладывалась в памяти, пусть это были и поверхностные знания. Например, слушая лекцию о гностиках, я только и вынес, что были такие, гностики, с очередным тайным знанием о человеке, о Боге и о Вселенной. Кроме них, таким знанием, понятно, больше никто не обладал. Они отрицали материю, верили, что наша материальная Вселенная создана не Богом, а Демиургом, который сродни Сатане. И еще что-то об интуитивно постигаемом знании и иллюзорности мира. Вот, собственно, и все, что я усвоил на первой лекции. Потом я долго еще мог думать и говорить о Марине Мирославовне и мало о гностиках. Но затем, через полгода, была вторая, а затем и третья лекция на эту же тему. Мной уже давно был прочитан весь Герман Гессе.

И вот однажды Валерия Викторовна по своему предмету, зарубежной литературе, задала студентам «Демиана» Германа Гессе и «Процесс» Кафки. И в связи с этими двумя произведениями ею был произнесен уже знакомый мне термин: «гностики»! Я навострил уши. Речь шла о гностицизме, но теперь в изложении Валерии Викторовны. Как-то одно совпадение уже было — Платон. Теперь вот второе — гностицизм. То есть мне представился случай услышать еще одну лекцию на тему, которая освещалась в Братстве Мариной Мирославовной, но на этот раз в исполнении Валерии Викторовны! И, признаться, я ждал совпадений. Но Валерия Викторовна сразу же обратилась к Юнгу и говорила о модернизме ХХ столетия, в духе которого Гессе переосмыслил и изложил миф о Боге Абраксасе (существо или божество из «Демиана» — «Абраксас»). Как я уже знал из мифа, наш, низший, отрицаемый гностиками материальный мир, куда мы все попали, был миром, который создал не Бог, а Демиург. А целью было лишь проверить, действительно ли велико наше стремление к Богу. И если г-жа Марина говорила о духах и потусторонних существах Царства Света, коих, как дней в году, триста шестьдесят пять; о гностиках, отрекшихся от низшего мира во имя вечности; об учителях, живших одной лишь верой в общину, за что также предоставлялся билет в вечность, то Валерия Викторовна вела речь о модернизме и творческом процессе. Новый Бог Абраксас из царства разума, который упоминается в «Демиане» и который на изображениях имеет тело человека, голову петуха — символ восхода солнца, первым встречает всякий новый день, а вместо ног у него две змеи, олицетворяющие разум и слово. В руках он держит щит и меч — орудие борьбы со злом, выражает творческую волю, творческую активность, которая и порождает все сущее. Абраксас — источник творения, а стало быть, повелитель пространства и времени. Мир Абраксаса либо поглощает, либо порождает человека, дух противостоит материи, а сам Абраксас — и Бог, и Сатана, он дуалистичен, это светлая и темная энергии. Изо всех сил он искушает нас в ожидании нашего осознанного выбора между низшим, чувственным, и высшим, духовным миром. И если человек выбирает второе, Абраксас несказанно этому радуется. В свете этой лекции Валерии Викторовны многое, что оставалось для меня сокрытым и непонятным при чтении «Демиана», вдруг начало проясняться. Теперь я собирался прочесть его еще раз, уже с более глубоким пониманием, между чем и чем делал свой выбор герой романа. Да, лекции на одну и ту же тему были совершенно разными, да и совпадений почти не было. В одном и том же материале были расставлены совершенно разные акценты. И лекцию Валерии Викторовны я находил более академичной. Она мне понравилась больше, по крайней мере, вынес из нее я точно больше. Я так соскучился по смысловым нагрузкам, которых давно уже не получал в Доме!

А ведь я отлично помнил, какие слова произнес при первой встрече с Валерией Викторовной после разлуки в несколько лет: «Здравствуйте! Мой любимый писатель Герман Гессе». И теперь я думал, а не поэтому ли она включила в свою лекцию, помимо «Процесса» Кафки, еще и «Демиана» Гессе…

О моем членстве в Братстве Валерия Викторовна знала, но только в общих чертах. Я старался как можно меньше об этом говорить и не поддавался ни на какие провокации с ее стороны. При ней я никогда не критиковал Братство и даже не заикался о расследовании, которое я вел, чтобы раскрыть истинную сущность и цель этой организации. Даже наоборот, при необходимости я был готов его яростно защищать. Я бы отстаивал даже Форта, сам не зная почему. И, конечно же, я свято охранял от кого-либо, тем более от Валерии Викторовны, истинную причину своей увлеченности Братством — влюбленность в г-жу Марину.

Как только Валерия Викторовна замечала, что я категорически не желаю говорить на какую-нибудь определенную тему, она сразу же переходила в наступление. Если оно не удавалось, она брала это на заметку и через некоторое время обязательно затевала тот же разговор, только с иными к нему подходами. Иногда мне казалось, что она надо мной издевается. Порой я увлекался, а когда понимал, что сказал больше, чем хотел, было уже поздно. Тогда она и сама меняла тему, но от меня не мог укрыться ее при этом победоносный вид. Бывали моменты, когда я уже хотел ей обо всем рассказать, поделиться всеми своими сомнениями и догадками. Но Братство было моей тайной, моим тайным миром. Мне хотелось, чтобы он таковым и оставался. Мы с Валерией Викторовной как будто играли в какую-то игру. Частенько она пыталась подвести меня к откровенному разговору о Братстве или о моих чувствах к ней. И если я не хотел об этом говорить, она провоцировала меня снова и снова. Особо интересовавшие Валерию Викторовну и ставшие, таким образом, табу, были темы Братства и моих взаимоотношений с Аней. Я никоим образом не собирался позволять себя контролировать. Когда Валерия Викторовна, несмотря на мои протесты, продолжала давить, мы ссорились. Такие инциденты между нами случались все чаще. Я, как мог, противостоял ей. Бывали и другие периоды, когда поведение ее менялось. Обычно это бывало после ссоры, когда мы долго с ней не виделись. Она становилась мягче, исчезал ее пристальный взгляд, она больше говорила сама и не задавала никаких наводящих вопросов. Это было похоже на перемирие. Такие периоды наступали крайне редко и были весьма краткими, надолго ее не хватало. И все начиналось снова. Бой продолжался и становился все горячее, полем битвы стали даже лекции. Теперь я не мог слушать их расслабленно и спокойно, она затеяла какую-то игру, и я должен был быть настороже. Я начал замечать, что на своих лекциях Валерия Викторовна говорит со мной. Как-то студентам по литературе был задан «Стоик» Драйзера. А это еще одна тема, которая читалась в Братстве и о которой я, кажется, как-то обмолвился в разговоре с Валерией Викторовной. Лекция г-жи Марины о стоиках стала одной из моих любимых. И теперь у меня снова появилась возможность сравнения. Только вот что я сравнивал, лекции или двух женщин, в которых был влюблен? Валерия Викторовна меня явно искушала. Она стала вносить в учебную программу изменения только на основании того, что слышала от меня о Братстве. Конечно же, я говорил о Платоне, упоминал о гностиках в контексте произведения моего любимого Германа Гессе и за чашкой кофе я как-то пустился в разглагольствования на тему ценности духовного содержания жизни и возвышения нравственности стоиками. Но я не хотел сравнивать этих женщин! Они были подобно двум сторонам одной медали. Одна вела речи о преобладающем в человеке стремлении к возвышенному, вторая признавала арсенал различного рода страстей, придавая им значение, но не давая оценок «хорошо» или «плохо».

Я совру, если скажу, что игра не увлекала. Азарта ни мне, ни Валерии Викторовне было не занимать. И, конечно же, все это мне льстило. Передо мной стоял тот самый преподаватель, на которого я и посмотреть-то боялся на первом курсе, а теперь ее взгляд и слова из полусотни с лишним человек были обращены лишь ко мне одному.

О стоиках на тот момент мне было известно так же мало, как и в свое время о гностиках. Но кто из влюбленных молодых людей мог бы пропустить мимо ушей красивые фразы о стойкости и непоколебимости духа из уст красивой женщины? Лекцию я слушал отвлеченно, больше интересуясь не предметом, а лектором. Возвратившись домой, я не читал дополнительную литературу, не рылся в материалах по теме, не искал первоисточники, а предавался тем чувствам, которые вызывал во мне мой предмет страсти. Для этого мне вполне хватало того, что было сообщено мне на лекции. Ведь раньше я не знал и этого. Всегда чувствовалось, когда тема лекции наиболее близка Марине Мирославовне. Тогда у нее на щеках разгорался румянец, она жестикулировала больше обычного, много чертила на доске, приводила множество примеров и аналогий, прибегала к ярким художественным образам и вникала в детали, а в глазах была страсть. Порой г-жа Марина так увлекалась изложением материала, что мы лишались перерыва, а отведенные на лекцию два часа превращались в три. Такие темы я брал на заметку, чтобы как-нибудь, когда будет время, вникнуть в них поглубже. Я думал, что так смогу лучше узнать ее.

Итак, у меня было только общее представление о стоицизме. То есть я знал то, что, в принципе, знают все — это качество, позволяющее твердо и мужественно встречать, а также преодолевать любые жизненные невзгоды. Твердость характера, одним словом. Для меня стоик был человеком, готовым стоять до конца. Говоря об учении стоиков, Марина Мирославовна начала со сравнения с фруктовым садом, где три части учения соответствовали ограде, дереву и плодам дерева. Логика была оградой, физика — деревом, а этика — его плодами. Г-жа Марина всегда приводила такие образные сравнения, услышав которые однажды, вряд ли когда-нибудь позабудешь. То есть, если мне понадобится вспомнить три составляющие учения стоиков, достаточно подумать о саде, и сразу же на ум придут дерево, его плоды и ограда, после чего физика, этика и логика с легкостью займут в этом саду свои места. Ассоциативное запоминание включало воображение. Помнить составляющие сада куда проще, чем части стоического или какого-нибудь другого философского учения. Под троичные классификации подходит много чего, например, яйцо и три его составляющие — скорлупа, белок и желток, или же клетка с оболочкой, ядром и цитоплазмой. Но в данном случае был избран поэтический вариант — сад.

Далее речь шла о римском императоре Марке Аврелии. У меня имелась его книга «Наедине с собой», которую я, впрочем, так и не прочел. Я приобрел ее в прошлом году, потому что ее тогда в Доме покупали все. Это была тоненькая, около ста с чем-то страниц, книжечка с черно-белой обложкой. Я прочел только предисловие, из которого узнал, что это был император, презиравший войну, изучавший физические явления и, будучи, философом-аскетом, искавший истину. Политик, философ и физик — на сегодняшний день сочетание, прямо скажем, необычное, можно даже сказать взаимоисключающее. Книга содержала размышления на разные темы уже вступившего в зрелый возраст императора. Итоги умозаключений автора помещались в одну из книг, имеющих номер (подобно главам), коих всего было двенадцать. В первой книге в семнадцати пунктах перечислялись качества, которые унаследовал Марк Аврелий, а также от кого он их унаследовал. На них я и остановился. Морализаторства мне хватало и в Братстве (из лекции в лекцию я слушал, каким должен быть человек, к чему он должен стремиться и какой должен вести образ жизни).

От Марка Аврелия, философии как единственной опоры человека в трудные времена и доброго гения, дающегося Богом каждому в руководители, Марина Мирославовна перешла к Эпиктету, добродетельному поведению на пути к совершенству, беспристрастию, подчинению страстей разуму и служению долгу с непререкаемым выполнением взятых на себя обязательств.

А теперь — лекция Валерии Викторовны. Она говорила о созданной стоиками целостной системе знаний о слове, единстве речи и мысли в слове. Говорила о диалектике как о науке правильного рассуждения и учении о движении речи в форме вопросов и ответов, о риторике как об умении говорить красиво. Она рассказывала о понятии языкового знака и семиотической теории языка, основателями которой являлись стоики; о классификации предложений-суждений, о синтаксисе, родоначальниками которого были стоики; о Льве Толстом и о том, как на него повлияли стоики, в частности об Эпиктете, учение которого являлось для Льва Николаевича азбукой христианской истины.

Затем мы перешли к рассмотрению произведения Теодора Драйзера. Так как «Стоик» являлся завершающей частью «Трилогии желания», то Валерия Викторовна сделала краткий обзор по первым двум — «Финансист» и «Титан». Главным героем трилогии являлся Фрэнк Каупервуд, которому были присущи такие три страсти, как деньги, женщины и произведения искусства. Мне уже не терпелось прочесть все три книги! Валерия Викторовна всегда умела заинтересовать. Я начал читать. Запоем. Я читал все те произведения, которые были рекомендованы. Читал уже после лекций Валерии Викторовны и обсуждения на семинарских занятиях, что позволило учитывать тонкости, на которые самостоятельно, скорее всего, я не обратил бы внимания. Обсуждение произведения на семинарах было процессом увлекательнейшим. Всего один раз я попал на такое занятие, не подготовившись. В аудитории кипели страсти, каждый высказывал свое мнение, доходило даже до сверхэмоциональных споров, а я сидел и кусал себе локти оттого, что не знал, о чем речь. Помню, как прозвенел звонок, а студенты не унимались. Это была последняя пара, время было позднее, на улице темно, но никто не хотел уходить. Преподаватель решил напомнить, что занятие окончено и что дискуссия может быть продолжена на следующем занятии, но народ не унимался и требовал ее трактовки предмета спора. Валерия Викторовна попросила всех еще подумать до следующей встречи. И только после этого ребята разошлись.

Тогда я понял одну простую вещь: лекции Марины Мирославовны отличались поверхностностью, упрощенностью в подаче материала, тогда как освещение обсуждаемой темы Валерией Викторовной было гораздо глубже и многогранней.

Лекции г-жи Марины воспринимались легко, потому что она никогда ни во что не углублялась, а в речи не использовала профессиональную терминологию, стараясь говорить только обо всем понятных вещах и на всем понятном языке. Если какой-либо термин все же встречался, тут же давалось его определение. Простота изложения удавалась ей за счет того, что освещался только один аспект из множества.

Лекции Валерии Викторовны всегда были более детальны и, как правило, изобиловали специфическими терминами. Иногда их было столько, что содержание лекции улавливалось с трудом. Для усвоения материала нужно было прикладывать немалые усилия и много думать еще и потому, что основные положения изучаемого труда рассматривались в разных аспектах. На то они и университетские лекции!

Понятно, что лекции имеют временные ограничения, а материал объемный, и всегда приходится его ужимать. Это делали обе, и Марина Мирославовна, и Валерия Викторовна. Но основное отличие между ними заключалось в том, что Валерия Викторовна не преследовала никаких скрытых целей и просто раскрывала тему. Марина же Мирославовна давала несколько общих положений в самом начале, а дальше выбирала только то, что сыграло бы на руку Братству, привлекло бы в его ряды больше новых членов, то, что указывало или намекало на Братство, что способствовало бы вере и служению в Братстве, что вело бы к поиску учителей, которыми стали бы учителя Братства. Поэтому после лекций г-жи Марины я так мало знал и оказался совершенно некомпетентен во многих темах.

Если лекции Валерии Викторовны были вполне соотносимы с предметом зарубежной литературы и с родом ее деятельности как преподавателя и писателя, то специфичность расставляемых Мариной Мирославовной акцентов являлась не чем иным, как манипуляцией, и с философией не имела ничего общего. Причем доказать это было практически невозможно, так как упоминаемые ею описания действительно наличествовали в книгах.

По программе вводного курса в Братстве за гностиками и стоиками следовали киники и эпикурейцы. Теперь я решил внимательно следить за каждым произнесенным г-жой Мариной словом. На сей раз я старался не вовлекаться эмоционально и слушать с холодной головой, при этом отмечать и фиксировать все моменты, связанные с ученичеством и со всем тем, что можно было бы соотнести с Братством.

Как обычно, все начиналось с подробной информации об основателе школы: где и когда родился, чьим был последователем. Затем основание своей школы, ее отличия и ориентиры, предпочтения и взгляды. Киники, полностью отказывавшиеся от материальных благ, приверженцев своей философии находили среди тех, кто утратил в жизни надежду на перемены к лучшему. Все многочисленные и, в общем-то, справедливые выпады в сторону нашего времени и современного общества, которые я слышал на лекциях в Братстве, подводили к желанию что-то изменить. А дальше я услышал о принципе киников неукоснительно следовать избранному жизненному пути, претворяя философию в жизнь. То есть слушать лекцию можно было двумя способами: просто слушать на уровне информации или все услышанное тут же проецировать на себя и Братство, видя в этом прямое указание на возможный способ реализации услышанного на практике.

В следующей лекции Эпикур, в противоположность киникам, находивший высшее благо в удовольствиях и наслаждениях, охотно приобщал братьев, друзей и рабов к занятиям философией в своем имении с прекрасным садом. Дом Братства сложно было назвать имением, и все же это был дом с садом.

Друзья Платона собрали деньги, чтобы вернуть долг Анникиреду, который выкупил и отпустил Платона на волю. Анникиред от денег отказался, и на них был куплен сад и открыта философская школа. Пифагорейская школа, с необычными правилами поступления в нее, отличалась высокой нравственностью и строгими обычаями.

В Доме Братства также были свои правила и обычаи, взять хотя бы запрет на право слушателей выбирать для изучения курс лекций по своему усмотрению. Этот запрет не давал мне покоя.

Выходило, что все рассматриваемые античные философские школы и досократовкого, и классического, и эллинистического периодов имели составляющие, которые использовались Братством. Или точнее будет сказать, лектор, говоря о любой из этих философских школ, давал прямое указание на эти составляющие. Идеи Платона, логика Аристотеля, пифагореизм и орфизм, египетская религия и идеи индуистской философии, все это можно было объединить под общим термином «неоплатонизм». Философская система неоплатоника Аммония Саккаса имела своим принципом примирение всех религий. И Братство рассматривало традиционные религии именно по такому принципу — принципу объединения. С философии все начиналось, а затем главенствующее место заняли мистика, эзотерика и теософия. Интерпретация индуизма, например, носила оккультный характер. Называть Братство философской школой стало сложно. Определение философии Братством звучало как любовь к мудрости, что само по себе имело довольно размытые границы, ибо под мудростью каждый мог подразумевать что-то свое. Но в том, что в Братстве присутствовала мистическая духовная традиция, «тайная философия» оккультных практик, сомнений не было. А какова идеология оккультизма? Установить духовное господство над человечеством и претендовать на роль религии! В это сложно было поверить, особенно глядя на Марину Мирославовну. А может, все совсем не так и Братство всего лишь еще одна современная модель синтеза и практического применения философии в жизни? Хотелось бы верить, но это было не так. Иначе как объяснить все остальное? Если бы амбиции были скромнее, то не было бы никакого тайного знания, а были бы простые и понятные всем цели и задачи. И будь Братство культурным, благотворительным центром или философской школой, Марина Мирославовна автоматически превращалась в героя нашего времени. А так… Не могут благие цели скрываться за семью печатями!

На вводном курсе мы не спеша двигались по Востоку, от Греции к Риму, от Рима к Индии, затем к Тибету и далее к Египту. В общих чертах мы коснулись буддизма и тибетского буддизма, священных писаний индуизма, Вед и Упанишад, а на символизм священного текста Бхагавадгиты великого эпоса Махабхарата была отведена целая лекция. Правда, книг с древними текстами я решил не приобретать, а взять почитать у Ани. Я не рассматривал эти книги с точки зрения научности, но в то же время понимал, что они являются если не прямым наследием, то хотя бы отголоском ушедших веков, эпох и даже эр. Можно было придавать им значение или, наоборот, доказывать абсолютную несостоятельность в наше время, считать всего лишь историей или мудростью, просто любопытствовать или сделать это предметом исследования. Несмотря на мою страсть к точным наукам, я все равно любопытствовал.

Пока я углублялся в философию античности, внутренние лекции в Братстве приобрели религиозную и теософскую направленность. Когда я уже совершенно запутался в отличии мистики от религии, эзотерики от теософии, оккультных практик от философии, имя одной весьма неоднозначной, но весомой фигуры эзотерического мира и теософского общества, именуемой не иначе, как Учителем Человечества, все расставило на свои места. Когда я бывал на втором этаже в Доме, я задавался вопросом, что за тучная женщина в платке, с некрасивым, болезненным лицом взирает как будто бесцветными глазами с портрета, висящего над «тайной комнатой»… Теперь я знал, кто это. И, да, в библиотеке Братства имелись все собрания сочинений, автором которых она являлась.

Но я отлично помнил о неоднократных публичных заявлениях учителей, в основном Форта, о том, что Братство — это сообщество исключительно философское и точно не религиозное. Насчет теософского или эзотерического уклона я также ничего не припоминал. Прямых высказываний по этому поводу не было, в то время как лекции на такие темы были. Теперь Братство больше походило на мистико-религиозный культ или, проще говоря, секту, но никак не на философскую школу. Правда, слово «секта», как нам объяснила на одной из лекций г-жа Марина, далеко не всегда имело негативное значение. В древнеримской литературе, например, оно обозначало как раз философскую школу. Сектой именовались школы стоиков, киников, эпикурейцев. По отношению к медицинскому обществу также использовался термин «секта Гиппократа». Слова «братство» и «философская школа» являлись синонимами слову «секта». Так что в этом смысле наше Братство вполне могло именоваться сектой. Хотя ему было присущи и многие из негативных характеристик термина «секта»: иерархия, членство с дальнейшим «обращением», «тайное знание». Закрытая группа, чуждающаяся широкого круга людей, которым были заявлены якобы ложные приоритеты. Деструкция и манипуляция заключались в завуалированных, скрытых мотивах и методах, которые вели к тайной доктрине и теософскому обществу, не заявленных изначально. Скрытый образ мысли и вера в тайную доктрину, учение о сверхчеловеке и о мировом духовном господстве над остальным человечеством — все это не было заявлено в программе обучения. Потеря духовного начала, без которого любое развитие имеет разрушительный характер, может привести к гибели всего человечества. Эти слова я записал за Мариной Мирославовной!

У меня в голове была абсолютная каша. Все мои предположения и аргументы из-за отсутствия фактов имели весьма зыбкую основу. Поэтому уверенность в правильности выводов отсутствовала. В этих вопросах я был совершенно не компетентен. Я не был специалистом ни в области философии, ни тем более в области эзотерики и теософии. Любитель да и только, еще и технарь. Моя оценка материалов, содержащихся в лекциях Братства, была субъективной и не профессиональной. Объективно проверить истинность предлагаемой слушателям информации я не мог, ну и окончательно запутался.

В Братстве я был тише воды ниже травы, ни о каких своих подозрениях не заикался. Я даже начал испытывать нечто, напоминающее страх, но бросать Братство не собирался. Иначе я был бы разбит, опустошен, не знал бы, чем заполнить образовавшуюся пустоту. Так же, как в свое время Аня, я чувствовал внутреннее сопротивление — я был не согласен, меня что-то смущало и волновало, но теперь я, как и она, даже не хотел об этом говорить. Я боялся разрушить все, что связывало меня с Братством, что я окажусь в изоляции, вне игры, вне жизни Братства и, главное, вне близости к Марине Мирославовне. Уже не один год она и Братство заполняли мою жизнь и стали неотъемлемой ее частью. Я не мог лишиться всего и сразу лишь потому, что меня смущает сомнительность учения, ведь еще недавно я был готов на все, чтобы видеть ее, чтобы находиться подле нее, готов был служить ей верой и правдой.

Единственным человеком, кто смог бы помочь мне найти ответы на многие вопросы, была Валерия Викторовна. Но именно с ней я боялся говорить о Братстве больше всего на свете. Я опасался довериться ей, потому что понимал: ее критики Братство не выдержит. Оно превратится в пыль, станет пустым местом, а вместе с Братством будет разоблачена и Марина Мирославовна. В том, что она сама жертва и не понимает, чему служит на самом деле, я верил с трудом. Иначе как объяснить ту скрытую цель, которая стоит за ее лекциями?.. Но я по-прежнему искал этому какое-то объяснение, потому что любил ее. Мое чувство никуда не делось. Как только я вспоминал ее прикосновение, ее близость, ее голос, моя голова шла кругом, а все остальное переставало иметь какое-либо значение. Ну и что, что из обилия материала она вычленяет нужный ей вектор, в конце концов, это не преступление! У каждого есть своя голова на плечах. Допустим, Братство — это тайное общество, орден. Указывать на это с помощью античной философии и лекций — довольно интересный и изысканный ход. А скрытое в них послание разгадывать никто не заставляет. Дело сугубо личное. Можно видеть, а можно и не видеть. На сегодняшний день настоящая тайна — это редкость. И это гораздо интереснее, чем просто жить, просто ходить по улицам и думать, как все, что ничего тайного в этом мире уже не существует.

XI

В моем арсенале имелось целых три выходки вне устава и регламента Братства — записка с признанием на лекции, визит к Марине Мирославовне домой в канун Нового года и приглашение в современный театр, которое она приняла и который посетила вместе с Фортунатэ. Таким образом, посвященных в мои проделки, кроме самой г-жи Марины, было еще двое — Форт и Аня. Аня знала только то, что я ей рассказывал, а о записке и визите под Новый год я умолчал. Форт, соответственно, знал только то, что поведала ему супруга после моего к ним частного визита. Но в любом случае это было то личное, вне Братства, между мной и ею, к чему я так стремился. Это было все, что я успел придумать и осуществить. В сущности, такая малость. А сколько мне понадобилось времени, усилий и энергии!

С Валерией Викторовной все было иначе. На каждое свое движение к ней навстречу, я находил отклик. Она говорила со мной, слушала меня, я мог свободно с ней общаться, мог встретиться или пожаловать в гости. При желании я мог принести ей свои творческие работы, которых у меня, правда, не было. Каждый раз, когда я высказывал ей свои мысли, которых, к счастью, у меня имелось в достатке, она слушала очень внимательно. Я мог прийти к ней не только на лекцию, но и выпить чаю на кафедру, а после проводить домой. Мог пригласить ее на чашку кофе, мог дарить цветы, обмениваться книгами и обсуждать их не только в группе, а лично с ней. Я знал номер ее мобильного телефона и адрес электронной почты. Она всегда отвечала мне. Она была открыта для студентов и для меня. И я понимал, что являюсь для нее уже давно не просто студентом.

Подступиться к Марине Мирославовне было куда сложнее. Первое время мне казалось, что это вообще невозможно. Ей можно было задавать вопросы только на тему лекций, тогда она охотно на них отвечала. Однако любая попытка задать вопрос на отвлеченную тему жестко пресекалась. Она сразу же становилась холодна, тон менялся, а дистанция разрасталась. Подарки она не оставляла себе, а передавала Братству. Любая возможность сближения с нею сводилась к одному: если ты увлечен и восхищен Братством, все в порядке, если же ею, она отстранялась. Удивить ее, расположить к себе, обратить на себя внимание можно было, только пребывая в Братстве и делая что-либо для него. Существовать для нее я мог только в Братстве, вне его меня для нее не существовало. Об этом не говорилось, но именно это она давала мне понять. В тот предновогодний вечер, когда вместо лекции мы отправились в Дом Братства и я оказался в метро на эскалаторе наедине с ней, я попытался заговорить, поинтересовался, что она любит и могу ли я при случае куда-нибудь пригласить ее. Она ответила, что не нуждается в том, чтобы ее развлекали. Я тогда и сам удивился своей смелости, не знаю, как такое вообще вышло. Это было нечто спонтанное, непродуманное. Но я все равно был рад тому, что так поступил. Мне хотелось, чтобы она знала хоть что-нибудь, хоть самую малость обо мне и о моем к ней чувстве. Теперь она знала. Я сделал первый шаг, и это была малая, но победа. А все сложности и переживания — сущие пустяки в сравнении с той радостью, которую мне доставляла каждая секунда рядом с ней.

Но, настаивая на праве быть самостоятельной, свободной от Братства личностью со своим индивидуальным миром, я начал задумываться, а действительно ли этот мой мир настолько хорош, как я привык считать. Ее жизнь была непохожа на жизнь других обитателей королевства, где она была королевой. Это дал ей Форт. А что вместо Братства мог предложить ей я? Только себя, свою молодость, обаяние, страсть и беззаботность. Никогда раньше я не сомневался в себе и в своих силах. И будь у меня в жизни что-нибудь не так, я без оглядки и сомнений окунулся бы с головой в мир Братства и Марины Мирославовны, убежал бы и спрятался там от своих проблем. Но у меня было все хорошо! Мне не от чего было убегать. Мое потаенное чувство к г-же Марине доставляло мне удовольствие. Если я и страдал от безответности, то эта боль была сладкая и избавляться от нее я не хотел. Пожалуй, это было приключением, о котором я мог только мечтать. О таком я читал только в книжках. И на кону стояла моя свобода. Мне предстоял выбор, сделав который, я автоматически окунался в ее тайный мир, получал возможность видеть ее, учиться у нее и служить ей. Для этого мне нужно было позволить себе обрести друзей, единомышленников и стать одной из прочных составляющих тайного общества, посвятив ему всего себя, как сделала в свое время она. Все просто. Но именно этого я и не собирался делать. А после того что я устроил у нее дома, я этого выбора лишился.

Начало было положено, и теперь я с азартом влюбленного стремился к новому проявлению своих чувств, в следующей выходке. Как ребенок стремится к единоличному обладанию своей матерью, так и я желал украсть ее у Братства. Через неделю мне исполнялось двадцать два, уже не ребенок. В этот день мне хотелось сделать для нее что-нибудь особенное. Уже сами раздумья по этому поводу доставляли море удовольствия. Скорая встреча с ней вызывала трепет и волновала душу. Оставалось только придумать, что бы это могло быть.

Сколько себя помню, каждый день рождения проходил с гостями и застольем. Так у нас в семье было заведено. Все хлопоты брали на себя родители, а мне только оставалось бросить клич своей компании. Костяк ее состоял из школьных и дворовых приятелей. Все приготовления велись из расчета до десяти человек, ровно столько, по маминым подсчетам, могло уместиться за столом, который мы раскладывали в гостиной. Каждый раз я обещал пригласить не более десяти человек, но в результате народу приходило в два раза больше. У парней появлялись все новые подружки, поэтому женский состав менялся из года в год. Кроме Ани. Аня оставалась талисманом нашего мужского союза. И каждый раз каким-то необъяснимым образом все гости умещались за столом. Угощений всегда хватало с лихвой. Выпивку покупал отец и всегда с запасом. У нас имелись свои незыблемые традиции, одной из них была «гитара по кругу». Почти все мои приятели играли на гитаре. Это у нас было своего рода хобби. Три аккорда выучили все. Были и свои хиты — песни, любовь к которым со временем не проходила. Имелись даже песни собственного сочинения. Это всегда производило впечатление на барышень, практически беспроигрышный вариант! Таким образом, эта традиция приобрела статус обязательной части любого празднования. Среди новых женских лиц в нашем коллективе порой попадались обладательницы красивых голосов, реже в сочетании со слухом, что тоже случалось. Впрочем, после выпитого на качество исполнения внимания никто не обращал. Главное, чтобы душевно было. Наш бессменный импресарио Аня знала весь наш репертуар, заведовала последовательностью и задавала ритм. Все точно так же должно было быть и в этот раз. Если бы я и захотел что-нибудь изменить, ничего б не вышло. Меня уже никто не спрашивал. Ребята знали дату, а родители заранее готовились. Да и с чего бы мне что-нибудь менять…

В Братстве любые празднества имели свои особенности и традиции. Дни рождения не были исключением. Как-то в Доме шла очередная внутренняя лекция. Все было, как обычно, читала Юля, размеренно и старательно, с присущим ей спокойствием и мечтательностью, пыталась ничего не забыть и не упустить. Из-за мистичности материала и пространности изложения я потерял к лекции всякий интерес и думал о чем-то своем. Когда тема была исчерпана, Юля решила перевести дух. Именно в этот момент в дверь начали заглядывать старшие ученики. Всякий раз при появлении в проеме двери чьей-нибудь головы Юля сбивалась. Чтобы продолжить, ей требовалось заглянуть в разложенные на столе записи, что она и делала. Каждое последующее появление старшего ученика уже вызывало смех в аудитории, и это продолжалось бы и дальше, но с появлением г-жи Марины лекция была прервана окончательно. Как выяснилось, у одной из старших учениц, Лидии, был день рождения, а нарушители порядка просто хотели торжественно поздравить именинницу. Смущенная Лидия уже стояла возле Юли, когда в зал внесли торт и вино. Наша группа охотно разобрала угощение, но традиционного тоста не последовало. Вместо этого старшие ученики выстроились друг за другом, затем по очереди подходили к Лидии и поздравляли ее. Сделать это мог каждый желающий, но только в том порядке, который предлагался. Вроде бы ничего необычного. Отличие заключалось в том, что, помимо подарков, комплиментов и похвал, позволялись любые высказывания, вплоть до замечаний и упреков. Смысл заключался в правде, которую именинник должен был ценить превыше всего. Ее-то — правду — он и получал в подарок. Где и когда еще представится возможность получить полную картину своего положения в коллективе, услышать множество разносторонних мнений и взглядов, замечаний и похвал, советов и рекомендаций, и все честно, и все по заслугам, от совершенно разных людей, близких друзей и просто знакомых, соучеников и учителей. Таким образом, в свой день рождения человек имел возможность получить полное представление, объективную картинку своего членства в Братстве, заслуг, побед, недостатков или поражений. Что касается подарков, то основным условием являлась их смысловая ценность и ни в коем случае не материальная. Пример подали старшие ученики. В руках они держали открытки, книги, мелкие сувениры, вроде чашки, ручки, блокнота, и цветы. Все эти тонкости автоматически перенимались и воспроизводились новичками, становясь и их традицией.

Хоть я и не был в восторге от лекций Юли и вообще от Братства, но никаких негативных чувств именно к ней я не испытывал совершенно точно. Своей скромностью и деликатностью она вызывала только симпатию. Все, чем бы она ни занималась, делала искренне, а главное, сама верила во все, что говорила. В ней было что-то трогательное. Поэтому я с удовольствием решил принять участие в поздравлении ее близкой подруги. Я отправился к книжным стеллажам. К моему счастью, возле дежурной стояла Юля, которую я собирался попросить помочь мне с выбором книги. На ее подругу, Лидию, я обратил внимание уже давно, и на первом вечере в Доме, и на летнем слете. Она чаще остальных оказывалась рядом с Юлией. Как и Юля, Лидия напоминала мне Марину Мирославовну — все тот же стиль в одежде, манерах и поведении. Мне было известно, что и она читает лекции в одной из групп. Как-то на одном из творческих вечеров в Доме она исполнила несколько классических произведений на пианино. Я тогда подумал, какая красивая девушка и как прекрасно играет. Она была и впрямь красива. Правильные черты лица, карие глаза, брови и ресницы восточной красавицы, черные как смоль волосы. И с такой-то внешностью вела она себя крайне скромно, словно и не подозревала, насколько она привлекательна. Ее имя я запомнил сразу же. Из своего курса психологии я знал, почему мы запоминаем имена одних людей и порой никак не можем запомнить имена других. Она мне нравилась.

Юля что-то искала в журнале. Я отошел в сторонку, чтобы не мешать, и сделал вид, что рассматриваю книги. Как только Юля освободилась, я подскочил к ней и попытался объяснить, что мне от нее нужно. Я не ошибся, она охотно согласилась мне помочь с выбором подарка. С серьезным и сосредоточенным выражением лица, немного хмуря брови, она пробегала глазами по полкам. В какой-то момент ее лицо просияло. С верхней полки она достала тоненькую книжицу в мягкой обложке и с улыбкой протянула мне. Это был Эрих Фромм «Искусство любить». Увидев название книги, я пришел в некоторое замешательство. Дарить книгу с таким названием равносильно признанию в любви. А это не входило в мои планы. Но Юля уверенно направилась к столу дежурной, снова достала из ящика журнал, куда тут же вписала название книги и объявила мне сумму.

За то время, пока я отсутствовал, очередь к Лидии нисколько не уменьшилась. Я стал в самый конец, а книгу прижал названием к себе, чтобы никто не видел. Г-жи Марины в зале уже не было. Когда стоявшие передо мной девушки наконец наговорились и насмеялись с именинницей, и подошла моя очередь, я молча протянул книгу. Лидия трогательно ахнула и с удивлением подняла на меня свои черные глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю что? — растерялся я.

— А я все собиралась, а ты вот… Спасибо тебе большое, Саша!

— Да не за что, — только и ответил я, а про себя подумал, что нужно будет и себе купить такую же. Я отметил, что она знает мое имя, что было немного странно, ведь я никогда не заговаривал с ней.

Что я мог придумать, на что отважиться в свой день рождения для Марины Мирославовны? Преподнести ей что-нибудь стоящее, купленное за деньги? Она расценит это как подарок Братству. Оставались только цветы, снова… И прошлые ошибки нужно исправлять! На этот раз я собирался выбрать действительно свежие и красивые цветы. Теперь меня не обмануть! Я собирался потратить на выбор столько времени, сколько понадобится, и без компромиссов. Решено! Это будут самые красивые цветы! Я уже представлял ее взгляд, представлял, как подойду и окажусь рядом с ней. Стремительно учащая удары сердца, в венах пульсировал адреналин, то сжимая, то разжимая мышцы брюшной полости, теплом по всему телу разливался тестостерон. Мысленно я тонул в ее глазах, в ее близости и хотел пребывать в этом поле как можно дольше. Я томился, я предвкушал. Остальные заботы отошли на задний план и нисколько меня не волновали, о предстоящем праздновании я совершенно позабыл.

Несмотря на то что уснул я уже за полночь, спал как младенец. Утром меня разбудила мама, нежно и ласково. Отец ждал меня на кухне. Во время завтрака родители вручили мне подарок. Это был полупрофессиональный фотоаппарат, зеркальная камера со сменной оптикой и крупной матрицей, с высокой скоростью серийной съемки и функцией видеозаписи в хорошем разрешении. Все достоинства камеры папа описывал по ходу, пока я рассматривал ее. Моя «мыльница» поистрепалась да и годилась уже только для групповых фото, не больше. Я давно уже подумывал сменить ее на что-нибудь более стоящее и был очень рад подарку. Когда я допивал кофе, папа с пониманием подкинул мне деньжат на «пропой души». Это было очень кстати. Теперь я мог не ограничивать своих желаний в выборе букета.

На занятиях в университете я сидел как на иголках. Еле дождавшись окончания второй пары, никому ничего не сказав, я отправился в центр города, где был самый большой выбор цветов. Об однокурсниках и нашей традиции я вспомнил уже где-то на полпути, некрасиво получилось… Именинник обычно приносил торт, и после занятий мы пили чай в нашей аудитории, так у нас было заведено. Но я тут же успокоился, решив, что угостить ребят тортом я смогу в любой другой день. Вот только предупредить, конечно же, следовало.

По переходу я перемещался довольно быстро, медленно ползущий поток людей мне удавалось обегать то с одной, то с другой стороны. В метро я не мог дождаться своей станции, каждые пять минут казались мне вечностью. И вот я на месте. Выбор действительно был огромен. Одних только тюльпанов было около двадцати видов. Но мне были нужны розы. Я выбрал белоснежные. На этот раз они были самые настоящие и уж точно не крашенные. Как только я их увидел, сомнений не оставалось, мне нужны были именно они. Я тщательно осматривал и выбирал каждый цветок. Букет вышел красивый. В Братство я звонил еще накануне и выяснил, в котором часу там должна быть Марина Мирославовна. Мой вопрос прозвучал официально и требовательно, и девушка у аппарата поспешила сообщить мне время.

Погода была на удивление теплая и солнечная. Всего еще несколько дней назад морозный воздух пробирал до костей, а сегодня я шел в расстегнутой куртке. Мне не хотелось снова спускаться под землю, и я одолел пешком целый микрорайон. Оставалось сесть на прямую маршрутку. И когда я шагал по улице, и теперь, в транспорте, все глазели на букет. Я это заметил, и мне было приятно. Эти взгляды приободряли. Но все-таки волнение мое с каждой следующей остановкой усиливалось. Я вышел из маршрутного такси и глубоко вдохнул воздух. В преддверии весны его свежесть пьянила, кружилась голова. На всякий случай я огляделся по сторонам. Никого из знакомых поблизости не было. Жизнь в Братстве начиналась только вечером, а в такое время суток все были заняты своими делами, кто учебой, кто работой.

С каждым шагом я все больше робел. Вырвавшись из городской суеты, я очутился на тихой улочке, на окраине. Здесь, в частном секторе, на дорогах было безлюдно, если кто и был дома, то за забором не видать. Перед одним из участков на обочине жгли костер. Дым поднимался вверх и обволакивал крыши соседних домов. Запах костра разбудил во мне аппетит, и я вспомнил о предстоящем застолье дома. Возле машины с затемненными стеклами я остановился и глянул на свое отражение. Все было в полном порядке, белый воротничок рубашки безукоризненно держал форму. Я взъерошил волосы. Только теперь я заметил молодого парня у ворот, он курил и смотрел на меня. Насколько мне было известно, в этом доме обитала огромная цыганская семья. Часто по дороге в Братство я видел детей, играющих перед домом. И теперь один из представителей этого большого семейства в знак мужской солидарности одобрительно кивнул мне. Ответным кивком я поблагодарил его за поддержку и свернул за угол.

Ворота были закрыты, дом выглядел пустым. Я нажал на звонок и стал ждать. Через пару минут мне открыла девушка, я часто видел ее в Доме на дежурстве по четвергам. Не знаю, узнала ли она меня, но смотрела подозрительно. И даже букет, который она не могла не заметить, не расположил ее ко мне.

— Вы к кому?

— Я к г-же Марине. Она здесь?

Услышав это имя, она стала немного приветливее и отступила назад, пропуская меня.

— Да! Она в саду.

Я осторожно ступал по ведущей к дому тропинке, по которой ходил уже тысячи раз. Как только я увидел ее, сердце застучало так сильно, что я за себя испугался. Она стояла у ограды напротив входа в дом. На ней был тот самый темно-зеленый плащ, в котором она ездила весной на базу. Она расчищала место вокруг куста небольшими грабельками, отбрасывая прелую листву в сторону. Рядом сидел смирный пес и, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, внимательно следил за каждым движением своей хозяйки. На меня собака не обратила никакого внимания, и только когда Марина Мирославовна, увидев меня, подняла голову, пес встал и без единого признака воинственности уставился на меня. В саду она была совершенно одна, и я был этому страшно рад. Мне повезло. Я сделал ей навстречу несколько шагов и остановился. Она отложила в сторону свой инструмент, не спеша сняла перчатки и направилась ко мне. Очарованный, я стоял с цветами, не мог пошевелиться и насмотреться на нее. Я успел заметить, что здесь, в саду, при свете дня в ней не было и тени напряжения, она была расслаблена и спокойна. Сейчас она вовсе не походила на ту женщину, которую я привык видеть два раза в неделю в лекционном зале.

— Присядем? — предложила она и подошла к длинному деревянному столу с лавкой. Я последовал за ней и сел с самого края.

— Ты просто пришел или по делу?

Я готов был поклясться, в этот момент она была самая настоящая и искренняя. Никаких масок, я ей верил и не мог оторвать от ее глаз. Когда я понял, что пауза затянулась, спохватился и быстро ответил:

— Просто! То есть нет, по делу!

— Слушаю тебя. Говори. — ее тон был мягким и дружественным.

— Вот! — я протянул ей розы.

— Спасибо! Сергей! — крикнула она в сторону окна, под которым мы сидели. На зов тут же прибежал парень.

— Сережа, возьми цветы и поставь их, пожалуйста, в воду!

Не выражая ни единой эмоции, как официант в ресторане, парень тут же унес букет.

— И?..

— Все!

— Это и было твое дело? — в ее интонации слышались нотки удивления.

— Да!

— И что, ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, ничего! Я уже, наверное, пойду.

— Ну, хорошо… Тогда я тебя провожу, — она дошла со мной до калитки.

Она смотрела мне вслед, я не оборачивался, но чувствовал это.

Я не заметил, как оказался в парке. Он находился недалеко от Братства, а мне хотелось оставаться поближе к ней. Я понимал, что меня заждались родители, но ничего не мог с собой поделать и отправился бродить по лесу. Из близлежащего кафе доносилась музыка. Я свернул на тропинку, что вела к озеру, подальше от суеты. Мне было хорошо в безлюдном месте. Вновь и вновь я проигрывал в уме каждое мгновение недавней встречи с Мариной Мирославовной. Всего каких-то полчаса назад она была совсем близко, я видел, как она работает в саду, я видел ее глаза и слышал ее голос, она говорила со мной. И я подарил ей белые цветы, которые она приняла и которые назвала красивыми. Это воспоминание хотелось сохранить в памяти как можно дольше. Но в голову, нарушая душевный покой, то и дело лезли разные мысли. Например, я думал о выскочившем по ее зову парне по имени Сергей или об открывшей мне калитку девушке. Дом не был пуст, в нем были дежурные, даже днем! И были они у нее в услужении! Я и не думал, что есть ученики, которые находятся там не только по вечерам. Ведь впервые я пришел в Братство среди бела дня. До этого я бывал там только вечером. И если бы не моя затея, я еще долгое время мог не знать о том, что Братство не прекращает своего функционирования ни днем, ни ночью. Об этом далеко не всем известно. Я гнал все эти мысли прочь и старался вновь сосредоточиться на тех минутах, когда она говорила со мной, но все напрасно. Передо мной снова и снова вырастала фигура Сергея, который беспрекословно выполнил указание г-жи Марины.

Обойдя озеро и обогнув холм, я вышел к центральному входу в парк. Был будний день, но кругом было полно народу, и я вдруг необыкновенно обрадовался этому многолюдью. Наблюдая за всем происходящим, я с каким-то особенным удовольствием выпил чашку кофе на свежем воздухе. Все вокруг казалось таким уютным и как будто знакомым. Сколько раз я проносился мимо этого парка и ничего не замечал! В общем-то, в нем и не было ничего примечательного. Таких парков множество, но этот был для меня местом, которое ассоциировалось с ней. Наверное, она часто проходит мимо него, когда едет в город или из города, а по выходным, быть может, прогуливается здесь. Ведь у нее есть пес, а лучшего места для выгула и не придумаешь. Вот почему я не пошел домой, вот почему в упоении бродил по парку — ведь здесь не раз гуляла Марина Мирославовна. Я вновь вспомнил наш недавний и краткий разговор. Я так ничего и не сказал о причине своего визита. И был этому рад. Правда, для нее теперь так и останется загадкой, чего меня вдруг принесло среди бела дня и именно сегодня. К тому же она готова была меня выслушать. Интересно, что она думала?

Я посмотрел на часы, и меня как кипятком ошпарило. Невероятно, но я не заметил, как наступил вечер. Я схватился за телефон. Только сейчас я вспомнил, что, перед тем как войти в Братство, я отключил звук.

— Ты что, сдурел? Саша, ты где? Что случилось? — услышал я в трубке взволнованный голос мамы.

Как мог, я уверял маму, что со мной все в полном порядке и ничего не произошло. А сам в это время во весь дух несся к метро. Дорога домой должна была занять не больше часа.

Я впервые опоздал на собственный день рождения. Уже был накрыт стол, собрались гости. Мама по-прежнему пребывала в недоумении от моей выходки, но выяснение оставила на потом. Все время моего отсутствия родители развлекали гостей, как могли, а теперь уходили к друзьям, где собирались праздновать в своем кругу.

Как только мы с ребятами остались одни, напряжение спало и начался пир горой. Я был рад оказаться дома. Новых пассий было всего две, девушки оказались интересными, компанейскими и молниеносно влились в коллектив. Вечер выдался теплым, дружеским. За десертом долго и увлекательно говорили о будущем — о надеждах и ожиданиях, о предстоящем месте работы. Не помню, кто начал, но тема была для нас достаточно актуальна, так как все мы учились на старших курсах университетов. Совсем недавно я проходил практику в одном из крупнейших конструкторских бюро, где мне в полной мере открылись мои перспективы. И вдруг совершенно неожиданно для всех присутствующих и, в первую очередь, для себя самого я заявил, что хотел бы все изменить. Например, я мог бы получить второе образование и заняться психоанализом. Еще я мог бы начать писать, и для этого даже не обязательно идти на второе высшее. Стать сценаристом или режиссером. Или еще что-нибудь в этом роде. В общем, заняться чем-нибудь творческим. А лучше стать и психологом, и писателем, и при этом обязательно читать лекции. Возможно, в этот вечер я много выпил. Все, кроме двух новеньких девушек, удивленно уставились на меня. Моим друзьям были хорошо известны мои планы, связанные с авиацией и самолетостроением. Они были хорошо известны и моему отцу.

XII

Я спал как убитый. Поутру я отчетливо помнил сон. Он был настолько чувствен, что от одного только воспоминания по всему телу пробегала дрожь.

Со мной в кровати две женщины, обе со мной ласковы, гладят меня, касаются моего лица, их великолепные обнаженные тела безудержно влекут меня. Я поворачиваюсь то к одной, то к другой, их губы совсем близко, я чувствую дыхание и тепло каждой. Мне не видно их лиц, они ускользают, но я чувствую, ощущаю обеих. Степень моего возбуждения максимальна.

Справа от меня умопомрачительная женщина, я ощущаю ее энергию, ее поле, попав в которое, мне не хочется из него выходить. От каждого ее прикосновения у меня кружится голова, возбуждение нарастает с каждой секундой, я понимаю, что стоит мне коснуться ее губ, и никакие силы меня не удержат, я просто в ней растворюсь. Она поглотит меня всего, целиком. Мне хочется целовать ее, хочется увидеть глаза, припасть к груди, целовать руки.

Слева от меня сладострастная, соблазнительная женщина, она умело вызывает во мне непреодолимое желание. Мне хочется ею овладеть, хочется заключить ее в объятия и заставить стонать от наслаждения. Уж не осталось никаких сил сдерживаться, но меня останавливают чувства к первой женщине. Я изнемогаю от желания и уже готов на все… Но в самый напряженный момент, не прерывая ее ласк, я вдруг начинаю объяснять, что не могу овладеть ею, потому что у меня есть другая и я желаю только ее. На что она, легко касаясь моего уха, шепчет, что в этом нет ничего плохого и запретного, что я спокойно могу спать с ней, сохраняя в душе свою страсть к той женщине. И соблазняет меня еще больше, еще откровеннее. Она откидывает одеяло, я отчетливо вижу ее нагое тело, которое прижимается ко мне. Я хочу, чтобы женщина слева, которая ведет себя скромно и сдержанно, проделала со мной то же самое. От одной только мысли о ее прижавшемся к моему обнаженном теле я теряю голову. Мне кажется, что от ее ласк я умру. И эта сладкая пытка длится всю ночь.

Я вынужден был отправиться в душ, где пробыл дольше обычного, и только после этого вышел к завтраку. Родители не стали выяснять причин моего вчерашнего исчезновения и расспрашивали, как все прошло и понравилось ли гостям угощение. Я все хвалил и благодарил за старания, а сам никак не мог оправиться ото сна. Его отголоски снова и снова осаждали мое тело. Когда я допивал кофе, перед моим внутренним взором вдруг отчетливо предстали лица двух женщин из сна — Марина Мирославовна по правую сторону, а Валерия Викторовна по левую…

В тот же день я отправился в университет, а после занятий заглянул к Валерии Викторовне на кафедру. Она оказалась на месте и как раз собиралась домой. Я дожидался ее в коридоре. Она была мне рада и охотно согласилась на то, чтобы я ее проводил. Мы вышли на улицу. Я не знал, с чего начать разговор, и просто шел рядом. Первой заговорила она.

— Сама не знаю почему, но вчера хотелось тебе что-нибудь написать по мейлу. Или позвонить.

Я был удивлен и смущен одновременно и начал судорожно перебирать в уме варианты, откуда Валерия Викторовна могла бы узнать о дне моего рождения. Я ничего ей об этом не говорил, документы не показывал, от моих друзей тоже вряд ли. Выходит, чутье, интуиция. По правде сказать, мне бы хотелось получить от нее поздравление. Но я его не получил, к тому же весь день был занят. Но она обо мне думала, и это было приятно. Я осмелел и предложил пройтись пешком. Валерия Викторовна охотно согласилась.

Мы шли вдоль дороги. В двух направлениях с характерным звоном то и дело проносились трамвайчики. Погода была отличная, и мы решили идти пешком до индустриального моста. Я решился спросить о мужчине, который когда-то ожидал ее под аркой. О той самой встрече, которую я наблюдал однажды на первом курсе и которая мне тогда перевернула всю душу. Но с чего начать, не знал. Тогда я попросил позволения задать любой вопрос, который только пожелаю. Мне разрешили. Я долго и тщательно подыскивал слова, чтобы не показаться бестактным, а когда наконец изрек то, что собирался, только развеселил этим Валерию Викторовну. Она и не собиралась злиться, более того, очень заинтересовалась. По ее просьбе я постарался описать упомянутого мужчину во всех деталях, которые помнил. Она недоумевала, кто же это мог быть, и выдвинула сразу несколько версий. Во-первых, это мог быть ее давнишний приятель, с которым они частенько гуляли по городу, потому что так им лучше думалось. Во-вторых, это мог быть земляк, который, возможно, был проездом в нашем городе и зашел к ней на работу. Вариант с Евгением вообще не прозвучал, хотя, как мне казалось, это он и был. Глядя на мои сдвинутые брови, с явным оттенком иронии она добавила, что кем бы ни был тот мужчина, встреча могла нести исключительно дружеский характер. Хотя мне тогда так не показалось. В то время я подумал, что это был кто-то весьма значимый в ее жизни. И увиденное настолько меня поразило, что я нашел силы пригасить вспыхнувшую во мне страсть. Как теперь выяснилось, притушил не сильно, и теперь радовался как дитя. Я готов был перестать доверять своим глазам и поверить в то, что тот мужчина действительно был ей безразличен и она действительно не знает, о ком речь.

Мне вспомнилась одна история, которую я прочел по дороге в университет в одном из номеров литературного журнала. И я решил пересказать эту историю ей. В одном из кафе небольшого европейского городка обедала пара молодых людей, за которыми наблюдала пожилая дама. Восхищала ее существующая между молодоженами гармония. По ее мнению, молодые люди идеально подходили друг другу. На самом же деле девушка и этот молодой человек были посторонними людьми, а то, что наблюдала дама, являлось всего лишь деловым ланчем девушки в очередной командировке. Своего партнера она видела в тот день впервые! Спустя годы по случайному стечению обстоятельств дама летела с той самой девушкой в одном самолете. Тут-то ей и довелось узнать, насколько некогда увиденная сценка не соответствовала действительности. Подобно Валерии Викторовне, девушка долго не могла припомнить, с кем же именно она отобедала в тот день в указанном дамой кафе. А когда вспомнила, то не смогла назвать даже имени того мужчины!

Валерии Викторовне рассказ понравился и то, что я люблю читать, тоже понравилось. Что и говорить, повествование пришлось как нельзя кстати. Она назвала меня интересным собеседником, а после спросила, как обстоят дела с моей творческой деятельностью, которой у меня на самом деле не было. Я ей об этом так и сказал. В моем ответе прозвучала обида и некоторый вызов. Мне и самому было сложно объяснить такую реакцию на простой вопрос. Хоть я и был в подпитии на своем дне рождения, однако прекрасно помнил, что говорил тогда. А ведь до недавнего времени у меня были совершенно другие планы. Я нормально учился, отлично знал иностранный язык и много читал. Меня ожидала должность по моей специальности в крупной международной компании. Все давно уже было решено и шло по плану. Теперь же такие перспективы вызывали только скуку. Любой вопрос, даже намек на эту тему лишал меня покоя на долгое время, я злился и становился агрессивным. А она, как будто специально, то и дело дергала именно эту струну. Моя реакция, конечно же, не укрылась от наблюдательной Валерии Викторовны. Настроение мое резко испортилось, я шел и сам не знал, на что или на кого злюсь.

Помимо преподавания, Валерия Викторовна была писателем, но эта стезя меня точно не прельщала. Вот психологией я был увлечен. Но ее я мог изучать и после университета, и для этого мне не нужно было ничего менять в жизни. На самом деле я не собирался становиться ни психологом, ни писателем.

Мы молча шли дальше. Чтобы успокоиться, я подумал о другом… С некоторых пор у меня из головы не выходила мысль о том, что Виталий и другие старшие ученики работают в Братстве и проводят в нем все свое время. Я всегда рассматривал Братство как курсы, факультатив, но никогда как семью. Я уже научился проводить параллели и аналогии. Я знал, что ученики, например, Академии Платона жили вместе со своими наставниками, чтобы достичь внутреннего преображения, на примере своих наставников научиться жить и мыслить разумно. Но еще ни разу я не подумал о том, что подобный образ жизни и обучения предлагает и Братство. Учась, живя и работая в Братстве все его члены и наставники «естественным» образом становились одной семьей.

Братство нисколько не препятствовало учебе в университете, даже наоборот, Марина Мирославовна часто говорила: «Сначала успешно сданная сессия, и уже потом все остальное». Но это потому, что Братство не выдавало никаких дипломов, тем более о высшем образовании, а люди различных профессий и специальностей им всегда пригодятся. Как знать, быть может, это только начало и со временем Братство разрастется в академию. И, подобно школе Платона или Касталии Германа Гессе, станет студенческим городком, где ученики будут жить и учиться, где будет своя система образования, свой институт, а Братство станет автономным и альтернативным образом и жизни, и мысли. Старшие ученики уже и жили, и учились, и работали в Братстве. Не все об этом знали. Но теперь об этом знал я.

Валерия Викторовна удивилась такому резкому перепаду в моем настроении.

— Жаль, — это все, что прозвучало из ее уст.

Она ушла чуть вперед, и мне пришлось ее догонять. Теперь между нами чувствовалось напряжение. Я нисколько не желал ее обидеть, на самом деле мне нравилось то, чем она занимается. Я совершенно не рассчитывал закончить нашу встречу вот так, после столь удачно начавшейся прогулки. Ситуацию нужно было срочно исправлять.

— А можно мне завтра вас увидеть? Мне бы очень хотелось, — как-то пылко и совершенно неожиданно для себя самого попросил я.

Она остановилась и, обернувшись, внимательно на меня взглянула.

— Можешь. Но завтра, скорее всего, не получится. Тебе будет неинтересно, — ее голос звучал доброжелательно, я же ухватился за протянутую мне руку помощи и решил не отступать.

— С вами мне будет интересно абсолютно все, Валерия Викторовна! Я уверен!

— Да нет же, послушай, мы можем встретиться в любой другой день, а завтра у нас женские дела. Мне нужно выбрать шторы, и Люся вызвалась мне помочь. Ты же не поедешь с нами на рынок?

— Почему не поеду, с превеликим удовольствием! Возможно, я и не самый лучший советчик в вопросах интерьера, но мне будет приятно вас сопровождать.

— Ну, как знаешь. Если ты все же передумаешь, я не обижусь!

— Я не передумаю ни при каких условиях, слово чести! Где и в котором часу я должен быть?

— Люся будет ожидать на «Петровке» ровно в десять. Можем встретиться там.

— Понял, буду! Всего хорошего, и до встречи!

Как и положено, я приехал на четверть часа раньше назначенного. Я не стал дожидаться у выхода из метро, где толпились люди, а отправился на книжный рынок, который находился меньше чем в ста метрах от станции. Бродить между рядами, рассматривая книги, как обычно, не позволяло время, и я сразу же пошел к уже знакомой девушке в магазинчик, который находился недалеко от центрального входа. Девушка была на месте и приветливо мне улыбнулась. Да, я был ее постоянным клиентом. Здесь я приобрел отличное издание Германа Гессе и всего Карлоса Кастанеду. Не теряя времени, я тут же произнес название, и уже через несколько минут две одинаковые в мягкой обложке книжки Эриха Фромма «Искусство любить» лежали у меня в сумке.

Люсю я заметил еще издали. Ее ярко-красное пальто выделялось на общем фоне. Я решил не подходить, а дождаться Валерию Викторовну. Как только она появилась, я поспешил к ней.

— Это вам, — вместо приветствия я протянул ей книгу, которую заранее достал из сумки.

— Ой, Саша, ты меня напугал!

— Когда я у вас был, на полках такой вроде бы не заметил.

При этих словах Люся посмотрела на меня с явным любопытством, затем перевела свой заинтересованный взгляд на Валерию Викторовну. Мне было известно, что Люся частенько посещала дом Валерии Викторовны, но я ни разу еще с ней там не сталкивался. Только на кафедре или в окрестностях университета. А теперь Люся знала, что у Валерии Викторовны дома бывал и я.

— Это отличная книга, и ты прав, у меня ее действительно нет. А теперь будет, спасибо, Саша!

— Дайте-ка глянуть, — пока Люся вертела в руках книгу, я удостоился такого взгляда Валерии Викторовны, от которого у меня перехватило дыхание. Он длился всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы лишить мое тело покоя.

— Вы же знакомы с Люсей?

— Конечно, мы знакомы, Валерия Викторовна, — кокетливо произнесла Люся, возвращая книгу ее владелице. — А что, Александр поедет с нами?

— С вами, — буркнул я, не поддерживая Люсиного игривого тона. Она меня нисколько не интересовала. Я с удовольствием провел бы время с Валерией Викторовной и без нее. Но в данном случае с собой меня взяли они, так что ничего не поделаешь, придется терпеть.

Подъехало наше маршрутное такси. Дамы зашли первыми и сели, оживленно беседуя. Я решил им не мешать и, заплатив за проезд, стоял возле водителя. Когда мы проезжали через мост, с обеих его сторон открывалась панорама Днепра. От зябкой поры не осталось и следа. Я щурился от яркого солнца и вдыхал пьянящий весенний воздух, который врывался через приоткрытое окно водителя.

Первой из маршрутного такси вышла Люся, я подал руку Валерии Викторовне. Она не отняла своей руки сразу же, и я задержал ее в своей еще на несколько мгновений. Это было мое первое прикосновение.

На рынке было многолюдно, впрочем, как и всегда по выходным. Нам нужен был отдел тканей, и Люся, взявшись нас туда отвести, пошла вперед. Я следовал за Валерией Викторовной на небольшом расстоянии. Под тонкой материей черного пальто я мог видеть очертания ее стройной фигуры. Порой, она оглядывалась, чтобы удостовериться, что я не отстал, не потерялся. И тогда я жадно ловил и пытался удержать этот ее мимолетный взгляд.

Люся остановилась возле обуви и, советуясь с Валерией Викторовной, перебрала несколько понравившихся ей пар. Еще через несколько метров ее внимание привлекли джинсы. Я отошел в сторону и терпеливо ждал, Валерия Викторовна на все вопросы Люси только кивала головой. Я рынки не любил. Одежду я привык покупать в обычных торговых центрах. Так делали все мои друзья. В наше время это отнюдь не признак роскоши. В магазине выбирать куда удобнее, вещи там качественнее. Поэтому я стоял со скучающим видом и ждал, пока Люся вспомнит о цели нашего визита. Возможно, без меня Валерия Викторовна чувствовала бы себя намного свободнее и, быть может, сделала бы какие-нибудь покупки, помимо штор. При мне ей это было неудобно. Люсю же не могли смутить ни я, ни Валерия Викторовна. Вскоре она остановилась перед прилавком с нижним бельем и, как обычно, высказала свои предпочтения во всеуслышание. Валерия Викторовна тут же одернула ее и процедила на ухо, но я услышал:

— Люся, шторы!

Дошло до нее не сразу, но дальше мы отправились быстрым шагом и уже без остановок. Я по-прежнему сохранял небольшую дистанцию, но Валерию Викторовну из поля зрения не выпускал. Когда мы все же добрались до нужного нам сектора, я понял, что выбор пятнадцатью минутами не ограничится. Тканевый квартал занимал несколько рядов по всему периметру рынка. Я решил не вмешиваться и всецело предоставить выбор женщинам. И наверняка снова заскучал бы, но взгляд Валерии Викторовны при встрече и прикосновение ее руки при выходе из маршрутки сделали свое дело. Я не спускал с нее глаз, жадно ловил каждое ее движение, но как только кто-нибудь из моих спутниц оборачивался, я напускал на себя безучастный вид. Уже довольно много времени мы двигались от прилавка к прилавку, а не прошли еще и половины. Точки продажи были устроены по-разному и для образцов тканей имели самые различные конструкции. К одним нужно было заходить внутрь, у других ткани были выложены снаружи. Возле одного из очередных прилавков стоял деревянный поддон, небольшое возвышение, на которое можно было становиться. Такие обычно используют во время дождя, чтобы покупатели не стояли в луже. Нынче было сухо, а поддон стоял. Валерия Викторовна его не заметила, и рассматривая товар, споткнулась. К счастью, она не упала, а лишь слегка коснулась коленом земли. Ее вовремя под локоть подхватила Люся. Все обошлось. Я среагировал, но, оказавшись на достаточно большом от них расстоянии, ничем не смог помочь. Я видел, что все уже в полном порядке и ничего страшного не произошло. Из деликатности я не стал заострять на этом внимания, и подошел с невозмутимым видом, будто ничего и не случилось. И получил за это сполна. В то время как Люся продолжала суетиться вокруг нее, сама Валерия Викторовна обвинила меня в полном безразличии к ее персоне. Ее упреки сводились к тому, что я не только не пришел на помощь, но даже не посчитал нужным поинтересоваться ее самочувствием! Но как же она ошибалась! Похоже, я просто перестарался со своим напускным спокойствием. Последствием падения явилось только небольшое пятнышко на брюках, которое Валерия Викторовна теперь рассматривала. Дальнейшее произошло совершенно спонтанно. Я бросился к ларьку и купил бутылку минеральной воды. Не обращая никакого внимания на Люсю и прохожих, я опустился на колени перед Валерией Викторовной, отодвинул подол ее пальто и, смочив руку водой, начал тщательно счищать пятно с черной материи. На все про все ушло не больше минуты, и я уже хотел подняться, как вдруг почувствовал на своем затылке ее руку. Так и оставшись на коленях, я замер с бутылкой воды в руках. Я ощутил на шее легкое, нежное прикосновение ее пальцев. Пару секунд она перебирала мои волосы, после чего убрала руку. Я поднялся и оказался лицом к лицу с Валерией Викторовной, мы стояли так близко, что почти касались друг друга. Мне хотелось ее поцеловать, и я еле сдерживался.

— Ну вы даете, — раздался голос Люси где-то позади, — я вам не мешаю, вообще? — с тенью ревности в голосе она выделила слово «вообще».

Я тут же отступил в сторону. Валерия Викторовна только улыбнулась и, обняв и меня и Люсю, произнесла:

— А давайте купим те, что понравились мне в самом начале.

С тех пор наше с Валерией Викторовной общение стало более тесным. Дистанция между нами, как и раньше, сохранялась, но теперь я бывал у нее не только по выходным и праздникам, а намного чаще. Мы виделись чуть ли не каждый день. Я ожидал ее после занятий, мы гуляли, я ее провожал, и, как правило, дело не обходилось без чашки чая. Но мне очень редко удавалось улучить хоть минутку и остаться с ней наедине. Каждый раз кто-то находился рядом. Дома всегда был Артем, и частенько захаживали гости — коллеги, ученики, аспиранты. Когда мы все же оставались одни, это было, как правило, какое-нибудь общественное место, а значит, ухаживать надо было так, чтобы этого не было заметно. Своему окружению Валерия Викторовна представляла меня как своего ученика, добавляя при этом, что я самый талантливый из всех. Конечно же, я отдавал себе отчет в том, что это утверждение не имеет ничего общего с правдой. От всех остальных я отличался не столько своим талантом, сколько своим страстным влечением. Я был ее тайным поклонником, которому благоволили и которого выдавали за лучшего ученика. Но Валерии Викторовне наша дружба нравилась, она давала мне это понять. Во что-то большее она пока не переходила, но я ловил то мимолетные взгляды, то прикосновения, то улыбку. Даже когда она была занята другими, я чувствовал, что она ощущает мое присутствие, каждый раз подавая мне какой-нибудь знак. Между нами существовала связь, которая выдерживала все нормы приличия настолько, что о ней никто не догадывался, по крайней мере, мне так казалось. Никто, кроме Люси. Она находилась рядом с нами чаще всех и не могла не улавливать флирт даже в самых невинных разговорах. Думала ли она, что мы спим вместе? Наверное, думала. Ибо всем своим видом она намекала, что догадывается о чем-то таком…

Как-то за чашкой кофе в одном из наших любимых кафе Валерия Викторовна открыто заговорила со мной о сексе. Тему наших разговоров всегда задавала она, и, даже если мне не хотелось продолжать, всегда побеждала ее настойчивость. Она так или иначе провоцировала меня на дискуссию, которая частенько упиралась в мое сопротивление, в результате возникал спор. И чем эмоциональнее я реагировал, тем большее удовольствие доставлял Валерии Викторовне.

Она начала с чувственной природы любого рода привязанности. Мы не виделись несколько дней, я по ней успел соскучиться, и она сегодня казалась мне особенно привлекательной. Поэтому я не стал противиться и слушал, заранее понимая, что грядет очередная провокация. То, что я испытывал к ней половое влечение, сомнений не вызывало. И было бы глупо с моей стороны не доверять своему телу. Свое желание я вовсе не стремился подавлять. Мне было вполне комфортно знать о нем и в нем пребывать. Но я еще не научился называть вещи своими именами, у меня не было такой потребности. Но именно этого требовала от меня Валерия Викторовна. Она прямо-таки вознамерилась от меня этого добиться. На отношения «на равных» я в данном случае не претендовал, к равенству не стремился. Мне нравилась моя страсть и все, что с ней связано, преграды в том числе. Любым формам я все же предпочитал романтические проявления своих чувств. Я выражал их, как умел, как получалось. Или думал, что выражаю, ибо многое происходило исключительно у меня в голове. Я никогда не воображал и не представлял сам половой акт. Да, мне снились сны, и они были эротичны. Но, как правило, я мечтал о поцелуе, думал, как удивить или обрадовать, как вызвать на лице женщины улыбку. Бывали дни и вечера, когда волна нежности и желания захлестывала меня, таких дней становилось все больше, и с некоторых пор таким стал каждый мой день. Когда я представлял поцелуй, действие происходило медленно, с замиранием сердца. Такую сцену я мог прокручивать в голове множество раз. При этом я вспоминал и лелеял взгляд, улыбку, слова, прикосновения. Пожалуй, самым эротичным в моем воображении был момент, когда женщина перед поцелуем отводит голову чуть назад и в сторону.

Именно это я часто представлял в связи с г-жой Мариной. И чем сильнее мое сердце выпрыгивало из груди, тем больше мне это нравилось. Мне нравилось сгорать от желания. Я был болен своей страстью и не хотел выздоравливать.

В Братстве пылкость и темперамент эротического характера осуждались. Для старших учеников существовал способ борьбы с таким «недугом». Помимо аскетического образа жизни и умеренности во всем, существовало предписание или «график» воздержания. Более подробно об этом Аня должна была еще выведать у Виталика. Пока что мы только знали, что в этом графике по пунктам расписано, что нужно делать и как. И каждый старший ученик должен был отмечать в соответствующей графе, что выполнено, а что нет. А в конце каждой недели по этому поводу проводилось собрание и беседа с учителем.

После ссоры между Аней и Виталиком, когда на исповеди он выложил Форту все подробности их с Аней связи, отношения между ними стали натянутыми. Виталик так ничего и не понял. Он продолжал все рассказывать своему учителю и признавался в этом Ане. У нас даже появилась для него кличка — «побитая собака», потому что в последнее время он все чаще и чаще напоминал именно побитого пса. Аня пыталась с ним договориться. Брала с него честное слово, угрожала порвать с ним, даже прогоняла, но каждый раз все повторялось, он делал это снова и снова. И каждый раз он признавался ей в этом с грустными глазами, «поджав хвост». Бывало, на какое-то время он пропадал, потом снова появлялся, клялся Ане в вечной любви, стоял у нее под окнами. В конце концов ей становилось его жалко, она его прощала, и тогда они пытались наверстать упущенное. К их постоянным ссорам и примирениям я уже привык. Из побитой собаки Виталик вдруг превращался в страстного, на все готового любовника, и эти их отношения меня успокаивали в том смысле, что они совершенно выходили за рамки диктуемой Братством умеренности. Передо мной была самая обычная влюбленная пара. И пока в них бушевала страсть, они были неподвластны Братству.

Своими призывами к активной борьбе с недостатками Братство повлияло и на меня. Я старался победить некоторые свои вредные привычки, например, лень. Но бороться со страстью я категорически отказывался. Мне казалось, что именно в ней и заключается жизнь. Валерия Викторовна так и говорила — страсть это сама жизнь. И в этом я был с ней согласен. Она не только не пыталась тушить огонь во мне, она его всячески разжигала. Но как замену половому акту она предлагала сублимацию. Я страшно на нее за это злился до тех пор, пока не понял, что и сама она пользуется тем же методом. Писателю необходима страсть, именно ее он и изливает на бумагу. Сексуальную энергию, которую она получала от меня, она использовала в своей работе.

— Можно с кем-нибудь просто переспать, и все удовольствие будет продолжаться три минуты в лучшем случае, а можно растянуть его на века, написав роман. Так что ты выбираешь, Саша? — в этот момент под столом я почувствовал, как острый носок ее туфель прошелся по штанине от голени к щиколотке. Не успел я опомниться, как ее ладонь сверху легла на мою руку. В полной растерянности я поднял на нее глаза. В подобные моменты я привык видеть на ее лице либо улыбку, либо ухмылку, но на этот раз не было ни того, ни другого. Отняв свою руку, она откинулась на спинку стула.

— Я предлагаю тебе со мной работать. Не хочешь писать роман, не нужно, мы это пока отложим, на какое-то время, а то выйдет так, что я тебя заставила. Мне бы этого не хотелось. А вот своим аспирантом я тебя взяла бы.

Только я хотел сказать, что у меня нет темы, что я даже приблизительно не представляю, что писать и как это все вообще делается, как она успокоила меня, видимо, заметив мою растерянность.

— Я тебя знаю, Саша. Возможно, ты мой самый талантливый ученик. Ты читаешь нужные книги. И знаю, знаю, уже много раз слышала — у тебя есть работа, которая обеспечит твое материальное благополучие, для души у тебя есть Братство, но тогда у меня только один вопрос — почему ты пришел ко мне?

У меня всегда на все был ответ, но впервые я не знал, что сказать. Я мог бы объяснить, что совершенно не обязательно работать вместе, чтобы быть вместе. Все люди разные, они могут работать в разных местах, иметь разные профессии, это нормально. Но она зачем-то хотела изменить мою жизнь. И если я и был готов к переменам, то не к таким основательным. Я чувствовал, то, что мне сейчас было предложено, не мое. Я не был ее лучшим учеником, но даже не в этом дело. Чтобы быть с Мариной Мирославовной, я должен быть в Братстве, если с Валерией Викторовной, то стать писателем и аспирантом. Будучи тем, кто я есть, я не мог быть ни с одной из них. И если выбирать между Братством и Институтом литературы, то умом я больше тянулся ко второму, а душой — к первому.

Я понимал, что вслед за отказом последует обида и я снова не смогу видеться с ней некоторое время. Мне бы этого очень не хотелось. Но Валерия Викторовна и не ждала от меня молниеносного согласия, сказала, что примет любое мое решение, и попросила просто об этом подумать. После чего резко сменила тему и вдруг спросила об Ане. Она спрашивала о ней и раньше, но каждый раз я обрывал этот разговор. Я ни с кем не собирался обсуждать своих друзей. Я тесно общался с Аней, у меня было связано с ней очень многое. Но, в отличие от Виталика, я никого не собирался в это посвящать. Аня была моей первой девушкой и близким другом, и связь, которая установилась между нами однажды, не потерпела бы ничьего вмешательства. Любую попытку разбирать и анализировать наши с ней отношения я пресекал на корню. И каждый раз это заканчивалось ссорой, коих в последнее время становилось все больше и больше.

— Тебя послушать, так твоя Аня просто ангел во плоти. Ты же знаешь такую пословицу — в тихом омуте черти водятся. Так вот, перекладывая на психоаналитический язык — эффект маятника. Если оттянуть подвешенный на нити шарик максимально в одну сторону и отпустить, то он полетит в другую сторону с максимальной отдачей, что называется из одной крайности в другую. То есть во всем должна быть золотая середина, равновесие. А если человека все время клонит в одну сторону, всегда есть риск, что через какое-то время он улетит в противоположную. Мало кто умеет быть честным с собой и принимать себя таким, каков он есть. Чаще мы пытаемся выдавать себя не за того, кем являемся на самом деле. Кажется, что так легче, но это опасно. Носить на себе такую маску очень тяжело. Нельзя все время стараться показывать окружающим только свою светлую сторону. Намного легче открыться и перестать бояться своих желаний, эмоций, мыслей. Если все держать в себе, рано или поздно рванет. И тогда уж держись!

Я отказывался понимать ее слова. Аня была девушкой положительной. Хорошо училась, была приветлива и дружелюбна, не курила, не пила спиртное и не употребляла наркотики, много читала и любила театр. Всегда прекрасно выглядела. И почему ее должно куда-то там рвануть! Аня человек увлекающийся, и если уж что-то или кто-то был ей по душе, то увлекалась страстно, а как иначе? Правда, также быстро и перегорала. Но я не видел в этом ничего дурного. Я был в ней уверен, иначе зачем бы я столько времени поддерживал нашу дружбу. Мне она нравилась именно такой. Конечно же, у нее имелись слабости, она вовсе этого не скрывала. Но при этом она была целеустремленной, трудолюбивой и исполнительной. Если ставила какие-то цели, достигала их. Мне это нравилось. И именно она в один из вечеров притащила меня в Братство, а не в какой-нибудь ночной клуб, например. Я ценил нашу с ней дружбу и то доверие, которое существовало между нами. Мы с ней были схожи в главном, а все остальное не имело никакого значения. За своих друзей я стоял горой. Кто мог сказать обо мне больше, чем я сам, если не мои друзья. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — эту мудрость я усвоил со школьной скамьи. Дружба всегда была для меня чем-то важным и незыблемым.

Заявляя о чистоте своего чувства к Валерии Викторовне, я вступил в игру, и теперь должен был всеми силами отстаивать свое заявление, так как проигрывать, тем более женщине, было не в моих правилах. А она тем временем все наступала. Я уже был не рад своему упрямству. Конечно же, я хотел секса с ней, но как только представлялся случай проявить свою мужскую волю, я отступал. На самом деле я боялся ее как огня. Но, оставаясь наедине с собой, я был необыкновенно горд, потому что, как мне казалось, это была победа над инстинктами. Свою неуверенность я выдавал за силу. Я был уверен, что у меня все еще впереди, я по-прежнему хотел ей что-то доказать, бездействовал и сходил с ума от желания. Табу действовало как наркотик. Не знаю, что доставило бы мне большее удовольствие, эта борьба или сам секс. Но точно знаю, что весь былой опыт с девушками-ровесницами не мог идти ни в какое сравнение с переживаемым мною сейчас.

Так как мы часто виделись с Валерией Викторовной, к ней на лекции я ходил все реже. Как-то я приехал в университет и отправился в аудиторию. Сегодня мы должны были заняться книгой Захера Мазоха «Венера в мехах». К такой теме я был совершенно не готов морально и, как оказалось, еле смог выдержать ее физически. Рассуждения на тему садизма и мазохизма из уст этой властной и независимой женщины горячили кровь. Еще в самом начале обсуждения румянец появился на щеках у всех. Не каждый день в стенах учебного заведения можно было услышать такое. Я был крайне смущен и боялся поднять глаза, как когда-то на первом курсе. Волевым усилием сдерживаемые чувства вспыхнули во мне снова, и я уже готов был уступить, проиграть, признать свое поражение. Все принципы забылись.

— Извечное противостояние мужчины и женщины, о котором шла речь у Ницше, многое объясняло. Мужчины больше всего любят игры и опасность, поэтому им так нравятся женщины — самые опасные игрушки на свете, — читала лекцию Валерия Викторовна.

Когда Валерия Викторовна это говорила, я думал о ней. Было ясно, что я затеял игру, в которой заведомо проиграю. На примере произведения «Венера в мехах» она предложила каждому выбрать себе роль — тиран либо раб. Студенты задумались, задумался и я. Женщин я превозносил, со всей страстью я готов был им подчиняться. Но анализ произведения привел к неожиданному заключению — герой романа оказался вовсе не рабом/мазохистом, а тираном/садистом. Он так яро настаивал на своем унижении, что и не заметил, как вынудил героиню вместо любви, которую она к нему испытывала, проявить жестокость, которой она не хотела.

После слов Валерии Викторовны о том, что и садизм и мазохизм наличествуют в каждом из нас в той или иной степени, я вдруг вспомнил, что она рассказывала о своем бывшем муже. И если еще секунду назад я видел ее властной женщиной, то теперь все изменилось. Перед моим взором был Евгений — взрослый и авторитарный, самоуверенный и насмешливый, опытный и высокомерный — и Валерия Викторовна — девчонка младшего курса, ни в чем не уверенная, не сформировавшаяся, которая ищет мужское плечо, терпит от него все, включая оскорбления, и все равно приходит в его прокуренную комнату в общежитии.

Когда я повстречал ее, она уже была свободна и независима. Это мне в ней и нравилось. Выходит, я видел в ней только то, что хотел видеть. Мои представления о ней не соответствовали действительности.

К концу лекции лица студентов раскраснелись. Да уж, такие темы никогда не поднимались в Братстве. Там и слов-то таких никогда не произносили. Вообще, лекции Валерии Викторовны и Марины Мирославовны пробуждали во мне совершенно противоположные мысли и эмоции. Отличие заключалось в том, что после лекций Валерии Викторовны меня посещали слишком откровенные мысли и желания, мне не хотелось их впускать. После лекций в Братстве мои желания и помыслы были чисты, благородны, красивы. Таким я себе нравился больше.

При личных встречах с Валерией Викторовной, как и прежде, накал страстей не утихал. Она все прекрасно видела, понимала, и специально меня провоцировала. И если я всячески старался отогнать или хотя бы облагородить свои желания, то она пыталась вывести меня на чистую воду. Дошло до того, что все наши встречи превратились в игру «ее провокация — мой отпор», между нами всегда присутствовал флирт и велись разговоры о желании. Зачем она играла со мной в эти игры, тем более что я не привлекал ее как мужчина, мне было непонятно. Вокруг нее было полно студентов, которые охотно согласились бы быть ее поклонниками и аспирантами. Зачем ей был нужен именно я и моя творческая сублимация? Я этого не знал и по-прежнему проявлял недюжинную выдержку, за что не мог себя не уважать. Но должен заметить, она рисковала. Ведь я мог и не выдержать. И что было бы тогда? Она делала ставку на то, что я не нарушу границ, но она же не могла быть в этом полностью уверена… А она и не была, просто, если бы я нарушил границы, она отчитала бы меня. Я интересовал ее лишь до тех пор, пока хотел, но не делал этого. К ее провокациям я привык, но стал зависим от них, как наркоман. Мне нужна была эта игра, эти эмоции, адреналин, и с каждым разом требовалась все большая доза. При отношениях, далеких от тех, какие бывают между преподавателем и учеником, В.В. продолжала пользоваться своим статусом, что придавало им некоторый шарм. Я не противился, хотя официально она уже давно не была моим преподавателем. С недавнего времени она начала называть себя моим учителем. Когда это произошло впервые, я подумал, что это дежавю, и теперь у меня. Касательно учителей — мне хватало и Братства. Так что В.В. получила довольно неожиданный для нее отпор с той степенью агрессии, которую у меня вызывала эта тема. Я возражал с пеной у рта и в результате обидел ее. Но и при каждой следующей попытке ее «учительствования», я приходил в ярость. Она знала, как меня наказать, и увеличивала дистанцию между нами. Я стал вспыльчив и раздражителен.

ХIII

Валерия Викторовна в наших беседах довольно часто упоминала о селе, родом из которого была. Я слушал ее с интересом. Когда она рассказывала о родителях и своем детстве, с ней происходили перемены. Я уже не раз замечал, что при подобных воспоминаниях она превращалась в того самого ребенка, которым была когда-то и который теперь стоял перед ее внутренним взором. У нее в глазах появлялся огонек, губы расплывались в улыбке, в голосе и интонациях появлялась юношеская энергия, а выражение лица становилось совершенно беззаботным, если не сказать блаженным. Затем она как будто вспоминала, что не одна, и лицо тут же принимало прежнее выражение. Она всегда была эмоционально сдержана со мной. Все время она старалась сохранять образ гордой, неприступной, независимой женщины, всего достигшей самостоятельно, что, в общем-то, было правдой. Поэтому, когда в ней проскальзывало что-то выходящее за рамки этого образа, меня охватывало беспокойство, я терялся и не знал, как себя вести. К счастью, это длилось совсем недолго, и та Валерия Викторовна, к которой я привык, возвращалась.

Я же как столичный житель был влюблен в городскую жизнь. Я любил наш шумный, многолюдный город со всеми его недостатками. Село для меня являло собой совершенную скуку и мысли, и быта. Проезжая мимо сел и поселков, я с грустью смотрел на беленые хатки и старые избы, обветшалые, накренившиеся ограды и на старушек в платочках, одиноко сидящих на лавочках перед домом после не по возрасту тяжелого трудового дня. В душе я был рад, что живу иначе. Уже через каких-нибудь полчаса я несся по трассе, с удовольствием вдыхая выхлопные газы, провожал взглядом обгоняющие меня иномарки, читал замысловатые названия пригородных кафе, рассматривал строящиеся особняки и представлял, какими они будут и кто в них поселится.

Мы с Валерией Викторовной были совершенно разными. Взять хотя бы детство. Она рассказывала мне о нем не раз, но я пропускал все мимо ушей и не мог понять, что именно она хочет этим сказать. Ведь сама она давно уже жила в городе, с тех самых пор, как уехала в столицу учиться. Свыклась и теперь очень ценила условия большого города, которые давали ей возможность работать, преподавать и публиковаться. Мегаполис успел пленить ее бурлящей, разнообразной жизнью. А ее пристрастие дождливыми осенними или холодными зимними вечерами пить ароматный, дымящийся кофе в одном из уютных кафе указывало на натуру гурмана. Поэтому, когда я слушал ее красочные воспоминания, я считал, что она по-писательски искусно романтизирует сельскую жизнь, которая в ее детские годы виделась ей именно такой — красочной.

Главным персонажем в рассказах В.В. о детстве была ее бабушка. Человек, умудренный жизненным опытом, теплый, уютный и чуть ли ни мистический. Именно у бабушки она находила покой, умиротворение, ответы на все свои вопросы и защиту от всех детских бед и горестей. Я знал историю о том, как Валерия Викторовна, будучи своенравной и непослушной девчонкой, убегала к цыганам, которых все боялись и которыми пугали детей во всей округе. Вместо того чтобы помогать родителям по хозяйству, она подолгу проводила время в поле, а когда видела бродячий табор, безо всякого страха бежала туда и просила научить ее цыганским танцам. И они ее учили. И она танцевала. Я не знал, верить ли ей. Скорее нет, чем да. Мне казалось, что все, о чем она рассказывает, не более чем писательский вымысел. Я наслаждался сюжетом, красноречием и ее богатым воображением. В то же время, наученный ею же анализировать абсолютно все, я заключил, что в их семье было далеко не все гладко, от чего ребенок и укрывался у бабушки, которая отдавала внучке все свое тепло, внимание и заботу. У кого, как не у бабушек, есть время на внуков. Наверное, уже тогда, в детстве, в маленькой девочке проявилась и заявила о себе натура художника. Мечты и воображение уносили ее далеко от действительности, тогда как ее сестры вполне соответствовали прозаической сельской жизни. Они не любили читать, не мечтали уехать в город учиться и вместо того, чтобы убегать к цыганам, были преданы возложенным на них обязанностям по дому. В.В. была другая.

Имея, как и все преподаватели, длительный отпуск летом, она каждый год на целый месяц уезжала к себе домой, на лоно природы, восстановить силы после тяжелого учебного года. Теперь же был только май, я сидел у нее дома, мы пили чай, как вдруг неожиданно она заговорила о поездке на родину. Начала Валерия Викторовна с того, что ее лаборантка Люся давно просит отвезти ее к знахарке. Предусмотрев мою реакцию, она не дала мне перейти в наступление и, перебив меня, спокойно сообщила, что на следующие выходные они с Евгением везут Люсю к ней, в село, так как в тех краях обитает знахарка, которая издавна славится уникальным родовым знанием. В недоумении я уставился на В.В., и тогда она все так же спокойно предложила мне к ним присоединиться. Я отказался сразу же и наотрез. Моему возмущению не было предела. Я не верил своим ушам! И это мне говорил человек, занимающийся психоанализом, которым, кстати, я увлекся с ее же подачи! Наблюдая бурлящие во мне страсти, она только улыбалась. Выдержав паузу, Валерия Викторовна то ли в шутку, то ли всерьез приравняла этот вид шарлатанства к психоанализу и сказала, что когда-нибудь она объединит эти два знания в одно, построит в селе школу и наберет учеников.

Домой я ехал сам не свой. Конечно же, это она рассказала Люсе о чудодейственной знахарке в ее краях, иначе откуда бы та об этом вообще узнала? Да, видать, еще настолько красочно рассказала, что Люся готова была ехать за тридевять земель. Одно дело считать свою бабушку источником мудрости, которая действительно могла помочь многим, и совсем другое — втягивать не сформировавшуюся душу, как называла Валерия Викторовна студентов, в авантюру! К таким методам у меня было категорически отрицательное отношение. Но не могла же этого не понимать сама В.В.! Здесь должно быть что-то еще, какая-то причина, какое-то объяснение… Когда я вспомнил, какую проблему Люся собиралась решить таким способом, я только пренебрежительно фыркнул. Она хотела обрести молодого человека, и не простого, а перспективного, такого, с которым можно было бы построить долгосрочные, официальные отношения, то есть замужество. Перспективный ухажер, в понимании Люси, — это состоятельный и щедрый человек, который дарит дорогие подарки. Когда-то я это услышал от нее самой. В тот же момент Люся для меня превратилась в существо с одной извилиной в голове и приоритетной функцией — потреблять. К счастью, проблема ее была из разряда разрешимых, не требующая срочного и серьезного вмешательства специалиста. С физическим здоровьем у нее был полный порядок. Но почему тогда Валерия Викторовна сама ею не займется? В ум Люси я не верил, поэтому для меня не было ничего удивительного в том, что она могла согласиться на подобное.

Я отлично помнил, как Валерия Викторовна однажды сказала мне: «Психоанализ для умных и смелых людей, которые способны и желают себя познать. Для таких, как я и ты, кто может дышать только полной грудью. И в этом мы с тобой похожи — мы оба страстно влюблены в жизнь». Услышанное произвело впечатление, пролилось как бальзам на душу. Впервые тогда она сказала о нашем сходстве, до этого говорила только о различиях. На любые мои уверения в любви я только и слышал в ответ: «Ты ошибаешься, Саша, мы с тобой из разных миров». И каждый раз я обижался и подолгу дулся. Если психоанализ только для интеллектуалов, значит точно не для Люси. На предлагаемый В.В. психоанализ в отношении себя я не соглашался. При этом я охотно рассказывал ей свои сны, конечно же, не все, только те, где, на мой взгляд, не было ничего такого, чем она могла бы воспользоваться. Зная, что в анализе упор делается на детстве и родителях, я упорно избегал этих тем. Хотя как можно их избежать при тесном общении и дружбе… Я рассказывал, но только то, что казалось мне совершенно бесполезным для психоанализа. Я не учел главного — для психоанализа важно абсолютно все, о чем заговаривает сам человек. Но у меня действительно не было ничего такого, чем я хотел бы поделиться, излить душу. Не было ничего, что мучило бы меня, ело изнутри и желало прорваться наружу. У меня было прекрасное безоблачное детство и прекрасные, любимые родители. Они безумно любят меня, а я безумно люблю их. Вот и все, что я мог рассказать. Люся же постоянно и охотно ругала своих родителей на чем свет стоит. Она давно уже жила отдельно от них и, как я понял, не поддерживала с ними даже формального общения. Как-то после праздника, на который мы явились в гости к Валерии Викторовне, пока я надевал ботинки, она и Люся, ожидая меня, стояли рядом, и между ними завязался такой разговор:

— Вот вы, Валерия Викторовна, такая классная, я просто не могу! С вами обо всем можно поговорить, вы все понимаете! Так хочется вас обнять! — и уже в объятиях Валерии Викторовны Люся продолжила: — вот бы мне такую маму! А давайте вы меня удочерите, а?

— Так вы и так все мои дети, а как же, и ты, и Саша.

Когда я поднялся и был готов уходить, увидел два устремленных на меня взгляда. Валерия Викторовна продолжала обнимать Люсю.

— Спасибо, но я хочу, чтобы моей мамой была только моя мама, и никакой другой мне не нужно! — ни секунды не раздумывая, произнес я и сам открыл входную дверь.

Я ответил резко. По дороге домой я молчал и думал о том, что искренность вырвавшихся у меня слов не делает их менее обидными. Нужно быть мягче. Ведь я не хотел обидеть Люсю, наоборот, я очень сочувствовал ей, мне действительно было жаль, что у нее такая ситуация в семье. И тем более я не собирался обижать Валерию Викторовну. В ответ на мои слова она очень внимательно посмотрела на меня, в ее глазах я увидел и одобрение и обиду одновременно. Ее взгляд был подобен взгляду шекспировского героя из какой-нибудь драмы, принявшего вызов.

Когда я заявил, что не еду в село, я, как обычно, сделал хуже только себе. Конечно же, я хотел быть рядом с ней, да еще и в доме ее детства, о котором столько слышал, да еще и с ночевкой! Правда, вот Люся, да еще и с Евгением… Но все равно хотел! Теперь я и сам не мог понять, как мог отказаться. Я не появлялся у нее целую неделю. Все эти дни я не находил себе места. Гордость не позволяла мне отступить назад, но желание оказалось сильнее.

Мне было известно точное время отъезда, они должны были выехать в час дня. Из дому я вышел с намерением помириться с Валерией Викторовной, а заодно и проводить их в дорогу. Не успел я выйти на улицу, как передумал и уже через минуту вновь оказался в квартире в поисках рюкзака. Собрав все необходимое, я отправился в супермаркет. В спешке я сметал в корзину оливки и маслины, рулеты из рыбы, суши, икру и маринованные грибы, имбирь, свежие и консервированные фрукты, бисквиты, грузинское вино, сыр с плесенью. Пакет получился довольно внушительного размера и веса. Когда все было куплено, я помчался к маршрутке. Я боялся опоздать.

Я поспел как раз вовремя. К дому только подъехал Евгений. Он, как всегда, радушно со мной поздоровался. Ничего не объясняя, я попросил кинуть мои вещи в багажник. Он сделал это, ни о чем меня не спросив. Мы вместе поднялись на второй этаж и вместе толклись перед дверью, ожидая, когда нам откроют. Валерия Викторовна при виде нас двоих не сумела скрыть своего удивления. К счастью, Люси еще не было. Это означало, что у меня есть время. Мы с Евгением прошли на кухню, а Валерия Викторовна зажгла свечу в подставке под глиняным чайником и расставила стеклянные чашки. Я подарил их ей, как только она в одном из кафе сказала, что очень важно видеть истинный цвет напитка. В тот же день вечером чайный комплект был у нее. И правда, когда она разливала чай, его насыщенный яркий цвет придавал сил одним своим видом.

Евгений косился на эти диковинные атрибуты чаепития, а я тихо радовался, что ее окружают предметы, подаренные мной, она ими пользуется, прикасается к ним. На окне по-прежнему красовался мой цветок. Мне нравилось дарить ей подарки. Она всегда реагировала очень эмоционально, будь то букет цветов, неожиданная встреча или просто комплимент. В такие минуты менялся весь ее облик, снежная королева оттаивала. Как-то Валерия Викторовна открыла мне свою тайну — все дело в макияже, который она наносит особым образом, чтобы, несмотря на дружелюбие, держать со студентами дистанцию. Нужно признать это действовало. Несмотря на нашу давнишнюю с ней дружбу, я частенько ее побаивался, вот и сейчас. Только я собрался с духом, чтобы просить ее взять меня с собой, как в дверь позвонили.

За то, что Люся заставила себя ждать, ей было отказано в чае. Мне это было только на руку. Раз В. В. злится на Люсю, значит, я у нее буду в чести. Евгений напомнил, что неплохо бы уже выезжать. Когда все вещи были уложены в багажник, Евгений велел мне садиться впереди и завел машину. Вот тут-то и наступил момент, которого я и ждал, и боялся. Но все обошлось, Валерия Викторовна хоть и опешила, но была довольна, я это видел. Я ехал с ними в машине и был очень этому рад. Я принял мудрое решение, иначе не находил бы себе места до самого ее возвращения. Теперь же вместо терзаний я был с ней рядом и собирался насладиться этой близостью сполна.

Приехали мы в сумерках. Фары автомобиля осветили ворота одного из малочисленных на хуторе дворов. Навстречу нам выбежала маленькая худенькая женщина в платке и черном кожухе. Евгений, не заглушив мотор, выскочил из машины ей навстречу, и они тепло обнялись. Через какое-то мгновение мать горячо обнимала свою дочку, после чего радушно поздоровалась со мной и Люсей, не отпустив без поцелуя. Когда Валерия Викторовна представила меня своей маме, Галина Семеновна, не скрывая своего интереса, сказала, что слышала обо мне и от дочери, и от внука, а вот теперь наконец-то увидела сама. Пока Евгений заезжал во двор, Валерия Викторовна повела нас в дом. Она отворила первую же дверь по коридору, объявив, что это ее комната, и включила свет. Перед нами были неровные выбеленные стены, на той, возле которой стояла пружинная кровать, висел ковер, напротив, под окном, стоял обычный письменный стол и такой же обычный коричневый деревянный стул. Шкаф находился у самой двери. На полу было постелено что-то вроде дорожки. Комната небольшая, но чистая. Валерия Викторовна сообщила, что предоставляет свою комнату в наше с Люсей полное распоряжение. Сама же она будет ночевать с Женей и мамой во второй комнате. Говоря это, она пыталась скрыть улыбку. А затем посмотрела на меня тем своим взглядом, от которого по коже у меня пробегали мурашки и начинала кружиться голова. Но в комнате была всего одна кровать, мы с Люсей невольно переглянулись. Не успел я и рта раскрыть, как Валерия Викторовна отрезала:

— Других вариантов нет. Сейчас будем ужинать, — и вышла из комнаты.

Я все еще надеялся на раскладушку. Кровать пружинная, к тому же узкая, и если спать в ней с кем-то, то только в тесном контакте, к чему я был совершенно не готов. О чем думала Люся и радовала ли ее такая перспектива, меня совершенно не интересовало. Бросив свой рюкзак у двери, я пошел искать Валерию Викторовну. В гостиной был накрыт стол, во главе его уже сидел Евгений. Мне ничего не оставалось, как тоже сесть. Галина Семеновна носила из кухни то стаканы, то хлеб, то сковороду с шипящим на ней мясом. Евгений порывался помочь, но она запротестовала, сказав, что гости дорогие и должны отдыхать с дороги и что все уже готово. Пришла Валерия Викторовна. В этой простой обстановке, при свете всего одной тусклой желтой лампочки, в короткой черной юбке она была необычайно притягательна. Не стесняясь, я глядел на нее. Чуть ли не впервые она смутилась, так как за всем происходящим внимательно наблюдали Евгений и ее мама. Она лишь улыбнулась и, не глядя на меня, села. Но я знал, что эта улыбка предназначалась мне. За столом отсутствовала только Люся. Галина Семеновна уже хотела бежать за гостьей, как дочь усадила маму обратно за стол. Люся появилась спустя минуту, после того как ее кликнули. Теперь все были в сборе. Галина Семеновна спешила положить Евгению мясо, а затем поставила перед ним бутыль с мутной жидкостью.

— О, вот это я понимаю, — взбодрился немного приунывший Евгений и начал разливать самогон по стаканам.

От Валерии Викторовны я часто слышал о душистом самогоне на абрикосах, который умеет делать только ее мама. Рассказывала она действительно вкусно, но я решил не пить вообще, а тем более самогон! К тому же запах был такой, что у меня почти пропал аппетит. Это был не принцип, не поза, я действительно не хотел это пить и не знал, что делать. На помощь мне пришла Валерия Викторовна, отодвинув два еще пустых стакана в сторону. Евгений и Галина Семеновна собирались возразить, но она посмотрела так, что они не решились этого сделать. Я вздохнул с облегчением. Люся тоже не собиралась пить этот горячительный напиток домашнего производства и сидела с каким-то отстраненным, ничего не выражающим видом. А Евгений с Галиной Семеновной и Валерией Викторовной с удовольствием выпили, после чего с аппетитом закусили.

— Не смотри на меня так, Саша, а то я сейчас подавлюсь! Я же здесь дома как-никак!

— А что такое, Лера?

— Ничего, мама, это наше. Просто Саша увидел, как я пью самогон и ем мясо. Да, Саша?

— Да нет, я ничего…

— Так, а что ж такого-то? Ешь, доця, на здоровье. И вы все ешьте. Еще есть, добавка!

— Видишь, не пугай мою маму, она не поймет твоих вегетарианских привычек. Ничего не поделаешь, надо есть, Саша! Но я тебя понимаю. Я тоже не люблю мясо, ты же знаешь. А к своим студентам я выхожу только на голодный желудок, это правило.

— Да что ты, Лера, а что, у вас там перекусить негде или времени не хватает?

— Да нет, мама, дело не в этом.

— А она студентами, Галина Семеновна, питается, ест их. Что за народ пошел! Эх, сплошные фокусы! — констатировал Евгений, наливая по второй.

В этот вечер за столом Валерия Викторовна была такой соблазнительной и трогательно-заботливой одновременно, что я смело протянул свою тарелку Галине Семеновне, заявив, что с огромным удовольствием съем все, что мне положит уважаемая хозяйка дома. Галина Семеновна обрадовалась, а Лера Викторовна явно осталась мной довольна.

Я думал о том, что уже очень скоро мне предстоит разлука с ней, я должен буду спать с этой Люсей, и это в самый разгар моей страсти. Как я вообще переживу эту ночь, зная, что Валерия Викторовна рядом, спит со своим, хоть и бывшим, но мужем. Успокаивало одно — с ними в комнате будет и Галина Семеновна. Это означало, что они просто будут лежать рядом. И все равно, он будет рядом с ней, будет ее касаться, будет слушать ее дыхание и вдыхать ее аромат. Мои уши горели и нутро пылало, хоть я и не пил самогон. Валерия Викторовна даже спросила, хорошо ли я себя чувствую. Я уверил ее, что все в полном порядке, а сам, не обращая внимания ни на Женю, ни на Галину Семеновну, весь вечер не сводил с нее глаз. Я ловил ее взгляд и наслаждался каждым мгновением этого вечера, в то время как Люся сидела насупленная и по-прежнему была чем-то недовольна. Да, Валерия Викторовна очень меня взволновала, я боялся, что это заметят все остальные, но еще больше я боялся того, что она свяжет мое волнение с предстоящей ночью в кровати с ее лаборанткой. Но о Люсе я и не думал! А может, она занимается сводничеством и специально все это подстроила?.. Ведь она меня приглашала сюда заранее, я отказался, а потом только передумал. Но она же знает, что Люся мне совершенно не нравится. Неужели она таким способом решила проверить мои к ней чувства?.. Невероятно! И тут я вспомнил о своем продовольственном пакете. Евгений кинул мне ключи от машины, и я пошел открывать багажник.

Валерия Викторовна с интересом разглядывала содержимое кулька, так как я вручил его прямо ей. Там должно было быть все, что она любит. Не скрывая своего удовольствия от увиденного, она подняла на меня полные нежности глаза. Мне казалось, что я не выдержу и припаду к ее губам прямо на виду у всех присутствующих. Она снова улыбалась.

— Саша, как всегда, накупил всяких вкусностей, но попробуем это мы уже завтра. Мама, потом положишь все это в холодильник, ладно?

— Боже мой, зачем же это? Да еще и столько! Что ж я вас не накормила бы, что ли!

— А я не знаю, мама, я ему уже сто раз говорила, он же меня никогда не слушает!

— А давайте-ка выпьем еще!

— Нет, мне уже достаточно, — закрыла от Жени рукой свою рюмку Галина Семеновна.

— Я на перекур, — впервые за долгое время в этих стенах прорезался голос нашей мрачной спутницы.

— Хочу напомнить, что нам завтра вставать в четыре утра, Женя, Люся… Так что предлагаю расходиться по комнатам. Мама, Сашу мы с собой не берем, пусть спит, ты его не буди, ладно? И не пугайся, он у нас любит спать очень долго.

— Да разве же я,.. спи, сынок, сколько хочешь, хоть до самого вечера. А хочешь, так и вообще оставайся у меня жить.

— Ну вот, снова выпить не с кем, — опрокинул в одиночестве стакан Женя.

Лера Викторовна поднялась со своего места, я встал вслед за ней. Как же мне хотелось остаться с ней наедине, ну хоть на минуту! Больше всего хочется того, чего нельзя. Она пожелала всем спокойной ночи и удалилась к себе вместе с Галиной Семеновной. Они давно не виделись и им, наверное, было о чем поговорить. Женя оставался сидеть за столом. Люся кокетливо попросила разрешения посидеть в его машине, чтобы покурить, слушая музыку. Евгений пошел открывать машину, а я отправился к месту ночлега.

В комнате было довольно холодно, к тому же меня била дрожь желания. Я стянул с себя джинсы, бросил их на стул и быстро юркнул в кровать под одеяло. Еще некоторое время я подскакивал на пружинах вверх-вниз, по инерции. За стенкой слышались приглушенные женские голоса, я различал голос Валерии Викторовны и невольно всем телом прижался вплотную к стене. К моему счастью, Люся не возвращалась еще долго, а я и не заметил, как начал засыпать. Меня разбудило чье-то холодное тело рядом, от которого кровать снова запрыгала. Теперь я слышал за стенкой и мужской голос. Спина Люси плотно прижалась к моей, я вжался в штукатурку еще сильнее. Я предложил ей поменяться местами, но она отказалась. Я не настаивал.

Проснулся я оттого, что солнечные лучи светили мне прямо в лицо. Я подскочил на кровати, но, вспомнив, что Валерии Викторовны нет дома, упал обратно на подушку. Я лежал и думал о том, сколько же раз она просыпалась в этой комнате, так же как меня сейчас, ее будили солнечные лучи, так же как я, она лежала с открытыми глазами и думала о предстоящем дне. В этой самой кровати она засыпала и просыпалась влюбленная и счастливая, мечтала о ком-то так же, как я в эту минуту мечтал о ней.

В прихожей периодически раздавались быстрые шаги Галины Семеновны. Валерия Викторовна рассказывала мне, что ее мама с самого раннего утра как заведенная, к полудню она успевает переделать столько дел, что нам, городским, не справиться и за неделю. Поэтому, когда она приезжала и пыталась писать, первые дни у нее ничего не выходило. И понятно почему. Она ощущала себя лодырем. То же самое сейчас чувствовал и я, и решил быстренько встать, чтобы помочь Галине Семеновне, чем бы она там ни занималась.

Несмотря на погожий денек, в доме было холодно. Как только я вылез из-под теплого одеяла, тело обдало прохладой. Странно, но я выспался, был бодр и силен как бык. Чтобы немного согреться и разогнать кровь, я решил сделать несколько упражнений. Затем я оделся и вышел в коридор. Галина Семеновна как раз несла с улицы какую-то огромную, обернутую в полотенце кастрюлю. При виде меня она удивилась и сказала, чтобы я шел еще отдыхать. Но я решительно вознамерился ей помогать. Умываться пришлось ледяной колодезной водой, от чего я взбодрился еще больше. Мы с Галиной Семеновной накрывали на стол, так как вот-вот должны были прийти соседи. Был поминальный день. Я очень быстро согрелся, так как все приходилось носить в дом из кухни, которая находилась во дворе.

Мы все успели, когда на пороге появились гости, все было готово. На столе дымился борщ, жаркое с уткой, блюдо с пирожками, на тарелочки были выложены солености, а посередине красовалась вчерашняя бутыль с долитой до краев мутной жидкостью. После знакомства со всеми, а это был один дед и три старушки, я хотел удалиться. Но Галина Семеновна не хотела и слышать. Меня усадили за стол. Передо мной стояла полная тарелка наваристого борща с огромным плавающим в нем куском мяса. В плане самогона на этот раз меня отстаивала сама Галина Семеновна, хотя то и дело предлагала, пока, мол, нет Леры. От выпивки я все же отказался, а всему остальному решил соответствовать и делать все, как все.

Много пили, ели и говорили. Я не слушал их разговоров, в основном это были пересуды о людях, которых я и не знал вовсе. Я ел и с нетерпением ждал Валерию Викторовну. Один эпизод все же заставил меня прислушаться. Началось все с насмешек деда Гриши над бабой Надей. Намекнет что-то про ее похождения и смеется взахлеб. Баба Надя в ответ то и дело толкала его под локоть. От этого он заливался хохотом еще больше.

— А вчера, слышишь Галя, говорю, чего старая пригорюнилась? Забыла, что такой красавец пристроился, радовалась бы, а то сидит, все грустит. Так я говорю, может, ждет, что еще придет? Оттого и грустная, что больше не приходит!

Тут, заливаясь смехом, к деду Грише присоединились и баба Люба, и Галина Семеновна.

— Тьфу на тебя! Хоть бы перед людьми меня не позорил, а, что за человек! — говоря это, баба Надя и сама еле сдерживалась, чтобы не захохотать.

Галина Семеновна повернулась ко мне, от смеха у нее выступили слезы, утирая их, она принялась мне пояснять:

— В селе у нас в прошлом году история одна с Надькой приключилась. Приехали в наши края брат с сестрой, да и поселились здесь. Откуда-то из Молдавии приехали, им тут родственница дом оставила. А он, молодой такой, а красивый! Ему все девки в селе проходу не давали. Так он ни на одну и глазом не повел, а в нашу Надьку влюбился. А бабе 70 лет! — здесь хохот возобновился с новой силой, на этот раз не сдержалась и сама баба Надя, — и вот, как-то ночью, лето же, ставни настежь, залез он к ней, значит, в окно.

— Пристроился, ирод! Та с перепугу и не поняла, что происходит! — с новым взрывом хохота, еле выговаривая слова, пояснил дед Гриша.

Похоже, юмора не оценил только я, потому что мне было совершенно не смешно. Радовало лишь одно, раз у самой жертвы, то есть бабы Нади, на все это такая реакция, значит, все хорошо.

— Да ты ешь, остыло уж все! А вы, тоже мне, нашли, что вспомнить при моих гостях. Давайте! Ешьте лучше! Гриша, давай, еще положу тебе!

Я приступил ко второй откуда-то появившейся передо мной тарелке борща. Разговор перешел в другое русло, на этот раз о делах хозяйственных, и вдруг как-то одновременно и резко все замолчали. Я обернулся, за спиной у меня стояла Валерия Викторовна. Ложка выпала у меня из рук.

— Вот это да! Что я вижу, Саша? Ты и ешь борщ? Всем здравствуйте, дядя Гриша, тетя Люба, тетя Надя.

Она обнялась с гостями, с каждым по очереди. Они вскочили со своих мест, и усадить их обратно уже не удавалось ни Галине Семеновне, ни Валерии Викторовне. Они твердо вознамерились уходить. Люся с Евгением курили во дворе. Я был так рад ее появлению, что не находил слов. Лера Викторовна была в приподнятом настроении и смотрела на меня очень ласково. Это была та близость, которую я чувствовал впервые. С чем это было связано, я и сам не знал, только теперь ее взгляд был другим, не таким, как раньше. Бывало, она глядит на меня, и во взгляде и тепло, и дружба, а приблизиться страшно, кровь в жилах стынет. Омут ее карих глаз так и затягивает. А сейчас во взгляде появилась нежность, она успокаивала, я почувствовал себя в безопасности. Вошли Женя с Люсей, и Галина Семеновна снова принялась накрывать на стол, запретив помогать ей. Очередь дошла и до моего пакета, все привезенное мной было выложено на стол. Получилось красиво и разнообразно. Жене снова пришлось пить огненную воду в одиночку, дамам он налил грузинского вина, оно было густое и красное как кровь. Все выпили, кроме меня. После двух тарелок сытного борща есть я уже не мог, поэтому просто сидел и исподтишка наблюдал за Валерией Викторовной. Она чувствовала, что я на нее смотрю. Уговорив маму дать ей свою тарелку, она положила в нее всего понемножку. Начала Галина Семеновна с оливок, надкусила сыр, до рулета из селедки дело не дошло, на ее лице появилась гримаса. С виноватым видом она смотрела на дочь, а в глазах читался немой вопрос: «Как вы все это едите?» Зато в восторге была Лера Викторовна и сказала, что на столе все, что она любит. И тут Галина Семеновна поинтересовалась, как съездили. Тут-то мне и открылся весь замысел задуманного.

— Сказала, чтобы мы приехали в следующий четверг, если Люся захочет, конечно, и если мы сможем, — она переглянулась с Женей.

— Как же это? А почему так, Лера, ты не знаешь? Ты же могла ее попросить. Вы же ехали в такую даль. Что-то я не пойму.

— Ну, вот так, мама. Значит так надо. Она Люсе все объяснила.

— А вы привезете меня в следующий четверг? Женя?

— Посмотрим, как там с работой сложится, у меня, у Леры… — еле сохраняя свою напускную серьезность, пробурчал Евгений и поспешил набить рот едой.

Валерия Викторовна также отвернулась к окну, пытаясь скрыть появившуюся на ее лице улыбку. Но я заметил. Так они проверяли степень желания и серьезность намерений Люси! В конце концов сбудется желание или нет, определяется силой этого желания! Как же я раньше-то не догадался! На душе полегчало. От радости и любви к Валерии Викторовне я готов был броситься ей на шею, но решил все же этого не делать.

— Саша, ты меня прости ради бога но, Лерочка, можно я все это переложу тебе?

Галина Семеновна ссыпала все содержимое из своей тарелки в тарелку дочери. Все рассмеялись, уже не сдерживаясь.

На улице совсем распогодилось. Валерия Викторовна объявила свободное время, а сама принялась убирать со стола. Люся решила загорать и отправилась подыскивать себе удобное местечко. В ее распоряжении была вся территория усадьбы до самой трассы. Оголив верх до майки, с подстилкой под мышкой она направилась в глубь сада. Галине Семеновне нужно было завести развалюху, которая простояла всю зиму в гараже в одном из хуторских дворов, и она призвала на помощь Евгения. Я помогал Валерии Викторовне убирать со стола и ходил за ней по пятам. Вымыть посуду здесь было непросто. Для этого нужно было набрать студеной водицы из колодца, подогреть ее, снести всю посуду из дома на кухню и только затем вымыть. Я ничего не дал делать Валерии Викторовне и сделал все сам, за что был вознагражден — пока я мыл посуду, она стояла рядом.

— Знаешь, а ты меня действительно удивил!

— Это чем же, позвольте спросить?

— Я была более чем уверена, что тебе здесь будет не комфортно и ты начнешь капризничать, а ты очень органично смотришься, не то что наша девушка…

— Спасибо. Но это же ваш дом, поэтому мне важно…

В этот момент, когда я полез за очередной тарелкой в тазик с мыльной пеной и руки у меня были заняты, Лера Викторовна провела рукой по моим плечам, задержавшись на затылке.

— Как тебе спалось и что снилось на новом месте или кто? Расскажи!

— Ну, не жених точно, — удалось мне рассмешить ее. — А вообще, такое снилось, что и рассказывать неловко.

— Ты же знаешь, что я люблю интерпретировать сны, так что придется рассказывать, Саша…

— Нет, пожалуйста, прошу, не нужно!

— Чего ты так боишься? Это же просто сон.

— Ничего я не боюсь, просто, знаете… Я… стесняюсь! — мы подошли к колодцу, где я собирался набрать еще воды.

— Ладно, потом расскажешь, а пока что, давай, я тебе свой расскажу, хочешь?

— Конечно, хочу! — я опустил ведро в колодец.

— Сон, значит, такой, вот на этом самом месте, возле этого колодца ты меня соблазняешь, да так красиво… Дежавю. Вот так точно мы и стояли, как сейчас. Чертенок ты эдакий, Сашка!

Я чуть не упустил полное воды ведро в колодец. А она несла уже вымытые тарелки в дом.

Дело было сделано, стол убран, посуда вымыта. Лера Викторовна взяла меня за руку и повела за собой.

— Мы кое-куда сходим, ты не возражаешь?

Я не возражал, а она не отпускала моей руки. Мы вышли со двора и направились вдоль поля по тропе.

— Куда мы идем?

— На речку, я покажу тебе свое любимое место, я там всегда любила сидеть подолгу и о чем-нибудь думать. А цыганский табор я выглядывала вот отсюда, с этого самого места. Помню, в первый раз я увидела их вон там, — и она указала в сторону лесной опушки, еле различимой вдали. — Слышно их было уже здесь, но я решила подойти ближе и пробиралась через все поле. Они меня, конечно же, заметили, но вида не подали. А я лежала в высокой траве и затаив дыхание слушала, как они веселятся. Это был карнавал среди бела дня! Такого веселья я не видела даже на свадьбах. И откуда в них столько неуемной энергии?.. Я мечтала, чтобы они научили меня танцевать. Долго не решалась, наконец вышла к ним. Меня подозвал к себе самый старший, помню, он сидел на коряге с баяном, босой, и у него были густые-густые усы. Я уселась рядом с ним и смотрела на цветные, развевающиеся в танце перед самым моим носом юбки. А потом я сбросила свои сандалии, они учили меня танцевать, а старший аккомпанировал мне на баяне. Я так просила их меня украсть, но они не украли! Пришлось возвращаться домой, где мне снова влетело за то, что не помогала маме, как мои сестры.

Мы вышли на асфальтированную дорогу, за которой виднелся берег реки. Валерия Викторовна все это время держала мою руку. Отпустила только, когда пришлось пробираться сквозь заросли. Я следовал за ней, след в след. Камыши вокруг были в рост с нами. Было ясно, что река где-то совсем близко, а вот как к ней выйти, знала только она. Через просвет в зарослях камыша мы наконец вышли к воде. Теперь водная гладь открылась перед нами во всей красе. Настоящий оазис, если бы не два рыбака. На протяжении всего пути мы не встретили ни души, и на тебе! Они поздоровались, так было принято в селе. При виде них Валерия Викторовна и сама огорчилась, я это услышал по ее голосу. Но делать было нечего.

— Как же давно это было, уж и тропинки все заросли. Я не была здесь уже лет двадцать. Приезжать приезжала, а сюда вот только с тобой выбралась. Раньше и купаться можно было, сейчас все тиной заволокло. Ладно, идем обратно…

Я еле уговорил ее побыть здесь еще, хотя бы чуть-чуть. Мы присели на облысевший ствол какого-то дерева, вероятно, осины, склонившийся к самой воде. Я мог понять Валерию Викторовну, нахлынувшие чувства требовали уединения. Я боялся нарушить интимность ее воспоминаний. Но она заговорила сама.

— Саша, ты мне обещал, я слушаю твой сон.

— Только не это, Валерия Викторовна, умоляю!

— Давай так, нам помешали, мы здесь с тобой не одни. Но у тебя же богатое воображение, правда? У меня тоже. А помнишь, я говорила, при хорошей игре воображения женщину не нужно даже раздевать, достаточно только представить, что у нее под одеждой. Говорят же — разыгралось воображение. Вот я хочу, чтобы оно у тебя сейчас разыгралось, чтобы ты вернулся в свой сон, отчетливо его вспомнил и рассказал мне абсолютно все. Смотри, я даю тебе полную волю, цензуры нет. Это значит, что вместо того, что ты сделал бы, если бы мы были здесь одни, ты можешь все это проговорить. Совершим такой акт совместного творчества. К тому же если двое в анализе люди интересные, а мы же с тобой претендуем на это, то и анализ обещает быть занимательным. Так, я слушаю…

— Ладно! Слушайте… Очень теплый и солнечный день. Я знаю, что вы уехали к себе домой, к маме. Я выезжаю вслед за вами на машине, но совершенно не знаю дороги и даже не знаю, где это место находится. К тому же я совершенно не уверен в том, что вы хотите, чтобы я вас нашел, то есть я не знаю, обрадуетесь вы моему приезду или нет, но все равно еду. Я верю в то, что у меня получится отыскать вас, это просто вопрос времени. Если нужно, я буду на каждом километре останавливаться и спрашивать дорогу у всех подряд и буду делать это до тех пор, пока не отыщу вас. В общем, настроен я решительно. Но мне даже ничего не пришлось предпринимать. Я просто еду и вдруг понимаю, что уже совсем близко, я это чувствую. Мое волнение и желание видеть вас возрастает с каждой минутой. Теперь я точно должен знать, куда ехать, чтобы не терять ни минуты. Я останавливаюсь перед какой-то огромной дачей, которая еще не достроена. Забор и дом в несколько этажей, строительство идет не снаружи, а внутри, в самом доме. В надежде кого-нибудь в нем отыскать я захожу, но никого не вижу в этой части дома. А чтобы попасть в другую его часть, нужно преодолеть проход на втором этаже, который еще не закончен, не залит цементом, а только покрыт щебнем. Я делаю первый шаг, и сразу же мне навстречу, приветливо улыбаясь, выходит человек. Я только собираюсь объяснить ему, что меня привело сюда, как он сам начинает говорить. Сказал, что мне никуда больше не нужно ехать и что я встречу вас, как только выйду за ворота. Сейчас вы будете там проходить. Я этому известию ужасно радуюсь, спешно благодарю прораба и иду к воротам, все еще не веря, что нашел вас. И, действительно, как только я открываю ворота, сразу же вижу вас. Сердце начинает колотиться бешено. Вы идете с какой-то полной пожилой женщиной и разговариваете. Я окликаю вас, и вы оборачиваетесь. К моему еще большему удивлению, вы мне очень рады, подходите ко мне и смотрите так ласково, что у меня кружится голова. А когда вы проводите рукой по моему лицу и чуть приподнимаете мой подбородок, я на грани обморока. В это время я вспоминаю, что женщина, которая была с вами, прямо сейчас стоит и наблюдает за нами, и, конечно же, ей видно, как я вас люблю. Тогда вы обнимаете меня, и все вместе мы идем по дороге. Продолжая меня обнимать, вы говорите с вашей спутницей о чем-то своем. А я всю дорогу иду рядом, испытывая чувство блаженства от вашей близости.

Я замолчал.

— Это все?

— Все!

— Да, Саша…

— Что да, Валерия Викторовна? Вы же обещали!

— Идем, пора возвращаться. По дороге домой можем заехать в дом, где когда-то жила моя бабушка, если хочешь.

— Тот, что вы описали в своем романе? Хочу!

— Тогда тем более нужно поспешить.

Только теперь я снова заметил рыбаков. Все это время их как будто и не было вовсе. Когда я рассказывал свой сон, мой внутренний взор полностью перенес меня в него. Я видел его заново. От присутствия реальной Валерии Викторовны и от произносимых мной вслух слов, душа моя затрепетала. При всей своей робости я так увлекся рассказом, что называл все, что рисовала передо мной моя чувственная память, нисколько не заботясь о степени откровенности. Я утратил всякую осторожность в словах, которой обычно придерживался. Но должен признаться, мне понравилось говорить вот так, взахлеб, увлеченно. Вопрос был только в том, что именно я сообщил своим сном ей и почему она отказалась его интерпретировать.

По тем же зарослям мы пробирались назад к дороге. Обратный путь показался коротким. Я был счастлив оттого, что Валерия Викторовна оставила всех — Евгения, Люсю и даже маму — и все это время пробыла со мной. На протяжении всей этой поездки я отмечал ее доброе и даже ласковое ко мне отношение. Былая ее властность никуда не девалась. И я все равно побаивался ее. А желание мое возрастало с каждой минутой.

Идти с Валерией Викторовной вот так вдвоем по пустынной дороге было настолько необычно, что я забыл обо всех своих страстях и наслаждался самим фактом ее присутствия рядом со мной. Мы шли молча. Пустынность открытого пространства вокруг нас обостряла восприятие каждого мгновения. Если раньше мы находились в городской суете с толпами людей, беспрерывной чередой событий, множеством дорог, огней, транспортом, высотками, мостами и светофорами, то сейчас нас окружали простор и тишина. Это было место ее силы. Здесь она вынашивала идеи и писала, могла оставаться долгое время, и ей было хорошо. Я же понимал, что без нее умер бы здесь от тоски. Оказавшись вне городской суеты, я осознал, что собой представляю я и что она. Ее внутренний мир был куда насыщенней и богаче моего, и здесь, среди покоя и тишины, он был ее силой, а моей слабостью. Остаться здесь наедине с собой я не смог бы, да и не хотел.

Мы почти пришли. Валерия Викторовна заметила идущий из трубы дым.

— Глазам своим не верю, мама печь затопила! Я всегда так мерзну, прошу, прошу, а она только смеется в ответ. Теплынь, говорит, на улице, какая печь! Представляешь, всю жизнь здесь прожила, и все сама делает, даже хлеб сама печет. Все хозяйство на ней. Побежали греться, а то я замерзла, а ты? — на мгновение Валерия Викторовна вложила свои руки в мои. Руки у нее и впрямь были холодными, но от этого прикосновения во мне вспыхнул огонь.

Мы забежали в дом. Она повела меня в комнату, где ночевала прошлой ночью. Я увидел самую настоящую сельскую печь, на которой можно лежать. Валерия Викторовна предложила мне на нее залезть и погреться, что я и сделал с удовольствием. Впервые в своей жизни я лежал на печи и слушал голоса в гостиной. Галина Семеновна снова накрывала на стол. За то время, что мы отсутствовали, она успела приготовить ужин и ощипать еще одну утку, которой собиралась потчевать сейчас и передать дочке с собой в город. На все попытки разубедить ее в такой необходимости в ответ был выдвинут безапелляционный аргумент, — если в доме мужчина, должно быть и мясо.

Похоже, Евгений спал отдельно от Валерии Викторовны, так как в комнате был только один диван. Значит, Валерия Викторовна спала на диване с мамой, а Женя отдельно от них здесь, на печи. Знай я об этом раньше! Я торжествовал. Когда Валерия Викторовна вернулась и приложила руки к теплой стенке, я взял одну и поднес к своим губам. Но Галина Семеновна уже звала дочь. Я спрыгнул с печи и тоже пошел помогать. Снова нужно было носить посуду, и мы с Валерией Викторовной отправились во двор. Люся уже переместилась под яблоню перед домом. Она сидела на раскладном стульчике, закутанная в плед, и курила. Увидев нас, лишь помахала ручкой. Как объяснила Галина Семеновна, печь она затопила из-за Люси, потому что ребенок прибежал к ней с синими губами. Тут Галина Семеновна взглянула на меня и отметила мой румянец. У меня, и правда, пылали щеки. Когда мы зашли на кухню, увидели ведро с утиной головой и перьями, а вокруг, облизываясь, кружил кот.

Поужинали мы быстро, нужно было выезжать. Евгений хотел добраться до основной трассы засветло. Люся была рада отъезду, забралась в машину на переднее сиденье раньше всех и сидела там все время, пока Галина Семеновна собирала харчи для дочери и, как она думала, для все еще зятя. Когда все вещи были собраны и уложены в багажник, наступило время прощаться. Галина Семеновна горячо обнялась со всеми по очереди и радушно приглашала приезжать к ней в любое время, на любой срок. Люсе для этого пришлось выйти из машины, после чего она снова быстро заняла пассажирское место рядом с водителем. Я был этому только рад, это означало, что я буду ехать на заднем сиденье рядом с Лерой Викторовной. Машина тронулась. Галина Семеновна выбежала на дорогу и еще долго размахивала платком нам вслед.

До поселка, в котором когда-то жила бабушка Валерии Викторовны, мы добрались довольно быстро. Дом не был бесхозным, в нем теперь жила соседка, которой Валерия Викторовна этот дом отдала. Машина остановилась перед небольшим, уютным двориком. Из-за плетеного из лозы метровой высоты забора с глиняными горшками на колышках и деревянной лавочкой под ним была видна беленая хатка. Люся и Евгений решили остаться в машине. Я же с удовольствием и любопытством отправился вслед за Валерией Викторовной. Во дворе вовсю цвела черемуха. Ее аромат мы учуяли еще в машине. К дому вела аккуратная цементная дорожка, вдоль которой с одной стороны змейкой вился низенький плетень. Таким же образом были ограждены и клумбы. В саду было много фруктовых деревьев. Между яблоней и вишней расположилась ажурная металлическая беседка, сплошь увитая виноградом. Возле самого дома, с обеих сторон от входа, раскинулись кусты сирени. Этот двор мне больше напоминал дачный участок, нежели сельский. Все здесь было продумано и сделано с душой. Но это было только начало. В самом доме оказалось куда интереснее. Валерия Викторовна постучалась и толкнула увесистую деревянную дверь. Дверь поддалась, и мы вошли. Откуда-то изнутри мы услышали приветливый женский голос. Мы прошли через сени и оказались в просторной светлой комнате с деревянной отделкой внутри и каким-то невообразимо сладким запахом. Посередине стоял резной стол, на столе самовар, все остальное пространство стола занимала разложенная газета, а на газете отдельными кучками лежали сухие травы, бутоны и листья, которые, сидя на стуле, перебирала приятной наружности полноватая женщина лет шестидесяти. При виде Валерии Викторовны она чрезвычайно обрадовалась, они тепло обнялись. Я в это время с интересом смотрел по сторонам. На полочках вдоль стен красовались разноцветные банки с различными соленьями, красные — с помидорами, зеленые — с огурцами, отдельно перец, светло-коричневые — с лисичками, темнее — с белыми и опятами, дальше кабачковая и баклажанная икра, а затем шли всевозможные варенья и повидла. С деревянной балки по периметру головками вниз свисали пучки засушенных трав и бязевые мешочки. Смеси сушеных трав находились и в стеклянных банках, которые стояли на таких же полочках вдоль стены. В доме была точно такая же, как и у Галины Семеновны, печь. Но, несмотря на абсолютно одинаковую конструкцию, эта казалась намного уютнее. Саму по себе просторную и светлую комнату все эти травы, печь, деревянная отделка и ожерелья сушеных грибов на оконных рамах делали сказочной. Все, как я и воображал, по рассказам. Валерия Викторовна представила меня как своего любимого ученика. Лидия Михайловна, так звали женщину, просила нас садиться и указала на фигурную лавку. Так как на улице нас ждал Евгений, Лера Викторовна не собиралась задерживаться, но Лидия Михайловна сказала, что без чая с медом или вареньем из ее дома никто еще не уходил. Пока в самоваре грелась вода, нужно было что-нибудь выбрать из предложенных ею травяных смесей. Лидия Михайловна достала с полок банки, открыла их и поставила перед нами. Выбрать было весьма сложно, так как помимо банок, запах из которых бил в нос, было перечислено еще множество композиций и составов, а я совершенно не разбирался в травах. Из всего я запомнил только те названия, которые были на слуху, например, аптечные травы: календулу, ромашку, боярышник, зверобой. Конечно, я знал, что такое крапива, душица, листья лесной малины, смородины, земляники. Но что с чем комбинируется, не знал. Видя мое замешательство, Лидия Михайловна взялась помочь с выбором.

— Ну, избыточным весом, я так погляжу, ни ты, ни Лера не страдаете, так что облепиха с ромашкой не про вас. Это больше мне подходит. Облепиха с крапивой полезна всем, но энергии у вас и так хоть отбавляй. Успокаивающего предлагать тоже не намерена, разве что сами попросите. А вот иван-чаем, пожалуй, угощу, правда, прошлогоднего сбора, новый только в сентябре буду собирать. Слышите запах? — в ответ мы с Валерией Викторовной одновременно и интенсивно закивали головами. — Вот он и есть, его запах. Весь год благоухает. По составу — великолепный. А еще, это «мужская трава», хотя в вашем возрасте, Александр, это ни к чему. Я вам бутоны заварю, их и смешивать можно. Что любишь? Смородину, малину или землянику?

Я выбрал землянику, Лера Викторовна малину. Пили с медом, без сахара. Было очень вкусно. К окончанию нашего чаепития я знал об иван-чае практически все: и свойства, и как растет, и когда собирают, и как обрабатывают. Как оказалось, это настоящее искусство. Собирают его определенным образом, в определенные периоды и стадии цветения, сушат несколько раз, растирают, обдают кипятком, после чего сушат в печи и снова перетирают. В ход идут и листья, и цветы, и нераспустившиеся бутоны. Из предложенных нам нераспустившихся бутонов выходит самый нежный напиток. Я готов был долго еще сидеть вот так, с Валерией Викторовной, пить чай и слушать увлекательный рассказ Лидии Михайловны, но ничего не поделаешь, нужно было идти. Хозяйка дома не собиралась отпускать нас без гостинцев. Валерия Викторовна благодарила и, как могла, сопротивлялась, но пару банок с повидлом и ореховым вареньем для любимой Лерочки все же очутились у меня в руках.

Мы сели в машину. Люся спала, прислонив голову к стеклу, Евгений курил и листал дорожный атлас. То, что он зол, было видно невооруженным глазом. Я посмотрел на часы, мы действительно задержались, выходило, что мы пробыли в доме целый час. Евгений выкинул сигарету в окно, вернул атлас на место, в бардачок, и повернул ключ зажигания. Проснулась Люся.

На этот раз мы не петляли по проселочным дорогам и довольно быстро добрались до основной трассы. Женя молчал, Люся снова уснула, а Валерия Викторовна за все время только и произнесла: «А в доме ничего не поменялось, все, как при бабушке». Я тоже молчал, смотрел в окно и наслаждался и самой поездкой, и ее результатом. Впервые мы с Валерией Викторовной не спорили и не ссорились, впервые она со мной не играла, не провоцировала и не исследовала. И впервые я почувствовал себя в безопасности рядом с ней. А про одну с Люсей кровать я давно позабыл.

Авто остановилось на обочине. Я знал о привычке Евгения пить в дороге кофе. Ларек остался чуть позади. Снова проснулась Люся. Сначала вышел Женя, она за ним. Валерия Викторовна оставалась в машине. Всю дорогу она пребывала в каком-то задумчивом, отстраненном состоянии. Я тоже решил выйти, размять ноги. Женя и Люся покупали себе кофе и собирались курить. Мы вернулись в машину. Я принес кофе и шоколадку для Валерии Викторовны. Ее и не спросил никто, хочет ли она чего-нибудь. Она тут же вышла из своей задумчивости, чему я очень обрадовался. Она снова была весела и глядела на меня тем своим любопытным взглядом, к которому я никак не мог привыкнуть и который волновал меня снова и снова. Она оценила мой жест и сделала выговор обоим, сидящим впереди. Со мной же хотела поделиться шоколадкой, но после того как я отказался, поделилась с Люсей. Несмотря на открытые окна, мы сидели в дыму. Валерии Викторовне это не понравилось, и Жене с Люсей пришлось докуривать, выйдя из машины.

После этой остановки Люся оживилась и уже не спала. Теперь она без конца переключала радио, сама, похоже, не зная, что ищет. Попадались и хорошие мелодии, но Люся не останавливала на них свой выбор. Я не обращал на это никакого внимания, потому что думал лишь об одном — мне безумно хотелось поцеловать Валерию Викторовну, поцеловать прямо здесь, на заднем сиденье, на глазах ее бывшего мужа и лаборантки.

Мы подъехали к знакомой девятиэтажке. Было не поздно, всего восемь вечера, но Женя вознамерился нас с Люсей подкинуть в город после того, как занесет вещи. Я поблагодарил Валерию Викторовну за поездку и за замечательно проведенное время, после чего со всеми попрощался. Я отказался от предложения Жени, решил пройтись. Люся с нескрываемой радостью осталась ждать Евгения. А я был счастлив отделаться от них обоих.

У меня было отличное настроение. Домой я не спешил. Автобус прекрасно подходил для того, чтобы подумать, мне было, что вспомнить, и я хотел «просмотреть» это все в голове. Ехать предстояло не менее сорока минут.

XIV

В библиотеке в Доме кроме литературы, необходимой для учебы, имелись тоненькие книжицы с небольшими статьями—размышлениями, которые можно было приобрести. Они выходили ежемесячно под номерами и издавались под логотипом Братства. Расходилось это чтиво между слушателями довольно быстро. Печать и бумага были качественными. К тому же легкие и небольшие по размеру, они идеально подходили для чтения в метро. Авторами статей были учителя Братства, причем не только нашего, и речь в них, как правило, шла о философах, которых мы проходили на лекциях. Новый номер я всегда мог видеть у Ани, она их покупала регулярно, но никогда не читала. Я не покупал, потому что, прочитав пару статей, пришел к выводу, что авторы переливают воду из пустого в порожнее. Снова ученичество, снова истина, платоническая любовь, рыцари, Дон Кихот и тому подобное. Повторение — мать учения, все истины уже сказаны, и все великое чрезвычайно просто. Статьи не содержали никаких оригинальных мыслей самих авторов.

Так, без особого интереса, я листал очередной купленный Аней номер, и передо мной на фото промелькнуло знакомое лицо. Я пролистал обратно, и таки да, не ошибся! С фото на меня смотрела г-жа Марина. Она с учениками в мастерской, и хоть фото черно-белое, на нем все равно был виден блеск ее глаз. Она была в длинной юбке и моем любимом шерстяном свитере. Я не мог оторваться от этого снимка. В комнату вошла Аня, и я сообщил ей, что этот номер я у нее конфискую. Аня попыталась возразить, сказала, что сама его еще даже не смотрела, но все было бесполезно, я уже прятал журнал к себе в сумку. С тех пор я следил за номерами и просматривал их все, тщательно, от начала до конца, останавливаясь на всех картинках и фотографиях. Долгое время я не находил того, что искал, и когда уже потерял всякую надежду, снова увидел ее фото. На этот раз она была с учениками в лесу. Молодые девушки и парни всегда терялись на ее фоне. Она была в походном плаще среди деревьев, ее взгляд был устремлен вверх. Я купил сразу два одинаковых номера и всю дорогу с жадностью рассматривал фото. Как я уже сказал, Марина Мирославовна не смотрела в объектив, а указывала рукой вверх. На ее запястье были часы. Она всегда носила эти часы. Взгляды учеников на этом фото, подобно моему сейчас, были устремлены на нее. Я завидовал ученикам на снимке, им посчастливилось находиться там и видеть все это своими глазами. Мне хотелось стоять там с ними, рядом с Мариной Мирославовной.

Наш внутренний курс, половину лекций которого я пропустил, завершался, и нам предлагалось приобрести учебник издательства Братства, по которому мы продолжим обучение в следующем полугодии. Я, не задумываясь, его приобрел. Но меня ожидало очередное разочарование. Я листал страницы и не мог понять, о чем речь. Как и во всех учебниках, в книге имелось оглавление. Я несколько раз пробежался по заголовкам уроков, их там было около тридцати. Они включали в себя совершенно разные разделы, чего в них только не было: математика и алхимия, биология и астрология, медицина и антропология, тайные общества и спиритизм и многое, многое другое. Я смерил взглядом его толщину, держа учебник на вытянутой руке. Для того чтобы уместить все перечисленное в одной книге, она по толщине должна была быть, как минимум, как «Война и мир» Толстого или как хрестоматия по зарубежной литературе. Но в руках я держал книжку в четверть пальца. Тогда я начал открывать указанные в оглавлении страницы. Каждая тема умещалась не более чем на трех страницах, иногда было достаточно полстраницы, иногда полутора страниц, а сами разделы занимали около десяти—двенадцати страниц. И дело даже не в количестве страниц, этот учебник не мог претендовать и на долю научности, о чем свидетельствовали подзаголовки — Судьбы Вселенной и Учителя Человечества, Всемирное Правительство, Карма, Дхарма, Мистицизм и тому подобное. Мне вспомнился Гессе «Игра в бисер» и «Провинции Касталии», где братья могли углубляться в любые науки по своему усмотрению и затрачивать на это столько времени, сколько считали нужным. В нашем же Братстве никто ничего не собирался изучать и ни во что углубляться, лекции, скорее, являлись процессом организационно-дисциплинарным, целью которого было усыплять разум.

Но при всем этом я все равно не намеревался бросать Братство сейчас. И хотя никакое продвижение мне не светило, я собирался остаться ради Марины Мирославовны, даже если меня не переведут на следующий курс. Попытку сдать экзамен я все же был намерен предпринять. Пыл Ани по отношению к Братству давно поостыл. Лекции она продолжала посещать формально. Она сказала, что если не сдаст экзамен, бросит Братство. А если это не устроит Виталика, то она бросит и его. Тогда мне будет очень сложно, потому что я останусь один. Мы были схожи с Аней, схожи в том, что Братство само по себе изначально не привлекало ни ее, ни меня. Нас манили конкретные люди, меня Марина Мирославовна, ее Виталик. То есть мы с ней имели исключительно личный интерес. Но должен сказать, что я ко всему очень быстро привыкаю и привязываюсь. Я привык к Братству. И хоть я оставался в нем из-за г-жи Марины, жизнь без Братства мне представлялась с трудом. Мы с Аней поменялись ролями. Она спокойно могла из него выйти, а я нет. Теперь от Братства был зависим я, а не она. Я стал большим сторонником Братства, нежели она. Несмотря ни на что, я готов был его защищать, в то время как Аня проявляла к Братству полное безразличие. Еще эти перемены были связаны с тем, что недавно она познакомилась с неким мужчиной. Сколько знаю Аню, помимо Виталия, ей всегда нравились «успешные». Этот вроде бы был таким. Но с Виталием она еще не порвала, потому что он то и дело взывал к ее жалости, и каждый раз она сдавалась.

Близилось лето. Я окончил университет и теперь был его выпускником. С работой проблем не было, уже некоторое время, продолжая учебу, я посещал офис, в котором ранее проходил практику. В честь моего выпуска родители собирались устроить для меня какую-нибудь экзотическую поездку в дальние страны. Мне хотелось отдохнуть после учебного года, а с сентября с новыми силами и уже официально приступить к работе. Экзамен в Братстве я провалил, а Аня сдала. Как я и предполагал, меня не хотели пропускать дальше.

Наши с Валерией Викторовной ссоры при встречах возобновились. Теперь яблоком раздора стало место моей будущей работы. Я уже ходил в офис и пытался делиться с ней новыми впечатлениями. Она не хотела слушать и не придавала моим рассказам никакого значения. Она то и дело пыталась сменить тему. И каждый раз, как будто специально, приглашала меня на чашку кофе в рабочие часы, когда я был занят и находился в офисе. За это я страшно на нее обижался. Когда мы расставались, повздорив, дни напролет у меня было плохое настроение. Работа отвлекала, но все равно хотелось помириться. Как-то после особенно продолжительной ссоры я придумал следующее: вместо того, чтобы ехать за границу, я предложу ей отправиться со мной на море, в Крым. Чтобы она не расценила такое приглашение как-нибудь по-своему и сразу же не отклонила его, я придумал, на мой взгляд, неплохой вариант — я нашел психологический тренинг в Крыму. Я собирался пригласить ее принять участие в тренинге, который включал в себя и отдых на море. Тогда мы окажемся в группе, и это не будет выглядеть неподобающе, а вместе с тем я смогу проводить с ней почти все время. Выбранный мной тренинг не имел ничего общего с психоанализом, он имел бизнес-направленность, но все равно обещал быть интересным. Во-первых, место проведения — заповедник. Лето, море и Валерия Викторовна. В то же время я собирался принимать активное участие в самом мероприятии. Валерия Викторовна только и делала, что поучала меня, а так мы окажемся с ней в командах, где можно будет проявить себя, продемонстрировать свои лидерские качества в принятии решений, в ответственности, во взаимодействии, в управлении. Будут даны игровые ситуации, все будет снято на видео, которое можно будет просматривать и анализировать — ее любимое занятие. В программу входило катание на лошадях, походы в горы, морская прогулка на катере, погружение с аквалангом и даже полет на дельтаплане. Я часто бывал в Крыму, отлично знал эти места и любил их. Как давно в Крыму была Валерия Викторовна и была ли вообще, мне было неизвестно. Она пребывала в хорошей физической форме, поэтому я вполне мог себе представить ее лазающей по горам и ныряющей с аквалангом. Но было бы достаточно и просто лежать с ней на пляже, меня бы это вполне устроило. Я хотел этой игры, игры с другими игроками, жаждал нестандартных ситуаций, испытаний, природы, любви и был уверен, что во всем этом я буду хорош. Я всегда был общительным, и еще со школы любил детские лагеря. Я собирался проявить себя, проявить свои личностные качества в команде. Ей не удастся выставить меня в том свете, в котором она обычно меня выставляет. Я собирался заслужить ее уважение. Я намеревался красиво за ней ухаживать и всячески развлекать. С условиями проживания все было отлично, об этом я тоже позаботился. У нее был нелегкий учебный год, она сама говорила, что устала. А я предлагал ей отдых.

Валерия Викторовна мне отказала. Я старался, как мог, но после моей красноречивой и эмоциональной презентации услышал лишь: я уже ездила на море с мужем и знаю, праздника не будет.

Это было совершенно не понятно и странно, но начинать выяснение причин точно не стоило. Другого ответа я все равно не получил бы.

По дороге домой я думал о Евгении. Что мне было о нем известно? Они были в разводе, развелись недавно, но остались друзьями. Ничего странного, сколько пар разводятся! Валерия Викторовна — писатель, как она мне говорила, ей нужна свобода, и она ее получила. Мне припомнилось, как однажды по дороге из университета, будучи в отличном расположении духа, она, как обычно флиртуя и заигрывая со мной, сказала:

— Я-то понимаю, почему я не хочу больше замуж, я это уже проходила, брак мне больше не интересен. А вот почему нынешняя молодежь не стремится сочетаться браком? Парни это понятно. Но и девушки сейчас не хотят. Откуда вы уже знаете то, на что я потратила свои лучшие годы? В вашем возрасте я этого безумно хотела, только и мечтала о замужестве. А сейчас даже не верится, что всего этого можно было хотеть. Но ты меня не слушай, ты обязательно женишься на хорошей девушке и будешь привозить мне своих внуков, но только на пару дней, не больше. Так и быть, для твоих я найду время!

Только спустя время я начал догадываться о серьезности и даже боли, с которой она тогда мне это говорила. Она улыбалась, но это был смех сквозь слезы. У них с Евгением не было детей… Тема не был ее родным сыном. Она пыталась мне что-то сказать, хотела открыть что-то глубоко личное, но я, как дурак, не заметил и, конечно же, упустил момент. Теперь сколько бы я ни старался приблизиться к этой теме, она только отшучивалась.

Ехать со мной на море Валерия Викторовна не хотела, а собиралась почти на все лето отправиться в свое село. Там она планировала писать. Несколько дней спустя я набрал ее номер, она сообщила, что уже в автобусе на пути к дому и, пожелав мне приятного летнего отдыха, положила трубку.

Не представляя, чем могу утешиться в этот день, я побрел в Братство. Я не знал, какой сегодня день недели, лекции в Доме уже давно закончились, но какие-то вечерние мероприятия еще проходили. Мне было все равно. Я решил, что пойду на любое.

То, что в Доме происходит что-то необычное, я заметил еще с порога. Из моей группы никого не было, но была Лидия, которой в день ее рождения я подарил книгу. Приветливо улыбаясь, она сразу же направилась ко мне. Не успел я и рта раскрыть, как она вручила мне передник и кисть, а ведро с известью велела взять в углу. Я белил потолок с двумя парнями, которых часто видел в Доме, один хлипкого телосложения в очках, другой высокий, с бородой и очень добродушным выражением лица. Мне было известно, что он из группы старших учеников. Я понял, что это был ежегодный плановый ремонт, который ребята всегда делали своими силами. Мы разговорились. Я все боялся увидеть Марину Мирославовну, так как при виде нее мог свалиться со стремянки. Но ее не было. Зато, когда уже все было закончено, пришел Виталик. Все вместе мы отправились на кухню пить чай. В этот день, быть может впервые, я чувствовал себя в Доме свободно. Я поработал, познакомился с ребятами и теперь пил чай в приятной компании. Настроение улучшилось само собой. Мне было хорошо и спокойно, от былых печалей не осталось и следа. На море с Валерией Викторовной я уже ехать не хотел.

На следующий день я отправился к Ане узнать о ее планах на лето, а заодно и посоветоваться насчет своих. Но то, что я услышал от нее, определило весь дальнейший ход событий. О том, что в Братстве существует волонтерская группа, которая проводит экологические акции по уборке разных объектов, я знал уже давно. Подобные акции проводились и у нас в городе. Например, в выходной день все желающие направлялись в лес, в парковую зону или на ВНДХ, убирали территории, прилегающие к музеям и памятникам архитектуры. Но каждый год летом волонтерские группы работали в заповедниках. Я об этом много слышал, но ни разу еще не был в такой поездке. У них давно сформировалась команда, в основном состоящая из старших учеников. Идти новичком в уже сформировавшийся коллектив не хотелось, да теперь меня и не взяли бы, хотя со многими я уже был знаком и при случае мы бы прекрасно поладили.

Аня, которая так же, как и я, никогда ранее с Братством не выезжала, теперь собиралась на волонтерские работы в Волынский заповедник. Причиной тому была вовсе не любовь к природе, а снова Виталик. Аня предупредила меня, что г-жи Марины там не будет, и с усмешкой прибавила, что заповеднику, жизни в палатках и волонтерским работам она наверняка предпочла фешенебельный отель на морском берегу. Потом спросила, еду ли я с ней? Ее сарказма относительно Марины Мирославовны я не разделял. Она целый год работала и, на мой взгляд, имела право отдохнуть от Братства там, где ей будет угодно, в том числе и в отеле на берегу моря. Но когда Аня спросила, еду ли я с ними, я ответил, что еду. Если выбирать между Крымом и Волынью, где я, кстати, никогда еще не был, я, конечно, предпочел бы морское побережье. Однако по составу участников группа, отправлявшаяся на Волынь, мне подходила. Во-первых, Аня, во-вторых, из старших учеников будет только Виталик и наша Юля. Остальные участники пока были неизвестны, это могли быть все желающие. Меня все устраивало. И даже если Марина Мирославовна в это время будет развлекаться на море, я буду рад жить в палатке и работать в заповеднике, зная, что она такой выбор одобрила бы. Я буду там с мыслью о ней, и я буду там с Братством. А Валерия Викторовна пусть сидит в своем селе.

В этот заповедник Виталий отправлялся не впервые. Вместо того чтобы примкнуть к группе старших учеников и каждое лето ездить с ними в Крым, он уже третий год подряд почему-то отправлялся в эту холмистую местность. Быть может, старшие ученики просто не брали его с собой? Об этом он никогда не говорил, даже Ане. Зато здесь он был главный. На этот раз, впервые за много лет, Виталик ехал по назначению. Старшими были назначены он и Юля, официально. Это и подкупило Аню.

Виталик проинструктировал нас об изменчивости погодных условий в этом регионе: он уже успел на собственном опыте испытать и резкую смену температуры, и частые дожди. Отличная перспектива для летнего отдыха… но делать было нечего, я уже согласился. Желающих войти в группу набралось мало, да это и понятно, кто же откажется летом от моря! И только поэтому, в виде исключения, Виталику было разрешено взять с собой своих учеников из секции каратэ. Принимать участие в общих мероприятиях Братства любой направленности могут только члены Братства — гласил один из пунктов устава Братства. А ребята Виталика членами Братства не являлись. Ехали они с заранее оговоренными условиями: неукоснительно следовать правилам Братства и со следующего года записаться на вводный курс. То есть они принимались в Братство как бы заочно. Те согласились и пришли на инструктаж в Дом. Компания подобралась разношерстная, и я был этому только рад. Троим было по двадцать, они были друзьями и одноклассниками, а двое помладше, пятнадцати и двенадцати лет.

Мы сидели во дворе под орехом. Был составлен список продуктов, определено количество палаток и распределена вся походная утварь. Сумма денег, которую требовалось иметь при себе, оказалась пустячной. Билеты на поезд уже были куплены. На все про все ушло меньше часа, после чего мы разошлись по домам.

Мне еще предстоял разговор с родителями. Конечно же, я не говорил, что собираюсь работать в заповеднике, и, конечно, ничего не говорил о Братстве. В моей интерпретации все выглядело довольно складно и просто — туристический поход в заповедник, с костром, палатками и Аней. Вначале родители пытались меня отговорить от этой поездки, хотели, чтобы я принял от них подарок в честь окончания университета — тур на моря. Даже предлагали мне, если я пожелаю, взять с собой Аню. Я уверил их, что у меня еще будет такая возможность и что в тур я смогу поехать в любое другое время года, и так будет даже интереснее. Например, из зимы всего за несколько часов перелететь в лето. В результате, вспомнив былые годы и свою увлеченность туристическими походами, они со мной согласились и разрешили. Что, как не походы, так присуще молодости! Вопрос был решен. До отъезда оставались две недели. На работе я договорился с руководством об отпуске, проблем не возникло, и начал потихоньку собирать вещи. Так как я никогда не был заядлым туристом, много чего еще требовалось купить. У меня уже имелся коврик, спальник папа привез с дачи, рюкзак не подходил по размеру, и мы выбрали в магазине побольше, в котором уместилось бы все необходимое и который пристегивается на пояснице.

Мы с Аней приехали на вокзал за сорок минут до отхода поезда. С остальными мы должны были встретиться на платформе у вагона. Еще издали я заметил небольшую группу, во главе которой стояла Тата. О ней Аня мне ничего не говорила. Мы со всеми поздоровались. Я насчитал около десяти человек. Часть группы во главе с Виталием уже была на месте, они выехали на два дня раньше. Юля ехала вместе с нами, и я был этому рад.

Прибыли мы ни свет ни заря. С безлюдной станции поселка мы отправились к автобусной остановке. Транспорт еще не ходил. Первая маршрутка должна была отходить через полтора часа. Перспектива столько времени сидеть с Татой меня не прельщала, и я нашел способ провести время без нее, да еще и быть при этом полезным. Я вызвался дежурить на остановке, в то время как остальные направились обратно на вокзал. Пока я стоял один на остановке, ко мне подошла Юля и предложила принести из автомата кофе. Она заботилась обо мне, это было приятно, но от кофе я отказался.

В маршрутном такси Юля сидела перед нами, рядом с Татой, у окна. Исподтишка я за ней наблюдал. Теперь она все время привлекала мое внимание. А на лекциях я ее даже не замечал. Эта робкая, спокойная и вроде бы ничем не примечательная девушка проявляла лидерские качества, иначе почему бы наши спутники по любому вопросу обращались к ней. Со всеми она была вежлива и ко всем внимательна, всегда в хорошем расположении духа. Она искренне восхищалась всем красивым: словами, поступками, природными явлениями. Вот и теперь утренние лучи солнца просачивались сквозь листву деревьев, и Юлия с мечтательным видом смотрела в окно. В этом состоянии она казалась совершенно искренней. Я тоже стал смотреть в окно. В ранние утренние часы все действительно имело какое-то особое очарование, а через призму ее взгляда очаровывало вдвойне. За окном поочередно проносились то леса, то луга, одна цветовая гамма сменялась другой, а потом я задремал.

Маршрутка отправилась дальше, а мы со множеством вещей оказались у подножья высокого лесистого холма в совершенно пустынной местности, вне всякой цивилизации. Теперь все зависело от Таты, так как из всех присутствующих дорогу знала только она. Мы взвалили на себя рюкзаки и отправились в путь. Подъем начался с самого начала. Несмотря на, как казалось, отсутствие какой-либо физической подготовки, грузная и курящая женщина вместе с худенькой и воздушной, взвалившей на себя кучу вещей Юлей шагала впереди и задавала довольно быстрый темп. Чтобы догнать их, пришлось поднажать, и это стоило мне определенных усилий. Я шел позади и снова наблюдал за Юлией. Она шагала ритмично, дышала через нос, старалась не разговаривать. По многочисленным просьбам был сделан привал. Лицо Юли не раскраснелось, как у остальных, дыхание было ровным, а выражение лица, как всегда, спокойным. И только ее огромные глаза, излучающие добро и восторженно глядящие вокруг, выдавали эмоции. Вещей у Таты было мало, только за счет этого ей удавалось оставаться в первых рядах. Мне вспомнилось прошлое лето, база, игрища и Марина Мирославовна, прыгающая через веревку. Как же лихо она тогда проделала этот трюк. Я представил, если бы она была сейчас здесь, с нами. Я отнес бы ее на вершину этого холма на руках!

Хотелось пить, но ни у кого не оказалось с собой воды. Как сообщила Тата, самый сложный подъем нам еще только предстоял, все предусмотрительно сняли с себя куртки и свитера. Аня была бодра духом, нисколько не устала и рвалась к вершине. Дамам, конечно, было проще, потому что палатки несли мы. Аня присоединилась ко мне, и теперь мы с ней вместе следовали за Юлей и старшей по пятам.

Обещанный Татой подъем и впрямь оказался крутым, из сил выбились все, даже Юля. Оказалось, что существует и другая дорога, в обход, которая заняла бы намного больше времени, но идти было бы куда легче. Лично я никуда не торопился, но нас никто не спрашивал.

Идти стало легче, по извилистой, но пологой тропе мы углублялись в лесную прохладу. Юля и Аня от леса пришли в полный восторг. Дома у Ани на полках обитали лесные феи и гномы, она всегда любила лес. А эти места природа не обделила красотами. По дороге нам встретился огромнейший муравейник. Такой я видел только на канале «Планета» по телевизору. По высоте он был мне по пояс. Глаза Юли стали еще больше и еще восторженнее. Конечный пункт находился уже совсем близко, и нужно было идти дальше.

Не помню, кто первый заметил палатки, кажется, это была наша стеснительная и молчаливая спутница Галя, которая всю дорогу шла и помогала старшему члену нашей группы, Полине Николаевне. Хотя она была в отличной форме и шла наравне со всеми. Ей было около шестидесяти, она была невысокого роста, худенькая и добродушная. Несмотря на разницу в десяток лет, они с Татой выглядели ровесницами. Навстречу нам уже бежал один из каратистов Виталика, Юрий. Мы с ним познакомились во время инструктажа в Доме. А Аня еще раньше, потому что вот уже месяц, как она посещала их утренние тренировки, которые проводил Виталик на берегу озера. Юра приветливо со всеми поздоровался и сразу же взвалил на себя несколько рюкзаков и палатку. Мы вышли из леса и оказались на открытой поляне. Но это была не просто поляна, она кончалась обрывом. Мы побросали свои вещи и кинулись к его краю. Нашему взору открылся прекрасный вид. Мы восторженно смотрели на этот, как будто специально созданный кусочек земли, где нам предстояло провести две с половиной недели. Здесь уже был разбит наш лагерь, но сделать надо было еще много. Все ребята были чем-то заняты, работа кипела. Недалеко от кострища Виталий рубил дрова. Самый младший из каратистов, Ростислав, их складывал. Остальные разбирали сваленные в кучу доски. Из них планировалось соорудить кухню-столовую под навесом. Одна скамья уже была сколочена, но еще не врыта в землю. С нашим приездом работа прекратилась и началось расселение. Общими усилиями новые палатки были установлены за считанные минуты. Меня подселили в самую большую палатку с коридором, где жили три ученика Виталия: Юра, Леша и Сергей. Все они были ровесниками и друзьями еще со школы. Все трое были высокими, отлично сложенными парнями. Рядом с ними их тренер явно проигрывал. Когда Юра брал вещи у девушек, от меня не укрылась его явная симпатия к Ане. Она тоже это заметила и даже слегка покраснела от пронзительного взгляда его карих глаз, так открыто на нее устремленных.

Моя палатка досталась Ане. Место внутри с ней делили Галя и Полина Николаевна. Я установил ее напротив той, в которую поселили меня. Теперь, когда с жильем было решено, мы с Аней пошли осмотреться. Виталик продолжал рубить дрова и в ближайшее время прекращать это занятие не собирался. Сначала мы прошлись вдоль всего обрыва, затем спустились вниз. Отсюда мы увидели весь обрыв целиком, и выглядел он как срез, на котором были видны различного цвета слои. Мы подошли ближе и разглядели светлые полосы, похожие на мел. Желто-бурые слои оказались ракушечником. Виталик еще на сборах говорил, что в этой местности раньше, миллионы, а может, миллиарды лет назад, было море. Верилось с трудом. Но теперь версия казалась правдоподобной. Затем мы отыскали пещеру, о которой нам уже успел рассказать Виталик. Вход в нее оказался очень низким, чтобы пролезть, нужно было лечь на землю. Внутри встать в полный рост было невозможно. Нам надоело ползать по-пластунски, и мы отправились в лес. Гуляли мы вроде бы недолго, но, когда вернулись в лагерь, оказалось, что мы поспели как раз к ужину. На костре висело два котла, один был накрыт крышкой, а во втором Галя помешивала кипящие овощи. Когда мы ужинали, сидя на бревнах вокруг костра, было еще светло. Для меня это было рановато, дома я ужинал гораздо позже. Каша с овощами была как-то особенно вкусна, и я ел с удовольствием. Те, кто отужинал, ожидали чая. При этом выглядели все расслабленно и умиротворенно. На сборах в Доме были не все, ехали мы тоже группами, и только теперь, здесь, у костра, можно было увидеть всех разом. Я нисколько не жалел о том, что не поехал на море и приехал сюда. Мне здесь определенно нравилось.

Пока мы пили чай из душистых трав, стемнело. И так как с нами был самый главный гитарист Братства — сын Таты Ваня, начались традиционные песни под гитару. От Виталика мы узнали, что через пять дней Иван с мамой уедут догонять свою группу в Крыму. Напрашивался вопрос, а зачем приезжали, чтобы проконтролировать Юлю и Виталия? Удостовериться, что справятся и что не нарушены правила Братства? Правильно ли назначили? Другого объяснения я не видел, и уже сейчас с нетерпением ждал их отъезда. А тем временем под предводительством Таты семейный дуэт пел, остальных было еле слышно. Сказалась дорога, за этот день все устали. Даже у Юли, как ни старалась она им подпевать, выходило слабо. Ее голосок потихоньку замирал. Пение длилось недолго, завтра нужно было рано вставать. Как только программа минимум была выполнена, Юля разрешила расходиться и пожелала всем спокойной ночи. Как по команде, народ разбрелся по палаткам. У костра остались только мои соседи и Виталик. Я с удовольствием поддержал бы компанию, но усталость сказалась и на мне. Я отправился на свое место, и уже через несколько минут спал без задних ног.

Под утро сквозь сон до меня донесся голос Юлии, она несколько раз объявила подъем, после чего вежливо попросила выходить на зарядку в спортивной форме. Мне ужасно хотелось спать. Я сразу же ощутил последствия палаточного ночлега, с непривычки ныло все тело. Я с трудом заставил себя встать и высунуть из палатки нос. Меня окатила утренняя прохлада. Я тут же нырнул обратно и, обмотавшись еще теплым спальником, рылся в рюкзаке в поисках спортивных штанов и теплого реглана.

На зарядку вышли не все. У обрыва босиком, голый по пояс стоял Виталик, его ученики в таком же виде активно, слаженно и с энтузиазмом выполняли упражнения вслед за ним. Потихоньку к ним присоединялись все желающие. Юля в шортах и теплом свитере стояла позади всех, упражнения выполняла, но как-то неохотно, как будто ей не нравилось это мероприятие или то, что во главе были ребята, которые не являлись членами Братства. Не знаю, но что-то ей не понравилось. И как только собралось достаточное количество участников, она отправилась заниматься другими делами.

Дома я и ложился поздно, и не вставал так рано. Еще не было и восьми, а я уже чистил зубы после завтрака, который состоял из салата и бутербродов с чаем. Снова прозвучало вежливое объявление от Юли: на то, чтобы собраться и отправиться на работу до самого обеда, давалось пятнадцать минут. Аню я не видел со вчерашнего вечера, ее не было на зарядке, и она так и не явилась к завтраку. Я заглянул к ней в палатку, она спала крепким сном. Даже жалко будить. Можно было предположить, что легла она не вместе со всеми.

Я решил не переодеваться, и одним из первых был готов идти на работы. Я стоял возле Юли. Когда все собрались, строем, вслед за своими предводителями, по тропе, по которой пришли сюда, мы отправились в глубь леса. В лагере остались только дежурные — Полина Николаевна с Галей и мужчина по имени Анатолий, как мужская сила им в помощь. По извилистой лесной тропинке мы довольно быстро вышли на дорогу, которая вывела нас к поселку. Точнее, это был еще не поселок, а всего два дома с огородами. Миновав их, мы оказались в роще. Из рощи мы попали на залитую солнцем поляну, после которой начался спуск со склона через кустарник. Наконец, мы оказались на небольшом участке, где были высажены деревья, диковинные кустарники, разбиты прекрасно ухоженные клумбы и все это на фоне изумрудного газона. В общем, перед нами был ландшафтный парк в миниатюре.

Беленое одноэтажное здание стояло в центре. Оно-то нам и было нужно. Здесь работали сотрудники заповедника. Первым нам навстречу вышел директор, мы его уже видели, когда он привозил нам в лагерь воду. Пришли еще две женщины пенсионного возраста и две молодые девушки. Мы познакомились. Директор начал с того, что принялся и нас, и их благодарить. Нас за то, что приехали помогать, а их за то, что они работают на голом энтузиазме и всегда и все делают исключительно своими силами. Затем все от того же директора поступило предложение отпраздновать наш приезд и начало работ. Мы еще ничего не сделали, а нам уже вынесли вино и бутерброды. Произнеся тост за благополучие и процветание этой местности, мы выпили, после чего было сделано коллективное фото на память.

Вышло солнце, появилось ощущение лета. Нам очертили план работ, после чего каждый взял по сапке и по паре перчаток. Распределяла Юля, а Тата, сверкая толстыми стеклами своих огромных очков, стояла рядом. Мне вместе с женщиной, с которой я до сегодняшнего дня еще не обмолвился ни единым словом, назначили участок где-то поодаль от основной территории. Женщина была низкого роста, с короткой стрижкой, тоже в очках. Теперь я знал, что зовут ее Вера. Нам с Верой нужно было идти в направлении лагеря по дороге и между рощей и лесом, с противоположной от домов стороны, обогнув поле, выйти к своему участку. Вера уверенно кивнула головой и двинулась в путь. Я последовал за ней. Всю дорогу мы шли молча в довольно быстром, заданном ею темпе. Я еле за ней поспевал. Вера вывела нас к заросшему прямоугольному клочку земли, который, судя по описанию, и был нам нужен. Правда, уверены мы не были. Пока я стоял и смотрел по сторонам, Вера в таком же темпе, как шла, принялась за работу. Я пошел к противоположной стороне участка и тоже начал работать. Мы просто очищали землю от бурьяна. Через какое-то время я решил сделать перерыв. Вера продолжала работать, не останавливаясь, и уже было видно, что ею сделано больше. Соревноваться я с ней не собирался, но отдыхать, когда она работает, было как-то неудобно, и я снова принялся за дело с большим усердием. Я делал это в своей жизни впервые. На даче родители никогда не могли заставить меня рыться в земле. Как правило, я брал велосипед и уезжал на целый день на озеро. Приезжал только к ужину. Иногда помогал поливать — включал и выключал электронасос, носил воду из колодца. Но прополкой никогда не занимался. Видели бы сейчас меня мои родители!

А тем временем расстояние между мной и Верой сокращалось. Она прервалась только раз, ненадолго. Мой телефон остался у Ани в рюкзаке, я не знал, который час. Я уже устал. К счастью, я увидел наших, они возвращались в лагерь. Я тут же прекратил молотить сапкой землю и с радостью бросился догонять ребят.

В лагере к нашему приходу все уже было готово. Полина Николаевна и Галя успели нарезать хлеб, сделать бутерброды, салат, приготовить первое и второе. Всю подсобную работу по кухне выполнял Анатолий, все его звали Толей. Это был мужчина лет пятидесяти, лысоватый в синем спортивном костюме с продольными полосками на рукавах и на штанинах, с отвисшими коленями. Он выполнял всю тяжелую работу: носил воду, рубил дрова, следил за костром и вешал котлы.

Я был голоден как волк и зол на Веру за ее трудоголизм. Наелся я до отвала, было вкусно. После обеда полагался двухчасовой отдых. И я ушел к себе в палатку спать. Вечером все повторилось, до шести я еле поспевал на участке за Верой, вечером после ужина чай, костер, гитара и ранний отбой, которому я был рад, как никогда.

К полудню следующего дня назначенный нам участок был чист от сорняков и вскопан, любо-дорого было глядеть. Даже не верилось, что половина проделана мной. Но день ознаменовался не только этим, он для меня выдался удачным в том смысле, что информация о Братстве пришла, откуда не ждал. Я уже думал, что так и буду работать здесь целый свой отпуск и ничего нового о Братстве и Марине Мирославовне не узнаю. Здесь, в заповеднике, связующим с Братством звеном для меня была только Юля. Каждый раз, когда смотрел на нее, я думал о г-же Марине. То, что она была ее воспитанницей, сомнений не вызывало. Передо мной на поляне как будто стояла ее дочь. Чтобы люди были настолько схожи, они должны очень тесно общаться, и все на это указывало. Но она постоянно была чем-то занята и никогда не оставалась одна. Сблизиться с ней будет сложно.

Но вернемся к Вере. Когда мне от вскапывания земли стало совсем тоскливо, я попытался заговорить со своей напарницей без какой-либо цели, ни о чем. Слово за слово, и наступил момент, когда я старался вонзать сапку в землю беззвучно, чтобы расслышать каждое слово и ни одного не пропустить. То, что Вера была с Севера, объясняло упорство, силу и выносливость ее, казалось бы, такого маленького и слабенького тела. Я никогда еще не встречал людей с Севера, таких, которые жили бы там в составе экспедиции. О них я только читал в книгах. Поэтому я был заинтересован с самого начала ее рассказа, но она не стала углубляться в детали своей исследовательской работы. Я не стал настаивать и как бы между прочим спросил, как же она попала в Братство и что в нем могло заинтересовать человека со столь интересным родом деятельности в прошлом. Мой вопрос ее нисколько не удивил. Но в ответ я услышал то, что привело меня в состояние крайнего возбуждения. Она, Вера, ходила в Братство к Форту в одной группе с Мариной Мирославовной. Точнее, начинала ходить. Тогда это было даже не Братство, а просто закрытые лекции. Проходили они в полуподвальном помещении, все было покрыто тайной и секретностью, группа была малочисленная, а вход охраняли дюжие парни. Марина Мирославовна, как и Вера тогда, была слушательницей в одной из самых первых групп. Веру лекции очень заинтересовали, и она их не бросила бы, если бы не уехала на целых семь лет так далеко. По возвращении она пыталась узнать что-либо, везде их искала, но все контакты были утеряны, и ее поиски долгое время оставались безуспешными.

В то, что я сейчас слышал, трудно было поверить. А представить себе слушательницей в группе г-жу Марину было сложно. Я делал вид, что копаю, а сам ждал продолжения. Но Вера молчала, усердно пропалывая очередную грядку. Я не выдержал и засыпал ее вопросами. Я, как мог, старался сдерживать эмоции, чтобы она не заподозрила чего-нибудь. Меня интересовало, как же в итоге она вышла на Братство и помнит ли ее с прежних времен Марина Мирославовна. На это Вера только пожала плечами и ответила, что вряд ли ее кто-нибудь помнит. А Братство нашла случайно, увидела афишу, пришла на лекцию вводного курса и поняла, что нашла то, что так долго искала. Насколько я знал, она состояла в обычной группе, на курс младше меня.

Когда мы вскопали весь участок и работа была закончена, мне бы радоваться, но я огорчился, так как это означало только одно — наш разговор прерывается и от меня ускользает возможность выведать что-нибудь еще. Но вместо того чтобы отправиться в лагерь, Вера твердо решила доложить о выполненной работе и получить очередное задание. Я отправился вслед за ней, чтобы разыскать Аню, мне не терпелось все ей рассказать.

Дамы работали недалеко от здания дирекции заповедника, высаживали цветы. Там были и Аня с Юлей. Пока Вера отчитывалась перед Юлей, я отвел Аню в сторонку. Она была чем-то раздражена и вовсе не разделяла моего воодушевления. Был объявлен перерыв, и, как Вера ни рвалась в бой, Юля нам на сегодня заданий больше не дала, а велела идти в лагерь.

Всю дорогу Аня возмущалась и не давала вставить ни слова. Больше всего ее нервировало распределение, кто, где и с кем должен жить, спать и даже работать. Из-за этого, как она выражалась, «детского сада», она целыми днями не виделась с Виталиком. Своих отношений в лагере они по-прежнему не афишировали, поэтому их время наступало только после отбоя. Таким образом, все было не так, как она себе представляла. Работа ее особо не вдохновляла. Виталик вел себя тише воды ниже травы, и ее это раздражало. По сути, главным здесь был не он, а Тата и под ее руководством Юля. Аня собиралась провести отпуск с Виталиком, а вместо этого проводила его с группой. Виталий покорно следовал правилам, ничего не пытаясь изменить. Я хотел ее успокоить, напомнив, что старшая отчаливает уже через каких-нибудь два дня. Но Аня продолжала бушевать и ничего не хотела слышать ни о Марине Мирославовне, ни о Братстве.

Во время обеда за Аней усиленно ухаживал Юра, сидел с ней рядом, заговаривал. После обеда я вызвался идти в поселок. Я готов был идти как угодно далеко, лишь бы не копать снова землю. Нужны были двое, мне очень хотелось взять с собой Аню, но ее со мной не пустили, аргументируя это тем, что понадобится мужская сила. Предложили пойти моему соседу по палатке, Сергею, он не возражал. Мы приняли заказ от Полины Николаевны и получили деньги из общей кассы. Нам нужно было купить хлеб, крупу и сахар. Далее я принял заказы от всех желающих в частном порядке, составив длинный список. В основном заказывали напитки и сладости. Ко мне не подошла только Юлия. Когда я спросил ее о заказе, она поблагодарила и сказала, что ей ничего не нужно. Я залез в палатку и вытряхнул из рюкзака все свои вещи. В него я собирался погрузить покупки. Виталик объяснил нам, как выйти к населенному пункту и как попасть на центральную улицу. Под пристальным, сверкающим сквозь толстые стекла взором Таты, мы с Сергеем покинули лагерь.

Большую часть дороги мы шли по лесу и наконец оказались на холме, у подножья которого раскинулся поселок. Не сговариваясь, мы пустились бежать вниз и довольно быстро оказались на небольшой извилистой улочке со скромными домиками, аккуратными оградами и ухоженными садами. Спустившись по ней, мы вышли к костелу. К нему примыкали старинные здания в стиле позднего барокко, которые ошеломляли своей красотой. Я давно увлекался архитектурой и во что бы то ни стало решил их осмотреть. Сергей не стал возражать и безучастно смотрел поверх старинной ограды на одну из башен костела. Я начал обходить строение, Сергей шел где-то позади. Я остановился перед мощными резными дверьми костела. По всем признакам они были закрыты, но только я собрался в этом убедиться, как навстречу нам вышел человек. Несмотря на жаркое время года, на нем была телогрейка.

— Что-то ищете, ребята? — довольно добродушно спросил, как мы уже догадались, сторож. — Закрыто уж все, каникулы.

— Каникулы? — неуверенно переспросил я, сомневаясь, что расслышал правильно.

— Так точно, лето же. А вы откуда, ребятушки?

— Мы из столицы, приехали помогать, живем у вас вон на том холме, в палатках, а работаем в ботаническом саду. Просто строение уж больно необычное, вот и подошли. Памятник архитектуры какой-нибудь?

— О, так я вам расскажу сейчас, коль временем располагаете?

Не глядя на Сергея, я утвердительно закивал головой.

— Сейчас у нас здесь институт, это вы, наверное, знаете, — педагогический. А раньше была гимназия, потом лицей. И духовная семинария здесь была. А еще раньше был костел, вот и иезуитский коллегиум еще в середине прошлого столетия был построен. Иезуитский орден здесь был. Но потом их изгнали, а здание отдали под гимназию. Учебные корпуса к костелу пристроили. И вот.

— Орден! — только и вымолвил я.

Старик, владеющий темой не хуже любого экскурсовода, пустился в исторические детали основания и развития гимназии. После того как я услышал слово «орден», мне сложно было сосредоточиться на чем-либо еще. Я пытался вникнуть в его увлекательное повествование, но не мог, все мысли занимал упомянутый «орден». Внимание вернулось ко мне, когда речь зашла о библиотеке гимназии — огромном по тем временам собрании, которое насчитывало около пятидесяти тысяч томов. Я взглянул на Сергея, он стоял со скучающим видом, и ему явно не терпелось идти дальше. Сторож не унимался, а я понял, что к рассказу об ордене он больше не вернется, как вдруг услышал не менее занятную историю: гимназия была преобразована в лицей, который затем был закрыт из-за революционного польского движения и перенесен в наш нынешний киевский национальный университет.

— А ботанический сад, где вы работаете, был заложен еще во времена лицея. А земли наши называли Волынскими Афинами.

— Да, земли у вас, и правда, знатные. Афины?!.

— А это вот наш дворик, вроде дворцового курдонера. Здесь раньше был уклон, вот архитектор и сделал террасу, лестницу, балюстраду и каменные фонарики.

После «иезуитского ордена» и «Волынских Афин» я даже не удивился архитектурной терминологии из уст сторожа. Рассказывал он от души, было видно, что он влюблен в эти места. И рассказывал бы еще долго, но скучающий вид Сергея вынудил его прерваться.

— Вы, ребята, если спешите куда, то в следующий раз заходите, коль желание будет. Я и чаем вас напою с домашним вареньем. И расскажу еще, что знаю. Вон военные памятники напротив, а дальше францисканский монастырь 1606 года, сейчас православный. Вы хорошее дело делаете, поэтому буду рад. И если на Замковой горе еще не были, обязательно сходите, с нее всю нашу долину видно. И ее отовсюду видать, вон она крепость, замок Боны, точнее, то, что от него осталось. Две башни уцелели. По главной улице пойдете до указателя, потом по стрелке и по серпантину наверх. Вы увидите, туда экскурсии водят. Это наша главная достопримечательность.

В указанном направлении мы увидели на вид абсолютно неприступный, заросший густой зеленью холм, на котором находилась крепость. Я сердечно поблагодарил этого милого человека и пообещал, что еще зайду. Мы отправились дальше, вниз по улице. Мне не хотелось разговаривать, я был под впечатлением от увиденного и услышанного. Сергей, к счастью, был не из разговорчивых.

По всем описанным стариком признакам мы вышли на главную улицу. Об этом свидетельствовал газетный киоск, двух-, максимум трехэтажные строения, проезжая часть с малочисленными машинами и редкими, по сравнению с городом, прохожими. Продуктовый магазин нужно было искать где-то здесь. Мы направились в противоположную от площади сторону, миновали парк. Я рассматривал витрину фотостудии, наличие которой в этих краях меня удивило, когда Сергей обнаружил на противоположной стороне магазин. Это был совсем небольшой магазинчик, но мы приобрели в нем все, что требовалось. Нас ждали с покупками, и нужно было возвращаться. Теми же тропами, только с кладью, мы добрались до нашего лагеря.

Наше долгое отсутствие не осталось незамеченным и даже вызвало переполох. Виталик уже собирался идти нас искать. Тата нас отчитала. Сергей, как нашаливший ребенок, слушал ее, опустив голову, я же собирался положить этому конец, но Юлин взгляд остановил меня. Мне сложно было объяснить, что именно я увидел в ее глазах. Мне показалось, это была симпатия, понимание и молчаливая просьба принять то, что говорит старшая. При виде моей кротости Аня разозлилась, а я не смог объяснить ей, почему смолчал. Признаться, я и сам от себя этого не ожидал.

Мне никак не удавалось рассказать Ане о новых фактах в нашем деле, связанных с Братством. Когда же она выслушала меня, сразу позабыла о своем недовольстве и даже возмущении моим и Виталика поведением, в котором якобы отсутствовала какая-либо самостоятельность, что, по ее мнению, недопустимо для уже взрослых, как она думала о нас раньше, мужчин! О своей первоначальной кротости и послушничестве в Братстве, которые меня так когда-то напугали, она уж и позабыла.

Этим вечером я приободрился. Мысли о Братстве и г-же Марине хлынули в сознание безудержным потоком. И если на первых порах мне казалось, что я здесь только теряю время, то теперь я понимал, что это не так.

На следующие утро я снова проснулся под чьи-то крики: «подъем». Потом тихий и спокойный голос Юли пригласил дам и рыцарей пожаловать на зарядку, потом на завтрак, а затем на работу. Еще некоторое время я оставался в спальнике, представляя, с какой поспешностью выбегал бы из палатки, будь это голос Марины Мирославовны.

После завтрака, который для нас снова приготовили Поля Николаевна со своей верной помощницей Галей, всем парням выдали лопаты и обозначили участок работ. Задача состояла в том, чтобы выкорчевать из земли громадный корень спиленного дуба. Как нам объяснили, на этом месте будет разбит еще один участок для посадок. Девчонки, как и в прошлый раз, должны были отправиться на прополку цветника. Но тут случился бунт на корабле, и главным действующим лицом этого инцидента была Аня. Она запротестовала и твердо вознамерилась идти с нами. Взяв лопату, под возгласы и аплодисменты всей мужской половины Аня примкнула к нашей группе. Лично я не видел никакой проблемы в том, что она пойдет с нами. Но, как всегда, вмешалась старшая. Пока Аня пыталась отстоять свое право самой выбирать род деятельности, Виталик, потупив взгляд, лишь молча стоял в стороне и ковырял лопатой землю. Никто не уходил, все ждали, чем все это закончится. Юля отвела Аню в сторонку, и уже спустя несколько минут они вместе направлялись к оранжерее. А мы отправились выкорчевывать громадный корень.

Труд, и правда, оказался непосильным для женских рук. Мы планировали закончить к обеду, но не тут-то было. Прошло уже несколько дней, а корень все еще торчал в земле. В лагерь мы возвращались абсолютно обессиленные, мокрые от пота. В такие минуты я вспоминал о море. Мылись мы в душе, который сами и соорудили. Здесь, в лагере, я привык к постоянным физическим нагрузкам, и если в первые дни сразу же после ужина я заваливался спать, то теперь у меня оставались силы для игры в мяч.

Тата с сыном уехала, и всем стало легче дышать. У Ани больше не портилось настроение, Виталик стал чуть смелее и активнее, они теперь спали в спальнике под открытым небом на краю обрыва. Анатолий после инцидента со старшей стал любимцем публики. А произошло вот что. Как-то вечером у костра, когда Тата проводила очередной плановый концерт, Толик пришел с губной гармошкой и стал подыгрывать Ване. Получалось отлично, но старшая была недовольна и открыто это демонстрировала. Когда ее сыну потребовался перерыв, Анатолий начал играть мелодии сам, и тогда ее протест вылился в слова. Никто не понял, в чем, собственно, дело, но на этом вечер был окончен, и все разошлись по своим палаткам. Уезжая, Ваня гитару забрал с собой. У нас только и оставался, что Анатолий со своей губной гармошкой.

Солнечная погода закончилась, зарядили дожди. А дождь с самого утра означал, что все работы отменяются на целый день. Теперь я высыпался. Мы с Аней сдружились с каратистами, включая самого младшего, и проводили почти все время вместе с ними. Вместе мы ходили в город, вместе играли в мяч и в карты, собираясь вечером в нашей палатке. Мы и к костру перестали выходить. Нам было весело, мы рассказывали анекдоты и разные истории, много играли и смеялись. Аня и Юра явно симпатизировали друг другу, или нет, точнее будет сказать, Юра был влюблен в Аню. Аня была единственной девушкой в нашей тесной компании, и все мы за ней ухаживали. Пока Виталик занимался общественными делами, а делал он это постоянно, Аня проводила время с нами. Да, у нас сложилась компания, и мы немного обособились от коллектива, но не видели в этом ничего плохого. Виталик никогда не присоединялся к нам, потому что ему нужно было быть на виду. Он все время был в лагере, рубил дрова, складывал их, поддерживал костер, помогал дежурным или что-нибудь мастерил. Если раньше Тата вела наблюдение за всем и всеми, то теперь это делала Юля, но она избегала замечаний и ни на чем не настаивала.

В середине срока к нам прибыло пополнение. Приехали муж Юли, Вячеслав, студент-физик по имени Константин и девчонка Лика двенадцати лет, которая ходила за Юлей по пятам. Вячеслав жил отдельно, в палатке с парнями. По их поведению никто никогда и не догадался бы, что они муж и жена. В общении они не проявляли никаких супружеских чувств. Я не видел, чтобы они сидели в обнимку или держались за руки, не говоря уже о том, чтобы они целовались и спали вместе. Это было странно. Славик также был из старших учеников Братства. После приезда он не уделял внимания ничему, кроме работы. Казалось, он приехал лишь для того, чтобы продемонстрировать нам свой энтузиазм, активность и трудоспособность.

Помимо нашей компании, в лагере обособились еще два человека. Это были вполне взрослые люди. Отсутствия Веры и Анатолия вначале никто не заметил. Как-то их не было очень долго, затем они вместе появились за ужином и так же вместе после него удалились. С тех пор их стали видеть вдвоем все чаще. И в очень скором времени это была очевидная пара. Я был рад за Веру, быть может, теперь она не будет вспахивать поля, как бульдозер. Теперь у нее появились другие интересы — мужчина.

Старшей в лагере уже не было. Палаток и мест в них было достаточно, маленькую Лику можно было подселить куда угодно, но Юля как будто специально разместила ее у Веры. Это было просто смешно. Аня, Полина Николаевна и Галя решили поселить девочку у себя. Вера уже хотела поблагодарить их за понимание, но вмешалась Юля. Она сказала, что будет лучше, если все останется как есть. На помощь ей тут же пришел бесцеремонный Славик, который закрепил место Лики в палатке с Верой, заявив, что никто никуда переселяться не будет! Вера спорить не стала, лишь пожала плечами и ушла.

Как и Вера, Аня не понимала, почему она должна скрывать их с Виталиком отношения и общаться по-партизански, подпольно, чтобы никто их не заметил и не уличил. На эту тему она не раз говорила с ним, ругалась, ссорилась, но добиться ни вразумительного ответа, ни конкретных действий так и не смогла. Аня рассказала мне, что девочка Лика, которую так опекает Юля, дочь одной их коллеги из группы старших учеников. Женщина приблизительно возраста Марины Мирославовны, которая в Братстве заведует организацией выставок и продажей рукоделия. А то, что я услышал дальше, просто не могло не обрадовать меня. Лика была приемной дочерью того самого Валентина, который танцевал на вечере с г-жой Мариной, дежурил у нее на лекциях, носил ее портфель и всегда был подле нее. Считая его любовником Марины Мирославовны, я не на шутку приревновал ее к нему. Но теперь я знал, что он влюблен вовсе не в нее, а в другую женщину. Как я мог так ошибиться! И вот еще что, та женщина была вдвое старше Валентина! А я и сам был влюблен в такую же по возрасту женщину. Выходит, что Братство со своими правилами и нравами не осуждает и даже допускает подобную связь. На душе у меня стало легко и радостно.

Дождливые дни сменялись солнечными, и тогда мы выходили на работу. По утрам от Юли звучал по-прежнему странный призыв — обращение к дамам и рыцарям. Такова была лексика Братства. Бывали дни, когда молниеносно, как бы ниоткуда, налетали тучи, и теплый солнечный день сменялся прохладным, с проливным дождем, молниями и громом. Гремело так, что содрогалась палатка, а вместе с ней и те, кто в ней находился. Но мне нравились такие дни. Мы отлично проводили время. Когда сидеть в палатке надоедало, мы брали зонтики и отправлялись в город. Разрешения мы не спрашивали, а просто ставили в известность Виталика и уходили. С собой у меня был подаренный отцом фотоаппарат. Здесь, в этой местности, как нельзя лучше можно было его опробовать. Я фотографировал, как по заказу, сменяющиеся закаты, утренние туманы, радугу после дождя, разряды молний над обрывом. Аня снимала лес и цветы. Как-то раз по дороге в город мы наткнулись на полуметровую каменную статую прямо в лесу. По виду и одеянию — странник, старец, монах, может быть, Иисус, в слегка поврежденном камне просматривался его лик. Указательный палец его левой руки был прижат к сердцу, правая рука с открытой ладонью опущена вниз, взор направлен в себя. Он стоял просто под деревом на трех каменных плитах. Мы обнаружили на них надпись, но разобрать ее не удалось. Аня сделала несколько снимков, и мы отправились дальше.

Всю первую неделю в лагере самоотверженно дежурили Полина Николаевна и Галя. Насколько нелегок был сей труд, мы с Аней поняли только после того, как Юля назначила дежурными нас. Целый день мы оставались в лагере, и у девчонок не было ни минуты свободного времени. Постоянно нужно было что-то чистить, резать, помешивать, мыть. Чтобы успеть к обеду, мне пришлось им помогать, я чистил картофель, потом нарезал хлеб и намазывал его маслом. Меню и дальше составлял наш шеф-повар, Полина Николаевна, и только благодаря ей мы питались разнообразно и так вкусно. Прослышав о нас, волонтерах, местные жители приносили нам овощи со своих огородов. Сначала мы пытались отказываться, уверяли их, что у нас есть все необходимое. Но они делали это с такой искренностью, что дары пришлось принимать. Так что питались мы прекрасно.

От частых дождей и сырости у нас заболели двое — наша Галя и прибывший позже с мужем Юлии Константин. Галя с трудом передвигалась, у нее сильно стреляло в пояснице, у Кости болели почки. С остальными все было в полном порядке. Галя мужественно держалась, на работы она, естественно, не ходила, но, оставаясь в лагере, даже в таком состоянии все время пыталась помогать по кухне. Студент оказался менее выносливым и уехал вместе с супругом Юлии. Теперь из старших Братства остались только Юлия и Виталик. С ними всем было комфортно, напряжения и конфликтов не возникало. Мы часто ходили в город, я успел подробно изучить главную улицу и окрестности, мы гуляли по парку, нашли колесо обозрения и почту, заходили в магазины за напитками и сладостями.

В этот день мы встали рано. Утро было прекрасное. Все работы на сегодня отменялись — это был экскурсионный день. Быстро позавтракав, к десяти часам всей группой мы отправились в город, где нас ожидал директор заповедника. Нас повезли осматривать местные достопримечательности, а к вечеру мы должны были вернуться и подняться на Замковую гору к руинами крепости королевы Боны, о которой я уже слышал от сторожа местного педагогического института.

Все расселись в автобусе. Я никогда не бывал в этих краях. Мы ехали через лес, когда директор заповедника, в простонародье Палыч, предложил искупаться в озере, которое было где-то неподалеку. Я обрадовался больше всех, так как для меня лето без водоема было немыслимо. Я любил плавать, причем делал это круглый год. Летом это всегда было море, на даче — озера, целых три, зимой — бассейн. Все согласились, и мы отправились в лесную глубь в указанном Палычем направлении.

Здешняя природа разительно отличалась от той, к которой мы привыкли в наших местах. Она была не лучше и не хуже, просто другая. Сложно объяснить, но все было другим, даже воздух. Мы продолжали свой путь через лесную чащу и уже начали сомневаться в правильности выбранного направления, как чей-то восторженный возглас оповестил нас о том, что мы у цели.

Перед нами было совершенно безлюдное, окруженное со всех сторон лесом, сказочной красоты озеро. Вода была чистая и прозрачная. Там, где мы стояли, как будто специально для желающих окунуться в его прохладу, тянулась узкая песчаная полоса, за которой начинался покатый спуск к воде. Я обернулся и увидел огромные, восторженные глаза Юлии. Пока все весело барахтались у берега, она просто стояла и смотрела.

Купальники, конечно же, оказались далеко не у всех девушек, и они начали по этому поводу причитать. Как по заказу, выглянуло солнышко, и тихое лесное озеро превратилось в приветливый летний пляж. От кого-то поступило предложение купаться голышом. Вместе с каратистами, Верой и Аней я предложение поддержал. На мой взгляд, оно было вполне разумным, поскольку перспектива ехать в мокром белье не улыбалась. И тут я увидел испуганное лицо Юлии. Это был даже не испуг, а полное замешательство. Я подошел к ней и, предложив искупаться, протянул руку. Она подняла на меня свои большие и удивленные глаза.

— Я чуть позже. А вы идите.

— С тобой. Идем?

— Нет, я пока что не хочу.

— Вода теплая, я пробовал.

— Я знаю. Мне еще нужно переодеться.

Лика уже давно плескалась в воде, то и дело звала Юлю и махала ей рукой.

— Зачем? Мы подождем, пока все искупаются, подойдем к озеру, я отвернусь, а потом, когда ты будешь выходить из воды, я подам тебе полотенце. Смотреть не буду, обещаю!

— Что ты такое говоришь?

— По-моему, обычные вещи говорю. А что здесь такого?

Сам не знаю, что на меня нашло, этот удивленный взгляд добрых глаз, в них была любовь, но не та страстная любовь, за которой я охотился, другая. Юлия уже опустила глаза и смотрела куда-то в землю, себе под ноги.

Только теперь я заметил, что она сидит на корне сосны, огромная часть которого была не в земле, а на поверхности. Юля вскочила, а я побежал за фотоаппаратом. Я привлек к корню дерева внимание, и теперь все толклись вокруг него. Кто просто рассматривал, кто фотографировался. В это время я увидел Юлю у воды. У нее была великолепная стройная фигура, легкой поступью она зашла в воду. Я решил искупаться еще. В автобус мы с ней зашли последними и сели вместе. Лика была в компании нашего четырнадцатилетнего каратиста Ростислава.

Остановились мы на пустыре, там же стояли другие экскурсионные автобусы. Дальше отправились пешком. Впереди, где виднелась небольшая церквушка, было довольно многолюдно. Это был женский монастырь. Юля шла, как всегда, впереди всех, я за ней. Мы миновали все точки, где продавалась церковная утварь, подошли к бювету, из которого все набирали воду в бутылки, и вышли к источнику Святой Анны. Если бы не церковь, водоем, к которому вели ступеньки, можно было бы принять за бассейн. Вода в нем была бирюзового цвета, чистая и совершенно прозрачная. Крыша и купол церквушки были выкрашены в такой же, как вода, цвет. Мы подошли ближе. Люди заходили в воду по пояс и три раза окунались, некоторые с головой, мужчины в плавках, женщины в белых рубахах. К нам подошел Палыч и рассказал, что температура воды в источнике всегда около четырех-шести градусов и что обладает этот чудотворный источник духовными целительными свойствами, да и сама вода содержит ионы кремния и серебра. И, конечно же, существует поверье: Святая Анна считается покровительницей материнства, а источник этот избавляет от бесплодия. Я посмотрел вокруг, и правда, женщин было намного больше, чем мужчин.

По преданию, на этом самом месте когда-то была церковь, которая была разрушена во времена татаро-монгольского нашествия. Предки хранили память об этом святом месте. Как-то дети-пастушки заметили появившуюся здесь икону Святой Анны. Люди отнесли икону в храм, но она снова появилась на прежнем месте. Тогда в честь святыни была построена часовня, вблизи которой бил источник. И снова была разрушена церковь, а источник засыпан. Тогда построили уже каменную церковь и женский монастырь, выкопали колодец, источник оградили плитами, храм и купальню расписали.

Палыч объяснил, что беленые строения позади нас — это раздевалки, мужская и женская. Девушки могут приобрести там рубахи для купания. Молитва, с которой нужно окунаться, была написана на стенде, прямо перед источником. После купания в озере никто из нашей группы не изъявил желания идти в воду, кроме каратистов. В автобус возвращаться не спешили. Даже просто стоять у воды было как-то необыкновенно приятно. Юля принимать водные процедуры не собиралась. Мои друзья разделись и, не раздумывая, зашли в воду. Окунувшись пару раз, вместо того чтобы выбежать из прохладной воды, как делали все, они продолжали спокойно стоять и разговаривать. Если я правильно понял из рассказа Палыча, окунаться было положено несколько раз с короткими перерывами. Парни холода не боялись и решили поболтать в промежутках между погружениями. Их стройные тела не оставили обитательниц монастыря равнодушными. Внезапно со стороны храма мы услышали крик служительницы в черном до пят одеянии. Теперь к нашим ребятам было приковано всеобщее внимание. Кричала она им, что, мол, здесь не курорт и нечего тут демонстрировать свои телеса. Юлия была страшно смущена. Юру, Лешу и Сергея это развеселило, но они послушно вышли из воды. Быстрыми шагами Юля направлялась к автобусу.

Следующей нашей остановкой была Божья гора. Местность здесь хоть и равнинная, но на ней возвышался отдельно стоящий холм, который считался у местного населения, как успел рассказать нам в автобусе Палыч, местом сакральным. Издали он напоминал ту возвышенность, на которой у нас был разбит лагерь. Весь маршрут по горе, начиная от самого ее подножья, был усеян ленточками, повязанными на каждой веточке каждого куста и дерева, куда только мог дотянуться человек. От этих разноцветных кусочков материи пестрило в глазах. Дорога, по которой мы начали подниматься, была хорошо утрамбована многочисленными ногами владельцев тех самых ленточек. Как объяснил нам Палыч, повязывались они для исполнения желаний. Довольно языческий, нужно сказать, обычай.

И снова история, и снова монголо-татары, от них эту местность защищала Богородица. По преданию, защищая селения, она стояла левой ногой здесь, на Божьей горе, а правой на Почаевской (куда мы должны были еще поехать позднее). Святая вознеслась на небо, а в том месте, где она коснулась земли, забил целебный источник. Помимо источника, достопримечательностью горы были энергетические вихри на ее вершине и отшельнические пещеры. К одной из них мы подошли. У ее входа ленточек было еще больше. Пещера оказалась довольно низкой, выпрямиться в полный рост в ней мог не каждый. Внутри мы с Аней увидели только песок и иконы на одном из камней. Как рассказал Палыч, с потолка пещеры капает вода, которая также считается целебной и которую монахи собирают в ведерко. Паломники набирают песок в мешочки и потом хранят их в доме как оберег. Юля в пещеру не пошла. На плече у нее висела камера. Я предложил ей свою помощь. Юля искренне поблагодарила за предложение, но все же решила нести ее сама. После посещения пещеры все двинулись дальше. Темп задавала Юля. Мы ускорили шаг и довольно быстро поднялись на вершину. Привал был устроен возле колодца, который находился внутри теремка с оградой и расписной крышей. Там имелась кружка, можно было присесть и напиться воды. То, что источник был наверху горы, а не у подножья, было необычно. Мы пили студеную водицу из кружки по кругу, моя очередь была после Юли.

Нас ожидало еще одно почитаемое и ухоженное место, теперь уже на западной стороне горы. Палыч с нами подниматься не стал, но рассказал, как его отыскать. Юля склонялась к тому, что уже пора возвращаться, но ребята настояли на поиске пещеры, уходить не хотелось. Найти указанное место не составило труда, мы вышли к алтарю с иконой Христа. Здесь можно было поставить свечку. Рядом, в скале, был вход в пещеру. Над входом на полукруглой арке была надпись «Часовня». Внутри горели свечи. Мы ограничились осмотром у самого входа, дальше не пошли, чтобы не побеспокоить, как нам было сказано, монахов, которые могли предаваться там молитвенному уединению. Я следил за Юлией, она еще ни разу не включила камеру.

Мы вернулись к автобусу, и Палыч указал на облачко, проплывающее как раз над одним из выступов горы, с которой мы только что спустились. По его словам, это означало только одно — быть дождю. И он готов был спорить на что угодно. Мы посмотрели ввысь. За исключением этого маленького белого облачка над горой, небо было совершенно ясным, ярко светило солнце. У нас еще будет возможность проверить достоверность местных примет. Спор состоялся. Под укоризненным взглядом Юли к Палычу подошел Юра и протянул руку. Разбивать пришлось мне как рядом сидящему. Проигравший должен будет выполнить какое-нибудь желание, которое мы еще придумаем.

Мы зашли на территорию Почаевской лавры. Девушкам нужно было повязать на головы платки, а кто из них был в брюках, то еще и соорудить имитированную юбку, обмотавшись куском материи. Все послушно и молча выполнили сие указание охранника на входе, кроме Ани. Своего платка у нее с собой не оказалось, а надевать чужой она категорически отказывалась. К тому же она считала, что в данной ситуации у девушки должен быть выбор, как турист она могла бы и не соблюдать данного православного предписания. Но охранник жестко стоял на своем, и Аню принялась уговаривать Юля. В конце концов у кого-то из девушек отыскался лишний платок, Аня повязала его, и мы прошли. Нашим экскурсоводом был рыжебородый парень в рясе. За ним-то мы и последовали в здание под золотыми куполами, которое увидели еще на подъезде к городу.

Наш молодой экскурсовод начал свой торопливый рассказ с самого начала, с истории возникновения монастыря. Торопился он не только в речах, но и в перемещениях. Поспевали за ним немногие. Юля шла позади группы, поэтому я тоже сбавил темп и присоединился к ней. Теперь, не вслушиваясь в отрывистое и спешное бормотание нашего провожатого о здешних христианских таинствах, мы просто шли, осматривали мозаики над входами, росписи на сводах, пещерные храмовые постройки под собором, архиерейский дом, братские корпуса и оборонные сооружения, церкви и высокую четырехъярусную колокольню. И все это в архитектурном стиле древнерусского классического барокко. Величие этого места и его архитектурное великолепие производили сильное впечатление.

Первыми на просторную и залитую солнцем площадь перед монастырем вышли мы с Юлей. Ждать не пришлось, вся наша группа показалась уже буквально через минуту. Все жаловались на многолюдье и спешку, ничего не успевали услышать, прочувствовать, запомнить, а к некоторым местам в храме было вообще не пробиться. Петрович сказал, что нам просто не повезло, во-первых, с экскурсоводом, а во-вторых, с днем. Ведь был выходной. Если бы мы приехали в будний день, у нас была бы возможность все обойти и все посмотреть. Что, собственно, будет поводом приехать сюда когда-нибудь еще раз.

Перед отъездом из Почаева нам дали пятнадцать минут свободного времени. Очень хотелось пить, и я зашел в ближайший магазин за водой. Когда вернулся, возле автобуса стояли только Юля и Лика. Я протянул им бутылку лимонада. Юля отказалась, но дала попить ребенку, после чего напился и я.

Теперь мы возвращались в наши края. Во время обратной дороги можно было отдохнуть и даже вздремнуть. Впереди нас еще ожидала Замковая гора и крепость Королевы Боны, ну, или то, что от нее осталось. По дороге Палыч начал рассказывать, чем славна Бона, имя которой носит крепость. С нами он идти не мог, но сказал, что, скорее всего, там будет какая-нибудь очередная группа с экскурсоводом и мы сможем послушать историю этих мест вместе с ними. А нам он собирался поведать не столько достоверные исторические факты, сколько легенды, связанные с этой неоднозначной фигурой, хозяйкой крепости.

— Вроде была она коварна и сладострастна. Итальянка, неаполитанская принцесса при великолепном дворе Людовика Сфорца и вторая жена польского короля Сигизмунда I. Земли, города, замки, в том числе и Кременец, которым и владела около двадцати лет, она получила от мужа. Между ними была довольно большая разница в возрасте. На целых двадцать семь лет король был старше королевы. Она же была молода и необыкновенно красива. Ходили слухи, что ей удавалось сохранять молодость и красоту за счет жизни целомудренных девушек, из крови которых она принимала ванны.

Любовные приключения не помешали ей укрепить замок башнями и высокими стенами с пушками. Дошедшие до нашего времени сведения о ней противоречивы и неоднозначны. По одним, под ее руководством край расцвел, по другим, она ввела огромные поборы для простого люда. А в пасхальную ночь на стене замка появляется женская фигура, фигура королевы Боны.

— А вы видели?

— Я не видел. Хотя я и смотрел, кто знает… — то ли шутя, то ли серьезно отвечал Палыч. — В развевающихся одеждах, с ключом в устах она ждет того, кто отберет его поцелуем и получит право на ее «сокровищницу», — теперь уже наверняка шутя продолжал Палыч. — Подъезжаем уж, в заключение расскажу вот еще что. Был у нее гарем, мужской, естественно. Создала она его из охранников своего замка. Все те же предания гласят, будто была она ненасытна в любовных утехах.

В это время я посмотрел на Юлю, она была явно смущена и недовольна рассказом. Но Палыч, чувствуя общее одобрение и интерес к своему повествованию, продолжал.

— Когда об этом узнал ее муж, приказал всех казнить. Бона же вымолила прощение для третьего, девятого и двадцать седьмого. Вот с тех пор третий, девятый и двадцать седьмой, если дело до него дойдет, тосты поднимают за женщин. Но на самом деле, не хочется вас, ребята, разочаровывать, исторические данные, документально подтверждающие пребывание королевы в наших краях, на сегодняшний день отсутствуют. И еще, раньше эта гора была вовсе и не горой, а скалой, на ней ничего не росло. Живущим у ее подножья камнепады доставляли немало хлопот, и тогда скалу засадили деревьями. И теперь она у нас такая зеленая.

Мы шли по брусчатой дороге, затем свернули в рекомендованный Палычем обход, но все равно взбирались довольно долго. Юля даже согласилась отдать мне камеру. Когда мы все же одолели подъем, замерли от красоты, открывшейся перед нами. Вся Кременецкая долина была как на ладони. Я сразу же увидел иезуитский монастырь, в котором ныне располагался педагогический институт. Здание было и впрямь красиво. С горы оно представляло собой еще более грандиозное зрелище. Пока все осматривали крепостные развалины, мы с Юлей стояли на тропинке и любовались развернувшейся панорамой. По той же тропинке мы обогнули выступ и оказались на пологом склоне, залитом солнцем и покрытом зеленой травой. Никаких экскурсионных групп мы не заметили, кроме нас, здесь было всего несколько туристов. И тут Юля взялась за камеру, которую сняла с моего плеча. В основном она снимала нашу группу, я ходил за ней, и поэтому в кадр не попадал. Юля сняла башню и руины укреплений, сняла вид на долину, но это не было главным. Цель состояла в том, чтобы запечатлеть нашу группу на экскурсии.

Мы глянули на небо. Палыч не ошибся в своих предсказаниях. Над нами сгустились черные тучи, которые невесть откуда взялись. Ветер усиливался. Сейчас разразится небывалой мощи буря и хлынет проливной дождь. Укрыться будет негде, а спуск, еще и под проливным дождем, займет не менее получаса, это чтобы добраться до какого-нибудь укрытия, где можно будет переждать непогоду. Нужно было поспешить. Только мы об этом подумали, как я почувствовал первые капли. Юля поспешно убрала камеру назад в чехол, и мы начали спуск. Все были в сборе. Дорога размокла и была скользкой. Аня с Виталиком держались за руки. Вера с Анатолием тоже. Я протянул руку Юле. Капли были хоть и крупными, но теплыми. Грянул гром, а за ним и проливной дождь, но мы были уже внизу. Вокруг не было ничего, что могло бы послужить укрытием. Не останавливаясь, мы двигались в направлении главной улицы, откуда мы начали свой сегодняшний путь. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. С неба еще падали редкие капли, но уже вовсю светило солнце. Вскоре дождь прекратился.

На этом наша экскурсия была завершена. Теперь те, кто устал, мог отправляться в лагерь, а у кого еще оставались силы и желание, мог погулять по городу. День, и правда, выдался насыщенным. Аня натерла себе ногу и хотела быстрее вернуться в лагерь, но у Виталика были какие-то дела в поселке. У меня не было определенных планов. Но была возможность побыть с Юлей, и я решил ею воспользоваться. Так я мог с ней сблизиться и выведать что-нибудь новое о Братстве. Тогда Аня отправилась в лагерь с Юрой, который ожидал ее поодаль. А я снова взял у Юли камеру.

Сами не зная зачем, мы решили зайти на почту, мимо которой проходили. Кто-то даже решил позвонить по межгороду. Остальные рассматривали газеты, журналы и канцтовары. Лика захотела блокнот и наклейки, Юля тут же ей их купила. Я, сам не знаю зачем, приобрел блокнот и шариковую ручку.

На краеведческий музей, о котором в самом начале экскурсии говорил Палыч, сил уже не осталось. И мы направились в сторону тропы, которая вела к нашему лагерю. По дороге мы еще зашли в тот самый магазин, в котором я отоваривался по нашим общественным спискам. Хотелось пить, я купил пакет сока и протянул Юле. Она взяла и передала его Лике. Тогда я, сосчитав всех присутствующих, купил по пакету сока каждому и, раздав все, оставшийся снова протянул Юле. Но я не посчитал себя, и она снова отказалась в мою пользу. Мы ждали на улице, пили сок, а тем временем Юля купила килограмм охотничьих конфет. Перед подъемом мы решили отдохнуть и сидели в парке на лавочке.

Вечером у костра к чаю всем было выдано по две шоколадные конфеты. День был яркий и насыщенный впечатлениями, я чувствовал приятную усталость. Угощение пришлось по вкусу, чай казался ароматным и вкусным, как никогда. Юля знала, как сделать приятно всем, и позаботилась об этом.

Я сладко и крепко спал, когда кто-то начал тормошить меня за плечо. Спросонья я совершенно позабыл, о чем мы договорились с Аней накануне, поэтому в недоумении смотрел на нее. Постепенно память начала ко мне возвращаться, и я вспомнил, что обещал перед рассветом отправиться следить за вороном. Я не знал, на самом ли деле этот ворон существует или только в воображении Ани, но в ее рассказах он приобретал мистическую окраску. По ее словам, он появляется в предрассветное время, и мы не должны упустить момент. Кое-как во тьме я нащупал свою одежду и, вооружившись фотокамерой, выполз из палатки. Все еще спали. Аня за руку потащила меня к обрыву. Вся впадина, подобно ванне с пеной, была наполнена туманом. Мне сразу же вспомнилось место из Кастанеды о соблазне сделать шаг в бездну. В этот туман действительно хотелось окунуться, он казался таким густым и мягким, представить себе, что сквозь него просто рухнешь наземь, было невозможно. Аня сильно дернула меня за рукав, и я приземлился на коврик с ней рядом. Я хотел было что-то сказать, но она закрыла мне рот рукой. Тогда я устроился поудобнее и прикрыл глаза. Было зябко. Видимо, я даже успел задремать, потому что Аня снова меня стукнула. Я открыл глаза, уже было совсем светло. Я перевернулся на живот и замер. Над обрывом пролетал огромный черный ворон. Я схватился за камеру. Он летел над самым туманом в сторону холма, укрытого густой зеленью. В полнейшей утренней тишине он царственно взмахнул крыльями и раздался его клич, после которого проснулось все вокруг: защебетали птицы, послышалось стрекотание насекомых и взошло солнце. Я не мог поверить ни своим глазам, ни ушам. Мне удалось снять его на фоне лесной чащи. Но теперь ворон снова летел в нашу сторону. Мы не разговаривали и не шевелились. Царь здешних мест сел на дерево. Между нами была пропасть, преодолеть которую можно было только в обход. Недолго думая, Аня вскочила, я за ней. Прятаться и красться уже не было никакого смысла, перепрыгивая через пни и кочки, мы неслись вниз по уступу, в то время как он просто сидел и наблюдал за нами. Подпустив нас на довольно близкое, но не менее сотни метров расстояние, он взлетел. Аня всплеснула было от отчаяния руками, так ей хотелось подойти ближе, как мы увидели летящее вниз перо. Летело оно, как в замедленной съемке, качаясь из стороны в сторону. Когда мы прибежали, черное как смоль перо лежало на земле. Аня взяла его в руки и не выпускала, как мне показалось, целый день. И, конечно же, она собиралась забрать его с собой домой.

Работали мы только в первой половине дня, после обеда погода испортилась, и мы нашей привычной компанией в палатке играли в карты. Послышался тихий голос Юли. Я тут же откинул противомоскитную сетку и пригласил ее войти. При этом я был уверен, что она откажется и вызовет кого-нибудь из нас наружу, но Юля уже пробиралась через нашу обувь внутрь. Вслед за ней пришел Виталик. Даже не догадываясь, о чем пойдет речь, мы приготовились их слушать. Оказалось, что причиной был день рождения самого младшего участника нашей группы, Данилы. Он был моложе всех, даже Лики, потому что двенадцать ему только должно было исполниться. Он был отличным малым, компанейским и не капризным. Несмотря на его возраст, никаких проблем с ним не возникало. Он всегда и тренировался и трудился наравне со всеми, не требуя каких-либо поблажек. За одно это его уже стоило уважать. Вдобавок он был открыт сердцем и добр душой. Его мама втайне от сына дала Виталику деньги и просила накрыть сладкий стол. Подарок сыну был ею заранее куплен и также передан Виталику. Теперь Юлия делилась с нами своими идеями по поводу того, как в честь именинника украсить лагерь, сколько воздушных шариков купить и в котором часу встать, чтобы к пробуждению виновника торжества все уже было готово. На этот раз я не вызвался идти в город за покупками, а на следующее утро проспал, и все украсили без меня. Данилу не будили, дали поспать. Когда он все же выспался и, ни о чем не подозревая, вылез из своей палатки, весь лагерь выглядел празднично, а на него обрушились поздравления со всех сторон. Ребенок понял, что о его дне рождения известно всем. И это первое впечатление было организовано именно Юлей. Я и подумать не мог, что какие-то шарики могут иметь такое значение. Затем парню вручили подарок — деревянный парусник, передали поздравления от мамы, а вечером был обещан сладкий стол. Но, похоже, больше всего ребенка обрадовало то искреннее к нему внимание, которым встретил его этот день. Юля точно знала, что делает. А я пожалел, что почти не принимал в этом участия.

Вечером были сладости и вино. Вино — это, пожалуй, единственный из алкогольных напитков, который разрешалось распивать в стенах Братства в связи с каким-нибудь поводом, конечно же. Никогда ничего другого я не видел. Здесь, на лоне природы, традиция была продолжена. Правда, мы с ребятами, когда ходили в город, пили там пиво.

Все конфликты, которые возникали в лагере, это были и не конфликты вовсе. Это я для себя обозначил их таким словом. Просто возникала какая-нибудь ситуация, на которую Юля взирала молча, но выглядела она при этом крайне удрученной. Взгляд ее был не столько осуждающим, сколько грустным. В такие моменты появлялось понимание, что что-то не так. И вот эти «что-то не так» я начал подмечать именно в связи с нашей компанией, потому что с остальными все было так. Они не делали ничего, на что можно было бы обратить внимание. Да и мы не делали ничего такого, просто мы сдружились, проводили почти все время вместе, некоторые из нас открыто демонстрировали свои чувства, например, Юра к Ане. А я пытался ухаживать за Юлей. Это были совершенно невинные попытки. Юля мне нравилась, я знал, что она близко общается с Мариной Мирославовной, и поэтому хотел с ней сблизиться. Но каждый раз она смотрела своими грустными глазами и снова и снова давала понять, что выделять ее среди остальных не стоит. В этом плане она вела себя, как г-жа Марина. Я прекрасно относился к нашему коллективу, но совершенно одинаково относиться ко всем я не мог! Кто-то был мне ближе и интереснее. Я считал это совершенно нормальным и естественным для любого человека. Невозможно любить всех. Но передо мной был наглядный пример, Юлия демонстрировала одинаково хорошее, доброе отношение к каждому — к маленьким и большим, к мальчикам и девочкам. И если старшие ученики в Доме пытались имитировать это, то Юля была в этом абсолютно искренна. По крайней мере, мне так казалось. Я же не мог, как она! Я всегда сосредоточивался на близких мне людях, друзьях и я не стыдился своих теплых к ним чувств. А когда влюблялся, все вокруг исчезало и начинала существовать только она. В такие моменты у меня все было написано на лице. При всем желании я не смог бы этого скрыть. Мои друзья меня понимали и прощали. Через какое-то время влюбленность проходила, я возвращался к нормальной жизни и с удивлением начинал отмечать для себя такие явления, события и факты, как время года, погода, день недели, конец учебного года. Это являлось первым признаком того, что я начинаю приходить в себя от захлестнувших меня чувств. В случае с Юлей все было иначе, я не был в нее влюблен. Я был влюблен в ту ее часть, которая напоминала мне М. М. Юля была для меня ее отголоском. О любви ко всем часто и много говорила г-жа Марина. Это и Марк Аврелий — «Люби людей всем сердцем», «Делать добро другим, значит, делать его самому себе», и стоики, которые обращали свою любовь на все человечество, потому что в нем царит мировой разум. Теперь появилась возможность воплотить эти идеи в жизнь, но у меня плохо получалось. Из нашей группы Аня, понятное дело, была мне самой близкой, парней я считал своими новыми друзьями, к Юле я испытывал симпатию и интерес в связи с М. М. К остальным участникам нашей группы чувства мои были умеренными. Кто-то из них мне был менее интересен, кто-то не интересен вовсе, а некоторые даже раздражали. Но это единичный случай. В общем и целом я относился ко всем хорошо. Как говорил Оскар Уайльд: «Ты любишь всех, а любить всех — значит не любить никого. Тебе все одинаково безразличны».

Сегодня меня распределили на прополку лопухов вместе с Виталиком. Лопухи росли на склоне, добраться до них было сложно. Стоять на наклонной поверхности было неудобно, да еще и муравьи. Они были повсюду, каждую минуту нужно было стучать ногами о землю, чтобы скидывать их с себя. Я был раздражен и уже собирался бросить это занятие, как Виталик сообщил мне о грядущем дне рождения Юлии. На все про все у нас оставались сутки. Виталик решил посоветоваться в надежде, что сообща мы придумаем, как ее поздравить. Идей для коллективного поздравления у меня не было, и я решил сделать Юле какой-нибудь подарок от себя лично. Посоветоваться мне было не с кем, близких подруг Юли здесь не было. Отыскать в здешних краях книгу, которая подошла бы ей, было едва ли возможно. Да и особого выбора не было. В городе были только продуктовые магазины и универмаг. В него я как-то заглядывал, это был провинциальный магазин с ограниченным выбором товаров. Даже и не представляю, что там можно было бы выбрать в качестве подарка. Я сделал вид, что сосредоточен на прополке лопухов, сам же усиленно думал. Муравьи то и дело заползали на меня, это все больше выводило из себя и отвлекало от мыслей. После обеда вместо лопухов я отправился в город. Без какого-либо определенного плана я брел по улице в надежде что-нибудь придумать. Мне нужен был хороший, изысканный подарок, да такой, который пришелся бы Юле с ее нелюбовью ко всему материальному по душе. Нечто, что было бы связано с Братством. Пока я и приблизительно не знал, что бы это могло быть. Когда я уже собирался снова отправиться в универмаг для более тщательного осмотра всего там имеющегося, я увидел перед собой витрину фотостудии, мимо которой проходил уже не раз. Я дернул за дверь и под звон колокольчика оказался внутри. Бегло осматривая прилавок, я остановил свой взгляд на фотоальбомах. Среди них были и маленькие, и большие, разных форматов и расцветок, но в глаза мне сразу же бросился один — в добротной велюровой обложке бордового цвета с изображением танцующих вокруг костра индейцев. Я тут же попросил мне его показать. Продавец любезно достал его с верхнего стеллажа. Альбом мне нравился, но этого было недостаточно. Такой подарок сам по себе неплох, но, во-первых, зачем он Юле здесь, в заповеднике, и во-вторых, что удивительного в обычном фотоальбоме, который в городе можно купить на каждом углу?.. В растерянности я крутил его в руках. Все же это лучше, чем ничего, и я достал деньги. Когда я протягивал купюру продавцу, под стеклом увидел прейскурант на печать фотографий. И тут я понял, каков будет мой подарок! Теперь только нужно было, чтобы все получилось. В волнении я спросил, за какое минимальное время они смогут напечатать фотографии и до которого часа работает студия. Напечатать фотографии нужно было сегодня, да еще надо сбегать за фотокамерой в лагерь, ведь я не брал ее с собой. Как мне объяснил продавец, минимальный срок для выполнения заказа составляет сутки, если я отдам снимки сегодня вечером, готовы они будут либо завтра вечером, либо послезавтра. Меня такой вариант не устраивал. Пришлось объяснять ситуацию. Начал я с того, кто я и откуда, где мы живем и чем здесь занимаемся, затем я объяснил причину такой спешки. Похоже, женщина вошла в мое положение и хотела мне помочь. Мы договорились с ней, что, пока я хожу за камерой, она попробует вызвонить мастера. Купленный альбом я попросил оставить в магазине, а сам понесся на свой холм. В лагере были только дежурные. Ничего им не объясняя, я нырнул в свою палатку. Уже через минуту я бежал вниз по склону.

Совершенно взмокший и запыхавшийся я снова был в фотостудии. Удача улыбнулась мне, я должен был вернуться за своим заказом через три с половиной часа. Я вышел на улицу, в магазине купил сок и отправился в парк. Мне совершенно не хотелось возвращаться к лопухам с кишащими вокруг муравьями, но и сидеть здесь столько времени было бы утомительно. Так что я вновь отправился на холм, на этот раз не спеша. Моего отсутствия никто не заметил, выглядело так, что с работ я вернулся одним из последних. Первым делом я затащил Аню к себе в палатку и рассказал ей обо всем, что придумал. Идея ей понравилась. На душе у меня стало спокойнее. Но теперь Аня смотрела на меня то ли в ожидании какого-нибудь объяснения, то ли на что-то намекая. Как я уже сказал, мне просто захотелось сделать Юле подарок, на этом я и настаивал. Не дожидаясь ужина, мы с Аней отправились в город. Я хотел вместе просмотреть фотографии, и, отобрав лучшие, поместить их в альбом. К нашему приходу все уже было готово, нас ожидала внушительная стопка снимков. Их оказалось намного больше, чем я предполагал. Ведь я заказал печатать все, не просматривая. С альбомом и снимками мы отправились в парк. Фотографии вышли отличные. Это были первые работы на новом аппарате и довольно качественные. А красоты здешних мест почти не оставляли шанса для промаха, куда ни глянь — композиция, созданная самой природой. На то, чтобы перебрать все снимки и лучшие разместить в альбоме, у нас ушло не меньше часа. Когда все было готово, я пролистал наше детище от начала до конца. Выходила полная картина этих мест. Тут были обрыв в закатные и рассветные часы, лес и цветы, пещеры и радуга, тропинки и панорамные снимки, помимо этого, были фото и самой Юли, которые я периодически делал. Я фотографировал у костра, когда она любовалась закатом вместе с Галей, когда читала книгу, работала в саду и дежурила в лагере. В общем, я остался доволен. Юле должно было понравиться. Подарок творческий и памятный. Аня предлагала его упаковать. А значит, теперь нам все же понадобится универмаг. Я взглянул на часы, было без пяти минут семь. Но удача снова нам улыбнулась, уже перед самым закрытием нас впустили, и Аня успела выбрать оберточную бумагу и ленты. Теперь я подумывал о цветах. Но поблизости не было даже кафе, откуда же здесь взяться цветочному магазину? Цветы у всех росли свои, в садах. Я, конечно, мог бы нарвать полевых, но, учитывая, что Юля в заповеднике отвечала за цветочный сектор, вряд ли получилось бы ее удивить. Я уже подумывал о том, чтобы договориться с частником, и тут вспомнил о своем знакомом стороже. Я решил обратиться за помощью к нему, а заодно и познакомить с ним Аню.

Он радостно нас встретил, а так как мы пропустили ужин, его чай и бутерброды с маслом и вареньем пришлись очень кстати. Аня как зачарованная осматривала помещение, а я задал свой вопрос насчет цветов. Решение оказалось очень простым. Я узнал, что в парке, в том самом, где мы только что были, каждый день с половины шестого до половины седьмого утра прямо в аллее выстраиваются продавцы цветов, самых различных, выбор огромен. Об этом у них здесь знал каждый. Я не мог поверить, что все настолько удачно складывается. Теперь мне только оставалось встать рано утром, преодолеть путь с холма и вернуться к пробуждению Юлии с букетом. Мы еще раз поблагодарили гостеприимного хозяина за угощение и отправились в лагерь. Когда мы вернулись, нас спросили о Виталике, похоже, он отправился в город вслед за Аней, но мы разминулись. Я сразу же пошел спать, день выдался трудным и эмоционально, и физически. К тому же нужно было рано вставать. Но, несмотря на усталость, я еще долго не мог уснуть.

Когда-то в книгах я читал, что если перед сном дать себе команду проснуться в определенное время, то обязательно проснешься. Я не думал, что это действительно работает, точнее, был уверен, что это не получится в случае со мной. Но, как оказалось, ошибся! Мои глаза сами открылись в точно назначенный час. Для подстраховки я, конечно же, завел будильник, но хотелось уйти тихо, чтобы никого не разбудить.

Я вернулся с букетом красивых местных роз. В лагере уже кипела жизнь, но Юлия еще не вставала. Я передал букет Гале и просил вручить его от всех нас, когда она проснется, а сам пошел переодеться. От бега футболка на мне взмокла.

По возгласам и аплодисментам я понял, что Юлю уже поздравляют. Когда я вылезал из палатки, навстречу мне уже бежала Поля, хотела меня позвать. Юля с букетом роз, смущенно опустив глаза, стояла в окружении всех наших. Виталик как раз вручал ей два свертка, один небольшой в ромашках с белой лентой, а второй наш с Аней, в красных маках с красной лентой. Поступило предложение запечатлеть это событие и всем сфотографироваться. Юлю с букетом поставили в центр. Девушки всполошились по поводу своих немного отекших спросонья лиц и начали поправлять прически. Аня принесла фотоаппарат. Фотографировать вызвалась Вера. Я стоял позади, когда Виталик притянул меня за руку и поставил рядом с Юлей. Раздался щелчок. Потом все собрались за столом к утреннему чаю. Виталик зачитывал поздравление с открытки, которую то ли привез с собой, то ли где-то раздобыл и в которой все желающие что-нибудь написали. Я в это время сидел у костра. Юля развернула первый пакет, в нем была гравюра с изображением какой-то сцены из античности, она отложила ее в сторону и принялась разворачивать второй сверток. Я волновался, но не подавал виду. Юля начала рассматривать снимки, и все остальные тоже. Пролистав половину альбома, она повернулась и взглянула на меня. По ее взгляду стало понятно, она догадалась, что это моих рук дело. Когда все пили чай, Юля подошла ко мне и села рядом. Какое-то время мы молча пили чай. Вдруг она взяла меня за руку и тихо сказала:

— Спасибо тебе, мне очень понравилось.

Я был настолько смущен, что буркнул в ответ что-то невразумительное и почувствовал, что краснею.

Несмотря на день рождения Юли, работу никто не отменял, это были уже последние до нашего отъезда деньки. Но на этот раз Юля всем раздала накидки Братства и взяла с собой видеокамеру. Перед тем как разойтись по своим участкам, она попросила всех надеть накидки и взять в руки орудия труда, после чего начала снимать. Мы с Аней переглянулись, я понял, что она чувствует то же, что и я. Она не хотела надевать накидку, я тоже не был согласен на имитацию работы перед камерой. Не было понятно, зачем это нужно? Если бы это делала не Юля, а, например, Тата, точно бы быть конфликту. Но старшей здесь не было, а перед нами была Юля, которая, выслушав все наши аргументы, вроде бы и была с нами согласна, но все равно снимала. Сказала, что это для видеоотчета и что в кадре должны быть все участники. Отказать ей было сложно, тем более в такой день. Я надел накидку и стал возле выкорчеванного пня к остальным, но все время старался поворачиваться к камере то боком, то спиной. Аня последовала моему примеру, нехотя надела на себя накидку и отправилась к цветнику. После того как нас отсняли, Юля сказала, что можно возвращаться в лагерь и что работать сегодня не обязательно. Сама она собиралась пойти за домашним молоком, и я составил ей компанию.

За обедом говорили об отъезде. Было два варианта, две даты: завтра на поезде и еще через два дня на автобусе. Виталик спросил, кому приобретать билеты на поезд. Как только Юля подняла руку, я тоже поднял. Поездом мы ехали вчетвером — Юля, Лика, Галя и я. Все остальные оставались еще на два дня.

За целых двадцать дней вывести Юлю на откровенный разговор мне так и не удалось. Работали мы с ней на разных участках, в лагере она все время была чем-то занята. В дождливые дни мы были у себя в палатке или под навесом на кухне. Юля помогала дежурным или читала. Как-то раз я подошел к ней, в руках она держала Платона и пригласила меня присесть. Она читала, а я сидел рядом, потом ушел. Бывали дни, когда я проводил время в городе, и мы виделись только за ужином. Я хорошо помню день, когда лил проливной дождь, нам надоело сидеть в палатке, и мы вышли к остальным под навес. Уже сидя на лавочке, мы продолжили игру в карты. Юля была рядом и что-то делала по хозяйству. Мы пригласили ее в игру, но она лишь глянула на нас с сожалением. Позже я подошел к ней и спросил, в чем дело, на что она, вздохнув, с печалью в голосе ответила: «Это я виновата. Раз вы играете в азартные игры, значит, я что-то делаю не так». Сблизился я с ней после экскурсии, весь тот день я был возле нее, и, хоть мы мало говорили, чувствовал, что связь установлена. И теперь мне предстояла с ней дорога домой.

Со всеми, кто оставался в лагере, мы попрощались, но у нас были провожающие. Меня провожала Аня, а Юра вызвался помочь нести вещи девушек, ясное дело, чтобы быть с Аней. Мы сидели на остановке в ожидании автобуса. Я взял в дорогу воды и купил всем по мороженому и соку. На этот раз Юлия не отказалась. Автобус подъехал точно по расписанию, и, к моему удивлению, Юля села не с Ликой, а со мной. Я пропустил ее к окну. Автобус еще долго стоял. Аня с Юрой не уходили. И тут я увидел их прямо перед нашим окном. Он притянул ее к себе и, не замечая никого и ничего вокруг, страстно целовал. Я не верил своим глазам, а во взгляде Юли снова была печаль, такая же, как при нашей игре в карты. К счастью, автобус тронулся, они оторвались друг от друга и махали нам вслед. Это было по-мужски, не то что Виталик. Но лучше бы я этого не видел. За такую смелость я Юру зауважал.

Мы приехали рано, до поезда оставалось около двух часов, и, чтобы не сидеть в здании вокзала, Юля предложила отыскать какой-нибудь двор, где было бы уютно и не так утомительно ждать. Я оставил их с вещами, а сам отправился на поиски подходящего места. Долго искать не пришлось, вскоре я привел их в тихий дворик с ухоженными палисадниками. Мы сидели, болтали и даже не заметили, как пролетело время. Так мы прощались с летом и этими местами, и нам не хотелось уезжать.

В поезде Галя и Лика заняли верхние полки и вскоре уснули. Мы с Юлей сидели друг против друга. Я предложил заказать чай, она не отказалась и на этот раз. Мы пили уже второю чашку с вафлями, которые я приобрел у проводника. Я рассказал ей об одном фильме, сюжет которого меня когда-то впечатлил, завязалась беседа. Я решил вернуться к тому эпизоду, когда в лагере она сказала, что в чем-то виновата и что-то не так делает. Я хотел узнать причину печали в ее глазах. Оказывается, вину за действия кого-либо из участников нашей группы, которые в ее понимании не являлись благочестивыми, она брала на себя. Регулярные игры в карты, обособленность нашей братии, то, что в городе мы с ребятами иногда выпивали по бутылке пива, а еще в связи со слишком свободным поведением некоторых членов нашего Братства Юля пришла к выводу, что несостоятельна как руководитель. Под свободным поведением, думаю, она имела в виду Веру с Анатолием, Аню с Виталиком и Юру с Аней. Говорила она об этом совершенно серьезно:

— Значит, я не умела вас заинтересовать, развлечь, придумать что-нибудь достойное. Значит, у меня не хватило на это личной силы. Ну ничего, может быть, когда-нибудь я достигну должного уровня.

Я хотел возразить, что мы взрослые люди и сами несем ответственность за свои поступки, мысли и увлечения, но подумал, что основными «нарушителями» в ее понимании являлись ребята, не состоящие в Братстве. Затем Аня, давно охладевшая к Братству, ну и Анатолий с Верой, которые прослушали лекции только второго и третьего семестров после вводного курса. Парни-каратисты были хорошими ребятами и общее дело делали исправно, просто в их головах еще не было навязанных Братством условностей. Чем они отличались от остальных? Они были дружны между собой больше, чем со всеми остальными, и занимались не в Братстве, а в спортивной секции. Других отличий я не видел. Они мне нравились больше всех, кто был в лагере, я подружился именно с ними. Мне нравилась их непосредственность, эмоциональность и открытость. Пару раз прозвучал не очень приличный анекдот, на этом, пожалуй, и все. В том, что мы играли в карты, я не видел ничего предосудительного. Я и в детстве играл в карты с бабушкой. В том, что ребята занимались спортом и тренировали свое тело, я также не видел ничего плохого. Виталик когда-то рассказывал Ане, что в Братстве это не поощряется и что именно из-за того, что он не хочет бросать спорт, он не в почете и не продвигается в иерархии. Пиво мы пили из чистого любопытства, чтобы попробовать местную марку. Ну а то, что мы с Юлей увидели в окне автобуса перед нашим отъездом… парень был молод, красив и влюблен. Влюблен был и я, поэтому в душе я даже завидовал его дерзкой решимости. В сравнении с ним Виталий — ни рыба ни мясо. Теперь я даже не мог ревновать к нему Аню. Между девушкой и Братством он выбрал второе, при этом не пользовался в нем особым успехом. Аню я не осуждал, так как знал об их с Виталиком недавнем разговоре. Оказывается, член Братства должен согласовывать свой выбор с ними. Если учителя Братства дают добро, парень и девушка становятся парой и даже женятся. А Виталий сам выбрал Аню, без одобрения учителя. Правда, приведя ее в Братство, он собирался его получить. Но не судилось из-за меня и моих выходок. Для Ани эта новость стала последней каплей. Поэтому она и ответила на Юрин поцелуй.

Я подумал о муже Юлии. Это была странная пара в силу своей абсолютной непохожести. Пожалуй, Братство было единственным, что их объединяло. Вели они себя, как брат с сестрой. Я не заметил между ними чувств. Как будто это был фиктивный брак, по договоренности. Они не держались за руки, не целовались. Будучи мужем и женой, спали в разных палатках. В их паре он был рабочей силой, а она умом. В наш лагерь он приехал вовсе не повидаться с любимой женой, а с определенной задачей. Когда он, как одержимый, копал и выкорчевывал, я совершенно ему не верил. Он задавал нам рабочий темп, отказывался от перерыва, выкручивал мокрую от пота футболку, принимался за работу первым и заканчивал последним. Но продолжалось это в его исполнении всего два дня, после чего он уехал. Где быть мужу, а где жене, решало Братство.

Поезд замедлял ход, проводница объявила время стоянки — двадцать минут. Лика с Галей крепко спали. Не знаю, сколько было времени, но стемнело уже давно. Юля предложила выйти подышать свежим воздухом. Мы вышли. Вдоль поезда бегали торговцы пивом, пирожками и чем-то еще. Размяться вышли многие, на перроне было людно. Я заметил, как следом за женщиной с булками, шатаясь из стороны в сторону, движется мужчина с огромным выпяченным вперед голым пузом. Юля стояла к нему спиной. Вышло так, что она оказалась у него на пути, и он двинулся прямо на нее. Я среагировал, когда он ее уже толкнул. Встав между ними, я оградил Юлю от громилы. Вместо извинений мы услышали ругательства. Он обругал Юлю всякими нехорошими словами. Я был возмущен и уже хотел за нее вступиться, когда она повернулась к нему и молча на него посмотрела. В ее взгляде не было злости, не было обиды, не было возмущения, но было нечто такое, от чего мужик крякнул, как утка, и замолчал. Его понесло дальше, а в это время проводница пригласила пассажиров заходить в вагон. Время было позднее, но ложиться спать Юля еще не собиралась. Я снова пытался вывести разговор на интересующую меня тему Братства, но она лишь рассказала мне о таком упражнении — человека, который тебе нагрубил или который не нравится, раздражает, нужно представить в младенческом возрасте. Малыш, который беспомощен и зависит от того, кто с ним рядом. Он смотрит на мир широко открытыми глазами, душа и сердце его чисты, все его радует, в ответ на улыбку он улыбается своим еще беззубым ртом. Ведь каждый человек когда-то был маленьким, в том числе и этот пьяный мужик, и старая ворчливая бабка, которая почему-то провожает тебя недобрым взглядом. Все мы когда-то были маленькими, чистыми и совершенно невинными. И если с человеком что-то не так, значит, что-то сделало его таким, что-то в его жизни пошло наперекосяк и теперь он испытывает боль. Так вот, стоит лишь представить себе его тем чистым, невинным малышом, которым он был когда-то, как обида, злость сразу же уходят, разум проясняется, и ты понимаешь, что не от хорошей жизни он стал таким. Быть может, ему нужна помощь. И тогда отвечать ему грубостью уж точно не захочется.

Пока Юля все это рассказывала, я успел опробовать метод. Он действительно работал! Мне даже стало стыдно за свой порыв ответить ему тем же. Я поблагодарил ее за увлекательную беседу, сказал, что она очень приятный и интересный собеседник, после чего мы пожелали друг другу спокойной ночи и легли спать.

Утром на вокзале все мы тепло обнялись на прощание и разошлись. Я поехал домой, а Юля в Дом Братства.

XV

Спал я сладко и долго до тех пор, пока глаза сами не открылись. Двадцать дней подряд я просыпался с отекшим от дыма костра лицом. Теперь же я был свеж, как тюльпан в весеннем саду. Часы показывали одиннадцать. Я отправился на кухню. Там меня ожидали любимые мамины блинчики с повидлом. Я сделал себе большую чашку кофе с молоком и уселся за стол. Да, по цивилизации я стосковался. Все было так просто и удобно, вода текла из крана, и за ней никуда не нужно было идти. Чтобы помыть руки, никого не нужно просить слить воду, так быстро и легко можно приготовить кофе в кофеварке и выпить чашечку, когда вздумается. Рука автоматически потянулась к пульту, я нашел музыкальный канал, после чего отправился в душ. Но как только я вышел из душа, понял, что скучаю по нашему лагерю, по ребятам, по Юле и что никакой комфорт не заменит мне живого общения и того ощущения общности, которое я испытал впервые с ними.

Ехать в Братство я не решался, потому что каникулы у них еще не закончились. Я отправился бы к Ане, но она еще не приехала. И тогда я набрал номер Валерии Викторовны. Она была в Киеве и приглашала меня сегодня вечером к себе в институт, где должна была состояться защита какой-то аспирантки, ради которой она специально вернулась в город. Сама защита меня не слишком интересовала, но я был рад возможности встретиться с В. В. Мне нужно было куда-нибудь выбраться, чтобы притупилось внезапно возникшее чувство одиночества. До вечера я решил оставаться дома и что-нибудь почитать. Я подошел к полке и начал перебирать книги, по которым успел соскучиться. За все время моего пребывания на лоне природы я ничего не читал и теперь снова мог вернуться к своему любимому занятию, что и сделал с радостью.

За чтением время пролетело быстро, и уже нужно было выходить. В синей выглаженной рубашке я стоял перед зеркалом, стараясь снова привыкнуть к городскому стилю одежды.

Направляясь в конец коридора, я ступал по старому вздыбленному паркету института, в который меня пригласили. Валерия Викторовна должна была уже быть на месте. Постучавшись, я заглянул в нужный кабинет и увидел ее. Она была в окружении мужчин, стояла в центре плотного кольца и пристального внимания. Она заметила меня и пригласила войти, но я решил подождать ее в коридоре и закрыл дверь. Она вышла ко мне сразу же. Подойдя вплотную, взяла меня за галстук и притянула к себе. От неожиданности я вжался в подоконник. Я не знаю, что произошло бы дальше, но в коридоре раздались чьи-то шаги. Она тут же отпустила меня, разгладила галстук и облокотилась на подоконник рядом со мной. Теперь она просто стояла рядом, мы разговаривали. Она отметила мой загар и подтянутость. Спросила, где я был и чем занимался. Мне не хотелось рассказывать. По коридору шел молодой мужчина с длинными, собранными в хвост волосами, в очках и совершенно пьяный. Он передвигался, шатаясь из стороны в сторону. Видеть в стенах научного заведения человека, пьяного до такой степени, было странно. Перед одним из кабинетов он остановился и долгое время пытался разглядеть его номер. Затем обернулся и направился к нам. Как только он разглядел Валерию Викторовну, бросился к ней. Валерия Викторовна успела вскочить на подоконник. Тогда мужчина прильнул к ее ногам и начал целовать руки, периодически повторяя ее имя. Она, называя и его по имени, пыталась отстраниться. Я был в недоумении. К моменту, когда я решил вмешаться, Валерия Викторовна спрыгнула с подоконника и решительно оттолкнула его. По коридору снова шли люди, из кабинета вышли ее коллеги, все направились в зал. Бросившийся на Валерию Викторовну пьяный тип с сальными волосами растворился в этом потоке. Я ждал каких-нибудь объяснений, но она только заметила, что это очень талантливый журналист, и велела мне вместе со всеми отправляться в зал.

Я занял место в последнем ряду. На столе, за которым уже сидели некоторые члены совета, стояли цветы. Защищалась какая-то барышня с пышной прической и неприятным голосом, я не слушал. Было ужасно скучно. Я все ждал появления Валерии Викторовны, ведь я пришел, чтобы увидеть ее. Но сидел на какой-то аспирантской защите и не знал, где она. После того что я увидел в коридоре, а до этого — в кабинете, мое воображение начало рисовать мне пестрые картинки. Я злился.

Валерия Викторовна появилась только в перерыве, перед следующим диссертантом. Ни на минуту она не оставалась без внимания, все время к ней кто-нибудь подходил. При этом она успела отыскать меня в зале взглядом.

Все снова заняли свои места. Теперь за кафедрой стояла девушка, на этот раз куда симпатичнее предыдущей. Она заметно нервничала. Я заинтересовался и внимательно слушал. Ее научным руководителем была названа не Валерия Викторовна, но я услышал многое из курса наших университетских лекций. Когда она закончила, наступил черед оппонентов. Дискуссия была гораздо оживленнее предыдущей. Девушка терялась и отвечала не совсем уверенно. В отличие от первой диссертантки, когда, казалось, что ответы на все вопросы у нее были заготовлены заранее, здесь все было по-честному. Судя по ответам, становилось ясно, что девушка не защитится. Глядя на нее, я волновался так, будто это не она, а я стоял там, за кафедрой. Когда все замечания официальных оппонентов были сделаны, перед заседанием членов совета к кафедре вышла Валерия Викторовна. Слушая ее не первый год, я смог отличить выступление спонтанное от заранее подготовленного. Она импровизировала. Ее речь началась со слов:

— Несмотря на то что я являюсь официальным оппонентом, мне хотелось бы поддержать соискателя за смелость в выборе темы, за решимость осваивать неизведанное. Мой отзыв…

Она продолжала дальше, и ни для кого не было секретом, что эта тема ей близка, здесь с ней мало кто мог тягаться. Члены совета перестали разговаривать между собой, лица их разгладились, и они обратились в слух.

Валерия Викторовна выступила сильнее и эмоциональнее руководителя самой диссертантки, низенького роста женщины в очках, которая говорила сухо и кратко, без какого-либо энтузиазма. Как будто ей было все равно, защитится ее подопечная или нет.

Девушка была спасена Валерией Викторовной, и теперь новоявленные кандидаты наук накрывали стол. Я вышел в коридор и стоял у того самого подоконника, на котором произошел инцидент с пьяным писателем-журналистом. Я стоял там и ревновал ее ко всем, к каждому, кто к ней приближался, даже к девушке, которая только что защитилась. Умом я понимал, что это глупо, но поделать с собой ничего не мог. А тем временем Валерия Викторовна снова стояла в окружении мужчин старше пятидесяти и слушала их, улыбаясь. Каждый так и норовил к ней прикоснуться, сказать что-нибудь на ушко или, взяв под локоток, отвести в сторонку. Я страшно злился. Мне вспомнилась Лиза и их с Валерией Викторовной путешествие на писательскую фиесту. Теперь я мог ее понять, мне стало ясно, почему она, непьющая девушка, напилась. Я тоже напился бы. Но в какой-то момент, извинившись, Валерия Викторовна оставила всех жаждущих общения с ней и подошла ко мне. Она смотрела на меня своими карими глазами и не отводила взгляд. Вся моя злость сразу же улетучилась, я торжествовал и готов был поцеловать ее у всех на виду. Попросив подождать ее, Валерия Викторовна нежно провела рукой по моему плечу. От этого прикосновения меня бросило в жар. Я готов был ждать, сколько угодно. Ведь она собиралась сбежать ото всех со мной! Я остался в коридоре один. Ожидать пришлось недолго, она вышла сразу же, только взяла вещи. Мы шли с ней по коридору, под ногами скрипел старый паркет. Спускаясь по лестнице, я резко остановился, и она оказалась прямо передо мной. Поднявшись на одну ступеньку, я подошел к ней ближе и хотел поцеловать. Я уже чувствовал ее дыхание и почти коснулся губ, как она вдруг отстранилась.

— Нашел место! Меня же здесь все знают. Хочешь дать повод для сплетен, здесь только этого и ждут! А вот станешь моим аспирантом, представь, сколько у нас будет времени. Мы же постоянно будем вместе.

— А как же сплетни?

— Вот тогда пусть будут, сколько угодно.

Весело, как ни в чем не бывало, она спускалась по лестнице дальше, я за ней. Момент был упущен. На проходной молодой толстый охранник, желая всего доброго, назвал ее по имени. Здесь ее, и правда, все знали.

Проснулся я рано и, несмотря на вчерашний день, проведенный с Валерией Викторовной, сразу же подумал о Братстве. Меня одолевала тоска по нашему лагерю. Я уже привык вставать и оказываться на диком, безлюдном обрыве, возле которого существовал островок теплых и заботливых людей. Я ко всем привык и по всем скучал. Когда пил на кухне свой любимый кофе из своей любимой чашки, один за столом, затосковал окончательно. Я решил дотерпеть до обеда за книгой, а потом ехать в Дом.

В Братстве, как всегда, были дежурные. Я только зашел и увидел Юлю, проходившую по коридору. Я ужасно обрадовался. Похоже, она обрадовалась не меньше меня. С распростертыми объятиями она двинулась ко мне навстречу, и мы на глазах у дежурного тепло обнялись. Дежурный меня ни о чем не спросил, моим пропуском стала Юля. Я остался в Доме и уже думал, чем бы заняться, как в окно увидел Виталика с каратистами. С рюкзаками они вошли во двор. Я обрадовался еще больше, их приезд был очень кстати. Они сложили принадлежащее Братству туристическое снаряжение в сарай, после чего все мы уселись во дворе за длинным деревянным столом, за тем самым, где я сидел с Мариной Мирославовной. Еще бы позвать Юлю, и я оказался бы в окружении участников нашего лагеря, но она была где-то в Доме, а я не хотел лишний раз привлекать к себе внимание старших. Уезжать никто не порывался, мы сидели, пили чай и разговаривали, как всего пару дней назад. От посетившего меня чувства грусти не осталось и следа. Место изменилось, но люди были все те же. Ведь все мы жили в одном городе. За такой, казалось бы, короткий срок в двадцать дней мы и сами не знали, насколько успели сблизиться. Ощущение было сродни тому, что возникает при встрече с земляком за границей. Теперь нас объединяло не только Братство, а нечто большее, как в песне Высоцкого, теперь мы были проверены походом.

Я и не заметил, как наступил вечер. Каратисты попрощались и уехали. За это время народу в Братстве прибавилось. Я зашел узнать, не намечается ли какое-нибудь мероприятие. И тут на столе у дежурного я увидел стопку снимков. Это были мои фотографии, те, что я подарил Юле в день ее рождения. Их смотрели все желающие. Я схватил со стеллажа первую попавшуюся книгу и, сидя за журнальным столиком, наблюдал, как люди просматривают фото. Возгласы восхищения природой и уточняющие вопросы от любопытствующих не смолкали. Вдруг я услышал свое имя. Меня спрашивала низенькая девушка, я видел ее в Доме и раньше. Я обозначился. У нее ко мне было какое-то дело. Я был удивлен и не представлял, что бы это могло быть? Как выяснилось, Юля передала Братству снимки, сообщив о моем авторстве. И теперь, как объяснила мне девушка, кадры на носителе нужны были Братству для архива. Поэтому она просила его у меня. И когда мы собирались с ней договориться о дате и времени встречи, вошла Марина Мирославовна. Оттого, что я давно ее не видел, а еще и от неожиданности мое сердце чуть не выскочило из груди. Марина Мирославовна направилась к стойке дежурного, и ее взгляд остановился на мне. Я попытался представить то, что она сейчас видит перед собой. А видела она меня, беседующего с девушкой из старших учеников, и это было куда лучше, чем она застала бы меня, слоняющегося по Дому без дела. Одновременно я пытался сообразить, какой день недели сегодня и в какой я смогу принести девушке флешку со снимками, при этом я не отрывал взгляда от г-жи Марины. Она что-то спросила у дежурного, затем просмотрела несколько фото и, бросив: «а, так это я уже видела», — ушла. Что она спрашивала у дежурного, я не слышал, но эти слова расслышал прекрасно. Как только девушка из фотокружка определилась с датой, я покинул Дом. А по дороге домой пытался вспомнить, на который же час мы с ней договорились.

Аня все звала меня на тренировки к Виталику, она возобновила свои занятия с каратистами. И я даже знал почему — теперь ее интересовал только Юра. Валерия Викторовна была занята с очередной своей аспиранткой, которая приехала из провинции и жила теперь у нее дома. На этот раз я не ревновал. Это была взрослая тетка, которая не могла конкурировать со мной, разве что по времени, которое уделялось теперь не мне, а ей. В благодарность за помощь, сколько бы Лера Викторовна ни запрещала ей этого, та снабжала ее всякой вкуснятиной и набивала холодильник доверху. Теперь я не мог удивить ее ничем вкусным, у них было все. При всей своей занятости Валерия Викторовна не запрещала мне приходить, наоборот, звала. Я расценивал эти приглашения как очередной трюк по заманиванию меня в аспирантуру и не ходил. На самом же деле меня все время, каждый день, влекло Братство. В метро я с трудом удерживал себя, чтобы не перейти на другую ветку и не поехать туда просто побродить рядом. Но я вовремя останавливался и ехал дальше по своим делам. На предложение Ани я согласился, потому что в общении с Виталием видел пусть и очень слабую, но все же связь с Братством. К тому же я не оставлял надежду узнать от него что-либо новое. Так я снова начал рано вставать и усилием воли заставлять себя тренироваться по утрам, после чего отправлялся на работу.

Несколько раз я все-таки зашел к Валерии Викторовне и, как и предполагал, увидел, что работу за свою великовозрастную ученицу делает она сама, а та только хлопочет, обхаживает ее да благодарит. Я вспомнил, как на одном из семейных празднеств, друзья родителей вспоминали свои аспирантские годы. Вот это я понимаю: заданием каждого было ни много ни мало — новый препарат! А здесь только слова, уже высказанные кем-то мысли, переиначивались, переставлялись до недоказуемости плагиата. Ничего нового по сути. Научной ценности и пользы обществу, на мой взгляд, такие «труды» не несут. Так я думал, так я это понимал, так я об этом говорил. Кроме того, было ясно, что всю работу сделает за меня Валерия Викторовна. Она мне так и сказала: «У меня ты защитишься». Вот как раз в этом я не сомневался. Но нужно ли мне все это. Я пришел к выводу, что не нужно, и предпочел оставаться от нее независимым.

С Валерией Викторовной я был достаточно откровенен, но все, что касалось Братства, оставалось нерушимым табу. Я и не замечал, что уже давно придерживался основных правил Братства, отстаивал их идеи и образ мышления. И сколько бы ни провоцировала меня Валерия Викторовна, я молчал. Причин было несколько. Во-первых, я знал, что мою веру в Братство она попытается развенчать с помощью психоанализа, а во-вторых, упоминать о любви к женщине в присутствии другой женщины было бы с моей стороны крайне неразумно. К тому же Братство было моим козырем, им я подогревал ее любопытство к своей персоне, иначе она давно потеряла бы ко мне всякий интерес. В спорах и разговорах с ней, не упоминая о самой г-же Марине, я все чаще пользовался ее выражениями, примерами, использовал ею рассказанные притчи, ссылался на указанные литературные источники, выдвигал ее аргументы, отстаивал ее убеждения.

Никто из студентов Валерии Викторовны не спорил с ней так, как это делал я. Я был самым упрямым и непокладистым. Студенты ходили за ней гуськом и действительно являлись почитателями ее литературного и преподавательского таланта. Меня же увлек только психоанализ, при этом я не считал, что она достаточно компетентна в этой области, так как специального образования у нее не было.

Я по-прежнему запоем читал художественную и научную литературу и, как и раньше, не испытывал абсолютно никакого желания писать самому. Черпаемый из книг материал я впитывал как губка, накапливал, но совершенно не желал ни с кем этим делиться. В этом плане я был скуп. С каждой прочитанной книгой список тем и авторов, которым хотелось бы уделить внимание, только возрастал. Я получал, но не отдавал.

Спустя какое-то время Валерия Викторовна ослабила усилия по приобщению меня к творческому процессу. Она или потеряла надежду добиться своей цели, или намеренно взяла паузу. Помимо наших довольно частых встреч, я вел с ней переписку. В один из выходных дней я, как обычно, с самого утра попытался зайти в свою почту, и у меня ничего не вышло. Отсутствовал интернет. Время в письмах Валерии Викторовны обычно стояло раннее, пять-шесть утра. Бывало, она просто желала мне приятного дня, а иногда писала длинные письма. Я всегда читал их с интересом. Как-то в одном из них она назвала меня «утромрачным», хотя никогда не видела меня утром. Она просто была ко мне внимательна и знала: чтобы от меня начала исходить хоть какая-нибудь активность, с момента моего пробуждения должно пройти довольно много времени. Энергичным я становился ближе к вечеру. В моей семье к этому все привыкли, и по утрам меня никто не беспокоил. Но этим утром, хоть у меня и не было тренировки и был выходной, я поднялся рано и сразу же сел за компьютер. Несколько раз я его перезагружал, но получить почту так и не удалось. Не знаю почему, но я был уверен, что меня ждет письмо от нее. Я помчался к Ане. О причине своего визита я заявил с самого порога. Еще сонная Аня включила мне компьютер и отправилась в душ. Я не ошибся, меня ожидало письмо от нее и на этот раз объемное. В нем она предлагала мне вместе написать роман, в соавторстве! Я внимательно вчитывался в каждое слово, снова и снова пробегал глазами каждое предложение. Валерия Викторовна предлагала дать волю всем моим страстям, обещая в свою очередь ответную откровенность, но только письменно. Когда Аня вернулась из ванной, то застала меня с таким выражением лица, что тут же решила поинтересоваться, все ли у меня в порядке. Я указал на монитор, чтобы дать ей прочесть, но вовремя спохватился. Не вдаваясь в детали, я только объяснил, что Валерия Викторовна предлагает мне совместную творческую деятельность в виде написания романа. А дальше на ничего еще не успевшую толком понять Аню обрушился поток моего возмущения. Аня то и дело удивленно пожимала плечами.

— Чего ты так нервничаешь, Саша, не хочешь писать роман, не пиши! Так ей и скажи!

— Ты что, издеваешься надо мной? Не имеет значения, хочу я или не хочу! Я не могу!

— Что значит не могу? Это еще почему?

— Ты что, действительно не понимаешь?

— Нет, Саша, я действительно не понимаю, — уже с обидой в голосе произнесла Аня, включила фен и начала сушить волосы. Шум фена заглушал мой голос. И хорошо. Потому что я как с цепи сорвался. И внятно объяснить свою реакцию вряд ли бы смог.

— Ань, ты знаешь, что такое сублимация?

— Конечно, знаю, и причем здесь она? — искренне не понимая, к чему я веду, продолжала сушить волосы Аня.

— Она! Вот именно она здесь и причем! Валерия Викторовна считает, что нужно быть открытым и честным с собой и что все в этой жизни сводится к сексуальному влечению! И если свое желание не удовлетворять, какой-нибудь невроз не за горами. Но если нет возможности его удовлетворить, а съехать с катушек ты не хочешь, тогда пиши роман. Так можно высвободить свою сексуальную энергию! Вот ее теория!

— И что в этом такого ужасного, не пойму…

— Ты меня вообще слушала?!

— Слушала!

— Объясняю: я должен превратить свою страсть в жажду творчества и познания! Как романтично! То есть моя к ней страсть — это низшее и низменное, и это притом, что я до нее ни разу не дотронулся! А какая-то писанина — это нечто возвышенное. Замечательно! Я должен заменить человека бумагой и излить на нее все свои чувства! Это все равно, что послать меня куда подальше, Аня! Читай между строк!

— Боже мой, не все так трагично, Саша! Во-первых, так думает не Валерия Викторовна, а Фрейд. Хотя она, похоже, с ним согласна. Ты же рассказывал мне, что не собираешься с ней спать. И в чем, собственно, проблема? И знаешь, она права, — у тебя невроз, причем явный. И чего ты здесь разорался, мама еще спит! Ты Валерию Викторовну сексуально хочешь или нет?

Я молчал. И так ясно, что хочу! Только теперь я понял, что меня так разозлило. Если я принимаю ее предложение писать роман, тем самым отказываюсь от какой-либо перспективы реального секса с ней. Писать роман с Валерией Викторовной я отказался.

Я дождался занятий в Братстве и теперь, помимо работы, снова ходил на лекции. Работа занимала намного больше времени, нежели раньше уходило на занятия в университете. Во время учебы я так стремился работать, а теперь мне необходим максимум усилий, чтобы привыкнуть большую часть своего времени находиться не там, где мне хочется, а там, где положено, — в офисе. Первое время мне никуда не хотелось. Работа и лекции заполняли все мое время, я даже перестал встречаться с друзьями. Но если бы не Братство, тоска повседневности, которая называется взрослой жизнью, съела бы меня с потрохами. А так оставалась надежда, что, помимо работы, в моей жизни еще что-то да происходит, что я куда-то иду и, возможно, к чему-то приду.

Мое ученичество продолжалось. Лекции теперь у нас читала не Юля, а Тата, и мы совсем уж погрузились в дебри эзотерического мира. Я по-прежнему оставался слушателем и членом Братства. Но, даже несмотря на мое участие в летних волонтерских работах, все старшие, кроме Юлии и Виталика, больше мне не улыбались. Искренне мне были рады в Братстве еще Галя и Полина Николаевна. Хоть мы ходили и в разные группы, на общих творческих вечерах или в выходные дни мы встречались, как старые добрые друзья.

Посещая лекции г-жи Марины все с той же частотой, я примелькался дежурным и стал для них уже кем-то привычным. Марина Мирославовна, конечно же, меня видела, иногда я ловил ее взгляд, но она тут же его отводила. Никаких особых знаков внимания с ее стороны я не заметил. Но, думаю, ко мне привыкли не только дежурные, но и она. Мне хотелось надеяться, что среди каждого нового набора я все же был для нее более близким, чем все эти незнакомые люди в зале. И эта надежда меня согревала.

Каждому из слушателей вводного курса еще только предстояло сделать выбор — продолжать ли курс, сдавать ли экзамен. В случае положительного решения слушатель будет проходить обязательный этап служения с последующим выбором учителя. Я свой выбор уже давно сделал, в самую первую секунду, как только увидел ее. Но я точно выбирал не Фортаа и точно не Тату. Однако в Братстве моими наставниками автоматически становились и они. Им я служить не собирался. Все, что я делал, было искренним, но не во имя идеи, а лишь для того, чтобы быть рядом с одним определенным человеком, что вне Братства было невозможно. Я готов был служить Марине Мирославовне, но не Братству.

Время шло, я работал и через какое-то время отметил, что давно уже ничего не читал. Куда-то подевалась моя страсть к книгам или у меня теперь просто не оставалось на это времени. Я все чаще допоздна задерживался в офисе. А когда после работы отправлялся в Братство, домой возвращался за полночь. На первых порах на работе все для меня было внове. Со временем я приспособился, привык, и каждый новый день стал походить на день предыдущий. Все чаще я вспоминал праздные студенческие дни и наши с Валерией Викторовной прогулки по городу среди бела дня. С ней я мог быть, когда вздумается, я мог отыскать ее в университете, дома или в городе, и мне не требовался повод, чтобы увидеть ее. Хоть я и не пошел к ней в аспирантуру и отказался писать роман, она все равно позволяла мне с ней видеться. Она не одобряла мою занятость в офисе, но все же приняла ее как некую данность. Я каждый раз убеждал то ли ее, то ли себя, что именно это мне и нужно. А сам начал завидовать ее образу жизни, главным содержанием которого были свобода и творчество. У меня теперь не было времени даже на художественную книгу. О психоанализе я не забывал, я теперь зарабатывал и мог себе позволить второе высшее на платной основе. Но до этого я хотел поработать со специальной литературой самостоятельно. Вопреки занятости и усталости я решил взяться за Фрейда. Это была литература, которая заставляла думать, от которой мысль кипела. Именно это мне было нужно. Это как в спорте, когда долго не занимаешься, все тело изнывает от желания вновь почувствовать мышцы. Нечто подобное я ощутил в отношении ума, как будто он атрофировался. В офисе я думал, конечно, но это был совершенно иной образ мысли, рутинная работа. В Братстве все стало настолько сомнительно, что у меня возникла необходимость в научной трактовке изучаемого материала. И если Фрейд был сложен для самостоятельного изучения, то я собирался читать и перечитывать его до тех пор, пока не начну понимать. В интернете я мог просматривать различные источники, теории и интерпретации на заданную тему, мог осваивать терминологию и читать последователей. После чего снова возвращаться и перечитывать первоисточник. Я несся домой в предвкушении, моя былая страсть познания вернулась ко мне!

Теперь все встало на свои места: помимо рутинной офисной работы и Братства с его эзотерическими дебрями, я занялся изучением психоанализа, пока самостоятельно. Но чем глубже я погружался в теорию, тем больше у меня возникало вопросов, и далеко не на все я мог найти ответ в интернете. Мне нужен был учитель. Пока что им могла быть только Валерия Викторовна. Но я медлил. В конце концов процесс настолько увлек меня, что я решился-таки поступать. Мое желание совпало с датами приема, я счел это добрым знаком и, не колеблясь, отнес документы. Поступить оказалось легче, чем я предполагал. С работы меня отпускали на сессии, и теперь у меня не было ощущения, что мой мозг простаивает. Я начал свое заочное обучение на курсе психологии. Теперь я спокойно относился и к рабочим будням, и к внутренним лекциям в Доме. Меня теперь не волновало ни первое, ни второе.

Несмотря на свою занятость, о дне рождения Валерии Викторовны я не забыл. Я отлично помнил его дату. Она была отмечена в моем карманном блокнотике и наступала ровно через неделю. Теперь я собирался явиться к Валерии Викторовне в день ее рождения, будучи снова студентом, но уже факультета практической психологии. Я собирался к ней уже давно, а тут такой повод! И мне было, чем похвастать — своим поступлением. Оставалось подумать о подарке. В обеденное время я вышел с работы и отправился в торговый центр. Я еще не знал, что собираюсь выбрать, и разгуливал, рассматривая стеллажи. Я проходил отдел игрушек и даже не собирался там задерживаться, как в поисках табличек с названиями отделов мой взгляд скользнул по самой верхней полке. С нее на меня взирал огромный хищник. Я остановился и долго его рассматривал. Это было то, что нужно. Валерия Викторовна часто говорила об этом звере, она родилась в год тигра и когда-то даже подарила мне голубого цвета носки с красными тиграми. Было ясно, что без этого тигра я из магазина не уйду. С приобретенной игрушкой я еле умещался в узком проходе к кассе. Когда очередь подошла, я вынырнул из-под тигра и протянул банковскую карточку.

Продуманные и приобретенные заранее подарки всегда бывают удачными. На них была потрачена энергия. По крайней мере, они нравятся тем, кто собирается их вручать. Потому что подарок, купленный впопыхах, в последнюю минуту, как правило, не приносит удовлетворения ни самому дарящему, ни тому, кому он предназначен. Так что планирование, которому я научился на работе, определенно имело свои плюсы.

Целую неделю я ждал, а субботним утром не удержался и, не дожидаясь вечера, сел в машину. Букет я собирался купить по дороге.

Я думал, что буду первым и единственным гостем в такое время. Но ошибся. Мы с Евгением, бывшим мужем Валерии Викторовны, припарковались почти одновременно. Еще оставаясь за рулем, через закрытое стекло мы поприветствовали друг друга, а уже в следующую минуту не могли удержаться от смеха. На пассажирских местах как в моей, так и в его машине сидело по тигру. Я в своем выборе оказался не оригинален. Теперь нам предстояло вручить двух огромных одинаковых тигров Валерии Викторовне и как-то это объяснить. Благо, хоть цветы выбрали разные.

— Ну, идем, — слышу я за спиной и пытаюсь закрыть машину, удерживая под мышкой букет и объемную мягкую игрушку одной рукой.

Думаю, это было интересное зрелище, хорошо, что мы никого не повстречали по дороге. Вся эта ситуация веселила не только меня, но и Евгения.

Мы позвонили в дверь и в ожидании переминались с ноги на ногу. Наконец щелкнул замок, и дверь отворилась. Я не видел, что в этот момент делал Женя, потому что сам я смотрел на Валерию Викторовну. Увидев нас, ничего не понимая, она удивленно смотрела то на меня, то на него. Мы стояли молча и ждали. Только она собиралась что-то сказать, как мы с Женей, ни о чем не договариваясь заранее, одновременно протянули цветы. Пропуская нас в квартиру, она отступила назад и все так же растерянно взирала на две усатые морды у нас в руках.

Мы снова смеялись, на этот раз втроем. Валерия Викторовна забеспокоилась, что она еще не одета и не накрашена, но, позабыв обо всем уже через минуту, она просила Женю или меня сфотографировать ее в обнимку с двумя тиграми на фоне наших букетов. Затем она сфотографировалась по очереди с нами. Валерия Викторовна любила фотографироваться.

Гости были приглашены на два часа дня. Но я не знал, кто именно. Евгений ушел по своим делам, Артема не было дома, и я с удовольствием остался помогать. Нужно было сходить в магазин. Я купил все необходимое по списку, который она мне вручила. Попросить меня вынести мусор Валерия Викторовна не решалась и собиралась дожидаться Тему. Я разрешил эту несложную задачу с удовольствием. Во время приготовлений на кухне, развлекая разговорами, я мелко нарезал лук, потому что Валерия Викторовна этого делать не любит. Я перестарался. Она лишь руками всплеснула, когда увидела. С новостью о своем втором образовании я решил повременить.

Я и не заметил, как быстро пролетело время. Явился первый гость. Я ожидал увидеть коллег Валерии Викторовны, думал, что будет обязательно кто-нибудь с кафедры и кто-нибудь из писателей, но вместо этого увидел Люсю. Успел вернуться и Артем, они с Евгением зашли вместе. Стол был накрыт, но ожидали еще двоих. Ими оказалась Лиза и какой-то невысокого роста худой, курчавый парень, которого я видел впервые. Они позиционировали себя как пару. С деланным безразличием она почтила своим взглядом и меня. Парня всем нам представила Валерия Викторовна, сказала, что Гриша ее студент и пишет отличные рассказы, после чего мы уселись за стол. Лиза со своим кавалером разместилась на диване. Уж больно робко он держался. Выглядело так, будто не он за ней, а она за ним ухаживает. Лиза наполнила его тарелку салатом и закусками и налила вина. Теперь мне казалось, что я его где-то видел, возможно, он заходил на кафедру. Лера Викторовна рассказывала мне о нем.

Как часто бывало, я ожидал ее возле университета и потом мы шли вместе по улице. Однажды по дороге она рассказала мне о парне, который все время к ней ходит. Я уж собирался приревновать, как Валерия Викторовна меня успокоила, заметив, что его интересует лишь оценка его писательских трудов. Меня это вроде бы успокоило. Но когда Валерия Викторовна сказала, что пишет он не очень, я успокоился окончательно.

Тогда она так и не назвала его имени. Но это точно был он! Гриша был застенчив и робок, худоба делала его беззащитным. У него были густые черные волосы и карие глаза, он все время пытался пригладить непокорную челку. Когда он сильно волновался, начинал чуть заикаться. Почему он ходил к Валерии Викторовне, она и сама не знала. По крайней мере, так она сказала мне. Я же слышал от нее не раз, что студенты видят в ней учителя, в котором сознательно или подсознательно нуждаются. По этому поводу я с ней спорил. По моему мнению, студенты видели в ней совсем другое, и, если придерживаться теории того же Фрейда, за всем стоит только два желания — либо сексуальное, либо желание быть значительным. Валерия Викторовна женщина очень сексуальная. Дружба с преподавателем! — самооценка подскакивает моментально, автоматически. Поэтому если студенты искали дружбы, то давать им она должна была дружбу или не давать. Если же любви, то же самое. А пользоваться их доверием, чтобы «помогать», она могла, как минимум, спросив у них на это разрешения. Много раз я пытался спорить и с тем утверждением, что за всем стоит сексуальное желание и без него не бывает ничего! Спорил я рьяно, так как был убежден — желание желанию рознь. Существует нечто гораздо большее, то, что стоит в основе всего. Об этом то и дело говорили в Братстве, и я внутренне был с этим согласен.

На протяжении долгого времени я, испытывая к Валерии Викторовне сексуальное влечение, не признавался в этом не только ей, а и самому себе. И если другие студенты при этом хотя бы пыталась идти в ногу с объектом своей страсти, то я, наоборот, то и дело делал шаг в сторону. Я отказывался безоговорочно признавать ее авторитет. Во всех наших спорах у нее был такой вид, будто она знает или понимает обо мне нечто, чего сам о себе я не ведаю. И меня это раздражало. Наверное, так и было, просто мне без моего на то согласия присваивали статус «клиента»! И не только мне. «Клиентом» становился каждый студент, проявивший и выказавший какую-либо степень интереса не только к предмету, но и к самой Валерии Викторовне. Такой человек автоматически становился анализируемым. Как будто чем-нибудь или кем-нибудь интересоваться — это болезнь! Или интересоваться именно Валерией Викторовной и ее предметом — это болезнь? Вот это мне было совершенно непонятно, и при каждой попытке меня «лечить» я восставал. Поэтому в моей к ней любви Валерия Викторовна видела невроз. А я долгое время не мог понять, о чем она вообще говорит. Из университетских лекций я узнал, что невроз может возникать, когда сознание пытается приглушить или подавить сексуальное влечение. Инстинктивное, бессознательное, дикое и сексуальное «Оно» конфликтует с морализаторским и цензорским «Сверх Я». Начинается война. А между ними на поле боя стоит «Я». «Я» находится между двух огней, и нет ему в этом противостоянии покоя. Я вспомнил двух девочек из своего детства. Они жили в моем доме, и мы часто вместе играли во дворе. Они то и дело конкурировали между собой и постоянно ссорились, и каждая пыталась склонить меня на свою сторону, перетянуть к себе. В такие моменты я чувствовал себя очень неудобно и не знал, что мне делать. Я понимал, что, если я приму одну из сторон, вторая обязательно на меня обидится. Наверное, в состоянии такого же дискомфорта пребывает «Я», пока «Оно» и «Сверх Я» воюют между собой. А еще я понял, что есть Валерия Викторовна с разговорами о сексуальном, есть Марина Мирославовна и Братство с разговорами о духовном, и мое «Я» между ними.

Сублимация, к которой то и дело призывала Валерия Викторовна, могла решить проблему сексуального влечения лишь наполовину. Конечно же, не она это придумала, а Фрейд. По Фрейду, только с помощью сублимации происходит нормальное взаимодействие «Оно», «Я» и «Сверх Я». Это когда человек прибегает к какому-нибудь виду деятельности, как правило, творческому, где его сексуальные влечения могут найти свободу и выход, не задев при этом честь «Сверх Я». Своего рода компромисс. И у Валерии Викторовны это отлично получалось. Распаляя желание обративших на нее внимание студентов, она не собиралась удовлетворять их сексуально, она хотела перенаправить их сексуальную энергию в творческое русло. Это была ее схема. И, в общем-то, она работала. Даже я начал писать стихи. Мог стать ее аспирантом. Многие приносили ей «пробы пера». Девчонки изучали ее предмет и ее работы. Похоже, под лозунгом сублимации Валерия Викторовна собиралась поднять творческий дух студенчества. В продолжение темы сублимации у нас с Валерией Викторовной когда-то состоялся разговор, и она сказала вот что:

— Все писатели когда-то кого-то хотели. Если просто взять и удовлетворить свое сексуальное желание, то с этого момента оно пойдет по нисходящей, пока не исчезнет вовсе. Когда хочешь и когда получил — это две совершенно разные энергии. Первая может своротить горы, это движущая сила. Вторая ничего не создает, она разрушительна. Желание пройдет, и ничего не останется. Напротив, сдерживаемая сексуальная энергия накапливается и наконец выливается в творческий процесс, растворяясь в нем. Это топливо, и оно на вес золота. Его нельзя растрачивать направо и налево. И тогда, каким бы ни было будущее, созданное произведение останется навсегда. Желания рождаются и исчезают, а произведения остаются. В этом — развитие человека. А можно просто переспать. Каждый выбирает сам.

Впечатление от услышанного было неоднозначным. Писать мне по-прежнему не хотелось, но и перспектива просто переспать уже не воодушевляла.

Говоря о неврозе, Валерия Викторовна имела в виду те вспышки моей агрессии, когда она пыталась склонить меня в лоно своей деятельности. Как-то я так ей и заявил:

— Любую в себя влюбленность вы расцениваете как болезнь! И это странно!

Валерия Викторовна тогда не стала мне отвечать и сделала вид, что пропустила мои слова мимо ушей. Но я-то знал, что она меня прекрасно слышала! Не сдерживаясь более, я продолжил. В конце концов она не выдержала и дала волю гневу. Сказала, что она взрослый и самодостаточный человек, что влюблена в свою работу, что у нее есть все что нужно. И раз я к ней прибился (она так и сказала — «прибился», словно я щенок), значит, мне что-то от нее нужно, и это что-то она может мне дать. Тогда я злился еще больше и утверждал, что мне от нее ничего не нужно! На что она сказала:

— В таком случае гуляй со своими сверстниками и не ходи за мной!

Каждая моя дерзость имела последствия. Тогда я очень обиделся и не появлялся у нее целых две недели! Во мне бушевали страсти, разрывали меня изнутри, и это не могло укрыться от ее зоркого глаза. Иногда я ни с того ни с сего старался задеть, обидеть ее. Противостоял тогда, когда в душе давно готов был сдаться. Делать все это меня заставляли неведомые силы. Я делал, а потом переживал, каялся, просил прощения. Она понимающе прощала, так как прекрасно знала, что инстинктивная природа человека делится на сексуальную и агрессивную. Я сдерживал себя, как мог, при этом нервничал и злился. Думаю, мое упрямство и моя стойкость уже давно ее удивляли. Просто она не знала, что за этим стоит Братство, которое активизировало мое «Сверх Я», мою цензуру, моего стража нравственности и высоких идей настолько, что мне даже подумать о воплощении своих желаний в жизнь было страшно. Мое «Оно» со всей своей бурлящей сексуальной энергией робело перед таким «правильным» и духовным «Сверх Я» во мне же. И я не сдавался.

Нормальность своих влечений я не ставил под сомнение. Разве возможно не реагировать на сексуальность этой женщины?! И какая разница сколько мне лет?! Мой азарт распаляло соперничество. Мы никак не могли поделить Валерию Викторовну между собой. В то же время Валерия Викторовна точно знала, что делает, и делала это наверняка. Никогда я не испытывал ничего подобного по отношению к своим сверстницам! Они никогда не вели со мной никаких игр. Как правило, я сразу же получал то, что хотел. Все было прямолинейно и неинтересно. Валерия же Викторовна сводила меня с ума своей игрой, своей недоступностью, своей властностью. Поэтому я искренне не понимал, что ненормального в том, что я интересовался зрелой женщиной, которая была опытна, безумно сексуальна, да еще и умна. По-моему, желать такую женщину — это самое нормальное, что вообще может быть. Но когда она рассматривала меня как невротика, который пытается избавиться от своих неразрешенных в детстве проблем с матерью, олицетворяя свою мать с ней, она для меня становилась самодовольной особой, которой я был готов противостоять до бесконечности. В такие моменты я был в ярости и почти что ненавидел ее.

— То, что было очевидно для Фрейда, вовсе не являлось таковым для его пациентов. Когда он открывал им значение подсознательных процессов, происходящих с ними, они эти значения отрицали, — говорила обычно Валерия Викторовна, продолжая накалять обстановку.

Она часто называла меня инфантильным. Из ее уст это звучало подобно ругательству. Я же не видел в этом ничего ужасного, с ней мне хотелось быть инфантильным. Зрелый и авторитарный Евгений уже был, и чем все это закончилось! Я любил свою страсть, не хотел ничего менять и тем более не собирался от нее избавляться с помощью какой-то там сублимации. И, в конце концов, проводила же она почему-то со мной столько времени! И если она такая взрослая и гармоничная, то почему я не вижу рядом с ней взрослых людей на таком празднике, как день рождения? Где ее подруги? И вообще, есть ли они у нее? Я о них никогда не слышал. Допустим, подруг у нее могло и не быть из-за бросающихся на нее мужчин. То, что они на нее в прямом смысле бросаются, я видел собственными глазами, а женщины в таких вопросах, как известно, завистливы. Но ее окружением, как она сама нас называла, были дети. Легко и приятно быть мудрым среди маленьких и влюбленных. Все время в «дамках» — более умная и опытная, пользующаяся уважением, порой благоговением, играющая с желанием, анализирующая, научающая! Я рвал и метал! Было достаточно вспомнить одну из былых обид, например, то, с какой легкостью меня заменили Лизой в поездке, и я был готов порвать с нею навсегда. Правда, я помнил и другое. Например, я помнил принятое Валерией Викторовной приглашение одного студента на выступление всемирно известного балета, попасть на которое было весьма сложно, если не невозможно. В тот вечер я ждал ее возле концертного зала в надежде встретить, несмотря на огромный поток людей. И встретил. Ему только и оставалось, что сверкать на меня своими глазищами, так как Валерия Викторовна поблагодарила парня за вечер и разрешила мне ее проводить. В такие моменты я забывал обо всем и уже ни на что не злился. Как хищник, урвавший кусок добычи, некоторое время я оставался сыт и доволен. Затем все начиналось снова.

Теперь эта Лиза пришла, да еще и со своим так называемым кавалером. И хотя в этот день в почете был я, мне сложно было делить Валерию Викторовну со всеми ними. Зачем она пригласила их на такой праздник, как день рождения?!

Все уже сидели за столом и собирались отведать угощение, как вдруг Лиза решила вручить Валерии Викторовне свой подарок. Они вышли из-за стола и отправились в соседнюю комнату. Мы с Евгением переглянулись и, вспомнив сегодняшнее утро, не могли сдержать улыбку. Я был совершенно спокоен. Чтобы не подарили Валерии Викторовне ее студенты, мы с Евгением останемся вне конкуренции. Наши тигры красовались в комнате на ковре, а мы с Женей, под стать их горделивой осанке, довольные собой сидели за столом. Женя хотел выпить, поэтому призвал бывшую супругу срочно вернуться к гостям за стол. На правах старшего он предложил тост. Пока он говорил, Валерия Викторовна не сводила с него глаз. Осушив свои рюмки, гости принялись за еду. Лиза заботилась о содержимом Гришиной тарелки. Тот попробовал возражать, но не тут-то было. Я окинул взглядом стол, после первого тоста все успели закусить, и Евгений провозгласил следующий. Валерия Викторовна неодобрительно на него глянула, я это заметил, но Женя не обратил никакого внимания, щедро наполнив бокалы и рюмки гостей. Все пили вино, он водку, я безалкогольное пиво, от которого все равно немножко опьянел. Гриша вел себя тихо, Люся, как обычно, во всеуслышание восхищалась наспех приготовленными Валерией Викторовной салатами. Тема молча с аппетитом ел. Валерия Викторовна только успела поблагодарить за внимание и за подарки, как Женя снова предложил выпить. Во время всех последующих тостов она заметно нервничала и сама не пила. Бывший муж ее волнение игнорировал. От вина щеки у всех раскраснелись. Я же был трезв и всем доволен.

И тут о себе дал знать Гриша. Застенчивый и молчаливый, он вдруг заприметив чайную ложку в салате, вытащил ее и громко заявил:

— Мне так нужна такая ложка в общежитии!

Все мы подумали, что это шутка, но Григорий продолжал:

— Ни одной ложки нет, вот сахар в чае нужно размешать, и нет ложки!

Все с удивлением смотрели на него, а Валерия Викторовна предложила принять эту ложку от нее. Гриша не отказался и тут же облизал свой подарок. Женя прыснул со смеху и тут же предложил выпить еще. Григорий охотно протянул свой бокал, после чего взял слово. Теперь это было признание в любви.

— Валерия Викторовна, я вас так люблю! Почему вы меня не любите? — он стоял, держа в руках бокал с вином, и пьяными глазами взирал на нее.

В воцарившейся тишине Валерия Викторовна поспешила заверить парня, что, конечно же, она его очень любит, на что тот удивил всех присутствующих еще больше.

— Нет, не так! Почему вы меня не любите иначе, другой любовью?

Женя посоветовал парню закусывать, а себе налил еще. Это был полный провал Лизы. Ведь получасом ранее я был невольным свидетелем сцены на кухне, когда она, стоя с Гришей под руку, торжественно объявляла Валерии Викторовне, что они теперь пара. От такого заявления Валерия Викторовна была в восторге, не разгадав истинного замысла этого спектакля. А рассчитан он был на то, что Валерия Викторовна, возможно, приревнует Гришу к его новым отношениям. Ничего подобного у Валерии Викторовны не было и в мыслях, совершенно очевидно. И вот он признается в любви, и вовсе не Лизе. Вино сделало свое дело. Говорят же, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Люсю и Артема все происходящее явно позабавило. Наступила тишина, все мы сидели и смотрели на Валерию Викторовну. Она как будто старалась принять какое-то решение.

— Ребятушки, я вас еще раз благодарю за ваше ко мне внимание, но у меня сегодня еще много дел, поэтому будем уже расходиться, — сказала как отрезала Валерия Викторовна в свойственной ей повелительной манере.

— Лера, ну что ты начинаешь? — как обычно лениво протянул Женя, наливая себе следующую рюмку.

Без каких-либо возражений, которые, скорее всего, имелись, гости послушно поднялись из-за стола. Лиза метала молнии в Гришу. Григорий с опущенной головой направился в коридор шнуровать ботинки. Люся отправилась на кухню курить, а Тема в свою комнату. Валерия Викторовна как-то многозначительно на меня посмотрела, то ли пытаясь мне что-то сказать, то ли просто в знак благодарности за то, что я трезв.

Лиза с Гришей вышли первыми, поэтому я задержался, чтобы подождать Люсю и подвезти ее в город. Люся не спешила, и я остался в коридоре один на один с Валерией Викторовной. Она подошла ко мне и дотронулась до моей руки.

— Будешь чай с тортом? У меня есть вкусный торт, его Люся принесла, я не удержалась и уже его попробовала.

Я не знал, что ответить, следуя за Валерией Викторовной обратно в комнату, я лишь оглядывался на дверь вслед ушедшим гостям.

— Люся, поставишь чайник? И неси свой торт! — распорядилась Валерия Викторовна.

Ее настроение переменилось, и теперь она снова была учтива и обходительна. Артем не выходил из своей комнаты, Женя курил на кухне, и мы еще долгое время оставались с ней наедине. Мою руку она давно отпустила, но теперь я то и дело ловил ее взгляд.

Вернулись Люся и Женя, Тема вышел за куском торта и вернулся к себе в комнату. Мы пили чай и засиделись до позднего вечера. Евгений продолжал выпивать, и делал он это не молча. Мне не хотелось поддерживать с ним беседу, но обращался он все время почему-то именно ко мне. Сложно было не заметить, как Валерия Викторовна реагировала на каждую опрокинутую Евгением рюмку. Несмотря на то что выпито им было уже немало, говорил он связно. Но высокомерный тон и характерная ухмылка, присущие ему и в трезвом состоянии, теперь были еще откровеннее. Он вещал как высшая инстанция, как будто только он сведущ и компетентен, а все остальные это так, просто уши. Валерию Викторовну он называл «маленькая». Женя утверждал, что всему она научилась у него. Верилось с трудом, потому что Валерия Викторовна была издаваемым писателем, а он всю жизнь писал какой-то роман, который никак не мог дописать. И если она на первых порах чему-то у него и научилась, то давно уже обошла его во всем. Быть может, за это он на нее и злился. Правда, было в их образе мысли и высказываниях много общего.

Когда-то, проявляя мужскую солидарность, я пытался вступиться за Женю. Тогда Валерия Викторовна рассказывала мне об их свадьбе. Вышло так, что он ее бросил в первую же брачную ночь и ушел ночевать к маме, а она шла в своем белоснежном свадебном платье под дождем, по грязи и кляла все на свете. Я не мог поверить. Когда она мне это рассказывала, я почти ненавидел Евгения, всегда улыбающегося и такого милого на первый взгляд человека.

Значит, их совместная жизнь не задалась с самого начала. Но при этом меня не покидало ощущение, что она его по-прежнему любит, пусть и не смогла с ним жить. В браке они пробыли долго, отлично знали друг друга и понимали с полуслова. Я ревновал. Но теперь, когда он пил, в ее глазах не было любви, а было что-то нервное, то, с чем она не могла уже совладать и что не могла скрыть. Женя был красив, строен, неглуп и, как считали многие, талантлив. Когда-то он писал стихи и сочинял песни, собирался написать свой первый роман и, как и Валерия Викторовна, преподавал в университете. В общем, как и она, он был человеком творческим. У него не было отбоя от студенток, они флиртовали с ним на парах, поджидали в коридоре и звонили ему домой. Много было между ними общего, в том числе и любовь студентов. И это не было препятствием в их семейной жизни, наоборот, это их объединяло.

Их разрыв, скорее, был связан с чем-то другим. Что-то стояло между ними, что-то произошло. Валерия Викторовна добилась самостоятельности и, несмотря на явно существующее между ними притяжение, ни за что на свете не согласилась бы лишиться свободы. Женя все равно присутствовал в ее жизни и, похоже, никуда из нее не собирался исчезать. Быть может, он был с ней груб и ударил ее, после чего она и подала на развод? Глядя на него, я вполне мог себе это представить. Валерия Викторовна нервничала, когда он пил. Он это видел и продолжал, как будто ей назло. В ответ на ее реакцию в его взгляде улавливалось раздражение и даже искорки гнева. Интересно, на что он злился, почему пил? Частой причиной развода становится измена. Он мог ей изменить, но и она могла изменить ему. Это я также себе представлял. Так, возможно, все дело в ней? Если изменила ему она и бросила его она, этим бы многое объяснялось. Но в таком случае он ревновал бы ее к каждому столбу. А он лишь подсмеивался над всеми ее поклонниками. Но над всеми ли или только над незрелыми мальчишками? Теперь я не знал, как отношусь к нему. Когда он прибегал по первому зову Валерии Викторовны и смотрел на нее по-доброму, даже влюбленно, он мне нравился. Когда же он был не в духе, пьян, говорил с ней высокомерно и надменно усмехался, я его ненавидел. Если бы у меня был выбор, я не имел бы с ним никаких дел, но у меня такого выбора не было. Он присутствовал в моей жизни вместе с ней.

Никакой враждебности ко мне он не выказывал, но я всегда испытывал рядом с ним напряжение. Он как будто все время играл роль веселого и беззаботного человека, которому было абсолютно наплевать, в кого влюблена его бывшая жена и кто влюблен в нее. И это была явная неправда. Именно поэтому он все время был подле нее, чтобы знать и контролировать, чтобы быть уверенным, что никто не завладел сердцем его бывшей супруги. И пока вокруг нее вились студенты, он понимал, что ничего серьезного не происходит. Я же часто отводил от Валерии Викторовны взгляд, когда мне этого не хотелось, и не говорил слов, которые мечтал сказать.

Сблизиться с Валерией Викторовной в свое время мне стоило огромного труда. У меня получилось, и теперь я находился в окружении многочисленных соперников. Среди них были наиболее приближенные, те, кто находился рядом с ней столько же, сколько и я, или больше; мог прийти к ней домой; позвонить; куда-нибудь пригласить; присутствовать на днях рождения и других праздниках. Так вот, наиболее близкими к Валерии Викторовне были Женя и Люся. Но был еще и третий человек, претендовавший на ее внимание больше, чем кто-либо. Этим человеком был Артем. О том, что он не родной сын Валерии Викторовны, я узнал недавно. Она называла его сыном, растила с самого детства и состояла с ним в родстве. Больше всего Тема любил, когда Валерия Викторовна работает, тогда он оставался дома и сидел возле нее, об этом она сама мне рассказывала. Если же его не было дома, она говорила, что он все время проводит с «этой своей», и только затем произносила имя девушки, с которой дружил Артем. Мне казалось это странным. Если Валерия Викторовна и Тема ссорились, то это больше походило на ссору между влюбленными, чем на ссору мамы и сына. Между ними существовали весьма и весьма непростые отношения, тонкие и трепетные. И, быть может, именно он стал серьезным препятствием на пути Евгения… Они враждовали между собой. Об этом мне было известно. Между ними сверкали молнии. Артем защищал ее от него и готов был защитить от всех. Женю он не любил.

Евгений, Тема, Люся. Люся в этой тройке как раз фигура наименее значимая. С Темой я ладил и даже дружил. С Женей нет, но выглядело, как будто да. Евгений и Артем были двумя мужчинами, которые навсегда останутся возле нее, они были неотъемлемой частью ее жизни.

Пришло время расходиться по домам, мне было велено отвезти Люсю домой. Женя весь вечер пил, и за руль ему садиться было нельзя. Ради того, чтобы он не оставался здесь, с Валерией Викторовной, я готов был отвезти домой и его. Но он уходить не собирался. Улучив минутку, я спросил у Валерии Викторовны, не нужна ли ей помощь, имея в виду Женю. На удивление спокойным голосом она уверила меня, что все в порядке, что дома Тема и что помощь не нужна. Люся собиралась, как обычно, долго, я успел прогреть машину, и еще пришлось ее ждать. Включив музыку, я всю дорогу молчал и думал, что Артеме и Жене я всегда проигрываю. Вот и теперь они остались с ней, а я нет.

XVI

Спустя год мы с Галей решили поздравить Юлю с днем рождения. Галя уже некоторое время не посещала Братство. Идея была моя, и, когда я позвонил ей, она охотно согласилась. Мы условились встретиться возле ближайшей станции метро и дальше продолжить путь на моей машине.

Когда я подъехал, Галина была уже на месте. Вспоминая ее предупредительность и исполнительность летом в заповеднике, в ее пунктуальности можно было не сомневаться. Я сразу же решил показать ей купленный мной чайный сервиз. Это был не такой сервиз, как я подарил в свое время Валерии Викторовне. Тоже керамический, но совершенно другой по дизайну. По лицу Гали можно было считывать все эмоции, она совершенно не умела их скрывать. Подарок ей понравился. По телефону мы договорились с ней о том, что всю финансовую часть я беру на себя, а от нее нужна только поддержка и участие. Теперь, когда Галя одобрила выбранный мной подарок, я попросил ее оставаться в машине, а сам отправился за цветами. Увидев букет, она улыбнулась, для меня этого было достаточно. Я вручил его ей, и Галя аккуратно держала цветы всю дорогу. Оставалось отыскать адрес, по которому проживала Юля. Его я получил от Виталика. Как раздобыть адрес любого из членов Братства, в том числе и старших учеников, мне было известно со времен моих дежурств в библиотеке. И я попросил его об этом. Он во время дежурства кого-то из новичков открыл базу данных и переписал для меня адрес. Конечно же, Юля была в списках, литература требовалась ей для подготовки к лекциям, и за книгами она проводила много времени. Было бы интересно просмотреть перечень книг, которые она брала, и сравнить его с тем, что я видел в бланке Марины Мирославовны, но теперь это было невозможно. Виталик долго не соглашался, пока я не объяснил, зачем именно мне нужен адрес Юли. Тогда он дал согласие раздобыть для меня эту информацию, взяв с меня слово, что она никогда об этом не узнает.

По окружной дороге я проехал уже трижды, но нужного нам переулка не обнаружил. Проспект был, а переулка не было. Я то и дело притормаживал, а Галя спрашивала у прохожих, как проехать. Те лишь пожимали плечами. Я решил спросить еще и у таксиста. Он указал мне дорогу, мне снова нужно было ехать по окружной, затем развернуться и дальше следовать до небольшого поворота, который и ведет к переулку. То есть ехал я правильно, только проскакивал нужный нам поворот. Я все объяснил Гале, и теперь она высматривала описанный таксистом магазинчик с красной крышей, который должен был стоять на углу, где и нужно было свернуть. Ничего похожего мы не заметили. Мы еще долго кружили по этому пятачку. Переулка не было! Это был заколдованный круг: прохожие не знали, а таксист указал на то, что не попадалось на нашем пути. Признаться, я уже устал, а расход бензина превысил мои ожидания, теперь нужно будет дополнительно заправляться. Но сдаваться не собирались ни я, ни Галя. Я снова поехал по окружной, снова развернулся и вдруг заметил, что на повороте, куда я все время сворачивал, есть еще одна дорога. И действительно, проехав чуть дальше, я увидел поворот, он-то и был нам нужен. Через триста метров показалась и красная крыша магазина. Я жал на газ, как бешеный, машина взревела и затормозила возле уходящей к новостройке дороги. Это был нужный нам переулок. Я предложил оставить машину и дальше пойти пешком. Третье от дороги старое девятиэтажное здание оказалось нужным нам пятым номером. Мы с Галей с облегчением вздохнули. Я позвонил в домофон. Ответил женский голос, это была не Юля. Своим тонким и робким голоском Галя спросила, может ли она повидаться с Юлией, домофон зашипел и дверь открылась. Мы зашли в очень старый лифт с разрисованными, исцарапанными стенами и выжженными кнопками. В надежде, что нажали правильно, мы начали подниматься на последний, девятый этаж.

Цветы были у Гали, а я держал коробку с чайным сервизом. Мы вышли из лифта, заметили открытую дверь одной из квартир и остановились у порога. Откуда-то изнутри раздался тот же, что и в домофоне, женский голос, нас просили войти. Навстречу вышла женщина, и сразу же стало понятно, что попали мы по адресу, — Юля была копией своей мамы. Приятной наружности, женщина лет сорока улыбалась нам и, казалось, была рада нашему приходу.

— Вы Юлины друзья, да? — сразу же спросила она нас.

— Я Саша, это Галя, — тут же представился я и представил свою спутницу, — вы извините, что мы вот так, без предупреждения, но нам очень захотелось поздравить Юлю, мы ее давно не видели.

— А разве вы не состоите в?.. Я мама, Галина Геннадиевна. Юля сейчас придет, она в душе. Я пока поставлю чайник. Вы садитесь, вот сюда можно, — и она выдвинула из-под стола второй табурет, — я сейчас принесу вазу.

Мама Юли ушла в комнату за вазой. Было настолько тесно, что мы с Галей еле уместились вдвоем за столом. Вернулась Галина Геннадиевна, и Галя передала ей цветы. Тут я вспомнил, что ничего не взял к чаю.

— Простите, я выскочу на секунду, мне машину нужно переставить, мы не знали, застанем ли вас дома, поэтому я не припарковался. Я мигом!

— Идемте, я открою дверь!

Когда я вернулся, Юля с Галей уже пили чай. Она встала мне навстречу, ее волосы были еще влажными, и она была явно смущена. Увидев ее, я почувствовал, как же сильно соскучился. Я передал ей тортик и от души поздравил, после чего крепко обнял. Теперь Юля была смущена еще больше. Она вернулась к столу и принялась резать торт к чаю. Я поинтересовался, где Галина Геннадиевна, и попросил пригласить ее пить чай с нами. Сидеть было негде, поэтому я стал у окна, облокотившись на заставленный банками подоконник.

Возможно, мне показалось, но у меня возникло ощущение, что мама Юли не поощряет увлечение своей дочери Братством. Первая догадка об этом появилась у меня в связи с ее фразой о том, что Юля вечно пропадает в этом своем… Дальше она не договорила, но все понимали, о чем речь. По взгляду, который при этом дочь бросила на маму, было ясно, что существует негласное правило не поднимать эту тему. Возможно, у них по этому поводу возникал конфликт и не раз.

Квартира для семейства из четырех человек, а у Юли еще был младший брат, была, конечно, маловата. Это объясняло, почему Юля не спешила домой и почему проводила в Братстве все свое время. Но, кажется, основная проблема семьи заключалась в отце. Пока мы пили чай, он зашел в кухню за стаканом воды. Он производил впечатление добродушного, но пьющего человека. Было сложно определить его возраст, возможно, он выглядел старше своих лет. Похоже, он не работал и большую часть времени проводил дома, вот Юля и старалась как можно дольше не возвращаться. Ее можно было понять: в квартире тесно, да еще и пьющий отец. Выходило, что найти себе пристанище в Братстве было для Юли вполне логичным выходом из положения. И пусть в Братстве у нее не было отдельной комнаты и тоже было тесно, но там она чувствовала себя нужной и не ощущала одинокой. Там у нее были друзья и учителя, которые ее поддерживали.

Узнав, что мы с Галей не члены Братства, мама Юли удивилась. Сказала, что нам просто повезло застать Юлю, потому что дома она почти не бывает. Приходит очень поздно, когда все спят, уходит рано утром, все еще спят. Живя в одной квартире, видятся они редко. Вот и сегодня дочь заскочила домой среди бела дня по просьбе мамы, и за ней должен заехать муж, который живет с ними или, точнее будет сказать, ночует у них. Судя по интонации, с которой она упомянула Братство и мужа, Галина Геннадиевна была не в восторге ни от первого, ни от второго. Что именно представляет собой это Братство, мама Юли, конечно же, не знала, она им ничего толком не рассказывала. И уловив мой скептический настрой в отношении Братства, Галина Геннадиевна воодушевилась и, не обращая внимания на нахмурившиеся брови именинницы, попросила меня рассказать об этом хоть что-нибудь. Юля сказала, что ей нужно позвонить, и ушла в комнату. Я поспешил заверить Галину Геннадиевну в том, что если Братство и имеет некую деструктивную сторону, то она не агрессивная, как бывает в других сектах. По всей видимости, мои слова Галину Геннадиевну не успокоили, а наоборот, только взволновали. От термина «секта» она изменилась в лице. Тогда я начал говорить о прекрасных качествах Юли, которая так полюбилась нам с Галей летом в Кременце. Галя поддержала меня, кивая головой. И это Галину Геннадиевну вроде бы чуть успокоило. Вернулась Юля. Немой вопрос застыл в глазах ее мамы. Мне даже показалось, что она хотела бы поговорить со мной наедине, чтобы об этом не знала дочь. Но мне было важно, чтобы это слышала Юля, и я продолжил:

— У любой организации или группы людей есть какая-то определенная цель. Явную цель обычно открыто озвучивают всем, и скрытую знает только один человек или группа лиц, но не все остальные. И в таком случае можно стать маленьким винтиком одного огромного механизма, при этом о конструкции в целом не имея никакого понятия.

— Извините, я вынуждена вас покинуть, так как мне пора собираться, — прервала меня Юля и поднялась из-за стола. Вслед за ней поднялись я и Галя.

— Тогда и мы уже пойдем. Мы и так явились без приглашения.

— Мне очень приятно, серьезно. Спасибо вам, Галя, Саша! — уже смягчившись и обнимая Галю, произнесла Юля.

Обнялись и мы с ней. В глазах Юли была то ли грусть, то ли сожаление, как будто она прощалась с нами навсегда. Я даже заметил (или мне только показалось), что в глазах у нее стояли слезы. Она тут же отвернулась и, уже не глядя на нас, снова ушла в комнату.

— Я вас провожу, — предложила мама Юли и вышла с нами в коридор.

Я обернулся, чтобы поблагодарить хозяйку дома за гостеприимный прием. Она грустно смотрела на меня.

— Вы, Саша, все правильно говорите, я об этом догадывалась, но вы же видите… И спасибо вам, — она тихо закрыла за нами дверь.

Мы вышли и сели в машину. Я был рад, что удалось избежать встречи с Вячеславом, так называемым мужем Юли. Я отлично помнил, как он ломал комедию в заповеднике, демонстрируя неиссякаемый энтузиазм, а ровно через два дня оставил Юлю, уехав в Крым отдыхать и купаться в море. Клоун в выглаженных рубашечках. Теперь мне было известно еще и о том, что он стал ее мужем, не имея ни кола ни двора. Да он просто использовал эту девушку! Если бы я его сейчас встретил, не подал бы руки. Вместо рукопожатия я наверняка врезал бы по его самодовольной, рыжей морде. Иллюзия духовной близости, которую Братство навязало этим молодым людям, что они смотрят в одном направлении и что они встретились не случайно, ибо все случайное не случайно, чем не повод для женитьбы! А для продвижения в Братстве важно!

Женившись по воле учителя, человек доказывает серьезность своего намерения в служении идеалу. Всякая другая близость между мужчиной и женщиной не так уж и важна, говорит Братство. Но если Славик был гол как сокол, то теперь у него были дом, семья и работа. Что ж, очень удобно устроился! И если они целый день до позднего вечера были заняты в Братстве и приходили ночевать в квартиру, и так полную людей, то о какой интимной близости могла идти речь? И даже если бы для этого имелись условия, график работы в Братстве построен таким образом, что ни сил, ни времени не оставалось. К тому же существует график воздержания, предписанный Братством! Для чего все это нужно? Думаю, для того чтобы человек не успел привязаться к кому-либо, чтобы самым дорогим для него оставалось Братство, чтобы вне Братства ничто не могло произойти в его жизни по его собственной инициативе, чтобы вне Братства не было ни отношений, ни мыслей. И если Валерия Викторовна предлагала обращать сексуальную энергию в творчество с помощью сублимации, то Братство ее использовало себе во благо. Вроде и женаты друг на друге, а на самом деле на Братстве.

Некоторых людей видно сразу, а на некоторых сколько ни гляди, не разглядишь. Первые — это люди искренние, вторые — что-то утаивают и выдают себя не за тех, кем являются на самом деле. К первым я относил Галю и склонен был отнести Юлю, ко вторым — Вячеслава. О Гале и Юле можно было сказать сразу, что они скромные, милые, чистые и добрые девушки. Виталик тоже весь как на ладони. При многочисленных его недостатках подлости в нем не было. А вот Вячеслав — темная лошадка. На первый взгляд было сложно сказать о нем хоть что-нибудь определенное. Он все время как будто играл какую-то роль, но актером был бездарным. Он носил приличную одежду, но и в ней оставался грубым и неотесанным. Стараясь выглядеть умным, он мало высказывался и все больше говорил на организационные темы, типа: «Давайте, парни! сегодня нам нужно закончить участок!». Создавалось такое впечатление, что этот образ ему кем-то навязан, задан. Этим он и отталкивал, — своей неискренностью. У него была цель, и он собирался достичь ее любыми средствами. Он продирался, лез в лидеры, скрывал свою истинную сущность и даже женился по расчету. Все это было искусственно и некрасиво. Хотя именно такие, как он в конце концов и занимают солидные посты и должности. И если Юля по карьерной лестнице Братства продвигалась за счет своего трудолюбия и личностных качеств, то он взбирался по ней, тщательно скрывая тупость и наглость. Юля же безоговорочно следовала предписаниям Братства и готова была принимать и даже любить того, кто был назначен ей учителем.

Теперь становилось понятно, почему Виталик в Братстве был не в почете. Он был неглуп, но при этом в нем не было тонкости, которая очаровывала, и не было наглости, с которой он мог бы идти напролом. В общем, Виталик был человеком искренним и неплохим. Но для достижения лидерских позиций в Братстве этого было недостаточно. Продвижение на вершину осуществлялось по другим принципам и критериям. И, судя по Вячеславу, не обязательно, чтобы в человеке преобладали положительные качества. Виталик же был силен телом и слаб духом. Он был слишком доверчив. Следуя не всегда правильным советам, он стремился «исправиться», «изменить себя к лучшему». Он то и дело ходил на поклон к Фортунатэ, почитал его и слушался во всем. Результатом такой мягкотелости было то, что он чувствовал вину перед всеми: перед женой, перед Аней, перед своим ребенком, перед Фортом. Усердной работой на Братство он наказывал себя, отрабатывал плохую карму, старался искупить свою вину. В Братстве он скрывался от жизни, в которой, как ему казалось, он не преуспел.

Всю дорогу, пока мы ехали, Галя молчала. Я и не заметил, как остановился у станции метро, где мы встретились. Она горячо поблагодарила меня за возможность навестить Юлю и в следующий раз просила обязательно взять ее с собой. Я поблагодарил ее за компанию, вышел из машины, и мы с ней обнялись. Нелегко ей дался выход из Братства и особенно расставание с Юлей, к которой она успела сильно привязаться.

Дальше я поехал один. В голове у меня по-прежнему крутились мысли о Юле, ее маме, Гале, Виталике и Братстве. Теперь я знал, что мама Юли была против того, чтобы ее дочь состояла в Братстве, и не одобряла ее замужества. Хоть она и не говорила об этом прямо, выражение ее лица и интонации свидетельствовали о многом. К тому же она ни разу так и не произнесла слово «Братство». Каждый раз на этом слове она запиналась или умолкала.

По внутренним правилам старшим ученикам запрещалось иметь дело с бывшими членами Братства, то есть с теми, кто из него вышел. Теперь Галина была именно таким человеком. По уставу Юля не должна была общаться ни со мной, ни с ней. С Галей — как с бывшим членом Братства, со мной — как с членом Братства, допускающим критические высказывания. Вступать в дискуссию с людьми, даже членами Братства, но сомневающимися или критикующими его, также запрещалось. Стало быть, явившись к Юле в дом, мы вынудили ее эти правила нарушить. И она это сделала. Она не смогла нас игнорировать, потому что за время работы в заповеднике мы успели с ней сблизиться, вместе ходили в поход, делали одно дело, были за одно и стояли друг за друга. Слезы в ее глазах, когда Юля с нами прощалась, я расценил как ее сожаление о том, что она вынуждена выбирать между своей привязанностью к подруге и правилами Братства. Я отлично помнил, как часто по вечерам они вдвоем сидели над обрывом и смотрели на закаты, как вместе работали, как понимали друг друга с полуслова и как помогали и поддерживали друг друга. Между ними было много общего. Эти две девушки были добры душой и чисты сердцем, вот и сдружились. И теперь их дружба должна была прерваться. Галя не посмела ослушаться своих родителей и оставила Братство. Выбор же Юли был предопределен.

Как-то Марина Мирославовна читала лекцию на тему Аристотелевской риторики — ораторское искусство или искусство красноречия, что по сути является искусством убеждать. Так вот, она этим искусством владела, она была отличным оратором и должна была нас в чем-то убедить. В чем? Ораторствуя, г-жа Марина должна была достичь какой-то определенной цели. Какой? В идеале целью могло бы быть просветительство. Но тогда возникал вопрос — почему именно она? Почему здесь, в Братстве? Почему не в учебном заведении и почему не лектор с соответствующим образованием? Ничего не было бы удивительного, если бы это был Институт философии и лекции читал бы сотрудник университета по своей специальности. Но это было Братство, и Марина Мирославовна имела техническое образование! Можно было бы предположить, что это способ зарабатывания денег, и если бы это было так, то все остальные вопросы отпали бы сами собой. Но это было не так! Абонементная плата была условная, ее могли оплачивать даже малоимущие студенты. И хоть слушателей была уйма, всей суммы еле хватало на аренду зала в колледже. Поэтому поверить в то, что все мероприятия организованы заработка ради, было сложно. Тогда зачем? Этот вопрос я задавал Ане с самого начала, как только узнал о ее новом увлечении, и она мне тогда на него не ответила. Прошло столько времени, а я до сих пор сам не мог на него ответить. За все это время я лишь убедился, что целью лекций не было просвещение и точно это была не коммерция. А задача г-жи Марины заключалась в следующем: с помощью классиков усыпить бдительность слушателей и подвести их к той информации, которая не была бы ими воспринята напрямую. То есть обмануть. Интересуясь философией, человек в результате изучал эзотерику, к которой его подводили с помощью скрытого кода ученичества, то и дело указывая, намекая, а порой и прямо заявляя о возрождении всего того, о чем говорилось на этих лекциях в чреве самого Братства. В это сложно было поверить!

Но даже если предположить, что все именно так, то нет ничего плохого в том, что люди организовали проект по возрождению и адаптации наследия мудрости, оставленного нам нашими предками. Но тогда зачем об этом говорить намеками, иносказательно? Почему не заявить открыто о своих целях и намерениях? Мне уже известно, что на это ответил бы один из старших учителей Братства. Он сказал бы, что к мудрости нужно прийти, истину надо открыть, а для этого необходимо пройти долгий и сложный путь. Им же, учителям, знание открыто, они его заслужили и знают, как должны этим знанием распорядиться.

Приходили на такие лекции люди определенного склада ума, или по зову души, причем по доброй воле, по собственному желанию, без принуждения. И точно так же, по собственному желанию, они могли перестать ходить на лекции, если интерес их пропадал. Никто никого не удерживал. Г-же Марине, как правило, удавалось завоевать большую часть аудитории. Расположить слушателей к себе у нее получалось и за счет ораторского мастерства, и за счет своего классического внешнего облика. Она имела вкус и была образована. Поэтому, когда я увидел Марину Мирославовну, выдыхающую мне в лицо дым у нее на кухне, я был совершенно сбит с толку и в то же время очарован. Курящих девчонок и взрослых женщин я видел на улице каждый день. Кого можно этим удивить в наше время? Никого. Но представить себе курящей ту Марину Мирославовну, которую я привык видеть по средам и пятницам в лекционном зале, было невозможно! Это были как будто два разных человека.

Когда-то Виталик рассказывал Ане об одном ритуале. Порой новичкам в кругу старших учеников и кого-нибудь из учителей предлагалось закурить. И если человек не курил, они настаивали. Закуривали все, и тогда этот некурящий человек становился среди них белой вороной. Услышав об этом, Аня долго возмущалась и сказала, что ни за что не закурила бы. У Виталика тоже с этим возникла проблема, он был спортсменом и не одобрял курение, но поддался. Смысл заключался в том, что в кругу своих — можно. Это такой элемент откровенности, когда можно поговорить в курилке по душам. Никто не призывал курить все время. Но курил старший, курила Тата, и я знал, что закурить может и Марина Мирославовна! Тогда, на кухне, они предложили и мне, но я отказался. У меня и так от всего происходящего кружилась голова. То есть так проверялся авторитет и влияние учителей на ученика. В детстве всегда хочется подражать старшим. Так и здесь, если для ученика было важно находиться среди них, быть среди них своим, нужно было подстраиваться. Я не закурил, и они сделали определенные выводы.

Спустя полгода, зимой, в метро произошла одна встреча. Я бежал по своим делам и повстречал Полю. Она была мне рада, но я заметил в ее улыбке едва заметную грусть. Ее лицо осунулось, постарело. Она старалась не подавать виду, но и отпускать меня не хотела. Как будто она собиралась мне что-то сказать, но не решалась. Мы обменялись общими фразами, которыми перекидываются люди при встрече, а потом она произнесла:

— А я уже не в Братстве, ты знаешь? — и после долгой паузы продолжила: — ты оказался прав, Саша!

Конечно же, я не знал! Мне казалось, что Галя и Полина Николаевна именно те люди, которые в Братстве навсегда! А теперь обе покинули его! С Галей мне так и не удалось пообщаться, она не хотела об этом говорить. Я не стал настаивать, хотя внутри сгорал от желания узнать, что произошло. Почему ее родители решили настоять на том, чтобы она оставила Братство, только через несколько лет ее членства в нем?

Когда я впервые увидел Галю и Полю, подумал, что обе они идеально подходят для Братства: трудолюбивы и смиренны, добры и исполнительны. Они ничего не нарушали, никогда не шли против течения, на их лицах можно было заметить восторженность и веру. Они нашли то, что искали. И теперь эти люди по каким-то причинам вышли из Братства. Когда мы встретились с Галей, она лишь сказала, что это решение ее родителей. Отец запретил посещать Братство, потому что ей нужно больше времени уделять учебе. Но я этому верил с трудом. Возможно, именно такое объяснение они дали своей дочери, но истинная причина была в другом. Быть может, они что-то узнали о Братстве и, чтобы не травмировать дочь, придумали такой повод. Или их в конце концов насторожило то, что всегда послушная и домашняя девочка все чаще уходила и больше времени проводила вне дома. Они забеспокоились, заподозрили что-то неладное и запретили. А может, была и еще какая-нибудь причина, все равно мне об этом не узнать.

И вот теперь передо мной стояла Полина Николаевна. Я не стал бы расспрашивать, но она сама об этом заговорила, сама затронула тему Братства. К тому же она сказала, что я оказался прав. Я не знал, что она имела в виду, и мне не терпелось это выяснить. Но в тот день я очень спешил вернуться в офис, уже полчаса назад закончился обеденный перерыв. На то, чтобы выслушать историю Поли, требовалось время и соответствующая обстановка. Поэтому я извинился и предложил обменяться номерами телефонов, чтобы позже договориться о встрече. На вырванном из блокнота клочке я записал свой домашний, она продиктовала свой. Я помчался на работу.

Уже прошло три месяца, как я возложил на себя дополнительные обязанности на работе, естественно, за дополнительную плату. Работал много и очень уставал. Все было как-то не до встреч, с Полиной Николаевной тем более. С той нашей случайной встречи прошло около месяца. Как-то вечером дома раздался телефонный звонок. В трубке послышался женский голос. Меня поприветствовали, поинтересовались, люблю ли я театр и располагаю ли временем. Я должен был что-то ответить, но до сих пор не мог понять, с кем говорю. Это была Полина Николаевна. Она поняла, что я не узнал ее по голосу, и представилась. Затем сказала, что есть возможность провести меня без билета и что после спектакля мы могли бы выпить чаю. Я совершенно позабыл о ней и о своем обещании. Хоть я и любил театр, выходить из дому в свой единственный за неделю выходной не хотелось. Но любопытство взяло верх, и я принял предложение.

В театре на левом берегу шла комедия, премьера которой состоялась полтора месяца назад, поэтому зал был наполовину пуст. Полина Николаевна работала в этом театре билетером, и я попал на спектакль, как она и обещала, без билета. Сидя в мягком кресле в полумраке я так расслабился, что чуть не уснул. Закончился третий акт. Хотелось домой, но мне еще предстояла встреча с Полей. Я ожидал ее на улице, как договорились. Она не заставила себя долго ждать, и мы направились в ближайший торговый центр, где можно было отыскать какое-нибудь кафе.

Я заказал чай и хотел выбрать еще что-нибудь к чаю, но Полина Николаевна категорически отказалась. Я ждал. Свой рассказ она начала с того, что у нее есть взрослая дочь, что у той своя жизнь, она замужем, детей у них пока нет. Я не совсем понимал, зачем она мне все это рассказывает, но набрался терпения. Дальше Поля объяснила, что вынуждена работать в театре, так как пенсия у нее небольшая. Нам принесли чай, я разлил его по чашкам и, несмотря на ее протесты, заказал творожные кексы.

— Дочка моя была против того, что я состою в Братстве. Состояла… Я старалась не говорить с ней об этом, но она узнала. Почему она возражала, я не понимала, думала из-за вредности. Жили мы в одном доме, в разных подъездах. А я решила переехать в другой район, поближе к Братству. Когда квартиру меняла, я с дочкой советовалась… Живу я сейчас одна… Но если бы ей помощь какая потребовалась, разве ж я отказала бы? Я приезжала бы столько, сколько нужно.

Я не мог поверить своим ушам! Она поменяла квартиру, чтобы быть ближе к Братству! И говорила об этом так просто, как будто и нет в этом ничего необычного. Что-то подобное я слышал уже от Виталика, но речь шла не об обмене, а об аренде квартир. Те ребята из старших учеников, которые снимали квартиры, обычно арендовали их в прилегающих к Братству кварталах. Это меня тогда немного удивило, но объяснил я это стоимостью, ведь Братство находилось в отдаленном районе и арендная плата здесь наверняка была намного ниже, чем в других районах. Соответственно, и стоимость самой квартиры была в таком же соотношении. В принципе, все логично. Знать бы что на что поменяла Полина Николаевна, не шило ли на мыло? В Братстве для таких сделок даже имелся специальный человек — девушка, агент по недвижимости, член Братства, — к которой можно было обратиться за помощью. Обращалась ли к ней Поля? Да, обращалась, потому что о переезде своей мамы дочь узнала в последнюю очередь. Ее просто поставили перед фактом. Волнения и опасения по этому поводу дочери Полины Николаевны можно было понять. Они были вполне оправданными. И не вмешайся она в процесс, еще не известно, чем бы все это закончилось. Нет, я не пытаюсь кого-то в чем-то подозревать или обвинять, но обмен жилья — процедура, требующая бдительности и определенной компетентности. Провернуть такую сделку без помощи Полине точно было бы не по силам. А тем временем она продолжала:

— Ну, в общем, эта тема у нас была под запретом. Мы даже поссорились и долгое время не общались. Совсем. Не я, дочь не общалась. Я сначала очень переживала по этому поводу. Но у меня была своя жизнь! И я никому не мешала. И знаешь, я была в Братстве одиннадцать полных лет.

— Полина Николаевна, так а что же все-таки случилось? Почему вы ушли из Братства? — не смог удержаться я.

— Да как тебе сказать… Помнишь, ты как-то сказал, что отказываться от жизни в миру — это неправильно? Ты тогда говорил о родных, друзьях, любви.

— Помню. Просто мне моя жизнь нравится и всегда нравилась. Братство может стать частью, но не может заменить всего остального. Помимо Братства, есть семья, любовь, друзья, учеба, работа. Мне все это нравится. Как же можно от этого отказываться? И главное, зачем?

— Правильно ты все говоришь. Знаешь, а я это вот только теперь поняла! Я увидела, что не нужна им. Я там, если можно так сказать, ветеран, столько всех поменялось на моем веку, а когда важный вопрос какой, меня никто и не спрашивал, все сами решали. Я вообще, как оказалось, в Братстве права голоса не имела. Кто-то еще и трех лет не пробыл, но его уже допускали в дела Братства, а я вечно на обочине. Я бы еще долго не обращала на это внимания, если бы…

Она запнулась и замолчала. В глазах у нее стояли слезы. Принесли кексы. Я положил один ей в тарелку, долил чаю и предложил угощаться. Она сделала только глоток.

— Я на них прямо-таки зла. Эта Марина… да все они там… Но злиться теперь остается только на себя. Не понимала я раньше всего этого…

Я старался не вмешиваться и не задавать вопросов, чтобы не сбить ее с мысли. Пока я не понимал, о чем она говорит, что такого она узнала о Братстве и на что, собственно, злится. То, что она была их рабочей силой, мне было понятно с самого начала, в этом они с Виталиком были похожи. Он в Братстве состоял уже долго и всегда много работал, а продвижения по карьерной лестнице не было. Зато всегда на подхвате, всегда в распоряжении Братства. И Виталик, и Полина Николаевна были преданы и исполнительны, посвящали Братству чуть ли не все свое время, но в костяк Братства они так и не попали. А почему? Думаю, ни сам Виталик, ни Поля не знали ответа на этот вопрос. Не знал и я. Почему одних берут и посвящают в тайные дела Братства, а других нет? Значит, дело не в выслуге лет и не в исполнительности, в чем-то другом, но в чем? Это я и собирался выяснить. Виталик, как и Юля, хотел читать лекции, но Юле это доверили, а Виталика так никто и не назначил. Какими качествами обладала она и не обладал он? В заповеднике они были старшими. Быть может, это был экзамен, который не прошел Виталик и прошла Юля? Тогда в чем он заключался? И он, и она выполняли свои обязанности, но только Юля никогда не нарушала регламента, а Виталик его нарушал. Это он взял с собой людей, не состоявших в Братстве, это он вступил в отношения с Аней без согласия своего наставника, это он спал с ней на обрыве в одном спальнике. А Юля была прилежна. К ней приехал муж, который был назначен ей Братством и который не нарушал правил. Вот и результат испытания! При всей своей исполнительности и послушании Юля была не очень-то бойкой, порой даже чересчур робкой и застенчивой девушкой. И тем не менее она стала лектором, вела группу, была назначена руководителем в нашей летней поездке. Глядя на нее, сложно было предположить в ней наличие лидерских качеств. Да Юлю и замужней-то женщиной представить невозможно, однако она ею была. Быть может, я ошибался на ее счет, и было в ней что-то, чего я не заметил, о чем не знал? И снова о браке. А Марина Мирославовна с Фортом состояла в браке по тому же принципу? Их брак тоже отличался от того, что принято считать браком в современном мире? Между ними тоже не было секса, как и у Юли со Славиком? В это мне почему-то было сложно поверить или даже невозможно. Ведь я видел ее у нее дома, и это была озорная и ужасно сексуальная женщина, устоять перед которой мог только импотент. Значит, либо им и был Форт, либо, заставляя своих учеников следовать предписаниям, сами они их игнорировали.

После одиннадцати лет пребывания в Братстве Поля говорила о Марине Мирославовне вот так. Я молча ел свой кекс. Когда она произнесла имя г-жи Марины пренебрежительным тоном, мне стало неприятно. Я готов был встать и уйти, так и не выяснив интересовавших меня вопросов относительно ее выхода из Братства. И что нового могла она мне сообщить, если сама призналась, что ни в какие тайны Братства ее не посвящали. Ожидать чего-то от человека, который столько лет состоял в Братстве и ничего не замечал вокруг, было неразумно. Но я все же остался. Выходной день все равно уже пропал.

Чтобы дальше не слушать пространных рассказов Поли о жизни, я снова спросил о причине ее выхода из Братства. Ее глаза вновь погрустнели, она тяжело вздохнула и сделала большой глоток чая. Дальше она поведала мне историю о том, как болела ее мать, как она за ней исправно ухаживала и как, отлучившись из дому по каким-то делам Братства, не оказалась с ней в нужный момент, не успела, опоздала.

— Странно, но я даже не могу вспомнить, что именно делала в Братстве в тот день, кажется, перебирала какие-то бумажки, — в глазах у нее стояли слезы.

Я не знал, что сказать, да, наверное, и не надо было. Я жалел Полю, но, в конце концов, Братство здесь ни при чем. Я был разочарован, потому что ожидал услышать что-то о Братстве, а вместо этого услышал такую личную и такую печальную историю. Теперь в ее жизни неотступно будет присутствовать чувство вины, от которого она уже никогда не избавится. И как ни странно, в выходе Поли из Братства я видел только минусы. Жаль, что теперь это будет жизнь обыкновенной пенсионерки, без тайн, без интриг. А могла бы и дальше ничего не замечать, ни на что не претендовать, зато имела бы возможность общаться, ждать каких-нибудь событий и мероприятий, праздников и поездок, ощущать себя нужной и, главное, не быть одинокой. А теперь она осталась с болью в душе, и утешить ее было некому.

Из Братства Поля ушла не потому, что что-то узнала и поняла о них, нет, потому что так сложились обстоятельства. И только тогда ее вера во всемогущество Братства поколебалась. Считая, что Братство защитит ее и разделит с ней все горести, она вдруг увидела, что оно за нее не держится, что все внутри него продолжает жить своей жизнью, и так будет и дальше, с ней или без нее. И даже если бы она нашла в себе силы остаться, то каждый раз чувство вины давало бы о себе знать. Братство стало бы ей напоминанием. И она это понимала, если не умом, то интуитивно. Но я понял и другое, основной причиной ее ухода из Братства была обида на то, что не уговаривали, не удерживали. В основе лежало именно это. Если бы попытались удержать, она осталась бы. На протяжении одиннадцати лет она служила верой и правдой, а теперь ей дали понять, что это было ее личное желание, ее личная потребность, что, в общем-то, вполне соответствовало действительности. Ведь никто никому ничего не обещал. В костяк Братства она не входила все эти годы, и ее это устраивало. И все это время Поля служила не столько самому Братству, сколько окружающим ее людям, например, всем нам на базе, в заповеднике и в Доме. Поля всегда отвечала за кухню. В свое время она сама выбрала такую стезю, за ней этот пост и закрепили. Она в Братстве стала поваром. Люди уходили, менялись, некоторые оставались, и она оставалась. И, прежде всего, это было нужно ей самой.

Домой я возвращался со всеми этими мыслями, и думал о том, что я снова ничего не узнал. Говоря мне, что я прав, Поля и сама не понимала, что имела в виду. Хотя кое-что мне все же удалось узнать, например, то, что люди снимали, обменивали или покупали квартиры в районах, расположенных близко к Братству. И что в Братстве этим занимался специальный человек, который мог помочь в этом деле. Что в этом необычного или странного? Да вроде ничего. Но теперь мне стало известно, что есть люди, которые готовы ради Братства сменить место жительства. Не каждый готов вот так, просто взять и переехать! Я узнал и то, что Полю никто не обманул и жилье у нее никто не отбирал, как в сектах, о которых пишут в газетах и показывают по телевизору. Уже одно это меня успокоило. Правда, я не знал, на каких именно условиях был сделан обмен и чем осталась недовольна дочь Поли. Возможно, она была недовольна тем, что при любых операциях с недвижимостью существует большая доля риска. Полина Николаевна по неопытности могла не обратить внимания на то, что район отдаленный, квартира на окраине, что автоматически снижало ее стоимость, или на метраж, или еще на множество нюансов. Должно быть, ее дочь была более практична в таких вопросах. Имело ли какую-нибудь выгоду от сделки Братство? Возможно, и не имело. Но самое главное, старая квартира Поли была в одном доме с дочерью, что было очень удобно, а теперь они живут в разных районах, да еще и в разных концах города. Раньше, до происшедших событий, Поле казалось, что ее служение Братству не закончится никогда, а уже меньше чем через полгода года все изменилось. Теперь она жила возле Братства, в котором уже не состояла.

Я решил, что если повстречаю Полю вновь, то обязательно задам ей все свои вопросы. Сможет ли, захочет ли она на них отвечать, я не знал. Ей нужно было выговориться, и она пригласила на встречу меня. Она не обратилась к друзьям, близким или психологу, а обратилась ко мне. А сделала она это по той простой причине, что я состоял в Братстве. Я был тем, кто знает о Братстве, которое стало для нее жизнью. Ее желание говорить именно со мной свидетельствовало лишь об одном: она до сих пор болела Братством и не могла без него существовать. Наше общение было для нее способом удовлетворить свою непроходящую тягу к Братству, со мной она собиралась говорить о нем, я был для нее тем связующим звеном, той нитью, которую она не могла и не хотела обрывать. Когда мы прощались, Полина Николаевна обещала приглашать меня на все новые спектакли. Я поблагодарил, но предупредил, что очень много работаю и что у меня совершенно нет времени. Она все равно обещала звонить, а там уж как получится. Мне даже было предложено брать с собой свою девушку или друзей. Я еще раз поблагодарил, а сам подумал, что она и не догадывается, насколько одержима Братством.

После этой встречи Поля часто звонила мне и приглашала на очередной спектакль. Иногда она звонила спустя месяц или месяцы, иногда неделю, но каждый раз я благодарил и отказывался. В Братство я не ходил уже довольно давно, с тех самых пор, как мы с ней пили чай в торговом центре после спектакля.

XVII

Работа и учеба в университете завладели всем моим временем. Лекции для заочников проходили и по субботам, и по воскресеньям. Я умудрялся и работать, и посещать занятия. И теперь у меня не было ни одного выходного дня. Домой я приходил только для того, чтобы завалиться спать.

Как только я сдал все экзамены, жить стало гораздо легче. Лекции в университете мне очень нравились, несмотря на усталость, посещал я их с удовольствием. В прагматичном мире зарабатывания денег эти занятия были для меня чем-то вроде отдушины. К работе в офисе и к образу жизни офисного работника я как-то приспособился. Порой я даже был горд собой, своими успехами и продвижением по карьерной лестнице. Меня назначили начальником хоть и небольшого, но отдела, и теперь под моим контролем находились и регионы. Я начал довольно много ездить, правда, только в пределах страны. Каждый месяц я отправлялся в командировку. Планирование этих командировок лежало на мне. Все это время с Валерией Викторовной я поддерживал связь только в режиме переписки. Каждое утро я заходил в свой почтовый ящик и просматривал многочисленную корреспонденцию, на которую нужно было ответить по работе, но первыми я открывал ее письма. Я их не читал, а только пробегал глазами, к их детальному прочтению я возвращался в обед. Я делал себе кофе, садился в кресло и на некоторое время отстранялся от всех дел. А когда возвращался к работе, недоумевал, как можно говорить о ромашковом поле или винном погребе из своего будущего романа среди бела дня в рабочее время! Но это и было ее работой, ромашковое поле или винный погреб, куда переносило ее воображение, и являлось ее рабочим пространством. На какое-то время в ее писательские миры переносился и я, но затем мой обеденный перерыв заканчивался, и я возвращался к заполнению форм поставок и таможенным декларациям.

В одном из писем Валерии Викторовны я прочел о намечающейся поездке в Днепропетровск. Она была приглашена на какую-то очередную писательскую конференцию, где должна была выступать с докладом. На этот раз, не приглашая меня, она не преминула заметить, что ее ожидает купе, шикарный прием и комфортные жилищные условия, что в писательских организациях встречалось крайне редко. Я же прекрасно помнил о ее поездке на писательскую фиесту вместе с Лизой и финал этого путешествия. Чутье подсказывало мне, что я должен принять сие известие на уровне информации, но точно не как призыв к действию. Однако после получения письма я около полутора часов не находил себе места, работалось с трудом. К концу рабочего дня было принято решение ехать в командировку в Днепропетровск.

Покупкой билетов у нас в компании занимался офис-менеджер, нужно было только назвать дату, и билеты будут доставлены в офис. Я же хотел приобрести билет самостоятельно в надежде выяснить в кассе, в каком вагоне едет она.

Ехал я в соседнем вагоне. Со мной был наш юрист, Юля. Мы всегда ездили с ней вместе. Это была еще юная, но уже очень серьезная и амбициозная девушка. Ум у нее был развит не по годам, и дело она свое знала очень хорошо. Я оставил вещи на Юлю, а сам направился в соседний вагон. К моему удивлению и счастью, дверь в нужное мне купе была открыта. Валерия Викторовна повернула голову, глянула в мою сторону и тут же отвернулась, но уже через секунду в недоумении снова смотрела на меня. Я стоял и улыбался.

В Днепропетровске офис нашего филиала находился недалеко от вокзала, вещей у нас было немного. Я договорился с коллегой, что подъеду позже, она не возражала.

Я ожидал Валерию Викторовну на перроне. Как я и предполагал, ее никто не встречал. Я взял такси, и менее чем через полчаса мы были на месте. Отель оказался так себе, прошлых времен. Это я понял уже в регистратуре. Для Валерии Викторовны, и правда, был заказан номер и выдан ключ после того, как она заполнила форму и предъявила паспорт. Нам было сказано подниматься на пятый этаж.

В поисках нужного номера мы шли по темному коридору с затхлым запахом. Я отыскал дверь и отпер ключом. Внутри оказалось почти все то же самое, что и снаружи, но Валерии Викторовне все нравилось. Я уселся в кресло, а она отправилась на балкон. Я и предположить не мог, что, вернувшись в комнату, она начнет читать мне нотации, но именно это и произошло. Я продолжал сидеть в кресле и не понимал, о чем она вообще говорит. Вроде бы я должен был ее о чем-то предупредить, и что она не знает, как со мной быть. Теперь она должна договариваться о том, чтобы меня пропустили на конференцию. И жить она рассчитывала сама, а теперь вынуждена делить жилье со мной. Я не понимал, о чем она! Я не собирался оставаться у нее в номере, компания сняла нам с Юлей по квартире. К тому же я собирался поработать. Именно это я уже несколько раз пытался объяснить Валерии Викторовне, но она меня не слушала. В конце концов она заявила, что отправляется в душ, тогда я решил сходить в магазин, который видел по дороге, и купить чего-нибудь к завтраку.

Когда я вернулся с питьевыми йогуртами, она уже вышла из душа и ходила по комнате с намотанным на голову полотенцем. Как я успел заметить, ее настроение в отношении меня не изменилось, поэтому я оставил ей йогурт и отправился на работу.

Работы было много, но оставаться по окончании рабочего дня не было необходимости, поэтому из офиса мы вышли в шесть. Из головного офиса нас было трое, я, главный юрист Юлия и Михаил, который приехал за сутки до нас на машине. Он остановился в двухкомнатной квартире, одна комната в которой предназначалась мне, а для Юли сняли квартиру по соседству с нашей. Таким образом, у нас имелось жилье и транспортное средство, рабочий день был окончен, и теперь мы думали, как проведем вечер и где будем ужинать. Поступило предложение не идти в кафе, а купить продукты в магазине и поужинать дома. Решение было принято, так мы и поступили. Пакеты с провизией мы с Мишей отнесли к себе, а Юля должна была прийти к нам через полчаса.

Мы вкусно и вдоволь поели, на столе стояла бутылка мартини. С ужином мы управились довольно быстро, и теперь не знали, чем бы заняться. Я решил позвонить Валерии Викторовне, просто чтобы узнать, как она. Я набрал ее номер, в телефоне раздался неожиданно радостный голос. Я удивился, но сомнений не было, она действительно была рада меня слышать и волновалась с тех пор, как я пропал. Спросила, где я. Пришлось в который раз объяснять, что я с коллегами по работе, что у нас здесь филиал и что мне есть, где жить. Слышала ли она меня на этот раз, я не знал, потому что отрицать все, что связано с моей работой, вошло у нее в привычку. Судя по голосу, она на меня больше не злилась и приглашала в гости. Я решил спросить, могу ли приехать к ней вместе со своими друзьями? Она сказала, что против этого ничего не имеет. Мне почему-то снова показалось, что она мне не верит. Я вернулся на кухню, взял еще не открытую бутылку мартини и, ничего не объясняя Юле с Мишей, сказал, что мы едем в гости.

Я постучал в дверь, которую, на этот раз, нашел без труда. Валерия Викторовна пригласила нас войти и удивленно взирала на Юлю и Михаила. Я их представил и поставил на стол мартини. Мне было известно, что она его любит. Не укрылось от меня и то, что у Михаила при виде нее загорелись глаза. Мы с Юлей сели прямо на кровать, а Миша с Валерией Викторовной стояли у стола. Прозвучал тост за знакомство, все, кроме Миши, сделали по глотку, и Валерия Викторовна попросила рассказать моих коллег о своей работе. Я обрадовался, потому что моих рассказов на эту тему она не воспринимала, может, послушает кого-нибудь другого. Но о работе говорить никто не собирался, ведь рабочий день был уже позади. Мы потягивали мартини. Зазвонил телефон. Она с кем-то воодушевленно поговорила и сообщила, что скоро к ней в гости придут ее коллеги. У нас оставалось еще больше чем полбутылки. Пили только дамы и я. Миша был за рулем. Говорил Михаил всегда мало, чаще вообще молчал. За время работы в компании мы успели сдружиться, он был хорошим парнем, приехал к нам из соседней страны, мы знали, что он состоял в браке с женщиной, которая была старше его, но потом они расстались, и он приехал жить и работать к нам. Начинал он с должности водителя, затем стал выезжать на объекты. К его молчаливости и угрюмости все привыкли. Обычно Миша ходил с двухдневной щетиной и много курил. Зато его слушались работяги. Но теперь, в этом гостиничном номере, перед нами стоял совершенно иной Миша. Он как мальчишка робел перед женщиной. Мы с Юлей его не узнавали.

Горящие глаза Михаила заметила и Валерия Викторовна. Она начала с ним флиртовать. Я не обращал внимания, потому что знал, она делала это мне назло. Миша был настолько вежлив, что спросил у хозяйки номера разрешения покурить на балконе. Она разрешила и отправилась на балкон вслед за ним. Если бы я не знал ее, у меня появился бы повод волноваться, но я отлично ее знал и никак на это не реагировал. Я остался сидеть на кровати с Юлей, попивая мартини. Звонившие ей гости не заставили себя долго ждать. Когда она, нарочито громко смеясь, попросила у Мишки сигарету, хотя не курила, в дверь постучали.

В номер вошли три женщины. В руках у одной из них было точно такое же мартини и букетик из неизвестных мне полевых цветов. Валерия Викторовна любезно представила нас своим гостям. Имен этих женщин я не запомнил. Отойдя в противоположный угол, вновь пришедшие радостно и оживленно начали общаться и выпивать с Валерией Викторовной. Ни я, ни Юля в их беседе участия не принимали. Михаил оставался на балконе и докуривал уже третью сигарету. Дорога и полный рабочий день все же дали о себе знать, и мы решили ехать домой отдыхать, но тут мое внимание привлек отрывок разговора. Я подал Юле знак, и она осталась на месте. Одна из женщин упоминала какого-то мужчину по имени Анатолий, который почему-то стоит на улице под балконом отеля и не решается подняться. Судя по всему, Валерия Викторовна отлично знала, о ком речь, и совершенно искренне удивляясь, не могла понять, почему он не пришел вместе со всеми. Она попросила срочно ему позвонить и сказать, чтобы он немедленно поднимался. Я допил мартини прямо из бутылки и почувствовал легкое опьянение. Снова раздался стук в дверь. Она пошла открывать. На пороге стоял болезненно бледный, худой и растрепанный мужчина. После некоторого замешательства он вдруг стремительно шагнул через порог и припал к ее руке. От неожиданности Валерия Викторовна чуть было не отдернула руку и отступила назад. Опомнившись, она приблизилась к нему и обняла за плечи. Он дрожал сам, и дрожал его голос. Я поднялся с кровати и объявил, что нам пора. Бросив своего Анатолия, Валерия Викторовна остановила меня у самой двери. Мы договорились, что билеты обратно покупаю я, и мы ушли, оставив ее в номере отеля с тремя почитательницами и одним поклонником.

Я позвонил Валерии Викторовне с самого утра и сказал, что в семь вечера мы за ней заедем. Довольно долго мне пришлось по телефону убеждать ее не вызывать такси. Она снова мне не верила и не могла понять, откуда у нас в Днепропетровске машина.

Ровно в семь мы подъехали к отелю. За рулем, как обычно, был Миша. Юля осталась в машине, а мы с ним вдвоем поднялись в номер. Миша нес ее вещи, а я вызвал лифт и сдал ключи от номера.

Что такое медленная езда, Михаил не ведал. За рекордное время он добирался в различные пункты, районы и города. Теперь в машине сидела Валерия Викторовна, и он жал на газ. Мы неслись по главному проспекту с такой скоростью, что ни один прибор не успел бы зафиксировать нарушение, ни одна полицейская машина нас не догнала бы и тем более ни один полицейский не успел бы записать наши номера. У Валерии Викторовны зазвонил телефон, это был Евгений. Он всегда ей звонил, когда ему вздумается, вне зависимости от времени дня или ночи, вне зависимости от ее местонахождения или занятости. Он звонил, когда у нее были занятия со студентами, когда она была на работе или когда работала дома над романом, он звонил ей тогда, когда ни единому человеку не было позволено нарушать ход ее мысли. Она всегда брала трубку и всегда что-нибудь ему отвечала, я часто при этом находился рядом. Ответ Валерии Викторовны на его вопрос: «Что делаешь?» — рассмешил всех. «Пролетаю над Днепропетровском», — ответила Валерия Викторовна. Услышанное явно воодушевило Михаила, и он решил припустить еще, но, к нашему счастью, уже показалось здание вокзала. Мы приехали. До поезда оставалось более полутора часов. В машине играла музыка, было тепло и уютно, выходить не хотелось. Из бардачка Миша достал пакет с семечками и раздал всем. Никогда еще я не ел семечки при Валерии Викторовне. Я их вообще никогда не ел у кого-либо на виду, бывало дома перед телевизором, но очень редко. Этот процесс оказался настолько увлекательным, что каждый задумался о чем-то своем и ушел в себя. Никто не заметил, как прошел час. Из медитативного забытья мы очнулись одновременно по сигналу радиостанции. До поезда оставалось полчаса. Пока мы думали, куда выкинуть шелуху, Михаил услужливо открыл дверцу Валерии Викторовне и достал багаж. Юля оставалась еще на день и собиралась вернуться с Мишей на машине. На вокзал мы с Валерией Викторовной отправились вдвоем. По дороге она сказала, что у меня замечательные друзья. Я был рад это слышать. Они не входили ни в какие писательские круги и не имели отношения к творческой работе, но тем не менее ей понравились. Мне они тоже нравились, я с ними и работал, и дружил. Но теперь они оставались здесь, а мне предстояло провести целый вечер и ночь с Валерией Викторовной.

В купе с нами ехала пожилая пара. Они принялись стелить постель, как только тронулся поезд. Я поспешил выйти в коридор. От пыли у меня сразу же начинался аллергический насморк, а мне не хотелось всю дорогу сидеть перед Валерией Викторовной с красными глазами и мокрым носом. Валерия Викторовна последовала их примеру и тоже расстелила себе постель. Я зашел обратно в купе и, не объясняя причин, попросил ее сделать то же самое и для меня. Ее реакция стала для меня полной неожиданностью, она разозлилась. Тогда я залез на верхнюю полку и вскоре уснул.

Мы уже подъезжали к вокзалу. Я не успел умыться, она меня не разбудила. Не так я представлял себе эту поездку, я думал, мы будем пить чай с лимоном и разговаривать всю ночь напролет. Я даже собирался посвятить ее в тайну Братства. А вышло все наоборот, мы не перекинулись и парой слов. Я не понимал, в чем дело и что именно ее так разозлило. Она злилась на меня и в отеле, и в поезде тоже. Для этого должна была быть какая-то причина. Скорее всего, ее злило то, что я не поставил ее в известность о своем приезде в Днепропетровск, и, стало быть, ситуация была вне ее контроля. А в поезде… у меня была только одна версия — сама перспектива выполнения одной из простейших женских функций привела ее в бешенство. Она любила все контролировать и быть абсолютно свободной и независимой. Таким образом, мой сюрприз с поездкой ей не понравился. Но она же сама часто называла меня инфантильным ребенком, а так я был хозяином положения, я самостоятельно принял это решение, я поехал с ней и в то же время совершенно от нее не зависел. Мне было, где жить и что есть. Но как ни странно, именно это ей и не понравилось. Вот и пойми этих женщин. Когда-то на остановке она сказала мне, что мужчины желают лишь одного — подчинить себе женщину и сделать ее своей собственностью. Других целей и желаний у мужчин нет! Тогда я в очередной раз не понял, о чем это она. И я был в корне с этим не согласен!

Первый, кого я увидел на перроне, был Евгений. И, конечно же, он встречал ее. При виде меня он не сумел скрыть своего удивления, но все равно любезно пригласил подвезти. И хоть мне было по дороге, я так же любезно отказался и, не дожидаясь Валерию Викторовну, отправился в сторону метро.

После этой поездки я еще долгое время не появлялся у нее, не писал ей и не звонил.

XVIII

Прошло полгода, как я вышел из Братства. Вышел — это громко сказано! Я просто перестал посещать лекции, как внутренние в своей группе, так и лекции г-жи Марины. По сути, я состоял в Братстве, только чтобы иметь возможность регулярно видеть ее. Мне было бы вполне достаточно ходить только к ней. Но правила Братства исключали такую возможность, обязывая ходить и на другие лекции, предписанные каждой группе слушателей. Ходить выборочно или выбирать лектора также не разрешалось. И мне начало казаться, что я попусту теряю там время.

На своем новом и первом месте работы я поставил себе цель — продвижение по карьерной лестнице. В связи с дополнительными обязанностями, которые я на себя взял, на меня навалилось много работы. Времени на себя оставалось совсем мало или не оставалось вовсе, поэтому тратить его на внутренние лекции, на которых я откровенно скучал, не было никакого смысла. Почему я не мог просто видеть Марину Мирославовну, почему для этого я должен был делать то, чего делать мне не хочется? Из-за постоянных повторений и громких фраз об ученичестве, великих учителях и стремлении к свету я уже не просто скучал на этих лекциях, они начали меня раздражать. Когда я пропускал подряд несколько занятий, а затем приходил на одно из них, призывы спасти и изменить мир казались мне пафосными и надуманными. Как-то после длинного перерыва я пришел на одну из своих внутренних лекций с опозданием и услышал, что миссия спасения мира возложена на наше Братство и что ему в этом способствуют какие-то высшие сущности. Эта лекция и стала для меня последней. Тогда-то я и покинул Братство.

Маразма, подобного этому, я не замечал раньше. То, что Братство не могло претендовать на научную деятельность, я понимал уже давно. Но то, что я попал в оккультное сообщество, до меня дошло только через несколько лет моего в нем членства! Но ведь ничто подобное никогда не звучало на лекциях г-жи Марины! По крайней мере, мне так казалось. А не звучало, потому что перед ней стояла другая задача, привлечь, а не отпугнуть. Заговори они о таком с самого начала, полный зал опустел бы в два счета, остались бы единицы. Она начинала красиво и издалека, наделяя предания истории нужными ей смыслами и акцентами. Так как я посещал ее лекции не первый год, я отметил, что все они начинались с «наезда» на современные нравы и наше время. Противопоставлялись культуры Древней Греции и Древнего Рима, когда были заложены основы будущей европейской цивилизации и наша эпоха информационных технологий. Основное слово здесь «духовность». Утраченные ныне идеалы и ценности и так далее, и тому подобное. «Сейчас все иначе, а вот тогда все эти учения имели своей целью вовсе не те знания, которыми наполняют наши умы школы и университеты, их целью была мудрость. Великие учителя учили людей мудрости, а школы являлись храмами мудрости, чести и доблести», — говорилось на одной из лекций. Г-жа Марина была настолько убедительна и красноречива, что в результате ее пламенных речей душа жаждала свершений. И тогда возникал простой и закономерный вопрос, где же теперь в наше время отыскать великих учителей и где он, храм мудрости сегодня? Лекции продолжались, и постепенно приходило понимание того, что в одиночку человек слаб, беспомощен и абсолютно ни на что не годен. И тогда возникал следующий вопрос, если все то истинное, чему может и должен следовать человек, было раньше и ничего этого нет сегодня, то как жить дальше? Во имя чего?

В поиске ответов на эти вопросы слушатели и попадали в Дом Братства, где их вниманию были представлены творческие и волонтерские направления, в которых можно было дать волю своим благородным порывам, талантам и стремлениям. Состояние подавленности и разочарования, присущее нашему времени, сменялось вдохновением и энтузиазмом. Есть еще на земле места, где делаются добрые дела, где ты не один, и это Братство!

Но ведь существует же множество благотворительных организаций. Там не читают лекций, а просто работают люди. И если ты готов помогать, там будут только рады. Если ты готов привести друзей, будут рады еще больше. В Братстве же ни работать без лекций нельзя, ни друзей на работы привлекать нельзя. Запрещалось брать друга на уборку парка или заповедника, привлекать к сбору вещей для детского дома, если тот не является членом Братства. Это странно. Выходит, что самоцелью являлся не конечный результат, а что-то совершенно иное. Почему для того, чтобы быть волонтером, нужно слушать лекции, и при чем здесь эзотерика? Я мог ответить только так — хорошие дела для отвода глаз, но не самоцель.

Теперь я не посещал Братство и не ходил к Валерии Викторовне. В жизни моей наступил период, когда я только работал. Все стало, как раньше, до того, как меня начали поучать все вокруг. Теперь меня снова окружали обычные люди, которые жили своей жизнью в своих обычных повседневных заботах, и не было у них никаких сверхзадач. У меня появилось свободное время, и я возобновил отношения с друзьями, снова начал читать книги, никем не рекомендуемые книги, а те, которые хотелось читать мне. За время моего «ученичества» мы с друзьями успели друг от друга отдалиться, и мне понадобилось время, чтобы наши отношения стали прежними, такими же непосредственными и близкими.

С тех пор как я вернулся к обычной жизни, к семье, друзьям и работе, прошло еще полгода. Я не скучал по Братству, только по Марине Мирославовне, и не скучал по Валерии Викторовне, на нее я был обижен. Чем дольше я изучал психологию в университете, тем дальше от меня становилось и Братство, и психоанализ в понимании Валерии Викторовны. Меня все перестали поучать, и я стал свободнее и увереннее в себе. На работе у меня завязался роман с одной нашей сотрудницей. Это был служебный роман. Он отличался от всех прежних. Мы отлично с ней ладили, и она ни на что не претендовала. Это была очень сексуальная девушка. Я начал ходить за ней даже в курилку, хотя и не курил. Оказалось, что в курилке можно было узнать все новости и сплетни, все самые важные вопросы решались именно там. Тот, кто не курил, многое упускал из жизни компании. Теперь я не спешил домой, как раньше, мы оставались допоздна. И, когда никого уже не было в офисе, занимались сексом, затем я провожал ее домой. Мы вместе работали, и это было очень удобно. Не нужно было ничего придумывать и никуда бежать, чтобы увидеться. Я и она жили в одном ритме, и целый день находились в одном помещении. Мы сидели с ней в разных комнатах, но переписывались, встречались в коридоре случайно и специально, вместе ходили на обед, пили кофе и проводили время в курилке. Работе это нисколько не мешало, даже наоборот. Руководство было мной довольно. Мне нравилось все, что происходит, и казалось, что и Братство и Валерия Викторовна остались далеко позади. Но все же наступил день, когда моя коллега захотела куда-нибудь сходить вместе. Недолго думая, я пригласил ее на лекцию в Братство. Будучи уже вне членства, я решил как-нибудь пробраться на одну из лекций к Марине Мирославовне и записать ее на диктофон, чтобы потом разобрать эту лекцию, прослушать предложение за предложением, интонацию за интонацией и проанализировать. Повод я себе, конечно же, выдумал, на самом же деле мне безумно хотелось ее видеть!

На входе всегда стояли дежурные. Как правило, это был кто-нибудь из старших учеников, и все они уже знали меня в лицо. А вот было ли им известно о моем статусе «бывшего», то есть уже вышедшего из Братства?.. Об этом я как раз и мог узнать — если пропустят, значит, не знают. Быть «бывшим» это намного хуже, чем быть просто еще не посвященным слушателем. «Бывший» для Братства — это как патрон, который уже дал осечку. Я мог бы взять с собой и Аню, она давно хотела познакомиться с моей «коллегой». Но Аня уже давно не ходила на лекции и не состояла в Братстве. Она уже и думать о нем позабыла. Причем для нее этот выход был намного проще и безболезненнее, чем для меня. Я боялся признаться ей, что снова собираюсь туда. Она или разозлится, или обругает меня. Коллега же моя тут же дала согласие. Я наговорил ей всякого, сказал, что это тайное общество, закрытая лекция, на которую мы с ней попробуем пробраться. Она сказала, что это необычно и ее на такое еще никто не приглашал. В Братстве ее никто никогда не видел и не знал, и она вполне могла сойти за слушательницу нового набора. Я все ей рассказал и объяснил, как действовать, если меня не пропустят. Мы условились, что тогда она сама пройдет в зал, сделает аудиозапись лекции, а я буду ждать ее на улице. Но я рассчитывал просочиться в зал с общим потоком, главное, чтобы на входе не было Юли.

Диктофон я решил взять у Ани, точнее, мне был нужен ее мобильный телефон. Для этого я должен был объяснить, зачем он мне нужен. Когда она купила новый телефон, в нем было отличное записывающее устройство. Она пользовалась им на всех лекциях в университете. Когда я рассказал ей, она не разозлилась, но и, зачем это нужно, не понимала. Сказала, что я снова трачу время на всякие глупости, но телефон дала.

Ни видео-, ни аудиозаписей лекций г-жи Марины не существовало в природе, по крайней мере, мне так сказали в Братстве, сказала та самая неприятная барышня, которая назначала меня на дежурства в библиотеку. Позже я просмотрел архивы всех доступных записей в Братстве, нужной мне, действительно, не было или она не была общедоступной. Как-то один из слушателей на вводном курсе пытался сделать запись, был замечен и обезврежен. С тех пор дежурные перед началом занятий делали объявление о том, что записывать данные лекции на какой-либо из носителей запрещено.

Сесть нам нужно было как можно ближе, чтобы запись состоялась, однако Марина Мирославовна знала меня в лицо, поэтому мы не могли сесть прямо перед ней. Вся надежда была на диктофон, я собирался держать его прикрытым тетрадью. Мы условились прийти как можно раньше, чтобы тот из нас, кто проберется в зал, занял место во втором ряду, справа. Если сесть чуть дальше или с другой стороны, шансов на хорошее качество записи останется мало. По такому случаю с работы мы ушли раньше обычного.

Приехали мы тоже рано, зал был еще закрыт, в коридоре ни души. Ожидать под дверью было бы неразумно, и мы поднялись этажом выше. Ждать пришлось недолго, на лестнице послышались чьи-то голоса. Выждав минуту, я тихонько спустился и заглянул в коридор, дежурные открывали зал, и Юлии среди них не было! Не было среди них и никого из тех, кого я обычно видел с Мариной Мирославовной. Наши шансы попасть в аудиторию были велики. Оставалось дождаться кого-нибудь из слушателей. По коридору шли сразу три девушки, и мы увязались за ними. Свою спутницу я взял за руку. Каждая из девушек достала из сумки свой абонемент и предъявила дежурным. Наступила наша очередь. Вместо абонемента, улыбаясь, я произнес название своей бывшей группы. Проблем не возникло. Мы прошли.

Оказавшись в этом зале снова, я разволновался не на шутку, сердце колотилось как бешеное. Чего я только не перепробовал, и дышал глубоко, и старался переключить свои мысли на что-нибудь другое, ничего не выходило. Я страшно нервничал то ли от предстоящей встречи с г-жой Мариной, то ли потому, что мы собирались тайком записать ее лекцию. Мне не хотелось впутывать Марину Мирославовну во что-либо, я просто не мог поступить по отношению к ней непорядочно. Я уже раскаивался и собирался отменить свою затею, думая только об одном, что сейчас ее увижу! Но этого не произошло. Вместо Марины Мирославовны в аудиторию вошла Тата. Так уже было однажды. Тогда я просто встал и ушел. Теперь этого делать было нельзя, нас заметили бы и возможности попасть на лекцию таким же способом еще раз у нас уже не было бы. Я ужасно расстроился. В памяти у меня проносились любимые жесты, взгляд, я уже представил, как она входит в аудиторию, подходит к столу, характерным движением откидывает назад прядь волос и своим серебристым голосом начинает лекцию. Вместо всего этого передо мной стояла грузная Тата в своих ужасных очках. О том, что она в них разглядит меня, можно было не беспокоиться. Да и телефон не нужно прятать. И так как делать запись тайком от Марины Мирославовны мне было не по душе, то Тата пришлась очень кстати. Я смогу сравнить ее лекции в Доме с тем, что и как она будет говорить новичкам.

Лекция началась. Я был рад тому, что все сложилось именно так. Я включил запись и положил телефон на тетрадь. Теперь я думал, чем бы заняться и как высидеть ближайшие полтора часа. Как назло, у меня с собой не было книги. Делать было нечего, и я волей-неволей начал вслушиваться в слова, произносимые Татой. Мне казалось, что все это я слышал уже миллион раз. А что нового я, собственно, надеялся услышать?

Недавно на одной из лекций в университете я узнал о методе слушания в психоанализе. Метод заключался в следующем: слушать, не вникая в детали, и в то же время удерживать нить повествования, вычленяя из него самое главное. Интересным было то, что спустя время все ранее услышанные психотерапевтом детали при необходимости всплывали в сознании. Клиент, таким образом, не мог упрекнуть психотерапевта в невнимательности. Я решил испробовать этот метод. Сейчас я точно не был настроен внимать великим учителям, а собирался разоблачать. Отключить эмоции и свои чувства в случае с Мариной Мирославовной у меня не вышло бы, ее речам внимало все мое существо. Теперь же я собирался не чувственно, а объективно воспринимать все сказанное лектором. Рядом со мной сидел человек, попавший на лекцию впервые и не посещавший всех предыдущих. Таким образом, вдобавок к записи у меня будет еще и независимое мнение. Я настроился выявлять причинно-следственные связи и планировал прийти к подтексту, который обязательно должен был быть, как и в лекциях Марины Мирославовны. Я раскинул сети и готов был к улову в виде кода, послания подсознанию. Также я собрался вычленять повторения и перефразировать все ключевые моменты. Голосовые интонации, позы и жесты тоже попадут в поле моего внимания.

После того как я вышел из Братства и пожил «в миру», многое в моем сознании прояснилось и стало на свои места. И вовсе не казался этот мир тем монстром, каковым изображало его Братство. Да, не все идеально, но сколько же всего прекрасного существует в нем! Теперь я не чувствовал себя отчужденным, я хотел познавать этот мир, а не убегать от него. Братство с его незыблемыми идеалами стало для меня чем-то надуманным. Семья, друзья, работа — все, как у всех, наступило отрезвление. Как будто я спал и вдруг проснулся. Не прошла только моя влюбленность в Марину Мирославовну. При всем своем уме и эрудиции она попала в западню. Действительно ли я в это верил или мне хотелось в это верить, я и сам не знал. Имея целью развенчать ореол таинственности вокруг Братства, я собирался спасти Марину Мирославовну. Только вот хотела ли она спасаться?.. Но я уже позабыл о скуке и превратился в слух. У своей спутницы я попросил листик и карандаш. Она удивленно на меня посмотрела. Наверное, для нее это выглядело необычно. Из офисного работника и начальника отдела я превратился в конспектирующего ученика. Сама она на этой лекции заметно скучала и пыталась взять меня за руку. Интересно, какого меня она увидела бы, будь передо мной не Тата, а г-жа Марина?

Мысли о Марине Мирославовне совершенно сбили меня с толку, лекция шла, а я еще не сделал ничего из того, что наметил. Чтобы немного собраться, я решил конспектировать лекцию в виде чертежа вместо текста. На листике я начал чертить схему. Так обычно составляются опорные конспекты — сокращенная символическая запись крупного блока изучаемого материала. Карандаш застыл у меня в руках, я пребывал в растерянности и не знал, с чего начать. Речь шла об этапах эволюции и задачах всего человечества, реинкарнациях, воплощениях и тому подобном. Обо всем этом Тата говорила как о чем-то реальном и конкретном, говорила как человек, который знает о сказанном не понаслышке, говорила от своего имени без ссылки на чье-либо учение и прямо-таки утверждала. Моя спутница то и дело поглядывала на меня в недоумении. Но, повторюсь, ничего подобного я никогда не слышал от Марины Мирославовны! Пусть она и намекала на что-то в своих лекциях, но речь все же шла о древних культурах и цивилизациях, школах и традициях в контексте истории, исторического факта. Одно дело слышать о Пифагорейской школе со своими правилами и принципами обучения в ней, легенду о Короле Артуре, Дон Кихоте или о своде правил для рыцарей, и совершенно другое — лекция об эволюции человечества и вселенной! Такую же лекцию Тата читала и у нас на курсе в Доме. Тогда я просто не обратил на это внимания. Из уст Марины Мирославовны всегда все звучало красиво, логично, приемлемо. Слушая ее, я готов был идентифицировать себя с рыцарем, который должен завоевать сердце дамы, или с учеником, преданным своему учителю, то есть ей. Но что я должен был думать, слушая о расах и воплощениях прошлых, настоящих и будущих!

Я продолжал слушать. Все, сказанное Татой, я пытался уложить в какие-нибудь рамки, философскую догму, аллегорическую интерпретацию, еще во что-нибудь. Но ни на одну из лекций по философии, на которых я когда-либо бывал, эта не походила и ни в какую научную стезю не укладывалась. О какой научности относительно эзотерической доктрины с ее мистическими учениями могла идти речь! Антинаучность наших внутренних лекций настораживала меня уже давно. Но глядя на витающую в облаках девушку Юлю, я не придавал этому особого значения. Но эта лекция была публичной, вела ее одна из старших, а информация звучала как истина в последней инстанции! Я уже выбирал заголовки и подзаголовки для пунктов и колонок своей будущей схемы опорного конспекта. То и дело звучали даты, я решил записать их отдельно, в ряд. Уже одна эта строка наводила на определенные мысли. Периоды, о которых шла речь, звучали следующим образом: 300 миллионов лет назад, 200, 136 миллионов лет до н.э. плюс минус 36 миллионов лет, 100 миллионов лет до н.э., 18.5 миллионов лет назад, 25 950 лет и так далее. Помимо дат звучало множество географических названий: пустынь, островов и континентов, таких как Северная Азия, Африка, Египет, Иран, Саудовская Аравия, Австралия и остров Пасхи, Центральная Азия и пустыня Гоби, Атлантида, остров—государство, известный по преданиям как Посейдонис. Далее речь шла о повторяющихся воплощениях на земле. Об эволюции душ великих учителей человечества, которые знают… Затем об импульсах и волнах, о зарождении новой расы, не в смысле возникновения новых популяций по географическим и биологическим признакам, а в смысле эволюции сознания человечества.

Нужно было как-нибудь озаглавить свой конспект. Тогда я постарался ответить на вопрос «о чем лекция?» одним предложением. У меня получилось следующее: «Эзотерическая доктрина эволюции человечества». Потом я обозначил лектора как человеческое существо здесь и сейчас, а подаваемый ею материал как информацию о нашей Земле и Вселенной. После дат и географических названий в оставшиеся колонки я вписывал все услышанные имена. Данный раздел возглавляло имя Блаватской Е. П. Дальше я записал все необычные слова и термины, такие как «лемурийцы», «владыки огня», «Ману», «Монада», «логос» и прочие.

Вся картина данной лекции уместилась у меня на одной страничке и была красноречивее любого анализа. Диктофон оставался в режиме записи до самого окончания лекции. При желании или надобности я смогу заново прослушать ее всю от начала до конца или любую ее часть. И я собирался дать это послушать Валерии Викторовне. Хоть я и начал многое понимать, мне нужна была помощь. Наша с ней ссора не в счет. Это по делу. Я собирался все ей рассказать и знал, ее это точно заинтересует.

Лекция закончилась, и, слившись с общим потоком, мы беспрепятственно выплыли из зала. Теперь мне нужно было отдать Ане телефон. Запись она могла скинуть по интернету. Мне почему-то хотелось побыть одному, и я соображал, что бы такое придумать, чтобы моя коллега не обиделась. Лекция ей не понравилась.

XIХ

Теперь наши с Валерией Викторовной отношения сводились к разговорам о Братстве. Она подробно расспрашивала меня об этой части жизни, которую мне долгое время удавалось от нее скрывать. Я рассказывал, но не обо всем: Марина Мирославовна по-прежнему была неприкасаемая, вне подозрений. Я представлял ее в хорошем свете, а о своих к ней чувствах и попытках их выразить умалчивал. Каждый раз Лера Викторовна слушала внимательно, с интересом за мной наблюдая. Бывало, я так углублялся в воспоминания, что совершенно забывал о своей позиции критика. Я часто ловил себя на мысли, что говорю о Братстве, как о чем-то, что меня все еще волнует и чему я до сих пор принадлежу. И хоть я сделал выбор в пользу здравого смысла и рациональности, тайное и иррациональное успело пустить корни в моем сознании и время от времени будоражило воображение.

Говорить я мог бесконечно. Она давала мне возможность высказываться и никогда этот процесс не прерывала. Никаких корректив она пока не вносила, мнение не высказывала и к разгадке меня не приблизила. По сути, я просто пересказал ей все свои умозаключения, к которым шел уже не один год. Валерия Викторовна исправно и внимательно изучала все мои ссылки и упоминаемую мной литературу, но продолжала молчать. Как-то я спросил ее об этом.

— Я хочу, чтобы говорил ты, Саша. Очень важно дать всему этому выход. Если я вмешаюсь, ты не скажешь того, что должен!

— Должен?! Но мне нужна помощь! Я думал, вместе мы сможем…

— Марина Мирославовна главная! Всегда есть Он и Она. Он — идея, Она — олицетворение. Мужское и женское, отец и мать. Но главная всегда мать! Эта схема стара как мир. Возьми любую из сект.

Так я и знал, этого я и боялся, и именно поэтому не хотел ей ничего рассказывать. Я продолжал с ней встречаться, но о Братстве больше не говорил. Она не настаивала. Тема Братства сменилась политикой.

В стране начался политический путч, последние события были у всех на устах. В обществе произошел раскол, люди разделились во мнениях. Я старался во всем этом не принимать участия, но и оставаться в полной изоляции при всем желании было невозможно. Что-то, где-то я постоянно слышал. Я не принимал ни ту, ни другую сторону. То, что происходило, было нехорошо по определению. К этому времени я научился мыслить определенным образом, и если уж информация до меня доходила, я рассматривал ее как бы со стороны, стараясь не вовлекаться эмоционально и фиксировать каждое деструктивное высказывание или действие. В результате я пришел к определенным выводам, и каково же было мое удивление, когда я узнал, что Валерия Викторовна является сторонницей большинства. Она сделала свой выбор, она стала на одну из сторон, и аналитическое мышление больше не работало. Она не хотела ничего слышать, вела себя фанатично и агрессивно. Быть с ней заодно я не мог. Таким образом, наши с ней мнения и взгляды разошлись. Разногласия и споры возникали между нами все чаще. Мне было известно, что она позволяет себе агитировать студентов. Для меня это было неприемлемо. Я хорошо помнил словосочетание «несформировавшиеся души», которое услышал от нее. Ситуация в стране усугублялась, и наконец произошел самый неожиданный поворот. Я был категорически против воинственно и агрессивно настроенных людей и их действий, хаоса и беспорядков, которые такие действия неизбежно влекли за собой. В университете в рамках курса социальной психологии наш преподаватель коснулся и психологии масс и методов управления ими. Я не мог не видеть того, что это были очевидные манипуляции, и недоумевал, как этого могла не замечать Валерия Викторовна!

Как-то я отправился к ней на чай. Мы условились не говорить о политике. Я ждал ее во дворе, она должна была появиться с минуты на минуту. Еще издали я обратил внимание на ее походку. Те решительность и скорость, с которыми она направлялась к дому, говорили о ее плохом настроении. Я приветливо улыбнулся ей и поздоровался.

Мне уже было известно, что Лиза стала аспиранткой Валерии Викторовны. Как и с поездкой на фиесту, поступать в аспирантуру сначала было предложено мне, но я отказался, и этой возможностью воспользовалась Лиза. Как я правильно предположил, Валерия Викторовна была не в духе. Когда мы поднимались по ступенькам, я еле за ней поспевал. Наученный опытом я знал, когда она в таком настроении, нужно молча ждать, а потом молча слушать. Я так и сделал, сидел на кухне и ждал. Не прошло и пяти минут, как я услышал брань, льющуюся в адрес Лизы. Я не знал, что и думать, в чем она уже успела провиниться? На сей раз вина ее состояла лишь в том, что она, как и я, не разделяла взглядов Валерии Викторовны в связи с творящимися беспорядками, о чем прямо ей и заявила. Я был бы рад ее промаху, да не мог. Гнев Валерии Викторовны казался мне совершенно несправедливым. Иметь свою точку зрения, свой взгляд на происходящее позволено каждому. Валерия Викторовна продолжила свой рассказ, сообщив, что сгоряча назвала Лизу дурой, а этого делать было нельзя. Я уже хотел было обрадоваться ее раскаянию, но она тут же добавила, что Лиза дура и есть! Должен признать, что мои взгляды полностью совпадали с Лизиными. И называя дурой ее, Валерия Викторовна, по сути, считала дураком и меня, включая всех моих родных и близких людей. Ничего подобного она мне не говорила, такой вывод я сделал самостоятельно. Наш уговор не касаться политики, конечно же, был нарушен. Это она первая начала. Я еще ничего не успел сказать, как ее гнев перекинулся на меня. И теперь я не молчал. Каждая моя реплика вызывала ее ярость. Такой я ее еще никогда не видел. Валерия Викторовна позволила себе употреблять нецензурную брань. Закончилось тем, что она выставила меня вон.

Точка зрения, которая не совпадала с ее собственной, не имела права на существование. Мы, ученики Валерии Викторовны, не имели права на отличающееся от ее суждений мнение. Это рушило все мои представления о способе аналитического мышления, которому она же нас и учила. А если принять во внимание тот факт, что Лиза была обязана ей своим поступлением, то со стороны ее нынешнего руководителя данный конфликт являлся самой настоящей манипуляцией. Лера Викторовна не имела права оказывать на свою ученицу никакого давления, но она делала это. Я был разочарован.

Я снова не ходил, не звонил и не писал Валерии Викторовне. Я знал, что первый шаг все равно придется делать мне, потому что она его никогда не сделает. Но мне не хотелось. Когда-то она сказала мне: «Я тебя никогда не брошу, но ты бросишь меня». Тогда эти слова сильно меня разозлили. Мы с ней были разными во всем. Но каждый раз я делал шаг навстречу. В последнее время мы с ней ссорились все чаще и все сильнее. Она имела обыкновение вдруг указать мне мое место — место ученика. Но я уже давно не был ее учеником. Меня по-прежнему к ней тянуло, но я научился от этого чувства отвлекаться.

На работе все было гладко, мне повысили заработную плату. На книжном рынке я покупал много литературы о позитивном мышлении и читал ее. И когда я настроился на положительное разрешение любых конфликтов, решил помириться с Валерией Викторовной и больше не ссориться с ней ни при каких обстоятельствах, что бы она ни говорила и что бы ни делала. Мне казалось, что я становлюсь взрослее и мудрее с каждым днем.

Теперь мне нужно было как-нибудь дать о себе знать, звонком или письмом. Показать, что я не в обиде. В конце концов, глупо портить отношения из-за какой-то политики, которой я к тому же не интересовался. Выборы давно прошли, и дело близилось к Новому году. Предпраздничное настроение, заснеженные улицы и уютные огни города сделали свое дело. Я решил во что бы то ни стало поздравить Валерию Викторовну с Новым годом! И этим я собирался положить конец всем нашим былым разногласиям. Я настолько воодушевился, что ждал этого с прежним нетерпением. Чтобы как-нибудь отвлечься, я занялся выбором подарка. Дни летели, и друзья начали обсуждать планы на Новый год, а я снова из этих планов выпадал, и мне как-нибудь осторожно нужно было им об этом сообщить. Как именно сделаю это, я еще не придумал.

За несколько дней до праздника я набрал ее домашний номер и, явно нервничая, стал ждать. В трубке раздался ее голос. Что я почувствовал? Кажется, я обрадовался, она вроде бы тоже. Теперь в соблюдение правил хорошего тона я поступал как взрослый человек, о своем визите предупреждал заранее. Больше никаких сюрпризов. Мне было известно, что Новый год она не празднует. Причиной тому было какое-то таинственное происшествие, которое случилось с кем-то из родственников или близких друзей. Эта тема была под запретом. Но уже несколько лет подряд, как и в любую другую ночь, в этот праздник она оставалась дома одна и ложилась спать. И я собирался эту традицию нарушить. В мои планы входило не только поздравить, но и отпраздновать этот Новый год вместе с ней. Изучив ее нрав, я был готов и к категоричному «нет». Но, к моему удивлению, говорила она со мной очень спокойно и мягко. Сказала, что Евгений празднует со своей мамой. Артем собирается к своей девушке. И будет лучше просто лечь спать, как она уже привыкла. Я все же попросил разрешения заглянуть к ней вечером после работы. Она мне его дала.

Когда до Нового года оставался один день, у меня в телефоне высветился ее номер. В голове пронеслось, что целью звонка может быть ее желание отменить или перенести нашу встречу.

— А знаешь, приезжай чуть позже, часам к десяти, и будем праздновать. Я тебя жду, Саша. Ладно? До встречи.

В трубке раздались гудки. Я был удивлен. Неожиданный поворот. Но обрадовался. А друзьям все-таки придется сказать, что я буду не с ними.

Пришел я точно в назначенное время. По мне можно было сверять часы. Дверь открыл Тема. Интересно, почему он еще не уехал к своей девушке?.. Валерия Викторовна была на кухне, из которой доносились аппетитные запахи. А я думал, что мы просто посидим за чаем с бисквитным кофейным тортом, который я, кстати, принес с собой. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что приглашен не я один. С минуты на минуту должна была явиться Люся, она уже звонила. У Артема тоже изменились планы, и теперь он собирался встречать Новый год с нами. Таким образом, нас набралось уже четверо. Маленькая, но все же компания. Как говорится, в тесном кругу. Меня вовсе не расстроило такое известие, наоборот, обрадовало. Откровенно говоря, зная о вспыльчивости и резких переменах в настроении Валерии Викторовны, я побаивался оставаться с ней наедине. Хоть я и намеревался не давать повода и не поддаваться на провокации, все равно боялся, что она отыщет предлог вспылить, и тогда Новый год будет испорчен. По дороге сюда я дал себе установку сглаживать любые углы, тушить любой конфликт, не спорить, соглашаться со всем. Но мы будем не одни, и я вздохнул с облегчением.

Мне хотелось побыть с Валерией Викторовной на кухне подольше, но на этот раз Люся не заставила себя ждать. Валерия Викторовна была в отличном расположении духа. Я не успел еще вручить ей подарок. Я помогал, носил и накрывал на стол, который разложили в комнате Темы. Люся принесла приготовленные ею дома салаты и всякие кренделя.

К одиннадцати вечера все было готово. До Нового года оставался час. Валерия Викторовна попросила десять минут и удалилась в свою комнату. Я был голоден как волк.

Когда она вышла, я замер. Она переоделась и накрасилась. На ней была надета очень короткая юбка. Такой я ее никогда не видел. Шея и плечи были открыты, волосы собраны сзади в хвост. В манерах, во взгляде, во всем поведении появилось что-то новое. Движения были плавными и изящными. В этот вечер она перестала быть преподавателем, я видел перед собой женщину. И дело было в макияже… Это был не тот макияж, который она обычно наносила для того, чтобы удерживать на дистанции студентов в университете. Она вошла в комнату, ее взгляд был устремлен на меня. Ни на кого больше она не смотрела. Она проследовала вдоль стола и села подле меня, очень близко, при этом ее взгляд по-прежнему был обращен ко мне. Я растерялся и только теперь сообразил, что должен был встать со своего места и, как положено, усадить даму за стол. Она села сама на диван. Под столом что-то коснулось моей ноги, ее колено. Я было подумал, что это случайность, и хотел отодвинуться, как на плечо мне легла ее рука.

— Можно я сегодня за тобой поухаживаю? Какой из салатов тебе положить? — и тут же у меня в тарелке оказался салат, который стоял к нам ближе всего. — Тема, поухаживай за Люсей. И кто, что будет пить? Люся?

— Я, Валерия Викторовна, буду вот это вино, в графине. И давайте я поухаживаю за Темой, у меня это получится лучше, вы же знаете, — и Люся взяла его тарелку.

— Тогда вы там себе накладывайте, наливайте, а мы здесь сами! Сегодня дамы ухаживают за кавалерами! — Валерия Викторовна положила тот же салат и себе и приняла передаваемый Артемом графин. Мой и ее бокалы наполовину наполнились домашним вином красивого малинового цвета. Я вдохнул его аромат.

Пора было проводить старый год, и все подняли бокалы. Пили мы под пожелания Люси. Когда мы чокались, Валерия Викторовна снова как-то странно и многозначительно посмотрела на меня в упор, придвинувшись ко мне еще ближе. Артем и Люся уже опустошили свои бокалы и ели, а я внимательно следил за Валерией Викторовной. Она не пила, лишь пригубила. Я последовал ее примеру. Когда я ставил свой бокал, она коснулась моей руки мизинцем. Никто кроме меня ничего не заметил. И от вина, и от этого касания меня бросило в жар. Я не понимал, все это происходит на самом деле или мне кажется? Чтобы как-нибудь отвлечься от пронзившего меня желания, я принялся за еду. По телевизору шел какой-то концерт, и Люся с Темой активно его комментировали. Я сидел к телевизору спиной, а Лера Викторовна туда вообще не смотрела, она снова смотрела на меня. И это было настолько явно, что я чуть не подавился. И решил есть медленно, осторожно, понемногу.

Для нового тоста по просьбе Люси Артем открывал бутылку вина, которая стояла на столе. Валерия Викторовна сказала, что у нас еще есть, и отказалась смешивать вкусы. Мы подняли бокалы во второй раз. Теперь вина отличались, у Люси и Артема был насыщенный красный цвет. Люся снова произнесла речь, что именно я не помню, но что-то общепринятое, и они снова выпили до дна. Валерия Викторовна сделала глоток и поставила бокал на место. Я сделал то же самое и снова встретил ее взгляд, но на этот раз на моей ноге лежала ее рука. Понимая, что краснею, я опустил глаза. Она руку не отняла, а когда я поднял голову, снова встретил ее взгляд. Она не убирала руку и не отводила глаз. Из рук у меня выпала вилка и со звоном ударилась о тарелку. Все обернулись ко мне, но уже в следующую секунду Тема с Люсей продолжили обсуждать исполнительницу в телевизоре. Сомнений больше не было, мне не показалось. С самого начала Валерия Викторовна вела себя не так, как обычно. Да и Новый год она согласилась праздновать без лишних уговоров. Эти перемены случились в связи с чем-то, но с чем?

Валерия Викторовна попросила Артема принести из кухни жаркое. До Нового года оставалось семь минут. Бокалы Люси и Темы снова были полны, на этот раз шампанским, в ход пошла вторая бутылка. У нас с Валерией Викторовной еще оставалось вино. Артем прибежал с казаном, обернутым в полотенце, дамы раздвинули тарелки и расчистили место в центре стола, куда и поместили блюдо. Разложив жаркое по тарелкам, Люся с Темой в ожидании речи президента потягивали игристый напиток. Жаркое мне положила Валерия Викторовна, сказав при этом, чтобы я ел. Концерт прервали, Артем и Люся поднялись со своих мест и слушали стоя с бокалами в руках. Мое же внимание было приковано к Валерии Викторовне. Она по-прежнему не обращала на телевизионное вещание никакого внимания, как будто и не она недавно придавала столько значения политическим событиям. Она смотрела на меня. Мне было трудно во все это поверить. Хоть я почти ничего не пил, мои уши и лицо горели, я был цвета томатов на столе. Когда начался отсчет, встали и мы с Валерией Викторовной. Теперь я собирался загадать желание и на этот раз выпить до дна. Она тоже выпила до дна. К нам подбежала Люся и, поздравляя всех, начала обниматься. Девчонка уже была пьяна. Она заявила, что дальше следует пить исключительно шампанское. Артем тут же бросился выполнять. Валерия Викторовна на это смотрела спокойно, ничуть не нервничая, пить не запрещала, потому что здесь не было Евгения. Шампанское заискрилось во всех четырех бокалах. И тут совершенно неожиданно для всех Валерия Викторовна объявила, что пора спать. Люся с Темой остаются в этой комнате и могут еще посмотреть телевизор.

Я несколько раз произнес про себя услышанное. В квартире было всего две комнаты! И если Люся с Артемом остаются в этой, то я, стало быть, отправляюсь с Валерией Викторовной в ее апартаменты! В это невозможно было поверить, и я не верил! Все было похоже на шутку или розыгрыш. Она явно что-то задумала, и это было видно с самого начала. И ее наряд, и рука под столом на моей ноге, и легкие прикосновения, и ее взгляд — все было необычно.

После второй бутылки шампанского и Люся, и Артем опьянели окончательно. Мурлыча себе под нос, что не останется с Темой в одной комнате и будет спать только с Валерией Викторовной, Люся отправилась на кухню курить. Валерия Викторовна давно все решила и своего решения менять не собиралась. Сказала, как отрезала, и позвала Артема зайти к ней в комнату за еще одним одеялом, что он и выполнил незамедлительно. На кухне Валерия Викторовна заверила Люсю, что с Темой она в полной безопасности и что она в своем мальчике уверена на все сто. Повиснув у Валерии Викторовны на шее, Люся все еще пыталась что-то объяснить. Как только Валерия Викторовна освободилась от нее, Люся перекинулась на Тему и повалила его на диван. Артем заботливо снял с нее туфли и уложил под стенкой. Люся искала пульт от телевизора. На нас они уже не обращали никакого внимания.

— Идем, — коротко бросила мне Валерия Викторовна и вышла из комнаты. Я без единого слова послушно последовал за ней.

Как только мы вошли в комнату, она принялась раскладывать диван. Я стоял посреди комнаты и смотрел.

— Может, поможешь?

Я бросился помогать. Постель Валерия Викторовна стелила сама. Я лишь взялся за края простыни и чуть поправил. Далее я вернулся на место, встал посередине комнаты.

— Раздевайся, ложись, я сейчас приду! — сказала, как приказала, она и вышла.

Я все еще не верил ни своим ушам, ни глазам, в этот момент я себе не верил! Я стоял посередине комнаты и не шевелился. Затем понял, что Валерия Викторовна может вернуться в любую минуту и тогда раздеваться придется при ней. Как можно быстрее я стянул с себя штаны, свитер, впопыхах расстегивал рубашку. В трусах и футболке я юркнул под одеяло и стал ждать.

Она вернулась с двумя бокалами шампанского, один протянула мне.

— Я не заставляю, если не хочешь, не пей!

Я взял протянутый мне бокал, сделал пару глотков и поставил на журнальный столик. Голова у меня кружилась и без шампанского. Валерия Викторовна включила магнитофон. В комнате зазвучала инструментальная музыка, негромко. Прямо передо мной она разделась до нижнего белья. Я сделал вид, что не смотрю. Белье на ней было черное. В нем она и легла в постель. Затем Валерия Викторовна попросила меня включить ночник, который находился недалеко от меня. Я дотянулся до него и включил, а заодно опустошил бокал с шампанским. Она облокотилась на подушки и полусидя пила шампанское. В отличие от меня она была спокойна. Я же держал руки по швам поверх одеяла и крепко прижимал их к поверхности дивана, так я пытался сдержать свою дрожь. Она допила шампанское и, спустившись ниже, положила голову на подушку. За окном, заметая всю округу, свирепствовала метель, музыка и приглушенный свет ночника делали комнату теплой и уютной. Признаться, я еще никогда не ложился в новогоднюю ночь так рано. Но вместо шумной компании оказавшись в постели с Валерией Викторовной, я нисколечко об этом не жалел. Спать я не собирался, заснуть у меня не вышло бы при всем желании. Но я все еще не верил происходящему. Даже теперь, находясь рядом с ней в постели, я все еще сомневался. Это могла быть какая-нибудь очередная проверка, какой-нибудь эксперимент или просто шутка, уж больно резкая перемена в ней произошла. Ведь я не сдавался столько времени, видимо, она решила идти ва-банк. Всем своим видом она дразнила меня с самого начала вечера и теперь решила добить окончательно. Хочет меня мучить и наблюдать за моими страданиями? Выдержу или не выдержу? Но почему для этого она выбрала новогоднюю ночь? И я бы уже давно начал действовать, но вот что она приготовила мне в ответ? Дразнила меня она и раньше, правда, не раздеваясь и не в своей постели. Но заканчивалось это всегда одинаково. Все еще держа руки по швам, я решился на нее взглянуть. Ее лицо было совершенно серьезным, она не издевалась. Сердце заколотилось как сумасшедшее от одной только мысли, что все это происходит на самом деле. И даже если это игра, я был готов в нее играть. Я все еще медлил, не решаясь сделать первый шаг. Сделав его, я либо одержу победу, либо потерплю поражение. И тогда все закончится. Поэтому я должен был быть полностью уверен в ответной реакции. Я боялся. И тут она заговорила:

— Сколько бы ты, Саша, не отрицал этого, но наша природа чувственная, вот смотри, — и в этот момент я почувствовал ее руку на своей.

Она не просто взяла мою руку, ее пальцы нежно ласкали ладонь. Меня захлестнула новая волна желания. Я готов был наброситься на нее. Все во мне отвечало каждому ее касанию, каждому движению.

— Правда ведь?

— Правда, — заикаясь, произнес я.

— Но в главном ты определенно прав.

— В чем?

— В том, что оргазм — это маленькая смерть. Ты это каким-то образом чувствуешь, понимаешь, и именно поэтому не спешишь удовлетворять свое желание. И в этом ты мудр. Как только желание получает выход, оно прекращает свое существование. И тогда наступает пустота, которая наползает со всех сторон. Это длится всего мгновение, секунды, доли секунд, и тут же зарождается новое желание, которое очень быстро набирает обороты, обретает силу, превращается в энергию. Но это уже другое желание, другая энергия. Она может быть не менее сильная и такая же головокружительная, но той, которая была в самый первый раз, уже никогда не будет, она никогда не повторится, потому что так бывает только один раз.

Ее пальцы продолжали ласкать мою ладонь, дрожь не унималась. До меня с трудом доходил смысл ее слов, я бы без всяких раздумий дал выход своей энергии, будь я уверен в ответной реакции. Ничто меня в этот момент не интересовало. Нужно было только решиться на первый шаг.

— А любишь ты, Александр Григорьев, вовсе не меня!

— Валерия Викторовна, вы опять?

— Ты, Саша, любишь свою любовь. Но должна признаться, я эту твою неиссякаемую жажду уже тоже полюбила. Без нее мне стало грустно, когда мы поссорились. Но я-то без этого могу, а ты нет. Вот в чем между нами разница.

— Я тоже могу! — когда я говорил, зубы предательски стучали. И вышло уж слишком неубедительно.

— Я это уже поняла. Сила воли у тебя будь здоров!

— Да нет у меня уже никакой воли, никаких сил, Валерия Викторовна! — взмолился я.

— Вот, понимаешь, если я тебя сейчас поцелую, ты же потом начнешь говорить, что я первая начала… Я же тебя знаю.

— Не начну, клянусь!

— Начнешь.

— Не начну! Честное слово! Никогда ничего не скажу! — в этот момент ее губы оказались совсем близко от моих, я чувствовал ее дыхание, а мое собственное было громким и прерывистым.

— Слово?

— Слово! — уже задыхаясь, выпалил я.

В этот момент я почувствовал прикосновение ее губ. То, что происходило дальше, сложно облечь в слова. Как только я получил зеленый свет, я на нее набросился. Я крепко ухватил ее руки у запястья и прижал их у нее за головой. Она мотнула ею из стороны в сторону, как если бы пыталась вырваться. Но я держал ее так крепко, что сопротивляться у нее не вышло. Я впился в ее сжатые губы, и она их, в конце концов, разжала. Я был напорист и настойчив, как никогда. Ничто меня уже не могло остановить, я словно осатанел.

Я добился, я получил то, чего хотел, — ее разрешение. А дальше все было как в тумане. Все произошло слишком быстро, я и понять-то толком ничего не успел, стоило мне прикоснуться к ее груди, как все и произошло. Не так я себе представлял все это! Я был подавлен, разбит, разочарован. Не ею, собой. В своих фантазиях я делал это медленно, осторожно, долго. В реальности же все вышло совершенно иначе! Я даже не запомнил вкуса ее губ, помню только, что они были холодными. Я лежал и не мог понять, как ее губы могли быть холодными, в то время как мое тело пылало. Мне очень понравилась ее грудь, очень красивая. Как только она обнажилась, я сошел с ума. Но вместо того чтобы припасть к ней и целовать, как я делал это в своем воображении множество раз, я лишь грубо ее сжал.

С самого начала все пошло не так. Я не должен был на нее набрасываться. Или должен был остановиться в тот момент, когда почувствовал ее сопротивление. Но я уже не мог этого сделать. Слишком долго я этого ждал, и мои нервы были натянуты как струны. В результате они лопнули. Не вышло даже ни одного долгого и нежного поцелуя. Не было ласк, не было ничего из того, о чем я мечтал. Все оказалось не настолько поэтично. К тому же я думал, что она поделится со мной опытом, откроет мне то, о чем я еще не знал. В этом я готов был быть ее учеником. Возможно, так все и было бы, если бы я не повел себя как дурак. Как она могла мне помочь, если я держал ее руки! Чему она могла меня научить, если все закончилось не начавшись! И что я теперь чувствовал? Похоже, наступило то самое опустошение, о котором совсем недавно рассказывала Валерия Викторовна. Мне стало грустно. Я не знал, что теперь делать. Такого себя я еще не знал. Это была какая-то другая и новая сторона меня. Я добивался ее годы, а все произошло в считанные секунды. Я ничего не успел осознать. Я вспомнил: «мужчины хотят показать свою силу, подчинить, овладеть и сделать женщину своей собственностью». Она оказалась права. Именно это я и продемонстрировал. А с другой стороны, она никогда не показывала свою слабость и постоянно вела со мной какую-то игру, она всегда была такой заносчивой и неприступной, гордой и независимой, ее желали многие мужчины, и мне действительно хотелось ее победить!

Я лежал на отведенной мне половине дивана. Ее голова лежала на моей вытянутой руке. Тишину нарушил ее сонный голос. Она уже засыпала:

— Секс — это тоже познание, и сексуальное поведение, быть может, самое красноречивое познание себя. Об этом точно сказал Фрейд. Очень зря люди недооценивают эту сторону своей природы и придают ей такое малое значение. Все, что глубоко спрятано в нашем подсознании, проявляется в такие моменты. Я хотела увидеть и увидела. Почему-то я именно так и думала…

В этот момент я разозлился не на шутку. Я хотел убрать руку, но она развернулась на ней ко мне лицом и лежала с закрытыми глазами.

— Ах, ну да! Почему-то меня это уже не удивляет. У вас же везде только психоанализ, человеческие чувства и эмоции сами по себе вас не волнуют!

— Почему не волнуют, очень даже волнуют. Но они, Саша, не сами по себе. Все, что мы делаем и произносим, и, главное, то, как мы делаем и как произносим, имеет свои причины и значения.

— Понятно! Очень интересно! Вы даже сексом готовы заниматься лишь для того, чтобы на что-то там посмотреть, правильны ли ваши гениальные предположения! Я рад, что удовлетворил ваше любопытство!

— Это не совсем так. Ты понимаешь все слишком буквально.

— Нормально я все понимаю! А как еще я должен это понимать? Я вам что, подопытная крыса? Я чувствовал, что что-то не так, недаром я вам не верил! Спросили бы меня!

— А ты отказался бы?

— Отказался бы!

— Сомневаюсь…

— А вы, Валерия Викторовна, не сомневайтесь!

— Саша, какая я тебе Валерия Викторовна? Ты, кажется, лежишь у меня в постели. Давай спать, у меня глаза слипаются. Завтра поговорим.

— Успеется еще, сегодня новогодняя ночь! И мне страсть как интересно, что же вы все-таки для себя выяснили?

— Все то, что и думала, и все то, что ты так яростно отрицаешь.

— И что же это, можно полюбопытствовать? Со мной поделитесь, Валерия Викторовна?

— Свое сексуальное желание ты выдавал за любовь. Твое «Сверх Я» противостояло твоему «Оно», мораль противостояла твоим инстинктивным желаниям, отсюда и твой постоянный невроз. Я хочу спать.

— Я вовсе не отрицал своих желаний, я всегда знаю о них, они мне нравятся, я их люблю! Валерия Викторовна, я теперь психологию изучаю в университете, и вы терминологией, которой я не владел раньше, меня не запутаете. Какой еще невроз! Хотеть женщину, такую, как вы, более чем естественно. В своих желаниях я с собой полностью согласен. Конфликта, как вы видите, нет! А удовлетворять свои желания — полезно для здоровья, и психического в том числе. Но это в жизни не главное. Моя нервная система в полном порядке. Эмоциональных стрессов хронического характера у меня не было. Но вполне вероятно, что теперь, под вашим зорким оком, они у меня появятся. Я буду держать вас в курсе.

— Я знаю, что ты любишь свои желания, я и говорила тебе, что ты любишь свое желание, а не меня. И в спорах ты любишь самоутверждаться. Кстати, первый поцелуй всегда говорит о характере чувства, и очень важно его осознавать.

— Я обязательно учту на будущее.

— А раньше ты был вежливее. Я вспоминаю тот наш разговор, после которого мы не виделись…

— Это же вы первая начинаете, разве нет? Я вовсе не хочу об этом говорить. Я не поддамся ни на какую вашу провокацию, поссориться со мной вам не удастся. Потому что сегодня Новый год!

— Ладно, может, ты и прав. Давай спать.

— Как же! Уснешь здесь после таких заявлений! Жаль, что я не взял машину. Такси в такую пургу сюда не дозовешься. И Новый же год! По-вашему, Валерия Викторовна, нужно возвести свои сексуальные фантазии в культ, ходить и ежеминутно отдавать им честь? Как вообще можно анализировать поцелуй или свое сексуальное поведение? Зачем вообще все это анализировать? И вообще, вам не кажется, что это ненормально?

Мне никто не ответил, я услышал лишь ее дыхание, она крепко спала. Ее голова по-прежнему лежала на моей руке. Она немного затекла, но я не шевелился. Спящей Валерию Викторовну я видел впервые, и мои чувства по этому поводу были смешанными.

Я долго еще лежал без сна, перебирая в уме все свершившееся и возможные варианты развития событий. В конце концов, не знаю, в котором часу, я устал размышлять и крепко уснул.

Когда я открыл глаза, Валерия Викторовна уже встала, по крайней мере, рядом в постели ее не было, в комнате тоже, поэтому я решил, что она на кухне. Компьютер был включен. На мониторе был открыт текст, который она либо редактировала, либо писала. Я знал, что встает она рано, но это было первое утро в Новом году! Судя по состоянию, спал я недолго. Я думал, что этим утром мы проснемся вместе. Но этого не случилось. Мое самолюбие вновь было уязвлено, и все вчерашние события, как по команде, выстроились в голове.

Валерия Викторовна была на кухне, потому что вместе с ней в комнату ворвался запах свежезаваренного кофе. Она подала мне чашечку прямо в постель, сама села на край дивана. Я ожидал увидеть ту Валерию Викторовну, которую видел всегда, и был готов в ответ на колкости ринуться в бой. И все вроде бы было как раньше, но она подавала мне кофе в постель! От неожиданности я опешил, приподнявшись на подушках с кофе в руках, я с волнением ждал. Она собиралась мне что-то сказать.

— Как тебе спалось на новом месте? Надеюсь, хорошо. Пока я работала, ты крепко спал.

— А почему вы так рано встали, Валерия Викторовна?

— Саша, ты опять?.. Я так всегда встаю. Послушай, у меня к тебе есть одно предложение.

Я напрягся, напряглись все мои мышцы. Я почувствовал, как вдоль спины у меня пробежал холодок.

— Да ты кофе пей! Ты побледнел. Не волнуйся так, пей! В общем, предложение такое, я предлагаю тебе дружбу. Да, и больше никаких «Валерия Викторовна». Как мой друг ты можешь теперь обращаться ко мне на «ты».

Я сделал слишком большой глоток кофе и обжег небо.

— Ну, так как? Но учти, другого шанса у тебя не будет.

Я не знал, что ответить. Вид у меня, наверное, был довольно растерянный, потому что она сказала, что я могу не отвечать, и направилась к своему рабочему месту. Мне захотелось уйти. Ничего не изменилось, она предлагала мне очередную игру. Я не был этой ночью нежен, а она не была ласкова утром. Я не знал, что чувствую, все в этот момент спуталось, смешалось. Обида граничила с недоумением, разочарование с болью. Она снова хотела что-то проверить, что-то выяснить. Я так от этого устал. Мне хотелось нежности и ласки. Ее предложение стать друзьями было для меня очередной загадкой. Я не понимал, что она мне предлагает и почему, а моя душа в этот момент выворачивалась наизнанку. Я отставил чашку в сторону, встал, натянул брюки.

— Чего ты вскочил, можешь еще полежать, для тебя еще очень рано, я же знаю! Да и Тема с Люсей еще спят и, думаю, проспят еще долго.

— Я, Валерия Викторовна, уже пойду. Очень вкусный кофе, спасибо!

— Могу сделать еще. Куда ты в такую рань, еще же ничего не ходит. Ты мне не мешаешь.

Я застегнул рубашку на все пуговицы и залпом допил свой кофе.

— Я пойду.

— Как знаешь. Но если не будет машины, возвращайся. Ребята проснутся, и будем чай пить с тортом. Мы же вчера так его и не попробовали.

Не завязывая на ботинках шнурки и схватив с вешалки куртку, я распахнул дверь и выбежал на улицу. Передо мной раскинулись заснеженные просторы. Было красиво, белизна резала глаза. В городе такого не увидишь. Дороги еще не были убраны, и тропинки еще не протоптаны. Все вокруг спало. Погода была морозная, но безветренная. Я почувствовал, как мороз пощипывает уши и нос, но застегиваться не стал. Мне захотелось выкурить сигарету, но как у некурящего человека при мне не оказалось ни одной. Чуть не доходя до арки, я обернулся и еще раз посмотрел на двор. Я бывал в нем столько раз, что успел изучить каждую мелочь, каждую деталь. Сейчас все было скрыто под снегом. Часто я несся сломя голову и не глядел по сторонам, вбегал в парадное и, перескакивая через ступеньки, оказывался перед ее дверью. И в который бы раз не жал на звонок, испытывал волнение. Я приходил, когда не звали, а сегодня уходил, когда приглашали остаться. Этим утром все было иначе. Подобно оператору с камерой в руках, я жадно всматривался в каждое окно, в каждый карниз и в каждый сугроб. Я делал снимок за снимком в памяти, потому что прощался, я знал, что больше не вернусь.

По заснеженной дороге я добрался до перекрестка, куда обычно приходил автобус. На остановке не было ни души. Тогда я решил идти к трассе. Там было больше шансов сесть в проходящий транспорт или остановить частника. Я шел и все оборачивался.

В теплой машине, в которой играла какая-то слезливая композиция, я почувствовал то, о чем мне когда-то сказала Валерия Викторовна: «По-настоящему больно бывает только тогда, когда понимаешь, что все прошло. А все ссоры, ревность и неурядицы — на самом деле это такое счастье».

XХ

Как не любить месяц май! Помимо солнечных дней и по-летнему теплой погоды, в этом месяце можно прекрасно отдохнуть от работы, не беря отпуск. Праздничные дни, плюс выходные и один-два отгула — это недельный отпуск на море. Так я и сделал. Я ездил с коллегами из своего отдела. Мы были дружны, и подобралась отличная компания. Отдохнули на славу. Я уже вышел на работу, но в офисе высиживал с трудом. Каждый вечер, выходя на улицу, я вдыхал теплый воздух, запах весны пробуждал воспоминания о былых днях, о юности, когда я имел куда больше свободного времени. Но праздники еще не закончились, в ближайшие выходные отмечается День города. Помню, как г-жа Марина сказала: «В День города предпочитаю находиться подальше от города, там, где нет толпы». Я тоже не любил толпу, но на этот раз собирался выбраться в город.

Марина Мирославовна оказалась не оригинальна, все мои друзья разъехались, кто на дачи, кто на пикники. В одиночестве я бездумно брел по улице среди массы людей, и не было никакого смысла вглядываться в их лица, потому что ее среди них быть не могло. Но все равно я все искал кого-то глазами. Встретил знакомых, это были заочники со второго высшего. Они звали меня с собой, но я отказался. От центральной улицы я свернул в переулок и вышел на площадь. Шел дальше и сам не заметил, как ноги привели меня к улице народных умельцев, художников и антикваров, где продавались безделушки, картины, авторские изделия и сувениры. Самый старый район нашего города, который находится у подножья Андреевского спуска, а сам Андреевский спуск был моим любимым местом.

На Подол я выбирался при каждом удобном случае. С кем бы я там ни повстречался, прогулка всегда заканчивалась Андреевским спуском. Однажды в День города мы гуляли здесь компанией и забрели на Замковую гору. За целый день мы находились и, решив отдохнуть и перекусить, устроились прямо на траве. Вечером мы собирались на площадь, где будет салют, но завязалась увлекательная беседа, и мы потеряли счет времени. Раздался первый залп, и мы увидели, в каком удачном месте остановились. Огни салюта разлетелись ровно над куполом Андреевской церкви прямо перед нами. Зрелище было завораживающее. И мы договорились, что каждый год будем приходить именно сюда.

Все туристы, да и жители города обычно прогуливаются по Андреевскому сверху вниз. Я же, как правило, взбегал по любимой улице вверх. Но сегодня, как и большинство, я оказался наверху. Перед самым спуском я зашел на смотровую площадку возле исторического музея. Со Старокиевской горы, на которой расположен музей, открывается прекрасный вид на Подол и Воздвиженку. Полюбовавшись видами, я вернулся обратно, чтобы спуститься по вымощенной брусчаткой улице и посмотреть на работы, выставленные самими авторами. Я только начал осмотр, как на противоположной стороне улицы увидел стенд, на котором были представлены изделия из гипса. Элементы декора, интерьерная скульптура и рельефы, репродукции шедевров Древнего Востока и Античного мира показались мне до боли знакомыми. Подобная гипсовая лепнина украшала залы Братства.

В художественной студии Дома Братства существовало направление лепки. Была и мастерская, в которой работал Виталик и другие ученики. И тут же я увидел знакомые лица, к стенду подошли три девушки, которых я не раз видел в Доме. Я не знал их имен и из какой они группы. Но то, что они посещают Братство, было несомненно. Значит, я не ошибся: выставленные изделия были именно из мастерской Братства. Недолго думая, я решил подойти к ним. Меня встретили «братской» улыбкой, видимо, не знали, что я давно к нему не принадлежу. Вместе с ними я рассматривал представленные на стенде работы. Но больше меня интересовало, кто же за этот лоток отвечает.

— Внизу тоже наши ребята стоят, — сообщила мне одна из девушек, самая высокая.

На Андреевском я бывал несчетное количество раз, в разное время суток, в разную погоду, в праздники и в будни. Я обошел его вдоль и поперек, побывал на всех близлежащих горках, во всех кафешках и музеях, знал здесь каждый уголок и каждый кирпичик. Это была улица вне времени. Я шагал по брусчатке и думал о том, что именно здесь, в этом любимом мной городском уголке чувства обостряются. Вот и теперь меня охватило какое-то трепетное чувство, напоминающее преддверие влюбленности, как вдруг я наткнулся на стенд Братства. И теперь я стоял перед отголоском моего прошлого, перед огромной и значительной его частью. Для кого-то это был просто стенд, просто изделия из гипса, для меня же это было напоминанием о беззаботном и эмоционально насыщенном отрезке моей жизни.

Меня все еще интересовало, кто хозяин стенда. Девушки из Братства ушли. Я ждал. Наконец, я увидел женщину и Валентина, того самого, который танцевал вальс на балу с Мариной Мирославовной и нес ее портфель после лекций. Я стоял поодаль, и они меня не видели. Ее я видел в Доме и раньше, но не знал имени. По возрасту она была ровесницей Марины Мирославовны. Значит, о ней рассказывал Виталик. Они встретились в Братстве и Валентин на ней женился. Таким образом, ее дочь Лика стала приемной дочерью Валентина. О ней так заботилась Юля летом в лагере. Что же, дама была интересная, даже красивая. Валентин был намного младше, но это была красивая пара. К стенду подошли покупатели. Женщина отвечала на вопросы, Валентин стоял рядом и смотрел на нее то ли с нежностью, то ли с обожанием. Когда покупатели ушли, он ее обнял.

Я собирался идти дальше и отыскать второй стенд Братства. Нигде более не задерживаясь, я спускался вниз по улице. Несмотря на то что улица была полна людей, Виталика я заметил сразу же. Он и еще один парень в очках по имени Олег, которого я каждый раз после лекций встречал на кухне в Доме, стояли рядом с таким же стендом с аналогичной продукцией. Я был рад, что повстречал именно их. С Виталиком мы общались и вне Братства, приблизительно месяц назад я видел его у Ани. Он забрел к ней по привычке. Отношений у них уже не было, потому что с некоторых пор наша с Аней дружба перестала быть только дружбой. Олег был добродушным парнем, студентом, которому не сиделось в общежитии, и он постоянно околачивался в Братстве. Оба они дружелюбно меня приветствовали. Никакого напряжение между нами не было. Я не собирался здесь оставаться, но Олег уже показывал мне прейскурант, на случай если ко мне обратятся покупатели. Еще сказал, что к обеду должна подойти Юля, а сам побежал за кофе. Я остался и, пока Виталик был занят, отвечал на вопросы прохожих. Пару раз спросили цену, я отлично справился.

В основном к нам подходили люди, имеющие отношение к Братству, — или его члены, или слушатели. Таких было гораздо больше, чем просто покупателей. Каждый считал своим долгом перекинуться парой слов и предложить свою помощь. Пока Виталик и Олег болтали с группой поддержки, я занимался возможными покупателями. Услужливые члены Братства уже несколько раз приносили нам чай, при этом отказываясь от денег.

С утра была ясная и солнечная погода, но ближе к полудню небо заволокло устрашающе черными тучами. В том, что пойдет дождь, сомнений не было. Но я собирался дождаться Юлю. Зачем я ее ждал, я и сам толком не знал, но ждал с нетерпением и немного побаивался, как пройдет наша встреча после долгого перерыва. К тому же я был «бывший», тот, с кем разговаривать не положено. Если Виталик, общаясь и с Аней и со мной, нарушал правило Братства, а Олег, по всей видимости, просто был не в курсе, то Юля была предельно прилежным и исполнительным членом Братства. Если она и нарушила правила у себя дома на свой день рождения, так только потому, что была человеком воспитанным и не могла поступить иначе. Наверняка она в этом призналась своему наставнику и как-нибудь отработала данное нарушение. Как она встретит меня на нейтральной территории и как воспримет мое присутствие и помощь в роли отступника, мне было неведомо.

На руке я почувствовал редкие, но довольно крупные капли дождя. Людей на Андреевском не становилось меньше. Все как ни в чем не бывало продолжали прогулку. От Виталика команды сворачиваться не было. Чтобы заполучить место, на котором сейчас стоял стенд Братства, ребята дежурили с ночи. Затем к открытию привезли деревянные конструкции и продукцию. Поэтому работать они собирались до самого закрытия. Виталик оставил нас с Олегом, а сам отправился наверх, чтобы разведать обстановку. Видимо, Валентин и его жена были в этом вопросе главными. Дождь усиливался, капли стекали у Олега по очкам, и ему пришлось их снять. Куда-то убежал и он, я остался один. Владельцы соседних лавок накрывали свой товар и прятались под козырьком близстоящего здания. Вскоре прибежал Олег с полиэтиленом. Накрыв стенд, мы тоже стали под козырек. Дождь припустил сильнее. Капли с силой бились о мостовую и разлетались в разные стороны. Я был в коричневых замшевых туфлях, носки которых уже намокли. Козырек перестал спасать, и дождь все равно попадал на нас. Небо оставалось таким же темным и беспросветным, то и дело сверкали молнии, после чего раздавались раскаты грома. Вниз по улице начал стекать ручеек. Непогода не унималась, и ручеек становился все стремительнее и полноводнее. Мы и глазом моргнуть не успели, как вода превратилась в поток. Олег побежал поддерживать стенд, потому что его деревянные ножки могли сложиться и тогда все изделия попадали бы. Олег был в сандалиях на босу ногу и стоял в воде по щиколотки. Вода прибывала с невероятной скоростью, и так как мы были почти внизу спуска, поток нес сверху какие-то вещи, которые хозяева не сумели удержать. Я успел рассмотреть проплывающий мимо розовый тапочек. Уровень воды достиг колен Олега. Он весь вымок. Удерживать стенд стало сложно, и я кинулся ему на помощь. Теперь в мутном потоке сверху плыли палки, столешницы, чего там только не было, и все это било по ногам и цеплялось за ножки стенда. Я подпер его с другой стороны, снизу. В самом конце улицы образовался сток, где люди пытались отыскать свои уплывшие вещи. Я чувствовал, что вода все еще прибывает, мои ноги тоже уже были в воде по колено. Под напором, удерживая стенд, мы уже и сами с трудом держались на ногах. Я не знал, чем все это закончится, но неожиданно дождь прекратился, и интенсивность потока начала спадать. Прибежал Виталик и сменил меня. Я промок насквозь. Штаны были не только мокрыми, но и грязными, а моим новым туфлям пришел конец.

Небо начало проясняться. Уже пробивались солнечные лучи, но было зябко. Только теперь я увидел Олега. Он так же, как и я, вымок до нитки, был в грязи и замерз. У него зуб на зуб не попадал. Время близилось к обеденному перерыву, распогодилось, и скоро должна была прийти Юля. Встречать ее в таком виде мне вовсе не хотелось. Но и пропустить эту встречу я тем более не мог. Поступило предложение зайти в кафе и там погреться. Я огляделся по сторонам и вдруг вспомнил, что только недавно Аня говорила мне о мешке вещей, которые она собиралась выбросить! Жила она всего в нескольких кварталах отсюда! Я достал из кармана мобильный телефон, но он промок и не работал. Тогда я сам отправился к Ане домой. К счастью, я застал ее. Увидев меня вымокшего насквозь, да еще и грязного, она не могла скрыть удивления, а когда я сказал, что спасал стенд Братства, перестала со мной разговаривать. Я долго ее уговаривал, обещал все объяснить позже и спросил о вещах.

— Да, пожалуйста, бери хоть все, ты же знаешь, я уже давно хочу от них избавиться.

Я бросился к мешку с одеждой и начал в нем рыться. Эти вещи ей присылали из Америки, там была мужская и женская одежда разных размеров и фасонов. Для себя я выбрал джинсы и реглан. Реглан был немного великоват, а джинсы в самый раз. Я отбирал остальное.

— И как это они тебе стенд доверили? Они же не вовлекают в свои дела «бывших»?

— Не вовлекают, там Виталик был с Олегом.

— Ясно. А зачем ты вообще туда пошел, можно спросить?

— Куда туда, на Андреевский? На праздник пошел, захотелось прогуляться. Ты же не захотела идти. Их случайно встретил.

— Конечно, случайно. Они там из года в год на каждом мероприятии.

— Я не знал.

— Туфли испортил, мы же их только купили. Пойду посмотрю, что можно сделать.

Я складывал отобранные вещи в рюкзак. Нашлась даже пара кед. Сломя голову я помчался обратно на Андреевский. Пригодились все вещи, теперь все были одеты в сухое. Пришла Юля. Члены Братства, которые собрались после ливня и уже были в курсе дела, во всех красках описали ей историю героического спасения стендов. Я входил в число «героев» еще и как человек, который раздобыл одежду и всех переодел. Нам то и дело носили горячий чай. Опасения мои не оправдались, Юля вела себя со мной по-дружески, приветливо. Все члены Братства искренне меня благодарили. Казалось, о правилах все позабыли. День выдался хлопотный, и когда все коробки были упакованы, я предложил прогуляться и посмотреть салют. Все, включая Юлю, согласились. Валентина и его дамы с нами не было, они уехали на машине, в которую были погружены спасенные изделия.

Все они собирались отправиться в Дом Братства, конечно же, без бывших членов, то есть меня. Так было всегда, но не в этот раз. То, что ребята согласились провести вечер вне Братства, было еще одним нарушением правил. Не знаю, на что я рассчитывал, предлагая им это, но все выказали желание и посмотрели на Юлю. После секундного замешательства согласилась и она. Юля была с мужем, который приехал вслед за ней. Мы направлялись к центру, чтобы выйти на Софийскую площадь, откуда салют будет виден во всей красе. Остановившись у киоска с напитками, Олег собирался купить себе пиво, но Славик предложил взять бутылку вина на всех. Юля с удивлением взглянула на мужа. Мы взяли кагор и одноразовые стаканчики. По уставу в Братстве пили только вино, купив себе пиво, Олег нарушил бы правила. Перед площадью в парке как раз освободилась скамейка, которую мы и заняли.

Славик ловко справился с пробкой. Раздался хруст пластиковых стаканчиков. Под тост за наш город выпили все, даже Юля. После того как я продрог, вино разлилось внутри приятным теплом. Мы сидели на лавочке, пили вино, болтали, смеялись. Со стороны можно было подумать, что это обычная компания, которая, как и множество других, пришла на эту площадь на праздник. Ничто не отличало нас от остальных. Вино подействовало, и разговорилась даже Юля. Но больше всех говорил ее муж, сегодня он был обыкновенным парнем, причем в ударе. Весь вечер Юля смотрела на него с явным удивлением и симпатией одновременно. По ее взгляду на окружающий мир и этот праздник можно было точно сказать, так она не проводила время уже очень давно. Всем было хорошо. Быстро стемнело, и ярко освещенная площадь теперь выглядела еще торжественней. Этим вечером я был счастлив. Моя душа ликовала. Я видел перед собой обычных ребят, которые рассказывали свои собственные истории простым языком, не осторожничая, шутили и смеялись, были искренними и естественными. Я был чрезвычайно рад видеть их такими.

Раздался оглушительный залп, и над самыми нашими головами в нескольких местах сразу засияли красные и затем зеленые огоньки в виде огромных одуванчиков, а уже в следующее мгновение горящие звездочки со светящимися шлейфами разлетелись во все стороны. Далее в небе засверкали маленькие светящиеся парашюты, после чего небосклон осветили разноцветные сферы, появляющиеся одна из другой. Казалось, что огни салюта падают прямо на нас. Зрелище было на редкость красочное и сказочное.

Поток людей с площади заполнил улицы. Мы решили оставаться на месте и чуть переждать, чтобы не попасть в переполненное метро. Олег прибежал со второй бутылкой кагора.

Мы шли по опустевшему городу. Время было уже позднее, без четверти полночь. Прохожие встречались редко. Славик шел впереди меня и, продолжая о чем-то спорить с Олегом, размахивал руками. Таким он мне нравился больше. Я и сам был пьян, но это было приятное опьянение. Мы прекрасно провели время. Мы зашли в метро, вместе спустились на эскалаторе, все ехали в одну сторону, кроме меня. Я обнялся с каждым по очереди, Олег продолжал хлопать меня по плечу до самого прибытия поезда. Перед тем как войти в вагон, я успел взглянуть на Юлю, в ее глазах снова проскользнула грустинка, которую мне уже доводилось видеть. После этого я их не видел, даже Виталика. Для него я сделал вид, что еду домой, на самом же деле, я вышел на следующей станции и заночевал у Ани.

Все лето я работал, а в августе взял отпуск. На этот раз я отправился на море с Аней. Мой служебный роман давно закончился. Мы быстро друг другом насытились. Кроме секса и работы, нас мало что объединяло, я понял это в тот вечер, когда мы с ней выходили из зала колледжа, где проходила лекция. Почти в то же время Аня окончательно рассталась с Виталиком. Мы с ней стали чаще видеться и проводили вместе много времени.

Я взял путевки в Турцию, и мы с Аней отлично провели время. Сервис был на высшем уровне, не было палаток и дождей, был душ с горячей водой и вкусная еда в любое время суток. Ане всегда нравился комфорт. Целыми днями она загорала. Ничего не делать мне нравилось первые дни, потом я заскучал. Развлечений было множество. Я мог плавать, заниматься йогой, читать книги, смотреть кино. Так мы и делали. Но я не мог перестать думать о Братстве. Та встреча на Андреевском о чем-то напомнила, что-то всколыхнула, воспоминания то и дело будоражили сознание. Я вспоминал наше пребывание в заповеднике и сравнивал с нынешним отдыхом. Когда я был более счастлив, тогда или теперь? С некоторых пор я не находил себе места.

Отпуск закончился. Наступила осень. Когда я был студентом, осень знаменовала начало учебы. Для меня это время года было романтичным и поэтичным. Часто шли дожди, и рано темнело. Было уютно везде, где горел свет и где можно было согреться. Помню, как подолгу сидел в вестибюле университета в ожидании Валерии Викторовны и разглядывал всех входящих с улицы студентов. В студенческом кафе я всегда покупал кофе и какую-нибудь булочку. Осенью мне было приятно ехать в автобусе и смотреть на мокрый асфальт, в котором отражались огни витрин. Но особенно уютно мне было по средам и пятницам, когда я возвращался с лекций Марины Мирославовны. Осенью чувства мои обострялись, я влюблялся. Однажды я был влюблен в двух женщин сразу.

Наступило время, когда романтика исчезла. Я вставал по утрам и собирался на работу. Было темно и зябко, вечером то же самое. Я выходил из дома, еще было темно, а когда возвращался, уже темно. Аня устроилась в компанию, сотрудничающую с Германией, ей пригодилось знание языка. Она занималась заказами и поставками керамической плитки. В офисе ее все любили и ценили, но каждый наш день походил на предыдущий. Все светлое время суток и основную часть нашего времени мы проводили в офисе, каждый в своем. После работы несколько раз в неделю мы встречались, гуляли, ходили в кафе и в кино.

Первая среда этой осени с самого утра была теплой и солнечной, а к вечеру зарядил дождь. Я понял, что по окончании рабочего дня отправлюсь не домой. Никакого определенного плана у меня не было. Я вышел из офиса, вдохнул влажный осенний воздух, и ноги сами понесли меня к метро. Я приехал на станцию, на которой не был уже около года. Как будто специально для меня в переходе продавались прекрасные розы, такие как я люблю: красные, с продолговатыми бутонами, на длинной ножке, со свежими зелеными листьями. Не раздумывая, я купил.

Люди спускались в подземку, с их одежды и зонтиков стекала вода. Дождь не прекращался. С букетом я вышел из перехода, и тут же почувствовал на своем лице капли. Они падали и на цветы, и я был рад каждой. Шел я очень быстро, почти бежал и вскоре оказался перед дверью колледжа. При входе сидела все та же дежурная, дама «в возрасте», которая все так же с удивлением взирала на любителей философствовать по вечерам. Когда-то на сей счет я услышал от нее такую фразу: «И чего они там высиживают, непонятно… только штаны протирают». Я прошел мимо нее быстрым шагом, пряча цветы за спиной. Дежурные были на месте, уже другие, новые. Это была первая лекция очередного вводного курса. Я и сам не знал, что делаю. Не обращая на ребят никакого внимания, уверенным шагом я направился к двери. Так как я был с цветами, они мне не препятствовали. Зал был полон, но лектора в нем не было. Позади я услышал голос девушки:

— Марины Мирославовны еще нет!

Я обернулся. На меня, улыбаясь, смотрела одна из дежурных.

— А будет?

— Да, уже должна быть! Что-то задерживается… — глядя на свои наручные часы и не переставая улыбаться, ответила мне все та же девушка.

Это была удача! Марина Мирославовна никогда раньше не опаздывала. Быстрым шагом я пошел по коридору, сбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и пронесся мимо уже успевшей задремать на посту бабули. В этот момент я ни о чем не думал, все получалось само собой. Пробежав по двору колледжа, я оказался под аркой. Навстречу мне шла Марина Мирославовна. Она была в плаще, без головного убора, под зонтиком, со своим кожаным портфелем. Спиной я прижался к стене и стоял, не в силах пошевелиться. Весь мокрый, с цветами, я просто стоял. Она закрыла зонтик и подошла ко мне. Я смотрел на нее.

— Такая прическа тебе идет, открыты глаза, — рукой она провела по моим мокрым волосам и дотронулась до щеки.

Уже в следующее мгновение, как будто вспомнив, что опаздывает, она быстрым шагом направилась дальше. У меня перехватило дыхание, сердце колотилось. Мне хотелось вот так, под этой стеной, стоять вечно. Спохватившись, я бросился вслед за ней. Догнал я ее только на проходной. Она обернулась.

— Цветы, Марина Мирославовна!

Она переложила мокрый зонтик в руку, которой держала портфель, а свободной рукой взяла букет.

— Красивые.

Еще на миг ее взгляд задержался на мне, а уже в следующий она поспешила на лекцию.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Неаполитанская принцесса Бона Сфорца д’Арагона в 1518 году стала второй женой польского короля Сигизмунда I (Польша состояла с 1385 года в унии с Литвой). В жизнь этих двух государств она привнесла истинно южный колорит. Темпераментная полуитальянка-полуиспанка, воспитывавшаяся при великолепном дворе Людовика Сфорца во времена Ренессанса, фактически правила огромными государствами, получив немало земель, городов и замков от мужа в «кормление».

Среди них был и Кременец, которым королева Бона владела двадцать лет, вплоть до возвращения на родину. За время ее правления Кременец стал большим городом, развивались ремесла и торговля, укреплялся замок. Жителей в городе было чуть ли не больше, чем сегодня. Уже тогда в Кременце жили представители многих национальностей — украинцы, поляки, евреи, армяне, немцы, татары, волохи (румыны) … Впереди были ужасы Контрреформации. Однако в XVI веке в городе еще мирно уживались православные, католики, униаты, реформаты, иудеи, армяне-григорианцы, мусульмане.

С офицерской стражей замка связана романтично-эротическая история или легенда. Несколько десятков красавцев-охранников (а это в основном были поляки, шотландцы и немцы) якобы совратили эту привлекательную женщину. Наверное, это был гарем наоборот? Трудно теперь сказать. Пожилой муж-рогоносец прислал комиссию в Кременец. Чиновники привезли ему в Краков документы, достоверно подтверждающие измену жены. Якобы король приказал казнить всех офицеров Кременецкого замка, но Бона вымолила прощения для третьего, девятого и двадцать седьмого офицера по списку. Вот с тех пор и поднимают бокал за женщин именно в такой последовательности!

В перерывах между «подвигами» на «амурном» фронте госпожа, бывшая очень экономной, не забывала и о крае, который буквально расцвел, и его жителях. Время ее владычества действительно стало «золотым веком» Кременца.

Content

Идеалист
Роман
Екатерина Кармазина

ИДЕАЛИСТ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ХIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIХ

XХ

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА