Доналд Бартелми Мертвый отец

Глоток свободы за миллион долларов

Однажды Доналда Бартелми (1931-1989) спросили, как он относится к критическим отзывам на свои работы, и он ответил: «О, я думаю, критикам хочется, чтобы я ушел и прекратил делать то, что делаю». К нашему большому читательскому счастью, никуда он не ушел, издал четыре романа, одну детскую книжку, немалое количество прозы покороче и, если бы не рак горла, сведший его в могилу в 58 лет, мог бы еще быть среди нас, кто знает.

В начале 1960-х Бартелми вообще довольно много размышлял о природе критического пренебрежения — и считал его полезным: одна из «традиционных обязанностей нас как публики — пренебрегать художниками, писателями, всевозможными творцами». Так, полагал он, «создается Голодная Оппозиция, а тем самым — возможность критики нашей культуры». Применительно к нему самому, говорил он, «пренебрежение происходит на должном уровне». Что в то время было неудивительно: человека, подрывавшего линейные методы повествования традиционной литературы, подкрепленной массовым обожанием «новых реалистов» вроде Реймонда Карвера, «новых журналистов» вроде Тома Вулфа или «новых классиков» вроде Нормана Мейлера, гораздо проще не замечать вообще, чем изрекать о них глупости или гадости.

Об американской литературе второй половины XX века написаны тома, но нас в первую очередь интересует «соглашательский» аспект ее «основного течения». С 60-х годов начиная, этот стержень ее развивался в согласии с историческим ревизионизмом: писатели как бы старались не замечать бурных социальных, политических и культурных событий, предпочитали уважительно держаться узкого предметно-изобразительного канона бытописательства, делая вид, что ни Вьетнама, ни сексуальной революции, ни движений за гражданские права вообще или права женщин в частности, ни абстрактного искусства или поп-арта не происходит. Любые попытки ставить под сомнение «авторитет» — власти, традиции, нормы — мейнстримная критика старательно замалчивала. Подрывные же элементы могли быть достаточно громкими в публичном пространстве, но для литературно-критических хранителей спокойных устоев их словно бы не существовало.

А Бартелми и громок-то, в общем, не был — он тихо работал в первую очередь с языком, старался вывести его из-под диктата правил, постоянно освежать его, не давать ему загрязняться политическим и социальным и кооптироваться коммерческим. Недаром он любил цитировать своего преподавателя по философии Мориса Нейтансона: «Ошибкой было бы считать литературу кладбищем мертвых систем».

Потому-то и самый известный его текст — роман «Мертвый отец», изданный в 1975 году, — посвящен именно им, «мертвым системам». Это среди прочего: литературоведческим разборам «Мертвого отца» посвящена уже целая библиотека статей и книг, хотя не сказать, что за прошедшие 40 лет роман от этого стал «понятнее». Ироническое переосмысление модернизма (особенно на фоне романа Уильяма Фолкнера «Когда я умирала» — покойная Мать из него у Бартелми лишь маячит на горизонте одиноким всадником, ведя с Фолкнером интертекстуальный диалог), вдохновенная «Финнеганами» Джойса иллюстрация к «Тотему и табу» Зигмунда Фройда, с диалогами, которые могли бы вести герои Джосса Уидона, но вели персонажи Сэмюэла Бекетта, Том Стоппард, переодетый в Шекспира... Все это, разумеется, правда, и влияний, заимствований, отсылок и намеков в этом небольшом произведении, конечно, гораздо обширнее. Список литературных влияний Доналда Бартелми занимает несколько страниц — от Франсуа Раблэ, Хайнриха фон Кляйста и Рафаэля Сабатини до Франца Кафки, Флэнна О’Брайена и Томаса Пинчона. Это неспроста — писатель, объяснял сам Бартелми, становится писателем, «выбирая себе отцов. Поначалу я думал, что дальше Хемингуэя в писательстве зайти невозможно... тогда я даже не знал о существовании фон Кляйста... ничего не знал о Кафке, а как же можно писать, не зная хотя бы того, что был такой Кафка?.. Читая все больше, и в свою иерархию набираешь все больше отцов. А уже затем, призвав двадцать- тридцать отцов, возможно, рождаешься сам...»

Вот из этих компонентов и состоит текст — из отцов и мертвых систем, выведенных линейно — или пунктирно — в стилистическом диапазоне от Библии до Гертруды Стайн (знаменитые «бессвязные» диалоги Джули и Эммы у Бартелми, возможно, писались для его неоконченного романа о Г. С., а две эти женские фигуры — буквально сестры Силвии Плат, у которой с отцом, как известно, тоже все было непросто). Минималистичный этот миф, который Бартелми посвятил своей четвертой (и последней) жене Марион Нокс, служит своеобразным расширенным продолжением его первого романа «Белоснежка» (1967), а посмертно изданный его роман «Король» (1990) многие считают своего рода зеркалом «Мертвого отца». Линейность текста здесь, правда, тоже весьма условна — точкой отсчета в нем служит скорее не сама линия, а то, что находится за ней, на что сам текст лишь намекает. Так Кафка мог бы писать свое «Письмо к отцу», если б у него было чувство юмора Бартелми.

Но кто же такой сам Мертвый Отец? — спрашиваем мы себя вот уже четыре десятка лет. Композитный миф — он есть и любая фигура реального папы, и любой диктатор, и абстрактная идея, за которую идут на смерть, и структура самого языка или речь как таковая. Французские философы конца века в этом романе обнаружили свою излюбленную делянку, а американские критики 70-х — повод для идеологической войны. На самом же деле Бартелми сочинил здесь хрестоматийный постмодернистский текст, который досужие критики и любознательные читатели всего мира до сих пор разбирают на составные части: где у автора монтажные склейки, где разрезки, где словотворчество, где противоречия, где фирменные списки и каталоги понятий, где прямая речь как движитель повествования, а где — его знаменитые «беспозвоночные предложения» (кстати, о последних — о фразах «со сломанной спиной» — сам Бартелми говорил, что ищет «особого сорта фразу, быть может, скорее неуклюжую, чем красивую»). Это, несомненно, занимательный «де-конструктор», но лучше, мне кажется, просто открыть книжку и получить удовольствие от текста.

И последний совет, прежде чем вы это сделаете: главное при чтении книг Бартелми — не дремать и быть готовым к любым неожиданностям. И не забывать, что он как писатель стремился к невозможному — к «эстетике неопределенности», к «необходимой непонятности», — а главным принципом его стало известное слово Бекетта — «неудача». Его собственные неудачи — вполне по завету ирландского классика — становились все лучше и лучше. Ведь искусство, писал он, «трудно не потому, что желает быть трудным, а потому, что оно желает быть искусством». Да и вообще книги, по его шутливому убеждению, должны продаваться как картины: все в единственном экземпляре и каждая по миллиону долларов.

М. Немцов

Для Марион

Голова Мертвого Отца. Главное в том, что у него глаза открыты. Пялясь в небо. Глаза двузначной синевы, с нотами пачки сигарет «Житан». Голова не шевелится. Пялится десятилетьями. Чело благородно, Боже правый, каково ж еще? Широко и благородно. И безмятежно, разумеется, он мертв, каково ж еще, если не безмятежно? От кончика его тонко очерченного носа с изящными ноздрями до земли высота пять с половиной метров, значение получено триангуляцией. Волосы седы, но седы молодо. Густые, почти по плечо, любоваться волосами можно долго, многие и любуются, по воскресеньям или другим праздникам, либо в те бутербродные мгновенья, какими аккуратно проложены толстоватые ломти работы. Линия челюсти выгодно сравнивается со скальным образованием. Внушительна, груба, все вот это. Громадная челюсть содержит в себе тридцать два зуба, двадцать восемь — белизны типовой сантехники и четыре пожелтели, последнее — следствие пристрастия к табаку, по легенде, этот бежевый квартет обнаруживается посередине нижней челюсти. Отец не совершенен, слава Богу. Пухлые красные губы растянуты в легком оскале, легком, однако не вовсе неприятном оскале, обнажая что-то из салата со скумбрией, застрявшее меж двух пожелтелых зубов. Мы считаем, что это салат со скумбрией. Судя по виду, салат со скумбрией. В сагах это салат со скумбрией.

Мертвый, но по-прежнему с нами, по-прежнему с нами, но мертвый.

Никто и не упомнит, когда его тут не было, у нас в городе, в позе спящего беспокойным сном, вся огромная ширь его простирается от авеню Поммар[1] до бульвара Солод. Общая длина 3200 локтей. Наполовину погребен в земле, наполовину нет. За работой непрестанно день и ночь, в любой час на общее благо. Он руководит гусарами. Руководит подъемом, паденьем и трепетом рынка. Руководит тем, что думает Томас, что всегда Томас думал, что вообще будет думать Томас, с исключениями. Говорят, левая нога, полностью механическая, — административный центр его действий, работает непрестанно день и ночь, в любой час на общее благо. В левой ноге, в неожиданных складках иль нишах, мы отыскиваем нужное. Услуги для исповеди, кабинки со скользящими дверьми, люди заметно свободней исповедуются Мертвому Отцу, нежели любому священнику, разумеется! он же мертв. Исповеди записываются на пленку, кодируются, пересочиняются, инсценируются и затем появляются в городских театрах, новый полнометражный фильм каждую пятницу: Можно узнать чьи-нибудь собственные мгновенья, иногда.

Правая стопа покоится на авеню Поммар и нага, за исключением титановой стальной ленты вокруг лодыжки, она присоединена титановыми стальными цепями к мертвым (МЕРТВЫЙ № 1 — бревно, бетонный блок и т. д., погребенный в земле в качестве якоря) в количестве восьми штук, утопленных в зелени Садов. В стопе ничего необычного нет, вот только она семи метров высотой. Правое колено не очень интересно, и никто никогда не пытался взорвать его, дань здравомыслию граждан. От колена до бедренного сустава (авеню Белфаст) все самое обычное. Мы встречаем, к примеру, rectus femoris[2], подкожный нерв, подвздошно-большеберцовый тракт, бедренную артерию, vastus medialis, vastus lateralis, vastus intermedius, gracilis, adductor magnus, adductor longus[3], промежуточный бедренный подкожный нерв и прочие несложные домеханические устройства подобной природы. Все работают днем и ночью на общее благо. В правой ноге обнаруживаются крохотные стрелы, иногда. Крохотные стрелы никогда не обнаруживаются в левой (искусственной) ноге, ни в какое время, дань здравомыслию горожан. Мы хотим, чтобы Мертвый Отец был мертв. Сидим со слезами на глазах и хотим, чтобы Мертвый Отец был мертв, — меж тем, своими руками делаем изумительное.

1

Одиннадцать часов утра. Солнце в небе занимаючись своими делами.

Люди устают, сказала Джули. Может, дашь им прерваться.

Томас подал знак «перерыв», махнув рукой по направлению вниз.

Люди рассыпались по обочине. Трос на дороге ослабши.

Эта грандиозная экспедиция, сказал Мертвый Отец, этот вальс по неведомому паркету, эта маленькая братия братьев...

Ты не брат, напомнила ему Джули. Не увлекайся вальсом.

Так, должно быть, они меня любят, сказал Мертвый Отец, что тянут и тянут, и тянут, и тянут, долгие дни и ночи в менее чем оптимальных погодных условиях...

Джули отвела взор.

Дети мои, сказал Мертвый Отец. Мои. Мои. Мои.

Томас прилег головою Джули на колени.

Много печального со мною стряслось, сказал он, и много печального еще стрясется, но самое печальное — этот малый Эдмунд. Жирный который.

Пьяница, сказала Джули.

Да.

Как ты на него наткнулся?

Я стоял на площади, на пивном бочонке, насколько мне помнится, людей записывал и тут услышал, как у меня под ногами кто-то глотает. Эдмунд. Кран заглатываючи.

Стало быть, ты знал. Перед тем, как его записать.

Он умолял. Он был смирен.

И тем не менее — сын мой, сказал Мертвый Отец.

Это сделает из него человека, сказал он. Наш марш. Я не согласился. Но трудно отказывать кому-то в том, что сделает из кого-то, по его мнению, человека. Я его записал.

У него привлекательная прическа, сказала Джули. Это я заметила.

Он рад был выбросить колпак с бубенцами, сказал Томас. Как и все мы, добавил он, подчеркнуто глядя на Мертвого Отца.

Томас извлек из ранца оранжевый шутовской колпак, увенчанный серебряными бубенцами.

Подумать только, я носил это уродство — или его приятеля — с шестнадцати лет.

С шестнадцати до шестидесяти пяти, так гласит закон, сказал Мертвый Отец.

Это не прибавляет любви к тебе.

Любви! Дело не в любви. А в Организации.

Все головки такие веселенькие, сказала Джули. Выглядишь совершенным дурнем, в колпаке-то. Бурый с бежевым, малиновый с серым, красный с зеленым, все бубенцы трезвонят. Ну и зрелище. Я думала: что за совершенные дурни.

Как и было задумано, сказал Мертвый Отец.

А поймают на людях без него, отрежут уши, сказал Томас. Ну и блажь. Ну и выдумка.

Есть некое художество, сказал Мертвый Отец. В моих указах.

Давайте обедать, сказала Джули. Хоть и рано.

Обочина. Скатерть. Перезвон обеденного колокола. Подрумяненные креветки. Все расположились вокруг скатерти следующим манером:

А вполне.

Неплохо.

Горчица есть?

В горшочке.

Там что-то.

Что?

Погляди.

Вытащи пальцем.

Мерзкий жучила какой.

Передай креветки.

А на десерт?

«Фиговые Ньютоны»[4].

Они удовлетворенно сидели вокруг скатерти, жуя. Впереди у них — обеденные костры людей. Ослабший трос на дороге.

Скоро там будем, сказал Мертвый Отец.

Четырнадцать дней или пятнадцать, сдается мне, сказал Томас. Если в нужную сторону движемся.

А есть сомнения?

Сомнения всегда есть.

Когда будем там и когда я весь обернусь его теплой желтизной, вот тогда-то и стану вновь молод, сказал Мертвый Отец. Я опять стану жилист.

Жилист! воскликнула Джули. Она запихнула кусок скатерти себе в рот.

Дорогая моя, сказал Томас. Он вытянул руку, которая сама собой и без всякого руководства схватила ее за одну привлекательную грудь.

Только не при нем.

Томас убрал руку.

Ты можешь нам сказать, спросил он, что натворил гусар? Которого повесили на дереве, мы видели чуть раньше по дороге.

Ослушался указа, сказал Мертвый Отец. Я забыл, какого.

А, сказал Томас.

Никто не смеет ослушиваться моего указа, сказал Мертвый Отец. Он хмыкнул.

Самодовольный какой, а? сказала Джули.

Есть немного, сказал Томас.

Самую малость, сказал Мертвый Отец.

Они с приязнью переглянулись. Три приязненных взгляда лучами прожекторов бродивши по креветкам.

Они всё собрали. Томас подал знак. Трос дернут. Солнце бездвижно. Деревья. Растительность. Дикий крыжовник. Погода.

Иногда я вам буду давать смахивать пыль, сказал Мертвый Отец. Обоим.

Спасибо, сказала Джули.

Когда я возьму или меня возьмет его чертов тонкий глянец, сказал Мертвый Отец, покажется, что все это было не напрасно.

Он умолк.

Даже трос.

Еще раз умолк.

Даже телепни, коих наняли вы тянуть трос.

Добровольцы, все до единого, сказал Томас. В восторге тебе служить. Носить твою ливрею.

Не важно. Когда прижму я его тонкие златые пряди к своей древней груди...

Боюсь, у него неоправданные надежды, сказала Джули.

Томас зашвырнул свой меч в кусты.

Так нечестно! воскликнул он.

Что нечестно?

Отчего мне так скверно? спросил он, озираясь во все стороны, словно бы ища ответ.

Ты заболел?

Не помешало б грудь соснуть, сказал Томас.

Только не при нем.

Они удалились из поля зрения Мертвого Отца, за изобилье купыря лесного. Джули уселась наземь и расстегнула блузку. Явились две дерзкие груди, левая чуть меньше правой, но по-своему столь же привлекательная.

Ах! произнес Томас сколько-то спустя. Соснуть грудь — с этим ничто не сравнится. Еще есть?

Пока жива, возлюбленный.

Томас попотакал себе далее.

Джули застегнула блузку. Рука об руку вышли они из купыря лесного, Томас отираючи себе щеки той рукой, что рукой об руку не была.

Малость обойден, сказал Мертвый Отец. Чуточку. Вот мне каково, в данный момент.

Страдай, сказал Томас, извлекая свой меч из кустов.

Исключен, сказал Мертвый Отец.

Это потому, что ты старый пердун, пояснила Джули. Старым пердунам много не перепадает.

Мертвый Отец вскочил на ноги и ринулся по дороге, получив сии сведенья. Окрест него трепеща златые одежды. Трос волочась.

Он трос стравил, сказал Томас.

Они ринулись следом. Когда его нагнали, застали ужасную сцену.

Мертвый Отец устроил бойню, в купе музыки и музыкантов. Первым он истребил арфиста, а затем серпентиста и стукача в погремушку, а также дудельца в персидскую трубу и того, что с индийской трубой, и того, что с иудейской трубой, и того, что с римской трубой, и того, что с китайской трубой из обитого медью дерева. А также того, что с тыквенной трубой, и того, у кого труба с кулисой, и того, у кого на голове кошачья шкурка и он играл на журчащем корну, и трех дудельцев в охотничьи рога, и нескольких дудельцев в раковины, и исполнителя на двойном авлосе, и флейтистов всех разновидностей, и пан-флейтиста, и фаготиста, и двух виртуозов игры на фазаньей свистульке, и волынщика с дзампоньей, у кого пальцы перебирали трубки сладостно для слуха, а между прочим и в передышке он истребил четырех фурфалыциков и шалмейщика, и дудельца в водонос, и клавикитериста, кой пред истребленьем своим был женщиною, и перебирателя теорбы, и без счета нервноперстых барабанщиков, равно как и архилютниста, затем же, молотя мечем своим сюдой и тудой, Мертвый Отец истребил щипца цитры, и пятерых лирников, и разнообразных мандолинщиков, и скрипача он тоже истребил, и пошеттиста, и псалтерионщика, и цимбалиста, и колесного лирника, и ребабника, и всяких литавристов, и треуголыцика, и десятка четыре сагатчиков, и художника по ксилофону, и двух гонгистов, и бийца в маленькое било, кто пал, не выпустив из рук железного молотка, и специалиста по трещотке, и маримбиста, и маракасиста, и сокольничего барабанщика, и шэнодуйца, и калимбиста, и укротителя позлащенного шара[5].

Мертвый Отец отдыхаючи, возложив обе руки свои на рукоять меча, крепко вогнанного в красную землю, исходящую паром.

Мой гнев, гордо произнес он.

Затем Мертвый Отец, вложивши меч свой в ножны, извлек из штанов своих древний свой хрен и помочился на мертвых артистов, порознь и совокупно, в полную меру сил — четыре минуты, сиречь одну пинту.

Впечатляет, сказала Джули, не будь они чистым картоном.

Дорогая моя, сказал Томас, ты к нему слишком сурова.

Я со всевозможным уваженьем к нему и тому, что он собою представляет, сказала Джули, двинемся ж далее.

Они двинулись.

2

Сельская местность. Цветы. Снежноягодник мягкий. Дорога с пылью. Пот выскакиваючи из потовых желёзок. Линия троса.

Прекрасные тут окрестности, сказала Джули.

Роскошные, сказал Томас.

Здорово быть живым, сказал Мертвый Отец. Вдыхать и выдыхать. Ощущать, как цапают и клацают мышцы.

Как твоя нога? спросил Томас. Механическая.

Несравненно, сказал Мертвый Отец. Великолепно, вот самое уместное слово. Вот бы мне две таких же, как левая. Старый Терпила.

Как она у тебя возникла? спросил Томас. Случаем или умыслом?

Последнее, сказал Мертвый Отец. В неохватности моей место было, необходимость была, для всякого опыта. Я, следовательно, постановил, что механический опыт есть часть того опыта, коему есть место в неохватности моей. Мне хотелось ведать то, что ведомо машинам.

Что ж ведомо машинам?

Машины трезвы, не жалуются, неизбывно действенны и работают беспрерывно в любой час на общее благо, сказал Мертвый Отец. Они грезят, когда грезят, об остановке. О последнем. Они...

Это еще что? перебил Томас. Он показывал на дорожную обочину.

Двое детей. Один мужского пола. Другой женского. Не слишком большие. Не слишком маленькие. Держась за руки.

Влюбленные дети, сказала Джули.

Влюбленные? Откуда ты знаешь?

У меня на любовь глаз наметан, сказала она, и она вот. Явное проявленье.

Дети, сказал Мертвый Отец. Молокососы.

Это что? спросили дети, показывая на Мертвого Отца.

Это Мертвый Отец, сообщил им Томас.

Дети крепко обнялись.

Что-то не похож он на мертвого, сказала девочка.

Он ходит, сказал мальчик. Или хотя бы стоит.

Он мертв лишь в известном смысле, сказал Томас.

Дети поцеловались, в губы.

По-моему, они не очень впечатлены, сказал Мертвый Отец. Где же благоговенье?

Они поглощены друг другом, сказала Джули. Тут все наличное благоговенье впитывается.

Какие-то они не взрослые, сказал Томас. Вам сколько? спросил он.

Нам двадцать, сказала девочка. Мне десять и ему десять. Взрослые-взрослые. Мы намерены вместе прожить всю нашу жизнь и любить друг друга всю нашу жизнь, покуда не умрем. Мы это знаем. Только никому не говорите, а то нас побьют, если это знание станет всеобщим.

А им в этом возрасте разве не полагается швыряться друг в дружку камнями? спросил Томас.

Всегда есть великолепные исключенья, сказала Джули.

Мы порезали себе пальцы «Точ-Ножиками»[6] и смешали наши крови, сказал мальчик.

Напоказ выставились два указательных пальчика с короткими порезами, уже в коросте.

А вы нож стерилизовали? Я надеюсь? спросила Джули.

Мы его поболтали в бутылке с водкой, сказала девочка. Я сочла, что этого достаточно.

Сойдет, сказал Томас.

Мы никогда не расстанемся. Меня зовут Хильда, а это Ларс. Когда ему стукнет восемнадцать, он откажется идти на военную службу, а я сделаю что-нибудь такое, чтоб меня посадили с ним в одну тюрьму, я пока еще не придумала, что.

Достойно восхищения, сказала Джули.

Мы вместе, сказала Хильда, и всегда будем вместе. Вы слишком старая и не знаете, как это.

Старая?

Вам, должно быть, лет двадцать шесть.

Точно.

А он еще старше, сказала она, показывая на Томаса.

Значительно, признал Томас.

А вот ему, показала она на Мертвого Отца, должно быть, я не могу вообразить. Лет сто.

Неправильно, весело ответил Мертвый Отец. Неправильно, но рядом. Еще старше, но также моложе. И нашим и вашим — вот как мне по нраву.

Весь этот возраст забивает вам головы, сказала Хильда. Так что вы не в силах вспомнить, каково оно было, ребенком. Вероятно, вы даже страх не помните. Столько его. Так мало вас. Нырк под одеяло.

Его по-прежнему больше, чем меня, сказал Томас. Но справляешься приемлемо.

Приемлемо, сказала девочка, ну и слово.

Дети принялись ласкать друг друга, руками, щеками и волосами.

Нам непременно это видеть? спросил Мертвый Отец. Эту отвратительную физичность?

Ты в новом мире, сказал Томас. Девятилеток привлекают за изнасилование. А тут не оно. Скажи спасибо.

Дискразия, сказал Мертвый Отец, вот что я об этом думаю. Патологично. Я издам против этого указ.

Вы в школу ходите? спросила у детей Джули.

Конечно, ходим, сказала Хильда. Почему все вечно спрашивают у детей, ходят ли они в школу? Мы все в школу ходим. Этого никак не эксбежать.

А вам хочется эксбежать?

А вам не хотелось?

Что вы проходите в школе?

Нас воодушевляют сладкой чувственностью языка. Мы учимся составлять предложения. Приходи ко мне. Можно, я приду к тебе домой? Рождество приходит лишь раз в год. Я подойду к твоему вопросу. Свет приходит и уходит. Успех приходит к тем, кто старается. За понедельником идет вторник. Черед ее арии приходит в третьем действии. Зубная паста выходит из тюбика. Персики происходят с деревьев, а от небрежной работы не происходит добрых результатов. Это идет от беспечности. Младенец вышел на заре. Она выходец из Варшавы. Он происходит из хорошей семьи. Это придет легко, стоит лишь поупражняться. Я под луной приду к тебе, пусть.. .[7]

Сдается мне, это дитя несколько выскочка, сказал Мертвый Отец. Я распоряжусь отправить ее в Особую Школу — и ее ржавоустого компаньона заодно.

Если вы так поступите, мы прыгнем в водохранилище, сказал Ларс, вместе. И утонем. Я вам намерен сообщить нечто совершенно поразительное, удивительное, великолепное, дивное, торжествующее, потрясающее, неслыханное, исключительное, необычайное, невероятное, непредвиденное, громадное, крохотное, редкое, обычное, зияющее, тайное до сего дня, блистательное и завидное; короче говоря, нечто беспримерное в минувших эпохах за исключением единственного случая, который не с чем поистине и сравнить; нечто такое, во что нам не верится в Париже (так кто же поверит этому в Лионе?), такое, от чего все в изумленье не могут сдержать возгласов, такое, что вызывает величайшую радость в тех, кто об этом осведомлен, нечто, если коротко, от чего вы будете вынуждены усомниться в свидетельстве ваших чувств: Нам безразлично, что вы думаете.

Я оскорблен, сказал Мертвый Отец.

Я цитировал мадам де Севинье[8], сказал мальчик, если не считать последней части, которая лично от меня.

Эти дети немного чересчур точно настроены, сказал Мертвый Отец, об этом позаботится Особая Школа.

Она из тех, что похожи на зоопарк?

Там есть клетки, да. Но мы экспериментируем со рвами.

Дудки, сказали дети.

Дети стоя и омывая друг друга деятельными своими руками.

Не вынесу дольше глядеть, сказала Джули, двинемся ж далее.

Странные это дети, сказал Томас, но все дети странные, если правильно рассмотреть.

Крик Томаса людям: Ну же, ну же!

Натяженье троса.

Мелкие дары детям: газонокосилка, «Блендор».

Им пригодится в их долгих совместных жизнях, пояснил Томас.

Прощайте! Прощайте! закричали дети. Не рассказывайте, пожалуйста, не говорите, никогда не говорите, никогда не рассказывайте, пожалуйста!

Не станем не станем не станем! закричали они в ответ. Мертвый Отец не кричал.

Дети, сказал он. Без детей я б не стал Отцом. Без детства никакого Отцовства. Сам я никогда его не желал, мне навязали. Дань своего рода, без какой я б мог обойтись, порожденье, а затем воспитанье каждого из тысяч, тысяч и десятков тысяч, вздуванье маленького свертка до большого свертка, за период лет, а затем удостоверенье, что большие свертки, ежли мужескаго полу, носят свои колпаки с бубенцами, а ежли не его, то блюдут принцип jus primae noctis[9], стыд отсыланья прочь тех, кто нежеланен мне, боль отсыланья тех, кто желанен, в жизнепоток большого города, чтоб никогда не согревали мне холодную тахту, и руководство гусарами, поддержанье общественного порядка, соблюденье почтовых индексов, недопущенье дряни в дренаже, предпочел бы оставаться у себя в кабинете, сравнивая издания Клингера[10], первый оттиск, второй оттиск, третий оттиск и так далее, не распалось ли на сгибе? и тому подобное, пятно от воды и тому подобное, но это было невозможно, все распространялось, плодилось и размножалось[11], и множилось, и множилось, я вынужден был Отцовствовать, таков был естественный порядок, тысячи, десятки тысяч, а мне хотелось разбираться, если если если я наложу прокладку из древесной пульпы на оттиск на 100-процентной тряпичной бумаге, возникнут ли бурые пятна и отрясет ли меловую пыль с моих пастелей рокот подземки или же нет. Мне этого никогда не хотелось, мне навязали. Я желал волноваться из-за выгорания на солнце того, чем больше всего дорожил, когда густо-бурые превращаются в бледно-бурые, если не безжизненно желтые, как от такого защитить, вот это вот все, но нет, мне приходилось пожирать их, сотнями, тысячами, фифайфофам[12], иногда и вместе с обувкой, куснешь хорошенько детскую ножку, и тут же, между зубов у тебя, отравленный кед. Да и волос, миллионы фунтов волос исшрамили кишки за годы, ну почему нельзя было просто швырять детвору в колодцы, бросать на горных склонах, случайно бить током игрушечных железных дорог? А хуже всего их синие джинсы, в моих трапезах блюдо за блюдом скверно отстиранные синие джинсы, футболки, сари, «том-маканы»[13]. Наверное, можно было б кого-нибудь нанять, чтобы сперва их для меня лущили.

Поверьте, сказал Мертвый Отец, я этого никогда не желал, я хотел лишь комфорта своего кресла, касанья тонкой фабрианской бумаги[14], хладной тревоги, облапошили меня или если если если с новоделом или нет, не покрыл ли какой-нибудь хитрован старую медную печатную пластину сталью и не тиснул ли тысчонку-другую лишних оттисков, Мастер ХЛ ли это сделал или Мастер ХБ[15], или если если если если...

Вот он не умолкает-то, сказала Джули.

И не умолкает и не умолкает и не умолкает, сказал Томас. Однако держится он примечательно неплохо.

Он и впрямь держится примечательно неплохо.

Я держусь примечательно неплохо, сказал Мертвый Отец, поскольку у меня есть надежда.

Скажи-ка, сказала Джули, тебе не хотелось никогда писать маслом, или рисовать, или гравировать? Самому?

Это было необязательно, сказал Мертвый Отец, потому что я Отец. Все линии — мои линии. Все фигуры и все фоны мои, у меня из головы. Все цвета мои. Вы меня поняли, в общем.

У нас не было выбора, сказала Джули.

3

Остановка. Люди слагают трос. Люди обозревают Джули издали. Люди прохлаждаючись. Пеммикан[16] раздается большими темными тяпками из-под тяпающего пеммикан ножа. Эдмунд подносит к губам фляжку. Томас отбирает фляжку. Возмущение Эдмунда. Порицание от Томаса. Джули дает Эдмунду жвачку бханга[17]. Благодарность Эдмунда. Джули вытирает Эдмунду лоб белым носовым платком. Трос расслаблен на дороге. Синева неба. На деревья опираются. Птичье тарахтенье и шепот трав. Мертвый Отец трямкаючи на гитаре. Томас выполняючи функции руководства. Составление плана. Карты вперяемы, а священные бобы сотрясаемы в котелке. Бросаемы стебли тысячелистника обыкновенного. Встряхиваем стаканчик с костями. Жарима баранья лопатка и читаемы трещины в кости. Будоражимы горошины в сите. Тесак врубаем в большой кол и его дрожи записываемы. Ловима луковица с первым побегом и пальпируемы ее шелушинки. Подводим итог знаменьям и результат делим на семь. Томас падает наземь без чувств.

Подъятие Томаса. Мертвый Отец умолкает на полутряме. Применение влажной тряпицы к переднему мозгу Томаса. Он оживает. Тревога зевак. Что предсказано? Тяпки пеммикана замирают пред раскрытыми ртами в предвкушенье откровенья. Томас хранит молчанье. Гнев людей. Томас не сводит глаз с ботинок. Гнев людей. Эдмунд подносит фляжку к губам. Возникает Эмма. Томас поражен. Кто такая Эмма? Эмма садится на ящик. Джули обозревает Эмму. Ее пристальный взгляд встречен. Два взгляда в боренье. Эмма теребя свою брошку. Джули стоя, вжавши руки в бедра, поверх юбки. Томас возясь с рукоятью меча. Молчанье войск. Златые волосы Эммы. Напученный бюст Эммы. Лукавый глаз Эммы. Всеобщее оцепененье. Мертвый Отец перечисляет свои ученые степени. От Б. Н. С. X., бакалавра наук по сельскому хозяйству, до Б. Н. С. И., бакалавра наук по секретарским исследованиям. Злобный взгляд Томаса на Мертвого Отца. Срезаются папоротники, и на ложе папоротников преклонившими одно колено воинами Эмме преподносится свежая форель, только что отторгнутая у форельного ручья. Эмма довольна. У Эммы на загривке встают дыбом волоски удовольствия. Эмма предлагает приготовление форели (тут же) и из ридикюля извлекает банку дробленого миндаля. Люди разводят костер, весь пеммикан забыт. Из ручья выманивается больше форели, они очень рьяны. Небо сереет, когда солнце юркает за крупную тучку. Убыванье или кончина солнца. Проектор настраивается на проецированье порнографического фильма. Томас решает, что Мертвому Отцу не разрешается смотреть фильм, по возрасту. Негодованье Мертвого Отца. Смерть гитары, шарахнутой об дерево в негодованье. Туша гитары добавляется в костер. Томас непреклонен. Мертвый Отец неистовствуя. Эмма царственна. Джули пялясь. Форель бурея. Томас подходит к краю. Рассматривает край. Вид того, кто за оный готов броситься. Томас отступает от края. Дробленый миндаль распределяется по различным форелям, буреющим в различных сковородах. Проектор отбрасывает изображение на экран (складной/переносной). Мертвого Отца уводят и приковывают цепями к блоку двигателя, покинутому на отдаленном поле. Поношенья от Мертвого Отца. Глаза б ваши не глядели и проч. Небреженье от Томаса. Фильм. Сцены гулянки, мужчины и женщины, четвертый гость, женщина, встает и садится на колени второму гостю, женщине, они принимаются ласкать друг дружке груди. Девятый гость, мужчина, подходит к шестому гостю (той, что стоит на коленях, засунув голову между ног пятому гостю) и принимается стаскивать с нее джинсы. Девятый гость расстегивает ремень шестому гостю, чиркает молнией джинсов и стягивает их ей на бедра. Девятый гость прилежно стягивает трусики с шестого гостя, каковые оранжевы, и сует свой возбужденный большой палец ей между ног. Кое-кто из группы глядючи на экран, кое-кто глядючи на Эмму, кое-кто глядючи на Эмму/экран/Эмму/экран, кое-кто глядючи на Эмму/экран/Джули/экран/Томаса.

Сиянье Эммы касаясь всякого лица и кто знает? сердца. Наклон Эммо-бюста к огню, где он заливается румянцем в свете костра. Насупленность от Джули, коя выбирает мелкие кости из форели. Порядок рассадки будет объявлен. Сиянье Эммы создаваючи смятенья, кое-кто отвечает сияньем, кое-кто нет, кое-кто погружен в фильм, кое-кто простершись в объятьях друг друга ради взаимного утишенья и утешенья, кое-кто подползаючи к ящику Эммы на четвереньках, и тут...

Эмма подымается, вытягивает руки. Принимает свою форель, бурую и румяную, со спорхнувшими миндалинками в духмяном соусе, сливочном масле, травах. Эмма кусает форель. Дыро-укус в форели, в форме U. Аплодисменты людей. Биенье рук дружка в дружку. Томас распоряжается о прекращенье фильма. Фильм, говорит он, неверно представляет параметры людской любви. Чего-то не хватает, говорит он. Гнев людей. Томас пятнадцать минут распространяется на эту тему, его собственной (личной) любви к порнографии. Тем не менее этот фильм, этот фильм, говорит он, выключен. Шестой гость начинает медленно перемещаться вверх и вниз по большому пальцу девятого гостя, и картинка — белый свет. Гнев мужчин. Гнев женщин. Свист и топот. Тирады Мертвого Отца, с отдаленного поля. Томас вновь идет к краю.

Отсутствие фильма. Неугомонность людей. Те, что дерзновеннее, подходят ближе. Эммин ящик, на коем покоится основанье Эммы, пристально обозревается. Попытка самых дерзких засунуть голову Эмме под юбки, там засвидетельствовать кто знает что. Сии безуспешны, изящная ножка Эммы пинает. Поделом им. Жеванье форели сколько-то продолжается, какая-то глуподетка сжевана тоже, с укропным соусом. Поделом им. Ворчанье перемешано с визгом. Эмма подымается, потягивается. Затем дуэль, Александр против Сэма. Каждый протыкает другого в плечо. Томас пластыре-клея. Джули подступает к Эмме. Беседа.

Ты чья маленькая девочка?

Справляюсь, справляюсь.

Пора идти.

С надеждой что это застанет тебя в благоприятный миг.

С людьми может случаться дурное.

Это угроза?

Протащили его в такую даль безо всякого тру-ту-ту[18].

Это угроза?

Воспринимай как хочешь.

Не до щук.

Мы гарантируем что будут приложены все усилия.

Кто тут начальник?

Который в оранжевом трико.

А он ничего.

Есть и такое мнение.

Склонен немного мешкать.

Чпокни одну такую если хочешь приподняться. Спасибо.

Две уже перебор на одну.

Это ты так считаешь.

Поскольку ты покуда не отозвалась на мое предложение.

Куда вы его тащите?

Мы гарантируем что все усилия будут приложены.

Я такого не выдержу.

А вот и нет.

Ужасное надругательство над ординариями.

А вот и нет.

А он недурен.

Пока не решила.

Должно быть ты учила английский.

Поверь мне на слово.

И каково тебе от этого было?

Бывало и хуже.

Я сколько-то королевствовала над этим в Йоркшире. Ты знала лорда Рэглэна[19]?

Я знала лорда Рэглэна.

А он ничего.

Пригож, умен, богат.

В Йоркшире нет собственной королевы полагаю. Верно.

Пора идти.

Немного мешкает. Спасибо.

Две уже перебор на одну.

Это ты так считаешь.

Тем не менее. Тем не менее.

Различные обстоятельства требующие моего внимания.

Могу сделать тебе погорячей.

Такое налитое и оранжевое.

Ты не знаешь во что ввязываешься.

С надеждой что это застанет тебя в благоприятный миг.

Проснешься однажды темной ночью а в глазу у тебя большой палец.

Женщины меняя вместе то что можно и нужно изменить.

Тряс своими мудями у меня перед носом.

Я такого не выдержу.

А вот и нет.

Будет больно?

Не знаю, не знаю, не знаю.

А он недурен.

Пока не решила.

Общности нас окружающие нуждаются в руководстве. Возможно.

Он каков?

Это мое дело.

Ты пробовала кого-нибудь другого?

Это мое дело.

Оглядеться бы. Повидать виды.

Могу сделать тебе погорячей.

Это угроза?

Трактуется как тебе угодно.

Я спросила его об организации.

Что он тебе сказал?

Разрушь ее чтоб вода потекла свободно.

Это проводниковая боль я про это знаю.

Но дева утонула.

Тело вытащили?

Три. Два были телами овец.

О да я об этом читала. В «Svenska Dagbladet»[20].

И он себя чувствовал виновным.

Я никогда его не спрашивала.

Все это было тщательно рассмотрено.

Он мудак я тебе верно говорю.

Тем не менее.

Делая что должны с большим личным и эмоциональным ущербом для себя.

Какие-нибудь другие хоть ничего?

Их не пробовала.

Показалось я слышала собачий лай.

Возможно. Простейшие основные единицы развиваются в богатейшие естественные узоры.

Ты поркой увлекаешься?

Вовсе нет.

Жаль. Мы бы могли что-нибудь затеять.

Это не по мне.

Где тут в округе можно дернуть?

Чпокни одну такую если хочешь приподняться. Спасибо. Вербное воскресенье.

Надеюсь ты знаешь что делаешь. Сердечно.

Не очень-то волнует. Спасибо.

Пора идти. Пора идти.

Гуляя у моря, слушая волны.

Кажется у меня носом кровь.

Вот мой платок.

У меня свой есть спасибо.

Я б мог вложить это в кирпич, сказал он.

У него поганый язык.

А он недурен.

Ты пробовала кого-нибудь другого?

Я лишь недавно прибыла и хотелось бы вымыться и немного отдохнуть.

Будут приложены все усилия. Могу сделать тебе погорячей.

Больно будет?

Мое усмотрение. Мое за или против.

Показалось я слышала собачий лай.

Духовная сухость которую трудно примирить с его поверхностной веселостью.

Покинул Барселону с позором.

Я с самого начала его подозревала.

Определенные провокации с которыми не могло справиться правительство.

Слишком рано говорить. Это очень шикарная шпилька.

Материна. Завещала мне ее при смерти.

До свиданья до свиданья до свиданья.

Наверно задержусь тут ненадолго.

Это интересно.

Оценить положение дел.

Это интересно.

Ты ему сказала?

К моему стыду нет.

И если для тебе вообще по силам меня видеть. Нежные позывы и мягкие увещеванья.

Все это тщательно рассмотрено.

Что?

Показалось я слышала собачий лай.

Ты знала лорда Рэглэна?

Мы кивнули когда наши экипажи разъехались. Отсюда прочь, отсюда прочь.

Не сегодня, не сегодня.

Чпокни одну такую если хочешь приподняться. Будет больно?

4

Линия марша. Линия троса. Вид сверху, картинка такая:

Затем дошли они до человека, что обслуживал бар в открытом поле.

Да, сказал Томас.

Ослабленье троса.

Всем выпивку.

Ах! сказал Томас.

Недурно, сказал Мертвый Отец.

Ням, сказала Эмма.

Еще, сказал Томас.

Это водка была, верно? спросил бармен.

Со льдом, и можно мне три оливки?

Три оливки, сказал бармен.

Смешав напитки, он сложил руки и оперся о дерево. Вы лошадей видели? спросил Мертвый Отец.

Купу из восьми, сказала Джули. Я сосчитала. Черные плюмажи, сказал Томас. Черные уздечки, черные сбруи.

Черные лошади, сказал Мертвый Отец.

Стоя строем, очень хорошо вышколены, ни одна не ржанула.

Может, ненастоящие были? спросил Мертвый Отец. Они были настоящие, сказал Томас.

Джули заказала еще выпить.

Вам уже хватит, сказал бармен, больше не положено. Он прав, сказал Томас, тебе уже хватит.

Сама решу, когда мне хватит, сказала Джули. Хочу еще.

Он может лицензии лишиться, если ты свалишься или совершишь бесчинство, сказал Томас.

Это верно, сказал бармен, могу лишиться лицензии.

Тут? спросила Джули, показывая на пустоту. Кого оно обесчинит?

Почем знать, сказал Мертвый Отец. Жаждущих паломников, местное население, разъездных торговцев.

Сделайте двойной, сказала Джули.

Мы не обслуживаем женщин без сопровождающих, сказал бармен.

Меня сопровождают, разве нет?

Вы это про того, кто в оранжевом трико, или того, кто в златых одеждах?

Оба.

Я его застал с большим пальцем там под низом, сказал бармен, большой палец возложил, спорить могу. Возмутительно грубо, я считаю, в общественном месте.

Возмутительно, радостно сказал Мертвый Отец. За все мои годы ни разу...

Вы же человек семейный, ну, сказал бармен Мертвому Отцу. Это совершенно ясно.

Весьма и весьма.

У вас дети, сказал бармен, обязательства.

Без счета.

Так и думал, сказал бармен, что с вами можно найти общий язык. Мы друг друга понимаем.

Да, валяйте.

Можем договориться, сказал бармен, потолковать между собой.

Томас смотрел на желтое небо.

До коровьего пришествия, сказал Мертвый Отец, если только мы на одних волнах друг с дружкой.

Когда он туда большой палец воткнул, спросил бармен, вам оно каково?

Что меня не взяли, сказал Мертвый Отец.

Пуговка пуговка у кого пуговка[21]? пропела Джули. У меня пуговка.

Можно посмотреть? спросил бармен.

Можно мне еще выпить?

На стойке бара возник двойной скотч.

Джули опрокинула в себя скотч. Затем сняла блузку. Под блузкой ничего не было.

Я не это имел в виду, сказал бармен, но Боже Всемогущий.

Собралась толпа, как мужчин, так и женщин. Они хохотали.

Томас пригладил рукой живот Джули.

Не трогай! сказала она, а то другие рассердятся.

Толпа прекратила хохотать, как мужчины, так и женщины, придвинулась ближе, взирая на Томаса гневными взорами.

Вы кем это себя возомнили? возопил один мужчина гневно.

Возлюбленным этой дамы, крикнул в ответ Томас.

Оставь наш живот в покое! крикнул мужчина.

Ваш живот? едко спросил Томас.

Они столпились ближе.

К животу потянулись руки.

Обычно у нас такие не собираются, сказал бармен.

Томас принялся писать что-то на животе помадой. На белом животе, в интересную складочку.

Ох ты негодяй! вскричала толпа. Ох ты мерзавец!

Джули развернула живот к толпе. Солнечный свет отскакиваючи от кончиков ее грудей (пурпурных).

Эмма дуясь у бара. Пия кампари-с-содовой.

Томас протянул Джули блузку.

Наш живот! сказали они. Он его отнимает!

Живот вздымался, как батут, в направлении его воздыхателей.

Джули надела блузку, заправив свободные полы ее себе в длинную темно-зеленую юбку до земли.

Она посмотрела на Томаса.

Я совсем растеряла красу?

Пока нет, сказал он.

Вполне чудесно, сказал Мертвый Отец. Я оскорбился, разумеется.

Мучайся, сказала Джули.

Твое розовое на фоне зелени полей, сказал Томас. Несколько моих любимых цветов.

Мне сказали, ты не различаешь цвета, когда ты был мальчишкой, сказал Мертвый Отец. Я так и не поверил, что ты их не различаешь. Сын мой.

Я думал, что не различаю, сказал Томас, потому что мне сказали, что я их не различаю. Зеленый, говорили.

Я никогда не считал, что ты не различаешь цвета. Ты видел то, что мы договорились называть зеленым.

Я видел то, что считал и по-прежнему считаю зеленым.

Никогда не думал, что ты не различаешь цвета, да и что ты туп, сказал Мертвый Отец, что бы ни твердили мне специалисты.

Ты надеялся, сказал Томас. Благодарен за это.

Моя критика сводилась к тому, что ты никогда не схватывал перспективу, сказал Мертвый Отец. Молодые люди никогда не понимают картину целиком.

Я не утверждаю, что и сейчас ее схватываю. Раму я понимаю. Пределы.

Конечно, раму понять легче.

Люди постарше склонны раму упускать, даже когда смотрят прямо на нее, сказал Томас. Им не нравится о ней думать.

Александр подошел к Томасу.

Глянь-ка, сказал он. И показал.

Всадник на горке.

Думаю, он за нами следит, сказал Александр.

Ты его уже видел?

Вчера. Всегда держится на том же расстоянии.

Не из тех, кого мы миновали раньше на дороге?

Нет. Те были вороные, этот гнедой.

Интересно, кто это, сказал Томас. Он глянул на часы Мертвого Отца, которые носил на запястье.

Ладно, сказал он, пустимся наутек.

Трос натянут. Ковылянье по дороге. Всадник следом.

5

Томас помогаючи тянуть трос. Джули неся ранец. Мертвый Отец едя миску шоколадного пудинга.

Когда я попросил вас помочь, сказал он, это не потому, что мне нужна была помощь.

Нет, конечно, сказал Томас.

Я это делаю ради тебя, по сути, сказал Мертвый Отец. На общее благо и тем самым для тебя.

Томас ничего не сказал.

И столько всего еще, сказал Мертвый Отец.

Томас ничего не сказал.

Ты так ничего и не узнал, сказал Мертвый Отец.

Ты нам говорил, сказал он, не раз и не два.

Ох ну да, время от времени я мог упоминать инициативу-другую. Но ты никогда не знал. В полнейшем смысле. Потому что ты не отец.

Отец, сказал Томас. Ты забыл Элси.

Не считается, сказал Мертвый Отец. Сын никогда не может в полнейшем смысле стать отцом. Возможно некое количество любительских усилий. Сын может после честного предприятия произвести то, что некоторые могли бы назвать, в узком смысле, детьми. Но он остается сыном. В полнейшем смысле.

Тишь на миг.

Есть от нее весточки? От Элси?

Открытка была, сказал Томас, три месяца назад. Картинка щеночка с огромными глазами, прямо на тебя смотрит. Люблю, сказала она.

Четыре месяца назад, сказала Джули.

Три с половиной месяца назад. Она сказала, что играет в хоккей на траве. Левым полусредним нападающим, сказала.

Хоккей, сказал Мертвый Отец. Гоняться по всему полю за этой круглой твердой штучкой. Развивает мышцы бедер. Превыше желаемого — иногда.

Томас дернул за трос. Мертвый Отец рухнул. Джули и Эмма подняли его.

Здоровенные узловатые пучки бедренных мышц, как блюдо красных пустых панцирей от омаров, сказал Мертвый Отец, так себе и представляю. Антиэстетично. Прискорбно видеть в двенадцатилетке.

Я писал, чтоб она не увлекалась им чрезмерно, сказал Томас, через плечо.

Ты зачем его терпишь? сказал Джули Мертвый Отец. Мальчишка. Новорожденный. Слабак. Вероятно, и пуговку еще не отыскал.

Отыскал, сказала она.

Крупная? спросил Мертвый Отец.

Довольно-таки.

Нежно-красная?

Нежная вполне.

Можно посмотреть?

Ох как я от тебя устала! воскликнула Джули.

Она воздела руки с кулаками на концах.

А я от тебя не устал, сказал Мертвый Отец.

Круто тебе не повезло, сказала она. А не мне круто не повезло. Тебе. Крутись-ка.

Сиська, сказал Мертвый Отец. А соснуть?

Ты уму непостижим.

Томас вернулся к Мертвому Отцу и резко двинул его в лоб.

Мертвый Отец сказал: Это чертовски неприятно!

Затем: Был бы я снова собой!

Продвигаемся успешно, сказал Томас.

Когда я весь обольюсь его великим желтым электричеством, сказал Мертвый Отец, тогда и воспряну к жизни.

Слишком многого лучше не предвкушать, сказал Томас, а то возможности растрясаются.

Возможности! Но ведь Руно же — не просто возможность?

Это превосходная возможность, быстро сказала Джули. Чудесная возможность.

Вы заметили погоду? спросил Томас.

Все повернулись высмотреть погоду.

Хорошая погода, сказала Джули. Великолепная погода.

Весьма приятственный денек, отметила Эмма.

Приятный день, сказал Мертвый Отец.

До крайности приятный, сказал Томас.

Вот почти в такой же день, сказал Мертвый Отец, я и породил Бильярдный Стол Балламбангджанга[22].

Чего?

Довольно занимательная байка, сказал Мертвый Отец, и я ее вам теперь изложу. Меня охмурила внешность некой девы, девы с волосами, что как вороново крыло...

Он посмотрел на Джули, чья рука забрела ей в темные, темные волосы.

Врановласой девы великой красы. Звали ее Тулла. Я слал ей много подарков. Машинки большей частью, машина для штамповки ее имени на полосках пластика, машина для извлеченья скрепок из документов, машина для укорачивания ногтей, машина для разглаживания морщин на ткани при помощи пара. Ну и она эти дары принимала, без хлопот, а вот меня самого презирала. А я, как можете вообразить, не слишком расположен презираться. Я к такому не привык. Во владеньях моих такого не случается, но она, к несчастью, жила сразу за границей округа. Презираться — такое мне совсем не по нраву. Вообще-то у меня к этому делу положительная неприязнь. И вот я обратился в стрижку...

Стрижа? спросила Джули.

Стрижку, сказал Мертвый Отец. Я обратился в стрижку и разместился на голове члена моей свиты, вполне пригожего молодого человека, моложе меня, моложе меня и глупей, это само собой разумеется, но все ж не обделенного неким грубым шармом, хоть и лысого, как мочевой пузырь из лярда, а как следствие — несколько застенчивого в присутствии дам. Применяя длинные текучие бакенбарды, как некоторые управляют конем при посредстве колен...

Всадник по-прежнему едет за нами, отметил Томас. Интересно, зачем.

...я направил его легким галопом в сторону прелестной Туллы, продолжал Мертвый Отец. До того превосходна была стрижка, иначе сказать, я, соединенная с его неуклюжею юностью, за кою я его не виню, что Тулла уступила, не сходя с места. Представьте себе. Первая ночь. Мал-мала идеала. При подступе к сути я обратил себя обратно в себя (исчезнувши пажа), и мы с нею вдвоем поглядели друг на друга и остались довольны. Вместе мы провели много ночей, все рёвораторные и исполненные яростной радости. Я с нею породил в ночи покерную фишку, кассовый аппарат, соковыжималку, казу, резиновый крендель, часы с кукушкой, цепочку для ключей, копилку для мелочи, пантограф, трубку для мыльных пузырей, боксерскую грушу, как тяжелую, так и легкую, пресс-папье, пипетку для носа, карликовую Библию, жетон для игрального автомата и множество иных полезных и человечных артефактов культуры, равно как и несколько тысяч детей обыкновенной разновидности. Также я породил с нею различные институции, полезные и человечные, как то: кредитный союз, приют для собак и парапсихологию. Еще породил я разные царства и территории, все — превосходящие наличное местностью, климатологией, законодательством и обычаями. Я перестарался, но я ж был безумно, безумно влюблен и больше ничего в свое оправданье сказать не могу. То был весьма творческий период, но дорогая моя, выродивши все это изобилье даже не пикнув и без единого упрека, наконец родами скончалась. В моих, разумеется, объятьях. Последними ее словами стали «хорошего понемножку, Папик». Я был безутешен и, подстрекаемый словно бы бесом, спустился в преисподнюю, тщась вернуть Туллу себе.

Нашел я там ее, сказал Мертвый Отец, после многих приключений, повествовать о коих слишком скучно. Найти-то нашел, но она отказалась со мною возвращаться, ибо уже вкусила пищи-ада и прониклась к ней, та вызывает привыкание. За нею надзирало восемь громов, паривших над нею и подносивших ей что ни вечер еще больше адских деликатесов, мало того, надзирали за нею еще и безобразы-ада, что накинулись на меня целыми меренгами профитроллей и шокоадов и вознамерились меня отогнать. Но я скинул одеянья свои и швырнул их в безобразов-ада, одно одеянье за другим, и когда каждое одеянье мое касалось хоть-чуть- чуть такого безобраза-ада, тот съеживался до выдоха пара. Никак не мог я там оставаться, незачем там было оставаться, она стала их.

Затем, дабы очистить себя, сказал Мертвый Отец, от нечистот, что просочились в меня в преисподней, я нырнул сломя голову в подземную реку Стюдень, омыл я в оной свое левое око и породил божество Каррамбля, что правит продвиженьем рикошета или тем, что от чего отскакивает и с каким результатом, и правое око свое омыл и породил божество Зыбеля, кто управляет происшествием побочных эффектов/непредсказуемого. После чего омыл я себе нос и породил божество Ихорно, что греет изнутри гробницы, и божество Либет, кое не знает, что делать, и тем самым служит всем нам вдохновеньем[23]. Засим одержали меня восемь сот мириад скорбей и ускорбленья, и тут подполз ко мне червь, покуда сидел я власорвиво, и предложил сыграть на бильярде. Способ, рек он, забыть. У нас же нет, рек я, бильярдного стола. Что ж, рек он, или ты не Мертвый Отец? Засим и породил я Бильярдный Стол Балламбангджанга, изработамши зеленую ткань его из содержимого поля люцерны поблизости, а ножки его из телефонных столбов поблизости, и темные лузы его из пастей оставшихся безобразов-ада, коим повелел я стоять, разинувши рты, в соответствующих точках...

Как червя звали? спросил Томас.

Забыл, сказал Мертвый Отец. И тут, только мы мелом кии стали натирать, червь и я, как явилось само Зло, тот-чья-магия-превыше, ужасен видом, не хочу об этом говорить, скажу только, что я тут же осознал — я не на той стороне Стикса. Однакоже смышленостью я не обижен, даже в эдакой вот крайности. Развернувши пенис свой во всю его длину, стало быть, в подавленном своем состояньи, закинул я его подальше чрез реку, метров шестьдесят пять, я бы сказал, а там уж застрял он со всем удобством в расщелине скалы на дальнем берегу. Посему перетащил я себя, перебирая руками посередь мучительнейшей боли, как вы можете себе вообразить, через ревущую стремнину на другой берег. И с кликом ура! через плечо, показать недругам моим, что я еще жив и будь-здоров, молниею метнулся в древесную чащу.

Неблядьвероятно, сказала Джули.

Неблядьправдоподобно, сказала Эмма.

Самому Рудольфу Рассендиллу[24] такое дело бы лучше не удалось, сказал Томас.

Да, сказал Мертвый Отец, и на том берегу реки по сей день стоит Ссудно-Сберегательная Ассоциация. Кою я породил.

Внублядьшительно, сказала Джули. Мне вдруг пьяно в тряпки.

Устраблядынающе, сказала Эмма. Мне вдруг — как святой соусниц.

Шесть и три четверти процента погашаются мгновенно, сказал Мертвый Отец, я гарантию даю.

Бугаи, сказала Джули, они так умеют, чтоб тебе стало крошечно и меленько.

У них хорошо получается, сказала Эмма.

Мы для таких, как они, всего лишь шиш-да-маненько.

Себя видят канатом в игольном ушке, сказала Эмма.

Черепушкой под стеклом, сказала Джули.

То случилось, когда я был молод и полон пыла, какой уж из меня утек, и за ним-то мы и странствуем сейчас, чтоб мне заполучить его обратно посредством великих оживляющих свойств той длинной мохнатой златой штуки, о коей слагают песни барды и поют скальды, а также мейстерзингеры, сказал Мертвый Отец.

Очевидно же, что, если б не курбет судьбы, музыку б заказывали мы, а не они, сказала Джули.

Очевидно, что, если б не курбет судьбы, тональность у музыки была б иной, сказала Эмма. Совсем иной.

6

Вечер. Костер. Вдали возопляючи кошки. Джули стирая блузку. Эмма наводя порядок в ридикюле.

Расскажи мне историю, сказал Мертвый Отец.

Само собой, сказал Томас. Однажды в глухомани вдали от большого города четверо мужчин в темных костюмах, сорочках и галстуках, с портфелями- дипломатами, где содержались пистолет-пулеметы «узи», схватили меня, утверждая, будто я не прав и всегда был не прав, и всегда буду не прав, и они не намерены больно меня уязвлять. Затем они больно уязвили меня — сперва консервными ножиками, после чего штопорами. Потом, поплескав мне на несколько ран йодом, они поскакали со мною верхами сквозь сгущавшийся сумрак...

О! сказал Мертвый Отец. Драматичное повествование.

Весьма и весьма, сказал Томас. Они скакали со мною верхами в сбиравшемся мраке вверх по склону небольшой горы, вниз по другому склону той же самой горы, через небольшую речку, в еще большую глухомань еще дальше от большого города. Там они сели за обед. Отобедали мы вместе, не говоря ни единого слова. Затем, запатрулировав территорию до последней куриной косточки, мы вновь сели верхами и устремились цепочкой сквозь влажные туманы предвечерья по холмам и долам и сквозь разнообразные лакуны, события, коих я, быть может, и припомнить не в силах, в глухомань еще дичее, где смердело духом рыбы и духом жухлых трав, еще дальше от большого города. Тут мы напоили коней, против их воли, им вода не понравилась. Я помог развести костер, собравши сухие ветви, что нападали с деревьев, но, когда закончил помогать разводить костер, мне сказали, что никакого костра не надо. Тем не менее один из мужчин открыл свой портфель-дипломат, извлек пистолет- пулемет и, разложивши складной приклад, выстрелил короткой очередью в сухие ветви, отчего те занялись огнем. Кони попятились и вскричали от страха, а конедержец выругался на автоматчика и выругался на меня, кто помогал разводить костер, где никакого костра надо не было. Затем, снова севши верхами и предоставивши костру делать то, что делал он средь скрипучих побурелых дерев, мы галопом поскакали вдоль по средине долгой долины чрез поля озимой пшеницы, перепрыгивая камни и ограды к некоему дому. Натянувши там поводья, мы сидели на конях наших пред дверью этого дома, и конское дыханье виднелось в прохладе вечера, а внутри горел свет. Меня сопроводили в дом и при тусклом освещенье единственной свечи снова больно меня уязвили — обеденными вилками. Я спросил, сколько дней, или недель, или месяцев буду я подобным манером транспортироваться и претерпевать боль, и они ответили, пока не приспособлюсь. Я спросил у них, что сие значит, приспособлюсь, но они сохранили молчанье.

Дом мы покинули и вновь сели верхами. Затем, после галопировки в несколько часов сквозь чернь ночи, мы наскочили на автомойку. Автомойка сделана была из стали и бетонного блока, мы прогрохотали в проход и мимо механизма, в коем гигантские губки надраивали автомашины последних моделей, синие, серые и серебряные, и за этот механизм в большой зал или арену с песком на полу. С коня меня сняли двое мужчин, которые связали мне руки за спиной и сунули мне в рот кусок бумаги, на коем было написано что-то такое, чего я не разглядел, но знал, что наверняка оно имеет ко мне отношение, оно про меня. Потом вытолкнули меня на арену, по которой бродила еще дюжина других, сходно же связанных, стискивая в зубах такие же куски бумаги с чем-то на них написанным, мы бродили или шныряли по арене, избегая сталкиваться друг с другом, но едва-едва, когда же приблизился я к кому-то, кто, он или она, делал воинственные раздраженные жесты, то понял, что нам полагается делать воинственные раздраженные жесты, я делал воинственные раздраженные жесты всякий раз, когда кто-нибудь из них подходил ко мне ближе, меж тем стараясь прочесть, что написано у этой личности на бумажке, стиснутой у него или нее в зубах. Но все тщетно, я не мог прочесть, что написано ни на какой бумажке, хоть у меня и возникло понятие о почерке, кой был одинаков на каждом куске бумаге, изящный тонкий рукописный. Тягомотный этот тудой-сюдой не кончался всю ночь и весь следующий день, и меня стала занимать мысль, где же обед? Отобедав в первый день, я рассчитывал и на второй, и на третий, и на четвертый, но то был оптимизм, обеда не последовало, лишь раздраженные воинственные жесты и попытки, неизменно безуспешные, прочесть, что написано на кусках бумаги, зажатых ртами моих гарцующих коллег. Затем нежданно я оказался уже не на арене, а стоял пред дверью, дверь отворилась, и я увидел там двух мужчин по обе стороны больничной койки, на которой стоял деревянный гроб, содержавший в себе труп, полагаю — мертвый, руки трупа вздымались в воздух, цепляясь, и я заметил, что пальцев на обеих руках нет, труп цеплялся без пальцев, дверь закрылась, и раздался звук как бы лифта, дверь снова отворилась, и двоих мужчин больше не было, и трупа не было. Я миновал дверь в лифт, и она за мною закрылась. Меня доставило на верхний этаж.

Меня доставило на верхний этаж, сказал Томас, где за столом я обнаружил человека в маске. Маска была ростом с самого человека и вытесана из древесного ствола, по характеру она была африканской и работали над ней стамесками весьма умело, а то и, быть может, весьма умело мотыгами, напоминала она человечье лицо в том, что в ней явлено было пять отверстий, ушей не имелось. Человек в маске сказал, что я не прав, и всегда был не прав, и всегда буду не прав и что он не намерен больно меня уязвлять. Затем он больно меня уязвил — документами. Потом спросил моих спутников, созреваю ли я. Он стареет, ответил тот из двоих, что был выше, и все присутствующие кивнули, это, разумеется, правда, и человек в маске выразил удовлетворение. После чего, обернув меня в джеллабу тридцати оттенков бурого, они переместили меня в «лендровер», кой незамедлительно отровировал на широкую засушливую равнину на расстоянье в несколько сот миль, периодически останавливаясь заправиться горючим и водой в мятых канистрах, выжимаемых из не склонных к сему развязных сержантов, разжиревших и не в форме, на интендантских складах по пути следования. Где же обед? недоумевал я, вспоминая первый день, курицу, огурцы, картофельный салат. По другую сторону пустыни мы наткнулись на болото, огромные сосучие травы, клоками всаженные в зеленую слизь, мы сменили «лендровер» на пирогу, и с одним из моих спутников, гребущим в носу, а другим, правящим шестом в корме, я же посреди, отправились по сырой ноющей поверхности, громадные кипарисы кочевряжились и огрызались окрест нас со всех сторон, а двухдюймоворостые древесные мартышки болтались с оных на одной руке, словно плоды зла. В перерыве между греблей и правлей, когда нос пироги уткнулся в сальную кочку, они набили себе трубки вогким табаком, извлеченным из портфелей-дипломатов, от коего мне ничего не предложили, и вновь нанесли мне урон, жесткими словами. Но казалось, они утомлены, больно мне было меньше прежнего, они мне сказали, что я не прав и проч., но добавили, что становлюсь я, чрез посредство их любезных знаков вниманья и угасанье нынешнего века, а также назиданий наземного путешествия, менее неправ, нежели прежде. Мы едем повидаться с Великим Отцом Змием, сказали они, а Великий Отец Змий соблаговолит, коли разгадаю я верно загадку, оделить меня благом, но каждому клиенту полагается одно благо, и загадку верно я не разгадаю никогда, поэтому надежд, сказали они, слишком уж возлагать не резон. Я отрепетировал в уме все загадки, что знал, стараясь прилатать правильный ответ к правильной загадке, а покуда я эдак приводил свои чувства в беспорядок, мы вновь оттолкнулись в мерзостную воду, вдали я расслышал ревенье.

Я утомлен, сказал Мертвый Отец.

Мужайся, сказал Томас, скоро закончится.

Ревенье, сообщили мне они, было гласом Великого Отца Змия, требовавшего крайних плотей непосвященных, но мне ничего не грозит, моя крайняя плоть уступлена давным-давно, хирургу в больнице. Подбираясь ближе сквозь сплетенье лоз, я различил очерк змея громадной величины, державшего в пасти своей лист жести, на коем что-то было начертано, ревы громыхали жестью, и я не сумел разобрать посланье. Сторожа мои выволокли пирогу на клок земли, где покоилось чудовище, и подступили к нему с сугубым почтеньем, а кто б нет, крича в ухо ему, что я прибыл на проверку загадкой и для выигрыша себе блага и что, если он к тому расположен, они примутся облачать его к загадыванью. Великий Отец Змий весьма благосклонно кивнул и, раскрывши рот свой, выпустил из него лист жести, кой с оборотной стороны своей отдраен был до яркости зеркальной. Мои сопровождающие установили зеркальную его сторону таким манером, чтобы тварь могла рассматривать себя с любовью, покуда происходят вкруг него хлопоты, я же тем временем задавался вопросом, возможно ли мне будет подползти под низом у него и прочесть написанное там. Сперва обернули они Великого Отца Змия в тонкую бельевую мелочь мягкошепотной изменчивой тафты цвета румянца, извлеченной из гардероба красного дерева габаритов изобильных, расположенного за ним, сражаючись с полчаса за то, чтобы покрыть всю его немалую длину.

Мне он нравится, сказал Мертвый Отец, тем, что мы с ним оба длинны, очень длинны.

Придержи сужденье, сказал Томас, мы еще не вполне добрались до конца.

Затем они надели на него, сказал Томас, нечто вроде алой юбки, начиненной подбивкою и складчатой, и вспоротой так, дабы показывать богатую внутреннюю подкладку алого посветлее, два алых этих вместе дерзко выставлялись на погляд при малейшем его движенье или колебанье. Великий Отец Змий не глядел ни вправо, ни влево, а строго пред собою на собственное бледно-желтое изображенье в жести. Следом они покрыли верхнюю, сиречь более головную его длину, легким жилетом белого шелка, расшитым нитью цвета мускатного ореха и нитью цвета гусиной неожиданности, оные переплетались, и отделанным легким взбитым кружевом. Затем обрядили они его в нечто вроде камзола серебристой парчи с прорезями пурпура и опять же с прорезями злата, рукава же для его не-рук болтались, подобранные мелким жемчугом, у камзола имелось четыре с половиной дюжины пуговиц, а пуговицы те одной дюжиной из слоновой кости, одной из шелка, одной из шелка и власа, одной из сплетенья златой и сребряной канители, и еще шесть алмазов, оправленных в золото. Далее надели они на него плащ великий, содеянный из нестриженного бархата, внутри грушевого окраса, а снаружи расшитый сверху и по спине бисером и жемчугом числом без счета и содержащим две дюжины пуговиц, все они вместе почти два часа застегивались, пока же застегивались они, я все ближе подбирался к исподу жести, коя выше меня была и опиралась на древесный ствол, дюйм за дюймом, а иногда и полдюйма, дабы на взгляд движенья мои были неприметны. Потом опоясали они его посередь кушаком красного золота с жемчугом и блестками, дабы висел на нем его кортик, к оному кушаку пристегнуты пряжкою были ножны (кожи цвета буйвола, изработанной позументом из серебряной канители и крашеного шелка), державшие в себе сияющий раздвоенный язык двух метров длиною. Когда возложили они на продолговатую главу его французскую шляпу с ее солидным произведеньем златосечца и долгим черным пером, я скользнул под жесть и выскользнул вновь, и просто не поверил глазам своим, увидев написанное. Великий Отец Змий кивнул раз собственному отраженью, выхватил язык из ножен и провозгласил, что готов загадывать.

Вот какова загадка, сказал Великий Отец Змий с великим росчерком двуконечного языка своего, и гадина она редкостная, скажу я тебе, самый что ни есть аркан во всем аркануме, нипочем не угадаешь и за сто тысяч лет человечьих, частью своей, должен тебе заметить, уже израсходованных тобою на бесполезное житье и дыханье, но все ж попробуй, рискни давай: К чему душа твоя сейчас лежит? К убийбийствию, ответил я, ибо именно сие прочел я на исподе жестянки, словесо убийбийствие, начертанное изящным тонким почерком. Ишь ты поди ж ты, сказал Великий Отец Змий, он просек, и два негодяя мигнули мне в ошеломленном изумленье, да и сам я изумился, и поразился, но изумлялся я и поражался той близости, с каковой ответил я, соответствующей моему истинному душеизъявленью, моим утраченным чувствам, коих никогда не отыскивал я допрежь. Полагаю, сказал Отец Змий, что благо, коего желаешь ты, есть способность свершить сию мерзость? Конечно, сказал я, что ж еще? Дадено, стало быть, сказал он, но позволь тебе напомнить, что часто достаточно владеть силою. Делать тут ничего бывает и не надо. Ради успокоенья души. Я поблагодарил Великого Отца Змия; он поклонился в ответ весьма сердечно; спутники мои возвратили меня в большой город. Я блуждал по большому городу с убийбийствием на уме — грезою заики.

Небывальщина это, сказал Мертвый Отец. Не верю я, что оно так бывало.

Ни один сказ не случается так, как мы его рассказываем, сказал Томас, но мораль всегда верна.

Какова же мораль?

Убийбийствие, сказал Томас.

Убийбийствие не есть верно, сказал Мертвый Отец. Священного и благородного Отца не должно убивать. Никогда. Абсолютно нет.

Я ни о ком конкретно не говорил, сказал Томас.

Он не сводил взгляда с ременной пряжки Мертвого Отца.

Очень пригожая у тебя пряжка, сказал он, раньше я ее не замечал.

Ременная пряжка была серебряной. Площадью шесть дюймов. Рубин-другой.

Мертвый Отец обозрел свою ременную пряжку.

Дар граждан, много Дней Отца назад. Одно из нескольких сотен пышных подношений, в тот День Отца. Можно мне примерить? спросил Томас.

Хочешь примерить мой ремень?

Да, я бы хотел примерить его, если ты не против. Разумеется, можешь примерить его, если желаешь. Мертвый Отец расстегнул ремень и вручил его Томасу.

Томас застегнул на себе ремень Мертвого Отца.

Мне нравится, сказал он. Да, он на мне хорошо смотрится. Пряжка. Можешь взять ремень обратно, если хочешь.

Моя ременная пряжка! сказал Мертвый Отец.

Ты же наверняка не против, сказал Томас. Несомненно, у тебя и другие есть, столь же шикарные.

Он вернул обеспряженный ремень Мертвому Отцу.

Я не против?

А ты против?

Да, заинтересованно спросила Джули, ты против?

Я всегда был довольно-таки расположен к этой.

Но у тебя точно есть другие, столь же прекрасные. Да, у меня великое множество ременных пряжек. Какой восторг это слышать.

Не здесь. Не с собой, сказал Мертвый Отец.

Можешь взять мою старую ременную пряжку, сказал Томас. Сгодится.

Да, сказала Джули, сгодится.

Вполне хорошая пряжка, моя старая, сказал Томас.

Спасибо, сказал Мертвый Отец, принимая старую пряжку.

Не так прекрасна, конечно, как твоя бывшая ременная пряжка.

Не так, сказал Мертвый Отец. Это я вижу.

Потому-то я и хотел твою, пояснил Томас.

Это я понимаю, сказал Мертвый Отец. Ты хотел пряжку получше.

И она теперь у меня, сказал Томас.

Он похлопал себя по ременной пряжке.

Выглядит вполне, я думаю, неплохо.

Выглядит, сказала Джули.

Да, согласилась Эмма.

Придает тебе чуть больше решимости, сказала Джули. Больше решимости, чем было прежде.

Спасибо тебе, сказал Томас. И Мертвому Отцу: И тебе спасибо.

С моим удовольствием, сказал Мертвый Отец. Хорошо мочь что-то сделать ради молодежи, время от времени. Хорошо иметь возможность давать. Давать — это, в некотором смысле...

Нет, сказал Томас, давай проясним. Ты не давал. Я взял. Есть разница. Я у тебя ее отнял. Просто не путай. Дело обычное, но я не желаю непонимания. Я ее взял. Отнял у тебя.

А, сказал Мертвый Отец.

На миг он задумался.

А будет утешение?

Да, сказал Томас. Можешь произнести речь.

Нет, сказала Джули. Никаких речей.

Речь перед людьми? спросил Мертвый Отец. Перед собраньем моих верных, преданных...

Нет, сказала Джули.

Да, сказал Томас. Завтра.

Завтра?

Может быть, завтра, сказал Томас.

Моя речь!

В постель, сказал Томас. Сейчас все по кроватям. Приятных снов.

Томас обозрел свое оранжевое трико, свои оранжевые сапоги, свою новую серебряную ременную пряжку. Да! сказал он.

7

Пускай произносит свою речь, сказала Джули.

Вчера ты говорила нет.

Вчера я была в настроенье посквернее. Сегодня я в настроенье получше.

Это интересно, сказал Томас. Как тебе это удается? Пренебрегаю чувственными данными, сказала она, пусть произносит свою речь.

Томас повернулся к Мертвому Отцу.

Ты не хотел бы произнести свою речь сейчас?

Я подготовил кое-какие наметки, сказал Мертвый Отец. Наметки, быть может, не без некоторой уместности. Томас собрал воедино людей и Эмму.

Люди встали драным полукругом. Девятнадцать. Эдмунд засунувши руку себе в задний карман, где у него была фляжка. Эмма на одном кончике полумесяца, Джули на другом.

Мертвый Отец сделал шаг вперед и принял ораторскую позу, несколько подавшись вперед.

Все люди закурили сигареты. Джули закурила, а равно и Эмма.

Мертвый Отец свел вместе кончики пальцев.

Раздумывая, сказал он, двадумывая тридумывая четыредумывая о прибавочно прибывающем человечестве год за годом прибавочно прибывающих людей у любого полюбуйтесь на голове сотня тысяч отдельных волосин каким либо быть либо сбыть...

Все люди сели и заговорили друг с другом.

Созерцая, говорю я, сих прибавочно прибывающих людей, не снабженных фокусом или же покусом предварительного промысла и тем самым спорных, мы должны надежно распространить набор образцов постоянно наступательного ускоряющегося покойного мешкотного либо оседлого поведения довольного для каждого дня[25] или сообразного до следующего раза. При условии существования следующего раза невроз предвосхищения промысла промышляет включить доселе угрожающий самонепрошенный опыт переживания жизни и милые, милые переменные напряженья и теченья для привнесенья внутрь и обвнутренья если дождь потопы пожары землетрясения торнадо не происходят по предсказанью но вы гляньте-ка в окно и увидите, как небо темно, как нагл ветер, как трепаны деревья, как гравитационны красные падучие кожераздирающие черепицы с крыши не обеспечиваемые яростью предвосхищающего замысла предназначенной для пресеченья сознанья, известного под названьем сон, помолимся же. Напряженно связная Вселенная нынче есть а завтра нету конечность внутрь и конечность вовне и постоянно наступательные ускоряющиеся покойные мешкотные либо оседлые частицы в волнистой двойственности и развивающейся понятийности а также взаимодействие Дня Отца с холистическими поведеньями кои не предсказаны частями вроде вас, меня, их, а мы, а я, а он, а она, а оно. Таковые, приданные статическим либо «покоящимся» анализом сверх-последовательности непредсказуемых математических частот составленных из дополнительных и обратных чисел обнаруживаемых в циклическом пакетировании опыта не обязательно подорванного переменными ограничениями географического пакетирования, но иногда, как в песенке в сумерках когда огни пригашены и мерцающие тени мягко приходят и проходят, в целях мультидинамического пробужденья либо прорыва красотою или болью или пред- либо пост-натальных... разочарований... следующие сообразные пробные итоги, подведенные... касаемо того что может быть... в лучшем случае... однако. Однако. С учетом уже секреторно выделенного подлинного опыта регенеративно развивающегося усилия по исчерпывающему всемирному промыслу против пожара потопа мора суровых атмосферных возмущений и при условии семнадцати кубических футов воздуха в минуту на человека без ядовитых либо неприятных запахов или пыли, или злой воли, мы ощущаем что металлы говоря обобщенно и синтетические материалы говоря в узком смысле будут сцепляться в непрерывно улучшающиеся всемирные внетелесные сети, сети внутри коих лишь человеческий индивид представляется неотъемлемым островом физической прерывности как ни печально, как ни печально, физической прерывности и оцепененья, общие скорости коих оказалось невозможно определить известными методами. При условии однако всеобщего отчаянья компенсаторного промысла подобные коему известны и вам и мне, а также шизанутости, и учитывая двухтактность прежде и превыше всего, и без учета тех, чьей безопасности более широкого промысла бросают вызов либо угрожают эти систематически пульсирующие чередованья, мы прогнозируем ваше существование здесь как вероятно терпимое в пределах допуска терпимости .01, .02 и .03, при условии усовершенствования инструментария послеродового заблаговременного перепозиционирования социотехники с внегенетической кутерьмой и я иду искать. Благодарю вас.

Мертвый Отец подождал аплодисментов.

Буря аплодисментов со стороны людей!

Спасибо, сказал Мертвый Отец, спасибо.

Продолжительные и пылкие аплодисменты. Свист. Топ ножной. Размахиванье носовыми платками (женщины).

Спасибо. Спасибо.

Чудесная речь, сказал Томас.

Великолепная речь, сказала Джули, не подпишешь ли мне программку.

Спасибо, сказал Мертвый Отец, конечно.

Вполне исключительно, сказала Эмма, что это значило?

Спасибо, сказал Мертвый Отец, это значило, что я произнес речь.

Прекрасно исполнено, сказал Томас, ты на обед свободен?

Спасибо, сказал Мертвый Отец, думаю, да.

Джули утирала чело Мертвому Отцу — своим носовым платком.

Давненько уж я подобного не слышала, сказала она, весьма давненько, вообще-то со студенчества.

Спасибо, сказал Мертвый Отец.

Людям очень понравилось, сказал Томас.

Да, сказал Мертвый Отец.

Положительно на краешке стула ерзала, сказала Эмма, говоря образно.

Спасибо, сказал Мертвый Отец, не два пальца обоссать.

Довольно! сказала Джули.

С чего это, спросил Мертвый Отец, лишь мне одному из всех участников этой экспедиции не позволен поганый язык?

Потому что ты старый пердун, сказала она, а старые пердуны должны быть исключительно чисты языком, дабы смягчать отвратительность своего старопердунства.

Мертвый Отец дернулся, натянувши трос.

Гляньте, как у него красное к верхушке подымается, отметила Эмма.

Мертвый Отец ринулся вдоль по дороге, трос его за ним.

Он опять намерен это сделать, сказал Томас.

Ускоренным шагом они последовали.

Мертвого Отца они обнаружили стоящим в лесу, истребляющим. Сперва он истребил зайца-беляка, разрубивши его напополам одним махом, а затем истребил он ехидну, и потом он истребил двух рыжих намбатов, а затем, вихрем крутя огромный клинок над головою, он истребил валлаби и лемура, и трио уакари, и коату, и кальмара обыкновенного. После чего, перемещаясь тудой и сюдой по зеленой тропинке, в ярости своей он расправился с макакой и гиббоном, и с четверкою невинных шиншилл, что праздно стояли близ, наблюдая сию великую бойню. Затем передохнул он, стоючи, вонзив кончик меча своего в землю и сложивши длани на его рукояти. Потом сызнова, будто бы охваченный припадком, занялся кровавой своею работой, истребивши луговую собачку и бобра, и суслика, и динго, и медоеда, и выдру, и домашнюю кошку, и тапира, и поросенка. После чего гнев его распалился, и потребовал он булат еще большего веса и длины, кой и был принесен ему метафорически присутствующим охотничьим слугою, и, схвативши его двумя своими изящно вылепленными и благородными руками, поднял он его над головою, и всякая живая тварь в пределах его досягательства задрожала, а всякая мертвая тварь в пределах его досягательства вспомнила, как такою стала, и сами древеса лесные, казалось, воистину съежились и отступили. Затем Мертвый Отец истребил бородавочника и пятнистого олененка, и доверчивую овцу, и юную козочку, и игрунку, и двух борзых, и собаку для охоты с приманкой. После чего, злобно пхнувши благородной и изящною ногой горы истребленных, сырых и липких трупов, орошавших землю кровью со всех сторон, он прочистил себе путь к компании пялящихся пеликанов, во мгновенье ока откромсавши мягкие белые тонкие шеи их от тел. Затем он истребил казуара и фламинго, и птицу поганку, и цаплю, и выпь, и пару уток, и орущего павлина, и танцующего журавля, и дрофу, и якану, и, стерши священный пот с чела своего отделанным горностаем рукавом, истребил вяхиря и какаду, неясыть и полярную сову, сороку и трех галок, ворону и сойку, и голубку. После чего потребовал он вина. Принесли ему серебряную плоскую бутыль, и осушил он всю ее одним глотком, между прочим поглядывая краем рубинового ока своего на маленькую игуану, что растаяла в ужасе на ветви древесной. Затем отшвырнул он серебряную бутыль в объятья вымышленного виночерпия, оросивши гипотетически белое облаченье виночерпия киноварью (предположительно) вина, и раскроил игуану на две половины острием меча своего с тою же легкостию, с каковою изощренный в таинствах разделывает рыбу. Потом Мертвый Отец возобновил мечебуйство свое уже всерьез, истребляя различных мелких зверюшек всевозможных разновидностей, да так, что горы громоздились, исходя паром, ошуюю и одесную от него с каждым страстным его шагом. Жаба сбежала.

Тяжкий труд, сказал Мертвый Отец с довольным видом. Зрите, сколько!

Томас собирал тушки съедобного.

Зрите, сколько! снова сказал Мертвый Отец.

Поистине внушительно, сказала Джули, чтоб ему стало приятно. Мечеборства такого качества не наблюдалось со времен Фритьофа, Ланселота, Парацельса, Руджеро, Артегаля, Отуэля, Ожье Датчанина, Ринальда, Оливье, Трэлла Колла, Хакона I и Шевалье Баярда[26].

Довольно неплохо, мне кажется, сказал Мертвый Отец, для старика.

Его дымящийся кинжал отерт о зеленую траву.

Несводимый взгляд Эммы (восхищенный).

Смотри, какой длинный, сказал Мертвый Отец, и до чего податливый.

Он иссек воздух несколькими фигурами: квинтой, секстой, септимой.

А теперь — обедать, сказала Джули.

Из ранца извлекла она новую скатерть и новый план рассадки.

Меня возвысили, в компоновке! воскликнул Мертвый Отец.

Временное счастье Мертвого Отца.

А меня — низвели, сказал Томас. Он бросил на Джули прямой взгляд.

Джули ему прямой взгляд вернула.

Мертвый Отец взялся за голый палец на ноге Джули.

Изволь не неволить мой палец.

Мертвый Отец продолжил стискивать палец на ноге.

Палец, сказал он, вот интересное словцо. Палец. Палец. Палец. Палец. Палец. Жилистый палец. Красные линии на пальце. Сочный палец. Сочный, сочный палец. Сочный сочный сочный...

Мертвый Отец разместил ее палец ноги у себя во рту.

Томас резко стукнул Мертвого Отца по лбу, через всю скатерть.

Палец выпал изо рта. Мертвый Отец схватился за лоб.

Ты стукнул Отца в лоб, сказал он между стонами. Опять. Тебе не следует стучать Отца. Ты не должен стучать Отца. Ты не можешь стучать Отца. Бить священного и святого Отца есть оскорбленье чреватейшей природы. Бить благородного, мудрого, всещедрейшего Мертвого Отца есть...

Еще поганки? спросила Джули.

Есть горчица? спросил Томас.

В горшочке.

Войска покормились? спросила Джули.

Томас вгляделся в дорогу. Видны были костры полевых кухонь.

Они едят от пуза, сказал он, поскольку знают, что впереди.

А что впереди? спросил Мертвый Отец.

Венеды, сказал Томас.

Венеды? Что они?

Они то, что впереди.

Что в них самобытного? спросил Мертвый Отец.

Мы им не нравимся.

Он воздел руку и вяло крутнул ею, представляя тем самым небреженье и незначимость.

Не нравимся? Это почему?

Во-первых, потому что мы вооруженные и посторонние гуляки по их владеньям. Во-вторых, потому что ты, в одном из обличий своих, — исполинский, чуждый и внушающий ужас предмет.

Ужас я и впрямь внушаю, сказал Мертвый Отец. Лучше всякого. Целую жизнь на это извел. А я некогда не правил ли венедами?

Правил, правил, сказал Томас, железною рукой.

Как же это я не правлю ими больше?

Это из-за того, что ты соскальзываешь в звездную- звездную ночь, сказала Джули, вместе со всеми своими деяньями и посулами. Правление венедами у тебя отобрали в 1936-м.

Жаркое будет дельце, вероятно, сказал Томас. На волосок от.

Сколько их там?

До миллиона доходит, согласно последней переписи.

Сколько нас там?

Двадцать три, сказал Томас. Считая Эдмунда.

Стон от Джули.

Томас, сказал Мертвый Отец, давай сменим тему. Можно поговорить о чем-нибудь поинтереснее, о жирафах, к примеру. Или можешь объясниться. Всегда интересно послушать, как кто-нибудь объясняется.

Поговорим о жирафах, сказал Томас, когда объясняюсь, я склонен заикаться. Конечно, о жирафах мне известно немного. Говорят, они очень разумны. У них красивые глаза. У них красивые ресницы. Языки достигают двадцати дюймов. Гривы не очень много. Обалденное основание шеи. Низкий трепетный голос. Быстрее лошади и могут на скорости пробегать большие расстояния. В драке способны одолеть льва при помощи копыт, если только льву не повезет. Нередки стада численностью от двадцати до тридцати особей, каждое содержит несколько самцов, но гораздо больше — самок.

Томас умолк.

Исключаются и живут в изоляции только старые самцы, сказал он.

Я оскорблен, сказал Мертвый Отец. Опять.

Тогда о жирафах говорить больше не будем, сказал Томас, лучше уж я объяснюсь. Представлю вам краткую форму, сказал Томас, основные дададанные. Я родддддддился дважды-двадцать-минус-один год назад в огромном городе, том же самом вообще-то городе, из которого мы тебя вычли. Как новое существо на земле меня, разумеется, отправили в школу, где я разумно успевал, за исключением случаев, когда разумно не успевал. В детстве у меня были все необходимые заболевания seriatim[27] тут ветрянка, там корь, время от времени что-нибудь себе ломал, просто чтоб не отставать от сверстников, время от времени ставил фингал под глаз и получал фингал под глаз, просто чтоб не отставать от сверстников. После чего я перешел к высшему образованию, как его теперь называют, и вышеобразовывала меня бригада отдраенных специалистов в масках и мантиях, все до единого превосходные умельцы. Решено было, что образовывать меня будут до высоты двух метров, и за пппппппериод это и было совершено. Далее — мое выздоровление, истраченное, как полагалось, годилось, было естественно и правильно, на военной службе, главным образом — в далеких краях и странных сторонах, за ученьем, как отдавать честь и топать ножкой одновременно на английский мммммманер, навык, с тех пор для меня бесконечно полезный. А также как заводить дружбу с интендантом в столовой, навык для меня и прочая, и прочая. Также как копать латрину, в коей можно проводить множество счастливых и плодотворных часов, чем все мы занимались, за чтением великого Роберта Бёртона[28]. Далее я вернулся на арену образования, где изучал одну из как-бы-наук, социологию точнее, но быстро сообразил, что у меня к ней нет таланта. Ддддддалее, всей душою и сердцем желая хранить верность чаяниям и предызмышленьям моего поколения, мальчиков 34-го года рождения точнее, я женился. Ох ну и женился же я. Я женился, женился и женился, переходя от комедии к фарсу, оттуда к бурлеску с невесомым сердцем. О радость о блаженство о радость о блаженство. Когда блаженство облажалось, а дым раздуло, я осознал, что породил, но лишь раз, nota bene nota bene[29]. Затем период того, что я могу назвать лишь пробелом. В этот период я много своего времени проводил за наблюденьем того, как одномоторные летательные аппараты практикуют сброс скорости, надеясь, что двигатель откажет, и я смогу увидеть катастрофу. Ни один так и не отказал. После этого я приготовился перевлиться в сводный ор торговой жизни. Великолепно и без того оборудованный для ничего-конкретного я упромыслил себя в ячею «законодателя навахо», но обмишулился, поскольку, во-первых, я не навахо, а во-вторых, как вам известно, в нашей стране навахо не водятся. Жаль. Тянуть распевы мне вполне удавалось. Затем я немного побраконьерствовал. Умыкал форель из правительственных садков, по большей части жалкое презренное занятие, от кккккоторого низкое мнение, коего был о себе этот организм, никак не подымалось. Я вернулся туда же, откуда начал, в низкое мнение. После чего провел несколько лет в монастыре, но меня оттуда изгнали за чрезмерное потребление продукта, весьма изысканного коньяка. Затем я начал читать философию.

И чему же философия тебя научила? спросил Мертвый Отец.

Она меня научила, что у меня нет таланта к философии, сказал Томас, затттттто...

Зато что?

Зато я думаю, что чуток философии никому не помешает, сказал Томас. А поможет, чуток. Помогает. Это полезно. Примерно вполовину так же полезно, как музыка.

8

Собрание. Люди недовольны. Столпившись вокруг Томаса. Его оранжевое трико, оранжевые сапоги, серебряная ременная пряжка с рубинами, белая сорочка от «Сабатини». Его ясные и правдивые очки в золотой оправе. Жалобы людей: (1) Качество пеммикана (2) Что руководство в целом питается лучше, нежели рядовой состав (3) Что трос врезается в плечи и где обещанные толстые брезентовые рукавицы? (4) Эдмунд (5) Пайку рома можно было б и удвоить без вреда для высокой оценки, какую ставит руководству рядовой состав (6) Каков план на разбирательство с потенциально враждебными венедами? (7) Внимание женщин монополизировано руководством (8) Эдмунд (9) Женщины что, не могут хоть иногда выйти к ним поговорить? (10) Что Мертвый Отец — иногда мертвый груз, иногда живой груз, такое варьирование затрудняет исполнение больше строго необходимого, см. условия договора Д, Е и Ж (11). Усечение порнографического фильма и что там было дальше? (12) Но что же там с целиком и полностью произвольным и непродуманным запретом на братание с местным населением на территориях по сенную и соломенную стороны? (13) Небытие капеллана (14) С днем рожденья. А у меня день рожденья? восклицает Томас, пораженный. Да, отвечают люди, сегодня он самый, где же праздник? Томас считаючи на пальцах. Люди наблюдают. Да, сегодня мой день рожденья, наконец говорит он, черт бы его драл, вы правы будь здоров. Общий гогот и ржанье, биенье Томаса в спину, Эдмунд выхватывает фляжку от бедра, запрокидывает. Мертвый Отец сидючи на дороге, глядючи в дальнюю даль, где произрастают поля чеснока. Томас изымает фляжку изо рта Эдмунда. Джули упражняючись на гармонике, мелодия «О дай мне тот дом, где бродит бизон»[30]. Эмма не сводя взгляда с громадного плеча Мертвого Отца, задумчиво. Томас начинает отвечать на жалобы, по пунктам. Пеммикан вам полезен, говорит он. И проч. Джули откладывает губную гармонику, перемещается под бок к Эмме.

Чтоб тебе полную блузку натертой сиськи.

Чтоб тебе броженье в пузе.

Я пыталась тебе сказать но ты не слушала.

По-моему у меня носом кровь.

Как с ними обращаться когда они тебя не хотят.

Дружба в лучшем случае трудна.

Народ напуган.

Они со мной то и дело не согласны но все равно хранят мне верность.

Говорилось что есть разные способы с этим справиться но я решила из-под спуда не выпускать.

Проснешься однажды темной ночью а в глазу у тебя большой палец.

Растянувшись вот так вдоль изгородей.

Грядет погода попрохладней а затем потеплей. Поскольку ты покамест не ответила на мое предложенье.

Дело в дробленье до приемлемого минимума. Вкинь-ка говнеца в игру.

Всегда темней всего перед зарей.

Воспринимай как тебе угодно.

Хватит склочничать, хватит вцепляться друг другу в глотки.

Если я одну чпокну ты одну чпокнешь?

В смысле когда тебе скверно радуешься что жива. Какова мотивация?

Я не помню.

А бывает что и без сознания на улице.

Тебе от этого как было?

Невыносимо гневно краткими промежутками. Чувствовать вот что важно.

Можешь растерять уверенность в собственном опыте. Различные обстоятельства требующие моего внимания. Что-то дрожит в равновесии.

Где тут в округе можно дернуть?

Все это тщательно рассмотрено.

Ты пробовала кого-нибудь другого?

Я просто вижу дружелюбны они или недружелюбны. Неделю спустя она подала на должность в Варшаве. В качестве кормилицы.

Да, в качестве кормилицы. Ее приняли.

Им нравится сосать.

Им еще как нравится сосать.

Ты больше не желанна.

Постепенно очень прониклась к тебе и твоим рукам. Это мое дело.

А он недурён.

Это не тайна.

Почему никому не достало простой порядочности? Это совершенно очевидно.

Вероятно нам следовало сказать свое слово раньше. Можно и так на это взглянуть.

Не способна принимать его всерьез ни на каком уровне. Где тут в округе можно брызнуть?

Это мое дело.

Если я дерну за эту белую веревочку, ты взорвешься? Это мое дело.

Затем он всхлипывает — и лишается чувств. Больно?

Могу сделать тебе погорячей.

Учимся собирать мир воедино.

Белая ваза с бархатцами упала на пол.

Ванну оказалось невозможно разбить хоть я и старалась.

Бог свидетель ты старалась.

Бог свидетель я старалась.

Темные волосы по подушке.

Я могу что угодно сделать когда это не важно.

Очень занята приготовлениями.

Будет больно?

Тогда со стены обрушились крупные куски штукатурки. Что мы ели?

Холодную крученую телятину.

Мы хорошо провели время?

Восхитительно.

Опять дождь пойдет опять?

Что-то не так.

Должно быть ты учила английский.

Официант подслушивал.

Все равно что пытаться переварить седло. Проснешься однажды темной ночью а в глазу у тебя поцелуй.

Это было в Барселоне. Замели как прогульщика. Много шума а шерсти клок.

Снова готов отправить своего Сына на смерть за нас. Как отправлять на войну наемную замену.

Я отрепетировала спор с ним.

Пока не пробил пугающий колокол.

Что?

Пока не пробил пугающий колокол.

Что?

Духовная сухость которую трудно примирить с его поверхностной веселостью.

В символическом объятье напоминающем то что имеет место между голубями и старушками с хлебными крошками.

Ты не сочла сцену омерзительной?

Я не склонна к омерзенью.

Показалось я слышала собачий лай.

Катушки 16-мм пленки каждая с фотографией на коробке намекающей на конкретный мотив или особенность.

Пока не пробил пугающий колокол.

Что?

Вспоминая, оставляя, возвращаясь, оставаясь.

Два это на один больше чем нужно.

Переспала однажды с мужчиной это было очень приятное переживание.

Где бродит бизон.

В постели.

Пора идти.

А вот и нет.

На нем волосы.

А вот и нет.

Ты пробовала кого-нибудь другого?

Пока еще не решила.

День Избиенья Собак. Восемнадцатое октября[31].

Я пыталась тебе сказать но ты желала слушать.

Что?

Простые, честные, щедрые чувства.

Можно и так на это посмотреть.

Самоуважение.

Да у меня было самоуважение.

Да у меня тоже было самоуважение это очень хорошая штука самоуважение.

Да у меня было самоуважение очень долго.

Да у меня оно тоже очень долго было.

Да я могу согласиться или не согласиться.

Да раз оно у тебя было очень долго теперь уже почти никакой разницы.

Ты ставишь под сомнение мою систему ценностей?

Я нет.

Ты сомневаешься в том чем я клянусь?

Я нет мне за это и выеденного яйца жалко. Небольшой лесок или ночь танцев.

Можешь на это деньги ставить.

Быть может это медицинское.

Иногда он пахнет медицински.

От этого никто никогда не умирал.

Это я слыхала.

Изящный способ расставлять стулья там и сям. Дама так всегда.

Любой художник сгодится.

Жуя красные кондитерские сердечки.

И мириад цветочных киосков с их всплеском... рябой на солнце... радуги... Боже правый.

Я об этом читала. В «Die Welt»[32].

9

Я б вот сейчас не отказался выпить, сказал Мертвый Отец. Что-нибудь немножко чего-нибудь.

Я б не против выпить, сказала Джули.

Помнишь тот последний раз, когда ты выпивала, сказал ей Томас.

Ух еще б, сказала она. Ну. Конечно, помню.

У меня в горле паутина, сказала Эмма.

Людям, судя по виду, нужно выпить, сказал Мертвый Отец, прикрывая глаза козырьком ладони и вглядываясь дальше по дороге.

Ну, черт бы его драл, тогда, наверное, нам лучше выпить, сказал Томас.

Он подал людям знак остановиться. Трос обмякши на дороге.

Джули распечатала виски.

Что сегодня? спросил Мертвый Отец.

Аквавит с запивкой пивом, сказала она.

Ух ты, сказала Эмма, пробуя свой стакан. Ух ты ух ты ух ты ух ты.

Да, сказала Джули. Это хихи в сфинксарнях.

Вполне себе, сказал Томас, с пивом получше.

Мне нравится эта выпивка, сказала Эмма, хорошая штука, можно мне еще две?

Еще одну, сказал Томас, нам еще сегодня много лье пройти.

Ты зануда. Сдается мне, это довольно-таки необычайно. Не кто-то, а именно ты.

Что это значит? спросил Томас. Не кто-то, а именно я?

Почему ты всегда всем указываешь, что делать?

Мне нравится указывать людям, что делать, сказал Томас. Большое это удовольствие — быть начальником. Одно из величайших. Ты не согласен? сказал он Мертвому Отцу.

Это одно из высших удовольствий, сказал Мертвый Отец. Тут никаких сомнений. Офигенно, только мы по большей части людям об этом не сообщаем. Главным образом мы преуменьшаем наслаждение. Главным образом мы преувеличиваем страданье. Наслаждение мы держим при себе, у нас в сердцах. Время от времени можем кому-нибудь показать кусочек — приподнять уголок вуали, так сказать. Но делаем мы это лишь для того, чтобы засвидетельствовать удовольствие для самих себя. Полное разоблачение — вещь почти неслыханная. Томас преступно откровенен, по моему мнению.

Эмма закинулась глотком пива, затем глотком аквавита.

Ладно, Толстый Папик, сказала она, поучи-ка меня танцевать.

Что? сказал Мертвый Отец.

Эмма, облаченная в синие бархатные брючки, истертые до серебра там, где сидит.

Ты умеешь «брык-бедром»[33]?

Не умею.

Эмма начинает показывать. Части Эммы бедробрыкаются в разнообразные стороны.

Поразительно, сказал Мертвый Отец. Я помню.

Джули и Томас наблюдаючи.

Очевидно, что, если б не курбет судьбы, я была б его, а не твоею, сказала Джули. Живи я в его владеньях в то время, когда он ими управлял со всею тяжестью руки...

Козел он был, сказал Томас, это хорошо известно.

По-прежнему козлин. Тискает всякий раз, как дорвется.

Я замечал.

Предпочитает попу, сказала она, хватка у него там что надо.

Я наблюдал.

А в смысле скорей вербальных, а не физических знаков внимания он разнообразно предлагал растряхнуть простынки, нырнуть в потемки, подскочить на лесенку и поиграть в гусика с уточкой.

И ты отвечала?

С душераздирающей приятностью, как обычно. Все равно в нем что-то есть.

О да, сказал Томас, что-то в нем есть. Мне бы и помститься не могло это отрицать.

Властность. Хрупкая, однако присутствует. Он как пузырь, какой не хотелось бы чпокнуть.

Но не забывай, было время, когда отрезал он людям уши стамеской по дереву. Двухдюймовым лезвием. И не забывай, было время, когда голос его, голос простой, не звукоусиленный, твою голову способен был вывернуть наизнанку.

Белиберда, сказала она, ты распространяешь мифы.

Черта с два, сказал Томас. Так было.

Ты мне что-то не кажешься слишком уж изувеченным или поврежденным.

Бывают времена, когда ты не слишком сообразительна, сказал Томас.

Времена, когда я не слишком что?

Сообразительна, сказал Томас, бывают времена, когда ты не слишком сообразительна.

Ну и ну тебя нахуй, сказала она.

Ну и ну тебя нахуй, сказал Томас, бывают времена, когда я забываюсь и говорю правду.

Рохля, рохля, сказала она. Жалость к себе чудовищно непривлекательна.

Ох что ж черт ну да. Извини. Но я же действую, разве нет? А с таким же успехом мог сидеть дома, носить колпак с бубенцами и покупать лотерейные билеты в надежде на курбет судьбы, который изменит мою жизнь.

Я, сказала она. Я, я.

Это есть.

Ты и я, сказала она, суя руку к себе в ранец за кусочком бханга. Пожуешь?

Не сейчас, спасибо.

Ты и я, сказала она, мы с тобой.

Томас принялся считать на пальцах.

Да, сказал он.

И Эмма, сказала она. Я видела, как ты на нее смотришь.

Я на все смотрю, сказал Томас. На все, что передо мной. Передо мной Эмма. Стало быть, я смотрю на Эмму.

А она на тебя, сказала Джули, я кое-какие взгляды замечала.

Она недурна, сказал Томас.

Но мы, ты и я, друг другу не безразличны, сказала Джули. Факт есть факт.

Временный факт, сказал Томас.

Временный!

Отхаркивание бхангового сока (подчеркнутое).

Боже мой, я же просто говорю правду, сказал Томас.

Гадюка, сказала она.

Не знаю я лучшей души, сказал он, да и тело привлекательно.

Замеряешь, а? Замерщик.

Джули суя в рот больше конопли.

Ты забываешь о тлене времени, сказал Томас, я же о нем никогда не забываю.

Мне это не нравится.

А кому нравится?

Я выбрасываю из ума то, что уму вредит. Ты же в этом нежишься.

Ничего я в этом не нежусь.

Мы с тобой, сказала она, черт возьми, неужто ты не способен вбить эту простую мысль себе в голову? Мы с тобой против этого есть.

Временно, сказал Томас.

Ох какая же ты гадюка.

Исследователь тлена, только и всего.

Джули принялась расстегивать на себе блузку.

Да, можно и так, сказал Томас. Пятнадцать минут или, в лучшем случае, тридцать пять.

Давай сползаем вместе за кустик.

Всем сердцем, сказал Томас, но я не могу отречься от того, что знаю. Не каждый день абсолют находишь.

Ты придурок-подмастерье, сказала она, даже не полный дурак, и вместе с тем я дам тебе попробовать немного, потому что ты мне нравишься. Повезло тебе, собаке.

Томас произнес длинный абзац в смысле того, что это правда.

Джули дергаючи Томаса за рукав.

Томас и Джули под кустом. Томас держа стопы Джули в руках.

Омой ноги[34], сказал он.

Да, раз ты завел речь, сказала она.

Я тебе их сам омою, если желаешь.

Не обязательно. Сама разберусь.

Вихотка, сказал он. Маленькая синенькая квадратная такая.

Верно.

Грубая на ощупь.

Я видела.

Обычно влажная.

Я помню.

Я б мог просто надеть на них мешки, наверное, толстые полотняные мешки с замочками, какие в Почтовом Отделении применяют.

Ох ахти мне.

Исподы колен, с другой стороны, положительно глянцевы.

Не очень они плохи, а?

Девять морщинок и веснушка, все безупречны. Нечего и желать. Вершина оного.

У Эммы так бы получилось?

Не знаю, сказал Томас. Надо будет об этом подумать.

Джули свела кружком большой и указательный пальцы и ловко чпокнула его по яйцу.

Томленье Томаса.

Пройдет, сказала она, дражайший мой возлюбленный, это всего лишь временно.

10

Эдмунд беседуя с Эммой. Сиянье Эммы. Стирка носков в ручейке. Обсуждение ухода за ногами (вообще). Томас сидючи на земле, спина поддерживаясь древесным стволом, куря, созерцателен. Эдмунд рассказываючи Эмме, что, с учетом всего, наилучшая — она. Сиянье Эммы. Джули и Мертвый Отец держась за руки. Томас куря. Люди играючи в вист, кольца, бочче[35]. Приметы местности срубаются на корм кострам. Все мужчины в темно-синих костюмах с галстуками. Эдмунд в темносинем костюме с галстуком. Томас в темно-синем костюме с галстуком. Мертвый Отец в темно-синем костюме с галстуком. Склоняючись над вертелами, вращающимися с наверченными мелкими зверюшками. Эдмунд похлопан по щеке веером Эммы. Боже Всемогущий. Эмма похлопана по щеке большим пальцем Эдмунда. Боже Всемогущий. Эмма говорит Эдмунду, что он не понимает. Большим пальцем по щекам хлопать не полагается, говорит она. Большой палец не изящен, а довольно-таки коренаст, жирен, говорит она. Указательный палец лучше — если нужно хлопать по щеке, а веера в наличии не имеется. Эдмунд все проебывает, говорит она. Хана хахалю, говорит она. Может считать, что у него статус державы с наименьшим статусом благоприятствования, в смысле хаха. Сокрушенный Эдмунд. Эдмунд впадает во фляжку. Томас поворачивает голову, замечает огорчение Эдмунда. Томас ничего не делает. Джули смотрит на Томаса и замечает, что он ничего не делает. Джули говорит Мертвому Отцу: Иногда лучше ничего не делать. Мертвый Отец отвечает: Вероятно, обычно. Они продолжают держаться за руки, а Мертвый Отец также ощупывает босую ногу той рукой, что не держится за руки. Джули изымает ногу. Томас курит. События в небе. В темной части рассыпаясь звездопад. Облака перемещаясь неумолимо (слева направо) за сценою, к кулисам. Томас куря. Мертвый Отец порываясь всунуть руку (левую) меж поясом юбки Джули и Джули. Отвращен (с теплотою). Джули берет часовую цепочку Мертвого Отца и помещает себе в карман. Мертвый Отец улыбается. Подарок, говорит он, тебе. Спасибо тебе, говорит Джули, спасибо тебе спасибо тебе. Спасибо мне, говорит Мертвый Отец, я к этому привык. Я действительно желаю, чтобы тебя спас Бог, говорит Джули, и пряжки у тебя на башмаках тоже красивые. Они красивы, говорит Мертвый Отец, потому-то они у меня на башмаках, потому что красивые. Оба рассматривают серебряные пряжки на башмаках Мертвого Отца. Томас куря. Эдмунд обернувшись почти всем своим ртом вокруг горловины фляжки. Эмма опрашивая людей. Насколько они высоки? 6’1”, 5’11”, 4’2” и так далее. Для моих досье, говорит Эмма. Томас, куря, легонько чешет верх левой скулы свободными пальцами левой руки. От сторожевого охранения доносится тревога. Александр поворачивается к Томасу. Шепчет Томасу. Томас гасит сигару, поднимается, ищет взглядом свой меч. Находит оный, застегивает перевязь для меча, заправляет оранжевое трико (правую штанину) в верхушку оранжевого сапога.

Венеды тут, сказал он.

Они поспешили на место.

Дорога заторена. Путь прегражден. Армия размещена напротив поперек и далеко-далеко по всем клочкам высот, что есть в наличии.

Так-так, сказал главный венед, ну вы и загляденьице.

Добрый день, сказал Томас.

Джули закурила сигарету, равно как и Эмма.

Так-так, снова сказал главный венед, вы намерены и дальше путешествовать по этой дороге?

С вашего позволения.

И будете тащить это огромное уродство через всю даль и ширь страны венедов?

Только даль, сказал Томас. А ширь — нет.

Мы его не хотим, сказал главный венед. Нет уж, спасибо.

Мы не намеревались его бросить, сказал Томас. Только проездом.

То ли это, что я думаю, это это? спросил венед.

Это Мертвый Отец.

Так я и думал. Так я и думал. Где-то три тысячи локтей, по моей оценке.

Тридцать две сотни.

Как вы его в повороты на дороге вписываете?

Он шарнирно-сочлененный.

Никакого rigor mortis[36]?

Вообще.

Стало быть, он мертв не толком.

В каком-то смысле.

И нашим и вашим, э?

В этом, как и во всем.

А запашок есть?

Отдает ханжеством, только и всего.

Испражнения?

Чудовищны, конечно.

Досаждает женщинам?

Не вполне.

Что это значит — «не вполне»?

Пытается, но я его сдерживаю.

Как это делается?

Щелчком в передний мозг.

Беседует ли он и изрекает ли сентенции?

Томас не ответил.

Так и что?

Ничего такого, чем нельзя было бы воодушевленно пренебречь.

Венедский вождь уселся посреди дороги, скрестив ноги.

Помедлите малость, сказал он.

Они сели. Девятнадцать. Эмма. Джули. Томас. Мертвый Отец.

Затем села армия венедов — с шумом, как оползень.

Давайте, я расскажу вам о венедах, сказал венед. Мы, венеды, не похожи на других людей. Мы, венеды, отцы самих себя.

Правда?

Да, сказал венед, то, чем желали быть все остальные, с самого начала, мы суть.

Поразительно, сказал Томас, как же сие достигается?

Достигается это бытием венедом, сказал вождь. У венедов нет жен, у них только матери. Каждый венед оплодотворяет собственную матерь и тем самым порождает себя. Все мы женаты на собственных матерях, как полагается по закону.

Томас считал на пальцах.

Ты скептичен, сказал вождь. Это потому, что ты не венед.

Механика всего этого меня бежит, сказал Томас.

Поверь мне на слово, сказал венед, это не труднее христианства. Суть вот в чем: не привыкли мы к окаянным великим отцам, к придиркам их и травле. У нас к такому нет вкуса. Вообще-то, мы против такого неистово предубеждены. Следовательно, этот ваш огроменный труп мы у себя в стране иметь не желаем, даже накоротко. Что-нибудь может от него передаться.

А другая дорога есть? спросил Томас.

Ни единой, сказал венед, что привела б вас туда, куда вы целите. Полагаю, взыскуете вы Руна.

Точно, сказал Томас.

Мы не уверены, существует ли оно, сказал венед.

Существует, сказал Томас. В каком-то смысле.

Понимаю, сказал венед. Ну, если только оно существует, лежит оно с другого края страны венедов.

Незадача, сказал Томас.

Вы, конечно, можете пробиваться с боями, предложил венед.

Томас оглядел венедскую армию, все ее тьмы.

Это лишь Третья Броненосная, сказал вождь, указывая на своих последователей в кольчугах и ремнях. Первая Броненосная далеко отсюда, к востоку. Девятая Гоплитская[37] — к западу. Двадцать шестая Импийская[38] на запирающих позициях, не могу сказать вам, где именно. Этот лишь пограничные войска. Реши вы пробиваться с боями, они будут в восторге.

Нас двадцать и трое, сказал Томас. Считая Эдмунда.

Матери ваши вполне прекрасны, сказал вождь. Вот те две, светленькая и темноволосая. Весьма прелестны.

Они не матери, сказал Томас.

Вероятно, научиться смогут очень быстро, сказал венед, к большинству материнство приходит само собой.

А будь он чуточку помертвей? спросил Томас, показывая на Мертвого Отца. Оказался б он тогда транспортабельным через страну венедов?

Ну, разумеется, будь он нарезан и приготовлен, это всему дело придало бы совершенно другую личину, сказал вождь. Тогда мы были б уверены.

Дальше, нежели я готов зайти, сказал Томас.

Пойдем вам навстречу, сказал венед, вы только поварйте его денек, и мы предоставим вам свободный проход.

На всем белом свете не найдется достаточно большого котла, сказал Томас. Могу ли предложить вам вот что: Мы оттяпаем ногу и зажарим ее же на угольях как залог нашей добросовестности и знак гарантированной незаразительности.

Ногу? сказал венед.

На миг он задумался.

Этого должно быть достаточно. Но за вами будут пристально наблюдать, ну. Никаких хухр-мухр.

Пристально, как только пожелаете, сказал Томас, но за вонь я ответственности не несу.

Главный венед вернулся к своим людям. Томас распоряжаючись собрать дрова для громадного костра.

Что это? спросил Мертвый Отец. Что это еще?

Небольшая живая картина, сказал Томас, у тебя лучшая роль, приляг, закрой глаза, вой по команде, а после держись жестко, как доска.

Почему?

Не почемучкай мне никаких почему, сказал Томас, быстро, ляг.

Мертвый Отец лег на дорогу, во всю свою огромную длину.

Тревога Эммы, Джули, Эдмунда, Александра, Сэма.

Люди возвращаются с громадными вязанками дров.

Томас выхватил меч и приблизился к левой ноге, ноге механической, не человечьей. Принялся тяпать.

11

Дорога. Караван. Люди делают снимки каравана маленькими вилорогими камерами. Вспышки света.

У меня нога черная, сказал Мертвый Отец.

Но исправная, сказал Томас, поздравь себя.

Ты разделал меня очень аккуратно, сказал Мертвый Отец. Это я признаю.

О, то был шикарный костер, сказал Томас, весьма убедительный.

Венедская страна ухабиста донельзя, сказал Мертвый Отец. Я рад, что мы ее миновали.

Кишкотрясная дорога, согласился Томас.

Тем, кто отцы самим себе, чего-то не хватает, сказал Мертвый Отец. Отцов, если точнее.

Отцовство как подструктура войны всех со всеми, сказал Томас, мы бы могли это обсудить.

Мне есть что об этом сказать, сказала Джули.

Мне тоже, сказала Эмма, ибо я ничего об этом не знаю и тем самым беспредпосылочна.

Состояние благодати, в философском смысле, заметил Мертвый Отец.

Джули начала.

Отец есть мамоеб, сказала она.

По определению, сказал Томас.

Влагалище, сказала она, не то, куда влагают.

Согласны, сказал Томас, это мы слыхали.

Перемещаясь к северу, обнаруживаем пуговку.

Кивки понимания.

Ну а месить пуговку ни к чему хорошему не приведет. Это не кнопка вызова лифта, это не дверной звонок. Пуговку не следует месить. Ее следует...

Она умолкла, подыскивая слово.

Праздновать, предположил Томас.

Украшать, предположила Эмма.

Никаких замесов! яростно сказала Джули.

Кивки согласия.

Фаллос, продолжала она, для этой цели почти бесполезен. Никогда не следует применять кегли. Потоки голубой крови...

Какое отношение это имеет к отцовству? спросил Мертвый Отец.

Я говорю о том, о чем желаю говорить, сказала Джули, мы отвлеклись.

И верно.

Ебаная мама несет, сказала Джули. Помет ее после мучений, описывать кои я не стану, помечается. Затем начинается диалог. С этим говорит отец. «Это» в пароксизме непонимания. «Это» кружится будто в центрифуге. Ища, к чему бы привязаться. Как лодка в шторм. А что есть? Отец.

Где же мать? спросила Эмма.

Мать не располагает сваевидным свойством отца. Она, скорее, как сажа.

Сажа?

Вездесущее присутствие, распределенное неброскими черными частичками по всему, сказала Джули.

Свая и сажа, сказал Мертвый Отец. Ну и угрюмый же у тебя взгляд на вещи.

А где я его нахваталась? Для того чтобы ум мой сформулировал сии формулировки, не должны ли они основываться где-то во внешней действительности? Не просто ли я праздно...

Ты собираешься заплакать? спросил Мертвый Отец.

Нет, сказала Джули, я никогда не плачу. Кроме тех случаев, когда осознаю, что натворила.

Кто выступит за отца? спросил Мертвый Отец. Кто Бога ради...

Семейная ячейка производит зомби, психотиков и извращенцев, сказал Томас. Сверх меры того, что необходимо.

Восемнадцать процентов при последней переписи, добавила Джули.

Я не утверждаю, что в этом ты виноват, сказал он Мертвому Отцу.

Примером мог бы служить Эдмунд, предположила Эмма. Хоть и очаровашка.

Это вряд ли, сказал Томас, он же алкаш, больше ничего.

Что он сейчас делает?

Томас посмотрел вверх по дороге.

Сосет из фляжки своей, сказал он, я уже их три штуки зашвырнул в кусты, а он всегда еще себе достает.

Проведи шмон, предложил Мертвый Отец. Всем встать у коек и открыть тумбочки.

Я б не стал, сказал Томас.

Пятидесятилетние мальчишки, сказала Джули, вот еще что.

Ты меня винишь? спросил Мертвый Отец.

Они существуют, сказала Джули, щерятся в деловых своих костюмах и панталончиках. И кедах.

Какова причина? спросил Мертвый Отец.

Он и впрямь хочет услышать ответ? спросил Томас. Нет. Не думаю. Будь я им, я б не захотел слышать ответ.

Они мальчишки потому, что не желают становиться старыми пердунами, сказала Джули. В этом обществе со старпером не носятся.

Или со старым серуном, сказал Томас, вот еще чем они не желают становиться.

Подобные речи не очень льстят, сказал Мертвый Отец. Человеку в определенном возрасте.

Сковырнуться со сцены для них анафема, сказала Джули, им хочется ластиться к новым женщинам и в девяносто.

А что тут такого? спросил Мертвый Отец. По мне так вполне разумно.

Женщины возражают, сказала она. Яростно.

Эмма вглядывалась в даль дороги.

Эдмунд рухнул грызлом ниц прямо на проезжей части, сказала она.

Томас трусцой подбежал туда, где прочие подымали Эдмунда. Вернулся он, держа серебряную фляжку.

Что в ней? спросила Джули.

Томас накренил фляжку.

Анисовка, сказал он, или что-то сладкое.

И более того, сказала Джули Мертвому Отцу, это не подобает. Уродство. Гадко смотрится, вот как это можно было бы выразить.

Мертвый Отец соскользнул с троса и ринулся дальше по дороге.

Он опять за старое, сказала Эмма. Красить пол кровью. Нет, сказал Томас. А вот и нет.

Томас догнал Мертвого Отца двумя скачками.

Ваш меч, сударь.

Мой меч?

Сдай свой меч. Муштабель свой.

Ты настроен карающе, сказал Мертвый Отец. Опять. Люди смотрят. Джули и Эмма смотрят.

Меч, сказал Томас.

Ты просишь меня отказаться от меча?

Прошу.

Тогда я стану обезмечен. Подумай, что это значит.

Подумал. Долго и прилежно.

Должно ли?

Должно.

Мертвый Отец обезножил свой меч и вперился в него.

Старина Поток-Мук! Соратник прекраснейших моих часов!

Он вперился в Томаса.

Томас протянувши руку.

Меч он сдал.

12

Мертвый Отец ковыляя дальше, на конце своего троса. Его длинные златые одеянья. Его длинные седые власы по плечо. Его широкое и благородное чело.

До ужаса тих, сказала Джули.

Кроток, как почтарь, согласился Томас, он старается быть хорошим.

Ему труднее, чем тебе иль мне, он к такому не привык.

Я никогда не был хорош, пока не достиг совершеннолетия, сказал Томас. И даже тогда...

Я вот никогда себе таким миленькую головку не забивала, сказала Джули. Иногда я поступала правильно, а иногда неправильно. В трудных случаях зажмуривалась и прыгала. Ого-го сколько прыжков.

Однако же в те мгновенья, с какими связаны чувства...

Я иду поперек им, сказала она. Моим чувствам. Метод предельной надежности, усвоенный от кармелиток.

Я иду за своими чувствами, сказал Томас, когда могу их отыскать.

Он очень молчалив.

Даже не пикнет вот уж сколько миль.

Быть может, смекнул?

Выше нос, сказал Томас, и реши, что нет. Это существенно.

Гримаска у Джули.

Жгучее клеймо мирского зла. Кто это сказал? Оставлено им здесь, мне кажется, это клеймо мирского зла[39].

Тут меня запирает, если я и знал когда-то, сказал Томас.

Джули откусила от жвачки бханга.

И люди, сказал Томас. Там некая возможность смуты.

Чепуха. Людям будет сообразно возмещено красными, синими и серебряными прядями, что мы вплели в серую тушь их жизней. За людей не беспокойся. Они же всего-навсего люди — трактор проделал бы это не хуже.

Пострадала бы композиция, сказал Томас. Подумай только: Вон там — девятнадцать, Матерые Старики, тянут за трос. Линия самого троса, тугая, угловая, бегущая оттель досель. Наконец, влекомый объект: Отец, в его величье. Его грандиозности. Трактор был бы tres insipide[40].

Жеванье бханга (уклончиво).

Еще не достигши совершеннолетия, спросил Томас, чем ты занималась?

Кознями, в основном. Строила козни день и ночь, к достиженью целей. Однажды утром я проснулась сердитой и осталась сердитой на много лет — таково было мое отрочество. Злость и козни. Как выбраться наружу. Как заполучить Люшеса. Как заполучить Марка. Как увернуться от Фреда. Как захватить власть. Такое вот. И очень много ухода-за-телом. Оно было юно. Оно было прекрасно. Оно заслуживало ухода.

Есть прекрасно, сказал Томас. Оно и есть прекрасно, возлюбленная.

Спасибо, сказала она. Мужчин было много, я не отрицаю, то были мотыльки на пламя. Я пыталась их любить. Чертовски трудно. У себя в высоком окне я держала гарпунную пушку. Вела их, пока они двигались по улице, в своем смехотворном достоинстве. Никогда не стреляла, хотя могла бы, пушка действовала. Хватало и того, что они у меня на прицеле. Палец мой на спуске, всегда готов нажать, но никогда не вполне. Напряженье изысканнейшего сорта.

Я думал, это обжедар[41], сказал Томас.

Джули улыбнулась.

Часто, когда я была юна, о прошлом годе, я выходила к воде. Та говорила мне обо мне. Ко мне приходили образы — от воды. Картинки. Привольные зеленые лужайки. Огромный дом с колоннами, но лужайки так привольны, что дом видится лишь смутно — оттуда, где мы стоим. На мне длинная юбка до земли, в обществе прочих. Я остроумна. Они смеются. Кроме того, я умна. Они размышляют. Жесты бесконечного изящества. Они ценят. Финала ради я спасаю жизнь. Прыгаю в воду, вся одетая, и, схвативши тонущего за волосы или используя перехват через грудь, выволакиваю глупенького ублюдка на берег. Приходится разок двинуть ему в грызло, чтобы прекратить его дикие панические биенья. Вытаскиваю его на старый трухлявый причал и там, он навзничь, я неистовствуя, применяю искусственное дыхание. Шаг назад, говорю я толпе, шаг назад. Глаза ошалелого существа открыты — нет, опять закрываются — нет, опять открыты. Кто-то набрасывает одеяло на мои влажные, блестящие белым, невероятно прекрасные плечи. Я выхватываю гармонику и выдаю им два быстрых припева «Рэгтайма красного черта»[42]. Овация, все встают. Торжество совершенно.

Ты упустила Альберта Швайцера[43], сказал Томас.

Его трудно присобачить, сказала Джули, но он там есть.

В тот миг Мертвый Отец подошел к Тому, держа коробочку.

Подарок, сказал он, тебе.

Спасибо, сказал Томас, что это?

Открой, сказал Мертвый Отец. Открой коробочку.

Томас открыл коробочку и обнаружил в ней нож.

Спасибо, сказал он, зачем он?

Применяй его, сказал Мертвый Отец. Режь что-нибудь. Отрежь что-нибудь.

Я поторопился сказать, сказал Томас, он еще не примирился.

Я никогда не примирюсь, сказал Мертвый Отец, никогда. Когда я оскорблен, я присуждаю наказание. Наказание — нечто, в чем я хорош. У меня бывали отличные. Для любого, кто осмеливается на безделицу. В первый день бездельника хорошенько обматывают крепкими шнурами и подвешивают вверх тормашками с флагштока на высоте двенадцати этажей. На второй день бездельника переворачивают правильным концом кверху и перевешивают на том же шесте, дабы спустить кровь от головы и подготовить его к третьему дню. На третий день бездельника разворачивают, и его обслуживает лицензированный доктор стоматологии, который изымает у него зубы через один из верхнего ряда и зубы через другой из нижнего, извлеченье это рассогласовано согласно представленному чертежу. На четвертый день бездельнику дают вкушать твердые штуки. На пятый день бездельника утешают мягкими тонкими одеяньями, графинами и заботами податливых женщин, дабы потрясенье шестого дня оказалось суровей. На шестой день бездельник заточается в маленькой комнатке наедине с музыкой Карлхайнца Штокхаузена[44]. На седьмой день бездельник стрекается крапивою. На восьмой день бездельник нагишом запускается по тысячефутовому бритвенному лезвию под музыку Карлхайнца Штокхаузена. На девятый день бездельник сшивается воедино детьми. На десятый день бездельник заточается в маленькой комнатке наедине с трудами Тейяра де Шардена[45] и произведениями Карлхайнца Штокхаузена. На одиннадцатый день швы бездельника снимаются детьми в перчатках ловцов на правой и левой руках. На двенадцатый день...

Приношу извинения за то, что утверждала, будто ты поддерживаешь мифы, сказала Томасу Джули. Я начинаю приходить к твоему мнению.

13

Гора. Собор. Каменные ступени. Музыка. Глядючи вниз. Окна, проемы. Ряды сидящих людей. Алтари, огни, пение. Яйцевидные проемы, как сиденья, открывающиеся в пустоту. Обрыв. Облака. Соскальзывая на сиденье. Томас соскальзывая с сиденья. К пустоте. Упри ногу в край. Откинься назад, зацепившись плечами за отверстие. Снаружи гуляючи по участку. Цветы синие с каемкой белого. Мертвый Отец гуляючи. Джули гуляючи. Прочие гуляючи. Эдмунд гуляючи. Музыка, «Kyrie»[46]. Край. Паденье. Каменные ступени. Мандрилы вперяясь. Фотографы и повара. Томас сидючи на покатом сиденье. Соскальзывая к краю. Упирает ногу во внешнюю стену, коя содрогается. Цепляется плечом за внутреннюю стену и хватается левою рукою. Снаружи гуляючи. Джули беседуя с Мертвым Отцом. Мертвый Отец улыбаясь. Люди сидючи на каменных скамьях. Церковный гимн. Под балдахином. Златые кадила качаясь влево вправо влево вправо. Высокий старик в златой митре. Псаломщики. Кольца с аметистами. Край. Заглядывая за край. Отвесные стены. Облака. Томас соскальзывая с сиденья. Упирает правую ногу во внешнюю стену. Лоскутное одеяло либо байковое соскальзывая к краю. Плечо зацепленное за внутреннюю стену. Стена содрогаючись. Альков сработанный как яйцо. Лоскутное одеяло соскальзывая к краю. Пенье. Гора. Комплект каменных ступеней. Собор. Бронзовые двери искусно отделаны сценами. Ряд гренадеров в киверах. Коленопреклонены. Нутро яйца. Крашеный кирпич, белый, изгибистый. Коврик либо лоскутное одеяло синего и красного соскальзывая к краю. В соборных стенах. Окна над самым краем. Dies irae, dies ilia[47]. Мертвый Отец сидючи в соборных садах. Джули сидючи у ног его. Голова Мертвого Отца запрокинута супротив стены. Джули рисуя набросок. Эдмунд стоючи подле края. Эдмунд вкушая. Люди взбираясь по каменным ступеням парами. Стоя подле края. Бронзовые двери открываясь. Исповедальни рядами. Гренадеры. Псаломщики двое-по-двое под красным балдахином. Семинаристы следом, чрез двери. Изгибистый белокрашеный кирпич, но камень шатается, несколько их. Давленье на правый край, кой содрогается. Хватаясь за внутренний край. Стараясь вклинить плечо супротив задней стены, но коврик соскальзывает к краю. Эротическое и религиозное переживание. Томас прогуливаючись по садам. Голова Мертвого Отца запрокинута супротив соборных стен. Джули рисуя. Соскальзывая. Рисуя. Соскальзывая.

Тут можно упасть, сказала Джули.

Я это чувствую, сказал Томас.

Весьма возможно упасть, сказала она, у меня падучее ощущенье.

Ты боишься, возлюбленная? спросил Томас.

Он воткнул меч свой в землю и обхватил ее рукою. Руки округ мя, сказала она, вот что мне нравится. Всегда руки для обхвата тя, всегда и повсюду, сказал Томас.

Подыми повыше мне под груди, чтобы донья грудей могли опереться на вершки рук, сказала Джули.

Только не при мне, сказал Мертвый Отец.

Вершки бурых рук, сказала Джули.

Белки доньев грудей, сказал Томас.

Они расцепились.

Тот всадник еще следует? спросила Эмма.

Еще следует, сказал Томас. Еще.

Джули переместилась к Эмме.

Значит, постель у тебя отобрали.

Да.

Некая мясницкость не неуместная.

Ты позволишь ему взглянуть?

Трудно сказать. Господствующий темп нашей национальной жизни.

Ввергает тебя в безвыходные ситуации.

Немного на трехколесном велике по вечерам, ну. Проводил время, увлажняя попы женщин.

Юность выходит вперед, у юности час ее славы.

Как фотография фотографии.

Вероятно, нам следовало сказать свое слово раньше. Серый день, серый день.

Я болела, нескончаемая череда неприятных снов. Будь благодарна, если сможешь выделить время меня повидать.

Ужасный соблазн что меня одолевал теперь будет понят.

Где бродит бизон.

Я хорошенько натерлась маслом и при себе имела большую флягу виски.

Надо быть немножко жестче.

Показалось я слышала собачий лай.

В глухомани вдали от сердца.

Крохотные посеребренные волоски которые я считала только своими.

Дама всегда так делает.

Рассказала им как Ленин явился ей во сне.

Это ты так считаешь.

Две дюжины белых роз в сопровожденье его карточки. Я читала об этом в «Corriere della Serra»[48].

Так давно это было, было так давно.

Вольна уйти в любой миг.

Где тут в округе можно раздобыть baiser[49]?

Посещая, отбывая, прибывая, пренебрегая.

С надеждой что это застанет тебя в благоприятный миг.

Рыбья чешуя, макулатура.

По Дюймовочке по смертенюшке.

Не грустно или серьезно.

Распрочертовская то была штука.

Что?

Распрочертовская то была штука.

Что?

Старая датская поговорка.

Что?

Повторенье есть реальность.

Я читала об этом. В «Politikken»[50].

Озабоченность, кою посторонний вынужден выказывать к доступному взаимодействию, выходит за рамки учтивого невнимания к вопросу, как и когда он может задействовать себя для официального участия.

Я об этом читала. В книге.

Да. У Эрвинга[51].

Да. Вспорю тебе нос.

Множество твоих любезностей и особая услуга.

Он ест своих детей говорят.

Можно и так взглянуть.

Показалось я слышала собачий лай.

Радостно и без радости.

Буржуазная пресса болтала.

Лица?

Да лица.

Что?

Лица.

Что-то про лица.

Всегда очень интересовали лица.

Я этим не увлекаюсь.

На веки вечные вечные вечные.

Также возможно быть чертовой дурой.

Я этим не увлекаюсь.

Не виню тебя меня воспитали в вере.

Что?

Меня воспитали в вере.

Что?

Так давно было, так давно.

Посещая, удаляясь.

Пьяница он. Который? Все они. Этому должна быть причина.

Ты пробовала кого-нибудь другого?

Иди по следу ночью.

Что?

Правь по звездам.

Крайне заинтересована в этой должности.

Сделай чтоб ухо горело у него.

Забей мозг ему озорством.

Этому должна быть причина.

Чары ее позволили ей всмотреться пристальней. Рада это слышать.

Этот идиот вел совершенно беспорядочную жизнь. Жаль это слышать.

Весь в сливочном масле.

Шоколадном масле?

Да в шоколадном масле.

Это позыв исповедоваться.

Я об этом слыхала.

Это за бухтою закат.

Это карандашные стружки по ветру.

Пробовала покрепче ухватиться.

Двину тебе в репу.

Я сама о себе могу позаботиться.

Нет не можешь.

Завтра всегда будет другая возможность.

Нет не будет.

Хочу стать лучше но похоже делаюсь хуже.

Это ты так считаешь.

Творится постоянное воспоминанье.

Можно и так на это посмотреть.

Все это зависит.

Это я слыхала.

Дабы не приходилось испражняться, будучи доступной другим для беседы.

Это я могу понять.

Давай теперь кратко обозрим разновидности оного. Прождала весь день.

Она была пошла.

Правда?

Очень пошла.

Правда?

Да весьма пошла. Пошла донельзя.

Неужели?

Пошлее некуда. Совершенно последовательно пошла.

Я удивлена. Я не знала.

Пошлейшая. Повсюду пошлость.

Счастлива что выпала возможность провести с тобой это время.

Так блядь пошла в голове не умещается.

Это красные паруса на закате[52].

Это луны над Майами[53].

Я вообще-то не имела этого в виду.

Я была не права это я сейчас понимаю не права. Тебя воспитали в вере?

Нет.

Тебя не воспитали в вере?

Да в смысле воспитали но меня выперли.

Повсюду пошлость.

Подмигнуть есть классический прием установления. Это правда.

Я поблагодарила крупную черную женщину и удалилась.

Держась крепко.

Верно. Крепко держась.

Годы не оставшиеся неотмеченными отвратительными потугами.

Я помню.

Дикие и вольные и.

Молись Св. Иуде. И Ганеше[54].

Я честно не имела этого в виду честно.

Тебя воспитали в вере?

Меня воспитали отчасти в вере а отчасти вне веры.

Каково тебе было?

Мерзко.

Было мерзко?

Да мерзко. Мерзко мерзко мерзко.

Воспитываться в вере было мерзко?

Я же так и сказала ты туга на ухо что ли?

Думаю прелюдия самая интересная часть.

Да прелюдия самая интересная часть.

Некоторым людям нравится консуммация.

Это я слыхала. Но по моему мнению прелюдия самая интересная часть. Она интереснее.

Вообще-то много об этом не задумывалась я учила английский.

Некоторым нравится покончить с этим к черту.

Да это я слыхала.

Оно по большей части интересно если тебя оно интересует.

Это я слыхала. Должно быть ты учила анатомию.

In extenso[55].

14

Александр, Сэм и Эдмунд. Прося позволения обратиться.

Разумеется, сказал Томас. В чем дело?

Тут это, сударь, сказал Александр, кое-кто из парней подумал.

Так? О чем же они подумали?

Тут это, сударь, сказал Александр, у людей меланхолия.

Ох батюшки, сказал Томас. Которая?

Так это, сударь, я б сказал хандра. Меньше дуются, чем куксятся.

Каковы симптомы?

Головная боль, головокруженье, пенье в ушах, часто просыпаются, остановка взгляда, красные глаза, лихорадочный румянец, твердый живот, краткая и резкая отрыжка, сухотка мозга и боль в левом боку. Не у каждого все симптомы. У большинства по два. Кое у кого три. У одного четыре.

У меня, сказал Эдмунд.

Я разве не удвоил пайку рома? спросил Томас.

Удвоили, сударь, как есть удвоили, и мы благодарны. Вот только...

Ну так в чем же закавыка?

Так это, сударь, я как раз и приступаю. Вопрос, сказал Александр, этический.

Ох батюшки. Местный или общий?

Так это, сударь, у нас такое чувство, что нам, может, не стоит делать то, что мы делаем. У нас такое чувство, что это скотомизация, можно сказать.

Что это что?

Помрачение истины.

Какой истины и как помрачается?

Так это, сударь, сказал Александр, поглядите вот как. Вот оно в чем: Раз блаародного Отче всего тянут- потянут такие как мы по ухабам да колдобиям и он весь такой покоцанный да бедная нога яго колчая вся болезная и яго блаародная аура вся взбаламутилась а июнь месяц скверный для новых свершений и скверный для свершений старых коль верить звездным картиям и тому подобьему, мы то есть иначе сказать нам людям слабо помстилось чучьем что может лучше всего будет не иттить в исчисленьи блаародного Отце кой как есть луновес окоем небес старый майстер бей-оконь покой мелкий гайквадеец инкаёнок ханьский сын низам етный суйгун ниццеприятный главнейший штатгальтер воевода и наи-вали[56], Бытность эта, реку я, бытуя Бытностью наивысочайшагоантропоцентриктракторнаго интереса, а равно как и тем от кого зернь прет из прекрасных зеленей- полей и томуподобия и прочая, так он мабудь третирится и лез-мажестится[57] нами бедными телепнями на многих метриях твердосырных дней тудой-сюдой но даже и у телепня мозги найдутся покумекать и кумекаем мы вон чего — к чему оно все? с какой целью? правы ли мы? левы ли мы? заслуживаем ли мы порицания? до какой степени? будет ли потом суд? официальное следствие? обвинительный процесс? белая книга[58]? вы ему сообщили? если вы ему сообщили, что вы ему сообщили? сколько в этом вины, если тут есть вина, — наша? десять процентов? двадцать процентов? больше этого показателя? и копаясь у себя в сердцах, как мы это делаем каждое утро и вечер, а также посреди дня после обеда и мытья посуды, мы кумекаем — кудой? пошто? можно ль пошатнуть совесть? право ли наше дело? и со всею любовью и уваженьем, что мы питаем к вам, Томас-Гордо-Стоящий, и вашей мудрости, кою мы ни на миг не отрицаем, и сердцу вашему — Если выразить в краткой форме, мы сумлеваемся.

Уместный случай. Томас подымаючись.

Хороши ваши вопросы, сказал он. Ваша озабоченность вполне обоснована. Могу, мне думается, лучше всего ответить на сие анекдотом. Вы знакомы, понимаю я, с тем разом, когда Мартин Лютер предпринял попытку склонить Франца Йозефа Гайдна на свою сторону. Позвонил он Гайдну по телефону и сказал: «Йо, ты лучший. Я хочу, чтоб ты для нас сочинил пьеску». И Гайдн ему просто ответил: «Дудки, Марти. Дудки».

Ты перепутал все столетия, и там не должно быть никакого телефона, да и вообще я смысла не улавливаю, сказал Эдмунд.

Вот видишь! воскликнул Томас. В том-то и дело! Все не так просто. Всегда возможна ошибка, даже с наилучшими намерениями на свете. Люди совершают ошибки. Что-то делается неправильно. А правильное не делается. Есть случаи, когда все неясно. Ты должен уметь терпеливо переносить тревожность. Поступать иначе — это сбегать с корабля, в смысле этики.

Терпеть не могу тревожность, сказал Эдмунд. Он извлек фляжку и накренил ее.

Отведаешь? спросил он Томаса.

Что там?

Разбавитель для краски и немного гренадина.

Я пас, спасибо, сказал Томас.

Вы не разрешили нашу дилемму, сказал Александр. Не могли б вы предоставить нам заявления о целях, сколь угодно притянутых за уши или недостижимых... Что-нибудь такое, с чем мы бы могли вернуться к парням.

Мы помогаем ему в лихую годину, сказал Томас, вот так вот это можно выразить.

Затем его поразило, словно бы мыслью.

Это, можно сказать, репетиция.

15

Мертвый Отец беседуя с Эммой. Розовые марева раннего утра. Видны неудачи растительности, выкорчеванные сумах, ирис, флокс. Подале смутные низкие холмы. Мертвый Отец в своих златых одеждах. Эмма в зеленых камуфляжных штанах, зеленой камуфляжной гимнастерке.

Сегодня утром смотришься очень красиво, сказал Мертвый Отец.

О вот как, сказала Эмма.

Ты очень пригожая женщина, сказал Мертвый Отец. Нет-нет, сказала Эмма, просто обыкновенная. Просто обычная женщина. Некто из тысяч.

Отнюдь, отнюдь. Я же многих в своей жизни повидал. Да, сказала Эмма, я верю.

Ослепительные были красотки. Необычайные среди них дамы. Я могу отличить, сдается мне, обычное от не такового. Ты — sui generis[59], можно сказать.

Это вряд ли, сказала Эмма. Просто еще один плоский морской еж на пляже.

Нет нет нет, сказал Мертвый Отец, поистине вполне замечательна. Перси, к примеру.

Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их адекватными.

Адекватными! Ну и словцо. Да я ничего им подобного не видел за двадцать лет.

Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их сносными.

Я бы сравнил их с таковыми у Афродиты Киренской[60], если б ты соблаговолила снять гимнастерку, дабы я мог рассмотреть их получше.

Нет, сказала Эмма, не думаю, что это будет правильно. Тебе придется удовольствоваться грубой приблизительной оценкой экстерьера. Трюк с блузкой — это к Джули.

Перси я помню, сказал Мертвый Отец. Может, и получше перси, чем у тебя. Может, и похуже перси, чем у тебя. Хотя все они прекрасны, перси, все прекрасны, каждая по-своему, глупо говорить о «лучшей» или «худшей», это как яблоки с апельсинами сравнивать, вот честно.

Что это за бюст ты помнишь?

Та дама была юристом. Предстала предо мною в одном деле. Я председательствовал. Дело касалось гомосексуального адмирала, которого поймали на оприходовании черной банды. Целой черной банды. Прямо там, в машинном отделении, средь пара и тавота. Некий намек на принуждение. Некий намек на злоупотребление командной должностью. И прочая, и прочая. Она представляла адмирала, в мантии своей. Мантию я заметил. Что-то весьма чувственное было в мантии. Меня заворожило, я взгляда от нее оторвать не мог. Есть там определенная линия, бюст под мантией, не могу его описать. Голова от него кругом. Она аргументировала судебный прецедент весьма способно, вероятно — самая дотошно обоснованная записка по делу, что мне доводилось читать. Сторона правительства, напротив, подготовилась весьма небрежно. Я решил в ее пользу. Строго на основании достоинств. Достоинства громоздились на достоинства. После — бренди вместе у меня при закрытых дверях. Она сказала, что я не так страшен, каким меня малюют. Я сказал, О да, я таков. Мы вместе провели неделю на острове Ахура. В «Пчеле и чертополохе», если память не изменяет. Несравненно. Научила меня многому в юриспруденции, еще как, а я-то думал, что уже знаю все. Клодиа. Вышла замуж за затяжного парашютиста, если верно помню. Из тех, кто падает из самолетов и летит тысячи и тысячи футов, ожидая, когда раскроется зонтик. Тот наконец не раскрылся. В среду, насколько мне помнится. Я назначил ее на судейство, и за превосходство, превышающее вероятное, ее дважды отмечала Адвокатская коллегия. Такова была Клодиа.

А бюст? Что с ним сталось?

Прирастал мудростью и красою, по-прежнему трепетал убежденьем, будто мир можно сделать справедливым, я бы предположил. Если оглянуться, одно из лучших моих назначений.

Суетливость Эммы. Оправление гимнастерки и проч. Поддергивание штанов. Нервическая игра пальцев у горла.

Я стар, сказал Мертвый Отец, стар, стар, стар. Потому-то ты и не хочешь показать мне, что у тебя под гимнастеркой.

Не в этом дело, сказала Эмма. Затем передумала.

А в этом, сказала она.

Что со мною не так! возопил Мертвый Отец. С тобою я себя чувствую Венским конгрессом[61]!

Ерунда, сказала Эмма, беря его за руку. Ты ничем не хуже прежнего. Или почти так же хорош, как и раньше.

Тогда пойдем со мною в постель, и я нашепчу тайн тебе на ушко. Могучих тайн.

Да, сказала Эмма, тайны, это почти лучше всего — тайны. А лучше всего, по моему мнению, — это мебель покупать. Выбирать полотенца. Нержавейку. Коврик. Растение в горшке. Подушку для спальни. Предмет искусства. Консервную открывашку.

Эмма принимается за слезотечение (всерьез).

Открывашку, сказала она, и дуршлаг.

Почему ты рыдаешь? спросил Мертвый Отец.

Я подумала о салатах, сказала она сквозь слезы. Салат за салатом. У меня салаты выходят чудесные.

Не плачь, пожалуйста.

У меня так хорошо получаются салаты, сказала она.

В этом я просто уверен.

Только импортное свежее итальянское оливковое масло первого отжима. Грибы ломтиками и органические или вневедомственные помидоры, из одного местечка, которое я знаю. И побеги, побеги того и побеги сего. Коксом, или, как некоторые его называют, снежком, присыпать сверху вместе с солью, перцем, петрушкой, домашней горчицей...

Пойдем в постель, дорогая салатоглавка. Пойдем со мною в постель.

Нет, не пойду, сказала Эмма. Прости за такие слова, но ты, ты, ты слишком стар.

Мертвый Отец рухнул наземь и принялся жевать грязь дорожную.

Не делай так, дорогой друг, сказала Эмма, пощипывая его за лопатки. Не поможет.

16

Все готовы к большим танцам?

Как можно устраивать танцы всего с двумя женщинами?

Женщинам просто придется танцевать в два раза сильнее.

Эдмунд претендует на первый танец.

Нет, он для Мертвого Отца.

Счастье Мертвого Отца.

Мертвый Отец и Джули танцуя.

Эдмунд и Эмма танцуя.

Томас исполняя на казу. Александр на флейте. Сэм на банджо.

Исполняется «Иммиграционный вальс».

Свет от костров.

Этот всадник все еще едет за нами?

Да, все еще.

Ты очень хорошо танцуешь.

Да, я и впрямь очень хорошо танцую. Ты танцуешь довольно неплохо.

Спасибо. Трудновато танцевать с такой ногой.

Нет, правда, я в том смысле, что все очень гладко, с учетом, но, если по правде, я действительно думаю, что это ужасный танец.

Почему?

Тут никого нет.

Я же тут.

Да, ты тут, но больше-то никого, никого нового.

Тебе хочется кого-нибудь нового?

Мне всегда хочется кого-нибудь нового.

Что хорошего в ком-нибудь новом?

Он нов. Новизна.

Как-то оскорбительно это для тех из нас, кто не нов. Крутись-ка.

Почему ты все время озираешься?

Ищу кого-нибудь нового.

Кто рассылал приглашения?

Кто нанимал оркестр?

Кто выставлял шампанское?

Кто развешивал гофрированную бумагу?

Кто зажигал костры?

Вот бы они сыграли что-нибудь другое.

Что ты хочешь услышать?

Что-нибудь новое.

Что угодно новое?

Что угодно новое.

Как насчет «Подмосковных вечеров»?

Это не новое.

Я знаю, но красивенько.

Не могу под нее танцевать, слишком медленно. Какая-то ты привередливая.

Какая-то я привередливая.

Что?

Я какая-то привередливая. Это мне известно. Расскажи что-нибудь новенькое.

Я не знаю ничего новенького.

Это я знаю.

Что?

Что это там за люди?

Не знаю, может, всадник, который следует за нами, и кто-то из его друзей. Вероятно, слетелись на музыку.

А вот и нет, они новенькие. Всадник, что следует за нами, не новенький.

Какие-то они темные и мохнатые.

Да, вот гляжу пристальней — и они обезьяны.

Да, я вижу, о чем ты, они и впрямь, похоже, обезьяны. Раз два три четыре пять обезьян.

Да, они притопывают ногами в такт музыке.

Что за мелодия?

Это «Стомп кислой яблони». Мне она всегда нравилась. Мне тоже, вот только одно с ней не то — она не нова, думаешь, они хотят потанцевать?

Что?

Думаешь, потанцевать они хотят, обезьяны?

Пригласи их, правда, они, может, будут слишком крепко держаться.

Мне б хотелось рискнуть. Они новые.

Может, они сокрушат тебя всмятку своими невероятно могучими лапами.

Это будет новость.

Вероятно, от них ужасно воняет.

Это тоже новиночка, устала я от всех вас, сладкодухих.

Что это за музыка?

Это «Карбидно-кремниевый вальс».

Мне всегда вальсы нравились. Помню...

Смотри, а она не испугалась обезьян, пригласила одну танцевать.

Он неплохо танцует, для обезьяны-то.

Кто вообще придумал эти танцы устраивать?

То был Танцевальный комитет.

Ну, однообразие-то, полагаю, нарушает.

Да, я полагаю, так и есть, в каком-то смысле.

Думаю, некоторые — самцы, а некоторые — самки, поменьше — самки, вероятно.

Да, они слегка изящнее самцов.

Я с одной потанцую.

Оставишь меня тут, посередь танцпола?

Будет в новинку.

Да, в новинку-то оно будет, но я думаю, это как- то оскорбительно — танцевать с человеком, а потом оставлять этого человека в одиночестве посреди танцпола, уходить и танцевать с обезьяной.

Можешь абонировать танец после этого, я запишу твое имя себе на танцевальную карточку.

Я не очень-то желаю танцевать с кем-то после того, как этот кто-то танцевал с обезьяной.

Ты вообще разговаривать умеешь?

(Молчание.)

Вообще никак?

(Молчание.)

Это новость.

(Молчание.)

Вы обезьяны живете тут в густом подлеске и ходите взад-вперед среди деревьев выискивая фрукты и овощи?

(Молчание.)

Ну вы точно умелые танцоры вот только быть может держишь ты меня немножечко слишком туго.

(Молчание.)

Спасибо так лучше полагаю нет смысла спрашивать как тебя зовут ничего если я буду звать тебя Гектор?

(Молчание.)

А кто-нибудь из этих самок твоя жена или подружка в смысле вы много по вечерам танцуете друг с дружкой или по особым случаям во время фестиваля Гектор вероятно у этого будут последствия мужчины такого не любят я вижу не хочешь ли тарелку курицы или чего-нибудь о я забыла ты не мясоед и вероятно неправильно с моей стороны будет тебя таким увлекать но там есть пирожные и штуки всякие и мне кажется «Холодная подмога»[62] или ее эквивалент все так быстро нынче меняет себе имена я не уверена что он по- прежнему называется «Холодной подмогой» может просто виноградный сок и немного чего-то добавлено подстрекнуть чуток ай! не обращай внимания это я виновата ты куда в школу ходил прошу прощенья это был дурацкий вопрос просто когда танцуешь обычно чувствуешь надо бы разговор поддержать а это как-то трудновато когда другой человек ничего не говорит.

(Молчание.)

Ну мне этот танец очень понравился это было ново можно я тебя познакомлю еще с одной участницей нашей экспедиции она тоже хорошо танцует с огоньком ого-го и личность приятная ты удивишься что кое-кто считает ее прелестней меня хоть я про такого сорта вещи высказываться не вправе не так ли ха ха давай подойди-ка сюда на минуточку и я вас познакомлю ох батюшки да она уже танцует что ж не желаешь ли этот танец просто как бы пересидеть ну и хватка, легче, легче, так-то лучше ты и впрямь много чего понимаешь верно же в поразительных количествах с учетом всего ты не простишь меня на минуточку мне нужно в дамскую комнату сходить или в смысле я должна тебя на миг оставить Гектор отпусти мою руку ну же я вернусь и мы еще немного поболтаем честное слово Гектор ну-ка отпусти не будь таким...

Это Эмма.

Эмма, Гектор.

Гектор, Эмма.

Ему нравится танцевать это я тебе могу сказать и не бойся он на самом деле очень мил и вполне нов, новый опыт это я тебе могу пообещать.

Томас приближается и приглашает Джули на танец.

Джули говорит, что она желает танцевать с Томасом.

Я видел как ты танцевала с той обезьяной.

Да я танцевала с той обезьяной его зовут Гектор то есть на самом деле это не его имя думаю я просто его так назвала.

Ты хотела лечь с ним в постель?

Никогда не приходило мне в голову я просто хотела попробовать — только и всего.

Ты уверена что у тебя не завелась фантазия отправиться с ним в постель вы танцевали довольно близко я видел.

Ну он имеет склонность держаться очень крепко я не думаю что это прямо сексуальное мне просто кажется ему нравится держаться за все очень крепко в смысле я думаю он за все так держится. Очень крепко.

Ну мне странно было видеть как ты с ним танцуешь и разговариваешь с ним и всякое такое и вид у тебя уж точно был как будто тебе отлично как встарь.

Ну он очень приятен и мил и поверь мне я на себя такой воз работы взвалила лишь поддерживая беседу тебе ни к чему ревновать ни по какому вообще поводу меня удивляет что ты ревнуешь к обезьяне что это за музыка?

Это «Регистрационный вальс». Он уж точно с банджо умеет управляться.

Да я не знала что он играет на банджо я знала что на гитаре он играет конечно но не знала что и на банджо умеет.

Я даже не знал что у него есть банджо но Сэм его тащил с собой всю дорогу и карманный корнет в придачу ты б его видел в нем всего восемь или девять дюймов длины но из него он извлекает уйму звука они делаются в Варшаве сказал он мне поразительно сколько музыкальных талантов повсюду отыскиваешь почти все немного умеют на чем-нибудь играть.

Да я полагаю Мертвый Отец играет на девяти инструментах он мне как-то говорил что их восемь или девять было но банджо у него точно поет я думаю это хорошая мысль была как считаешь всем похоже хорошо это кто придумал?

Эдмунд. И Эмма.

Что это они сейчас играют?

Это «Проникающий вальс» кажется.

И обезьяны все идут и идут, вламываются к нам, похоже, но мне все равно, от этого ощущение новизны всегда приятно встречать новых людей получать представление о том каковы другие люди новые перспективы так сказать вот бы они только разговаривали чуть ошибку не сделала предложила Гектору салат с курицей вероятно скверная мысль их этим увлекать.

Мертвый Отец выглядит вполне счастливым не так ли чуть ли не милостив можно и чуть не забыть о его стамесках по дереву и всем прочем когда видишь как он сидит да отбивает такт своею механической ногой и делает то что как это у них называется молотьбой я думаю интересно где он этому научился старый ублюдок много всего разного знает в этом ему не откажешь результат полагаю его долгих лет за...

Ай! Прошу прощения вероятно я оплошала не желаешь немного отведать чего-то мне пить хочется погляди только! эта обезьяна только что сшибла Эдмунда наземь вот подымает его снова вот опять его сшибает о Боже нам тут свара не нужна ты уж сходи их разведи может мы б могли организовать хозяйку-в-озере[63] или что-нибудь попробуй выстроить этих обезьян в линию а я наших в линию построю дай-ка погляжу двадцать три минус три играют плюс пять обезьян значит округленно по двенадцать с каждой стороны.

Нам потребуется водящий, сказал Томас, это пусть я, значит, по двенадцать в команде.

Составляются линии. Трио заводит «Титановую польку».

Чти своего партнера, сказал Томас, соберемся в круг, день великий грянет, вгоним в землю, друг[64].

Эмма и Гектор до-си-донят вдоль линий[65].

Я лучше танцев не видала! воскликнула Эмма.

17

Аванпост цивилизации или человеческого жилья. Жилища аккуратными рядами спина к спине к спине к спине. Дети за игрой на крышах.

Где же улицы? спросил Мертвый Отец.

Похоже, здесь их нет, сказала Джули.

Быть может, тоннели в земле?

Или, как знать, они протискиваются между домами, съеживаясь до крохотуль и при этом не забывая поглядывать на ходу в чужие окна.

Это Планирование, сказал Томас, Новый Городок. Чтобы попасть под машину, нужно достичь внешнего обода.

Циркуляция тут не в ходу, сказал зевака. Почему этого человека, этого одно из вас, такого почтенного с виду, тащат? Что он совершил? Почему эти девятнадцать пыхтят и потеют, вцепившись в трос? Почему вы не пыхтите и не потеете, вцепившись в трос? Я не понимаю вашей табели о рангах.

Он отец, сказал Томас.

Жуткая весть, сказал человек, его втаскивать сюда нельзя.

Он утомлен. Мы утомлены. Можем заплатить.

Вам придется его обезмудить и вытереть ноги о коврик, сказал человек, чье лицо несло на себе бородекулы в странных местах вроде губ и центра лба. Вам нужен нож для обезмуживания? Ножницы? Бритва? Резак для бумаги? Осколок стекла? Ножик для писем? Щипчики для ногтей?

Он священный предмет, в некотором смысле, сказал Томас. Хватит тут этой вашей пузырчатой жванины. В какой стороне ночлежка?

Есть две, сказал гражданин. Хорошая и плохая. В плохой лучшие девчонки. В хорошей лучший паштет. В плохой лучшие кровати. В хорошей лучший погреб. В плохой лучшая периодика. В хорошей лучшая охрана. В плохой лучший оркестр. В хорошей лучшие тараканы. В плохой лучшие мартини. В хорошей лучшие кредитки. В плохой лучшее столовое серебро. В хорошей лучшие виды из окна. В плохой лучшее обслуживание в номерах. В хорошей лучшая репутация. В плохой лучший фасад. В хорошей лучшая люстра. В плохой лучший ковер. В хорошей лучшие ванные. В плохой лучший бар. В хорошей лучший «Дан и Брэдстрит»[66]. В плохой лучшие портреты. В хорошей лучшие коридорные. В плохой лучшие растения в горшках. В хорошей лучшие пепельницы. В плохой лучшие улитки. В хорошей лучшие открытки. В плохой лучший завтрак. В хорошей...

Между хорошей и плохой, сказала Джули, выбора, похоже, нет.

Также имеются частные дома, но ни один не крупен или глуп настолько, чтоб попытаться устроить у себя вашу компанию, сказал человек. Вот эта штука у вас испугает детвору до облысения, глянь они на нее хоть глазком.

Он о тебе говорит, сказала Эмма Мертвому Отцу.

Мертвый Отец просиял.

Он говорит, ты детей испугаешь.

Счастье Мертвого Отца.

Его, сказал гражданин, вот его нельзя вводить без охолащивания. Могу вам одолжить «Умелую пилу»[67].

Я бы предпочел без, сказал Мертвый Отец.

Он предпочитает без, сообщил Томас гражданину.

Так черт и распроклятье, сказал гражданин, кто бы это себе иначе вообразил? Однако правило есть правило.

Эдмунд, позвал Томас.

Эдмунд явился.

Не желаешь ли угостить выпивкой или наподобие гражданина этой прекрасной общины? спросил Томас. Можешь за мой счет.

Дрожь счастья мча по Эдмунду с головы до пят (зримо).

Эдмунд и гражданин прочь к пивной рука об руку.

Так, сказал Томас, давайте осмотрим жилье.

Поглядевши на хорошее, они выбрали плохое.

Джули и Томас у себя в номере, сидючи на кровати. Картинка на стене, «Смерть Сигизмура».

Поразительно, до чего крепко держится он за свои яйца, сказала Джули, любопытная это штука, я ее не понимаю.

Я ее понимаю, сказал Томас.

Не знает, когда пора вешать на гвоздик, сказала она, сколько ему лет, по-твоему?

Он утверждает, что сто девять, сказал Томас, но, может, привирает. Может, и недовирает. Я не знаю.

Трое наших людей, я думаю, клоны.

Какие трое?

Трое с рыжими волосами и хромые.

Томас растянулся на кровати.

Что за отвратительная мысль, сказал он.

Как так вышло, что ты вернул ему ногу после того, как оттяпал ее?

Чисто практически. С нею он лучше ковыляет. У нас в виду цель.

У нас она, сказала она, у нас она.

Стук в дверь опочивальни.

Кто там? крикнул голос, из-за двери.

Нам ответить? спросила Джули.

Кто там? снова крикнул голос.

Кто желает знать? заорала Джули.

Оттуда молчание.

Питер, сказал голос наконец.

Мы знаем кого-нибудь по имени Питер?

Я не знаю никого по имени Питер.

Чего ты хочешь, Питер? крикнула она.

Мне нужно оросить растение, крикнул Питер.

Томас огляделся. На туалетном столике сидел кактус. А кактус орошают? спросила Джули.

Впусти его, сказал Томас.

Джули открыла дверь.

Кое-кто знает, что делает, сказал Питер, а кое-кто нет. Он принялся оборачивать кактус влажной марлей. Так-с, худой дылда, сказала Джули, зачем ты здесь? Я слыхал, тут чужаки. У нас чужаки нечасто. Хотел дать вам.

Хотел что нам дать?

Он, похоже, какой-то пентюх, сказал Томас, sotto voce[68].

Книгу, сказал Питер.

О чем эта книга?

У Питера к груди был прижат потрепанный драный распадающийся томик, из которого безостановочно сыпалось крысиное гнездо.

Это наставление, сказал он. Может вам худо-бедно пригодиться. А с другой стороны, может, и нет.

Ты его автор? спросила Джули.

О нет, сказал Питер. Я переводчик.

С какого языка его перевели?

Его перевели с английского, сказал он, на английский. Должно быть, ты учил английский.

Да, я и впрямь учил английский.

Длинное? спросил Томас, глядя на тонкую книжицу.

Не длинное, сказал Питер, и в то же время — слишком длинное.

Затем, яростно:

Вы знаете, сколько платят переводчикам?

Я тут не виновата, сказала Джули, как и во многом остальном на свете, тут я не виновата.

Пенсы! объявил Питер.

Ты продаешь нам эту книжку?

Нет, благородно сказал Питер, я вручаю ее вам в подарок. Не стоит она продажи.

Он развернул марлю на кактусе.

Тираж сорок штук, сказал он, первоначально отпечатан на ломтях пумперникеля[69]. Это второе издание.

Мы обязаны тебе что-нибудь дать, сказал Томас, но что же?

Вы чужаки, сказало Питер. Вашего одобрения хватит.

Оно твое, сказала Джули. Она поцеловала Питера в лоб.

Я искуплен, сказал Питер, покамест. Могу бороться далее — покамест. Я утвержден во плоти — покамест.

Выход Питера.

Немного же он просил, сказал Томас.

У него не лучшая позиция для торга, сказала Джули. Он же переводчик.

Они растянулись на кровати на животах, разглядывая книжку.

Книжка была озаглавлена «Наставление сыновьям»[70]. Автор не указан.

«Переведено с английского Питером Тырпырпаппом» обнаружилось на титульном листе.

Они принялись читать книжку.

Наставление сыновьям

Переведено с английского Питером Тырпырпаппом

(1) Безумные отцы

(2) Отцы как учители

(3) Верхами и проч.

(4) Прыгучий отец

(5) Лучший способ приблизиться

(6) Ис

(7) Имена оных

(8) Голоса оных

(9) Образец голоса, А

Б

В

(10) Клыкастый и проч.

(11) Хирам или Саул

(12) Масть отцов

(13) Холя

(14) Злоязычье

(15) Падучий отец

(16) Потерянные отцы

(17) Спасенье отцов

(18) Половые органы

(19) Имена оных

(20) Ямос

(21) Ответственность

(22) Смерть оного

(23) Отцеубийство скверная мысль, и подведение итогов

Безумные отцы вышагивают взад и вперед по бульварам, крича. Избегай их, или привечай их, или сообщай им свои глубочайшие мысли — различья никакого, слухом они глухи. Коли одеянье их покрыто нашитыми консервными жестянками, а слюна их, что нить красных вареных раков, сбегает с головы до хвоста по всему переду их жестянок, наличествует серьезное поврежденье левого полушария. Боли, напротив, они просто гавкают (без консервных жестянок, слюна надежно удерживается в кисете щеки), их довели до помрачения рассудка сложности жизни с другими. Подойди к ним и, утишив их деревянные хлопушки, возложивши левую свою руку меж частями на шарнирном сочлененье, скажи, что сожалеешь. Боли лай прекращается, это не значит, что они тебя услышали, это лишь означает, что они переживают эротические мысли омерзительного глянца. Дозволь им насладиться некоторое время сими мыслями, а затем ударь их резко в загривок ребром своей загорелой правой руки. Еще раз скажи, что сожалеешь. До них это не дойдет (ибо мозги у них в кашу), но, произнося слова, тело твое примет позу, выражающую, во всех странах света, печаль, — такой язык они понимают. Бережно скорми им кусочки остатних мяс, носимых тобой в карманах твоих. Сперва подержи мясо пред их очесами, дабы узрели они, что есть сие, а затем укажи на их рты, дабы знали они: мясо — для них. Большею частью, они раскроют свои рты на сем рубеже. Коли ж нет, вбрось мясо меж их тявками. Коли мясо не проникнет полностью им в рот, но приземлится на (скажем) верхнюю губу, ударь их сызнова в шею, сие часто вызывает распах рта, и мясо, прилипшее к верхней губе, проваливается в рот. Способом, мною описанным, может не получиться ничего; при таком исходе безумному отцу помочь ты сможешь немногим, разве что слушать, некоторое время, его лепет. Коли вскричит он громко: «Попри, эмптор!»[71] — должен предпринять ты попытку расчислить шифр. Коли вскричит громко: «Изверги убили коня твоего!» — отметь в тетрадке у себя частоту, с какою в этой тираде встречаются слова «из» и «твой». Коли вскричит он громко: «Котенок в сутане и порх-к-хех темболь попри!» — припомни, что он уже просил тебя раз «попрать», и это, стало быть, должно относиться к тому, что ты делаешь. Посему попирай.

Отцы суть учители правды и не-правды, и ни един отец николи не учит, сознаваючи, тому, что не правда. В облаке не-знания, стало быть, отец продолжает свое наставленье. Жесткое мясо должно хорошо отбиваться меж двух камней прежде, чем возлагаться на огонь, и надлежит его причесывать расческою и приглаживать щеткою для волос, прежде чем возлагать на огонь. Для сей цели также пользительны железные дыхалки и циклотроны. По прибытии в ночное время, с жаждущим скотом, к колодцу сомнительного характера, колодец сперва углубляется ружейным стволом, затем большим карманным ножом, затем карандашом, затем шомполом, затем пестиком для колки льда, «привлекаючи колодец» наконец иголкою с ниткою. Не забывай вычистить ружейный ствол незамедлительно. Дабы отыскать мед, привяжи перышко либо соломину к ножке пчелы, подбрось оную пчелу в воздух и вглядывайся пристально ей вслед, покуда медленно летит она обратно к улью своему.

Гвозди, отваренные три часа, дают ржавую жидкость, коя, смешанная с супом из бычьих хвостов, высыхает до пламенного цвета и полезна для предотвращения туберкулеза либо привлеченья туземных женщин. Не забудь обнять туземных женщин незамедлительно. Дабы ноги не шли волдырями, намыль испод чулка пеною, взбитой из сырого яйца и стальной ваты, кои совместно великолепно размягчают грубую кожу стопы. Тонкие инструменты (вроде землемерных измерительных приборов) должны вверяться носильщику старому и изможденному: оный ковылять будет весьма осторожно. Дабы заставить осла не орать по ночам, привяжи тяжелого ребенка ко хвосту его: судя по всему, коли осел желает орать, хвост свой он задирает, а коли хвост не подымается, мужества орать ему недостает. Дикари легко удовлетворяются дешевыми бусами нижеследующих расцветок, тускло-белая, темно-синяя и киноварно-красная, — бусы подороже частенько ими презираются. He-дикарям следует давать дешевые книжки нижеследующих расцветок, смертельно-белая, бурая и морской травы, — книги, восхваляющие море, в большом почете. Сатанинские действия проводить надлежит, лишь сверившись сперва с Bibliotheque Nationale[72]. Когда Сатана тебе наконец является, старайся не выказывать удивления. После чего приступай к упорному торгу. Если ни бусы, ни книжки ему не нравятся, предложи ему холодного пива. Затем...

Отцы учат многому ценному. Многому отнюдь не таковому. В иных странах отцы что тюки хлопка; в иных — что глиняные горшки или крынки; в иных — что чтенье, в газете, долгой рецензии на фильму, кою ты уже посмотрел, и она тебе до крайности понравилась, но ни смотреть ее снова, ни читать о ней ты не желаешь. У иных отцов треугольные очи. Иные отцы, будучи тобой спрошены, который час дня, отхаркивают серебряные доллары. Иные отцы проживают в старых грязных хижинах высоко в горах и исторгают убийственные шумы из глубин глоток своих, когда их изумительно острый слух засекает, на дне долины, шаг чужака. Иные отцы мочатся либо духами, либо медицинским спиртом, возогнанным могучими телесными процессами из того, что они, весь день напролет, пили. У иных отцов только одна рука. Иные располагают лишнею в добавленье к нормальным двум, сокрытою под их одеяньем. На пальцах той руки изысканно выделанные золотые перстни, кои, при нажатье тайной пружины, распространяют милостыню. Иные отцы превратили себя в убедительные подобья красивых морских животных, а иные в убедительные подобья людей, коих ненавидели в детстве. Иные отцы козлы, иные млеко, иные преподают испанский в монастырях, иные исключенья, иные способны ополчаться на тяготы мировой экономики и убивать их, но покамест этого не сделали, они дожидаются одного последнего жизненно важного факта. Иные отцы ходят степенно, но большинство нет, кроме как внутри; иные отцы позируют верхом, но большинство нет, разве что в восемнадцатом столетии; иные отцы падают с лошадей, на коих садятся верхом, но большинство нет; иные отцы, пав с лошади, оную лошадь пристреливают, но большинство нет; иные отцы боятся лошадей, но большинство боится, напротив, женщин; иные отцы рукоблудят, поскольку боятся женщин; иные отцы спят с наемными женщинами, поскольку боятся женщин, кои свободны; иные отцы вообще никогда не спят, но бесконечно бодрствуют, не сводя пристальных взоров со своего будущего, кое у них позади.

Прыгучий отец встречается нечасто, но существует. Два прыгучих отца вместе в комнате могут вызывать несчастные случаи. Лучше всего приспособить к ним цепью шины большой грузоподъемности, одну спереди, одну позади, дабы прыжки их стали жалкими меленькими подскоками. К сему все равно и сводятся все их жизни, и им полезно иметь возможность видеть, в зеркале, как развертываются истории их жизни, целиком, в эпизодах, быть может, пятиминутной длины, запечатлевающих перемещенья вверх, кои на самом деле слишком далеко не заводят, либо не достигают слишком уж многого. Без шин прыгучий отец располагает ценностью докучливости, коя способна быстро преобразоваться в серьезную угрозу. Сердцевина сей проблемы есть амбиция (амбицией это может быть и для тебя, в коем случае тебе грозит опасность еще большая, нежели предполагалось ранее), и сердцевина сия может быть удалена посредством операции на открытой печенке (ибо печенка есть дом туморов, как мы знаем). Я видел в парке прыгучего отца, он вознесся на два фута над землею и держал бурый кожаный предмет, одного фута диаметром, кой от себя отталкивал, — некоего рода грех, рассудил я. Он целил в сеть, поддерживаемую стальным кольцом, однакоже у сети той не было днища, и никак на всем белом свете сеть сия не могла бы удержать в себе грех, если б даже отец сумел безопасно разместить грех в сети. Тщетность сего предприятья опечалила меня, но чувство сие было уместно. Есть что-то очень грустное во всех прыгучих отцах, в самом прыганьи. Свои ноги я предпочитаю держать крепко на земле, в положениях, когда земля не вырублена у меня из-под ног отцом землеройным. Последний окрасом обыкновенно пег и в высшей степени достопримечателен своею негнусностью.

Лучший способ приблизиться к отцу — сзади. Тем самым, предпочти он метнуть в тебя дротик, вероятно, промахнется. Ибо при изгибанье тела своего вокруг и замахе бросковой рукой, а также прицеливанье вдоль древка, он предоставит тебе время убежать, забронировать авиаперелет в другую страну. Для Рукмини[73] отцов не существует. В той стране боги самородной кукурузы сбиваются воедино под одеялом рубиновых сколов и гибкого цемента, на всю долгую влажную рукминиеву зиму, и неким манером, не ведомым нам, производят потомство. Новых граждан приветствуют карликовыми пальмами и справками о ценности, ведут (или влекут на волокушах) на сокало, главную площадь в стране, и их augensheinlich’[74] родословные наносятся на огромный серебряный кубок, а отпечатки их пальцев счищаются, дабы ничего никогда нельзя было доказать. Чу! В ореховых панелях обеденной залы — дротик! Филенка ранена в сотне мест.

Я знавал отца именем Ис[75], кой имел много-много детей и всех до единого продал на костяные фабрики. Костяные фабрики не принимали сердитых или насупленных детей, следовательно, Ис был к своим детям отцом добрейшим и любезнейшим, какого только можно вообразить. Он скармливал им в больших количествах кальциевую карамель и норковое млеко, рассказывал интересные и потешные истории и каждый день руководил их упражненьями по ращению костей. «Высокие сыны, — говорил он, — лучше всего». Раз в год костяные фабрики присылали к дому Иса маленький синенький фургон.

Имена отцов. Отцов именуют:

А’альбиэль

Абдия

Аднай

Аариэль

Абель

Адоил

Аарон

Абиу

Адоссия

Аба

Агасон

Альберт

Абабалой

Агвенд

Аф

Абаддон

Адам

Афкиэль

Абан

Адео

Ахса

Абатур

Адитьяс

Аэон

Абботт

Адлай

Аэшма[76]

У отцов есть голоса, и всякий голос обладает собственной своей terribilita[77]. Звук отцова гласа разнообразен: как горящая пленка, как мрамор, вытягиваемый с воплем от лика карьера, как лязг столкнувшихся в ночи бумажных скрепок, известь, шипящая в творильной яме, или же песнь летучих мышей. Глас отца может расколоть на тебе очки. У иных отцов голоса с докукою, у иных с докукукою-на-всю-голову. Существует понятие о том, что отцы, когда не облечены своею отцовскою ролью, могут быть фермерами, heldentenors[78], лудильщиками, гонщиками, кулачными бойцами или коммивояжерами. Большинство коммивояжеры. Многие отцы не особенно желают быть отцами, сие свалилось на них, захватило их случайно, либо по чьему-то тщательному умыслу, либо из простой неуклюжести с чьей-либо стороны. Тем не менее подобная разновидность отцов — непредумышленные — часто обнаруживается средь самых тактичных, сноровистых и прекрасных отцов. Если отец породил двенадцать или двадцать семь раз, на него стоит с любопытством взглянуть — сей отец недостаточно себя презирает. Отец сей часто носит синюю шерстяную шапку вахтенного, в штормовые ночи, дабы напомнить себе о мужественном прошлом — действиях в Северной Атлантике. Многие отцы безупречны со всех сторон, и таковые отцы суть либо священные реликвии, коими касаются людей, дабы излечить неизлечимые заболеванья, либо тексты для изученья, из поколенья в поколенье, ради определенья того, как сию наклонность можно приумножить донельзя. Текстовые отцы обыкновенно переплетены в синий.

Отцов глас есть инструмент наиужаснейшей неуступчивости.

Образец голоса А:

Сын, у меня для тебя плохая новость. Целиком суть ее ты не поймешь, птушта тебе всего шесть, да и головой ты слабоват, родничок так толком и не закрылся, интересно, почему. Но больше я откладывать этого не могу, сын, я должен сообщить тебе новость. В ней нет никакого злого умысла, сын. Надеюсь, ты мне веришь. Штука в том, что тебе надо идти в школу, сын, и общаться. Такая вот новость. Ты бледнеешь, сын, я тебя в этом не виню. Штука это жуткая, но вот как есть. Мы б устроили тебе общение тут дома, твоя мать и я, вот только мы терпеть не можем за этим наблюдать, до того это ужас. А твоя мать и я, кто всегда тебя любили и будем любить, чутка чересчур чуткие, сын. Мы не желаем слышать воя твоего да воплей. Будет печально, сын, но ты едва ли что-то почувствуешь. И я знаю, тебе все удастся, и ты ничем нас не опечалишь, твою мать и меня, кто тебя любим. Я знаю, у тебя все получится, и ты не сбежишь, да и валяться и капризничать не будешь. Сын, твое личико жалко. Сын, мы не можем просто позволить тебе бродить по улицам, словно какое-нибудь сбрендившее животное. Сын, тебе нужно обуздать свои природные инстинкты. Надо, чтоб тебе углы пообтесало, сын, ты должен стать реалистом. В школе той тебя перелатают, малец. Задницу рвать тебе будут. Тебя там разучат думать, ты там букв себе наберешь, букв и цифири, глаголов и всякого такого. Твоя мать и я могли б пообщать тебя и тут, дома, но это было бы слишком болезненно для твоей матери и меня, кто тебя любим. Ты познакомишься с дубиной, сын, дубина к тебе подойдет и скажет здрасьте-пожалте. Ты в той школе выучишься про свою страну, сын, прекрасную в вольности небес[79]. На тебя там только фундамент наложат, в школе той, и я тебя предупреждаю не противиться, на такое косо смотрят. Просто принимай одно за другим, и все у тебя будет в порядке, сын, отлично все будет. Ты должен вести себя как следует, сын, быть реалистом. В той школе будут и другие мальцы, малец, и все до последнего будут охотиться за твоими деньгами на обед. Но не давай им свои деньги на обед, сын, сложи их к себе в башмак. Если на тебя наскочат, скажи, что уже забрали другие мальцы. Так ты их и надуришь, понимаешь, сын? Что с тобой такое? И надзирателя остерегайся, сын, он гад. Ему его работа не нравится. Он хотел стать президентом банка. А не стал. Оттого он и гад. Берегись дубинки, которую он носит на бедре.

Берегись учительницы, сын, она кислая. Берегись ее языка, он тебя поранит. У нее рот дурной, сын, не перечь ей, если сможешь. Я против школ ничего не держу, детка, они просто выполняют свою работу. Эй, малец, да что с тобой такое, малец? А если эта школа дело свое не сделает, мы найдем такую, что дело знает. Мы прямо за тобой стоим, сын, твоя мать и я, кто тебя любим. Ты там себе спортов наберешься, с мячом спортов и до крови спортов, и берегись тренера, он человек разочарованный, кое-кто говорит, садист, но я про это ничего не знаю. Тебе нужно тело свое развивать, сын. Если тебя пихают, пихай в ответ. Никому ничё не спускай с рук. Не показывай страху. Отвянь да гляди на соседа, делай, как он делает. Только если он не чортов дурень. Ежели он чортов дурень, сам поймешь, что он чортов дурень, птушта на ём все будут оттаптываться. Я те вот чего про ту школу скажу, сын. Они там делают то, что делают, птушто я им так велел. Потому они там так все и делают. Они все эти мысли не сами собою придумали. Я им велел так делать. Я и твоя мать, кто тебя любим, велели им так делать. Веди себя хорошо, малец! Поступай правильно! Все у тебя там будет прекрасно, малец, прекрасней некуда. Что с тобой такое, малец? Не будь таким. Я слышу тележку с мороженым на улице, сын. Хочешь, пойдем поглядим на мороженщика? Ступай возьми себе мороженого, сын, да гляди присыпки не забудь. Ступай дай мороженщику свой четвертачок, сын. И мигом назад.

Б:

Эй, сын. Эй, мальчик. Давай-ка мы с тобой выйдем на улицу да мячик покидаем. Мячик покидаем. Ты не хочешь на улицу и мячик покидать? Это почему еще ты не хочешь на улицу и мячик покидать? Я знаю, почему ты не хочешь на улицу и мячик покидать. Это птушто ты... Давай не станем это обсуждать. Терпеть не могу думать про. Ну, поглядим-ка, ты не хочешь на улицу и мячик покидать, так мож помочь мне поработать на веранде. Хошь помочь мне поработать на веранде? Конечно, хошь. У нас тут отличная веранда выйдет, мальчик, когда мы ее закончим. Эта публика через дорогу просто отпадет, когда ее увидит. Пошли, пацан, я тебе за ватерпас дам подержаться. И на сей раз я хочу, чтоб ты херню эту держал ровно. Держи ее ровно, ну? Это ж не трудно, это любой идиот может. Это даж негритос может. Поднасолим мы этим мамашкам через дорогу, они-то себя такими фу-ты-ну-ты считают. Бегите от будущего гнева[80], мальчик, как я всегда говорю. Видал как-то на вывеске: «БЕГИТЕ ОТ БУДУЩЕГО ГНЕВА». Чокнутый какой-то по улице шел и вывеску эту с собой тащил, вишь: «БЕГИТЕ ОТ БУДУЩЕГО ГНЕВА», меня аж пробрало. Целыми днями потом ходил, все твердил себе вслух, бегите от будущего гнева, бегите от будущего гнева. Никак из головы не шло. Вишь, там про Бога грят, вона в чем все дело, в Боге, вишь, мальчик, Бог. Срань эту Божью примеряют и тебе суют, вишь, у них там все на мази, вишь, давай лучше не будем об этом, а то я кипятком ссать начинаю. Аж к жопе припекает. Мать твоя на всю эту срань ведется, вишь, а мать твоя, конечно, прекрасная женщина и разумная, только она просто немного того с этой своей церковью, мы ее не обсуждаем. У нее свое, у меня свое, мы не обсуждаем. Сдвинутая она чуток на этой теме, вишь, я ее за это не виню, так уж ее вырастили. И ее мать на этом сдвинутая была. Так церкви деньги себе и гребут, вишь, они баб в оборот берут. Всех этих баб тупорылых. Ровно держи, пацан. Так-то лучше. Теперь проведи-ка мне линию по этому профилю карандашом. Карандаш я тебе давал. Что ты с этим, блядь, карандашом сделал? Исусе-Христе, пацан, найди карандаш. Лана, сходи в дом, принеси мне другой карандаш. Да быстрей давай, не весь день же мне тут стоять и держать эту штуку. Погоди-ка, вот карандаш. Лана, есть. Теперь держи ровно и проведи мне линию по этому профилю. Да не так, балда, горизонтально. Мы тут амбар, по-твоему, строим? Вот так. Хорошо. Теперь веди. Хорошо. Лана, теперь сходи туда, принеси мне наугольник. Наугольник плоский, на Г похож. Вот такой, смари. Хорошо. Спасибо. Лана, держи теперь эту язвите-мать у профиля, где линию провел. Вот так у нас с этой стороны будет прямой угол, вишь? Лана, теперь держи доску, а я пока колья вгоню. ДА ДЕРЖИ ТЫ ЕЕ СПОКОЙНО, ЧЕРТ БЫ ДРАЛ. Я как, по-твоему, колья вгонять буду, если ты этой херней так размахиваешь? Держи крепко. С наугольником опять выровняй. Лана, угол ровный? Теперь тихо держи. Тихо. Лана. Так и ничего. Ты чегой-то дрожишь? Дело-то плевое, только и надо было подержать досочку один-на-шесть ровно две минуты, а с тобой уж и родимчик приключился? Ну-ка прекрати. Хватит. Я сказал, хватит. Полегче давай. Тебе ж нраицца мне на веранде помогать, а. Ты прикинь, какое будет, как закончим все и такие сядем тут с выпивкой выпивку выпивать, а ослы эти через дорогу обосрутся. От зеленой зависти. Бегите от будущего гнева, бегите от будущего гнева. Хе хе.

В:

Эй, сын, иди-ка сюда на минуточку. Хочу, чтоб мы с тобой потолковали малость. Взбледнуло тебе. Чего это ты всегда бледнеешь, когда мы толкуем малость? Ты нежный? Бедненький нежненький цветочек? Не-е, ни фига, ты мужчина, сын, или однажды им станешь, Господь спроворит. Но для этого нужно все правильно делать. Об этом я и хочу с тобой потолковать. Ну-ка отложи эти свои комиксы и подойди сюда, сядь ко мне. Вот прямо сюда и сядь. Устраивайся поудобнее. Так, тебе удобно? Хорошо. Сын, я хочу поговорить с тобой о твоих личных привычках. Твоих личных привычках. Никогда не толковали мы с тобой о твоих личных привычках, а теперь пора. Я за тобой наблюдаю, пацан. Твои личные привычки достойны восхищения. Да-да. Они достойны восхищения, ни дать, ни взять. Мне нравится, как ты у себя в комнате убираешься. Ты чистой комнату блюдешь, сын, так прямо тебе и скажу. И мне нравится, как ты себе зубы чистишь. Ты правильно их чистишь, в нужную сторону, и чистишь ты помногу. У тебя будут хорошие десны, пацан, хорошие здоровые десны. Нам не придется выкладывать деньги на починку твоих зубов, твоей матери и мне, и это благо, и мы тебе говорим спасибо. И себя в чистоте держишь, пацан, одежда аккуратная, руки чистые, лицо чистое, колени чистые, так держать, так держать. Вот только одна мелочь, сын, одна мелочь меня ставит в тупик. Я про нее кой-чего изучал и ни дать, ни взять не понимаю. Бак это так ты столько времени себе руки моешь, пацан? Я за тобой слежу. Ты час после завтрака руки моешь. Потом идешь их мыть где-то в десять-тридцать, десять-сорок, еще пятнадцать минут моешь руки. Потом перед самым обедом, может, полчаса, моешь руки. Потом после обеда, иногда час, иногда меньше, по-разному. Я замечал. Потом среди дня опять за свое — руки мыть. Потом перед ужином и после ужина, и перед тем, как спать ложиться, а иногда и среди ночи встаешь, моешь руки. Так я б решил, что ты там со своей писькой играешься, с пиписькой этой своей, да только молод ты еще с писькой играться, а кроме того, ты дверь не закрываешь, почти все пацаны закрывают двери, когда туда заходят играться с письками своими, а ты ее оставляешь открытой. Поэтому я тебя там вижу — и вижу, что ты делаешь, ты руки моешь. А я за этим слежу — и ты, сын, где-то три четверти всего времени, когда не спишь, моешь руки. И я думаю, в этом есть что-то немного странное, сын. Это неестественно. Так вот, я желаю знать, чего это ты столько времени моешь руки, сын? Можешь мне сказать? А? Дашь мне разумное объяснение? Ну так что, можешь? А? Есть тебе что сказать на эту тему? Ну, что с тобой такое? Ты просто сидишь. Ладно, сын, что тебе есть сказать в свое оправдание? Каково объяснение? А плачем ты ничего не добьешься, сын, это ни к чему никогда не приводит. Ладно, сын, прекращай плакать. Я сказал, хватит! Я тя счас тяпну, сын, если не прекратишь слезы. Ну-ка прекращай. Сию же минуту. А ну прекращай. Ладно тебе, пацан, ну-ка возьми себя в руки. Ступай умойся и приходи обратно. Я еще с тобой поговорить хочу. Лицо умой, а то, другое, не надо. Иди-ка давай и сразу же назад. Хочу с тобой потолковать о битье головой. Ты по-прежнему бьешься головой, сын, в стену перед тем, как заснуть. Мне это не нравится. Ты уже слишком для такого взрослый. Это меня беспокоит. Я тебя слышу, когда ты спать ложишься, бум бум бум бум бум бум бум бум бум. Это донимает. Это однообразно. Это очень докучливый звук. Мне он не нравится. Мне не нравится его слушать. Я хочу, чтобы ты это прекратил. Хочу, чтоб ты взял себя в руки. Я не желаю слышать этот шум, когда сижу тут и пытаюсь газету читать, или что б я тут ни делал, не нравится мне его слушать, и твоей матери он покоя не дает. От него она вся расстраивается, а мне не нравится, когда твоя мать расстраивается, и все из-за тебя. Бум бум бум бум бум бум бум бум бум, ты что, пацан, животное какое-то? Никак я в упор не просекаю тебя, пацан. Я просто не могу понять, ни дать, ни взять, бум бум бум бум бум бум бум. Те штоль не больно? Те в голову штоль не больно? Ну, это-то ладно, сейчас не будем. Ступай давай да умой лицо, а потом возвращайся сюда, и мы еще потолкуем. А другого того не надо, только лицо себе умой. У тебя три минуты.

Отцы суть как глыбы мрамора, исполинские кубы, чрезвычайно отполированные, с прожилками и стыками, размещенные прямо у тебя на тропе. Они преграждают тебе путь. Через них нельзя перелезть, да и мимо не проскользнешь. Они суть «прошлое», и, весьма вероятно, скольз, коли под скользом понимать услужливый маневр, каковой предпринимаешь, желая избегнуть обнаруженья либо проскочить нетронутым. Коли дерзнешь такого обойти, обнаружишь, что поперек пути твоего таинственно возник другой (подмигивая первому). Либо сей тот же, переместившись со скоростью отцовства. Пристальней приглядись к цвету и рельефу. Сходна ли окрасом и рельефом эта исполинская квадратная глыба мрамора с ломтем ростбифа с кровью? Цвет лица твоего собственного отца! Не пытайся вывести из сего слишком много заключений: очевидные достаточны и справедливы. Иным отцам нравится разодеваться в черные одеянья, выходить на улицу и раздавать причастия, прибавивши к черному наряду своему ризу, орарь и стихарь, в обратном порядке. О тех «отцах» говорить я не стану, разве что похвалю их за недостаток честолюбья и жертвенность, особливо — жертву «права франкированья писем» либо права назвать первенца в собственную честь: Фрэнклин Эдвард А’альбиэль-мл. Изо всех возможных отцов наименее желанен отец клыкастый. Боли способен набросить аркан свой на какой-либо его клык и быстро обернуть другой конец его несколько раз вокруг рожка седла своего и коли конь твой есть выученная укрючная лошадь и знает, что делать, как упираться передними ногами и затем пятиться коротким нервическим шагом, натягивая аркан, тогда не все для тебя пропало. Не старайся заарканить оба клыка сразу: сосредоточься на правом. Делай все клык за клыком, и тогда минует тебя — или же почти. Видал я старые, пожелтелые шестидюймовые клыки, что подтягивались эдаким манером, а один раз в китобойном музее в портовом городке — двенадцатидюймовый клык, ошибочно поименованный на этикетке моржовым бивнем. Однакоже признал я его сразу, то был отцовский клык, обладающий собственным корнем причудливых очертаний о шести зубцах. Вельми доволен я, что никогда не встречался с этим отцом...

Если отца твоего именуют Хирам либо Саул[81], беги спасаться в леса. Ибо имена сии суть имена царей, и отец твой Хирам либо отец твой Саул царем не будет, однакоже сохранит в прикровенных местах на теле своем памятованье о царствовании. А нет никого черносердей и насупленней бывшего царя либо персоны, таящей в темных проранях тела своего памятованье о царствовании. Отцы, так поименованные, дома свои полагают Камелотами, а друзей и родню придворную — возвышенными либо низвергнутыми чином согласно капризам собственного своего умственного климата. И нипочем не узнать никогда, «сверху» кто-либо или же «снизу» в данный миг: человек есть перышко парящее, встать ему не на что. О гневе царя-отца говорить я стану потом, но понимай, что отцы, именуемые Хирам, Саул, Чарлз, Фрэнсис или Джордж гневаются (когда гневаются) точно в манере их златых и благородных тезок. Беги в леса в такие времена либо раньше, покуда могучий скимитар, сиречь ятаган, не выпрыгнул из ножен своих. Надлежащее отношенье к таковым отцам есть жабское, лизоблюдское, подхалимское, низкопоклонское, подлипское либо холуйское. Боли не можешь сбежать в чащу, преклони колена и не подымайся, с одного колена своего, свесивши главу и стиснувши руки, до зари. К тому времени он, вероятно, упьется до сонливости, и ты сможешь отползти прочь и отыскать постель свою (коли ее у тебя не отобрали), либо, будь ты голоден, приблизиться к столу и поглядеть, что на нем осталось, коли неизменно рачительный кухарь не укрыл все прозрачным целлофаном и не убрал. В таком случае можешь сосать палец.

Масть отцов: Гнедому отцу доверять можно, по большей части, будь он обычный гнедой, кровавогнедой либо же гнедой красного дерева. Он полезен (1) в переговорах между враждующими племенами, (2) как ловитель раскаленных докрасна заклепок, когда строишь мост, (3) при прослушивании соискателей в Синод епископов, (4) в кресле второго пилота и (5) для переноски одного угла зеркала площадью восемнадцать квадратных метров по городским улицам. Мышастые отцы наделены склонностью шарахаться от препятствий, посему тебе отец подобного окраса без надобности, ибо жизнь в определенном смысле есть сплошные препятствия, и его непрестанное шараханье нервы твои обратит в тавот. Печеночно-каурый отец репутацию носит благопристойности и здравомыслия: коли Господь повелевает ему вынуть нож его и взрезать тебе им шею, он, вероятно, скажет: «Нет, спасибо». Пыльнокаурый отец потянется к ножу. Светло-каштановый отец запросит мнения еще одного эксперта. Обычнокаурый отец посмотрит в другую сторону, к востоку, где проводится другая церемония, с танцами поинтересней. Отцы красновато-рыжие легко возбудимы и чаще всего применяются там, где потребна толпа либо скопище, например, для коронаций, линчеваний и тому подобного. Ярко-рыжий отец, который светится, есть исключение: он доволен своим сияньем, своим именем (Джон) и своим пожизненным членством в «Рыцарях незримой империи»[82]. В неудавшихся покушениях покуситель зачастую будет светло-рыжим отцом, забывшим снять колпачок с линзы оптического прицела. Крапчатые отцы знают Закон и его искаженный посул и могут помочь тебе в твоих предприятьях помрачней, как то: в объясненье, отчего у крапчатого отца иногда имеется черная полоса вдоль хребта от гривы до основанья хвоста, — это потому, что блядовал он во имя Красы и полагает себя прекраснее с черною полосой, коя оттеняет его смуглый цвет оленьей шкуры наичудеснейшим манером, нежели без оной. Рыже-чалые отцы, сизо-чалые отцы, розосерые отцы, светло-мышастые отцы значительно отмечаются своим распутством, и сие следует поощрять, ибо распутство есть таинство, кое обычно не приводит к отцовству: оно есть само по себе награда. В яблоках, пегие, пятнистые, пестрые и аппалузы обладают милым достоинством, кое происходит от их неполноценности, и превосходным обонянием. Масть отца не есть безупречный определитель характера и поведения означенного отца, но тяготеет к самосбывающемуся пророчеству, ибо когда зрит, какой он масти, он поспешает выйти к миру и продавать больше товаров и услуг, дабы не отставать от судьбы своей.

Отцы и холя: Боли отец порождает дочерей, жизни наши облегчаются. Дочери — для холи, и холят их часто до их семнадцатого или восемнадцатого года. Опасность тут, кою должно встретить лицом к лицу, в том, что отец восхочет спать со своею прекрасною дщерью, коя, в конце концов, его таким манером, каким и жена не его, таким манером, каким даже его самая сочная любовница не его. Иные отцы просто говорят: «Публикуй и будь проклят!»[83] — и идут, и возлегают со своими новыми и изумительно сексуальными дщерями, и принимают все муки, какие бы ни накопились впоследствии; большинство ж отнюдь. По большей части отцы достаточно усмирены в этом отношенье умственными ремешками, а посему вопрос никогда и не возникает. Когда отцы преподают дщерям своим их наставленье касаемо «здравия» (иными словами, говорят с ними о процессе воспроизводства) (но сие чаще всего производится матерями, по моему опыту), истинно то, что слегка окрасить положенье может тончайший оттенок желанья (когда обнимаешь и целуешь маленькую женщину, сидящую у тебя на коленях, трудно понимать, когда следует остановиться и не продолжать так, будто бы это женщина побольше и не связанная с тобою узами крови). Но в большинстве случаев табу соблюдается и налагаются дополнительные конструкции, а именно: «Мэри, никогда не смей давать этому грязному Джону Уилксу Буту[84] лапать свою нагую, белую, новенькую грудку». Хотя в современную эпоху иные отцы быстро движутся в противоположном направленье, к будущему, говоря: «Вот, Мэри, тебе голубой пятидесятигаллонный баллон пены для убийства младенцев, а синим на нем оттиснуты твои инициалы, видишь? вон там, сверху». Самое важное же про отцов-дочерей в том, что они, будучи отцами, не считаются. Не для их дщерей, я не о том — слыхал я такие истории дщерей, от коих волосы у тебя встанут грилем, — а для самих себя. Отцы дщерей рассматривают себя hors concours[85] на великой выставке, и это большое облегченье. Им не нужно учить метанию ствола[86]. Они, стало быть, склонны править рукою мягче, кротче (меж тем, цепляясь, железною хваткой, за все свирепые права, предоставляемые отцовством любого рода, — система наведения пощечины тут будет служить примером). Сказать здесь больше об отцах дщерей мне неподвластно, хоть и сам я отец дочери.

Злоязычье: «Который бы ни нес в себе обманчивости неправедности и ни имел удовольствия в неправедности, и ни ходил бы неупорядоченно, и ни сворачивал бы на сторону самодовольного бряцанья, и ни становился б людокрадом и лжецом, и личностью лжесвидетельской, и ни предавал себя ярости и сомненью, и ни был бы неблагодарен, и ни был бы любителем собственнаго своего “я’’, и ни порождал вражды дурацкими и неучеными вопросами, и ни пробирался бы в дома, сбивая с пути истинного глупых женщин всевозможными похотями, и ни был измыслителем злого, и ни принимал бы сварливости и подчинялся поклепству, и ни наполнял бы рот себе бранью и горечью, и ни делал бы из гортани своей раскрытый склеп, и ни имел бы яда гадючьего под устами у ся, и ни хвалился б и ни надеялся вопреки всяческой надежде, и ни был бы слаб в вере, и ни загрязнял землю блядствиями своими, и ни хулил бы святого, и ни презирал бы моего святого, и ни свершал бы паскудства, и ни насмехался, и ни мазал бы ся грязью[87], и который, аще он жена, бы ни доезжал до ассириян, где груди ей сожималися любовниками, в синь облаченными, начальниками кораблей и правительми, желанными вьюношами, всадниками, скачущими на лошадях, всадниками, скачущими на лошадях, кто возлегал на нея и обнаруживал наготу ея, и до синяков мял перси ея девственности, и изливал на нея свои блядствия, и ни обожал бы сих корабленачальников и правителей, обряженных наироскошнейше, всадников, скачущих на лошадях, со чреслами, препоясанными поясами, и ни множил блядствий ея со своими любовниками, чья плоть есть что плоть ослиная и чье испусканье есть что испусканье конское, с великими владыками и правительми, обряженными в синь и скачущими на лошадях: сей муж и сия жена, реку я, исполнены будут пианостию и скорбию, аки горшок, чья пена вся внутре и чья пена из него не вышла, и под коим поленница для огня, и на кою дерево навалено, и огонь разведен, и горшок уснащен приправами, и кости пожжены, и засим горшок пустыми становлен на уголья так, чтоб латунь его была горячею и мог он сгореть, и дабы грязнота вся его в нем расплавилась, дабы пену его можно было употребить, ибо утомили вы себя ложью, и ваша великая пена из вас не исторглась, пена ваша будет в огне, а я отберу желанье очей твоих. Помните ж, что когда я и не был еще с вами, я вам это говорил?»

Есть двадцать две разновидности отцов, их коих важны лишь девятнадцать. Одурманенный отец не важен. Львообразный отец (редкий) не важен. Святой Отец не важен — для наших целей. Есть некий отец, который падает с высоты, пятки там, где полагается быть голове, голова там, где полагается быть пяткам. Падучий отец имеет серьезное значение для всех нас. Ветер треплет ему волосы во все стороны. Щеки его суть флажки, едва ль не плещущие ему по ушам. Его одеянья суть лохмотья, болтуны. У сего отца сила излечивать укусы бешеных собак и сила режиссировать ссудные проценты. О чем мыслит он на пути своем вниз? Он мыслит об эмоциональном сумасбродстве. О Романтическом Движении с его эксплуатацией скандального, болезненного, оккультного, эротического! Падучий отец отмечает романтические тенденции в нескольких своих сыновьях. Сыновья пристрастились носить ломтики сырого бекона у себя в колпаках и выступать против ссудных процентов. После всего, что он для них содеял! Многих велосипедов! Многих gardes-bebes![88] Без счета электрических гитар! Падая, падучий отец измышляет собственное наказанье, решившись больше не ошибаться с безответственной милостью. Также он мыслит о своем перемещенье вверх, кое в сей миг ему, похоже, не весьма удается. Тут можно только одно: работать прилежней! Он решает, что, если когда-либо сумеет остановить «спад», в коем, судя по всему, находится, он удвоит свои старанья, вложится по-настоящему, на сей-то раз. Падучий отец важен, поскольку олицетворяет собою «трудовую этику», а она тупа. «Этику страха» следует заменить — и как можно скорее. Вглядываясь в небеса при его нескончаемом низверженье, давайте просто пожмем плечьми, свернем батут, коим намеревались постараться поймать его, и вновь водрузим его на потолочные балки в гараже.

Отыскать потерянного отца: Первая закавыка при отыскании потерянного отца — потерять его, решительно. Часто он убредает из дому и теряется сам. Часто остается дома, но все равно «теряется», во всех истинных смыслах, запертый в верхней комнате, либо же в мастерской, либо при созерцании красоты, либо при созерцании тайной жизни. Может он каждый вечер брать свою трость со златым набалдашником, обертываться в плащ и отбывать, оставляя по себе, на журнальном столике, запечатанный пакет со стиркой, в коем имеется адрес, по которому его можно застать в случае войны. Война, как хорошо известно, есть место, в коем теряются многие отцы, порою временно, порою навсегда. Отцы зачастую теряются в разнообразных экспедициях (путешествие во внутреннее пространство). Пять лучших мест для выискивания такого рода потерявшегося отца суть Непал, Земля Руперта, Гора Эльбрус, Париж и агора. Пять видов растительности, в коей отцы чаще всего теряются, суть краснолесье, чернолесье по преимуществу вечнозеленое, чернолесье по преимуществу листопадное, смешанное красно- и чернолесье и тундра. Пять видов вещей, кои отцы носили, когда их видели в последний раз, суть кафтаны, полевые куртки, парки, конфедератская серятина и обычные деловые костюмы. Вооружившись сими подсказками, стало быть, ты можешь разместить объявление в газете: Потерялся, в Париже, 24 февраля или около того, широколиственно-склонный. 6' 2” в синем кафтане, может бить вооружен и опасен, мы не знаем, отзывается на имя Старый Гикори[89]. Вознаграждение. Завершив сие тщетное упражнение, ты затем волен думать о том, что поистине важно. Действительно желаешь ли отыскать сего отца? А что, если, как отыщешь его, заговорит он с тобою тем же тоном, каковой был у него до того, как он потерялся? Станет ли он вновь втыкать ногти в мать твою, в ее локти и испод колена? Вспомни дротик. Есть ли у тебя основанья верить, что не промелькнет он, паки и паки, в семичасовом вечернем воздухе? То, что мы предпринимаем определить, просто: при каких условиях желаешь ты жить? Да, он «нервически покручивает в пальцах ножку своего бокала». Желаешь ли ты наблюдать за тем, как он это делает всю последнюю четверть нынешнего столетья? Не думаю. Пусть ему забирает эти свои маньеризмы и то, что они предвещают, на Борнео — на Борнео они будут в новинку. Быть может, на Борнео он также нервически будет покручивать в пальцах ножку и проч., но ему не достанет смелости изготовить там взрыв, чему сие признак. Швыряя жареху в зеркало. Впихивая отрыжку, здоровенную, как раскрытый зонтик, в середку того, что пытается сказать кто-то другой. Избивая тебя — либо влажной узловатой сыромятью, либо обыкновенным ремнем. Не обращай вниманья на пустой стол во главе стола. Возблагодари.

О спасенье отцов: О искромсали они его преизрядно, они кромсали его топорами и кромсали его слесарными ножовками, но я и люди мои добрались туда быстро, не так плохо оказалось, как могло было б быть, сперва мы палили дымовыми гранатами разных цветов, желтыми, синими и зелеными, что вселили в них страх, но они не отступились, они открыли по нам пальбу из 81-мм минометов, а меж тем продолжали кромсать. Некоторых парней я отправил влево обойти их с фланга, но они туда отрядили людей именно сие предотвратить, и мои люди ввязались в перестрелку с их патрулем поддержки, никак иначе сего не совершить, кроме атаки по фронту, что мы и сделали, хотя б давленье на него ослабло, они не могли и дальше кромсать, и отражать нашу атаку одновременно. Мы им всыпали по первое число, я так скажу, они откатились влево и сомкнулись там со своими, мой фланговый отряд оторвался от противника, как я им и велел, и позволил им ретироваться без преследованья. Мы вышли из схватки довольно неплохо, несколько раненых, да и все. Мы немедленно приступили к задаче перевязать его в искромсанных местах, кровоточащие огромные раны, но медики у нас очень хорошие, они его всего обступили, он ни разу не пожаловался и даже не пикнул, не хныкнул ни разу, ни виду не подал. Имело место это у правой руки, над самым локтем, мы оставили там сторожевое охранение на несколько дней, покуда рука не стала заживать, я думаю, та спасательная операция прошла успешно, мы вернулись по домам ждать следующего раза. Думаю, успешная была спасательная операция. Сообразная такая.

Затем они на него пустили борцов сумо, исполинских толстяков в набедренных повязках. Мы против них двинули хватов набедренных повязок — лучших наших хватов набедренных повязок. Мы одержали победу. Сотня голых жирных мужчин бежала. Я вновь спас его. Затем мы спели «Женевьев. О, Женевьев»[90]. Все сержанты собрались перед верандою и пели ее, да и кое-кто из рядового состава тоже — те рядовые, кто с подразделением уже долго. Они пели ее, в сумерках, а левее лихорадочно пылала куча вогких набедренных повязок. Как спасешь отца от ужасных опасностей, что ему грозят, чувствуешь, на миг, что отец — ты сам, а он нет. На миг. Это единственный миг в твоей жизни, когда так себя чувствуешь.

Половые органы отцов: Пенисы отцов по традиции прячутся от осмотра теми, кто не «компанейск», как говорится. Пенисы эти волшебны, но не почти все время. По большей части времени они «в покое». В положении «в покое» они мелки, чуть ли не съежены, и легко сокрываются в столярных фартуках, наштанниках, купальных костюмах либо брюках обыкновенных. Вообще-то, они не есть такое, что захочешь кому бы то ни было показывать, в таком- то состоянье, они, скорей, напоминают грибы либо, возможно, крупных улиток. Волшебство, по таким временам, пребывает в иных частях отца (кончики пальцев, десница), а отнюдь не в пенисе. Случается, ребенок, обыкновенно дерзкая дщерь-шестилетка, затребует позволенья на него посмотреть. Требованье сие должно удовлетворяться, разок. Но лишь рано поутру, когда ты в постели, и лишь когда не присутствует раннеутренняя эрекция. Да, позволь ей коснуться его (легонько, разумеется), но недолго. Не дозволяй ей задерживаться на нем либо чересчур заинтересовываться. Веди себя так, будто это само собой разумеется, будь добр и невыразителен. Притворись, на миг, что это так же обыденно, как большой палец на ноге. И затем спокойно, без недолжной спешки, укрой его снова. Помни, что ей разрешили только «потрогать» его, а не «подержать»: различие сие важно. По поводу сыновей ты должен рассуждать самостоятельно. Неблагоразумно (равно как и необязательно) нагонять на них ужас: у тебя имеется и множество иных способов сего добиться. Подходящая причина этого не делать — шанкр. Когда пенисы отцов полуэрегированны, возбужденные неким случайным эротическим наблюденьем, а именно: мимолетным взглядом на привлекательное женское копыто, лишенное туфельки, — с иными присутствующими отцами должен происходить обмен улыбками пониманья (лучше: полуулыбками), и вопрос надлежит закрыть. Полуэрегированность есть полумера, как сие было известно Аристотелю: именно поэтому большинство пенисов в музеях сбито молотами. Первоначальные искусники не могли вытерпеть мысли о неодобренье Аристотеля и сами уродовали свои произведенья, лишь бы не удостаиваться презренья великого перипатетика. Представленье о том, что подобные увечья нанесены более поздними (христианскими) «отрядами зачистки», неверно, чистая легенда. Дело обстояло именно так, как я его изложил. Возбужденный, обезумевший, полностью эрегированный пенис должно выставлять лишь пред тем, кто его возбудил, ради его либо ее губ, ради совершенствующего поцелуя. С пенисами отцов можно производить и множество всякого иного, но сие уже соразмерно описывалось другими. Пенисы отцов во всех своих отношеньях превосходят пенисы неотцов — не из-за размера их, веса либо любого иного соображенья подобного свойства, но из-за метафизической «ответственности». Верно сие даже и для нищих, скверных либо умалишенных отцов. Сие особое положенье отражают африканские артефакты. Доколумбовы же артефакты, по большинству своему, — нет.

Имена отцов: Отцов именуют

Бадгал

Батор

Блудон

Байлет

Беальфарес

Боамиэль

Байна

Бекас

Боб

Балдуин

Бели

Бодиэль

Бальберит

Береза

Буалу

Бальтиаль

Бигта

Бутатор

Басус

Бику

Бухер

Бат-Коль

Блейк

Бык[91]

Блаэф

Я знавал отца по имени Ямос[92], который был землевладельцем медвежьего садка в Саутуорке. Известно было, что Ямос — человек принципиальный и никогда, никогда, никогда не ел никого из собственных детей, сколь бедственно б ни было состоянье его кошелька. Однако дети, один за другим, исчезали.

Мы убедились, что ключевая мысль в отцовстве есть «ответственность». Перво-наперво, что тяжкие кусы синего или серого неба не падают и не сокрушают наших тел, либо прочная земля не превращается в податливую пропасть под нами (хотя за последнее порой, и в неверном смысле, несет ответственность отец землеройный). Ответственность отца есть главным образом в том, чтобы дитя его не умерло, чтобы в физию ему впихивалось довольно еды для поддержанья его и чтобы тяжкие одеяла оберегали его от зябкого, промозглого воздуха. Отец почти всегда несет ответственность с доблестью и стойкостью (за вычетом случаев чадонасильников, либо чадо- похитителей, либо управляющих детским трудом, либо больных, нечестивых половых упырей). Дитя живет, по большей части, выживает и становится здоровым, нормальным взрослым. Хорошо! Отец преуспел в своей обременительной, зачастую весьма неблагодарной задаче по поддержанью в ребенке дыханья. Хорошо потрудился, Сэм, твое дитя заняло свое место в племени, у него хорошая работа — торговать термопарами, — оно женилось на приятной девушке, коя тебе нравится, и оплодотворило ее до того предела, когда она несомненно родит новое дитя, вскорости. И не в тюрьме. Но замечал ли ты легкий изгиб в уголке рта Сэма II, когда он смотрит на тебя? Сие означает, что ему не хотелось, чтобы ты его называл «Сэм II», с одной стороны, а с двух других сторон сие означает, что у него в левой штанине обрез, а в правой штанине крюк со штропом, и он готов тебя прикончить тем либо другим, выпади ему случай. Отец ошарашен. Что он обычно говорит, при таком-то противустоянье, так лишь: «Я тебе пеленки менял, сопляк». Говорить такое неправильно. Во-первых, это неправда (девять из десяти пеленок меняются матерями), а во-вторых, это немедленно напоминает Сэму II о том, по чьему поводу он злится. Злится он на то, что был мал, когда ты был велик, но нет, не в том дело, он злится на то, что был беспомощен, когда ты был могуч, но нет, и это не то, он злится на то, что был случаен, когда ты был необходим, не вполне оно, он обезумел, потому что, когда любил тебя, ты не замечал.

Смерть отцов: Когда отец умирает, отцовство его возвращается ко Все-Отцу, кто есть сумма всех мертвых отцов, взятых вместе. (Сие не есть определение Все-Отца, лишь один аспект его бытия.) Отцовство возвращается ко Все-Отцу, во-первых, потому, что там ему и место, а во-вторых, для того, дабы в нем можно было отказать тебе. Передачи власти подобного рода отмечаются подобающими церемониями: сжигаются головные цилиндры. Теперь ты, безотцовщина, должен справиться с памятью об отце. Зачастую память сия мощней живого присутствия отца, есть внутренний голос, командующий, разглагольствующий, дакающий и некающий, — бинарный код, да нет да нет да нет да нет, управляющий каждым твоим, твоим самомалейшим движеньем, умственным либо же физическим. На каком рубеже становишься ты собою? Никогда целиком, ты всегда — отчасти он. Сие привилегированное положенье в твоем внутреннем ухе есть его последняя «прерогатива», и ни един отец никогда ее не упускал.

Сходным же образом ревность есть страсть бесполезная, ибо направлена преимущественно на ровню, а сие есть направленье неверное. Есть лишь одна ревность, коя полезна и важна, — ревность первородная.

Отцеубийство: Отцеубийство есть скверная мысль, во- первых, потому, что противоречит закону и обычаю, а во-вторых, потому, что доказывает, без малейшего сомненья, что всякое желобчатое обвиненье отца против тебя было справедливо: ты целиком и полностью есть гадкая личность, отцеубийца! — входишь в класс личностей, повсеместно презираемых. Сей жаркий порыв можно испытывать, но не выражать его действием. Да это и не есть необходимо. Не необходимо истреблять собственного отца — его истребит время, это практически наверняка. Твоя истинная задача лежит в другом.

Истинная твоя задача как сына есть воспроизводство всех до единой гнусностей, коих касается сие наставленье, но в истощенной форме. Ты должен стать своим отцом, однако вариантом его, что бледней, вялей. Гнусности суть условье работы, но пристальное изученье позволит тебе выполнить сию работу дряннее, нежели исполнялась она допрежь, тем самым перемещаясь к златому веку пристойности, спокойствия и утишенных лихорадок. Вклад твой будет не мал, но «малость» есть одно из тех понятий, в кои ты должен метить. Коли отец твой был капитаном Батареи 4, ты удовольствуйся капральством в той же батарее. Не посещай ежегодных встреч. Не пей пива или не пой песен на таких воссоединеньях. Начинай с шепота, пред зеркалом, по тридцать минут в день. Затем связывай себе руки за спиною на тридцать минут в день, либо убеди кого-то другого делать сие для тебя. Затем выбери какое-либо из самых глубоких своих убеждений, как то веру в то, что все твои почести и награды имеют к тебе какое-то отношенье, и отрекись от него. Друзья помогут тебе от него отречься, им можно телефонировать, если примешься соскальзывать в отступничество. Видишь шаблон — примени его на практике. Отцовство можно если не покорить, то по меньшей мере «отвергнуть» в этом поколенье — совместными усильями всех нас вместе.

Как-то резковато, сказала Джули, когда они дочитали.

Да, оно и впрямь выглядит резковато, сказал Томас.

Или, быть может, недостаточно резко?

Это бы зависело от личного опыта того, кто выносит суждение, судить ли это как слишком резкое или судить это как недостаточно резкое.

Терпеть не могу релятивистов, сказала она и швырнула книжку в огонь.

18

Тряска дороги. Пыль. Пот. Дамы за беседой.

Сломаю тебе большие пальцы.

Это ты так думаешь.

Иди гуляй.

Снежинки, эхом, перекати-полем.

Прямо по сусалам полным приводом.

У него мотня возбухла.

Я знаю.

Голод по совершенству непокорный дух порой напоминает мне лорда Бейден-Пауэлла[93].

Я знаю.

Там была записка?

Зудит в правом яйце.

Иногда забывает и впивается слишком многими зубами.

Чпокни одну из них. Станет получше.

Какова мотивация?

Я подозревала его с самого начала.

В самом начале его ныне быстро тускнеющей карьеры.

И в беднейших домах орехи жарят и сладкие отруби. Драная кожа и лысеющий синий бархат.

Где тут трах дают?

Определенные провокации с которыми не могло справиться правительство.

Долгая череда восторгов и прочих духовных переживаний.

Он был доволен.

Вне себя.

Что-то подрагивает в равновесии.

Гульфик отделанный мехом серебристых обезьянок. Он был доволен.

Чувствовать вот что важно.

Жест был сделан.

Ты была его второй женой?

Второй или третьей лгал он довольно часто.

Я б от него такого ожидала.

Интересы ребенка не были защищены.

Набей себе харю пузырчатой жвачкой да соси соску. Видела унициклиста в бурой шляпе.

Я не склонна к отвращенью.

Показалось я слышала собачий лай.

Протянула ему желтое полотенце которое он засунул себе в брюки.

Никто от этого никогда не умирал.

Стянула их ей с бедер.

Порой под музыку а порой за беседой.

Изымая с торжествующим воплем целую живую курицу.

А он недурен.

Это я заметила.

Мы были счастливей некуда.

Горные козы позируют с передними ногами вместе на конторских шкафчиках.

Чувствовать вот что важно.

Какая комната была?

Серая а потолок белый.

Какая комната была?

Жом плечьми и сразу в слезы.

Долгие вечерние платья до пола одно желто-белое а другое цвета вареных креветок.

Что-то подрагивает в равновесии.

Рад насасывать черную украдку.

Раскладывая перед ним документы я попросила дать мне побольше времени.

Я поблагодарила крупную черную женщину и отошла. Ссал бы где угодно лишь бы я не видела если б приличия тогда были таковы как сейчас.

Это она за собственными кишками гоняется.

Он сказал я тебя уважал когда ты была моложе.

Это нормально для виолончелистов.

Достал ей на день рожденья колок Ростроповича. Она проявила благодарность — три раза моргнула. Мать.

Печатные платы перепечатывают себя.

Ты ему свои показала?

Я напустила на себя бесцеремонный но дружелюбный тон.

Вероятно боится что она ее уронит.

Вероятно боится.

Попало ему аккурат между лопаток.

Из таких комбинаций в древности вылуплялись чудовища.

Это на меня не похоже.

Проснешься однажды темной ночью а в глазу у тебя хер.

Это мое дело.

Подступила с чарующим проявленьем брезгливого отвращенья.

Это мое дело.

Годы не оставшиеся неотмеченными отвратительными потугами.

Письмо неудачно но я все равно его отправила.

Это ты так считаешь.

Вполне. Это я так считаю.

Надтреснутое полуопущенное куксоликое существо. Мать.

Спросила хочу ли я поиграть. Я заметила что все фигуры черные.

Я читала об этом в «Lе Monde»[94].

Он не знает, что его ожидает.

Насылатель сладкого дождя.

От этого кукуруза чпокает.

Буржуазная пресса болтала.

Невероятно пригожий официант подслушивал. Копирка под скатертью все время.

Хмурит механизированные захваты.

Ест своих детей говорят.

Ее красные губы у кости моего носа.

Могу сделать тебе погорячей.

Какой у тебя тотем?

Кредитка.

Когда стареешь живешь в комнатке маленькой маленькой но опрятной и никаких кимвалов у тебя больше нет у тебя отобрали все кимвалы.

Это панихида а не танец.

Хватить вздорить, хватит пытаться раскроить сожрать чужую глотку.

Никогда тут же не преминет назвать другую женщину красоткой.

Определенное совершенно отрицательное воздействие. И никогда так не делает если это не правда.

С надеждой что это застанет тебя в благоприятный миг. Некоторые применяют верблюжью слюну.

Зубы в снах крошатся как слюда.

Им нравится сосать.

Им правда нравится сосать.

Сидя на каких-то ступеньках глядя как трескаются шины машин на парковке.

Стыд, что столь многих из нас превратил в мартышек.

Мандрилы глядя с боковых линий ясными, разумными глазами.

Очень занята приготовлениями.

Взывает к идеализму.

Бакалейщики в портупеях.

Это совершенно очевидно.

Я поразилась узнав что у него в золотой моче пурпурная полоска.

Это не тайна.

Несколько отрубленных голов на колах вдоль тропы. Надраенные трубки несомые кое-кем из людей.

Не уверена что понимаю в чем тут закавыки. Струнные квартеты не очень хорошо маршируют. Взбей ей штаны до белой пены.

Я не очень-то хотела вступать, но почувствовала, обдумав как следует, что это важно.

Относиться критически не грех.

В полускандале отсюда.

На мозг действует проникающе.

Краснеет как сивый мерин.

Да, после войны. Этого я не отрицаю.

Должно быть ты учила английский.

Можно и так на это смотреть.

Дай мне отмашку, когда выпадет минутка.

Так никогда и не освоила.

Он превосходный пианист.

Мы ему напоминаем при каждом удобном случае. Подбрасывая в воздух наши чепчики.

Избиенья происходили давно и отнюдь не нерегулярно. Можно было б использовать грузовик или лошадей. Это ты так считаешь.

Вот сукин сын.

Это ты так считаешь.

Изящный способ расставлять стулья там и сям.

Не считаю что это уж так до чертиков изящно.

Идет рядом кротко думая о своем.

Вспоминая, покидая, возвращаясь, оставаясь. Посмотри на части порознь.

Глянь в разобранном виде что называется.

Чай на лужайке значит.

Лужайка!

Злодеи справа, герои слева.

Когда вновь очутился в их обществе он не мог не вспомнить то что видел.

Сваренный мозг и жженый.

Миллионы птиц согласились.

Затемняя небеса над ходоками.

Главное сдвинуться с места.

Снаружи яркий солнечный свет на снегу.

Я могу хорошенько поесть и посмотреть на улицу. Ты со мною в безопасности.

Иногда картина-другая в музее.

Иногда.

Я не против гостиничных номеров.

Солдаты, кони, крестьяне, голые девушки.

Играя на гитаре.

Он играет очень хорошо.

Сотни людей на корточках огромным полукругом. Подбрасывая в воздух наши чепчики.

Сукин сын.

Контроль вот мотив.

Он с ними в два счета справился.

Это угроза?

Громадная казарма в очень плохом состоянии.

Унося ящики муниципальных облигаций.

У нее довольно липовый номер.

Потому что народы мира давятся.

Мертвые младенцы найденные рыбаками у себя в сетях. Мальчик-Сгусток-Крови, Мальчик-Кувшин-Воды, все герои прошлого[95].

Спотыкайся в полдень как в сумерках.

В городе вот что поговаривают, он носил обувь с подъемом.

Писал на ней всякое разноцветными мелками. Взгляд ее похоже осматривал собравшихся выискивая украдкой но с искренним интересом.

Чокнутее самого Паскаля по мнению некоторых. Выпивая водку из картонных стаканчиков.

С ней тогда случился полет фантазии.

Даже мне понравилось слабое воспоминанье.

Играя с огнем.

Что за истории она себе рассказывает?

Говорила у него в груди доска.

Д-р Марго исправил то что не смог д-р Элайас.

Порой под музыку а порой за беседой.

Виолончель опираясь на стену.

Возьми немного.

Что это?

Картошка.

Спасибо.

Вручила ему желтое полотенце которое он засунул себе в штаны.

Раскладывая перед ним документы я попросила дать мне побольше времени.

То что он совершил из любви ко мне.

Ты ему это покажешь?

Часами в этой позе думая я бы предположила. Кроме крыс и насекомых, древоточцев и белочек.

Я заметила высокого юношу который говорил с твоим мужем.

Попала ему аккурат между лопаток.

Психологически изнурительно.

Когда я пытаюсь с нею об этом разговаривать она сворачивает беседу, зевает или хихикает.

Части героя повсюду.

Он с ними разделался в два счета.

Чешет себе задницу, лодыжки хорошие.

Что-либо еще подобной природы?

Вися на волоске.

По машинам сверху шел человек.

Как-нибудь спасти положение.

Истинные любовные романы пожизненного свойства.

Что-либо еще подобной природы?

Проснешься однажды темной ночью а у тебя в глазу пакл[96].

Мы болтаем.

О чем?

Это мое дело.

Тогда быть может он к тебе относится любезно. Череда неудавшихся экспериментов.

Ты выступила хорошо в трудных обстоятельствах. Животные у которых пищевод удушается мозгом. Годы не оставшиеся неотмеченными отвратительными потугами.

Своевольно избегала сбора вышеупомянутого знания для себя.

А когда не дуется, задириста.

Письмо неудачно но я его все равно отправила.

Это чудесно да и к тому же сокращает население тюрем. Я удивилась увидев его в этом конкретном баре. Молодой он очень.

Части героя повсюду.

Многих из них объединяют юридические или эмоциональные связи.

Спокойно не сводит глаз с чего-то очень далекого. Блямкает нам своими яйцами.

Чпокни одну если хочешь приподняться.

Рым-болт затопленный в бетоне, он споткнулся. Набережные усыпаны изящными цветками, гелиотроп. Не уверена что понимаю в чем загвоздки.

Ты хочешь шоколадного или клубничного? Клубничного.

Клубничное лучше всего.

Это ты так считаешь.

Возьми же в толк так или иначе.

Давление постепенно нарастает.

Это ты так считаешь.

Твои руки и язык.

Куда тебе его хочется?

Изящный способ избавиться от сирен оповещения. Я не считаю что это так уж до чертиков изящно. Прости меня, Отче, ибо я согрешила.

Скача на двуногих лошадках.

Ковыляя в будущее.

Тепло отказано со всех сторон.

Ряд за рядом деревянных солдат марширующих в низкие двери. С них сшибало головы.

Мы с тобой как-то раз об этом говорили.

Внесена и была поставлена пред ним четырьмя крепышами говядина должным образом приготовленная над пламенем.

Есть только одна штука простое маленькое правило. Относясь к своим любимым с ненавистью. Примкнуть к этому пикнику на свежем воздухе.

Где тут можно чпокнуть?

Все были весьма воодушевлены.

Он нескончаемая тягомотина беспокойная в своих мыслях.

А он недурен.

Олени, чувак, и снежинки вырезаны.

Отрывает немного мяса от своей груди и кладет на булочку.

Ты со мной в безопасности.

Если ты в это веришь ты заблуждаешься.

Унылые взгляды, косматые бороды, звон в ушах, старые, морщинистые, грубые, весьма измотанные ветром. Все весьма воодушевлены.

Затемняя небеса над ходоками.

Корпя над дневниками и воспоминаньями ища ключи к прошлому.

Большинство людей скрывают то что чувствуют с большим мастерством.

Ни к чему не приходя никак не продвигаясь вперед. Господь меня может удивить.

Снаружи яркий солнечный свет на снегу. Спотыкайся в полдень как в сумерках.

Завтра всегда выпадет еще одна возможность.

С надеждой что это застанет тебя в благоприятный миг.

Старые монеты, статуи, свитки, эдикты, манускрипты. Надвигается погода холодней а затем теплей.

Ни к чему не приходя никак не продвигаясь вперед. Контроль вот мотив.

Это и всплески.

Фото...

19

Девять часов?

Десять часов.

Мне нужно проверить постели для людей в десять часов. Как насчет одиннадцати часов?

По-моему, у меня в одиннадцать часов получится. Дай-ка загляну к себе в книжку.

Она заглянула в книжку.

Значит, одиннадцать часов, сказала она, делая пометку у себя в книжке. Под деревьями?

Под звездами, сказал Томас.

Под деревьями, сказала Джули, похоже, дождь.

Если нет дождя, то под звездами, сказал Томас. Если дождь, тогда под деревьями.

Или под живой изгородью, сказала Джули. Мокрой и каплющей. В перегное.

Что это вы затеваете? спросил Мертвый Отец. Может ли это быть тайным свиданием?

Ничего, сказала Джули. Ничего такого, о чем тебе следовало бы переживать, дорогой наш старичок.

Мертвый Отец бросился наземь.

Но у меня должно быть все! У меня! Я! Я сам! Я же Отец! Мое! Всегда было и всегда будет! От кого все блага текут! К кому все блага текут! Во веки веков и веков и веков! Аминь! Beatissime Pater[97]!

Он опять жует землю, заметила Джули. А казалось бы, уже устать должен.

Томас запел, хорошим голосом.

Мертвый Отец прекратил жевать землю.

Вот это мне нравится, сказал он, утирая рот рукавом своего златого одеянья.

Ибо Твое, пел Томас, хорошим голосом, есть Царство, и сила, и сла-ава, во ВЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ- ки...[98]

Вот эта мне нравится, сказал Мертвый Отец, эта мне всегда нравилась.

Томас прекратил петь.

Кстати, сказал он, позволь-ка мне твой паспорт.

Зачем? спросил Мертвый Отец.

Я за ним пригляжу вместо тебя.

Я сам способен приглядеть за своим паспортом.

Многие теряют или беззаботно девают куда-то свои паспорта, сказал Томас. Я за ним пригляжу вместо тебя.

Очень любезно с твой стороны, но отнюдь не обязательно.

Потерянный или задеванный паспорт — дело очень серьезное. Многие до крайности беззаботны со своими паспортами, особенно люди постарше.

Я всегда очень заботился о своем паспорте.

Особенно люди постарше, кто иногда рассеян или забывчив, что сопутствует преклонным годам.

Ты намекаешь, что я впадаю в маразм?

Леденящий кровь взгляд Мертвого Отца.

О нет, сказал Томас. Не в маразм. Ни на миг. Я просто подумал, что лучше будет, если я пригляжу за твоим паспортом. Мы границы пересекаем и все такое. Дай-ка мне свой паспорт.

Нет, сказал Мертвый Отец. Не дам.

Я знал некогда одного старика, который потерял или девал куда-то свой паспорт, сказал Томас. Остановленный пограничниками, на некой границе, он не сумел отыскать свой паспорт или определить, где он. И вот он на пограничной станции, в отчаянии, роясь в своих чемоданах, хлопая себя по груди, выворачивая карманы, затем снова зарываясь в багаж. Веселая терпимость пограничников сменяясь нетерпеньем, за ним другие ожидаючи в очереди, разнообразные бездельники и насмешники бездельничаючи и насмешничаючи. Не говоря уж о спутниках в его собственном обществе барабаня пальцами по всем наличествующим поверхностям. Всей их группе пришлось повернуть назад и возвратиться в место происхождения, а все из-за того, что этот старый простофиля считал, будто сам способен приглядеть за своим паспортом.

Мертвый Отец сунул руку под мантию и извлек потертый зеленый паспорт.

Спасибо, сказал Томас. Вот видишь? Согнулся.

Осмотр паспорта, при коем взгляду представляются всякие морщины.

Лишь малость погнулся, сказал Мертвый Отец.

Паспорт индивида есть собственность, говоря строго, правящего правительства и, следовательно, не должен сгибаться, даже малость. Согнутый паспорт ставит под сомнение правомочность паспортодержателя.

Мне это не нравится, сказал Мертвый Отец.

Что? спросила Джули. Что, дорогой старичина, тебе не нравится?

Вы меня убиваете.

Мы? Только не мы. Ни в каком смысле не мы. Тебя процессы убивают, а не мы. Неумолимые процессы.

Неумолимые неприменимы в моем случае, сказал Мертвый Отец. С надеждой.

«С надеждой» так употреблять нельзя, грамматически, сказал Томас.

Ты в безопасности, дорогой старичина, в безопасности, временно, во благоутробье нашей заботы, сказала Джули.

В чем?

Во благоутробье, иными словами — в мягкой кротости нашей заботы.

Меня окружают ползучие убийственные педанты! закричал Мертвый Отец. Невыносимо!

Томас вручил Мертвому Отцу книжку порнографических комиксов.

Ну-ну, сказал он, никаких выплесков. Почитай-ка. Это тебя займет.

Не желаю я заниматься, сказал Мертвый Отец. Занимают детей. А я желаю участвовать!

Не возможно, сказал Томас. Скажи Богу спасибо за книжки порнографических комиксов. Сядь вон там и почитай. Сядь, опершись спиной о скалу. Возблагодари Господа за то, что тебе дадено. У иных и того меньше. Вот ранец разместить меж твоею спиной и скалой. Вот фонарик, при коем читать книжку порнографических комиксов. Эдмунд в десять принесет тебе «овалтину»[99]. Благослови свою судьбу.

Деревья. Звезды. Всяко дерево благочинно, благочинна всякая звезда. Аромат ночного запаха.

Томас лежа навзничь, крестообразно.

Джули рыща по закраинам.

Джули целует внутреннюю сторону Томасовой левой ноги.

Томас остается в Положении А.

Джули целует Томаса в рот.

Томас остается в Положении А.

Джули опять на корточки с рукою меж своих ног.

Томас наблюдает за рукой Джули.

Блещущей в волосах между ног Джули.

Мелкое движенье живота Джули.

Томас наблюдает за рукой Джули (шея изогнута видеть).

Джули целуя испод Томасова мерного щупа.

Зазнайка стоючи почти прямо вверх, но маленько подрагивает.

Джули лижет.

Наслажденье Томаса. Движенье Томасовых бедер.

Джули закуривает сигарету.

Томас остается в Положении А.

Джули курит, глядя на Томаса.

Джули курит, одной рукою (вторым пальцем) двигая вверх и вниз у себя между ног.

Различные телодвиженья со стороны Томаса. Стараясь увидеть.

Джули курит. Предлагает сигарету Томасу.

Томас подымает голову, берет сигарету между губ. Две затяжки.

Джули убирает сигарету. Рука между ног.

Джули курит, глядя на Томаса.

Томас остается в Положении А, согласно договоренности.

Рука Джули движется вверх и вниз у нее между ног.

Томас не сводит взгляда с руки Джули.

Различные телодвиженья со стороны Томаса — рывки, преимущественно.

Одна из ног Джули в воздухе.

Джули оставаючись вне досягаемости Томаса. Томас крестообразно, согласно договоренности.

Томасов звездорыл под углом 90 градусов (грубо) к Томасу.

Джули сосет.

Томас чешет нос левой рукой, нарушая договоренность.

Груди Джули ныряют сюда и туда, пока она сосет.

Томас пялится на груди, тужась и изгибаясь.

Джули встает и двигает вторым пальцем между ног, не сводя взгляда с Томаса.

Томас причмокивает.

Джули становится на колени, оседлав правую ногу Томаса, и трется. Еще и еще и еще.

Джули протягивает кончики пальцев Томасу, который облизывает.

Джули применяется к ахбохтымою, который под углом 90 градусов (округленно) к Томасу.

Джули возлегает на один локоть в двенадцати дюймах от Томаса и отхлебывает виски. Рука у нее между ног.

Тома пялится на ее руку, на ягодицы, мышцы живота.

Туда-сюда мышц живота Джули. Рука между ног, глаза закрыты.

Томас остается в Положении А.

Одна из ног Джули машет в воздухе.

Джули встает, затем присаживается. Представляет зеленя Томасову капустному дереву.

Берет капустное дерево в руку. Использование капустного дерева как дилдо.

Томас пялится в лицо Джули.

Томас остается в Положении А, дабы не нарушать договоренность.

Джули применяется к Томасову мешочку фокусов длительное время.

Джули переворачивается попой-напоп и зазнайкоцелуя.

Томас лижет что есть лизать.

Счастье Томаса. Счастье Джули.

Движенье ягодиц Джули, вправо, влево и так далее.

Краткая ария из трех нот.

И так далее и так далее и так далее и так далее.

Который час? спросила Джули.

Почти час, сказал Томас.

Сколько еще?

Почти там, сказал Томас. День ехать, быть может. Двадцать четыре часа на крайний случай.

Джули принялась плакать.

20

Томас предложил Мертвому Отцу документ, переплетенный в синюю бумагу.

Что это?

Прочти, сказал Томас.

То было завещание.

Это завещание, сказал Мертвый Отец, чье?

Мы решили, что тебе лучше принять меры предосторожности, сказал Томас. Многие подготовлены несообразно.

Я не желаю составлять завещание, сказал Мертвый Отец.

Никто не желает составлять завещание, сказал Томас. И все равно это благоразумный шаг, который, решили мы, тебе следует предпринять, в мудрости твоей.

Моя мудрость, сказал Мертвый Отец. Бесконечна. Несравненна. Все равно я не хочу составлять завещание.

Благоразумие и мудрость суть две твоих сильнейших масти, сказал Томас.

Разрази мой парик! сказал Мертвый Отец, делать этого я не стану. Я слишком молод.

Томас посмотрел в небо.

Разумеется, дело совершенно твое, сказал он. Если желаешь оставить свои дела в паршивой шурумбурумной суматошной неразберихе...

Я слишком молод! сказал Мертвый Отец.

Ну разумеется, сказал Томас, как и все мы. Однако в тебе пролегает вена, которая в любой миг может чпокнуть. Я ее засек. Бежит у тебя вверх по правой ноге, и кто знает, кто знает, куда она забредает после того, как ногу твою покинет. Ей грозят затаившиеся возможные эмболии. Не хочу тебя пугать, но ты понял.

Никаким Святым Ухом, сказал Мертвый Отец, не стану.

Томас замахал руками в воздухе, намекая на истощенное терпенье и незаинтересованное стремленье к тому-что-правильно.

Кому я его оставлю? спросил Мертвый Отец. Кто достоин?

Я бы сказал, никто. Быть может, нация. Первый шаг — опись. Можешь дать мне какое-то представление о том, из чего состоит наследие?

Обширно, сказал Мертвый Отец. Понятия не имею. Посоветуйся с моим сенешалем.

Твоего сенешаля уволили, сказал Томас.

Луку? Луки нет? Чьим распоряженьем?

Решили, что так лучше, сказал Томас.

Но кто же тогда за всем следит?

Полагаю, звать его Уилфред, сказал Томас.

Но Уилфред не Лука, сказал Мертвый Отец.

Лучше устроить мы не могли, сказал Томас. Ты вообще никакого понятия не имеешь о размерах своих владений?

О, какое-то представленье у меня есть, сказал Мертвый Отец. Он извлек черную записную книжечку.

Записываешь?

Томас кивнул.

Мертвый Отец прокашлялся.

Различные земли в Саксонии, прочел он вслух.

Это довольно расплывчато, сказал Томас.

Хм, сказал Мертвый Отец невозмутимо, так и есть. Позволь мне продолжить. Депозитные сертификаты на общую сумму...

Общую сумму чего? спросил Томас.

Все они отдельные и отчетливые цифры, а общая не указана, сказал Мертвый Отец. Сумма, судя по всему, довольно крупная, если бы кто-нибудь сумел ее сложить.

Он перевернул страницу.

Орехово-смуглая служанка, прочел он. Регина. Стереопроигрыватель. Пара болтушек. Мои вороны. Участок арендуемой собственности. Одиннадцать норовистых слонов. Один альбинос. Мой погреб. Двенадцать тысяч бутылок более-менее. Литографии для глотания от болезни. Две сотни примеров. Моя коллекция оттисков, девять тысяч штук. Мой меч.

Меч у тебя сплыл, отметил Томас.

Меч у меня сплыл, сказал Мертвый Отец, но есть запасной, в городе остался. Мой второй лучший меч. Изукрашенная каменьями рукоять и всякое такое.

Поле цветов под Дармштадтом. Морщинистые бррвинки. Мои теплицы и сараи для рассады. Уилфред поймет. Портретные бюсты меня работы Удона[100], Минка, Планка и Боудина. Мои салфеточные кольца. Четыре тысячи томов кабалистической литературы. Кикладические фигуры числом до ста восемнадцати. Мои стамески. Прямая стамеска, короткая гнутая стамеска, длинная гнутая стамеска, V-образная стамеска, U-образная стамеска, стамеска на 5/32”, стамеска на 3/8”. Четыре косых долота. Моя ложа в опере. Мои пластинки Бенни Мотена[101]. Мое кресло-качалка Тонета[102]. Полк.

Кому ты оставишь полк?

Ты хочешь?

Что мне делать с полком? спросил Томас.

Води на парады. Устраивай полковые обеды. Свертывай и развертывай знамена. Защищай границы. Вторгайся в Пенджаб.

Давай положим этот вопрос под сукно, до поры до времени, сказал Томас. Еще что-то есть?

Гораздо, гораздо больше, сказал Мертвый Отец, но давай скомкаем все это вместе под грифом «мелкие расходы». Регину хочешь?

Поскольку я никогда с этой дамой не встречался, сказал Томас, то сказал бы, что нет. Кроме того, я свидетель, а свидетель не может быть выгодоприобретателем. Я не желаю никак наживаться на этой сделке. Я лишь хочу, чтобы все было подчищено.

Подчищено, сказал Мертвый Отец, ну и выраженьице.

Джули будет свидетелем и Эмма будет свидетелем, а один из людей, как мне стало известно, нотарий.

Полк я передам в доверительное управление ему же, сказал Мертвый Отец. С этим они сами разберутся. Бланк у тебя?

Да, сказал Томас. Прочесть?

Прочти.

«Сей Доверительный фонд учрежден положительно- выраженным образом с пониманием того, что эмитент, попечитель либо трансфертный агент всех и всяческих акций в соответствии с настоящим договором не несет никаких обязательств по надзору за его должным управлением...»

Это он так начинается?

Нет, начинается он с «Принимая во внимание». Я тебе читаю ту часть, что как-то неправильно звучит.

Далее.

«...и что по передаче права, титула, интереса в подобных акциях и к ним любым доверительным собственником в соответствии с настоящим договором, вышеупомянутый эмитент, попечитель либо трансфертный агент будет неопровержимо считать правопреемника единственным владельцем означенных акций. В том случае, если любые акции, наличные средства или иная собственность...»

Полк, к примеру, сказал Мертвый Отец.

«...Окажутся подлежащими распределению в любое время по условиям означенных акций, вышеупомянутый эмитент, попечитель либо трансфертный агент наделяется полным правом выплачивать, доставлять и распределять оные любому, кто станет доверительным собственником, согласно данному договору, и не будет нести никаких обязательств по надзору за должным применением оного».

Он умолк.

Сплошь умыванье рук, сказал Мертвый Отец. Что это за параграф?

Параграф 4, сказал Томас, возможно Параграф 5 тебе понравится больше. «Настоящим я оставляю за собой власть и право...»

Да, сказал Мертвый Отец, это мне нравится больше.

«В течение срока своей жизни...»

Нет, сказал Мертвый Отец, мне это не нравится больше.

Сроки жизни и сроки смерти, сказал Томас, все завещания как раз про них.

Да, сказал Мертвый Отец, вот это мне и не нравится — когда напоминают.

О деталях беспокоиться тебе не нужно, сказал Томас, ты полностью защищен, уверяю тебя. Дело за малым — подписать.

Я слишком молод. А кто приобретет выгоду?

До этого нет мне ни полдельца, сказал Томас, выбери кого-нибудь. Или что-нибудь.

Эдмунда, сказал Мертвый Отец.

Эдмунда?

Он последний, сказал Мертвый Отец, а последние будут первыми[103].

Эдмунд?

Я укрепился во мнении, сказал Мертвый Отец.

Как пожелаешь, сказал Томас, нам придется ему об этом сообщать очень медленно, иначе весть его прикончит.

Выделяйте новость по кусочкам, сказал Мертвый Отец. Начните с колец для салфеток.

Томас собираючи свидетелей на церемонию.

Нотарий сказал: Определяете ли вы данный документ как свою Последнюю волю и завещание, желаете ли вы так его расценивать и подписали ли вы его по собственной воле?

Да, сказал Мертвый Отец. Как бы.

Что такое? спросил нотарий.

Более или менее да, сказал Мертвый Отец.

Так это да или это не да?

Это было да, наверное.

Нотарий глянул на Томаса.

Я услышал «да», сказал Томас.

Нотарий сказал: И потребовали ль вы, дабы сии личности засвидетельствовали вашу подпись и дали письменное показание под присягой касаемо оформления данного Завещания?

Потребовал, сказал Мертвый Отец.

Свидетели, будьте добры, поднимите правые руки. Заявляете ли вы порознь под присягой, что Мертвый Отец определил сей документ как свою Последнюю волю и завещание и заявил о своем желании, чтобы его расценивали как таковое?

Определил и заявил, сказали Томас, Джули и Эмма.

Подписал ли он его в вашем присутствии и выглядел ли он в означенное время в своем уме и твердой памяти, совершеннолетним и свободным от недолжного влияния?

А он вообще когда-нибудь в своем уме был? поинтересовалась вслух Джули. Как бы вы и я это определили? Говоря строго?

Ум у него свой, сказал Томас, уж это-то ясно.

Мне он всегда нравился, сказала Эмма.

Ответят ли свидетели на проставленный вопрос?

Да, сказали свидетели, он подписал и выглядел.

Поставили ль вы в его присутствии и в присутствии друг друга свои собственные подписи?

Поставили.

Дело сделано, сказал нотарий, где бренди?

Томас разлил всем присутствующим бренди.

От этого вам должно похорошеть, сказал нотарий Мертвому Отцу. Благоразумный шаг. Благоразумно, благоразумно.

Ярость Мертвого Отца.

Говно благоразумно!

21

Вы, чада, вдвоем прогуливали меня много километров, сказал Мертвый Отец.

Так и есть, сказала Джули.

Едва заботясь о собственном удобстве. Своих предприятиях. Коих у вас, несомненно, великое множество. Вы трудились вдругорядь, вдругорядь, вдругорядь и вдругорядь. Ради меня.

Все верно, сказала Джули.

Но что же вы сами? Две ваши жизни?

В каком смысле — что?

Что за цель у них? Что за энтелехия? Что вы станете делать с собою, когда все это завершится?

Джули посмотрела на Томаса.

Что мы станем с собой делать, когда все это завершится?

Томас покачал головой.

Я б лучше не отвечал на этот вопрос, если ты не возражаешь, сказал он.

Почему это?

У меня нет ответа.

Это я знаю, сказал Мертвый Отец.

Можно было б решить, что можно ответить на вопрос такого порядка, разве не можно.

Можно.

Неприятно не иметь готового и убедительного ответа, внятного всем.

Могу вообразить.

Ответ мог бы, возможно, быть в понятиях жизни такого сорта, какая себе воображается. Либо в понятиях того, что действительно делается.

Оба выбора хороши, сказал Мертвый Отец. Также интересно было б их совпадение или же несовпадение. Фу! сказала Джули.

Надеюсь, я тебя не испугал.

Я бы сказала, довольно-таки.

Людям постарше вообще-то не нравятся люди помоложе, сказал Мертвый Отец.

К группе приближается личность верхом.

Это та, что следовала за нами, сказала Джули. Интересно, кто это, сказала Эмма.

Я знаю, кто это, сказал Томас. Это Мать.

Лошадь остановилась. Мать сидючи на лошади. Мать, сказал Томас, нам из лавки кое-что нужно.

Да, сказала Мать.

Десятифунтовый мешок муки. Неотбеленной.

Мать извлекла карандаш и конверт.

Десятифунтовый мешок неотбеленной, сказала она.

Нам нужны чеснок, бекон, вода-тоник, хрен, гвоздика, шнит-лук и цикорий.

Чеснок, бекон, вода-тоник, хрен, гвоздика, шнит-лук, цикорий.

Нам нужны сигареты, чили в порошке, паста для чистки серебра, майонез, «Лизол», крутоны и чатни.

Сигареты, чили в порошке, паста для чистки серебра, майонез, «Лизол», крутоны, чатни.

Нам нужны яйца, сливочное масло, арахисовое жидкое масло, вермут, говяжий бульон и соус барбекю.

Яйца, сливочное масло, арахисовое жидкое масло, вермут, говяжий бульон, соус барбекю.

Нам нужны абразивный порошок, ручное мыло, жидкость для зажигалок, «Фиговые Ньютоны» и теннисные мячики.

Абразивный порошок, ручное мыло, жидкость для зажигалок, «Фиговые Ньютоны», теннисные мячики.

Всё.

Очень хорошо, сказала Мать.

Спасибо, Мать.

Мать, натянув поводья, поворотила лошадь и ускакала.

Не очень хорошо я ее помню, сказал Мертвый Отец. Как ее звали?

Ее звали Мать, сказал Томас, позволь мне свои ключи, пожалуйста.

Мои ключи?

Да, позволь мне свои ключи.

Мне нужны мои ключи.

Дай мне их, пожалуйста.

Без ключей я не могу ничего открыть.

Я их похраню за тебя.

Есть вещи, для которых мне нужны мои ключи, сказал Мертвый Отец. То, что мне нужно открывать и закрывать. Запирать и отпирать. Захлопывать и расхлопывать. Стартовать и стопарить.

Я тебе их похраню.

Мне очень неудобно без моих ключей! сказал Мертвый Отец.

Понедельник называют бурным, а по мне и вторник так же плох[104], сказал Томас, ключи сюда.

Мертвый Отец отдал Томасу ключи.

22

И грая. Края. Ая. Великий крайнафарс тырпыртырпыртырпыряючись. Будебо льно. Повторюсь. Не больногорничай[105]. Conscientia mille testes[106]. И содеяв их, куда теперь? что теперь? Mens agitat molem[107] и я хотел каклучше, каклучше. Elegantemente[108]. Ohel jam satis[109], Ая. Убогособенно сзадихватская ночевка и свиданка во всякие heures[110] на общее благо. День Отца чтоб крайнты всему. Ая понимаю, но слышь-ка, слишком давай назад. К писпостельке. К влагоснам. Ая разнольсемилетний мальчик, сов семь как все прочие. Тарарам-папам. А я повторюсиповторюсиповторюсиповторюсь, тарампапам. Помнится давний Папдень, когда завален кругом подарцами, делегации являючись, музыканье, quantuscumque[111], я здравоздрав, здрав-оздрав, чирью типун, всеми любим и попочитаем. Не обокрайден открайвенным восторгом, что закрайлся благодаря вашему крайственному союзу. Все чаеварили в тот Папдень да костерили, да колоколили, да карнавопили, Ая, папугай того дня, лавроглавый да златодетый, да воспапетый до небес. Пришли они к Ая десятисотнями и коленоклоны свершили, Ая праведнейше да милостивейше, да нежнейше повтоиповтоиповторяючися. Вожак делегаций бормочущи что-то о девах, сколько дев? Ая отвечал, дескать Старый Ая девами не столь интересуется, как прежде. Quantum mutatus illo![112] сказал он, однакожеднакоже сколько там дев и как убраны? Ая повторил, что не столь деводумен как ранее но как дань обычаю да укладу да почтенью к старине приму ex abundantia[113] одну рыжевласую да одну со власами черными что краеуголь да одну с темно-русыми мягкими власами да одну светловласку что как кукурузная кисточка nil consuetudine majus[114] да одну с двумя персями да одну преуспевшую в искусстве соколиной охоты да одну коя философ да одну коя по натуре своей грустна в рассужденье ума своего et cetera et cetera et cetera общим числом сорок четыре на Папмазанье в тот Папдень. Вечор явились они все к моей оттоманке сплошь прелестные да смешлиселые да рёвораторные да пузотешные Ая паприкнул тою ночью многих папузов. Я Все-Отец но так и не смекнул не смекнул штой за зверь такой Ая. Окраймлен краинствами. Так и не смекнул штой к шему. Я расщитал решенья свои да усмотренья но где ж времяна времяна времяна. Украйден краймешностями. Было всякое чего не ведал я чем серела мостовая что движило исполинские статуи тудой-сюдой на далеком горизонте нескрайчайно ночь деньскую по дальнему горизонту что трепетало листву на древесах да что обходительность значит да на чем сердце упокоится да как единороги уловлены в гобелены — всего сего так и не узнал я. Но Ая раздал 1 856 700 оплеух раскрытой ладонью и 22 009 800 тычков кулаком в ухо. Сын, яття не стукну. Яття не стукну, если ты мя не вынудишь. Хуесос малолетний. Бескрайстанно день ночской на общее благо. Ая никогда не желал его мне навязали. Бескрайне бездумный риск. Нездоровой окрайженье. Повторюсиповторючтонасколькомнеизвестноидостоподлинно я Папствовал изо всех сил как Ая до меня palmam qui meriut ferat[115]. Могло быть иначе. Мог бы и отказаться. Мог бы отречься. Брегоплыл бы славномалым по белу свету. Заправляючи где-нибудь лавчонкою, каким-нибудь местечком с мальвазьей-да-фруктовым-папфэ. Выкраивая так чтоб не за край. До самой крайности. До краенарного эндокрайдита. Анонечанунеча неча саван краить СтарПапке. Накрайняк попируем. Папзовем пару старых друзей. Передайте папкорн. Тряхну паппенхаймером напоследок! Старик Ангурвадал[116]! Соратник прекраснейших моих часов! Не постигаю! Не хочу! Fallo fallere ferfellui falsum![117] Мои папширные аббацарства! Тарарампапам. Наивысшеедобронаивысшегопорядка было моим Принцепом. Я сострадал, насколькомогсебепозволить. Что мох то и деял! Абсолютично! Вне всякого dubitation[118] !Не нравится! Не желаю! Тарампапам ох умоляю папапам

23

Затем пришли они к большому провалу в земле, окруженному сотнями и сотнями людей, державших черные зонтики. Дождь. Люди слагаючи с себя трос.

Вот оно, сказал Томас.

Что оно? спросил Мертвый Отец.

Оно.

Этот крупный раскоп? спросил Мертвый Отец.

Да.

Джули глядючи вбок.

Они подковыляли к краю раскопа.

Кто выкопал эту здоровенную яму в земле? спросил Мертвый Отец. Что здесь будет понастроено?

Ничего, сказал Томас.

Как долго оно, отметил Мертвый Отец.

Довольно долго, сказал Томас, я думаю.

Мертвый Отец вновь осмотрел яму.

О, сказал он, ясно.

А эти, спросил он, указывая на скорбящих, они наняты или добровольцы?

Пожелали почтить, сказал Томас.

Громадные венки из всевозможных цветов стоючи вокруг на стояках.

Руна нет? Спросил мертвый Отец.

Томас посмотрел на Джули.

У нее?

Джули задрала юбку.

Вполне златое, сказал Мертвый Отец. Вполне пышное. И всё?

Все, что есть, сказала Джули. К сожалению. Но вот столько. Тут, где живет жизнь. Хорошенькая незадача. Как моя, так и твоя. Извини.

Вполне златое, сказал Мертвый Отец. Вполне изобильное.

Он тронулся тронуть его.

Нет, сказал Томас.

Нет, сказала Джули.

Мне даже потрогать его нельзя?

Нет.

После всего этого долгого и тяжкого, и, если можно так выразиться, дурно обустроенного путешествия? Не коснуться? Что же мне делать?

Тебе лезть в яму, сказал Томас.

Лезть в яму?

Ложись в яму.

И потом вы меня зароете?

Бульдозеры сразу за холмом, сказал Томас, ожидаючи.

Вы похороните меня живьем?

Ты не живьё, сказал Томас, не забыл?

Такое трудно помнить, сказал Мертвый Отец. Я не хочу ложиться в яму.

Мало кто хочет.

Дождь падаючи на всех зевак. Эмма с платочком у глаз. Джули стоючи руками поддерживая юбку.

Лишь разок возложить на него руку? попросил Мертвый Отец. Последняя просьба?

Отказано, сказал Томас. Не подобает.

Джули придвинулась к Мертвому Отцу, восстановивши свое одеянье.

Дорогой мой, сказала она, мой дражайший, ляг в ямку. Я приду и подержу тебя за ручку.

Будет больно?

Да, будет, сказала она, но я приду и подержу тебя за ручку.

И все? сказал Мертвый Отец. Это и есть край?

Да, сказала она, но я приду и подержу тебя за ручку.

И на большее ты не способна?

Да, сказала она, я никогда не способна на меньшее большего, я приду и подержу тебя за ручку.

И после — ничего?

Скорее всего, сказал Томас, тебе помочь с петлей?

Вместе они упромыслили петлю с торса Мертвого Отца.

Меня вообще-то не провели, сказал Мертвый Отец. Ни на миг. Я с самого начала знал.

Мы знали, что ты знаешь, сказал Томас.

Надежды, конечно, у меня имелись, сказал Мертвый Отец. Бледные надежды.

И это мы знали.

Я хорошо исполнил? спросил Мертвый Отец.

Великолепно, сказала Джули. Превосходно. Никогда не доведется мне видеть лучшего исполнения.

Спасибо, сказал Мертвый Отец. Большое тебе спасибо.

Томас возложил свою длань на Руно, снаружи юбки.

Прелестно, сказал Мертвый Отец. Я облекся восхищеньем.

А вскоре и добрым черноземом, сказала Джули. Прискорбно необходимо...

О быть живым, сказал Мертвый Отец, еще хоть один миг.

Это мы можем устроить, сказал Томас. Хоть два, если угодно.

Мертвый Отец вытянулся в яме во всю свою великую длину. Лавинки чернозема на громадную тушу, с краев.

Я уже в ней, сказал Мертвый Отец, звучно.

Ну и голос, сказала Джули, интересно, как он это делает.

Она опустилась на колени и вцепилась в руку.

Невыносимо, сказал Томас. Грандиозно. Интересно, как он это делает.

Я уже в яме, сказал Мертвый Отец.

Джули держа за ручку.

Еще один миг! сказал Мертвый Отец.

Бульдозеры.

Примечания

1

Поммар — деревня в регионе Кот-де-Бон во французской провинции Бургундия, производит известные красные вина, популярность которых в мире в свое время породила множество подделок.

2

От musculus rectus femoris (лот.) — прямая мышца бедра.

3

Медиальная широкая мышца бедра, латеральная широкая мышца бедра, промежуточная широкая мышца бедра, тонкая мышца, большая приводящая мышца, длинная приводящая мышца (лат.).

4

«Fig Newtons» — мягкое ванильное печенье с прослойкой первоначально только из фиников, впоследствии — самой разнообразной: клубничной, малиновой, черничной или яблочной; выпускается с 1891 г., сначала считалось средством для улучшения пищеварения. Названо в честь г. Ньютона, Массачусетс.

5

Серпент — старинный духовой музыкальный инструмент, предок нескольких современных духовых инструментов. Известен с XVI в. Название получил благодаря змеевидной изогнутой форме. Музыкальный критик XVIII в. Чарльз Бёрни сравнивал звук серпента в неумелых руках с «ревом крайне голодного, а то и разъяренного эссекского теленка». Корну, иначе римский рог, — духовой музыкальный инструмент в Древнем Риме. Напоминал буцину, имел также закругленную форму (по виду напоминавшей латинскую букву G), но длиннее — до 3 м. Авлос — древнегреческий язычковый музыкальный инструмент; изготавливался в виде пары деревянных или костяных трубок цилиндрической или конической формы с отверстиями для пальцев. Озамлонья — общее название итальянских традиционных двухтрубочных волынок. Фурфалка, или жужжалка, — распространенная деревенская детская игрушка, изготовленная из хрящевой кости свиньи и протянутой сквозь нее связанной кольцом веревки, так что с обеих концов получались петли. При раскручивании издает характерный низкочастотный звук. Шалмей — язычковый двухсекционный деревянный духовой музыкальный инструмент с двойной тростью, предшественник гобоя; ведет свое начало от зурны, пришедшей в свое время со Среднего Востока. Шалмей был популярен в Европе с конца XIII вплоть до XVII в. Клавикитерий — клавесин с вертикальным размещением струн и резонатора, такие строили с конца XV до конца XVIII в. Теорба — струнный щипковый инструмент, басовая разновидность лютни. Архилютня — струнный щипковый инструмент меньшего размера, чем теорба. Чаще всего имела 14 струн. Пошетта — струнный смычковый музыкальный инструмент, уменьшенная карманная скрипка, появившаяся в начале XVI в. Применялась в XIX в. учителями танцев во время уроков. Как оркестровый и сольный инструмент использовалась лишь в единичных случаях. Вследствие малых размеров этот инструмент носили в кармане. Псалтерион — старинный струнный инструмент наподобие арфы. Ребаб — струнный смычковый инструмент арабского происхождения, с почти круглым корпусом и круглым небольшим отверстием для резонанса на деке. Ребаб был принесен в Европу в XII в. под названием ребек. Разновидности ребаба под разными названиями встречаются у различных народов Востока, Средней Африки, а также Испании, со своими традициями в устройстве инструмента и исполнения мелодии. Сагаты — музыкальный инструмент, тарелочки, используемые в танце живота. Тарелочки обычно имеют диаметр около 2 см, и изготавливаются из латуни или других сплавов. При помощи барабана созывали птиц после соколиной охоты. См. напр. Руми, Диван Шамса Тебризи, 16:3. Шэн — китайский язычковый духовой музыкальный инструмент, губной орган. Один из древнейших представителей семейства гармоник. Изготавливается из бамбуковых или тростниковых трубок различной длины, вмонтированных в чашеобразный корпус с мундштуком. Калимба — древнейший и самый распространенный музыкальный инструмент в Африке (особенно в Центральной и Южной, на некоторых из Антильских островов). Используется в традиционных обрядах и профессиональными музыкантами, ее называют «африканским ручным фортепиано»; предназначена для исполнения мелодических рисунков, однако вполне пригодна и для игры аккордами.

6

«Х-Acto» — марка режущих инструментов и канцелярских принадлежностей, выпускаемых корпорацией «Elmer's Products» с 1930 г.

7

Часть строки из баллады «Разбойник» (1906) английского поэта, прозаика и драматурга Алфреда Нойеса (1880-1958).

8

Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де Севинье (1626-1696) — французская писательница, автор «Писем» — самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия.

9

Право первой ночи (лат.).

10

Макс Клингер (1857-1920) — немецкий художник, график и скульптор, представитель символизма.

11

Быт 7:9.

12

Первая строка английского народного четверостишия, впервые опубликованного в 1596 г Знаменита благодаря сказке «Джек и бобовый стебель» (опубл. 1890), где стишок вложен в уста великана-людоеда:

Фи-фай-фо-фам

Дух британца чую там.

Мертвый он или живой,

Попадет на завтрак мой (Пер. Н. Шерешееской).

13

«Thom МсАn» — американская марка обуви, производится с 1922 г. Имя для нее было заимствовано у шотландского гольфиста Томаса Макканна.

14

Фабриано - город в центре Италии, административный центр провинции Анкона, региона Марке. В XIII в. здесь началось производство бумаги, которая обеспечила городу процветание в Средние века и стала его визитной карточкой.

15

Мастер X. Л. — немецкий скульптор и литограф, работал в 1515-1526 г. в Верхнем Рейне. Мастер X. Б. — немецкий живописец, рисовальщик и переплетчик начала XVI в., входил в кружок Лукаса Кранаха Старшего.

16

Пеммикан — вяленое мясо бизона или оленя, нарезанное тонкими ломтями либо мелко растолченное и смешанное с равным количеством топленого бизоньего жира или костного мозга, иногда с добавлением толченой дикой вишни. При такой консервации сохраняется 4-5 лет. В период освоения Фронтира этот способ сохранения мяса был заимствован у индейцев трапперами, им пользовались и коренные жители Аляски.

17

Бханг — съедобный препарат индийской конопли, психотропное средство, неотъемлемая часть индийской культурной традиции. Известен с доведических времен (2000 до н.э.).

18

Оборот из американской народной песенки «Фрэнки и Джонни», впервые опубликованной в 1909 г., о женщине Фрэнки, обнаружившей, что у ее мужа шашни с другой женщиной и застрелившей его со звуком «тру-ту-ту».

19

Барон Рэглэн из Рэглэна в графстве Монмутшир - наследственный титул в системе пэрства Соединенного Королевства, был создан в 1852 г. для британского военачальника лорда Фицроя Сомерсета (1788-1855).

20

«Свенска дагбладет» («Шведская ежедневная газета») — шведская ежедневная утренняя газета- таблоид, основана в 1884 г., позиционируется как «независимая умеренная».

21

«Пуговка» — детская игра, при которой водящий кладет (или не кладет) в руки участников небольшой предмет, а они должны угадать, кто его получил (аналог в русскоязычной традиции — «Колечко, колечко, выйди на крылечко»).

22

В словаре сленга «Лондонский антикварий» (1859), составленном английским библиофилом, лексикографом и издателем Джоном Кэмденом Хоттеном (1832-1873), это причудливое слово поясняется так: «Пролив Балламбангджанг, будучи не замеченным географами, тем не менее часто фигурирует в моряцких байках, поскольку так узок, а утесы по сторонам его до того заросли деревьями, населенными обезьянами, что брасопить реи невозможно по причине того, что обезьяньи хвосты запутываются в брас-блоках, и те заклинивает».

23

Бенджамин Либет (1916-2007) — американский нейропсихолог, исследователь человеческого сознания и свободы воли.

24

Рудольф Рассендилл — персонаж авантюрноприключенческого романа английского писателя и драматурга Энтони Хоупа (сэра Энтони Хоупа Хокинза, 1863-1933) «Пленник Зенды» (1894).

25

Мф 6:34.

26

Фритьоф — герой исландской саги, известной с 1300 г. Руджеро (Руджьер) - персонаж итальянского эпоса, ставший известным благодаря поэмам Маттео Боярдо «Влюбленный Роланд» (1483) и Лодовико Ариосто «Неистовый Роланд» (1516); великий сарацинский рыцарь, принявший христианство. Артегаль — рыцарь, суженый девы-воительницы Брито- марты из поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей» (1590). Отуэль — персонаж скандинавской «Саги о Карле Великом» (конец XIII в.). Ожье датчанин, известный также как Ожье Арденнский, — один из героев французских эпических сказаний, в том числе цикла о деяниях Карла Великого, где Ожье представлен как один из мятежных соратников императора. Ринальд (Рено) Монтобанский — один из четырех сынов Эмона, традиционный персонаж французского и итальянского Каролингова эпоса, а позже один из центральных персонажей «Влюбленного Роланда» Боярдо и «Неистового Роланда» Ариосто. Оливье — персонаж «Песни о Роланде» и ряда поэм- жест, ближайший друг Роланда, паладин и один из двенадцати пэров Карла Великого, погибший вместе с Роландом в битве в Ронсевальском ущелье. Трэлл Колл - персонаж скандинавского эпоса, бывший раб короля Аларика. Хакон I добрый (920-961) — третий король Норвегии (с 934/935), младший сын Харальда I Прекрасноволосого, единокровный брат Эйрика Кровавая Секира. Пьер Террайль де Баярд (1473-1524) - французский рыцарь и полководец времен Итальянских войн, прозванный «рыцарем без страха и упрека».

27

По пунктам (лат.).

28

Роберт Бёртон (1577-1640) — английский священнослужитель, писатель и ученый, автор энциклопедического сочинения «Анатомия меланхолии» (1621).

29

Заметь хорошо (лат.).

30

Строка из народной песни «Дом на гряде» («Ноте on the Range»), считающейся «неофициальным гимном» американского Запада. Текст сочинил д-р Брюстер М. Хигли из Канзаса в начале 1870-х гг.

31

День евангелиста Луки (ум. ок. 84) — апостола от семидесяти, сподвижника апостола Павла, христианского святого, почитаемого как автора одного из четырех Евангелий и Деяний святых апостолов. Был врачом, возможно, судовым. День называется так потому, что, по преданью, в этот день в Йоркском соборе бродячий пес сожрал освященную облатку. Лука считается покровителем художников, врачей, хирургов, студентов и мясников.

32

«Вельт» (нем. «Мир») — влиятельная информационная немецкая ежедневная газета издательства «Аксель Шпрингер-верлаг», пользующаяся популярностью у представителей немецкой бизнес-элиты. Первый номер был выпущен в Гамбурге в 1946 г. английскими оккупационными властями.

33

«Брык-бедром» («The Hucklebuck») — джазовая и ритм-энд-блюзововая танцевальная песенка, популяризованная Роем Уильямзом в 1949 г., композитор Энди Гибсон, текст был впоследствии сочинен Роем Элфредом.

34

Иоанн, 13.

35

Бочче — спортивная игра с мячом, на точность, близкая к боулингу, петанку и боулзу, имеющих общие истоки в античных играх, распространенных на территории Римской империи.

36

Трупное окоченение (лат.).

37

Гоплит — древнегреческий тяжеловооруженный пеший воин.

38

Импи — с конца XVIII в. регулярные подразделения зулусского войска, в которые превратились «амабуто» — объединения, состоявшие из молодых людей одной возрастной группы, проходивших вместе обряд инициации.

39

Строка из поэмы Перси Биш Шелли (1792-1822) «Адонаис. Элегия на смерть Джона Китса» (1821), пер. С. Сухарева.

40

Весьма невыразителен (фр.).

41

От фр. objet d'art — предмет, произведение искусства.

42

«Рэгтайм красного черта» («The Red Devil (Rag)») - инструментальная пьеса (1910) американского композитора, автора песен и дирижера французского происхождения Люсьена Денни (1886-1947).

43

Альберт Швайцер (1875-1965) — немецкий и французский протестантский теолог, философ культуры, гуманист, музыкант и врач, лауреат Нобелевской премии мира (1952).

44

Карлхайнц Штокхаузен (1928-2007) — немецкий композитор, дирижер, музыкальный теоретик, один из крупнейших новаторов музыки второй половины XX века и лидеров музыкального авангарда.

45

Пьер Тейяр де Шарден (1881-1955) — французский католический философ и теолог, биолог, геолог, палеонтолог, археолог, антрополог.

46

«Кирие элейсон» (греч. Κύριε έλέησον, лат. Domine miserere, ивр. רחם יהוה לנו рус. Господи, помилуй) — молитвенное призывание, часто используемое в молитвословии и богослужении (как песнопение) в исторических церквях. Восходит к молитве иерихонских слепцов: «Помилуй нас, Господи» (Мф 20:30-31). В католическом богослужении — первая часть ординария мессы.

47

День гнева, тот день (лат.). «Dies irae» в католическом богослужении — песнопение проприя мессы (секвенция); автором текста считается францисканский монах Фома Челанский (XIII в.).

48

«Коррьере делла сера» («Вечерний вестник») - итальянская ежедневная газета, издается в Милане с 1876 г.

49

Поцелуй (фр.).

50

«Политикен» («Политика») — датская ежедневная газета, издаваемая с 1884 г.

51

Эрвинг Гоффмен (1922-1982) — американский социолог канадского происхождения, представитель «второго поколения» Чикагской школы в социологии. Наиболее значительным вкладом Гоффмена в социологию является его исследование о символическом взаимодействии в игровой форме, которое он начал в 1959 г., когда вышла его книга «Представление себя другим в повседневной жизни».

52

«Red Sails in the Sunset» — популярная песня, опубликованная в 1935 г., музыка Хью Уильямза (Вильгельма Гроша), текст Джимми Кеннеди.

53

«Луна над Майами» («Moon Over Miami») — популярная песня, написанная в 1935 г. Джо Бёрком и Эдгаром Лезли.

54

Скорее всего, Иуда Фаддей (I в. н.э.) — согласно Библии, один из 12 апостолов, брат Иакова Алфеева, сын Алфея или Клеопы. Ганеша — в индуизме бог мудрости и благополучия, один из наиболее известных и почитаемых во всем мире богов индуистского пантеона.

55

Во всей полноте (лат.).

56

Гайквад — название маратхского клана, из которого вышли известные полководцы и раджи, чье возвышение началось с маратхского завоевания Гуджарата в начале XVIII в. Низом — титул могольского наместника индийского султаната Голконда, а затем — фактически независимого от Моголов правителя княжества Хайдарабад. Штатгальтер (статхаудер) — наместник Габсбургов в Нидерландах. Вали — должность в администрации исламских стран, соответствующая должности наместника провинции или другой административной единицы, известна с VII в.

57

От фр. lese-majeste — оскорбление монарха.

58

«Белая книга» — официальный правительственный документ Великобритании, представляется Палате общин для ознакомления; форма делегированного законодательства. В виде «Белых книг» публикуются тексты международных договоров и соглашений, в которых участвует Великобритания, доклады королевских комиссий или специальных комитетов министерств по каким-либо конкретным вопросам.

59

Одна в своем роде (лат.).

60

Скульптура древнегреческой богини любви II в. н.э., найдена в 1913 г. в руинах греческой колонии Кирена на территории современной Ливии и вывезена в Рим. Экспонировалась в Национальном музее Рима, в 2007 г. была возвращена Ливии.

61

Венский конгресс 1814—1815 г. — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных французской революцией 1789 г. и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы. В конгрессе, проходившем в Вене с сентября 1814 по июнь 1815 г. под председательством австрийского дипломата графа Меттерниха, участвовали представители всех стран Европы, кроме Османской империи. Переговоры проходили в условиях тайного и явного соперничества, интриг и закулисных сговоров.

62

«Kool-Aid» — марка смеси для приготовления прохладительных напитков, производится компанией «Kraft Foods» с 1927 г.

63

«The Lady in the Lake» (1943) — детективный роман-нуар американского писателя Реймонда Чэндлера (1888-1959), экранизирован Робертом Монтгомери в 1947-м. Хозяйка (или Владычица) Озера — персонаж легенд артуровского цикла.

64

Вариант оклика и отзыва в традиционной американской кадрили.

65

До-си-до (искаж. фр. dos-a-dos - спина к спине) — движение в традиционных танцах вроде кадрили, польки, контрданса и некоторых рилов.

66

«Dun & Bradstreet» — американская компания, специализирующаяся на сборе, каталогизации и анализе информации о субъектах бизнеса и составлении кредитных рейтингов, ведет крупнейший в мире реестр сведений о частных компаниях. Основана в 1841 г.

67

«Skilsaw» — торговая марка портативной циркулярной пилы производства компании «SKIL Power Tools», изобретена в 1924 г.

68

Вполголоса (ит.).

69

Пумперникель — черный хлеб из грубой непросеянной ржаной муки с добавлением крупных зерен.

70

Считается, что текст «Наставления сыновьям» вдохновлен англо-норманнским трактатом «Наставление о грехах» («Le Manuel des Peches», ок. 1250-1300), приписываемым Уильяму Уоддингтонскому; в 1303 г. был адаптирован на средне- английском хроникером и монахом-гильбертинцем Робертом Мэннингом (Роберт де Брюнн, ок. 1275 — ок. 1338) под названием «Обращение с грехами» («Handlyng Synne»).

71

От лат. «Caveat emptor» — «Будь осторожен, покупатель»: принцип свободной торговли и свободы деловой активности. Утвердился в США в XIX в.

72

Национальная библиотека (фр.).

73

Рукмини — главная жена и царевна Кришны в Двараке из 16 108 его жен.

74

Очевидный (искаж. нем.).

75

Кер-Ис - в бретонских преданиях старинный город, столица Арморики (то есть Бретани), построенный в заливе Дуарнене королем Корнуальским Градлоном для своей дочери Дахут.

76

А'альбиэль - в каббалистической традиции прислужник архангела Михаила. Аориэль — «Лев Божий», имя ангела на гностическом амулете. Аарон — в Пятикнижии старший (на три года) брат Моисея и его сподвижник при освобождении евреев из египетского рабства, первый еврейский первосвященник. Аба (Авва) — арамейско-сирийское слово, обозначающее «отец», в каббалистической традиции ангельское светило, связанное с человеческой сексуальностью. Абабалой — ангел, вызываемый в соломоновых ритуалах. Абаддон — «Разрушитель», ангел (или звезда), связывающий Сатану на 1000 лет, в средневековой мифологии синоним ада или его правитель. Абан - в древнем персидском фольклоре ангел месяца октября. Абатур — в космологии гностической секты мандеев ангел Полярной звезды, взвешивающий душу при смерти человека. Абботт — вполне возможно, имеется в виду американский художник и натуралист Эбботт Хэндерсон Тэйер (1849-1921), прославившийся в первую очередь своими картинами с изображениями ангелов, для которых позировали его дети. Абдия — «Слуга», ангел, изображающийся во внешнем круге пентаграммы Соломона. Абель — «Луг», ангел четвертого неба, перед которым должны предстать все души. Абиу — соответствует Эиаэлю, ангелу, управляющему оккультными науками и долголетием. Агосон — ангельский дух, вызываемый в соломоновых ритуалах. Адом — «Человек», яркий, или второй ангел. Адео — ангел ордена владычества. Адитьи — в индуизме группа божеств, сыновья Адити и Кашьяпы. Адлой — «правосудие Божие» (1 Пар. 27:29) — отец Шафата, главный начальник над стадами Давида, в низменной стране. Аднай — «Наслаждение», ангел, чье имя начертано на пентаграмме Венеры. Адоил — «Рука Господа», первородная сущность или божественное творение света, вызванное из незримых глубин. Адоссия — архангел в гурджиевской традиции. Альберт — скорее всего, Альберт Великий (Св. Альберт, Альберт Кельнский, Альберт фон Больштедт, ок. 1200-1280) — средневековый немецкий философ, теолог, ученый, видный представитель средневековой схоластики, доминиканец, признан католической церковью Учителем Церкви, наставник Фомы Аквинского. Аф — «Гнев», один из ангелов наказания, разрушения, князь гнева и правитель смерти. Афкиэль — один из ангелических хранителей пятого неба. Ахса - благожелательный дух, вызываемый в соломоновых ритуалах. Аэон — в гностицизме небесная сила высшего порядка, этим словом обозначаются первые созданные существа. Аэшмо — в персидской мифологии один из семи архангелов. Источник этого списка (и списка, приводимого далее), вероятно, — «Словарь ангелов, включая падших» (1967) американского поэта и издателя Густава Дэвидсона (1895-1971).

77

Ужас, безжалостность (ит.).

78

Драматический тенор (нем.).

79

Строка из американской патриотической песни «Америка прекрасная» («America the Beautiful»), музыка Сэмюэла Уорда, стихи Кэтарин Ли Бейтс, впервые опубл. в 1895 г. Пер. А. Сергейчука.

80

Мф 3:7, синодальный перевод. Парафраз обращения Иоанна Крестителя к фарисеям и саддукеям.

81

Хирам I Великий (ивр. «благородный») — царь тирский и библский (969-936 до н.э.), современник Давида и Соломона, находившийся в дружественных с ними отношениях. Саул (ивр. «одолженный [у Бога]», 2-я половина XI в. до н.э.) - библейский персонаж, согласно Ветхому Завету, первый царь народа Израиля и основатель единого Израильского царства (ок. 1029-1005 до н.э.), создатель регулярной еврейской армии, в ветхозаветном повествовании — воплощение правителя, поставленного на царство по воле Бога, но ставшего Ему неугодным.

82

Одно из названий «Ку-клукс-клана».

83

Фраза приписывается Артуру Уэллзли, 1-му герцогу Веллингтонскому (1769-1852), ответившему так английскому издателю Джону Джозефу Стокдейлу, когда тот пробовал шантажировать его, грозя опубликовать мемуары его любовницы куртизанки Хэрриэтт Уилсон.

84

Джон Уилкс Бут (1838-1865) — американский актер, убийца президента Линколна.

85

Вне конкурса (фр.).

86

Метание ствола — шотландский национальный вид спорта, одно из главных соревнований на горском фестивале.

87

Отсылка к Книге пророка Иезекииля, 13:15, 22:28.

88

Приходящая няня (фр.).

89

«Старый Гикори» — прозвище американского генерала Эндрю Джексона (1767-1845), седьмого президента США.

90

«Sweet Genevieve» — американская популярная песня, написанная композитором Хенри Такером и поэтом Джорджем Купером и опубликованная в 1869 г.

91

Бадгол (вернее Багдал) — в каббалистической традиции гений, управляющий знаками Тельца и Аразиэля. Байлет (также Белет) — в демонологии один из царей ада, командующий восьмьюдесятью пятью легионами демонов. Байно — «Понимание», третья сефира, иногда называемая «морем». Больберит (также Ваалберит) — «бог союза», местный Баал, которому поклонялись евреи после смерти Гедеона. В работах средневековых демонологов был одним из могущественных демонов, архивариусом Ада. Бальтиаль — один из семи планетарных ангелов и единственный, способный одолеть демона ревности. Басус — ангельский хранитель покоев четвертого неба. Бат-Коль — «небесный глас» либо «дщерь гласа», святой ангел-хранитель женского пола, символизируется голубкой и сопоставим в этой своей манифестации с Духом Святым христианства. Батор — один из семи олимпийских духов, правителей небес. Беальфарес - иногда считается демоном, но также называется «благороднейшим служителем человека на земле»; в иерархиях обычно не упоминается. Бели — один из ангельских стражей врат Северного ветра. Бигта — один из семи ангелов смятения и один из двух давильщиков вина, также считается ангелом разрушения. Бику (или Бика) — «хороший человек», первоначальное имя ангела Казбеэля до его падения. Блаэф - ангел пятницы и воздуха, подчиняется Западному ветру. Блудон — один из семи правителей небес, замещает Ганаэля как планетарный правитель. Боамиэль — один из шести ангелов четырех сторон неба. Бодиэль — князь, правящий шестым небом. Буалу — один из восьми всемогущих ангелов, обычно вызываемых заклинаниями. Бутотор — ангел-правитель математических вычислений, вызывается обычно в третий час ночи. Бухер — в фольклоре мандеев один из десяти ангелов, сопровождающих ход солнца. Бык — по зороастрийской легенде, источник всего света, созданный Ормуздом и уничтоженный Ариманом, из его семени произошли первые мужчина и женщина.

92

В трагедии шотландского романиста и драматурга Джона Голта (1779-1839) «Отступник, или Атлантида уничтоженная» (1815) Ямос — правитель Атлантиды, обратившийся в христианство.

93

Лорд Роберт Стивенсон Смит Бейден-Пауэлл (1857-1941) — британский военачальник, основатель скаутского и гайдовского движения, писатель, художник.

94

«Монд» («Мир») — французская ежедневная вечерняя газета леволиберальных взглядов, осн. в 1944 г.

95

Персонажи мифов и легенд ряда коренных американских народностей — один родился из сгустка крови, другой — из гончарной глины.

96

Ружье Пакла — первое работоспособное скорострельное огнестрельное оружие, прообраз пулемета, запатентовано английским юристом и писателем Джеймзом Паклом (1667-1724) в 1718 г.

97

Пресвятой отец (лат.).

98

Мф 6:13.

99

«Овалтин» — торговая марка молочного продукта с солодом и другими добавками, изготовляется британской компанией «Associated British Foods» с 1904 г.

100

Жан-Антуан Удон (1741-1828) - французский скульптор, мастер психологического портрета.

101

Бенни Мотен (1894-1935) — американский джазовый пианист и руководитель оркестра.

102

Михаэль Тонет (1796-1871) — немецкий и австрийский мастер-мебельщик.

103

Мф 20:16, парафраз.

104

«Call It Stormy Monday (But Tuesday Is Just as Bad)» - песня американского блюзового гитариста Аарона Тибо Уокера («Стейка на косточке», 1910- 1975), записанная в 1947 г.

105

«Большой горницей» традиционно называется Сионская горница, место проведения Тайной вечери, также — католическая община монахинь или приют для женщин в католическом монастыре.

106

Совесть — тысяча свидетелей (лат.). Латинская поговорка, известная по труду Квинтилиана «Обучение оратора», V, 11, 41.

107

Ум двигает массу (лат.), то есть «мысль приводит в движение материю». Вергилий, «Энеида», VI, 724-727:

Землю, небесную твердь

и просторы водной равнины,

Лунный блистающий шар,

и Титана светоч, и звезды,

Все питает душа, и дух,

по членам разлитый,

Движет весь мир,

пронизав его необъятное тело. (Лер. С. Ошерова)

108

Элегантно (ит.).

109

Эй, хватит уже (лат.). Гораций, «Сатиры», I, 5, 10-12:

Ночь между тем расстилала уж тень, рассыпала уж звезды.

Слуги с гребцами, гребцы со слугами стали браниться:

«Эй, причаливай здесь!

У тебя человек уже триста! Хватит!» (Пер. М. Дмитриева)

110

Часы (фр).

111

Любой величины (лат).

112

Точнее: Quantum mutatus ab illo (лат) — «Как он изменился по сравнению с прежним», Вергилий, «Энеида», II, 274-276, о Гекторе, явившемся Энею во сне: Горе! Как жалок на вид и как на того непохож был Гектора он, что из битвы пришел в доспехах Ахилла Или фригийский огонь на суда данайские бросил! (Пер. С. Ошерова)

113

От избытка (лат.). Мф 12:34: «...ex abundantia enim cordis os loquitur» — «Ибо от избытка сердца говорят уста» (синодальный перевод).

114

Привычка всесильна (лат.). Овидий, «Наука любви», II, 345, пер. М. Гаспарова.

115

Завоевавший пальмовую ветвь пусть ее и носит (лат.), иными словами — «достижения должны поощряться». Выражение восходит к сборнику латинских стихов «Lusus Poetici», опубликованному английским теологом и историком церкви Джоном Джортином (1698-1770) в 1722 г. С 1797 г. — девиз на гербе адмирала лорда Хорейшо Нелсона.

116

Ангурвадал («Поток гнева») - в скандинавской мифологии волшебный меч Викинга, впоследствии — Фритьофа.

117

Основные формы лат. гл. «вводить в заблуждение, обманывать».

118

Сомнение (лат.).

Content

Доналд Бартелми Мертвый отец

Глоток свободы за миллион долларов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Наставление сыновьям

18

19

20

21

22

23

Примечания