Юлия Краковская

Всё сложно

© Ю. Краковская, 2019

© ИД «Флюид ФриФлай», 2019

© П. Лосев, оформление, 2019

Белка в колесе сансары

Здравствуйте, меня зовут Юля, и я неудачница. В наше время ведь как? Нельзя ни в коем случае быть неудачником, жаловаться нельзя. То есть жаловаться можно, это называется «проживать свою боль», но только в случае, когда вы молодец и ни в чем не виноваты. Вот, например, вы суперчеловек, а еще лучше суперженщина, и сделали какую-то невиданную карьеру и все у вас прекрасно, а тут – бац! – и умер неожиданно муж. Бежал по дорожке в спортзале и вдруг умер. Тут – да, вы имеете право на боль, горе, отпуск и сочувствие. А если нет, то нет. Делайте, пожалуйста, вид, что у вас всегда все в порядке, вы красивая, у вас красивая дочка, на фоне чего-то тоже красивого, улыбаетесь и вам очень весело. Ставьте фотографии в фейсбук, а мы вам поставим лайк.

Если у вас уже довольно давно ни черта не получается, жизнь никак не наладится и не войдет в какое-то русло, если у вас не получается построить крепкую семью и сколотить приличную карьеру, то вас как бы и нет вовсе. Про вас даже стыдно и противно думать и говорить. Вы должны «собраться, тряпка», вы должны «думать позитивно и позитивное настанет само собой», и, вообще-то, вы просто обязаны делать вид, что у вас все хорошо. Очередной раз вышибли с работы – вы просто «переворачиваете страницу» или «ищете новые возможности». Вот, спасибо, блин! Вы, может, как раз подружились с коллегами, узнали, где лучше обедать, разобрались с тем, что нужно делать и – оп, оказывается, плохо разобрались, недостаточно и, вообще, вы дерьмо, идите домой. А дома есть дочка, которая спрашивает: «Мама, почему тебя опять уволили? Ты что, не старалась?» А я старалась, честное слово. Очень даже старалась. К тому же всегда есть какой-нибудь мужчина, который вам нравится и с которым вроде строятся отношения, и надо же ему рассказать. А он сочувствует, говорит: «Ох, бедняжка, какие же они гады, мне всегда не нравился этот твой козел-начальник. Приезжай, я тебя утешу».

Нет, он не приедет, конечно, он же работает. Утешение обычно заключается в том, что вы, как и всегда, займетесь сексом, но он еще и сделает вам предварительно «расслабляющий» массаж. И вот, знаете, так хреново, что вполне легко потащиться в поселок в Иерусалимских горах, чтобы пожалели и приласкали. Притащилась – и что? Прямо кожей чувствуешь, что это в последний – ну, может, в предпоследний – раз. Вот как будто пахнет этим… Не буду говорить о предательстве. Предатели и правда остались на войне. Становится понятно, что человек почуял, что ты порченый, гнилой товар, что у тебя не получается. Эдак ты еще к нему на шею сядешь с дочерью своей, не дай бог. А он на это не подписывался, он хотел успешную женщину из области высоких технологий, коей ты представилась на сайте знакомств, а тут такая подстава. Подумаешь, хороший секс, интересные беседы, чувство юмора… прокаженная же. Вот они и бегут.

И это называется: снова стать свободной для новой любви и приключений. Вот так я и доковыляла до середины жизни. Да, я стройная сорок плюс женщина, которая думает, что выглядит на тридцать плюс, потому что так все говорят, а говорят все так просто потому, что так положено. Новая вежливость.

Живу я не в самом плохом месте Израиля, но, честно, дорого так, что еле тяну. Рядом приятные люди, у меня много друзей, и меня любят родители, ну исключая те дни, когда «опять уволили». В такие моменты они меня, скорее всего, тоже любят, но спешат утешить в духе: «Ничего, у нас тут в Ганей-Авиве люди и кассиршами в супермаркете работают и так тоже живут. Ну не всем же в высоких технологиях! Ну не дано тебе, так что?» Это мама так меня поддерживает обычно. Помогает не очень.

Я чувствую себя белкой, бегущей в колесе сансары. То есть ты бежишь, преодолевая препятствия, как в компьютерной игре, но в какой-то момент уровень становится не под силу, и ты умираешь, а потом снова встаешь и бежишь. Пока бежала, ты успела проглотить десятки, если не сотни, волшебных яблок/монеток/жизней/пособий по безработице и можешь снова бежать. Только двигаться хочется все меньше и все меньше веры в себя… Да какая уже вера в себя? Сейчас, наверное, нужно рассказать, почему я не свинчу с этих долбаных высоких технологий. Я очень хочу, поверьте, и даже пыталась, но на зарплату в остальных сферах человеческой деятельности мне совсем не прожить – там платят что-то вроде средней квартплаты в стране. Да и не припомню я своих бешеных успехов или удовольствия от труда до того, как стала работать в высоких наших технологиях: все то же самое, но отношение к работникам хуже, зарплата – даже и не половина моей, но да, выгоняют реже.

У меня есть две подруги: Дафна и Нинель. На самом деле подружек у меня намного больше, но именно с этими я общаюсь ежедневно. У них тоже есть дочки и нет мужей. Мы друг для друга – скорая помощь: если вдруг что-то случится, то всегда есть человек, который будет рядом и, например, заберет ребенка из школы. Или которому можно просто позвонить и сказать: мне так плохо, приходи, пожалуйста.

Мы не дружим втроем: Дафна и Нинель не жалуют друг друга – ведь ничего общего, кроме меня, у них нет. Дафна – хипповатая, вся такая сложносочиненная репатриантка из Чили. Она никогда не красится, ходит в джинсах, любит широкие блузки а-ля шестидесятые и стремится к полной естественности во всем, что, понятное дело, сказывается на состоянии ее кожи.

А вот Нинель всегда с иголочки одета в столь же экстравагантные, как ее имя, наряды. Она тщательно – а для Израиля, наверное, даже чересчур – красится и идеально укладывает в сложную прическу крашеные в платину волосы. Нинель ироничная, сильная и веселая. Я же чувствую себя где-то между ними: минимум косметики, волосы не крашу, потому что у меня нет седины, уважаю ботокс и люблю принарядиться. Не дружили между собой и их дочери: своенравная, обаятельная и манипулятивная Сиван, дочь Дафны, и такая же, как мать, прекрасноокая красавица Лин – дочь Нинель. По вечерам мы курили с Нинель тоненькие сигареты или пили пиво на скамейке с Дафной, пока наши дочери качались на качелях. Двор у нас круглый, окруженный старыми желто-серыми страшноватыми домами, но вокруг детской площадки растут огромные древние акации, которые весной засыпают его то ярко-желтыми, то фиолетовыми цветами, как ковром. Еще там много кустов, усыпанных огромными экзотическими цветами, так что вся эта зелень как-то примиряет с уродством зданий. И с Дафной, и с Нинель мы обсуждали личную жизнь, в том числе мужиков из «Тиндера». Особенно весело было, когда нам попадался один и тот же… Мы начинали наперебой писать бедняге и наблюдали за его метаниями.

* * *

Вся эта история началась, когда я рассталась с симпатичным блондином по имени Амир, тем самым жителем поселка в Иерусалимских горах. Через несколько дней после того как меня в очередной раз уволили, он позвонил мне:

– Мне нужно тебе кое-что сказать…

– Я тебя слушаю, – ответила я, остановив машину возле небоскребов Азриели. Я ехала отмечаться на бирже труда.

– Знаешь, я тебя очень люблю и не хочу с тобой расставаться, но я никогда не стану с тобой жить.

– Ага… зашибись… и как ты это себе представляешь? Я буду все время таскаться к тебе, к черту на рога, вместе с дочкой, когда тебе этого захочется?

– Нет, ну не только ты.

– Конечно, ну и сколько раз ты приезжал ко мне на выходные?

– Ну я же приезжал.

– Вот спасибо. И весь этот выходной ты падал каждую минуту в обморок от того, что все какое-то недостаточно стерильное, ты двадцать раз спросил, не просроченные ли у меня дома яйца и йогурты! Ты трясся, чтобы вовремя вернуть своего ребенка его матери. Ты ни на минуту не расслабился и не дал мне отдохнуть. И ты задолбал кончать мне в рот, потому что боишься, что в сорок один год я забеременею даже с презервативом. Пока.

Так мы и расстались. Ишь ты: люблю пламенно, но никогда не стану с тобой жить. Прямо как в анекдоте:

– Гоги, ты помидор любишь?

– Кушать да, а так – нет.

С мужчинами я на это время решила завязать. В отличие от работы, они совершенно не необходимы. А про работу я тогда решила, что больше не хочу ни на кого работать, а буду сама себе хозяйка, хотя бы пока мне положено пособие по безработице. Это еще один этап в моем колесе сансары. Кажется, что избавление придет, если больше не зависеть от решений других людей. К тому моменту у меня накопилось немало волшебных яблок за три года доблестных сражений в израильских айтишных офисах, и я могла передохнуть на пособии. Я пыталась найти клиентов, чтобы работать самостоятельно, но, честно, получалось не очень.

Беспощадное израильское лето подходило к концу. То есть жара стояла такая же, как всегда, но некоторые ночи уже можно было пережить без кондиционера.

Я пыталась утешать себя надеждой на то, что что-то выгорит, как-то получится, что-нибудь изменится. Среди ночи просыпалась в панике и шла покурить у окна и выпить вина, чтобы как-то заснуть. Именно в это время к нам заехал муж моей французской подруги Карин – израильтянин Гай. Эта пара была моими давними друзьями по «Комверсу» – хайтек-корпорации, где мы работали в наши поздние двадцать. Мы были молоды, нам платили отличные зарплаты, посылали в командировки и селили в шикарных гостиницах. В любом модном клубе Тель-Авива можно было встретить сослуживца. На работу все ходили с радостью, потому что там мы встречались с друзьями, и все это было не только работой, но и веселой тусовкой, где было много романов, флирта, шуток и интриг, конечно. Мой и без того сдыхающий юношеский брак совсем умер, что не омрачало моей жизни, ведь вокруг было столько молодых и красивых мужчин: русских, израильтян, европейцев.

Так вот, к нам заехал Гай. Они с Карин уже давно жили во Франции, в очаровательной деревушке под Парижем. Со своими тремя детьми они занимали большой старинный дом с огромным садом и потрясающим видом из окон… Мы с Роми дважды навещали их там. Их жизнь казалась мне неправдоподобно райской: в деревне было все то, что мы оставили в Киеве: лес, речка, природа, – плюс очарование старинного французского городка. Вылизанные древние каменные домики с черепичными крышами и улочки со старинными фигурными фонарями, маленькая булочная с красным навесом над нарядной витриной и старинная церковь. Я, конечно, чувствовала себя бедняжкой, случайно попавшей в дом, где вместо шкафов были комнаты для одежды и обуви.

Гай приобрел парижский лоск, и это очень здорово сочеталось с его высоким ростом, фигурой, зелеными глазами и бритой головой. Элегантный израильтянин – это, в сущности, мужчина мечты. У наших парней не отнять их спокойного и скромного мужества – они немало повидали и пережили в армии, – но их израильская диковатость и простота все же часто отталкивают. А вот усвоив европейские манеры, они производят по-настоящему сильное впечатление. И снова я чисто автоматически отметила все эти достоинства, но… Отношения с мужем подруги были для меня абсолютным табу: даже думать о нем как о мужчине казалось мне отвратительным предательством.

Мы обсудили мой проект и очередную израильско-палестинскую войну, выпили вина, и он ушел. Я успела взгрустнуть о том, что вот такие красивые и надежные мужчины никогда не доставались мне. Когда-то в юности у меня был такой муж, но, увы, все закончилось, и я не смогла ничего с этим сделать. Сколько ни ходила к психологам, сколько ни пыталась убедить себя в том, что он мне самый родной и я не найду лучше, все бесполезно. Мне хотелось секса, страстей и иллюзий, но с кем угодно, только не с ним. Наутро я лежала в кровати и перебирала в «Тиндере» мужчин. Пальцем налево – нравится, направо – не нравится, а возможно, и наоборот. Если два человека заинтересовали друг друга, им приходит сообщение о том, что теперь они могут общаться. В какой-то момент мне попался репатриант из Франции, который сразу же написал. Я окончила факультет французского языка и литературы и никогда не упускала возможности поговорить по-французски. Поэтому я всегда охотно отвечала французам, которых немало появилось в Израиле в последние годы.

По-английски этот француз писать совсем не мог, и я предложила перейти на французский. За окном лил один из первых дождей, лето заканчивалось, и меня, как и всех одиноких израильтян, охватило сезонное желание найти себе пару. Зима, точнее период дождей, в одиночестве переносится как-то хуже. Шум дождя создает в израильских квартирах особенный уют и вызывает смутную ностальгию по Европе. Зазвонил телефон, и в трубке зазвучал приятный мужской голос. Сразу возникло ощущение кого-то своего, кого-то теплого. Мы очень быстро договорились о встрече, человек был готов приехать из Хайфы, что меня немало удивило. Он заявил, что для парижан два часа езды – не расстояние. Я подумала, что это знак серьезности намерений.

Мы встретились в центре Сарона, это такое симпатичное популярное пространство в Тель-Авиве – там множество ресторанчиков, кафе и модных магазинов. Мой кавалер был весьма смазлив, но не той смазливостью, какая мне нравится. Не очень высокий смуглый брюнет около сорока а-ля Джордж Клуни, он был довольно странно одет: в джинсы и белую рубашку с длинными рукавами. На спине у него был рюкзак.

Уже за кофе он рассказал, что его отец занимался темными делишками, но не воспитывал его, а вырастил его отчим-полицейский, очень жестокий и агрессивный. Вот почему в этот момент я не сказала: «Спасибо, до свидания», я до сих пор не знаю. То есть про себя я именно это и сказала и просто намеревалась вежливо попрощаться. Но уже по дороге из ресторана мы присели покурить на лужайке. В кустах мяукал котенок, которого мне было жаль, я попыталась его найти, и Жоффруа, так заковыристо звали француза, пытался мне помочь. Его участие вместо обычных в таких случаях насмешек, наверное, расположило меня к нему, и я зачем-то поцеловала его. С этого все началось.

Потом он много раз звонил, но я не особенно спешила встречаться. Но в какой-то момент меня потянуло на приключения, и я все же нашла для него время.

Свидание было приятным. Жоффруа рассказал, что занимается какими-то продажами в интернете, а я как раз нашла клиентов на несколько недель работы. В следующий раз мы допоздна гуляли по тель-авивским пляжам, и я смертельно устала говорить по-французски. Жоффруа жил в Израиле уже почти год, но не знал ни иврита, ни английского. Чтобы меньше разговаривать, мы целовались в моей машине. Это было мило, но я сказала, что не готова пригласить его к себе домой. Он не обиделся:

– Я пропустил поезд в Хайфу, но не беда, что-нибудь придумаю.

Уже в кровати я получила от него эсэмэску, что он нормально доехал. Мне стало совестно оттого, что мне даже в голову не пришло поинтересоваться, как он добрался до Хайфы. Впрочем, после расставания с Амиром мужчины почти не вызывали у меня сочувствия…

Дальше жизнь шла своим чередом, и мы встретились снова. Роми гостила у своего отца, так что можно было перейти к более серьезным действиям.

Мы гуляли по вечернему осеннему Тель-Авиву. На бульваре Ротшильда, как всегда, тусовались нарядные и веселые люди, расслабленные и веселые, молодые и не очень. Они наводнили бары и рестораны. Вечера в Израиле очень темные, и темнота наступает мгновенно и довольно рано, так что большую часть своего свободного времени летом и зимой мы проводим в темноте. В темноте гуляем с детьми, в темноте занимаемся спортом, выгуливаем собак и ходим друг к другу в гости.

Итак, бульвар Ротшильда, центр Тель-Авива, вечер пятницы, отовсюду звучит музыка, уже нежарко, я сижу на террасе довольно известного бара, рядом со мной красивый мужчина, который смотрит на меня с обожанием и восхищением, мы пьем вино, и жизнь кажется не такой уж плохой.

Мы много разговаривали и, наконец, отправились ко мне. Жоффруа рассказывал о своей хулиганской юности, о жестоком отчиме, о братьях и матери, о дрянном районе, в котором он вырос, о жизни во Франции. О том, как работал в юности санитаром в психиатрической больнице, о смешном случае, когда он принял новую докторшу за пациентку, и о страшном, когда один из пациентов выбросился из окна у него на глазах.

Я все внимательнее смотрела на его идеальный профиль, четко очерченные губы и необычный разрез глаз. Часа в три ночи, когда наши глаза стали потихоньку слипаться, я дала ему понять, что можно перейти к чему-то большему. Первый секс всегда предполагает смущение, напряженность и попытки все это преодолеть. Все происходит естественнее, если вы уже знакомы и между вами есть та самая искра. В случае же со знакомствами в интернете, когда все идет по заранее известной программе, смущение и скованность неизбежны.

Мы стали целоваться и обниматься и, в конце концов, перешли к главному. И это оказалось совершенно ужасно! Мало того, что у него оказался маленький член – ну то есть не совсем микроскопический, но такой… на грани нижней нормы. Но дело не только в члене: это был однозначно плохой секс, когда люди совсем не чувствуют друг друга. Его прикосновения были слишком жесткими, да и вообще все шло не так. Вместо фрикций я чувствовала только толчки, хотелось попросить: не толкайся, пожалуйста. Но я, конечно, не подала вида. И вообще, первый секс комом, это всем известно. Утром он был так мил, так влюбленно смотрел на меня, не был навязчив, зато – уверен в своей привлекательности и деликатен. Я спросила:

– А какие у тебя сейчас планы?

– Любить тебя, растить вместе детей, – ответил он, обнимая меня. – Но сейчас я хотел бы погулять по Тель-Авиву.

Распрощавшись с ним, я позвонила Нинель:

– Привет, это катастрофа!

– Что случилось?

– У француза сантиметров восемь!

– Что, прямо карандаш, как я рассказывала на прошлой неделе? Размером с палец?

– Ну нет, но все равно маловато.

– Тут ничего не поделаешь. Он точно не вырастет.

– Так, может, он не полностью стоял?

– Он кончил, ведь так?

– Это да… вот же засада! А он мне так понравился.

– Вообще-то люди и с этим живут, существует же масса способов… Попробуй еще разок, может, будет лучше.

Больница

Осенние праздники мы с Нинель и дочками провели в пустыне. Отдыхали с друзьями в бедуинских шатрах. Дорога туда потрясающе красива. Она идет через Иерусалим, мимо жуткой серой стены, которая разделяет нас и Палестинскую автономию. После выезда из Иерусалима начинается волшебная сказка Аладдина – гладкая дорога, ярко-синее небо и желтые песчаные холмы по сторонам дороги. Затем холмы сменяются розоватыми скалами и розово-голубым маревом Мертвого моря.

Наш лагерь с бедуинскими шатрами находится на вершине горы. Оттуда открывается марсианский вид на розовые скалы и плоское Мертвое море, похожее на непрозрачное стекло или теплый лед. Когда опускается ночь, на другом берегу видны размытые огни Иордании, а на небе зажигаются огромные яркие звезды. Дует сухой теплый ветер. Там мы обычно катаемся на верблюдах, жарим шашлыки, курим косяки, гуляем по окрестностям. У нас большая компания, много детей, и всем очень весело. Но в этот раз я почему-то совсем не могла спать от боли в животе. У меня иногда случаются спазмы желудка, когда живот просто жутко болит. Обычно я закидываюсь спазмалгоном и все проходит. Однако сейчас таблетки не помогали. Боли прошли только дома.

Настала зима, пошли дожди. У нас зима наступает стремительно – буквально за один день. Еще вчера все ездили на пляж, хотя в воздухе уже пахло прохладой, а завтра наступает зима. Когда дожди уже лили вовсю, у меня вдруг снова стал болеть живот – не очень сильно, но постоянно. Поднялась температура, и спать я могла только свернувшись калачиком. Боль была какая-то тупая, она то уходила, то возвращалась. Я была уверена, что это снова спазм, и решила, что ни за что не пойду в больницу. Так прошло еще два дня. Поздно вечером Нинель уговорила меня отвести Роми к Дафне и отвезла меня в центр скорой помощи. Врач посоветовал немедленно отправиться в больницу, но я очень хотела спать и поехала домой.

Наутро позвонил Жоффруа – к тому времени он уже звонил каждый день и вообще очень мило за мной ухаживал – так же как и все вокруг, он беспокоился и уговаривал поехать в больницу. Я отнекивалась, но боль не проходила, и на следующий день я сдалась: попросила отца Роми забрать ее к себе и поехала в больницу.

Согнувшись в три погибели, я доплелась до приемного покоя, кое-как записалась в регистратуре и села на больничный стульчик умирать. Приехали родители, стало немного веселее. Мне дали выпить ведро какой-то мерзкой розовой воды с химическим сладковатым вкусом. Вот где кошмар! Я всякие леденцы и, как говорит моя дочь, «алхимические» конфеты и напитки на дух не переношу, а тут пришлось выпить целое ведро, а и без того плохо. Наконец меня позвал хирург, какой-то невероятный красавец, говоривший с неизвестным мне акцентом. Я все пыталась его убедить, что это просто спазм. Потом меня отправили на рентген и там обнаружили абсцесс в кишечнике. В общем, из больницы меня не отпустили. В этот момент мои родители почему-то ушли, а я осталась дальше подыхать на стуле в коридоре.

Неудобство состоит в том, что приходится сидеть не там, где удобно, а там, где можно заряжать телефон. А там, где есть розетка, орет телевизор и жутко дует. В целом атмосфера в приемном покое (тоже мне покой!) была как в старом маленьком израильском аэропорту – все напряжены, торопятся, громко и деловито разговаривают, горит яркий свет – вот только совсем не весело. Мне поставили капельницу с антибиотиками: это очень странное ощущение – по венам поднимается что-то теплое, и во рту появляется мерзкий металлический вкус. Меня жутко тошнило, и мне выдали тазик, в который надо было блевать. А потом от этой чертовой розовой воды еще и начался понос. Ходить с капельницей в руке каждые пять минут в туалет и еще по дороге блевать в тазик – так себе кайф. К тому же все мои соседи по приемному покою были с семьями и только я была совсем одна. Мне сделали МРТ и сообщили, что у меня какая-то редкая болезнь, которая бывает или у глубоких старцев, или у очень толстых людей, ведущих малоподвижный образ жизни. Ну спасибо.

Снова позвонил Жоффруа, пытался как-то меня развеселить и поддержать, сказал, что обязательно приедет меня навестить. Дафна и Нинель тоже все время были на связи. Ночью ко мне пришла сестра (у меня есть старшая сестра) и помогла переселиться в палату. Палата оказалась чистой, но жутко некрасивой и депрессивной. Так, наверное, и должно быть. Попал в больницу, нечему радоваться. Мне снова воткнули в руку капельницу, с которой пришлось спать. Пробуждение в больнице происходит не по будильнику или само собой – просто в какое-то запредельно раннее время к вам подходят, чтобы чего-то там измерить, добавить в капельницу жуткого лекарства, от которого во рту появляется металлический вкус. Целый день дверь в палату остается открытой: ощущение, что живешь на каком-то заводе, ты словно пытаешься спать или зависать в интернете на работе у бодрых, сосредоточенных, вежливых и профессионально доброжелательных людей. Там были совсем молодые арабы-санитары и начинающие врачи, которые так явно любили свое дело и были так добры, что вызывали у меня почтение и зависть. С ними было просто и весело, как с давними приятелями. Вообще в Израиле всегда так – по-дружески, с иронией и в принципе легко.

Я не ела уже четыре дня. Это странно – так долго не есть. Я даже не чувствовала голода, потому что мне ставили капельницу с питательным раствором, но мозг все время показывал мне еду. Я ждала очередного врача, и покрытый буро-красной плиткой пол в приемной казался мне покрытым говяжьим фаршем.

Вечером ко мне приехали родители с дочкой. Роми была бледной и перепуганной. Ее длиннющие светлые кудри были тщательно расчесаны и заплетены в тугую косу. Я никогда так не делаю, это явно была работа жены ее отца. У меня мелькнула мысль, что, если я умру (не от этого, конечно, а вообще), она будет вот такой прилизанной, аккуратной, перепуганной и непохожей на себя. От ее характера, безудержного во всем – радости, доброте, нахальстве, ярости – не останется и следа. Она будет послушной, тихой и перестанет быть собой. Нет, надо жить.

Потом пришел Жоффруа. В проливной дождь он ехал на поездах и автобусах, не говоря ни на иврите, ни на английском, но все же нашел меня. Я ему очень обрадовалась. Мне хотелось, чтобы меня навестил мужчина-ровесник, а не только старенькие родители и дочка. Я познакомила Жоффруа с родителями и с Роми. Родители изумленно слушали, как я говорю с ним по-французски. Почему-то они всегда были уверены, что я не могу говорить на иностранных языках лучше трехлетнего ребенка. А в принципе они были тронуты приездом Жоффруа и даже проводили его на вокзал.

В больнице было очень тоскливо, совсем не так, как в кино, где люди лежат в идеальных светлых палатах и в вазе стоит букет. Ничего подобного: унылые серые комнаты с горчичного цвета занавесками, разделяющими койки. Казалось бы, можно отдыхать, читать, сидеть в фейсбуке. Но мысли там приходят нерадостные. Дожидаясь результатов очередных анализов, я подумала: а вдруг окажется, что у меня рак? Я представила, что меня позовут в кабинет и, сделав скорбное лицо, как кадровичка во время увольнения, доктор заявит мне:

– Очень жаль, но придется исключить тебя из мира живых. Я очень сожалею.

И все останутся себе жить, как мои коллеги, которые остаются работать вместе, попрощавшись со мной.

Наконец меня выписали. Вот честно, никогда бы не подумала, что это так радостно – как будто из тюрьмы вышла. Все вокруг казалось мне красивым и светлым. Из машины я смотрела на безумное зимнее израильское небо, ярко-синее, причудливо разукрашенное белыми облаками. Дома я почувствовала себя намного лучше. К тому же я ощущала себя совсем легкой: весы порадовали, показав цифру «48». В молодости я ее ненавидела, а теперь она мне очень даже нравилась. Однако радость продолжалась ровно до того момента, как нужно было принимать антибиотики. Их полагалось глотать штук десять в день. Обычно я не в силах пропить даже курс антибиотиков от какого-нибудь дурацкого цистита, так меня от них тошнит. А тут десять таблеток, причем убойных. Так и потекли мои дни: просыпаешься неплохо, а после первой партии таблеток – все. Во рту мерзкий вкус, все воняет, особенно люди, и сил совсем нет. В один из этих дней я брела домой и осознала, что почти не могу идти, что чувствую себя одинокой, больной и слабой – а ведь я всего лишь пытаюсь жить и растить дочь, ничего более. Я еле поднялась на четвертый этаж, села на диван и заплакала. Плакать я на самом деле совсем не умею – чем мне хуже, тем труднее заплакать. Эта беда явно была не такой уж большой, раз мне все же удалось заплакать. И как только я по-настоящему разревелась, в дверь постучал Жоффруа. Он обнял меня, и мне стало легче. Жоффруа спросил, ела ли я, я ответила, что уже давно не могу есть и вообще плохо себя чувствую.

– А давай я приготовлю тебе гратен! – предложил он.

– Давай, – вяло согласилась я.

Я сидела на кухне и смотрела, как он ловко орудует ножом, мы болтали о чем-то веселом, настроение улучшалось с каждой минутой. Аппетит тоже проснулся, и, когда гратен был готов, я умяла целую тарелку.

Работа

Так, можно сказать, начался наш роман. Мне становилось легче в его присутствии, он для меня готовил и ничего не ждал взамен, даже секса, которым после болезни заниматься не очень-то и хотелось. Потихоньку мое здоровье поправлялось, Жоффруа приезжал, и мы замечательно бездельничали вместе, я сдала свой проект, получила деньги, а новых клиентов у меня не было. Я все время думала, что не может быть, чтобы за такой спокойный период безделья мне от жизни не прилетело наказания.

Но вскоре пособие по безработице должно было закончиться, и надо было с прискорбием приниматься за поиски работы в области ненавистного тестирования программного обеспечения.

Я снова стала таскаться по интервью. И начался привычный вынос мозга: а как вы будете тестировать нашу хренотень? а расскажите про какой-нибудь баг, который вы нашли, и что же вы с ним сделали? а напишите нам тест-план, пожалуйста. Создавалось даже впечатление, что таким образом некоторые хозяева стартапов за две копейки собирают себе дармовые тест-планы и узнают, как надо тестировать их приложения. В юности мне предложили поработать бесплатно «пробный» день официанткой. А потом оказалось, что это такой способ разводить совсем молодых ребят на «пробный» день, просто чтобы не платить официантам.

В конце концов я нашла работу в симпатичном стартапе, куда меня уже давно зазывал коллега по бывшей работе. Гена представлял собой типичного русскоязычного израильского айтишника. Мой ровесник, он обладал весьма отталкивающей внешностью. Однако крючковатый нос, скошенный подбородок, кривые желтые зубы и маленькие рыбьи глазки совсем не мешали ему быть весьма уверенным в себе. Более того, он считал себя завидным женихом.

Гена сразу начал звать меня на обеды в ресторан и вообще пытался дружить. Через несколько недель он поинтересовался:

– А у тебя есть друг? Ты с кем-то встречаешься?

– Ага.

– Я так понял, он новоприбывший?

– Да.

– Так у тебя с ним серьезно?

– Ну да.

– Нафиг он тебе нужен? У него же денег нет, пошли его к черту.

– Зачем? Я же его люблю.

С тех пор Гена стал все чаще и чаще выражать недовольство мной. Однажды после ежедневной летучки он отозвал меня в сторону:

– Юля, так больше продолжаться не может!

– Что ты имеешь в виду?

– Ты опоздала на целую минуту! И это уже не первый раз!

– На минуту? – уточнила я.

– Да-а, – сказал он. Лицо у него при этом было садистское.

– Представь себе, сколько человек тебя ждут целую минуту, если умножить эту минуту на человеко-часы, получится очень много времени.

Мне стало тошно.

– Хорошо, я тебя поняла, – сказала я, спокойно глядя ему в глаза. Мне искренне хотелось, чтобы он увидел, что я все про него поняла и никаких чувств, кроме презрения, он у меня не вызывает.

А вот дальше началось настоящее издевательство, или, как это сейчас называется, «джобинг». Бесконечные придирки по любому, даже самому пустячному поводу, унизительные высказывания в мой адрес на всех совещаниях. Надо сказать, что с самого советского детства я не переношу унижения. Когда-то очень похожий на Гену учитель истории перед всем классом, брызгая слюной и покрываясь красными пятнами, говорил мне:

– Я, Краковская, если захочу, могу тебя выпороть прямо здесь перед всем классом вот этой вот указкой!

Я ничего не понимала, но мне было так мерзко и стыдно, что хотелось умереть. Сейчас я понимаю, что это было сексуальное домогательство, он озвучивал свои сексуальные фантазии вслух перед сорока детьми. Еще он любил открыть дверь головой какого-нибудь мальчика, и я была единственной, кто ему говорил, что он не имеет права так себя вести.

Когда взорвался Чернобыль, все киевские дети были отправлены подальше от города. Юрий Ильич – так его звали – вызвался поехать с нами, ему ведь тоже нужно было вывезти семью из Киева. Наш лагерь был на берегу Черного моря, стало быть, родители далеко. Вот где этот псих оттянулся. Я думаю, он не пытался меня изнасиловать, понимая, что у меня нормальные отношения с родителями, я им все расскажу и он сядет в тюрьму. Будь я более забитым и запуганным ребенком, он наверняка так бы и сделал. В один прекрасный день он построил весь наш класс, начал за что-то на меня кричать, а потом рявкнул:

– Выйди из строя, когда я с тобой разговариваю, свинья!

– Никуда я не пойду, сами вы свинья.

Тогда он накинулся на меня с кулаками. Я, правда, отбивалась изо всех сил: расцарапала ему лицо, порвала рубашку, а он расстегнул мне кофту, но тут все же подбежали тетеньки-учительницы и запричитали:

– Юрий Ильич, Юрий Ильич!

И мне:

– Посмотри, что ты сделала! Ты же расцарапала ему лицо и руки! И рубашку порвала.

Видимо, по их мнению, я должна была позволить себя избить, чтобы он наконец осуществил свои фантазии. Мне было тогда тринадцать лет, весь класс стоял и смотрел на это. Мои родители написали ему письмо с просьбой «освободить меня от своего пристального внимания» – они очень гордились, что смогли так остроумно и дипломатично выразиться. Но он помахал у меня этим письмом перед носом и порвал его. Он обожал что-нибудь рвать. В первый же день лагерной жизни он разорвал на мелкие клочки все мои конверты для писем.

Когда мы вернулись в Киев, Юрий Ильич не придумал ничего лучше, как сообщить остальным учителям, что в пионерлагере я занималась проституцией. Я даже сейчас не могу понять, зачем ему это было нужно, но сделал он это все-таки зря, потому что классная руководительница пожелала обсудить это с ним и с моей мамой. Мама, услышав такое, закрыла в кабинете дверь и сказала следующее:

– Значит так, скажите спасибо, что вы оба евреи и я не пойду сейчас на вас жаловаться в РАЙОНО, ГОРОНО и выше. И учтите оба, если у моей дочери будет плохая отметка по вашим предметам или вы, товарищ Рейзин, не оставите ее в покое, вы вылетите из школы и из системы образования, это я вам обещаю!

После этого он действительно отстал от меня, хотя до этого разговора изводил целых три года. Не знаю, чем еврейство освобождает от ответственности за сексуальные домогательства к тринадцатилетней девочке, но думаю, что моя мама все же молодец.

Так как приставать ко мне он больше не мог, то переключился на другую девочку в другом классе, родителей которой меньше интересовало, еврей он или нет, и его все же выгнали из школы. Через много лет, уже в Тель-Авиве, я узнала, что он уехал в Израиль и продавал тут липовые квартиры, украл много денег и смылся в Штаты, ну а там в сорок лет заболел раком и сдох. Как говорится, если долго сидеть у реки…

В общем, похожую реакцию – а именно красную пелену перед глазами – вызывало у меня общение с Геной. Я пыталась поговорить по-хорошему, наладить отношения, дать ему понять, что безмерно его уважаю и ценю, но прошу как-то изменить манеру поведения. Бесполезно. Ежедневно и старательно Гена всеми способами демонстрировал свое отвратительное отношение ко мне. На самом деле нужно было послать его ко всем чертям и спокойно пойти домой, но у меня кончилось пособие по безработице, а никаких других доходов не было и пока не предвиделось.

Совместная жизнь

Как раз в это время мы с Жоффруа решили жить вместе. Он уже познакомился с моей дочкой, и, несмотря на языковой барьер, они очень подружились. Я познакомила его со своими родителями, и он им понравился. Правда, папу беспокоило, что, представившись профессиональным электриком, Жоффруа в этом почти ничего не понимал. По крайней мере так показалось папе, когда они вместе рассматривали какие-то электрические схемы.

Я не могу сказать, что предложила Жоффруа съехаться с совершенно спокойным сердцем. Скорее, у меня было чувство, что как-то нет выбора. Фирма, в которой он работал, перестала существовать, и у него не было денег. Он начал работать в Герцлии на бинарных опционах – популярный вид заработка для многих новоприбывших в Израиле. Надо было разводить своих бывших соотечественников по телефону – уговаривать их играть на бирже, притом что алгоритмы построены так, чтобы купивший акции потерял деньги.

Жоффруа очень обрадовался моему предложению жить вместе, и, действительно, нам было хорошо. Он отлично ладил с Роми, ждал меня домой, забирал ее из школы, они вместе готовили ужин или пекли пирог. С Жоффруа было удивительно легко, и он очень поддерживал меня, когда я рассказывала ему про очередную выходку Гены. Так что дома у меня была вполне себе идиллия, если не принимать во внимание тот факт, что у Жоффруа постоянно то отключали мобильный, и надо было дозваниваться мобильному оператору, то блокировали кредитку, и приходилось разбираться с банком, а то и просто везде за него платить.

Помню, в один из выходных, когда Роми отправилась к своему отцу, мы поехали гулять по Эйн-Карем. Это очень живописный район под Иерусалимом – старинные частные дома, утопающие в цветах, красивая церковь и множество ресторанчиков. Там мы гуляли, фотографировались и фотографировали все вокруг, любовались цветением миндаля. Устав, мы решили пообедать в весьма недешевом ресторане. Когда принесли счет, оказалось, что кредитка Жоффруа все еще заблокирована. Мне стало как-то противно, как будто я проглотила лягушку, и весь романтический день покатился к чертям. Это, естественно, отразилось на моем лице. Жоффруа забеспокоился:

– Тебе как-то не по себе? Ты что, плохо себя чувствуешь?

Можно подумать, есть на свете женщина, которая чувствует себя в такой ситуации хорошо.

– Да, мне это не очень приятно.

– Я скоро получу свою кредитку, не волнуйся. Я понимаю, прости, пожалуйста.

– Ладно, проехали.

Мы очень весело отпраздновали Новый год. К нам пришли мои друзья и их дети. Гуляли всю ночь. Наутро в нашей квартире было именно так, как должно быть после новогодней вечеринки: конфетти на полу, гора пустых бутылок, разоренный стол с остатками оливье.

И тут мне пришло сообщение от Карин. Она рассказывала, что у нее появился любовник и Гай ее застукал. Был скандал, они пытались помириться, но в результате разошлись. Я была обескуражена. Я-то представляла, как мы приедем к ним, в их большой старинный дом, а тут – и дома больше нет, и семьи нет.

– И как ты? Где ты сейчас?

– Я отлично! У матери в Марселе. Видимо, период Гая в моей жизни закончен. Дети остались с ним в Буасси.

– А как же ты будешь видеться с ними?

– Ну пока мне хорошо.

Вот уж никогда не думала, что такое произойдет. Даже когда в нашу последнюю встречу Карин сказала, что им очень скучно вдвоем и она ни за что не хотела бы поехать куда-то только с ним, потому что им давно не о чем разговаривать. Но потом в один из вечеров, когда мы уложили детей и собрались у камина, чтобы попить вина и покурить травы, я спросила, как у них дела. Гай сказал:

– Если бы мой младший сын Адам просыпался на час позже, я бы мог сказать, что моя жизнь идеальна.

С тех пор прошло три года, и многое, наверное, изменилось. Карин и Гай не были идеальной парой. С самого начала они очень часто и довольно жестко ссорились. В зависимости от того, в какой стране они жили, тот, кто был на чужбине, хватал чемодан и начинал собираться на родину. Я помню, как часто Карин плакала, когда мы выходили покурить в «Комверсе». Я пыталась объяснить ей поведение Гая:

– А из-за чего вы поссорились?

– Потому что я назвала израильтян оккупантами, а Гай на меня разозлился.

– Но ты же знаешь, что он восемь лет был профессиональным военным, его такие заявления наверняка злят.

– Но я не хочу, чтобы мой ребенок рос с сознанием того, что у него есть враги.

Потом они переехали во Францию и продолжили довольно жестко ссориться там – находились, видимо, другие темы. Возможно, они не так уж часто конфликтовали, а просто Карин звонила мне только после их ссор. Как бы то ни было, я совсем не ожидала такого поворота событий. В период моего последнего визита они, кажется, успокоились, но, видимо, без ругани им стало совсем скучно – страсти утихли, а друзьями они не стали.

Я рассказала Карин, что живу с французом, она спросила, не хотим ли мы переехать во Францию. Я ответила, что пока такого плана нет, но эта идея как-то запала мне в голову. Наша жизнь шла своим чередом. У Жоффруа не было ни копейки: жулики, на которых он работал в Герцлии, ничего ему не заплатили. К тому времени мы были вместе четыре месяца и уже два жили вместе. Я довольно быстро поняла, что занимаюсь только тем, что решаю его бесконечные проблемы: говорю с хозяином квартиры, в которой он жил раньше и остался должен денег, ругаюсь с этими его жуликами, записываю его в ульпан.

* * *

Особенно мне запомнилось, как мы ходили на свадьбу к Лорке.

С Лоркой мы дружим давно, но у нас сложные отношения – периодически мы ссоримся. Причем ссоры эти затевает она, и всегда в социальных сетях. Это довольно странный способ поссориться, недоступный нашим родителям, например. Происходит это так: я записываю в фейсбуке какую-то свою мысль, а Лора с ней несогласна. И это свое несогласие она, девушка очень красноречивая и остроумная, высказывает в весьма резкой и обидной форме. В последний раз я серьезно обиделась и разругалась с ней прямо в фейсбуке. Но когда я узнала, что она беременна и выходит замуж, все же позвонила ее поздравить. Лорка растрогалась и пригласила меня на свадьбу.

А свадьба у нас в Израиле дело весьма затратное, причем не только для жениха и невесты, но и для гостей. Не знаю, как в других странах, а у нас гость должен преподнести денежный подарок, эквивалентный как минимум стоимости своей порции. От близкого друга или родственника ждут и побольше. Таким образом, молодожены не внакладе, а иногда и в выигрыше. Существуют даже сайты, где вам помогут понять, сколько денег нужно нести в зависимости от вашей близости жениху или невесте в соответствии с нынешней ценой ужина. Стоит это, прямо скажем, очень и очень недешево. Зачем мы все это делаем, я не знаю. Считается, что ты был на свадьбе у меня, принес денег, а я принесу тебе, но обогатится ведь только хозяин зала или ресторана.

Мне очень не хотелось идти на эту свадьбу одной, и я решила пойти с Жоффруа и с Роми. Даже оплатить по минимуму три порции было нереально тяжело. А ведь еще на свадьбу нужно что-то надеть. У меня было шерстяное синее платье, которое Жоффруа подарил мне на Рождество, у него был синий же трикотажный блейзер, подаренный мной на то же Рождество. Это далеко не те вещи, которые надевают на свадьбу, но других-то не было. Остальные гости были прекрасно одеты – редкое для русской диаспоры явление. Мне, если честно, было жутко стыдно за наш затрапезный вид. Чувствовалось, что люди к сорока годам наконец могут позволить себе выглядеть так, как они хотят. А я, всегда одевавшаяся стильно и по последней моде, выгляжу как замарашка. Должна признать, что с тех пор, как у меня появилась Роми, мне редко случается одеваться так, как я люблю. А для меня это очень болезненно, прямо как отказаться от части себя.

Под конец праздника Лорка разыскала меня среди гостей и сказала:

– Стой, у меня есть к тебе дело!

Не успела я опомниться и понять, чего она хочет, как она бросила букет невесты прямо мне в руки. Впрочем, никому, кроме меня, он и не был нужен. Все Лоркины подруги давно замужем, а остальным девушкам было не больше десяти лет. Жоффруа уже предлагал мне руку и сердце, но тогда мы были знакомы всего два месяца, и это показалось мне просто глупой шуткой.

Вскоре Гена окончательно достал меня – и на моем лице ясно читалось, что еще одна выходка и я пошлю его вместе с его работой ко всем чертям. Однако он не переставал придираться ко мне десять тысяч раз в день по каким-то совершенно ничтожным поводам, да и без них тоже. Как все садисты, он быстро почуял, что больше ему не перепадет удовольствия от издевательств надо мной, и решил нанести удар первым. Он позвал меня к себе в кабинет и сообщил, что я уволена. Я сказала: «Без проблем», – и ушла. По дороге домой я позвонила Жоффруа и сообщила новость.

– Ну ничего страшного, все будет в порядке, ты найдешь что-то другое. Все наладится. Ты все равно только мучилась там.

– И ты меня не бросишь?

– Что ты? Нет, конечно! Будем жить, как жили, я найду что-то не очень денежное, но стабильное, а ты будешь зарабатывать побольше, но не регулярно.

– Хорошо, может быть, это и неплохой план.

И снова начались поиски работы, беготня по собеседованиям. Жоффруа я четко объяснила, что он должен немедленно найти работу. Я помнила его рассказы о том, что он никогда нигде толком не работал, а деньги добывал, приторговывая по мелочи травой. Поэтому я предупредила, что содержать его не собираюсь и могу подождать максимум месяц. Он клялся, что будет работать, горы свернет, но обязательно найдет работу. Вообще же, он был очень добрый, совершенно безотказный, ласковый и веселый. Он очень помогал мне с дочкой, забирал ее из школы, водил в кружки, играл с ней, всячески ее веселил. Очень любил для нас готовить. По вечерам мы смотрели французские фильмы, большинство из которых он никогда не видел, а я уже давно смотрела. Дома у нас было красиво и хорошо. Нам втроем было легко, весело и уютно, несмотря на то, что Роми и Жоффруа почти не понимали друг друга, и мне приходилось постоянно переводить.

В конце концов жизнь наша как-то установилась: я нашла очередной тестинг, где меня даже величали начальником тестеров и мне нужно было набрать коллектив. Всего за какие-то считаные недели я вдруг оказалась по другую сторону стола, и уже другие люди сидели на собеседованиях, заискивающе глядя мне в глаза. Кто-то бекал-мекал, а некоторые были с гонором. К собственному удивлению, я оказалась хорошим рекрутером. Я сразу видела, кто ничего не знает и просто захотел влезть в нашу отрасль от отчаяния, кто не впишется в коллектив. Зарплату мы предлагали небольшую и пытались найти молодых тестеров. Но приходили и совсем немолодые люди, недавно переучившиеся из механиков или служащих. Наслушавшись легенд о сладкой жизни IT-индустрии, они пошли на курсы, заплатили, наверное, последние деньги и пытаются втиснуться в эту сферу. Я им очень сочувствовала, честно, но как начальник хотела подчиненных, которые будут нормально знать свое дело и мне не придется работать вместо них. Да и все эти бывшие механики не отличались умом и интеллигентностью. Наконец, пришел идеальный работник. Немолодой мужчина, немного заика, стеснительный, проработавший много лет в серьезных корпорациях, согласился на небольшие деньги, потому что знал, как трудно найти работу в пятьдесят лет. Он оказался очень хорошим специалистом и до сих пор успешно работает в этой фирме.

Мои родители помогли Жоффруа устроиться на небольшой заводик, где мама работала инженером уже много лет. Да, муж рабочий – это последнее, что я могла себе представить. Но ведь главное – не быть снобом. Ведь в целом Жоффруа был довольно славным, хотя было ясно, что в реальной взрослой жизни он ничего не понимает. Он любил фантазировать о своем великом будущем, о том, как великолепно мы заживем, и каждый раз придумывал себе новую мечту. Например, как он и его брат Ришар снимут комический стендап-сериал, причем я видела пару диалогов, которые он написал. Не смешно было ни секунды, хотя в повседневной жизни он был довольно остроумным. Сначала его прожекты меня раздражали, а потом я просто перестала обращать на это внимание так же, как на размер его члена. К чему он был по-настоящему талантлив, так это к фотографии, и этот талант он неустанно развивал. Если бы он еще и выставлялся, то, скорее всего, достиг бы успеха.

На заводе Жоффруа не были довольны, но не выгоняли, видимо, из уважения к моей маме. Меня мое начальство тоже не обожало, но и не выгоняли. Мы жили довольно весело, переехали в красивую новую квартиру, Роми и Жоффруа вместе красили стены и делали ремонт. К нам приехала дочь Жоффруа Эва. Во Франции у него были две дочки от разных женщин. Эва была флегматичной двенадцатилетней девочкой, весом с небольшого слоника. В день ее приезда мы с Роми нашли маленькую трехцветную кошечку, у которой один глаз был чудовищно раздут и явно был слепым. Врачи диагностировали глаукому и сказали, что глаз нужно будет удалить. Такие вещи нужно делать быстро. Пристроить одноглазого котенка труднее, чем двухглазого, но возможно. Но пока операция будет сделана и пока все заживет, котенок подрастет и тогда уже будет намного сложнее найти ему хозяев. Когда мы несли котенка на операцию, он стал жалобно мяукать.

– Не бойся, маленький, – ласково сказала Роми, – мы не сделаем тебе ничего плохого, только вырежем глаз.

Пока мы развлекали Эву, обустраивали квартиру, у меня совсем не оставалось времени на то, чтобы заняться котенком. В результате котенок остался у нас третьим. У меня есть две кошки: Маша и Шуба. Обычный состав моей семьи – это я и два кота, потом к нам добавилась Роми. Я часто подбираю уличных котят, но всегда нахожу им хозяев на специальной кошачьей «бирже», устроенной для таких же любящих животных психов, как я. А тут: переезд, приезд Эвы и еще… И это, возможно, главная тайная причина – кошка была трехцветной, а они, по русскому поверью, приносят счастье. Ну а в моей жизни уже очень давно не было такого счастья, чтобы со мной рядом был в общем-то любимый человек, который не закатывал каждые несколько недель сцену в духе: могу ли я, хочу ли я? То есть был твердо уверен в том, что любит меня и мою дочь, и не компостировал мозг своими сомнениями и при этом не бесил меня. К тому же чтобы были работа и хорошая квартира… И все одновременно. Так что я тайком верила, что такое невероятное счастье и везенье случились прежде всего потому, что у меня живет трехцветная кошечка. Бред, конечно. В общем, как бы то ни было, но кошек стало три, новую трехцветную назвали Ноной, что по-французски означает «одноглазая».

С двух лет Роми мечтала о собаке. И Жоффруа тоже часто говорил, как было бы здорово завести собаку. Для меня мужчина, который не падает в обморок из-за очередного котенка, уже был «бредомпитом» и суперменом. Надо сказать, что на нашем совместном счету уже были подобранцы и Ноной, которую Жоффруа и Роми выкармливали из соски. Я тоже думала, что это здорово – завести собаку, да и все равно они были в большинстве. В один из вечеров я листала фейсбук и наткнулась на фотографию совершенно очаровательных щенят, которые искали хозяев.

Мы сказали Роми, что едем к друзьям, и все вместе поехали за щенком в Ашкелон. Он находился на передержке у какого-то косоглазого мужика, жившего в жуткой маленькой конуре с тремя большими собаками. В квартире, если вообще это помещение можно так назвать, стояла жуткая вонь. В углу сидел очаровательный щенок крупной беспородной собаки. Белая шейка и рыжеватые ободки вокруг глаз делали его очень похожим на плюшевого мишку. Я сказала Роми:

– Посмотри, кто там в уголке.

Роми кинулась обнимать щеночка, совершенно ничего не понимая.

– Зайка, он тебе нравится?

– Да, очень.

– Хочешь, мы возьмем его домой?

– Правда? Это мне собачка?

– Да.

Когда мы ехали в машине домой, Роми держала щенка на руках и не переставала повторять:

– Надо же! У меня есть собака! Настоящая собака! Я не могу в это поверить!

Это был замечательный день. Приятно сделать ребенка счастливым. Вот так из вменяемой хозяйки двух кошек я стала психом с тремя кошками и здоровенной собакой. Собачка с самого начала была очень славной, не очень бешеной, не очень прилипчивой, очень ласковой. Ноной и Мишка – так мы назвали щенка, оказавшегося девочкой, – умиляли нас своими играми. По вечерам мы все вместе выгуливали Мишку, потом ужинали, играли в «монополию», иногда к нам заходили Дафна с Сиван или Нинель с Лин. Когда Роми ложилась спать, мы смотрели какой-нибудь фильм или сериал. По выходным мы ездили завтракать в кафе при ЛГБТ-центре в парке Меир. Парк этот, конечно, не такой красивый, как европейские, но в нем есть обаяние старого Тель-Авива – аллейки, детская и собачья площадки, озерцо и кафе под открытым небом. Почти каждую пятницу мы обедали у моих родителей, а потом ехали в гости к моим друзьям. Я старалась, чтобы Жоффруа не скучал, и переводила ему все, что говорят вокруг. Жизнь можно было бы назвать прекрасной, за исключением одного момента – денег. Несмотря на то что мы оба работали, денег все время катастрофически не хватало. С появлением Жоффруа мне стало еще тяжелее финансово. Средств не хватало постоянно и на самое необходимое.

В конце лета был очередной совершенно нереальный хамсин, когда небо серое или даже какое-то желто-серое, воздух горячий, как в духовке, и даже не верится, что это все по-настоящему. Этот хамсин длился не пару дней, как бывает обычно, а затянулся уже на недели. Начались какие-то очередные праздники, и все, что мы смогли себе позволить, это съездить на два дня в Будапешт. На мои деньги, естественно. Там было замечательно чисто, свежо и очень красиво. Именно там мы и начали думать о том, что в Европе жить намного приятнее и, может быть, нам стоит переехать во Францию.

Решение

Да, мы впервые довольно серьезно задумались о том, что можем переехать в Европу. Я видела, что Жоффруа ощутил, насколько легче жить в своей среде. Надо сказать, что он и правда впервые за все время, что мы провели вместе, чувствовал и вел себя как рыба в воде. Он сделал много прекрасных фотографий, и моих в том числе. Не могу сказать, что тогда в Будапеште я была так же счастлива, как когда-то была счастлива в Риме со Стасом – парнем, с которым встречалась два года. Стас был последним в моей жизни мужчиной, которого я любила такой любовью, когда счастлив просто от каждой минуты вместе, даже если она напополам перемешана с болью. От такой любви бываешь счастлива, просто глядя на то, как человек спит рядом, слушая, как он дышит. Нет, это было совсем не так, конечно. Но в этом был какой-то покой. Не было страха, что этот человек захочет исчезнуть из моей жизни и весь мой мир рухнет… на время. Потом восстановится, но будет мучительно и тяжело. Нет, даже лучше, когда этого нет. Как бы ни было, знаешь, что больно не будет.

Мы вернулись в Тель-Авив. Жизнь потекла своим чередом. Собачка росла, Роми и Жоффруа честно убирали за ней. Наступила зима. Все в нашей жизни было неплохо, кроме того, что Роми совсем не могла спать по ночам и звала меня. Жоффруа предлагал побыть с Роми, чтобы я могла поспать. Но мне эта идея не понравилась, и я отказалась, объяснив, что в такие минуты ей нужна именно я. Он обижался, потому что считал меня недостаточно строгой с ней, и мне это нравилось все меньше. А я не могла принять его воспитательные методы, особенно учитывая, что сам он так и не простил предательства матери, которая позволяла отчиму избивать его чуть ли не с рождения. У нас начались стычки из-за Роми. Жоффруа считал, что она намеренно отнимает у него мое внимание и таким образом старается нас разлучить. Я объяснила ему, что соперничать с моей дочерью не стоит, потому что в таком случае он уже проиграл. Был момент, когда я поняла, что если мы расстанемся, то из-за этого. Но в основном мы продолжали жить мирно и дружно.

Жоффруа по-прежнему делал какие-то глупости, например, купил за много денег подержанный электровелосипед, сломавшийся меньше чем через месяц. Его можно было бы обменять на новый, доплатив, но Жоффруа потерял квитанцию из магазина. В результате мои родители купили ему новый. Потом он потерял бумажник, и я созванивалась с утра пораньше с нашедшей его женщиной. В другой раз он оставил в такси новехонький дорогущий айфон.

* * *

Зимой произошла довольно противная вещь. Я пришла на работу, как обычно, и у меня на телефоне высветился неизвестный номер.

– Здравствуйте, – сказал телефон женским серьезным голосом, – вам звонят из криминальной полиции. Вы должны явиться к нам на улицу Валленберга, десять, в четырнадцать часов.

– Что?! По какому поводу?

– Приезжайте, и мы вам все объясним.

– Но я не могу сейчас, я на работе.

– Вы обязаны явиться.

Я в ужасе позвонила Лорке, она адвокат.

– Слушай, я, конечно, извиняюсь, но твой Жоффруа нигде ничего не натворил?

– Да нет, насколько я знаю. А это может иметь отношение к эм-м-м… моим покупкам?

Под покупками имелась в виду трава. Все, кого я знаю в Израиле и не только, курят траву. Курили, конечно, и мы. Курили, впрочем, очень редко, потому что купить негде или очень дорого, но иногда случалось.

– Да ты с ума сошла! – засмеялась Лорка. – Уж поверь мне, твоя потребительская корзина их точно не может заинтересовать. Но, как бы ни было, помни: ты имеешь право не отвечать. Если вопрос тебе не нравится, отказывайся отвечать.

Побелев от ужаса, я пошла к начальнику и сказала, что мне нужно срочно уйти. Ломая голову ехала я на допрос, вспоминая многочисленные статьи, прочитанные в фейсбуке, о том, что в последнее время израильская полиция превратилась в банду гопников и управы на них нет. По дороге я позвонила еще одной близкой подруге, и она дала мне телефон известного в русской тусовке адвоката, заодно рассказав мне историю, которая случилась когда-то с нашей общей подругой Машей. Маша была дома с пятилетней дочкой, и вдруг к ней в дом вломились менты, заперли перепуганного ребенка в комнате, повалили Машу на диван и, вообще ничего не объясняя, устроили обыск. Когда Маша вызвонила этого самого адвоката, ей наконец сообщили, что у нее в саду растет куст марихуаны, и об этом сообщили соседи. Ей грозило аннулирование диплома медсестры и полицейское расследование. Самое обидное, что ни Маша, ни ее муж даже не видели этот куст марихуаны.

Эта история про полицейский произвол напугала меня еще больше. Как человек, выросший в Советском Союзе, я очень боюсь системы и знаю, что невиновность на самом деле ни от чего не освобождает. Можно попасть в какой-нибудь переплет совершенно случайно и потом черта с два вырвешься из шестеренок этой машины. Раньше я не чувствовала себя так в Израиле, но за пятнадцать лет, благодаря несменяемому премьеру Нетаньяху, наше государство становится все менее правовым.

Кое-как припарковавшись, я дошла до здания полиции. Мне сказали подняться на второй этаж, сесть на скамейку напротив лифта и ждать. Ждать, несмотря на срочность вызова, пришлось долго. Часа три. Рядом со мной сидела симпатичная русскоязычная девушка, к которой была приставлена бабулька – божий одуванчик из ватиков. Мы разговорились с девушкой, оказалось, что ее тоже вызвали совершенно неожиданно, и она ума не приложит зачем. Девушка была из новоприбывших, потому-то к ней и приставили переводчицу. Бабулька решила, что она тоже сыщик, и старательно лезла с расспросами: зачем она приехала, чем занимается, и прочая.

– У вас часто так вызывают людей в полицию без всяких объяснений? – спросила девушка у меня.

– Даже не знаю, что вам сказать… Со мной такое впервые.

Мы стали думать, что это может быть за фигня, ведь нас явно вызвали по одному и тому же делу. Но ничего реального в голову нам не приходило. Оказалось, что в выходные мы были на одной и той же вечеринке в Тель-Авиве. Мы предположили, что на этой вечеринке что-то случилось, хотя трудно было себе представить, что же может произойти на вечеринке русскоязычных израильских хипстеров под сорок.

В конце концов девушку вызвали в кабинет, а я дозвонилась до того самого адвоката. Он мне сказал одну важную вещь:

– Если ты услышишь словосочетание «вы обвиняетесь», сразу отказывайся отвечать, не сотрудничай с ними и можешь городить любую чушь.

Через час или два девушка с бабулькой вышли. Девушка выглядела очень перепуганной. Я спросила ее, о чем шла речь, но она не могла мне ответить. Зато бабулька подскочила и злорадно сообщила с характерным для ватиков противным акцентом:

– Ее обвиняют в наркотиках!

Побродив еще по коридору, я вдруг увидела дилера Пашу, у которого мы пару раз покупали траву больше года назад. Паша был в наручниках, и я сразу поняла, зачем они меня вызвали. Я полезла в вотсап и стерла два сообщения, посланные Паше полтора года назад, хотя это, конечно, было глупо.

Надо сказать, что раньше я никогда в своей жизни не покупала траву, ее обычно приносили мужчины, которые заходили ко мне в гости, с ними же я и курила. Я никогда в жизни не курила одна, от марихуаны мне хочется заниматься сексом и болтать, а зачем мне это нужно самой с собой? Так что оба раза я покупала траву для Жоффруа, который и этим себя не мог обеспечить из-за незнания языка.

Наконец меня вызвали к следователю. Мне тут же заявили, что я обвиняюсь в употреблении наркотиков. Я даже не знала, что употреблять марихуану запрещено, вроде для личного пользования было можно. И начался допрос.

Следователь оказался молодым мужиком, так что сначала все было мило, и мы шутили. Потом, когда он начал меня спрашивать, знаю ли я Павла Идельсона, а я ответила, что знаю как минимум четырех Павлов и не помню, есть ли среди них Идельсон, следователю перестала нравиться наша беседа. Его сосед по комнате, жлобоватый дядька из восточных, вдруг заголосил:

– Да у меня есть фото, где вы все вместе в лесу жарите шашлыки!

– Да ладно, – говорю, – давай покажи.

– А объясни, что ты покупаешь в граммах? – вступил мой, более интеллигентный. – Ты вот написала этому Павлу: «Можно купить 1?»

– Да мало ли что? Я вот люблю так покупать перец и соль, – не придумала я ответа умнее.

– Перец и соль в граммах?

– А это запрещено?

– Нет. Но я оставлю у себя твой телефон, это вещественное доказательство.

– Да вы вообще сдурели, что ли?

– Ты пойми, я же не тебя ищу, ты мне совсем не нужна.

– Я понимаю, но тем не менее я здесь уже пять часов, вы меня в чем-то зачем-то обвиняете и хотите, чтобы я вам помогала.

В общем, они меня очень долго держали, сказали, что заводят на меня дело, отвели в какой-то подвал и сняли отпечатки ладоней, сфотографировали в фас и в профиль. Пока они этим занимались, рация постоянно сообщала о нападении или ограблении.

– Вы бы, может, занялись настоящей работой вместо того, чтобы запугивать мать-одиночку. Вы меня здесь без еды и воды держите с двух часов, а уже ночь.

– Ну так это же намного проще, – добродушно ответил мне толстый мужик в кипе, занимавшийся моими ладошками.

– Да ладно, – вдруг влезла девица-полицейская лет двадцати от роду, – ты тут всего-то пару часов.

– Ну ясен пень, с двух часов до десяти обычно всегда два часа получается – интересно вас в полиции считать учат!

Чтобы пойти домой, мне нужно было вызвать Жоффруа и оставить в залог 1000 шекелей. Сразу после этого пришлось купить новый телефон. Я заблокировала симку, и они могли моим телефоном только орехи колоть. Но вообще-то это был мой любимый айфон, и покупать новый в мои планы совсем не входило. А пришлось.

Потом были разговоры с адвокатом, который сначала говорил, какая все это чепуха и мне никто ничего не может сделать, а теперь стал убеждать в том, что я крепко влипла и это вполне может полностью разрушить мою жизнь, по ходу еще и выставил меня полной дурой, заявив:

– Боже, она мне звонит с паленого телефона и говорит такие вещи! Гениально! Приходи ко мне в кабинет, и мы все обсудим. Я бы на твоем месте сделал это немедленно. Моя консультация стоит 500 шекелей, могу записать тебя на среду.

У меня не было денег, и этот урод адвокат, который каждый день в фейсбуке высмеивал жертв насилия и строчил высказывания в духе «каждая баба, которую отметелил ее муж, сначала этого заслужила», не вызывал никакого доверия.

Из дома я позвонила Нинель и предупредила ее о Паше. Она тоже жутко перепугалась. А сама я была в отвратительном состоянии, мне казалось, что кто-то циничный и злой бесцеремонно влез в мою жизнь и со смехом ковыряет палочкой в том, что мне дорого и важно для меня. Я не привыкла жить в паранойе. Моя маленькая жизнь, в которой я никому ничего не сделала плохого, в которой я работаю с восемнадцати лет и честно плачу налоги, к слову немалые, не должна интересовать полицию. Я не заслуживаю всего этого лишь за то, что выкурила косяк полтора года назад. Я даже не смогла позволить себе купить этот самый косяк. Там всего-то было две переписки. В одной говорилось: «– Можно 1? – Да», а в другой: «– Можно 1? – Нет». Это значило, что я хочу купить один грамм травы, а он не хотел продавать меньше пяти, но на пять у меня уже денег не было. Полиции вот налоги заплатила.

Ночь была ужасной, меня трясло, и бесконечно крутилась в мозгу вся эта беседа со следователем, весь этот кошмар. Мысли о том, что надо было ответить не так, а вот так, сводили меня с ума. К утру я вдруг четко осознала, что я хочу уехать. Я видела себя со стороны, униженно сидящей четыре часа подряд на скамейке, упираясь взглядом в лифт. На мне была потертая кожаная куртка, которой было уже шестнадцать лет, свитер-платье, его я купила шесть лет назад и больше не любила, старые стоптанные полусапожки.

У меня ничего не было. Я работаю с восемнадцати лет, я начала работать через неделю после нашего приезда в Израиль, вот уже шестнадцать лет я прилично зарабатываю, в моей жизни не было ни единого месяца, когда я бы не зарабатывала, но у меня есть только девятилетняя машина и куча долгов. Я никогда не смогу купить себе жилье. Я всю жизнь таскаюсь с корзинками-картонками по съемным квартирам. Я никогда не выбирала жизнь здесь. Я не люблю – чтобы не сказать ненавижу – жару, Восток, грязь и уродство. Я не хочу здесь больше жить.

Да, здесь у меня очень много друзей и людей, которых я люблю. Но они часто забывают о моем существовании. Не раз и не два я довольно униженно обзванивала друзей по выходным и спрашивала, не хотят ли они встретиться, а то ребенок хочет хоть с кем-то поиграть, да и мне неплохо бы перекинуться парой слов хоть с кем-то из взрослых. На самом деле мы с дочкой и так были часто одни. Когда я в ужасе курю в окошко по ночам, никто из моих друзей ведь не поможет мне. А родители так любят рассказывать мне, что в Израиле всем живется очень хорошо и, если бы я не была такой транжирой, то купила бы квартиру, как все дети их друзей. Я не могу спокойно переносить эти беседы, и мы с мамой ссоримся. Я знаю, что родители считают меня своим позором, и, оказывается, мама просто по-настоящему горюет из-за моей никчемности. Как-то раз она с возмущением пересказала мне разговор со своим другом Володей, постоянно пребывающим в унынии и депрессии:

– Ты посмотри, какие у тебя хорошие дети! Все купили себе квартиры, хорошо живут. А ты подумай о нас с Соней, например! И ничего! Мы держимся, а ты раскисаешь из-за пустяков!

Дочь маминой подруги Сони болела рассеянным склерозом, была полным инвалидом и жила в Лос-Анжелесе. Мне понравилось, что я и полный инвалид в одной весовой категории.

Наутро я повела собаку на прививку. Ветеринарная клиника находилась на стыке нашего города Рамат-Гана и Бней-Брака. Людям, которые никогда не бывали в Израиле, трудно себе представить улицу в Бней-Браке. То есть с первого взгляда трудно разглядеть разницу помоечности Рамат-Гана и Бней-Брака, но все же в Бней-Браке уровень зашкаливает. Там можно увидеть валяющиеся на улице использованные подгузники, обветшавшие дома увешаны проводами. По улицам в сорокаградусную жару шастают одетые бедно, но в теплую одежду детишки. Одеты они так ради соблюдения скромности, а то, не ровен час, трехлетняя девочка кого-то прельстит. От собаки они обычно с ужасом и криком бросаются врассыпную, хотя она на них даже не смотрит. Собака – не кошерное животное, и ультрарелигиозные евреи не держат их в домах. Вот и для детей живой пес – почти такое же чудовище, как дикий волк. Мы с Мишкой шли по этой улице, и вдруг поняла: я этого больше не хочу в своей жизни. Я хочу, чтобы мой ребенок видел другие улицы и другие дома, чтобы вокруг были другие люди, чтобы религия не считалась единственно возможной нормой и чтобы моей дочке не забивали этим голову в школе, чтобы она видела зеленый лес и осеннюю листву. Я решила, что хочу уехать.

Когда мы вернулись домой, я сообщила о своей идее Жоффруа. Он сказал, что готов жить где угодно, если там будем я и Роми. На следующий день я связалась с Карин.

Роми и ее отец

Больше всего в решении переехать меня смущала мысль о Роми. У нее ведь в Израиле есть отец, с которым она видится дважды в неделю, есть сестричка – его вторая дочь, есть дедушки и бабушки. А там будем только мы и дети Гая и Карин, и иди знай, как сложатся у них – да, может, и у нас – отношения. Карин говорила, что дети легко адаптируются, но отец – это и правда важно. Наверное, здесь нужно рассказать, кто такой Ромин отец и как получилось так, что она есть в моей жизни. Наверное, вам кажется, что ее отец – это мой бывший муж, но ничего подобного. Наш с ним брак закончился за четыре года до ее появления на свет. После восьми лет попыток оживить наши умирающие отношения я влюбилась в другого – редкого стервеца на самом деле, – и мы разошлись. Это было больно, драматично, с массой страстей и слез, но закончилось мирно, и мы до сих пор близкие люди и хорошие друзья.

Отец моей дочери – это человек, имени которого я бы и не вспомнила сегодня, не будь у меня Роми. Мне было тридцать четыре года, я жила в центре Тель-Авива развеселой холостяцкой жизнью. Это был период необязательных и часто одноразовых связей, веселых вечеринок, новых знакомых. Позади остались несколько неудавшихся работ и романов. Однако к тому времени я уже вполне насладилась одиночеством и искала серьезных отношений и отца своих будущих детей.

Надо признаться, что никогда я и не умела наслаждаться этим самым одиночеством ни в каком смысле. Я самый социальный человек из тех, кого встречала. Когда я расставалась с мужем, я не планировала быть одна, я хотела быть с тем, кого я люблю. Я не была готова к тому, что останусь совсем одна, без друзей, а они все исчезли вместе с мужем. Мне было очень больно и страшно. Оглядываясь назад, я вспоминаю тот недолгий период, когда оказалась в вакууме, как самый жуткий. И как человек, за которым погналась злая собака и он сам не понял, как заскочил со страху на высоченную стену, уже следующий день рождения я праздновала в компании ста пятидесяти новых друзей и подруг. Карин, кстати, тогда довольно настойчиво звала меня переехать в Париж работать под ее началом, но мысль о том, что я снова останусь совсем одна, настолько пугала, что мне даже в голову не приходило рассматривать это очень хорошее предложение.

Так вот, возвращаясь к Роминому папе. На очередной вечеринке ко мне подошла знакомая и спросила, не хочу ли я познакомиться с ее приятелем. Парень был симпатичным, и я согласилась. К моему удивлению, он оказался нерусским, хотя тусовка была русская. Обычно я не спрашиваю людей об их происхождении, мне это кажется невежливым, но тут так получилось, я ведь думала, что он русский.

– Я француз по происхождению, – сказал парень.

– Что значит француз? – не поняла я. – Марроканец?

– Да нет, француз.

– В смысле? Французских евреев нет в природе, их изгнал из Франции Филипп Красивый в Средние века.

– Ну так я и не еврей, а просто француз.

– Вот это да! А что делаешь в наших палестинах? И судя по произношению, ты родился здесь.

– Это долгая история, оставь мне телефон, и я тебе расскажу.

Так начался мой роман с Давидом. Наша история была довольно милой и романтичной, но продержались мы недолго. Давид действительно был французом. Его родители, молодые и, судя по фотографиям, очень красивые французы Сандрин и Жером, встретились в кибуце в начале семидесятых годов, где в те годы весело проводили время многие молодые европейцы. Они влюбились друг в друга и в Израиль и остались в кибуце вместо того, чтобы вернуться во Францию.

Довольно скоро у них родился Давид. В кибуцах в те времена еще действовала система, когда дети жили отдельно от родителей – через две недели после рождения младенцев забирали в дом малютки, где за ними присматривали молодые ребята. Сандрин рассказывала, что рыдала не переставая, а годовалый Давид умудрялся по ночам уходить из дома малютки и находить своих родителей. Кибуцники заявили Сандрин, что ее сыну нужен психолог, она ответила, что это их безумной системе нужен психолог. После этого Сандрин и Жером оставили кибуц и построили себе дом в деревне рядом. Жили они в основном на деньги, которые присылал отец Жерома, он был очень богатым человеком.

Для меня – бывшей советской девочки – эта история звучала как сказка из «Тысячи и одной ночи», но все было именно так. Лет через четырнадцать Сандрин и Жером довольно плохо и скандально развелись, и Жером вернулся во Францию. Так плохо, что после развода Сандрин с Жеромом увиделись в Израиле, только когда родилась Роми.

Наш роман с Давидом не то чтобы был совсем несерьезным, я даже успела познакомиться с Сандрин, и она мне очень понравилась. Поначалу все было мило, мы много курили, занимались сексом, он был такой хипповатый Джим Моррисон, знал весь богемный Тель-Авив, но слишком много пил и курил травы, и мне это быстро надоело. Разошлись мы по-дурацки: просто Давид вдруг пропал. Я ничего не имела против того, чтобы расстаться, и сама собиралась это предложить, но ведь можно было как-то сообщить об этом, отдать мне всякое мое барахло и ключ от квартиры.

Через несколько недель после исчезновения Давида мы с подружками сидели в ресторане. Возникла пауза, и я сказала как-то между прочим:

– Что-то у меня давно не было месячных…

– Так аптека напротив, купи себе тест и пописай на палочку – чего мозги сушить?

– А если что, папаша-то хоть симпатичный?

– Ой, вот в этом не сомневайтесь, он может быть каким угодно кретином, но уж точно симпатичный.

Все вокруг знали, что я встречаюсь только с красивыми парнями. Ну правда, откуда мне знать, какие там у него человеческие качества, а так хотя бы я точно вижу, красивый или нет.

Я купила тест на беременность, поднялась на свой одиннадцатый этаж в офисном стеклянном небоскребе и… На палочке было две полоски. Я стояла в модном летнем платье, положив перед собой тест. Я смотрела на эти две розовые полоски и не могла понять, что же я чувствую по этому поводу. Это был не первый раз в моей жизни, когда я видела эти полосочки. И тогда я помню, что меня сразу же охватывала паника и в душе раздавался вопль: «Нееееееет!» Но на этот раз все было иначе. Я поняла, что я жутко, невероятно рада.

Ко мне подошла русская уборщица, которой я часто помогала разбираться с бумагами и счетами. Увидев тест и мое лицо, она сказала:

– Все ведь можно исправить, ты же совсем молоденькая.

– Мне тридцать пять лет, – ответила я.

– Что ты говоришь? Я думала тебе года двадцать три.

И я пошла звонить маме, а потом писать Карин.

О том, что у Давида есть дочь, я сообщила ему, когда ей было уже два месяца и она смотрела на меня из колыбельки своими озорными карими, так похожими на мои глазами. На самом деле я не хотела говорить Давиду, что беременна от него. Я собиралась растить ее одна. Но я все же не могла отделаться от мыслей о том, что же отвечу ей, когда она спросит, кто ее отец. Я жила тогда в очаровательной рамат-ганской квартире с садиком, в саду стояла колыбелька с малышкой, в кроватке играли тени листвы и лучи пробивающегося сквозь листву солнца, и я никогда еще не была так счастлива. Я уже в который раз обсуждала эту деликатную проблему с мамой, и она мне сказала:

– Слушай, ну просто позвони ему и скажи.

И вот я, вдохнув побольше воздуха, набрала его номер.

– Алло, – послышался его слегка надтреснутый голос.

– Привет, это Юля. Помнишь меня?

– Да, привет! Как у тебя дела? – обрадовался он. По голосу было слышно, что он не прочь снова встретиться.

– Дела у меня очень хорошо. Я вот звоню тебе сказать, что у меня дочка от тебя и ей уже два месяца.

– Что? Ты шутишь?

– Да нет, совсем нет.

– И чего это вдруг ты сейчас вспомнила, что нужно мне об этом рассказать?

– Да вот так… Думала, как скажу ребенку о том, кто ее отец, и решила, что не буду ей врать, а тогда надо и тебе сказать. Но ты поступай, как знаешь, мне от тебя ничего не нужно.

– Ничего себе!

– Ты предпочел бы этого не знать?

– Ну да.

– Ну так забудь об этом.

– Как же я теперь об этом забуду?

– Да мне какая разница? Выкури еще пару косяков и забудешь. – Он был жутким обсадком, и мы все время из-за этого ругались, пока встречались.

– Погоди, а это ты недавно прошла мимо меня в Тель-Авиве и не поздоровалась даже?

– Я была с коляской?

– Нет.

– Я была на девятом месяце?

– Нет.

– Ну тогда, видимо, не я. Ладно… Пока.

– Подожди, как ты ее назвала?

– Роми.

– Классное имя, я помню, что ты так хотела назвать свою дочь. Я могу тебе позвонить потом?

– Как хочешь.

Через дня два к нему, видимо, вернулся дар речи, и он позвонил мне и спросил, может ли приехать. Они с Роми сразу полюбили друг друга, она как раз начала улыбаться и была очень на него похожа. И с тех пор Давид – Ромин папа. Папа он неплохой, но, наверное, 85 процентов родительства всегда были на мне и материально, и физически, и морально. Давид забирал Роми к себе два раза в неделю без ночевки и давал мне на нее небольшую сумму. Когда она подросла, он стал возить ее на выходные к Сандрин. Пока Роми была совсем малышкой, мы вместе ездили к Сандрин и вполне картинно проводили время на лужайке возле ее большого деревенского дома, но Давид совсем не общался со мной, и я чувствовала себя суррогатной матерью. Он был мастером пассивной агрессии: мог целый час сидеть в машине не проронив ни слова, как будто я была бесплатным таксистом, который живет на свете только для того, чтобы возить его самого и ребенка к его матери. Ну да, мы ездили на моей машине, которую вела я, у него не было ни машины, ни водительских прав.

Сразу после того как он познакомился с Роми, все было довольно мило, мы ходили вместе в тель-авивские рестораны, Давид делал красивые фотографии меня и Роми, он хороший фотограф. Я даже думала, не попробовать ли нам быть вместе. Но он старательно игнорировал меня, беседы гасил и только один раз честно сказал, что он счастлив оттого, что есть Роми, и что он рад, что это случилось со мной, а не с кем-то другим, и искренне благодарен мне за то, что я позволила ему быть отцом, но он очень боится, что у нас все равно ничего не получится, а тогда мы еще и будем друг друга ненавидеть. Один раз мы даже попробовали заняться сексом, но как-то тоже не сложилось.

В конце концов его поведение мне надоело. И когда в очередной раз мы ехали к Сандрин, я вышла заправить машину, а он сидел молча, даже не предложив мне денег на бензин. Я так разозлилась, что сказала ему: это последний раз, и, если Сандрин захочется повидать его и мою дочь, пусть сама приезжает в Тель-Авив. Его мама жила на севере страны – час езды на машине, ну такая вот у нас страна, – а я была уже полгода без работы и ничего в этом плане не предвиделось: на рынке был спад 2008 года.

Давид не был плохим отцом, но настоящим вторым родителем Роми стала Сандрин. Она искренне любит мою дочь. У Сандрин необычная и непростая судьба. Очень красивая парижанка, совершенно случайно оказавшаяся в Израиле, всегда оставалась француженкой в манере одеваться и в стиле жизни, при этом никакой чопорности и вычурности в ней нет, как, впрочем, нет ее и у многих французов. Сандрин никогда ничему не училась, но она как-то мудра и сильна, и мне действительно жаль, что пришлось разлучить Роми именно с ней, а не с Давидом и даже не с моими родителями. Есть вещи, которые Роми рассказывает только ей, они вместе играют, и Сандрин никогда не теряет терпения.

Когда Давиду было лет четырнадцать, Сандрин развелась с Жеромом. Дело в том, что у Давида есть младший брат, который родился без ноги. Его нужно было часто возить на процедуры и на операции в больницу, которая находилась довольно далеко. Богатый отец Жерома прислал им денег на покупку машины, но Жером на эти деньги купил себе шикарный мотоцикл и прикатил на нем домой. На этом их брак закончился, и, как я уже говорила, увиделись после этого, только когда Жером приехал из Франции, чтобы познакомиться со своей внучкой Роми.

Через несколько лет после развода Сандрин вышла замуж за репатрианта из Бразилии Мигеля. Он был хирургом и, насколько я видела, прекрасным человеком. Так что у Роми есть дедушка Владимир, дедушка Жером и дедушка Мигель.

Моя семья

В один из особенно тоскливых дней на работе, где уже толком нечего было делать, так как отдел наш расформировывали и явно вообще собирались сократить, я отправила Карин свое резюме. Она ответила, что у них есть ставка начальника проектов. Это была работа, о которой я мечтала. Ну как мечтала? Мечтала-то я писать книжки, но разве это работа? Должность руководителя проектов мне казалась и действительно была гораздо менее противной, чем тестирование программ. Мне доводилось поработать немного на такой должности, но каждый раз мне не везло: то фирма закрывалась, то отдел сокращали и я была последней, кто пришел, то еще какая-то напасть. И научиться этому делу мне никогда толком так и не удалось. Опыт у меня в этом был совсем небольшой, а ставок таких в Израиле, видимо, было мало. Сколько я ни пыталась найти такую работу, все было безрезультатно, и приходилось возвращаться к ненавистному тестингу.

Все это напоминало дилемму Фаины Раневской в фильме «Подкидыш»: «Девочка, что ты хочешь? На дачу или чтобы тебе оторвали голову?» Что лучше: жить в прекрасной деревне под Парижем, делать работу, которая нравится и за которую отлично платят, ездить каждый день в Париж и иметь вполне реальную перспективу купить дом или слоняться по разным фирмам из года в год, занимаясь ненавистной работой в жарком Восточном Израиле и иметь в перспективе возможность получить на старости лет половину родительской квартиры в Ганей-Авив, а до этого так и скитаться, переезжая каждые два-три года? Эм-м-м-м… дайте подумать…

Как ни странно, принимая такие очевидные для меня решения, как, например, родить ребенка в тридцать пять, если уж повезло случайно забеременеть, или вот уехать во Францию с мужем-французом на готовое рабочее место, я казалась многим моим знакомым отчаянно смелым человеком. Они бы на такое никогда не пошли. Но в сложившейся ситуации у меня не было сомнений. В тридцать два я не захотела уезжать, потому что только наладила свою социальную жизнь и у меня еще было много надежд, связанных с Израилем. Но теперь, в сорок три, я понимала, что это – все. Я не заработаю больше денег и не сделаю другую карьеру, а все, что у меня есть – это долги. И никаких радужных перспектив больше нет и быть не может. На тестинг давно не любят брать людей за сорок, и это логично. В нашей работе опыт – ничто. Через два года все, что ты знаешь, превращается в труху и никому не нужно. Вместе с этим превращаются в труху и твои стареющие мозги. Если не предпринять что-то прямо сейчас, то не сегодня, так через год-два я действительно на радость маме буду сидеть за кассой в супермаркете Ганей-Авива. И я выбрала руководить проектами в Париже. Вот какая я странная, отчаянная и смелая. Через несколько дней после моего разговора с Карин меня вызвал начальник. В его кабинете сидела и кадровичка. У обоих были скорбные лица. Так как увольняли меня уже не в первый раз, я сразу поняла, в чем дело. И не ошиблась.

Серым зимним днем я ехала по скоростной трассе Геа, вернее, стояла в пробке и звонила маме, сообщить новость, и при этом наблюдала уродливейший вид на город Бней-Брак, открывающийся с трассы Геа.

– Ну я же тебе говорю, тебе не по карману эта жизнь в Рамат-Гане! Надо снимать квартиру там, где ты можешь, – это мама намекает на свой Ганей-Авив.

– Во-первых, нигде не дешево.

– Да, у нас тоже квартиры дорожают, конечно, – гордо сказала мама.

Маразм заключался в том, что даже квартиры в этой страшнейшей дыре, окруженной настоящими трущобами, населенными арабскими продавцами героина, действительно стоили так же, как квартиры во вполне приличных предместьях Лондона или Парижа.

– Мама, я говорила с Карин, может, удастся получить работу в ее фирме.

– И? Ты что, поедешь во Францию?

– Ну да, я предпочитаю жить под Парижем, а не в Ганей-Авив.

– Да это же полный бред! Вы рассоритесь с этой Карин, тебя опять выгонят с работы, а потом ты вернешься к нам с папой на голову со своими кошками и собаками и наша с папой жизнь кончится!

Я почувствовала себя так, будто в меня воткнули холодный нож и прокрутили его пару раз. Стало просто физически больно, в горле возник противный ком и застрял там.

– Спасибо, мама, что веришь в меня, но я уже двадцать пять лет не живу с тобой и как-то справлялась до сих пор, я тебе обещаю, что лучше сдохну на улице, но не приеду жить к тебе на голову, – тихо сказала я, еле сдерживая слезы от обиды.

После увольнения я снова начала бегать по собеседованиям, чтобы найти работу на те месяцы, которые понадобятся для переезда или на случай, если переезд не выгорит. Карин тем временем беседовала со своими. Мы созванивались и обсуждали план действий, если все получится. План был такой: мы переезжаем летом, когда у Роми закончится школа, жить можем в квартире, которую сейчас снимает Карин, она как раз собирается купить дом и летом в него переехать. Довольно скоро фирма Карин назначила мне собеседование по скайпу. Я не могла даже представить, что смогу пройти собеседование на французском языке. Потом позвонили снова, на этот раз я говорила с моим будущим начальником, никаких сложных или конкретных вопросов мне не задавали, все было больше похоже на дружескую беседу. И очень скоро Карин сообщила, что я принята.

Неожиданно сработали мои прошлогодние усилия по поиску клиентов – знакомые предложили мне отличный временный проект по тестингу. Офис находился рядом с алмазной биржей, это центральная тель-авивская бизнес-зона со множеством офисов и ресторанов в пятнадцати минутах езды от моего дома. Работать нужно было в некоем издательстве вместе с парнем, который когда-то был моим коллегой в «Комверсе». Люди были очень приятные: всякие экономические обозреватели и журналисты. Проверять нужно было их веб-сайт, что легче легкого, а денег я попросила очень много. Все сходилось, как идеальный пазл. Единственное, что меня удручало, – это как воспримут новость о моем отъезде родные. Сообщать об этом им было очень тяжело.

* * *

На пасхальном седере у моих родителей мы сидели за столом, как обычно. Надо сказать, что застолья у моих родителей всегда проходят по одному и тому же сценарию. Красивый стол, на котором классические советские и ашкеназийские блюда обязательны: салат оливье, свекольный салат с майонезом и орехами и, конечно же, холодец. Ну и раз у нас Песах, то непременно должна быть фаршированная рыба. Еда всегда очень вкусная. Компания у нас небольшая и с каждым годом становится меньше и старше.

С нами всегда празднуют моя сестра Женя, двое ее сыновей-близнецов, теперь уже взрослых парней; моя тетя Элла с мужем Борей и друзья моих родителей, Соня и Алик Браверманы, которые всегда приносят фаршированную рыбу – это их фирменное блюдо. Я считаю их членами семьи, потому что они были в моей жизни всегда. Это интересная пара, родители той самой, больной рассеянным склерозом, девушки. Несмотря на то, что я знаю их с самого детства, я ни разу не видела их дочь, она всегда жила в другом городе. Пара эта интересна и своей историей, и отношениями. От них веяло какой-то темной страстью, которая с годами превратилась в ненависть, такую же сильную, как любовь.

Я помню Соню и Алика, как и своих родителей, примерно с их сорока лет. Алик был красивым мужиком, таким типичным шестидесятником в модных очках с толстой оправой, заядлым курильщиком и спортсменом одновременно. Ходил в походы, катался на лыжах, играл в пинг-понг и пил с друзьями водку. Соня была женщиной с яркой, но, скорее, непривлекательной внешностью. Она всегда одевалась в интересные, эффектные наряды, которые она, как многие советские модницы, шила своими руками. Певунья, интеллектуалка, любительница кино и литературы. Алик и Соня познакомились, когда Соня уже была замужем, безумно влюбились друг в друга, и Соня ушла от «вполне хорошего человека» к Алику. Не знаю, были ли они счастливы и как долго, но, сколько я их помню, они постоянно ссорились. Помню, в одном из походов, в которые мы с родителями часто ходили, я отошла к озеру. Вдруг из-за кустов, не замечая меня, выскочили Соня и Алик с криками и воплями:

– Идиот! Браверман, ты же просто идиот! Ты посмотри на себя, ты же снова пьян! – кричала Соня.

– Жаба, не квакай, – отвечал ей подвыпивший Браверман.

Меня это поразило. Мои родители никогда не ссорились, максимум мама могла накричать на папу за то, что он купил недостаточно спелые помидоры. Но представить, что папа может назвать маму жабой, было невозможно. К тому же меня удивило, что Браверман не сильно отличался воображением от моих одноклассников. У Сони и правда были глаза навыкат, и я тогда, в детстве, подумала, что она должна жутко обидеться. Тогда я не могла себе представить, как на самом деле взрослые мужчины могут обижать женщин, и «жаба» меня очень впечатлила. В общем, бесконечные скандалы Браверманов были всем известны, над этим подшучивали, никто особенно не впечатлялся, и они шли своеобразным фоном к застольям, походам и вечеринкам. Но, видимо, впечатляли их дочь, которая с шестнадцати лет жила в Риге одна, а потом в 1989-м сразу же уехала в Лос-Анджелес, и любые ее контакты с родителями заканчивались дикой ссорой. Не думаю, что этому стоит удивляться.

У Сони и моей мамы есть любимая смешная история, которую я слышала тысячу раз. Когда-то в шестидесятые годы в Киеве случилось довольно сильное и аномальное для Украины землетрясение. Соня была дома с младенцем. Когда землетрясение началось, она вспомнила, что становиться нужно под дверной косяк. И вот Соня стоит под косяком и дрожит. Наконец землетрясение закончилось, и она обнаруживает, что мертвой хваткой обнимает новые рыжие кожаные сапоги, за которыми накануне отстояла в очереди. А в совершенно другом конце комнаты спит в кроватке младенец, о котором она и не вспомнила. Что именно смешит маму и Соню в этой истории, я не знаю. То, что Соня всегда гораздо больше интересовалась своими сапогами, чем дочерью, или то, как тяжело было купить в Советском Союзе сапоги. Но, видимо, ее дочке всю жизнь было не очень смешно.

С нами всегда за столом Элла и Боря. Элла – младшая сестра моей матери, которая, как и положено младшей сестре, является полной противоположностью старшей. Если моя мама сильная, доминантная, независимая в своих суждениях и не прочь навязать свои независимые суждения другим, то Элла считается слабой, ранимой, заботливой матерью, женщиной, для которой всегда на первом месте семья и дети.

Такой же тихий и закрытый человек ее муж. Как и мой отец, Боря преданно любит свою семью. Несколько лет назад, в начале зимы, когда сильные осенние ветра гуляли по горному городку Ариель, где проживали Элла и Боря, Боре понадобилось отпилить ветку с лимонного дерева в своем саду. Он залез на стремянку, подул сильный ветер, стремянка пошатнулась, и он упал на выложенную булыжником землю. Боря довольно сильно ушибся, однако не придал этому большого значения. Но вечером он вдруг стал путать слова, потерял сознание и его срочно увезли в больницу. Оказалось, что у него в мозгу образовалась гематома, которая убила часть клеток мозга, – в одночасье он превратился в парализованного человека, который не может ни двигаться, ни говорить, ни самостоятельно есть. Врачи сказали, что он может восстановиться, если с ним разговаривать и не бросать его одного.

Долгие месяцы вся семья по очереди дежурила у него в больнице. В результате он поразительно быстро для своего возраста восстановился и даже обнаружил в себе новые таланты. В семьдесят семь лет он начал посещать хор и с тех пор не перестает петь и писать песни. Сначала это было, конечно, умилительно, но в какой-то момент сильно надоело. Теперь каждое застолье проходит так: все едят, пьют, общаются, но где-то в середине вечера Элла и Боря деловито раздают листки с заботливо распечатанными стихами, которые Боря написал и положил на музыку старых советских песен. А за этим следует обязательное совместное караоке, солистом которого выступает, конечно, Боря. В песнях этих обычно поется о том, как здорово, что мы приехали в Израиль. В какой-то момент мама установила для Бори квоту не более двух песен за вечер. Так и живем. Я всю жизнь мечтала уметь петь, но недавно поняла, что люди, которые поют, просто не могут не петь, а это очень достает и смущает окружающих.

Следует вспомнить и о тех, кто за нашим столом не присутствует, а, по идее, должен бы. Это «закаббаленные» члены семьи: Шломо и Ханна. В эти дни года оба занимаются такими важными делами, как предотвращение атомной войны, перерабатывание квантовой энергии в свет и другими увлекательными и приятными вещами. Шломо и Ханна – не муж и жена. Шломо – это муж моей сестры Саша, а Ханна – дочь Эллы и Бори, моя двоюродная сестра Алена.

Шломо ударился в каббалу сразу после нашего приезда в Израиль. Когда он приехал, то чувствовал себя очень потерянным и больным – в советской армии он серьезно повредил ногу и с тех пор время от времени испытывал ужасные боли. Уж не знаю как, но он нашел центр по изучению каббалы. Мгновенно втянулся и сразу же принялся поучать всех вокруг. Впрочем кроме нас больше никого вокруг не было. Он рассказывал нам, как мы неправильно живем, как они в своем «махоне» собирают энергию и что-то там с ней делают, вот лично он, Саша, а нынче Шломо, непосредственно участвует в спасении планеты на энергетическом уровне. Конечно, здорово: был ты себе простым рабочим без среднего образования, а тут раз – и планету спасаешь. Кто ж откажется?

Мы все подшучивали над Сашей-Шломо, но как-то раз от скуки Аленка тоже решила пойти с ним на занятия. Потом сходила в центр по изучению каббалы еще пару раз, и все – мы ее потеряли. Вот это уже было совсем не так смешно. Дело в том, что Аленка была моим самым близким человеком в семье. У нас небольшая разница в возрасте, и, хотя мы не были похожи, все равно отлично понимали друг друга, дружили всю жизнь и все на свете поверяли друг дружке. Во всяком случае, я. Мы вместе выросли, вместе проводили лето с бабушкой на даче, вместе знакомились с мальчиками… Став подростками, вдвоем слонялись заброшенные и никому, кроме друг друга, не нужные, по жутковатому городку Петах-Тикве и покупали себе один шоколадный йогурт на двоих. И тут – раз! – и человек смотрит на тебя вроде бы теми же небесно-голубыми глазами, но в них нет ничего, только отсвет священных книг Зоар. Он тебя не видит. Проходит сквозь тебя, как привидение через стену.

К тому времени мы уже год жили в Израиле, Аленку, как малолетнюю, записали в старшие классы школы и напрочь забыли про нее. Она, в отличие от меня, была скрытной и тихой девочкой, и не замечать ее проблемы родителям, да и всем вокруг, было очень легко. Из старших классов школы она быстро вылетела и стала обтачивать алмазы на алмазной бирже. Занятие это, наверное, не очень увлекательное и душу ничем не наполняет. Вот так моя родная и своя Аленка превратилась в Ханну и очень быстро порвала все связи с семьей.

Но вернемся к нашему пасхальному столу. Моя сестра Женя сидела рядом со мной. У нас странные отношения, мы противоположны во всем. Я помешана на визуальной эстетике, моя сестра просто не видит и не интересуется этой стороной жизни, я люблю секс, флирт, все, что вокруг, моей сестре на это наплевать. Я, видимо, легкомысленная по сравнению с ней – она очень серьезная: работает, всегда учится на очередных университетских курсах, ведет какие-то некоммерческие организации. Я же еле успеваю просто работать на работе. Мы никогда не умели дружить, но я знаю, что мы любим друг друга. Да, я гораздо более близка со своими подругами, но знаю, что всегда могу рассчитывать на сестру. Ну если правда нужна будет помощь.

Женя начала меня расспрашивать о планах на свадьбу, к тому времени мы уже решили пожениться. Я, честно, никогда не стала бы регистрировать наш союз официально, если бы не нужно было уезжать. Когда Женя спросила меня, поедем ли мы жениться в Прагу, как это делают многие израильтяне, я сказала, что мы, похоже, уезжаем во Францию, только пока не нужно ничего говорить родителям. Ее глаза мгновенно наполнились слезами, и она только тихо сказала, что понимает, и в таком случае, конечно, не стоит тратить много денег на свадьбу. Мне было грустно и совестно, но я ни капли не сомневалась, что поступаю правильно.

Наутро Женя позвонила мне и стала буквально на меня орать, что я делаю что-то чудовищное, что это плохо для моей дочери, что я сумасшедшая и разрушаю свою жизнь.

– Жень, ну скажи мне, что такого разрушительного в том, чтобы поехать пожить во Франции?

– Это плохо для ребенка. Ты забираешь ее от семьи!

– Но мы и есть ее семья.

– Ей там будет плохо, у нее здесь своя жизнь.

– Но миллионы людей переезжают в другие страны и живут там с детьми, и никто не умирает. У меня же нет здесь работы, меня все время увольняют из тестинга, и я больше никак не могу этим заниматься, может быть, там больше возможностей.

– Жоффруа никогда раньше толком не работал, с чего ты взяла, что он будет работать сейчас?

– Но он же работает вот уже год. Скажи, ты сердишься из-за того, что родители остаются на тебе?

– Вовсе нет, мне это совсем не мешает, я просто волнуюсь за Роми.

– Знаешь, я ценю то, что ты внезапно так интересуешься Роми и мной, но это я – ее мать, и это я зарабатываю деньги на ее жизнь! И я не еду в Сирию или в Афганистан. Я сама решу.

– Ты увидишь, тебя так же уволят, как и здесь, а он никогда не станет работать.

Это мне напомнило наш давний разговор, но на этот раз я смогла не обращать на это внимание. Когда Роми только родилась, я полтора года сидела вообще без работы. Просвета не было видно, и я подумывала, не пережить ли этот период на Гоа вместе с ребенком. На копеечное пособие, которое светило мне в случае, если я так и не найду работу, там можно вполне неплохо жить, у меня были друзья, которые жили там уже несколько лет. Но Женя с мамой начали биться в такой истерике, какой я от них даже не ожидала. В Индии я никогда не была, и она меня никогда не привлекала, но масса моих друзей были в восторге. Я и так не люблю жару, нищету и грязь, человек я не духовный, открывать чакры вместе с пятым глазом мне неинтересно – мне просто казалось, что это лучше, чем работать на какой-нибудь черной работе в Израиле. И я не поехала. Но сейчас Женя говорила почти те же самые слова.

Потом был разговор с мамой – мне снова пророчили увольнение, ссору с Карин и возвращение «на голову».

К тому же категорически против нашего отъезда была Сандрин.

Надо сказать, что перед тем, как заваривать всю кашу и беспокоить Карин почем зря, я спросила Давида, согласится ли он нас отпустить. Он был Роминым отцом официально и имел право запретить мне ее увозить. Он сразу согласился, хотя ему явно было нелегко. Сандрин тоже меня поддерживала в моем решении, пока, видимо, не осознала, что все может произойти на самом деле. И тут началось, она уговорила Давида отказаться от своих слов, потом она сказала Жоффруа, что я всегда мечтала уехать во Францию и искала себе француза, чтобы с ним уехать. Она убеждала Роми, что Франция – плохая страна, там все очень строгие и ей там будет плохо.

Чем больше сопротивления я встречала со стороны родных, тем тверже становилось мое решение. Я уже совершенно не могла не видеть уродства и буквально разрухи вокруг. В течение двадцати шести лет я научилась не обращать на это внимание, просто идти куда надо и не смотреть по сторонам. Помню свою эстетическую катастрофу в первые годы жизни в Израиле. Я просто не могла видеть то, что окружало меня.

Потом я переехала в Тель-Авив и научилась любить этот запущенный, странный и страшненький городок – за веселую бесшабашность, за легкость встреч, за кипящую круглые сутки жизнь, за пляжи, за вечеринки. Я научилась не обращать внимания на страшные ветхие песочные коробки домов, на грязный, загаженный собаками асфальт под ногами, на отсутствие того, что называется архитектурой. Но я уже давно не вела ту веселую жизнь, мой ребенок ходил в школу, похожую на бомбоубежище в Афганистане, а платила я за свое проживание в районе этой школы, за продленку и за обеды так, как во Франции платят за обучение в частных престижных школах. Меня искренне удивляли люди, которые могли спокойно заявить, что наш Рамат-Ган очень красив. Я все понимаю: другого нет, любим то, что есть. Но есть же на свете какая-то объективная реальность.

Я больше не могла высматривать в этом очарование и красоту.

В конце концов мы пришли к Давиду и его жене Наталье в гости, честно поговорили, объяснили, что совсем уже не тянем здесь жить, что очень дорого, что скоро у меня совсем не будет работы, что если мы переедем подальше, то им тоже придется стать родителями Роми. Придется отвозить ее в школу, возможно даже в другой город. Водить Давид не умеет, так что это придется делать Наталье с двумя маленькими детьми в машине, надо будет купить Роми кровать и выделить комнату. Мы все понимаем, что она не должна спать в гостиной на диване, надо будет забирать и привозить ее, как это делают все папы, которые не живут с мамами своих детей.

– Нам это совершенно не мешает, – сказала Наталья, – но мы не хотим становиться у вас на пути. Это все Сандрин, она просто с ума сходит.

– Вам придется как-то ее успокоить, скажите, что Роми будет очень часто приезжать, и сама Сандрин ездит во Францию десять раз в год, да и вы тоже. И что решение принимаете вы, а не она.

– Никогда бы я не стала жить во Франции. Франция стареет, – с апломбом заявила молодая жена Давида, величающая себя Натальей, а не Наташей.

– Я тоже старею, – улыбнулась я в ответ…

Отъезд

Время просто понеслось. Мы смотались на день в какой-то облезлый городишко на Кипре и поженились. На мои деньги, естественно. Мне нужно было поехать в Париж и договориться обо всем. Я очень волновалась, покупала себе какие-то вещи, казавшиеся мне чуть более солидными, чем принято было носить в Израиле. Наконец, я села в самолет и полетела из жары в раннюю европейскую весну. Я представляла, как мы с Карин будем гулять по Парижу, впервые не обремененные детьми и мужчинами, как будем проводить вечера с травой и задушевными беседами.

В аэропорту меня встретил новый парень Карин, Мика – герой того самого служебного романа, из-за которого они разошлись с Гаем. Светловолосого парня типичной европейской внешности красавцем, конечно, было не назвать. Но у него были приятное лицо и хорошие манеры, и мы очень мило болтали по дороге из аэропорта.

Мы ехали темными проселочными дорогами. Он рассказал мне, как они познакомились с Карин, что компания, в которой я буду работать, очень перспективная. Вскоре мы добрались до Буасси. Квартирка, в которой они жили с Карин, была очаровательной, хоть и небольшой. Как и многие квартиры в Европе, она была двухэтажной, но в отличие от большинства таких квартир, спальни в ней располагались на первом этаже, а гостиная с кухней – на втором. Мне сразу же бросились в глаза новые двери в комнатах, паркет, идеальное состояние, которого никогда не бывает в съемных израильских квартирах с ободранными кухнями, торчащими изо всех дыр проводами и жуткой плиткой на каменных полах.

В квартире была тишина и царил полумрак. На диване сидела Карин, и мы бросились обниматься, хотя она, как, впрочем, и всегда, была довольно сдержанной. Я была очень рада ее видеть и бесконечно ей благодарна.

Карин всегда пользовалась успехом у мужчин, но была на удивление некрасивой. Заостренное книзу лицо с тонкими губами, какой-то несуразно широкий лоб и бесцветные глаза за очками с сильными диоптриями делали ее похожей на сову. Но она всегда была мне мила, хотя для меня было загадкой, что могут находить в ней мужчины. Однако она всегда цитировала их комплименты, рассказывала про свои романтические похождения, и я верила, что их манили какие-то флюиды. Наверное, ее доброта, ум, чувство юмора, обаяние и уверенность в собственной привлекательности были сильнее внешних данных.

Я позвонила Жоффруа, чтобы сказать, что я добралась и все в порядке. Карин никак не могла осмыслить, что я теперь замужем:

– Блин, даже не верится, ты говоришь кому-то «cherie»!

Мы выпили чаю и довольно быстро стали укладываться спать, хоть время было и не позднее. Карин сказала, что на этой неделе дети у нее, так что вечером мы никуда не сможем пойти и вообще не надо шуметь. Честно говоря, тихо было настолько, что казалось, если вдруг громко чихнешь, то разбудишь всю деревню. И мы отправились спать, пошептавшись буквально пять минут.

Мне постелили в гостиной на втором этаже. Ах, эти невероятно мягкие французские одеяла и подушки. У нас такие не продаются. Но спать я совсем не могла. Внезапно я осознала, насколько все это происходит по-настоящему. План-мечта превращался в реальность. Почему-то мой мозг крепче всего уцепился за то, что я не видела, куда можно поставить кошачьи туалеты. На самом же деле больше всего я боялась предстоящего расставания с родителями. Это был настоящий животный страх, как у ребенка, который впервые идет в детский сад. Всю последующую неделю я не спала ни одной ночи. Сейчас я понимаю, что переживала разрыв пуповины с родителями. Я также точно знала, что мне это необходимо, чтобы наконец повзрослеть, чтобы жить, а не бояться. Встали мы рано, быстро оделись, выпили кофе и побежали на вокзал. Было довольно холодно, воздух был потрясающе свежим, в нем все еще чувствовался запах дыма из каминов. Небо было розоватым. Мы шли по узкому брусчатому древнему тротуару вниз по улице, нам открывался вид на лес и фигурные черные шпили домов. Было просто сказочно красиво, и мне было очень трудно осознать, что по такой вот прелести можно просто угрюмо торопиться на работу.

Мы добежали до маленького, словно игрушечного, вокзала, сели на поезд и поехали в Париж. Я никак не могла перестать глазеть в окно на пасторальные ландшафты. У нас с Карин как-то не получалось начать болтать, слишком много нужно было обсудить, но было весело и непривычно. Потом пейзажи стали более индустриальными, и, наконец, мы приехали на нарядный и всегда веселый вокзал Сен-Лазар. Париж был каким-то совсем другим, каким-то не таким, каким я видела его, приезжая в отпуск или в командировку. Он был настоящим, серьезным.

Мы шли по большим, типично парижским центральным улицам. Вокруг высились нарядные здания, похожие на праздничные торты. Нижние этажи занимали магазины со сверкающими витринами, уютные кафешки с красными навесами – все как всегда в Париже. Когда мы дошли до офиса, я оробела. Здание было шикарным, как в фильмах, с женщиной в элегантной форме на ресепшне в красивом холле. Я почувствовала себя маленькой девочкой, попавшей в слишком взрослый мир.

Мы поднялись на свой этаж, офис оказался более элегантным, чем многие наши, но довольно обыкновенным. Подтянулись остальные сотрудники, Карин представляла им меня, и надо было исполнять «французский поцелуй» – здороваясь, французы прижимаются друг к другу щеками сначала одной, потом другой и при этом целуют воздух – для меня это непривычная степень близости при встрече с абсолютно незнакомыми людьми. В отличие от типичного израильского офиса, здесь было очень тихо, люди переговаривались вполголоса, никто не врубал музыку. Я до сих пор благословляю Францию и французов за уважение к чужой нервной системе и ушам.

Атмосфера в офисе была приятной и спокойной, но я чувствовала себя как Незнайка на Луне. Понимала чужую тихую речь через слово. Все вокруг напоминало квест – от туалета и кофемашины до французских электрических розеток и клавиатуры. Технические объяснения на французском языке – это особенное лингвистическое переживание. Все технари на свете используют англицизмы, но вот какие именно слова будут достойны перевода, а какие нет – никогда не угадаешь. Некоторые, особенно аббревиатуры, используются прямо так, но на французский манер, и догадаться, о чем речь, совсем непросто. Например, IP («ай-пи») произносится «и-пэ». Я прямо слышала, как скрипит мой бедный мозг или как радуется, когда смог распознать, что же именно хотели сказать. Но вот разобраться в сложнейшей, основанной на радиоволнах и алгоритмах технологии было сложнее.

Большинство сотрудников были молодыми людьми, женщин было совсем мало. Пожалуй, только мы с Карин, Лоранс, подруга Карин, которую она недавно перетащила из «Нокии», где они когда-то работали вместе, и еще одна молодая толстушка по имени Аврора. Это имя я никак не могла произнести так, чтобы не получалось heurror – «ужас». Все они были очень приветливы, открыты и отличались от израильтян тем, что были получше одеты, более ухоженны и вежливы, но в целом оставались такими же ребятами-технарями, как повсюду в мире.

Лоранс мне очень понравилась, это была красивая кареглазая девушка с пышными каштановыми волосами, забранными в пучок, довольно просто одетая, приятная, открытая и дружелюбная, с хорошим чувством юмора, добрая и веселая.

Мне выдали техническую брошюру на английском и велели читать. Как всегда, в таких случаях у меня начинается жуткая война с собственным мозгом. Мозг видит и легко узнает знакомые слова, но совершенно не складывает их ни во что логичное, так проходит несколько минут, и я понимаю, что вроде бы прочла страницу, но уже давно думаю о другом и начинаю по новой, в надежде, что в этот раз получится иначе, если я сейчас вот так сильно-сильно сосредоточусь. И так бесконечно. Это мука, скажу я вам. В то время как интересную книгу или статью я могу читать стоя на голове в самом тесном и шумном вагоне при любых условиях.

Да, я знаю, это классика так называемого СДВГ – синдрома дефицита внимания, но я предпочитаю верить, что это называется проще: неинтересно. Весь прошлый год я ходила на работу под риталином. А это далеко не всегда приятно – да, вы сможете прочесть техническое описание, но целый день будете как на иголках, не сможете сдерживать бесконечный поток болтовни, будете обливаться холодным потом, а вечером у вас будет отвратительное настроение. Я решила не рисковать и не закидываться.

Вот так я сидела и мучилась, потом в кабинет заглянула Карин:

– Давай заканчивай, пойдем обедать. Блин, ты все еще здесь читаешь?

Я напряглась.

– Да нет, я просто перечитываю.

И мы отправились обедать. Мы шли по узким улочкам, где все нижние этажи домов занимали ресторанчики: японский, турецкий, французский, блинная, бутербродная. В дверях подъездов стояли весьма пожилые, но игриво одетые дамы. Хоть на улице и был белый день и повсюду сновали элегантно одетые молодые люди и девушки, явно вышедшие из соседних офисов на обед, дамы смотрели весьма призывно и однозначно.

– Слушай, эти дамы, они что?

– Шлюхи, да.

– Посреди дня и такие старые?

– Ага, гадость такая! И кто это трахает вообще? Пойдем, пробежимся по магазинам в «Галери Лафайет», мне нужно купить Эмили кошелек.

– Мне там еще дочитать надо.

– Да ладно, придем, я тебе все расскажу, там через жопу написано.

– Хорошо, давай.

Домой мы вернулись рано. На улице стоял апрель, деревья еще не покрылись зеленью, и лес выглядел довольно серым и депрессивным. Солнце садилось поздно, и светло было долго. Это было здорово и напоминало детство.

Вечером все уселись за небольшой круглый стол, стоявший тут же в гостиной. Мне вспомнилась светлая отдельная столовая в их доме, где теперь жил только Гай и дети – неделю через неделю. За столом беседа продолжалась, дети явно чувствовали себя с Микой очень хорошо. Потом Карин с девочками играла в стеклянные шарики, в которые французские дети играют с начала века. Школьные турниры в шарики объявляются старшеклассниками, на этот раз он был в апреле. У Лии – средней дочки Карин – были две сумки, набитых этими самыми шариками. Лия была на два года старше Роми, у меня даже есть фотография с Лией-младенцем на руках. Нас сфотографировала Карин, когда я была у них в гостях во время командировки в Париж. Лицо у меня на этой фотографии совершенно обалдевшее, так как я понятия не имею, что делать с младенцем. Я тогда очень удивилась бы, узнав, что уже через два года стану матерью-одиночкой.

Мика играл с младшим Адамом в лего или какую-то другую мальчишечью игру. Я присоединилась к девчонкам с шариками и сразу начала выигрывать. Было весело, но как-то сдержанно, что ли. Потом старшие девочки играли на пианино с Микой. Мика был музыкальный гений и пианист, хотя работал, так же, как и мы, начальником технических проектов в информатике. Четырнадцатилетняя Эмили играла мелодию из фильма «Амели» – задумчивую, немного меланхоличную, но не грустную, очень европейскую и очень французскую. Меня все умиляло, и все нравилось. Когда все пошли спать, мы с Карин наконец остались вдвоем: налили себе чаю, скрутили косяк и стали болтать.

– Ну расскажи, что же случилось, – попросила я.

– Да, понимаешь… я начала понимать, что живу с абьюзером. Мне казалось нормальным, что Гай мне не разрешает завести свой счет в банке, он всегда пытался контролировать меня. И, знаешь, я никому не говорила, но он меня очень доставал с сексом. Всегда нужно было с ним трахаться, иначе он начинал дуться и затевать ссоры, если мне не хотелось. С Микой мне хорошо, он говорит: «Не вини себя, не хочешь так не хочешь». И я могу хоть месяцами сексом не заниматься, если не хочу.

– А ты с ним не хочешь?

– Ну вначале я всегда хотела, потом меньше… усталость, стресс, знаешь…

– Ну да, знаю.

Мы болтали еще долго, накурились, смеялись, а потом разошлись спать.

Утром мы снова спешили на работу, в поезде Карин рассказывала мне, как некоторые подруги отвернулись от нее, когда она разошлась с Гаем, и какие ужасные у нее теперь с ним отношения. Она говорила, что каждый раз, когда ей нужно что-то попросить у него, поменяться днями, например, или еще что-нибудь, Гай всегда ей отказывает. Он всегда хамит и, если у нее теперь и бывает плохое настроение, так только потому, что он ей его портит и очень агрессивно к ней относится.

Я удивлялась: Гай всегда мне казался таким разумным и хорошим парнем, но вот же, никогда не знаешь. Правда, я не стала делиться с Карин своим удивлением. Она все рассказывала про Гая: о том, как одна их приятельница якобы просто дружила с ним, а потом стало ясно, что она с ним спит, а еще пыталась дружить с ними обоими.

– Ну и страсти у вас в деревне, прямо французский фильм. Ну а как твой новый парень?

– Он очень хороший… но я не знаю… Мне с ним гораздо лучше, чем с Гаем, он очень добрый.

Короче, мне показалось, что для опостылевшего мужа Гай вызывает слишком много эмоций. Как-то он позвонил девочкам, когда мы всей компанией были в супермаркете. Он был в Индии. Я попросила дать мне телефон, чтобы сказать Гаю пару слов.

– Привет! Вот это сюрприз! Что ты там делаешь? В гостях? В командировке?

– Да нет, я вышла замуж за француза и переезжаю в Буасси.

– Вот это новость! Ты замуж вышла? Ничего себе! Я тебя поздравляю. А я вот чищу кокос, прикинь. Ну я рад новостям, позвони мне, когда переедете.

– Хорошо, рада тебя слышать.

Мне было и правда приятно с ним поговорить. Голос был какой-то свой.

Неделя пробежала быстро, я худо-бедно выслушала и как могла поняла объяснения, подписала временный контракт, который тоже на скорую руку организовала Карин. Всю неделю я не спала ни одной ночи.

На прощанье все мы обнялись, я искренне благодарила Карин и Мику. Я старалась как могла показать, как ценю все, что для меня сделали. Я привезла из Израиля подарок и оплатила покупки в супермаркете.

Я прилетела домой и сразу почувствовала, что снова могу дышать, говорить не только полушепотом, не боюсь оставить где-то не на месте свои вещи и вообще свободна.

Теперь нужно было одновременно заниматься переездом и работать на удаленке. Во Франции мы договорились, что в Израиле я займусь построением тестинговых документов и буду приносить пользу, чем могу. Я нервничала, звала приятеля-коллегу, чтобы он помог мне. С утра я оставалась дома с компьютером, а за окном сразу две стройки шумели так, что и себя не было слышно, даже если наглухо закрыть окна. Но все это перекрикивало нестихающее радио глухого соседа напротив. Я и не знала, какой у меня дома кошмар днем посреди недели.

Началась совсем другая жизнь, полная дел, забот, друзей, которые вдруг стали намного активнее нас всюду звать. Жоффруа был уверен, что это оттого, что все они непременно захотят приезжать к нам во Францию, чтобы сэкономить на гостинице. Я же думала, что это оттого, что люди всегда больше ценят того, кто скоро станет далеким и недоступным. К тому же мне казалось, что новый поворот в моей судьбе делает меня более интересной и привлекательной.

А еще мне захотелось перед отъездом отпраздновать свадьбу. Для меня это была возможность заодно повидаться со всеми. Свадьба получилась именно такая, как мне хотелось: милый светский прием в модном тель-авивском ресторане с садиком. У нас даже была хупа с приятельницей-раввиншей. Родители подарили нам 20 тысяч шекелей, хотя мама успела заявить следующее:

– Боря не сможет прийти, у него выступление в хоре.

– Ну ладно, хотя странно, конечно, я же не каждый день замуж выхожу.

– Что ты хочешь? У людей есть дела и поважнее, чем твой маскарад. Я вообще не понимаю, зачем нужен этот цирк.

Такие они, мои родители – помогут делом или деньгами, но и прокомментируют это так, что хочется от любой помощи отказаться.

Для переезда нам требовалось немало бумаг: нужно было оформить трех кошек и собаку; сделать паспорт Роми и обновить собственные паспорта; подтвердить наш брак во французском посольстве, продать машину и мебель, пересдать квартиру… И при этом продолжать работать. Из всего списка Жоффруа занимался только подтверждением брака. Во всем остальном он был просто статистом, но он поддерживал меня в минуты, когда я начинала задыхаться в панической атаке, когда думала, что я полный ноль и никогда не справлюсь с работой. А это много значило для меня. Иногда нужно, чтобы просто кто-то по-доброму на тебя смотрел.

Красные лампочки

Как-то утром я села за компьютер, но браузер почему-то был закрыт – а я его обычно не закрываю. Я открыла браузер и сделала restore, чтобы вернуть на экран все вчерашние окна. И тут я увидела, что в гугл-переводчике находится кусок моей фейсбучной переписки с приятелем, и текст этот переведен на французский. Я сразу же позвонила Жоффруа и спросила, что это за фигня. Он начал очень старательно врать, что он тут ни при чем.

– А кто тогда? Собака Мишка?

– Я клянусь, это не я. Я не знаю, о чем ты говоришь.

– За дуру меня не держи, пожалуйста.

– Я клянусь тебе, что не знаю, о чем ты говоришь. Прости, пожалуйста, мне надо работать.

Мне стало мерзко. Ведь я не раз говорила подругам, что, однажды обнаружив, что партнер читает вашу личную переписку, роется в вашем телефоне или карманах, можно «складывать тапочки», как говорил один мой приятель. А Жоффруа не просто забрался в мои сообщения, но еще и врет. Однако оказалось, что говорить легко, а принять решение и осуществить его совсем не просто, особенно когда все уже так закрутилось. Вдруг человек просто оступился? Я решила подумать об этом позже, хотя мне было ясно, что, как это ни грустно, но думать тут не о чем. Несколько дней я ничего об этом не говорила, но трудно было не заметить, что меня что-то сильно напрягает. И разговор возник.

– Скажи, это сломало наши отношения? – Жоффруа словно искал повод все сломать, а может, и безумно боялся этого.

– Ну уж точно не украсило.

– Но я только хотел узнать, что происходит. Ты такая потерянная в последние дни…

– И вот так ты решил узнать? Послушай, если у тебя проблемы с беспочвенной ревностью, то я не смогу с тобой жить, так не пойдет. Справляйся с этим сам.

Я обсудила ситуацию с Нинель – она не сомневалась, что в мою переписку забирался именно Жоффруа. По ее мнению, такой поступок не был хорошим знаком, но и не факт, что катастрофическим. Впрочем, у Нинель не было особой возможности вникать в мои проблемы – она и сама была вся на нервах. Вот уже несколько месяцев она искала работу после того, как фирма, где она трудилась, закрылась. Бедняга Нинель совершенно не верила в себя, хотя обладала множеством прекрасных деловых качеств и великолепным английским. Я старалась поддержать ее, но она часто сердилась. Я говорила ей, что никакой беды не случилось – ее не уволили, а просто фирма закрылась, что она вне опасности: у нее есть пособие по безработице и компенсация, у нее есть две квартиры. Но она воспринимала это так, будто я пренебрегаю ее страхами и проблемами.

Дафна и Сиван грустили оттого, что мы уезжаем, и сами решили переехать в деревню поближе к кибуцу, где жили их давние друзья. Дафна была в депрессии, она была совершенно одна, и все чаще я спрашивала ее, почему она не вернется в Чили к родственникам. Дафна происходила из достаточно обеспеченной семьи, но ее тяготили отношения с родителями – они были властными и бесконечно вмешивались в ее жизнь и в воспитание дочери.

И вот наступил период ожидания, бессонницы, волнений. С утра я садилась за работу или ехала по делам, а потом возвращалась и снова садилась за работу. Иногда по выходным мы ездили в гости к друзьям. Я сама себе очень не нравилась: год назад я зачем-то подстригла волосы в каре, и теперь они отрасли в черт-те что и к тому же очень испортились. Я поправилась и ненавидела себя за это. Кроме того, мне совершенно нечего было носить, потому что катастрофически не хватало денег. Мне это портило настроение, наверное, тоже, чтобы отвлечь от основной проблемы.

Как-то раз я, Роми и Жоффруа ехали на север страны, это была поездка, которой мы ждали очень давно. Там мы уже второй год подряд отмечали день рождения моей старинной подруги Ольки. К тому времени я уже продала свою машину, и племянник отдал мне старую машину сестры. Это была неповоротливая старая колымага. Жоффруа сидел рядом со мной, а Роми на заднем сиденье. У нас была постоянная проблема, то есть она была у Жоффруа. Ему казалось, что, как только он начинал со мной говорить, Роми перебивала его и влезала в разговор. Роми сидела сзади, она ничего не понимала на французском, как и Жоффруа на иврите или русском, и ей становилось скучно. Кто именно кого перебивал, понять было невозможно, но обижался или сердился обычно Жоффруа. Я все время старалась их мирить.

Видимо, что-то похожее произошло и в этот раз, но я не заметила. Машину, как всегда, вела я, у Жоффруа не было водительских прав. Вдруг на полном ходу, на скоростной трассе, Жоффруа сильно дернул руль на себя, машину занесло, и она чудом не перевернулась. Я заорала диким голосом:

– Ты что делаешь! Ты с ума сошел?!

– Да ты чуть не выехала на встречку, я испугался. Ты бы нас убила.

– Это ты нас чуть только что не убил. Никогда, никогда не смей трогать руль, когда я веду машину, это понятно?

– Знаешь что, останови машину, я выйду.

– Пожалуйста, – ответила я и высадила его. Он вышел из машины, а я продолжила ехать дальше.

К этому моменту мы уже заехали в деревню. Роми заплакала:

– Мама, вы что, расстались? Что случилось? Мама, забери его!

Я развернулась и поехала снова на трассу. Он стоял на дороге. Я подъехала и сказала:

– Садись.

Он радостно прыгнул в машину.

– Ну? И что ты собирался делать?

– Поехал бы домой.

– Каким образом, интересно?

– Не знаю.

Дальше мы ехали молча. Что я чувствовала в этот момент? Я чувствовала, что он проверяет границы, и мои личные, и моего терпения, – до какой степени я смогу его прощать – и их надо прямо сейчас четко обозначить. Когда мы приехали, я бросила его в домике и, не говоря ни слова, отправилась к друзьям. Я сразу же рассказала Ольке о размолвке. Она не нашла что сказать в его оправдание.

Через какое-то время я зашла в наш домик и заявила:

– Чтобы было впредь понятно: больше таких выбрыков не должно быть, я тебя больше не заберу, я забрала тебя только из-за Роми.

– Мне понятно, – сказал он, но тем не менее не извинился.

– Вообще-то, нужно извиниться, – сказала я.

– Я правда извиняюсь, – он посмотрел мне в глаза, но я не видела там ни раскаяния, ни тревоги. Он выглядел как мальчик, который потыкал палочкой в гусеницу. При этом выражение лица у него было довольно глупое.

Дальше мы, как и было запланировано, жарили шашлыки, купались в бассейне, пили вино, и я общалась с друзьями.

Впоследствии подобных случаев стало больше, они не были такими вопиющими, но они были. Если мне и нужна была в чем-то его помощь, например, в том, чтобы составить на французском языке письмо во французское консульство о том, что Ромин отец согласен на то, что она уедет с нами, то нужно было просить очень долго, а потом он делал это как невероятное одолжение, да и написано было левой ногой. Он был очень занят тем, чтобы придумывать вместе со своим братом юмористический сериал. Тот самый, пару несмешных диалогов из которого мне довелось прочитать. Поведение Жоффруа вызывало у меня тревогу. Сразу я этого не поняла, но, похоже, изменения произошли сразу после нашей свадьбы. Червячок сомнения подтачивал меня и раньше, например, когда я поняла, что он не знает о существовании несовершенной формы прошедшего времени в своем родном языке. Он частенько повторял, что во Франции такая девушка, как я, никогда бы не стала с ним встречаться из-за разницы в социальном положении и он боится, что во Франции я его брошу.

Тогда мне казалось это чем-то устаревшим, но теперь, живя во Франции, я прекрасно вижу, что остаются без образования, которое бесплатно и доступно, и занимаются совсем простой работой только очень простые и недалекие люди, обычно из низших слоев населения. Похожие различия были и на моей родине – в Советском Союзе. В Израиле бывает по-разному: моя подруга Шели – инженер, живет со своим парнем-крестьянином; моя образованная и интеллигентная подруга Оля работает поваром. Всяко-разно у нас бывает, хотя почти все мои друзья – инженеры, дизайнеры и программисты.

Я начала потихоньку прозревать. Как-то вечером мы пошли в тот самый ресторан, в котором отмечали свадьбу. Ресторан был отличный и дорогущий. Платила, как всегда, я, но, типа, мы же семья и у нас общие деньги. Когда мы вышли покурить на балкон, Жоффруа сказал:

– Ты такая замечательная, с тобой так хорошо, что хочется делать для тебя больше и лучше.

Я посмотрела на него и очень хотела спросить, что же именно он для меня сделал. Но не спросила.

Через некоторое время мне пришлось поехать в командировку вместе с Карин. Я очень переживала, работала перед этим три недели подряд с утра до вечера без выходных, предстояла встреча с голландцами – самыми крупными клиентами компании, – нужно было объяснить им новые функции системы. Я ничего подобного раньше не делала, функциональность работала плохо, и мы все эти три недели бились над тем, чтобы она работала лучше. Я переживала о том, что надеть. У меня не было решительно ничего приличного. Хорошо, что Нинель помогла мне подобрать одежду. Я совсем разучилась одеваться за то время, что у меня не было денег. Да и вообще я как-то не привыкла и не умела одеваться по-взрослому. У нас в Израиле можно до старости шастать в шортах: во-первых, из-за жары, во-вторых, из-за ментальности – что-либо наряднее вьетнамок считается почти вызовом обществу.

Мы подобрали наряд, Жоффруа выгладил мне рубашку, я сложила чемодан, и мы с Роми и Жоффруа сели смотреть «Друзей» по-французски. «Друзей» можно смотреть всегда, и Роми их тоже очень любит. Мне нужно было вставать в четыре часа утра и отправляться в аэропорт. Роми переживала, что я уезжаю, и попросила посидеть с нами подольше. Потом она отправилась спать, но вскоре снова пришла, потому что не могла заснуть.

– Конечно, посиди с нами, зайка, – обняла я ее.

Жоффруа начал нервно пыхтеть, потом резко встал и ушел в спальню, не говоря ни слова. Мы с Роми подождали немного, думая, что, может, он пошел в туалет, а потом переключили «Друзей» на русский.

В какой-то момент я зашла в спальню, посмотреть, что происходит. Он лежал на кровати, обиженно накрывшись простыней с головой. Я села на край кровати, положила руку ему на плечо и спросила, в чем дело.

– Маленькая девочка командует всем домом, это неслыханно!

– О чем ты говоришь? Она просто переживает, что я уезжаю и хочет побыть со мной.

– Она тобой манипулирует, как ты не видишь?! Ничего она не переживает, просто не хочет нам дать побыть вместе.

– Не говори чепухи. Ты считаешь, что сейчас, когда я так устала и так волнуюсь, нужно меня доставать еще?

– Ты ничего не хочешь видеть, вот что.

– Хорошо, как знаешь, но, пожалуйста, если я доверяю тебе Роми, относись к ней хорошо.

Когда я ездила во Францию, Сандрин и мои родители не оставляли с ним Роми. Она всегда была у кого-то из них, видимо, никто, кроме меня, не доверял ему на самом деле.

В четыре утра я выкатилась из дома с чемоданом, Жоффруа поднялся, чтобы мне помочь, и мы наскоро помирились. Я приземлилась в Амстердаме и отправилась искать нашу гостиницу. Гостиница оказалась очень современной, элегантной и явно очень дорогой. Мой одолженный у родителей очень старый и потрепанный чемодан все время с грохотом падал на пол, потому что устройство, благодаря которому он должен был оставаться в стоячем положении, давно сломалось. При каждом падении на чемодан устремлялись несколько пар удивленных европейских глаз. Посмотрела на него и я. Чемодан выглядел, да и был намного старше всей гостиницы и уж точно – девочек на ресепшне.

Чемодан был военно-защитного цвета, с привязанной желтой потрепанной веревочкой на боку, чтобы быстрее узнавать его на раздаче багажа при посадке. Мне стало жутко стыдно, я решила купить поскорее другой и отдать его родителям вместо этого, если у них не отобрать эту рухлядь, которая и при покупке стоила шекелей пятьдесят, они так и будут таскаться с нею по миру, а путешествовать они очень любят.

Это очень характерно для моих родителей. С самого детства я росла с идеей, что форма и внешний вид всего, собственно любая эстетика есть мещанство и глупость, а важное – это практично, дешево, удобно. С самого детства я протестовала – заужала по моде старые джинсы, раз не купили новых; надевала в лютый мороз единственное симпатичное «дутое» пальто. Каждое утро я спорила с мамой, заявляя: в этом уродстве не пойду в детский сад! Моя мать даже утверждает, что и в коляске младенцем я орала, пока на меня не надевали единственные заграничные красивые (я подозреваю, что более удобные) ползунки. Могу себе представить, что в условиях Советского Союза моей маме было очень непросто одевать такую дочь. Но и не сомневаюсь, что у нас были бы разногласия на эту тему, где бы я ни росла. За это в семье с самого начала на меня навесили ярлык пустышки, дурочки и мещанки. Помню, как мои родители обсуждали купленные по каким-то купонам «дефицитные» книги Дрюона и Дюма, которые тем не менее были литературой для домохозяек, как это называла моя мама. Мама причитала:

– Ну Вадик, ну кто будет читать эту фигню? Зачем ты это купил?

– Да ладно, пусть будет, ну вот, может, Юля будет читать?

Я никогда не любила дешевое чтиво, и, знаете, возможно, папа имел в виду, что я еще маленькая и мне могут понравиться книжки про королей и принцесс, так же, как они нравились в детстве моей сестре. Но мне всю жизнь казалось, что это потому, что они меня считают глупой мещаночкой. И сейчас, когда я представляю себе темное зимнее утро в Киеве, торопящуюся маму и маленькую девочку, которая тормозит весь процесс сборов заявками «я это не надену», я понимаю, что у нее могло возникнуть неприятие меня, и она так никогда и не смогла не только перешагнуть его, но и просто осознать.

Так вот, делая вид, что мне не стыдно за оборванский чемодан и непрезентабельный вид, я заселилась – к моему удивлению, у нас с Карин был один номер на двоих – и пошла обедать в ближайший ресторан. Это было блаженство – обедать одной в отличном европейском ресторане. Вскоре пришла Карин, нам нужно было вернуться в номер и отрепетировать нашу встречу с клиентами. Карин совсем не хотелось этим заниматься.

– Да ну, лень… позже.

– Пойдем, я волнуюсь. А потом пойдем в кофешоп и накуримся.

– Ну ладно, давай.

В номере я стала вслух читать по-английски свою часть.

– Что-то ты так бормочешь тихо… ничего не слышно. Ой, ты меня пугаешь. Ты точно знаешь свою часть?

Я набрала в легкие воздуха и начала с начала с упавшим куда-то в живот сердцем. Но если я уж что знала, то знала. Я более бодро прочла вслух все объяснение и спросила:

– Ну как по-твоему?

– Отлично.

И мы пошли гулять. Мы не стали заходить в первый попавшийся кофешоп, зашли во второй и там уже накурились так, что весь остальной день поплыл, видоизменяясь и растягиваясь. Что-то казалось нам очень смешным. Например, за соседним столиком сидели юноша, почти подросток, и солидный господин лет пятидесяти. Они, как и все посетители, курили и оживленно беседовали.

– Смотри, какие милые эти голландцы! Папа с сыном ходят вместе в кофешоп покурить травы.

Но потом «папа» встал и направился в туалет, а когда он оттуда выходил, то в ширинке у него застрял член, он стал нервно его оттуда освобождать прямо перед носом у офигевшей Карин. При ближайшем рассмотрении и «папа», и «сын» оказались какими-то олигофренами. Мы здорово накурились, и эта дурацкая история насмешила нас до слез. Проторчав еще некоторое время в кофешопе, мы вышли на улицу и уселись на берегу какого-то канала. Сколько ни ездила я в Амстердам, всегда все вечера заканчиваются тем, что я пялюсь в канал. Пока мы сидели на берегу, я рассказала Карин о сцене с Жоффруа перед моим отъездом, и про машину, и переведенное сообщение.

– Он точно не патологический ревнивец? Ты знаешь, Гай всегда был очень ревнивым совершенно без повода. Каждый раз придумывал, к чему бы прицепиться, всегда говорил, что на работе точно кто-то хочет меня трахнуть. И с самого начала наших отношений это безумие только усиливалось.

– Да, это точно качество, с которым невозможно жить. Но мы уже полтора года живем вместе, и ничего подобного не было.

– Мой отец говорил, что надо ровно полтора года прожить вместе, чтобы все человеческие качества себя проявили.

Потом мы переключились на работу и как вообще все будет, и вдруг я сказала Карин:

– Я хочу, чтобы ты знала, я очень благодарна тебе за то, что ты делаешь для меня. И еще я хочу, чтобы ты знала: как бы там ни получилось с работой, я всегда буду твоей подругой.

– Хорошо, дорогая, я знаю.

Мы встали рано и, толкаясь перед зеркалом, быстро оделись и пошли на заседание. Встреча была длинной и нудной, в какой-то момент мне нужно было представить свою часть, все прошло гладко, а дальше мой мозг стал потихоньку сворачиваться в трубочку от скуки и ни за что не был согласен воспринимать эту техническую муть, как дети, которые отворачивают голову, потому что категорически не согласны взять в рот ложку с манной кашей.

Во время встречи мне стал названивать Жоффруа, я, естественно, не отвечала, но он звонил снова и снова. В конце концов я стала волноваться, что что-то случилось и вышла с телефоном в коридор. Оказалось, что он звонил без причины, ничего не случилось. Когда встреча закончилась, Карин спросила меня, кто звонил. Я сказала, что Жоффруа и что без причины.

– Ревнивец, – сказала она.

Потом она побежала на поезд, а я осталась в Амстердаме, мой самолет улетал утром. Вечер в одиночку в Амстердаме – это мечта. Я, конечно, не стала курить или шляться по барам, а просто поужинала в ресторане, прошлась по городу, купила себе коробочку черники и пошла в отель. Можно было наконец отдохнуть.

Потом я вернулась домой, и жизнь продолжала нестись, набирая обороты, отъезд приближался, квартира пустела. Друзья хотели видеться все чаще, я уже была на последнем издыхании от усталости и напряжения. Жоффруа продолжал выкидывать всякие номера. Например, в одно пятничное утро я вспомнила, что выбила ему компенсацию с работы, они, конечно, ничего такого платить не собирались. Вспомнив, я позвонила туда, и мне ответили:

– Пусть Жоффруа подскочит прямо сейчас и заберет чек.

Говорилось где-то о трех тысячах шекелей, около тысячи долларов. Мы завтракали. Я сказала Жоффруа:

– Поезжай на свою работу, забери чек, я выбила для тебя компенсацию.

– О чем ты говоришь?

– Тебе с работы положена компенсация, я тебе объясняла, и они не хотели тебе ее платить, но я выбила, и можно сейчас поехать забрать. Давай съезди.

– Ну нифига себе! Ты меня об этом не предупреждала вообще!

– Я что-то не понимаю, чем ты так сильно занят…

– Я хотел спокойно попить кофе, позавтракать!

– Слушай, ты сядешь на электровелик и за десять минут будешь там. В чем проблема?

– Проблема в том, что ты меня не предупредила, – возмутился он и стал собираться.

– Знаешь, я, вообще-то, устаю и не успеваю все вокруг тебе синхронно переводить. Вместо того, чтобы сказать спасибо, что я выбила тебе денег, ты еще и злишься?

– Ладно, я пойду, конечно. Но когда я буду всем заниматься во Франции, это точно будет лучше организовано.

У нас был уговор, что во Франции всей администрацией и бюрократией, а она там знаменитая, будет заниматься Жоффруа, а я буду только работать. Эти его слова о том, как все будет лучше организовано, я потом еще долго вспоминала. Кроме того, постоянной темой для его так называемого беспокойства была моя дочь Роми. Бесконечно он повторял, что она там ни за что не приживется, что она дикая и невоспитанная и что к нам домой немедленно начнут присылать социальных работников, как к проблемной семье. Все это начинало меня доставать. Особенно неприятно меня удивляло то, что ничего общего с тем, кем он был до сих пор, просто не было. Между нами было негласное соглашение: я зарабатываю больше и тащу на себе административную часть, он же помогает с ребенком, занимается хозяйством и всячески украшает мне жизнь. А тут начался перекос.

Когда ситуации ставят меня в тупик и очень тревожат, я обращаюсь к своему психологу, пожилой русскоговорящей женщине по имени Вера. Она всегда может показать мне других людей, их поведение и ситуацию в более четком свете. Вера объяснила, что мужчины очень плохо переносят стресс и что ожидать от них адекватного поведения в такие периоды не стоит. А если меня стали смущать его вдруг обнаружившиеся довольно слабые умственные способности, так ничего такого страшного в том, что я умнее, нет. Что поделаешь, это случается довольно часто. На вопрос, сколько времени ему понадобится, чтобы вернуться в прежнее состояние, она сказала: как минимум год. И надо быть терпеливой и не принимать всерьез. Не могу сказать, чтобы это меня очень воодушевило, я предполагала, что переезд, адаптация в новой стране на новой для меня должности – это нелегко. К тому же у меня есть ребенок, которому будет тяжело. А тут еще надо возиться с великовозрастным дяденькой, который и до сих пор был только для украшения жизни и моральной поддержки. Ничего не зарабатывал, почти ни за что не платил, а тут еще собирается нервы трепать. Как-то вдруг не осталось ни одной области жизни, в которой этот брак бы меня удовлетворял. Но я честно поверила, что вот приедем, он успокоится, будет в своей среде, не будет чувствовать себя все время таким зависимым от меня, и мы заживем счастливо, как прежде, только во Франции. Как-то я пожаловалась Дафне, что в последнее время мне совсем не хочется секса.

– Ну конечно, такой стресс и усталость, я могу себе представить.

– Мне что-то совсем не нравится, как Жоффруа себя ведет.

– Хоть бы он только не докапывался к Роми.

– Я ему докопаюсь… Блин, а что я буду делать там одна, если мы разойдемся?

– Что ты будешь делать? Ты будешь офигенно наслаждаться жизнью в Париже вместе с Роми, вот что ты будешь делать.

Надо, наверное, осветить момент секса. Все мы честно знаем, что можно сколько угодно дружить, быть родственными душами и ценить друг друга как личности, но если нет сексуального притяжения – то все без толку. А иногда бывает, что секс вроде и неплохой, но вот нету чего-то, что трудно описать словами. Чего-то, от чего немного кружится голова, чего-то, чего всегда хочется, чего-то, что делает секс прекрасным и чистым. Наверное, это называется страсть. Без этого секс необязательно отвратительный, просто не задевает чувств и больше похож на механическое действо. А так как чисто технически Жоффруа был слегка обделен, то получалось так себе с минусом. А когда он стал вести себя как мудак, и вовсе расхотелось. Нет ничего нового под луной.

Но не стоит думать, что вся наша жизнь перед отъездом превратилась в сплошную ссору. Просто все было не так, как раньше, и это тревожило. Тем не менее отъезд приближался. Я успела сделать все намеченное: закрыть минус в банке, оформить себя как фрилансера, все распродать, привить всех зверей, помириться с мамой и Сандрин, заказать доставку багажа, оформить документы дочке, перевести и заверить все свои документы и дипломы и начать вести самостоятельно проект на работе. В Париж мы должны были прилететь 13 июля ночью, и, если все будет в порядке, то уже на следующий день мы планировали пойти смотреть салют в честь взятия Бастилии.

Потом еще была отвальная в парке, где так часто раньше мы устраивали с друзьями посиделки на траве возле речки Яркон.

Накануне отъезда к нам зашли родители, потом Нинель, потом Дафна. Я ничего не чувствовала, как будто мне вкололи какую-то анестезию.

Собственно отъезд прошел спокойно и организованно. Мы проснулись рано и пошли завтракать в парк Леуми, чтобы не мешать уборщику привести в порядок квартиру, которую мы покидали. Леуми – огромный парк с озерами и утками-лебедями, которых Роми кормила хлебом с самого рождения. Пойти в парк – это легко сказать. В середине июля в Израиле даже пятнадцать минут на улице – это ад. В кафе к нам пришла попрощаться моя двоюродная сестра Аленка-Ханна. За годы, что мы не общались, она стала знаменитой каббалисткой – несколько лет жила в Москве, потом в Нью-Йорке и была лично знакома с Мадонной, Донной Карен и прочими знаменитостями. Однако мы сидели в кафе и разговаривали так непринужденно, словно и не было между нами пропасти в 25 лет и как будто вот эти полчаса не последние перед тем, как я уеду, и, кто знает, когда мы увидимся снова и увидимся ли вообще. Не потому, что я уезжаю, а потому, что мы, и живя рядом, не виделись. Она вспомнила, что в детстве просто не ходила в школу. Брала портфель и шла гулять по улицам. Всем известный трюк советских, да, наверное, и других детей. Я, которая слыла гораздо более непослушной и трудной девочкой, делала так только пару раз, когда в школе была совсем уж жуткая травля, а тихая послушная Аленушка, оказывается, была злостной прогульщицей, и ее заботливая мама, живущая только для семьи и для детей, ничего не замечала. Мне стало невероятно жаль нашей дружбы и близости. Я почувствовала, что нет никого на свете ближе того, с кем ты вместе вырос. Но что можно сделать с выбором другого человека? Потом мы вернулись домой, а Роми прощалась в парке со своим отцом. Давид объяснил, что не сможет пережить расставания в аэропорту. Я дала всем животным успокоительного, распихала кошек по клеткам, и мы были готовы. В назначенное время приехало такси, и мы отправились в аэропорт. Видимо, чтобы еще больше укрепить меня в моем решении, немолодому таксисту позвонили из банка, и он с полчаса в ужасе отнекивался и ругался с ними по поводу задолженности, ссуды и текущего счета. Этот чужой разговор еще раз показал мне, что ни трудолюбие, ни энергия на протяжении долгих лет не спасут от этого бесконечного бега по кругу финансовой удавки, которую нам всем приготовила жизнь в Израиле. Дорога в аэропорт была знакома мне до каждого камешка и мила, как каждому израильтянину. Нервишки немного дергало, есть и пить было невозможно. В аэропорту нас ждали мои родители и Женька, все шло гладко и спокойно, собака покорно зашла в здоровенную клетку и была отправлена в багаж, кошки не плакали в своих переносках. Перед входом в закрытую зону мы с Роми обнялись с родными и немного всплакнули. Роми вдруг поняла, что ей грустно и весело одновременно. Она назвала это странное состояние «грусвесело».

Франция

И вот мы приземлились во Франции. Так же спокойно и организованно мы сели в заранее заказанное такси и доехали до дома в Буасси. В квартире нас ждала Жоара – чернокожая марокканка, которая раньше была няней детей и уборщицей у Карин и Гая, а теперь у каждого из них по отдельности. Мы с ней уже были знакомы. Она была весела и добра той наивной, почти детской добротой, какую можно встретить только у африканцев и арабов. Жоара отдала нам ключи, и мы зашли в очень чистую уютную квартирку. Мы выпустили кошек из переносок и стали осматривать наше новое жилье. Роми и Жоффруа квартира очень понравилась. Она и правда была очень уютной. Непривычно прохладный и свежий воздух был удивительно приятен и напоминал что-то из детства – лето на даче, что ли, – только вокруг не советская развалюха, а элегантная европейская квартирка.

У Роми в комнате был застелен матрас и стояла маленькая настольная лампа. Комната уже выглядела очень симпатично. Мы легли спать и впервые за долгое время заснули мертвым сном.

Наутро мы выглянули в окно. Шел легкий летний дождь, улица была украшена огромными горшками с петуниями, за нашим окном ласточки свили гнездо. Из окна были видны старинная церковь, улица и черепичные крыши домов. Мы позавтракали и отправились с Мишкой в лес. Я радовалась, глядя на то, как Роми, Мишка и Жоффруа восторгаются украшенными цветами улицами, зеленым лесом, одуванчиками и елями, полевыми цветами. У меня было ощущение, как будто я им это подарила.

На мое счастье, мне выпало несколько выходных дней. Я была уже на последнем издыхании, но никакого отпуска не предвиделось. Фактически я не была в отпуске уже два года подряд, да и безработицу в сочетании с поиском клиентов и больницей тоже отпуском не назовешь.

Набрав букетик полевых цветов и наигравшись с Мишкой в лесу, мы поехали в Париж. В первый же день мы отправились на Елисейские Поля, забрались на Триумфальную арку, нагулялись и устали, заняли место на лужайке возле Александрова моста и стали ждать салюта. Отношения между нами вроде стали прежними, всем было весело, никто не ссорился.

Ближайшие к нам улицы были перекрыты полицией. Прошло полтора года после знаменитого теракта в издательстве «Шарли Эбдо» и полгода после теракта в «Батаклане». После него в Париже было объявлено военное положение. С тех пор волна терактов в Европе набирала силу, Жоффруа часто говорил о том, как теперь ему страшно в Европе, поскольку французские полицейские ничего не смыслят. Он вообще любил всякие апокалиптические разговоры про третью мировую войну, которая вот-вот грянет, про то, как Марин Ле Пен победит на выборах, и они с Путиным и Трампом поделят мир между собой, и нас, конечно же, как евреев, съест ИГИЛ. Обычно я успокаивала его тем, что еврей он на очень малую часть и бояться ему нечего. А он любил отвечать, что не переживет, если со мной что-то случится. Он не для того всю жизнь меня искал на этой земле.

Оглядывая полицейские ряды, мы сказали друг другу:

– Все же здесь теракт прямо напрашивается.

Но теракта не случилось, мы посмотрели салют, который был не так уж хорошо виден и потому совсем не впечатлил. Изрядно продрогнув и устав, мы бросились искать RER. Роми уснула, и Жоффруа тащил ее на плечах, она спала прямо у него на голове. Еле-еле мы добрались домой и сказали себе, что больше никогда не будем так делать. Перед сном я заглянула в интернет и увидела, что кошмарный теракт произошел в Ницце на салюте в честь Дня взятия Бастилии.

На следующий день мы осмелились взять автомобиль. Карин с детьми уехала в отпуск на месяц и оставила нам свою машину. Как и почти все машины в Европе, она была на ручной коробке передач. За каким чертом европейцы водят эти идиотские ручники, мне невдомек. Перед отъездом я взяла несколько уроков вождения на ручнике, но получалось у меня не очень – чертова машина все время глохла и вызывала у меня дикие приступы бешенства. Особенно непросто было выехать со двора. Наша квартира находилась в древнем каменном домике, составляющем каре с другими такими же. Когда-то тут была ферма.

В этот день мы отправились в супермаркет, как говорится, за всем. Можно назвать это Днем Потребителя. Мне стыдно признаться, но, попав во французский супермаркет неподалеку от нашей деревни, я почувствовала себя как советский человек из известного американского фильма, упавший в обморок от обилия товаров в магазине. Как и все туристы, я, конечно, бывала в европейских супермаркетах, но в маленьких, расположенных в центре города. Я была весьма впечатлена этим здоровенным супермаркетом, когда была здесь с Карин. Но делать покупки для себя – это совершенно другое ощущение. Все знают, что супермаркеты в других странах отличаются от израильских: ценами, выбором продуктов, качеством и размером магазина. Но в реальной жизни это правда впечатляет. Особенно меня почему-то радовал выбор мыла, гелей для душа, шампуней и всей этой банной радости. Я никак не могла перенюхать все и выбрать, какой больше нравится.

Жоффруа, как мне казалось, успокоился и снова стал милым и заботливым, как раньше. Я даже подумала, что Вера, пожалуй, загнула и все позади. Но это я загнула, а не Вера. Через два дня я, волнуясь, впервые отправилась в офис. Мы договорились, что Жоффруа и Роми приедут в город встретить меня и мы пойдем гулять по городу.

Я шла в офис от вокзала утром европейского летнего дня – его особенный свет и атмосфера напоминали мне юность и лето в Киеве.

Я надела босоножки на шпильках. Оказывается, идти 10-15 минут по жаре, с компьютером в сумке, на таких каблуках – совсем непросто. Ноги мне тут же натерло, сухая жара сушила губы и волосы. Женщины вокруг, вне зависимости от возраста, были стройными и загорелыми. Они были одеты в красивые летние платья. Все были аккуратно причесаны, и я, хоть и не выделялась особенно из толпы, чувствовала себя толстой и нелепо одетой. Все это не придавало мне уверенности в себе. В офисе почти никого не было, все были в отпуске. Только Лоранс, вернувшаяся из двухнедельного отпуска, который ей пришлось взять, потому что она была новенькой. Вид у нее был весьма несчастный. Она жаловалась на такой короткий отпуск. Я, смеясь, рассказала ей, что в Израиле люди мечтают о двух неделях отпуска подряд.

– Как ты здесь? – спросила я.

– Слушай, не очень. Мне достался клиент, который выпивает мою кровь, бесконечно жалуется на меня начальству. Я скоро с ума сойду, – сказала она, и в глазах у нее выступили слезы.

– Ну ты что? Да ладно тебе, он же тебе не босс.

– Но он жалуется на меня все время, а здесь меня никто не поддерживает.

– Но ведь и не в претензии же к тебе.

Клиента Лоранс из Швейцарии звали Клаусом, и вскоре у нас в фирме его прозвали Клаус Барбье. Мы с Лоранс сидели в одном кабинете, и я невольно присутствовала на их еженедельных переговорах по скайпу. У него был совершенно больной садистский голос, и он жутко хамил. Например, когда Лоранс объясняла причины тех или иных проблем, он говорил:

– Меня не интересует твое мнение, Лоранс. Меня интересует, почему это не работает до сих пор!

Сама же я пребывала в состоянии легкого ужаса – в первый же день мне навалили разных проектов ото всех, кто был в отпуске. Но я как-то разгребалась, находя решения и разбираясь во всем на ходу. Потом я отправилась домой.

Жара во второй половине дня стояла довольно серьезная, асфальт был раскален, ноги, которые я успела натереть утром, скользили от пота внутри босоножек, это было больно и очень противно. Мы стали созваниваться с Жоффруа.

– Мы это… в «Старбаксе» возле вокзала. Ты знаешь, где «пузырь»?

– Я знаю, где «Старбакс», он там не один?

Я подошла к «Старбаксу» возле вокзала, стала снова звонить.

– Да я ж тебе говорю, возле «пузыря», бля, ты ничего не понимаешь. Это достает.

– Я первый день в городе, чего ты хочешь?

– Ты где?

– Возле «Фнака» на перекрестке.

– Мы идем, стой там.

Когда они пришли, он стал изображать из себя рассерженное начальство, чем вызвал у меня приступ бешенства. Когда меня выводят из себя, я не начинаю орать, я говорю ледяным голосом.

– Именно так ты решил порадовать меня в мой первый рабочий день во Франции?

– А что поделать, если ты ни хрена вообще не понимаешь!

Это говорил человек, который провел два года в Израиле и еле-еле мог сказать два слова на иврите, не говоря уж о том, чтобы составить простенькое предложение. Человек, который через день что-то терял, ломал и забывал. А я при этом исправляла все его косяки, не упрекнув ни разу. Он хамит мне за то, что я не знаю, что на вокзале в чужом городе есть еще три входа и несколько «Старбаксов». Мы зашли в какую-то фалафельную и купили Роми чипсов. Вокруг была куча народу и стояла жара. По нашим меркам, это, конечно, не жара, а так – чепуха, но у нас и кондиционеры повсюду включены, и, стоит куда-то зайти, жара немедленно прекращается.

Мы присели за столик, чтобы Роми поела. Жоффруа тем временем, не глядя на нас с Роми, словно мы были недостойным его отребьем, позвонил своему брату Ришару и стал весело с ним болтать. Получалось, что его наша ссора нисколько не расстроила. Просто он обращается с дерьмом так, как тому подобает, а с достойными людьми вроде Ришара он всегда рад поговорить. Я злилась все больше, и в глубине души мне уже было все понятно, но я все же верила Вериным словам, что это – всего лишь стресс от переезда. Так и не погуляв, мы вернулись домой. Вот так он потратил два часа, несколько десятков евро и очень «поднял» мне настроение в первый рабочий день.

Гая, как и Карин, в городе не было, он уехал в отпуск и попросил кормить его кошку. Мы еще не виделись. Я даже подумывала, что он не захочет с нами общаться, раз я дружу с Карин. Мы были в деревне совершенно одни, Роми, которая не могла прожить без подружек и дня, вдруг стала целые дни проводить одна в своей комнате. Это тревожило. Понятно было, что переезд не может пройти для нее совсем легко, а тут мы еще стали ссориться. По вечерам она ни за что не хотела ложиться спать, была очень капризной и требовала, чтобы мы втроем играли в настольные игры каждый вечер. Мы оба были очень терпеливы, понимая, что ей тяжелее всех и она точно не просила нас увозить ее от родных.

Настал мой сорок четвертый день рождения. Уже до этого Жоффруа намекал, что купил мне подарок, который сто процентов мне очень понравится. И вот с утра, перед уходом на работу, он вручил мне довольно большой пакет. Я стала разворачивать и увидела жуткую старушечью немодную сумку. Я не знала, что и сказать. Он был так горд собой, так счастлив, что я улыбнулась:

– Спасибо, мне очень нравится, – сложила свои вещи в эту ужасную сумку и пошла с ней на работу. Одному богу и любой женщине известно, какая это жертва.

На работе я показала Лоранс сумку и спросила, что она думает.

– Нуууу… – промычала бедная Лоранс.

– Да она же страшная, смотри!

– Ну не без того.

У нас с Жоффруа дни рождения были с разницей в один день и четыре года в мою пользу.

– У него тоже день рождения, пойду поищу ему подарок, – сообщила я Лоранс, – не знаю только, что ему купить: рубашку, кошелек, уродливую сумку…

После работы я отправилась в «Галери Лафайет» и купила ему замечательную тенниску.

Мой день рождения мы отпраздновали втроем. Роми и Жоффруа накупили недоступных нам в Израиле вкусностей: улиток, креветок. Мы нащелкали фотографий и выставили их в фейсбуке. Все поздравляли меня, полностью уверенные, что я очень счастлива.

Через день приехала Карин с детьми и Микой. Они пригласили нас пообедать. Обед принесли и приготовили мы сами, в основном готовил Жоффруа. К тому же к нам приехала его старшая дочь Марли – очень худенькая семнадцатилетняя девочка, которой, если бы не куча макияжа, можно было дать пятнадцать лет. Мы пообедали, отпраздновали день рождения Жоффруа, которому в этот день исполнилось сорок, и отправились домой.

Я знала, что Марли проблемная, что она курит очень много травы, что живет с матерью, по словам Жоффруа, алкоголичкой. Марли рассказала, что у нее тоже есть кошки, что они с мамой ухаживают за ними, но они все равно болеют. Судя по тому, что она говорила, за кошками она действительно ухаживала. Я также знала, что она давно не учится в школе, а со всяких парикмахерских курсов ее тоже регулярно выгоняют. С виду она была милой девочкой, правда туповатой и очень вульгарной. Даже не будучи француженкой, я понимала, что уровень родного языка у нее как у питекантропа. В гостях у Карин она не постеснялась покурить травы в уголке.

Вечером мы играли в «монополию», но Марли не врубалась в правила, тупила и всем мешала. Роми, которая и так в последнее время чуть что начинала плакать, вся извелась, а Марли еще и заявила ей совершенно обкуренным голосом нечто вроде:

– А ты противная телка, ващето…

Роми тогда не понимала по-французски и не обратила на это внимания, но я обратила. У нас было только три комнаты, и спать Марли должна была в гостиной. Мы засиделись, болтая втроем, а ее, видимо, начало клонить в сон. Тогда она нам заявила:

– Ну че, вы достали уже тут трындеть, бля!

Я слегка обалдела, но сказала:

– Да, правда, ты устала, наверное, давайте спать.

И мы пошли спать.

Марли прожила у нас несколько дней, в течение которых она не переставала курить почти ни на минуту. В какой-то момент у нее закончилась трава, и Жоффруа поехал с ней в ближайший город купить еще. То есть, не имея прав, он со своей малолетней дочерью поехал на машине моей подруги купить травы… Марли решила, что трава стоит слишком дорого, и порывалась пойти и разобраться с дилером. Жоффруа сказал, что из машины она не выйдет, тогда она стала бесноваться и ломать все в машине. Много сломать не успела, Жоффруа залепил ей пощечину.

Когда я вернулась с работы, он рассказал мне об этом как о чем-то само собой разумеющемся, а я в ужасе слушала и думала, как весь этот кошмар вообще оказался в моем доме. Я уже довольно отчетливо понимала, что связалась с отребьем, и мне становилось страшно. Я все еще надеялась, что вот он из такой среды, но сам-то нормальный, но закончившаяся дракой поездка вместе с дочерью за травой, да еще и на чужом автомобиле без прав, убивала эту тихую надежду.

Карин & Жоффруа

Дети Карин вернулись с ней и тут же уехали с Гаем, и моя Роми продолжала коротать время в компании Жоффруа. Она очень ждала детишек, с которыми сможет играть и говорить на родном языке.

Пока Карин была в отпуске, ее назначили моей начальницей, это не входило в наши планы, но делать было нечего. Мы с Карин продолжали ездить на работу, но меня все время смущал ее холодный, избегающий взгляд. Мы больше не болтали. Когда мы сидели вместе в поезде, она смотрела в свой телефон или в окно. У меня под сердцем завелась холодная жаба. Как-то раз я спросила Карин, все ли в порядке, и она ответила:

– Конечно, дорогая, не волнуйся!

Я ждала, что мы с ней как-нибудь встретимся у кого-то из нас дома, поболтаем, попьем вина, как делают подруги, но этого не происходило. Зато каждый мой мелкий промах, как иностранки, которая не знает города или не очень хорошо знакома с общественным транспортом, Карин очень ядовито комментировала и называла меня инвалидом. Самой любимой темой для нее было то, что я колю ботокс.

– Знаешь, я читала недавно, что ботокс влияет на мозг. Может, поэтому у тебя такие проблемы?

– Угу, он распрямляет извилины, и мозг становится гладким, – попыталась пошутить я.

– Да нет же, я серьезно, смотри, как ты все забываешь.

Мне становилось все неуютнее. Особенно после того, как в какой-то из вечеров по дороге домой, когда Мика забрал нас на машине, я сказала:

– Роми так ждет возвращения твоих детей. Ей очень одиноко. Когда они вернутся, я буду их очень часто приглашать к нам играть.

– Да. Вот только я не уверена, что моим детям нужна Роми, – ответила Карин и захохотала.

Я сидела сзади, и, если бы я умела плакать, мои глаза немедленно наполнились бы слезами. Возле своего дома я вышла, еле выдавив из себя вежливое «пока».

Так продолжалось бесконечно. Если я не так составляла письмо сослуживице, она писала: «Господи, ты и так почти ничего не делаешь и даже это толком не можешь, ты хоть что-нибудь соображаешь?» А делала я совсем немало. Во всяком случае, все время, которое я проводила на работе, я пахала не отвлекаясь.

По вечерам я звонила Нинель и жаловалась:

– Слушай, это что же за ад такой? Я чего-то не понимаю?

– Да уж… она, я смотрю, прямо сама доброта. Но ты не можешь с ней сейчас поссориться.

– Конечно, не могу, но это как-то переходит все мои границы.

На самом деле до границ было еще далеко.

Зато во Францию я влюблялась все больше и больше. Я даже не ожидала, что здесь так красиво. Каждый раз, гуляя с собакой, мы с Роми обнаруживали какой-нибудь новый уголок в деревне, любовались старинными особняками, речкой, протекающей через лес, полевыми цветами, знакомыми мне с детства. Все это делало Францию какой-то родной и вымечтанной, хотя я никогда о ней не мечтала, наверное, потому что не знала, какая она прекрасная.

Все меньше я чувствовала себя израильтянкой или даже еврейкой. Мне становились совершенно непонятны все эти слова, эта потребность быть как-то названным, принадлежать к какой-нибудь группе. Мне просто нравился Париж. Мне нравилось, что там по улицам снуют люди отовсюду, вобрав тем не менее французские стиль и лоск. И я среди них. И в этой нарядной и веселой суете, похожей на обертку от подарка из дорогого магазина, мне было хорошо и достаточно было бы просто иметь уютный дом и пару любящих людей. Мужа и дочь. Но это была слишком большая просьба к мирозданию. Это явно было слишком.

На протяжении всей холостой жизни мне казалось, что семья – это теплый уют. Те самые красивые пушистые тапочки, чай и плед, но в обнимку, это вечер за просмотром фильма, это сон в объятиях, это смех, это когда тебя приласкают, если кто-то там, снаружи, тебя обидел. Это так же тепло, как дома с мамой, когда ты маленький, но только к этому добавлены секс и страсть. Тепло плюс секс и страсть и уверенность друг в друге. Вот что мне нужно было от идеи брака или семьи. Как часто я видела своих друзей, которые делали вместо всего этого черт знает что. Как часто я себе говорила: в таком случае я предпочитаю быть одна со своими теплыми носками, бокалом вина или чашкой чаю. У себя дома я готова принимать только нулевой уровень стресса. Я никак не могу взять в толк, зачем в доме нужен кто-то, кто обидит вас не меньше, чем злой начальник на работе.

Точно так же я отношусь и к друзьям. Я совершенно не понимаю, зачем нужны странные, мотающие нервы связи, и обрываю их без всяких объяснений и разборок. Просто тихо исчезаю, и зарвавшаяся подруга, которая воспринимала мое миролюбие как слабость, обычно даже не понимала, что между нами все кончено. Мне действительно совсем не нравится конфликтовать. Это вовсе не значит, что я беззубая и не умею ссориться, не могу наговорить колкостей и причинить человеку боль. Прекрасно могу, но мне это совсем неинтересно, противно и не нужно в жизни. В детстве, отстаивая свое место под солнцем в антисемитском советском Киеве, среди одноклассников, уровень эмоционального развития которых был недалек от обезьян, мне довелось немало попрактиковаться в этом искусстве. Но именно для этого я училась в университете и выбирала свое окружение, чтобы больше никогда этим не заниматься.

А здесь я вдруг обнаружила себя в компании подруги, которую уже давно отправила бы в Израиле в игнор и за треть подобных выходок, и с мужчиной, которого выгнала бы уже давным-давно, даже не раздумывая. Я думала о том, что же делать в этой ситуации. Я слишком много вложила в переезд и не собиралась из-за них двоих возвращаться домой. Ну уж дудки. Когда я решила уезжать из Израиля, мои доводы были более серьезными, чем дружба с Карин и любовь к Жоффруа. Мне нужны были новая профессия, перспектива своего жилья и экономической стабильности, а также жизнь в стране, с политикой и укладом жизни в которой я согласна больше, чем с израильскими. Ну и климат с архитектурой.

Чтобы как-то выживать в невыносимой для меня эмоциональной ситуации, я обманывала себя, или, как говорят люди, «надеялась». Хотя давайте будем честными. На что надеяться? На то, что мучителям вдруг станет неинтересно тебя мучить? Никогда такого не случится. Если уж кому-то нравится мучить другого, то ему это никогда не разонравится. До тех самых пор, пока жертва не перекроет доступ к своим венам, вампир будет сосать кровь. И ведь все это еще и происходит не за один день. Мерзкое отношение перемешивается с хорошим или нормальным, которое по сравнению с мерзким уже кажется очень хорошим. Только я никогда не заглатывала эту наживку, не заглотила и сейчас. Но я была поражена тем, как разрушительно это действует, даже если ты прекрасно все понимаешь.

Наступила осень, и Роми отправилась в школу. Бедная моя девочка была довольно сильно напугана, хотя пыталась держаться. Первого сентября было солнечно и довольно холодно. Синее небо было расчерчено белыми стрелами самолетов.

Школа была маленькой и такой же игрушечной и миленькой, как все здания в нашей деревне. Прямо за ней начинался лес. Детишки были одеты со вкусом в очень французском стиле, родители тоже отличались от наших рамат-ганских. Никто не явился в растянутых трениках, все мамы были причесаны, одеты и накрашены, и, надо сказать честно, ни одна не отрастила такой задницы, как наши израильские мамаши. Все улыбались, здоровались, целовались в обе щеки. Было ясно, что все только вчера или несколько дней назад вернулись из отпуска.

Я волновалась, но все прошло хорошо. Роми играла на переменках с дочкой Карин Лией. Лия с важным видом представила Роми своим подружкам, и Роми немедленно превратилась в местную достопримечательность. Со следующего же дня все детишки, которыми внезапно заполнилась пустая до этого деревня, завидев Роми, кричали ей:

– Bonjour, Romy! – и старательно махали руками.

Это было очень мило, я совсем не ожидала, что маленькие дети бывают такими добрыми и воспитанными. Дети ходили с учительницей в лес, изучали там природу, рассматривая всяких жучков. Роми это очень нравилось, хотя переезд во Францию она все еще не одобряла. Мы звонили моим родителям по скайпу, и Роми делилась впечатлениями от школы:

– Нас водили по городу, и мы останавливались в важных местах и записывали, как они называются. Например, мы остановились у мэрии и написали слово «La Mairie», а потом мы пошли к памятнику мертвой курице.

– Как это к памятнику мертвой курице? – удивились мои родители.

Оказывается, так Роми называла традиционный обелиск с галльским петухом, который стоит в каждом маленьком городке. На нем выгравированы имена героев, сложивших голову за родину в каком-нибудь 1875 году.

Еще до начала учебы мы встречались с учительницей и по совместительству директрисой, чтобы познакомиться и рассказать про Роми – откуда она приехала, на каком уровне знает французский, ну в смысле, что ни на каком, посоветоваться о том, стоит ли ей пойти в класс на год младше или пойти в класс с ровесниками. Учительница была очень приветливой, серьезной и в то же время ироничной. Она мне очень понравилась.

– Я думаю, Роми должна учиться в классе со своими ровесниками. Вы не волнуйтесь, мы уделим ей достаточно внимания и все будет в порядке.

– Вы понимаете, она довольно особенная, – заявил Жоффруа, – ей совершенно не поставили границ. Она ест, когда хочет, спит, когда хочет. Во Франции так нельзя. Я уже объяснял, – важно заявил он, кивая на меня.

Учительница посмотрела на него как на идиота и – с любопытством – на меня.

– Понимаете, Роми сейчас нелегко, она недавно рассталась со своей семьей и совсем не знает французского, ей вовсе не хотелось сюда ехать. Боюсь, с ней будет не очень легко, – сказала я.

– Я все понимаю, это совершенно нормально.

По прошествии нескольких недель мы снова встретились с учительницей.

– Ну с ней и правда нелегко, но все в порядке, не надо так волноваться. Она очень рассеянная и роняет все вокруг себя.

– Да, это так, я уже говорил ее матери, – снова влез Жоффруа с надменным видом.

– Дело в том, что в Израиле несколько другой подход, – сказала я, – но Роми и вообще такая, рассеянная и не очень собранная. Такой она и будет.

– Я понимаю, но нам стоит поработать над ее подходом к учебе, надо постараться, чтобы она меньше сопротивлялась. К ней будет приходить учительница, которая специализируется на обучении французскому языку детей-иностранцев. Она будет заниматься с Роми три раза в неделю, и Роми будет концентрироваться в основном на изучении французского языка. Но и вам нужно немного мотивировать ее на сотрудничество. Она очень сообразительная девочка, с этим у нее проблем нет.

Затем мы поблагодарили друг друга и распрощались.

– Ну вроде ничего такого страшного, – сказала я Жоффруа, когда мы вышли из школы.

– На самом деле она тебе сказала, что твоя дочь – это полная катастрофа, почти на уровне умственно отсталой, настолько она плохо воспитана.

– Да нет, я ничего такого не услышала.

– Просто во Франции не говорят вещи прямо, но я-то понимаю. Ты совсем не знаешь моей страны.

– Я не думаю, что ей имело смысл так завуалированно выражаться. Она же знает, что я иностранка. Я не собираюсь это воспринимать так, как ты говоришь. Ты можешь думать, что хочешь.

– Я думаю, что нам нужно объявить Роми о новых правилах в нашем доме: первое – мы все вместе ужинаем, а не она с мультиками, второе – она не засыпает с айпадом, третье – она убирает за собой со стола.

– Пока мы можем ограничиться двумя, ей и так тяжело.

– Ну вот! Я ничего не могу сказать в доме! Я не живу у себя дома, а живу у тебя, у Роми, у кошек и у собаки! Да ты просто дебилка и ничего не понимаешь! – взбесился он.

– Если для того, чтобы почувствовать себя дома, тебе нужно на кого-то орать или доставать мою дочь – то да, ты правильно понял: ты не у себя дома. В моем доме, за который, кстати, плачу только я, никто не будет орать и называть меня дебилкой. Тебе понятно?

Он промолчал.

– Ты понял или нет? Я не шучу!

– Ладно, прости меня.

В дальнейшем каждый поход в супермаркет, да собственно и все выходные, все поездки превращались в кошмар. Утро начиналось с того, что он вставал злой, непонятно на что. Рявкал, что ему не купили круассан как он любит (в булочной не было), а купили как он не любит. То Роми его перебила, то она как-то не так сидит за столом. Я требовала, чтобы он оставил Роми в покое, в ответ следовала тирада о том, что он дома не у себя, а у кошек и Мишки.

Дом тем временем превращался в помойку. Возвращаясь с работы, я начинала собирать по всей квартире его разбросанные носки, обвалянные в собачьей шерсти. Шерсть вообще была повсюду. Обеденный стол чем-то измазан, полно немытой посуды. Но Жоффруа всегда предлагал мне стакан спиртного, чтобы я успокоилась после работы, так, видимо, по его мнению, проявлялись забота и любовь. Он готовил нам ужины, которые не всегда были съедобны, особенно он старался не обращать внимания на то, что ест или не ест Роми. А когда я начинала готовить ей что-нибудь, что она любит, устраивал скандал, посвященный тому, что моя дочь – невоспитанная дикарка и все вертится вокруг нее, а его потребности никто не учитывает. Впрочем, траву он покупал постоянно и накуривался каждый день, сначала только по вечерам, а потом уже и прямо с утра.

По утрам мы с Роми собирались на работу и в школу, Жоффруа вставал с нами, чтобы приготовить нам завтрак, но при этом все время пытался на нас гавкать и делать замечания, если молоко, например, не сразу поставили в холодильник.

– Послушай, не нужно просыпаться, чтобы нас доставать. Если тебе тяжело, то лучше продолжай спать, – сказала я ему, понимая, что он мне только портит настроение.

– Нет проблем, – ответил он, и с тех пор я собиралась тихо и в темноте.

Время шло, а искать работу он так и не начинал. Когда я спрашивала о том, почему он не ищет, немедленно начиналась ссора – он объяснял, что не прекращает поиски работы ни на минуту, но ничего нет. Карин, напротив, показывала мне полно объявлений по его профессии и присылала ссылки. Я пересылала ссылки Жоффруа, но он утверждал, что во Франции никто не посылает резюме по электронной почте, а нужно ходить по хантинговым конторам и оставлять распечатанное резюме. Мне, конечно, было очень трудно в это поверить, но возражать не было сил. После того как он целый один раз съездил в Париж и разнес свое резюме по конторам, он сообщил, что теперь, оказывается, нужно посылать по мейлу.

И с тех пор ни на что другое времени у него не было. Невозможно было ни прибрать в доме, ни заняться тем самым хождением по бюрократам. Все учреждения всегда были закрыты, дозвониться, по его словам, нельзя было никуда и никогда. Стоит ли говорить, что в конце концов я все сделала сама.

На работе тем временем как-то утряслось, я вникла в дело, и мне скинули довольно много мелких проектов. В один прекрасный день мне нужно было поехать в командировку в Финляндию, встретиться с клиентами.

Я жутко волновалась, так как раньше никогда не делала ничего подобного. К тому же получилось так, что Роми только вернулась от своих родных из Авиньона. Она провела там десять дней, а раньше ей никогда не доводилось расставаться со мной так надолго. Но мне нужно было уезжать буквально в день ее возвращения. Она, конечно, тяжело это переживала, учитывая, что и вся ситуация была непростой для нее: переезд, расставание с семьей отца и с любимой бабушкой. У меня было тяжело на душе.

Приземлившись в Хельсинки, я сразу позвонила домой, чтобы узнать, как там Роми. Жоффруа ответил мне:

– Да все у нее в порядке, она только при тебе эти концерты устраивает, а как только ты выходишь из дому, ей плевать. Я тебе уже сто раз говорил. А, слушай-ка, ты знаешь, что мне устроила эта дурацкая собака Мишка? Она потерялась, прикинь! – засмеялся он.

– Чтоооооо?!

– Да не, ты не волнуйся. Я пришел домой, а она сидела под подъездом.

– Как это случилось?

– Да не знаю… Я гулял с ней в лесу, спустил с поводка, как всегда… а потом смотрю – ее нет нигде.

– А ты за ней не смотрел, что ли?

– Ну не, ну я смотрел, но прикинь, какой прикол!

Мне было совсем не смешно. В Хельсинки нужно было провести две ночи, а моя дочь осталась совсем одна с человеком, которому и собаку-то доверить нельзя.

Вечером я позвонила Роми из гостиницы, она была очень грустная и плакала. Я позвала Жоффруа и попросила его быть с ней повнимательнее и, если она не сможет уснуть, разрешить ей смотреть мультики. Я и сама не могла заснуть и из-за предстоящих переговоров, и из-за того, что мне было неспокойно за Роми, и из-за того, что я все четче понимала, как сильно ошиблась и что рядом со мной человек, на которого я ни в чем не могу положиться.

Встреча прошла хорошо. Мне было в новинку ходить с клиентами в ресторан и пересекаться с израильскими друзьями, заехавшими в Хельсинки во время отпуска. Внутри меня все еще сидит советская девочка, которая помнит, что «заграница» – это мечта, там так прекрасно и недоступно, что этого даже, скорее всего, просто не существует. И каждый раз, перелетая из страны в страну, я тихо радуюсь, что я и вправду езжу по разным странам, прямо как герои Фицджеральда или Жоржа Сименона.

Вечером я снова позвонила Роми, она плакала и жаловалась, что Жоффруа не давал ей ночью компьютер, а у нее не включался айпад, и она проплакала всю ночь. Я попросила поговорить с Жоффруа:

– Да это вообще… Что она мне тут устроила. Пришла ночью и не давала мне спать вообще.

– Ты разве не понимаешь, что она не могла заснуть? Почему ты ей не дал компьютер, чтобы она посмотрела мультики и успокоилась, если уже у тебя не хватает сочувствия встать к ребенку и успокоить его в такой ситуации?

– Ночью дети должны спать!

– Что это за лозунги? Что значит: должны спать? Ты что, не понимаешь, в каком она состоянии?

– Ночью дети должны спать!

– А мужчины должны зарабатывать деньги, так что же? Скажи, когда ты иногда вставал, чтобы сделать ей какао по ночам, о чем ты с ней говорил?

– О том, что надо спать и не мешать нам.

– То есть ты вставал только для того, чтобы и дальше выносить ей мозг?

Приехала домой я жутко злая, но продолжать разговор с Жоффруа на эту тему было бесполезно. Я решила не портить себе настроение еще больше, ведь на следующий день нам предстояло впервые идти в гости к Гаю. На ужин в саду были званы мы, его подруга и еще одна приятельница с работы. Впервые я вошла в этот дом с тех пор, как он перестал принадлежать Карин и Гаю вместе. Было странно воспринимать его как дом Гая. Хотя почему-то дом показался мне таким родным, словно я вернулась к себе.

Ужин прошел неплохо, но я чувствовала, что Жоффруа значительно глупее остальных, но, слава богу, высказывался он немного. Я наконец смогла поговорить на иврите. Мне было странно сознавать, что я соскучилась по неродному языку. Да и, честно говоря, было очень приятно встретиться с Гаем снова. Он слегка постарел, но почти не изменился. Подруга его оказалась приятной женщиной лет сорока, намного миловиднее Карин, но тоже совсем не красавицей.

На работе Карин забросала меня вопросами о новой подруге Гая. Я не знала, что нужно отвечать. Логика подсказывала, что нужно было назвать ее очень страшной и нереально тупой, но у меня не повернулся язык, и я просто сказала:

– Она нормальная.

– И это все, что ли?

– Ну да.

* * *

Мы долго планировали съездить на день в Нормандию – от нас это два часа на машине. В выходной мы встали довольно рано, чтобы сделать бутерброды и собраться.

Я пошла к Роми в комнату сказать, что пора собираться. Но Роми заявила, что не хочет ехать. Она заплакала и стала говорить, что не хочет, чтобы мы ругались в машине, как папа и Наталья. И вообще – она хочет поехать в Диснейленд, а не в эту скукоту. Я стала ее уговаривать, рассказывать, как там будет красиво и интересно. Говорила, что мы уже много ездили на всякие детские развлечения, и нам тоже хочется что-нибудь посмотреть, и что я обещаю ей не ссориться в машине. Хотя не поскандалить в машине было почти невозможно. Я не привыкла, чтобы кто-то сидел и бесконечно бубнил мне под руку: «Да что ты делаешь вообще?! Как ты водишь?»

В холостые времена я дико бесилась, когда мужики устраивали такие вот уроки вождения своим женам, и лишний раз радовалась, что я не замужем. А теперь человек, у которого никогда даже не было водительских прав, который нарочно ехал на красный свет те несколько раз, что я согласилась, чтобы он вел автомобиль, не закрывая рта критиковал мое вождение. И у меня, соответственно, получалось еще хуже, машина глохла, и я нервничала еще больше. Вот поэтому Роми и не хотела с нами никуда ехать, и ее можно понять.

Как только я смогла ее уговорить и она немного успокоилась, вбежал Жоффруа и, тыкая пальцем Роми в лицо, заорал на ломаном иврите:

– Я будет ехать машина, ты сидел тихо не сказать ни слов!

Роми вообще не поняла, чего он хочет:

– Ну вот, он опять на меня орет.

– Послушай, в чем проблема? – спросила я.

Он начал как-то визгливо голосить:

– Че она командует?! Я хочу поехать куда-то в кои-то веки… Это невероятно! Все какое-то говно вокруг! Ничего невозможно запланировать, мать твою!

И он швырнул тарелку на пол.

Я в ужасе смотрела на эту идиотскую сцену, и меня охватывало отвращение. Не говоря ни слова, я спустилась в спальню и стала переодеваться в домашнюю одежду. Жоффруа пришел и сел рядом со мной.

– Между нами что, все кончено? – забормотал он.

– К тому идет.

– Но я же люблю тебя… я без тебя умру, не бросай меня, пожалуйста.

– Я так не могу больше. Ты и Карин разрушаете меня. Какого черта вам нужно от меня? Как я жалею, что доверилась и тебе, и ей. И теперь я здесь одна с ребенком, а вы оба сосете мою кровь.

– Прости меня, но Роми очень тяжелая, а я очень хотел поехать, а она опять хочет все испортить.

– Роми была согласна ехать. Почему ты влез в наш разговор? Ты же не понимаешь по-русски.

– Я решил, что она не хочет.

– Она и правда не хотела, и знаешь почему? Потому что ей не хочется ехать с нами два часа и слушать, как мы ссоримся. Потому что мы теперь все время ссоримся, или даже не мы ссоримся, а ты стал невыносимым и бесконечно достаешь ее, а когда я тебе не разрешаю – меня. Ты чего хочешь вообще? Доминировать надо мной? Этого никогда не будет.

– Я не хочу доминировать, но не хочу, чтобы меня растоптали.

– Так кто тебя топчет?

– Давай поедем в Нормандию. Я обещаю, что все будет хорошо, и мы не будем ссориться.

– Точно?

– Точно.

Мы снова быстро собрались и выехали в Нормандию. Было пасмурно, и настроение никак не исправлялось, так что ссориться мы начали примерно через десять минут. Роми была совершенно права.

Онфлёр в Нормандии оказался потрясающе красивым местом. Старинные разноцветные домики вокруг бухты с яхтами, ресторанчики, чайки, маленькие старинные улочки. Было так красиво, что даже не верилось, что все это наяву. Но наша поездка была омрачена даже не очередным скандалом, а пониманием того, что сама основа нашего союза неправильна и ненормальна. В какой-то момент, в ресторане, где Жоффруа вел себя по-хозяйски, заказывая за мой счет далеко не самые дешевые блюда, я спросила его, глядя внимательно в глаза:

– Слушай, а зачем ты со мной? Ты меня используешь, что ли? Из-за денег?

Он молчал и смотрел на меня совершенно спокойно и, пожалуй, даже равнодушно. И я, искренне ужаснувшись, поняла, что не ошибаюсь. Наконец он выдавил:

– Что ты, нет, конечно.

Однако это прозвучало совсем неубедительно.

– Давай я тебя сфотографирую? Смотри, как красиво.

На обратном пути мы ссорились еще два часа, и я вернулась совершенно разбитая. Дома я сказала, что так дело не пойдет и нам придется расстаться. Он начал умолять не бросать его, без меня он не представляет, зачем ему жить. Он обещал, что снова станет таким, каким был в Израиле, что мы опять станем весело жить, что он найдет работу. Я простила. На следующий день мы курили с Карин и Лоранс, они, естественно, интересовались, как мы съездили в Нормандию.

– Это был настоящий кошмар, – сказала я.

– Ему просто надо поскорее найти работу, он чувствует себя неуверенно, – утверждали они наперебой.

– Что-то я уже не знаю, девочки.

Потом Карин стала рассказывать о своем очередном походе к психологу, о том, что они обсуждают ее сны. Карин почему-то все время снились сны, а психолог их расшифровывала. Мне это казалось чепухой и тратой денег.

– Может, вам сходить на семейную терапию с Жоффруа? – предложила Карин.

– Я уже заплатила 500 евро за его курсы вождения, а права он так и не делает, я содержу его, мне не хочется еще и платить психологу за то, чтобы он меня убеждал в том, что я должна продолжать платить, да еще и терпеть его выходки.

– Он просто совсем не имеет права голоса в твоем доме. Вы с Роми слишком плотно связаны, там нет места третьему, – сказала Карин.

– Я не вижу тут никакой связи. В Израиле он проводил с Роми немало времени, и она полностью его приняла, несмотря на то, что он не умеет говорить на ее языке. А теперь он бесконечно цепляется к ней, чтобы бесить меня, ко мне-то ему не прикопаться.

– Дай ему шанс, он найдет работу, почувствует себя более уверенно, – посоветовала Лоранс.

– Ну я пока не выгоняю его из дома, но терпение мое заканчивается.

– А я вот на Мику наорала опять, – сообщила Карин.

– Чего вдруг? Он же такой хороший парень.

– Ну бесит. Сам не понимает, когда надо прибрать. Я уже жила с парнем, который ничего не делает по дому. Больше не хочу. Ну и да, я противная, я знаю.

– Может, у тебя гормоны шалят?

– Да нет, просто так…

Через несколько дней Жоффруа предложили работу, подобную той, что он делал в Израиле, но только временную, всего на месяц. Он очень гордый отправился на работу, и я надеялась, что жизнь начнет налаживаться. Возвращаясь с работы, он рассказывал, что его очень ценят, и он точно останется там работать надолго. Говорил, что начальник очень грубо обращается с остальными работниками, и они его боятся, а он, Жоффруа, плевать хотел и смело выходит покурить столько раз в день, сколько захочет. Работающий Жоффруа просто раздувался от важности – теперь покрикивать на Роми стало его постоянным занятием. Я не позволяла ему этого делать, и скандалы практически не прекращались. Впрочем, проработать ему удалось меньше месяца, несмотря на его уверенность в том, что он останется там надолго и даже вскоре возглавит коллектив. А вот со ссорами все было по-прежнему.

* * *

В очередную субботу он сообщил мне, что к нам приезжает его дочь Эва. Как раз в эти дни Роми уезжала в Израиль на осенние каникулы. Эва гостила у нас совсем недавно, и я совсем не рассчитывала на ее приезд. Наоборот, я планировала побыть без детей, надеялась, что нам снова станет хорошо вдвоем.

– Подожди, что значит она приезжает? А меня не нужно спрашивать? Это и мой дом тоже!

– Ничего себе! Я столько делаю для твоей дочери, а моя тебя вообще не интересует! Да ты полная дебилка!

– Послушай, я тебя предупреждала о том, чтобы ты не смел так со мной разговаривать!

– Да, да, ты дебилка!

– Пошел вон отсюда, быстро!

– И пойду!

Жоффруа взял ключи от машины и ушел.

Роми сказала:

– Похоже, мама, вы скоро расстанетесь. Девяносто процентов из ста. Мама, почему Жоффруа стал таким противным? Он же был хорошим в Израиле. Может, это потому, что он слишком много раз приносил тебе чай, будто он твой раб?

– Нет, доченька, точно не оттого. Но если он будет продолжать в том же духе, я пошлю его к черту, это правда.

Мы с Роми пошли в гости к Карин, она нас позвала, потом гуляли по лесу с Мишкой и встретили Гая возле его дома. Он пригласил нас выпить чаю, и мы согласились.

– Ну как у тебя дела? Как тебе здесь живется? – Гай проявил искренний интерес к моим делам.

– Да ничего, мне очень нравится Франция и моя работа. Но вот мы что-то ссоримся все время с Жоффруа, я к такому не привыкла.

И я рассказала о том, что произошло сегодня утром.

– Да… он не может приглашать свою дочь, не посоветовавшись с тобой, и машину твою брать без спроса тоже. Я думаю, что надо ему это объяснить, но все же дать шанс.

Вечером Жоффруа пришел домой и сообщил, что ездил на могилу матери. Его мать покончила с собой десять лет назад. Обычно, когда он об этом говорил, создавалось впечатление, что он никогда не горевал по этому поводу. Но в тот вечер он смотрел на меня как побитая собака.

– Ты меня не прогонишь?

– Если ты обещаешь мне, что это в последний раз и ты никогда больше не посмеешь так со мной разговаривать.

– Я обещаю.

Мы налили чаю, выкурили по косяку. Долго нормально разговаривали. То есть я объясняла, как чувствую себя я, как чувствует себя Роми и как нам тяжело из-за его поведения. Он кивал и утверждал, что все понимает.

* * *

Холодало, наступала осень. Я давно забыла, что на свете бывает осень, желтые и красные листья, их особенный запах. Когда я ехала во Францию, я поклялась себе, что никогда не перестану замечать то, за чем я приехала, а именно: красоту города, родную природу. И я радовалась желто-красной листве, этому особенному свету, прекрасному городу, хоть на душе и было грустно. Едва ли не главной целью моего приезда являлась работа. Я мечтала понять, почему меня отовсюду гонят. Я знала, дело точно во мне, но не понимала, что именно заставляет людей, которые оказываются в роли моих начальников, ненавидеть меня. Обычно люди любят меня, и коллеги тоже. У меня масса друзей, многих из которых я приобрела на многочисленных работах. Но как только человек становится моим начальником, он начинает меня ненавидеть. Я точно знаю, что я не тупая, ленивая или склочная. Миллионы людей намного хуже меня справляются с офисной работой, но только меня отовсюду увольняют с какими-то очень странными объяснениями. Провинности, за которые меня увольняют, как правило, смехотворны – опоздание на заседание на одну минуту, например. Иногда мне просто говорили: я так чувствую, это не то. Конкретных претензий мне не предъявлял никто и никогда. Во Франции я надеялась разгадать эту загадку, а если повезет, и избавиться от этого проклятья.

На работе мне нравилось – фирма была молодая и многообещающая. Среди работников было много приятных молодых парней: американцев, европейцев, канадцев. Атмосфера была очень дружелюбной, а работы – много. Мне бывало нелегко, но я чувствовала, что все больше узнаю и понимаю. Труднее всего было на заседаниях, где люди быстро, по-французски, пользуясь профессиональной терминологией, объясняли и без того очень сложные вещи. Периодически я спрашивала Карин, как у меня получается, довольна ли она.

– Да все нормально вроде бы.

Я делилась с ней своей личной жизнью и выходками Жоффруа – она была согласна, что он, конечно, неправ. Но все время повторяла, что ему с нами нелегко и надо найти работу. При этом Карин была постоянно недовольна чем-то, не связанным с работой. Если я не успевала снять достаточно денег, чтобы отдать ей за квартиру, она строго спрашивала:

– Ну ты деньги мне собираешься отдавать?

Мне нужно было бежать в банк и снимать там, так как карточка, которую мне дали, была ограничена и снять нужную сумму можно было только за несколько подходов. Она отчитывала меня за то, что я пришла с работы позже и не предупредила Жоару, которая оставалась с Роми. Или за то, что у меня в квартире слишком грязно, и Жоаре тяжело убирать. Она даже сочла своим долгом рассказать мне, как часто я должна менять постельное белье. Я постоянно была в чем-то перед ней виновата, и, когда я видела, что она звонит, у меня начиналась паническая атака. Однажды моя подруга детства с мужем приехали в Париж отпраздновать его пятидесятилетие. Задолго до их приезда мы с Жоффруа были приглашены на ужин в ресторан. Я заранее договорилась с Жоарой, что та присмотрит за Роми, пока мы будем развлекаться. В назначенный день я пришла на работу, одетая для ресторана, Карин отозвала меня в сторону:

– Мать Жоары в Марокко попала в больницу.

Жоаре было под шестьдесят, соответственно мать ее была, прямо скажем, не первой молодости.

Карин продолжила:

– У нее нет страховки, и ей нужны деньги. Я не очень-то хочу давать, ее матери сто лет, поди, да еще там, в Марокко. Может, скинемся?

– Если надо, я в деле, – сказала я, хотя давать деньги на какую-то неизвестную старуху в Марокко, когда предстояло покупать зимнюю одежду всей нашей семье, мне совсем не улыбалось. Но я поняла, что это некий побор, в котором придется участвовать.

Я не особенно нуждалась в услугах Жоары ни в качестве няньки, ни в качестве уборщицы, но Карин сказала, что Жоаре нужны деньги и пусть она у меня поработает. Я согласилась, понимая, что лучше соглашаться с такими требованиями.

Через день мне позвонила Карин:

– Как ты могла попросить Жоару смотреть за Роми, когда я тебе сказала, что ее мать в больнице и ей предстоит операция?! Тебе что, плевать на то, что я тебе говорю? Ты бы хотела смотреть за чьим-то ребенком в такой ситуации? У тебя есть хоть немного эмпатии и сострадания? Я поражена, на самом деле, и очень разочарована.

– Подожди, но она же сама захотела, и я ей плачу, я же не об одолжении ее попросила, да и она ведь могла отказаться.

– Ты ничего не понимаешь, Жоара не может никому ни в чем отказать.

– Жоара не является самостоятельным взрослым человеком?

– Нет, все, что ты хочешь ее попросить сделать, ты должна согласовывать со мной!

– Хорошо, – выдавила я, полностью обескураженная.

Тут же подступила знакомая паническая атака, мне стало трудно дышать. Затряслись руки и поплыло перед глазами. Мои нервы превратились в одну сплошную болевую точку. Это была просто физическая боль, которая пронзала от солнечного сплетения до спины.

«Господи, да тут сильно попахивает безумием», – ужаснулась я. А никаких других друзей или подруг у меня здесь не было.

Зима

Холодало, дни стали серыми и тоскливыми. Пришла пора покупать зимнюю одежду и обувь, которой у нас, разумеется, не было. Я обнаружила, что покупать зимние вещи я совсем не умею – последний раз я покупала их еще в Советском Союзе. Ни особых денег, ни времени, чтобы выбирать одежду, у меня не было, так что покупать себе одежду я могла только на вокзале за несколько минут до отхода поезда. Дешевые свитера были синтетическими и не грели, а шерстяные – сразу же пошли катышками и выглядели весьма непрезентабельно. К тому же купленные в сетевых магазинах вещи были совершенно лишены индивидуальности и какой-либо идеи – в такой одежде я не чувствовала себя собой. Строго говоря, в это время я не чувствовала себя собой вообще ни в какой области жизни.

От природы довольно дерзкий и гордый человек, я сходила с ума оттого, что постоянно пресмыкаюсь и боюсь, что терплю в своем доме мужчину, которого давно отправила бы на все четыре стороны, что я непонятно как одета, что я уже даже некрасива – на меня совсем не смотрели мужчины, как, впрочем, и я на них. По ночам я не могла спать, я все время высчитывала, сколько денег у меня на счете и хватит ли их до конца месяца. Притом что я экономила каждую копейку, деньги улетали как в трубу. Единственное, что радовало – я очень похудела. И я все еще любила Париж, мне было интересно во Франции. Я радовалась смене сезонов, всего этого мне очень не хватало на протяжении двадцати шести лет, и я все еще надеялась, что Жоффруа найдет работу и станет прежним. Меня невероятно смешили объяснения знакомых, что он-де тяжело переносит переезд и у него депрессия: он вернулся в свою страну, где отсутствовал два года – вот такая эмиграция. Хотя удивительно, что здесь у него не было ни одного друга или даже приятеля – никто никогда ему не звонил. За полгода нашей жизни во Франции его тетка позвала нас в гости на какой-то детский праздник один-единственный раз. У ее семьи был большой красивый новый дом с небольшим садиком. Когда Жоффруа представил меня своей тетке, она посмотрела на меня вполне доброжелательно, но сказала: «Бедняжка». Мы провели там всего пару часов даже без угощения, а ехали по два часа в каждую сторону. Выйдя из этих гостей, пришлось срочно бежать и искать ресторан, потому что Роми умирала от голода.

Мне все еще не хотелось сообщать подробности своей жизни родителям, я боялась их расстраивать и пугать. Я разговаривала с ними довольно часто, но рассказывала им только о хорошем. И, конечно, я постоянно говорила с Нинель. Я не знаю, как выжила бы без нее. Она и сама проходила очень непростой период в жизни. С большим трудом устроившись на работу через какого-то знакомого, чтобы работать под его началом, она обнаружила, что этот человек абсолютно безумен. Сначала он стал подкатывать, а получив отказ, начал без перерыва оскорблять ее и унижать, это происходило на глазах у сотрудников, и она ничего не могла с этим сделать. Она тащила на себе мать и дочку, и никаких вариантов не оставалось. Мы поддерживали друг друга как могли.

В конце ноября дети Гая сообщили нам, что у него очень болит спина. Восемь лет армии и стресс дали себя знать. Карин сказала мне, что он буквально парализован и уже несколько раз был в больнице. Я попросила Жоффруа пойти к нему и помочь, принести еды. Жоффруа с радостью кинулся помогать Гаю, они к тому времени немного подружились. Иногда Жоффруа ходил по вечерам к Гаю пропустить по стаканчику. Я была только рада, что у меня появились свободные от него вечера, тогда я могла подольше побыть с Роми.

Появилась приятельница и у меня. Гаэль была подругой Карин, она недавно развелась и вела веселый образ жизни. Мы быстро нашли общий язык, и я тоже забегала к ней иногда на стаканчик. Мы болтали о своем о женском, то есть о мужиках, благо тема эта неисчерпаемая и во всех странах одинаково популярная. Никаких ментальных различий в этом плане я не обнаружила.

Я очень много писала в фейсбук, что и до сих пор оставляет мне иллюзию вовлеченности в жизнь своих друзей и облегчает разрыв. И еще я вдруг стала запоем читать книги. Я не читала книг уже много лет. Перерыв от социальных сетей на чтение книг я делала только во время беременности. Меня каким-то загадочным образом тошнило от компьютера. Я прочла еще пару книг после родов, но в основном я читала только то, что предоставляли мне социальные сети: посты, статьи, холивары. Книги казались слишком длинными, казалось, что события в них развиваются слишком медленно. А во Франции я вдруг обнаружила какую-то новую и созвучную с теперешней жизнью литературу, в которой все было динамично, живо, проходило перед глазами видеорядом и при этом было умно. Именно чтение спасало меня в этот период.

С Гаем мы общались мало, но в наши редкие встречи меня каждый раз поражало ничтожество Жоффруа по сравнению с ним. Он никогда не говорил ничего плохого о Карин, говорил, что в работе мне нужно держаться ее, что нужно иметь какого-то покровителя и создавать себе некую социальную сеть из влиятельных людей. А Карин все еще жаловалась мне, да и всем, кто был согласен слушать, на то, как он злобно и агрессивно обращается с ней и сейчас. Это была чуть ли не ежедневная беседа за утренним кофе. Сотрудницы цокали языками и, вздыхая, говорили:

– Он просто все еще страдает и сердится на тебя за то, что ты полюбила другого, это же видно. Наверное, его чувства к тебе все еще не прошли.

Жоффруа по-прежнему сидел без работы и курил траву с утра до вечера. Карин говорила мне на работе, что он приводит Роми на занятия совершенно обдолбанным. Мне было жутко стыдно за него. К тому же мне стали звонить из его израильского банка и спрашивать, когда он погасит свой долг, они также сообщили мне, что скоро подадут в суд. К счастью, мне сказали, что я не имею отношения к его долгам. Я записала номер счета и спросила Жоффруа, как и когда он собирается закрывать долг. Он возмутился:

– За кого ты меня принимаешь! Конечно, я все закрою!

Но номером счета так и не поинтересовался.

Я воспринимала задачу найти ему работу почти как свою личную. Спрашивала нашего завхоза, не может ли он нанять Жоффруа, созванивалась с каким-то знакомым Карин, который делал частные ремонты и небольшие работы по дому. Ничего не получалось, к тому же сам Жоффруа реагировал довольно агрессивно, заявляя, что его не интересуют такие дерьмовые работы. На какие именно работы, не имея даже среднего образования, он претендовал, мне было неясно.

Кроме того, те небольшие деньги, которые он заработал, почему-то никак нельзя было забрать из его банка. Потом, когда он их наконец забрал, то поехал в магазин и накупил себе одежды. В наше общее хозяйство он не вложил ни копейки.

В один из выходных дней я искала подарок Карин на день рождения, и мы набрели на симпатичный торговый центр. Там мы зашли выпить кофе в кафе при бутике редкого кофе, чая и приправ. Я сказала Жоффруа:

– Слушай, а может, ты спросишь, не нужны ли им работники?

– И правда, попробую.

Он подошел к стойке и заговорил с продавцом – приятным мужчиной средних лет. У них завязался разговор, и продавец дал Жоффруа телефон хозяйки магазина. Он позвонил ей, и, волшебным образом, она оказалась заинтересована в работнике. Его позвали на собеседование, одно, потом второе. Зарплата была минимальная, но это уже была большая радость.

Стал ли Жоффруа спокойнее и добрее, почувствовав возможность успеха? Нет, напротив. Он стал еще наглее и хамоватее. Было такое чувство, что мы должны быть ему по гроб жизни благодарны за его присутствие в нашем доме. Все чаще я думала, что, когда он почувствует, что больше не нуждается во мне, то быстро сообразит, как и куда ему уйти. Не могу сказать, чтобы эта мысль меня пугала, скорее, я поражалась тому, какой же он подлец.

Почти все наши выходные тем временем проходили довольно гадко. В один из таких дней мы поехали в Париж посмотреть на новогодние витрины. Ехать в Париж, по мнению Жоффруа, нужно было по следующему алгоритму: сначала доехать на автомобиле до ближайшей станции метро, которая находилась довольно далеко от нас и в одном из самых жутких районов. Его, как магнитом, тянуло в места, подобные тому, где он вырос. Как ни смешно, но отстойнейшие районы Парижа, где жили бедные люди всех цветов радуги, кроме белого, выглядели намного лучше и ухоженнее, чем наш дорогущий Рамат-Ган.

Потом из этого района нужно было еще черт-те сколько трястись на метро с пересадками. Уже выйдя из машины, месье оказался не в духе, и далее за нами следовало существо со злобным и тупым лицом. Было такое впечатление, что буквально минуту назад я и Роми самолично расстреляли его детей, попинали их тела и грязно надругались над любимой собачкой. Почему он так злился и для чего вообще увязывался за нами, мне было неясно. Видимо, считал, что поездка в Париж – дело очень сложное, и мне одной никак не справиться. То, что я ездила туда каждый день на работу, у него в голове как-то не связывалось. Честно говоря, не связывалось это и в голове у меня: вся моя уверенность в чем-либо пошатнулась. Раньше я часто моталась по командировкам в Европу и в любом городе легко ориентировалась уже на следующий день. Однако сейчас я чувствовала себя запуганной курицей, которая все время элементарно боится потеряться. Все приложения, помогающие ориентироваться в городах, уже давно были разработаны, и все ими пользовались вовсю, а я почему-то испытывала страх и ничего не могла в них понять. Я, которая протестировала неимоверную кучу всевозможных приложений, интерфейсов и сайтов, не могла пользоваться простейшим приложением для пользования общественным транспортом в городе.

В тот раз, когда мы пошли разглядывать новогодние витрины, все шло как обычно, только я никак не принимала такое положение вещей как обычное. Мне было очень некомфортно, как и любому нормальному человеку. Рядом в метро ехала афроевропейская пара совсем примитивных людей. И мужчина без остановки гнобил девушку. Видно было, как она злится, сжимается, не находит слов, боится его. Мне стало жутко от мысли, что со мной рядом находится человек, который упорно пытается сделать со мной то же самое. Новогодние витрины были восхитительно красивы. Роми очень радовалась, и мне было приятно на нее смотреть, но человек рядом, который, не переставая, корчил презрительную мину, закатывал глаза и злобно сопел, терялся в толпе и его приходилось искать, меня раздражал до бешенства. И, само собой, за него приходилось повсюду платить.

Вечером мы должны были встретиться с Гаем и его детьми на стадионе и пойти с ними на футбольный матч. Гай впервые вышел из дома после того, как проболел несколько недель. Он был благодарен Жоффруа за помощь и пригласил нас на матч. Жоффруа совсем не был болельщиком, но его притягивало все бесплатное. К тому же он был явно польщен тем, что теперь у него есть настоящий друг и вообще кто-то куда-то его пригласил. Подозреваю, что это случилось впервые в его жизни. И он раздувался от важности.

Мы приехали на стадион и стали ждать Гая и детей. Роми была в восторге и очень хотела попасть на футбол. Было холодно, ноги начинали коченеть. На душе было противно. В конце концов я не выдержала и стала спрашивать его, почему он так мерзко ведет себя с нами.

– Если сама не понимаешь, так нечего и объяснять.

– Нет уж, объясни, пожалуйста.

– Да ты, блин, ваще дура, ты не понимаешь, что твоя дочка невыносимая, она лезет всюду.

– Куда она лезет? О чем ты говоришь? Да это ты невыносимый и не смей ни о ней, ни обо мне так говорить. Ты кто вообще, блядь, такой?

– Да с тобой ужасно жить, – завизжал он, – вы две свиньи! Я не чувствую себя дома, я ни на что не имею права!

– Может, ты не заплатил ни копейки ни за что? На что ты хотел иметь право? Доставать нас? Да, у тебя нет такого права!

– Ты дебилка, полная дебилка! – визжал он.

Я взяла Роми за руку и сказала, что мы уходим домой.

– Мама, не надо, – зарыдала Роми, – пожалуйста, помирись с ним! Я тебя умоляю! Я хочу пойти на матч.

– Нет, доченька, я не могу здесь больше оставаться, мне очень холодно, и я совсем не люблю футбол.

– Ну мама, давай я тогда останусь с Жоффруа и пойду с ним на футбол. Я очень хочу, прошу тебя, – просила она вся в слезах.

У меня сердце разрывалось, глядя на нее. И мне было ужасно стыдно, что я принесла всю эту дрянь в ее и в свою жизнь.

– Нет, котик, он меня только что очень обидел, и я тебя с ним не оставлю.

– Мама, не прогоняй его!

– Он все время тебя обижает и достает, я не могу этого больше допускать.

– Но у меня уже нету папы, а если не будет и его, я останусь совсем одна без никакого дяди, – сказала она и горько заплакала.

В кармане у меня зазвонил телефон, это был Жоффруа.

– Что тебе нужно?

– Вернись, возьми ключ от машины, как вы доберетесь иначе?

– Ладно.

Мы вернулись. Он дал мне ключ и стал объяснять, как добраться домой. От злости и холода я ничего не соображала.

Роми стала просить его пойти с нами домой.

– Я буду хорошей девочкой, – говорила она, плача.

Вот за то, как она униженно просила его вернуться домой и извинялась за то, чего не делала, я буду ненавидеть его и себя всю жизнь.

– Ладно, – пробормотал он.

Забыв о футбольном матче, мы пошли домой. Мы держались поодаль друг от друга и не обменялись ни словом, ни взглядом на протяжении всего долгого пути в нашу деревню.

Когда мы вернулись, Роми сразу же отправилась в кровать, а я сказала ему:

– Послушай, ты, кусок дерьма, вот так-то ты благодаришь человека, который подобрал тебя с улицы и не дал сдохнуть с голоду и который уже два года тащит тебя на своем горбу?

– Ну если ты это так видишь, то мне нечего тебе сказать.

– Я это так не вижу, это так и есть, и ты прекрасно это знаешь.

– Ну тогда я должен уйти, раз ты так это понимаешь.

– Да, начинай искать, где тебе жить, тебя как раз почти взяли на работу.

– Я могу пока пожить у Гая, он мой лучший друг.

– Делай, как хочешь.

Он отправился в спальню и зарылся под одеяло.

– Лучше сдохнуть от холода, чем жить с тобой, – проговорил он, натягивая одеяло на голову.

– Угу, я вижу.

Роми позвала меня, и я пошла к ней.

– Мама, вы точно разойдетесь?

– Не знаю, дочка, похоже на то, а ты бы хотела, чтобы он остался?

– Ну да, я привыкла к нему. Может, он еще станет хорошим? Видишь, какая плохая твоя Франция, Жоффруа в ней сошел с ума, а в Израиле он был хорошим.

– Это не из-за Франции, зайка. И, кстати, совсем не оттого, что ты плохая девочка. Ты очень хорошая девочка. Если очень хочешь, чтобы он пока остался, я могу дать ему шанс.

– Да, я хочу.

– Хорошо, я сейчас с ним помирюсь.

К сожалению, я отходчивый человек, и в тот момент, когда выплеснула всю свою злость, она проходит, хотя это и неправильно.

Я зашла в спальню, обняла его и спросила, хочет ли он все же пока остаться. Он, понятное дело, хотел. Снова начал рассказывать о том, как любит меня. Я уже не верила в это, но мне не хотелось травмировать свою дочь сейчас. Мне было ясно, что она и так тяжело привыкает к новой школе, новой среде, к расставанию с родными, мне не хотелось привносить еще перемены в ее жизнь. Было ясно, что я его выгоню, но пусть это будет позже.

Жить в постоянном отчуждении и ссоре даже с человеком, который полностью разочаровал меня, который совершенно недостоин, я не умею. И поэтому каждую ссору мы обсуждали за косяком перед сном, и тогда он снова говорил как нормальный человек и вроде бы все понимал. Мы даже занимались сексом.

Вскоре Жоффруа приняли на работу в кафе. Он был очень горд и доволен. Я тоже радовалась, хотя платили там копейки. Но, как и следовало предполагать, в лучшую сторону в наших отношениях ничего не изменилось. Теперь в выходные мне приходилось рано вставать, чтобы отвезти его на работу, а вечером забирать. Зато в выходные мы с Роми оставались вдвоем и нам никто не мешал. Да и кто мог нам помешать, ведь, на самом деле, мы были очень одиноки – никто из наших немногочисленных знакомых не звал нас в гости. Погоды стояли противные, небо с утра до вечера было затянуто белесым туманом, было холодно, и идти никуда не хотелось. Но даже этот относительный покой меня радовал.

* * *

Приближалось Рождество, и у нас на работе организовывалась вечеринка. Я решила быть красивой во что бы то ни стало. Мне чертовски надоело не чувствовать себя привлекательной. К тому же на работе народ флиртовал. Лоранс кокетничала с одним очень симпатичным продажником, Карин, несмотря на Мику, – с одним менеджером по ведению клиентов. И только на меня никто не обращал никакого внимания, казалось, что вообще никто не видит, что я – красивая женщина. Возможно, они и видели, но я была слишком сосредоточена на своих проблемах и вряд ли располагала к флирту.

Я провела в примерочных кучу времени и купила себе красивое платье, сходила в парикмахерскую. В общем была во всеоружии. Вечером назначенного дня все мы собрались в холле весьма элегантного заведения. Почти все сотрудники пришли без пар – так мы заранее договорились. Все были одеты нарядно, но не до безумия. Я общалась на всех известных мне языках, переключаясь с одного на другой. На вечеринке был наш коллега – израильтянин, русские продажники, американский директор и его жена. Я держалась подальше от Карин и, честно говоря, отлично проводила время. Некоторые сотрудники все же были с женами или мужьями. Наш системный инженер Николя давно рассказывал мне, что женат на русской. Вот Николя и привел с собой супругу – молодую красотку с татарским разрезом глаз, наряженную в весьма странное платье с декольте до самого пупка. Звали ее Анжеликой. Николя явно был намного старше Анжелики и совсем не подходил ей внешне: довольно толстый, с некрасивым, каким-то дельфиньим лицом и залысинами в черных волосах.

Я вышла покурить, и на скамейке рядом со мной мгновенно собралась вся немногочисленная компания русских: два продажника – молодой и старый, оба москвичи по имени Евгений. Молодой Евгений был сыном друга старого Евгения, так что, возможно, имя свое он получил в честь старшего коллеги. Он поступил к нам на фирму совсем недавно и теперь приехал в Париж на стажировку новых сотрудников. Впрочем, молодым он был только по сравнению со старым, а так-то ему было под сорок. Был он толстым, с довольно длинными редкими светлыми волосами, весьма добродушным, но очень любил нести всякую ахинею вроде того, что в Израиле мы сами себя взрываем, а терактов на самом деле никаких нет. И в Париже то же самое. Зачем? А чтобы арабов во всем обвинить. А это зачем? Тут я уже не помню дальнейших хитросплетений всемирного заговора, слишком сложно для меня. Пожилой же Евгений был интеллигентнейшим человеком, знавшим в совершенстве английский и французский. Он был сыном какого-то советского министра и почти всю жизнь провел в Швейцарии и в Америке. Лет ему было хорошо за шестьдесят – в нашей индустрии обычно людей старше пятидесяти не встретишь, так что он сильно отличался от большинства. Общаться с пожилым Евгением было очень интересно. Рядом со мной на скамеечке примостилась Анжелика, она кокетливо куталась в русский ужасный платок в ярких цветах, кажется посадский.

Молодой Евгений спросил Анжелику, как ее зовут. Она весьма гордо и кокетливо произнесла свое дурацкое имя, в полной уверенности, что оно добавляет ей изысканности и сексуальности. Бедняжка не подозревала, что именно оно и выдает с головой ее рабоче-крестьянское происхождение. По загадочным причинам совсем простые люди во всех странах обожают давать своим детям иностранные имена. Русскоязычные израильтяне, например, называют девочек Николь и Мишель, а мальчиков – Шон, а французские обитатели криминальных кварталов – Джефами и Дженнифер.

Евгений поинтересовался, чем Анжелика занимается.

– Я работаю мамой, – как Лиса Алиса из фильма «Буратино», промурлыкала Анжелика.

– И много у тебя детей? – спросил Евгений.

– Одна дочка, – ответила Анжелика, слегка смутившись, но гордо добавила: – Я не работала ни дня в своей жизни.

Мы тактично промолчали и переключились на разговор о том, кто откуда и какими судьбами оказался здесь. Анжелика была из какой-то российской тьмутаракани, познакомилась со своим мужем на специальном сайте для подобных знакомств. Мне стало скучно и холодно, и я ушла.

Через какое-то время я снова вышла покурить во двор и опять увидела там Анжелику. Она явно времени не теряла и неслабо набралась. Еды на вечеринке было мало, а алкоголя много, так что все были порядком подшофе, но Анжелика всех значительно опередила. Ну не всех. Почти сразу же возле меня снова нарисовался молодой Евгений. Вид у него был уже весьма непрезентабельный. Весь в поту, в выбившейся из брюк рубашке. с мокрыми жидкими волосами и огромными мокрыми пятнами в районе подмышек, он был тем не менее весьма доволен собой и происходящим.

– Пойдем выпьем, – позвал он меня. – Бесплатно же, и, вообще, корпоратив.

– Но мы же на работе, не стоит напиваться, нет?

– Почему это? – удивился он.

– Ну можно отмочить что-нибудь нежелательное.

– Да ну тебя, – отмахнулся Евгений. – Ну как хочешь, а я пойду возьму себе еще. Там вискарь дармовой.

И ушел. Как только он удалился, Анжелика с места в карьер начала мне жаловаться на свою жизнь и на Николя.

– Ты понимаешь, я не могу так. Он со мной совершенно не разговаривает, сначала мы ссорились, а теперь совсем не общаемся.

– Эээээ… – я не знала, что сказать, но ничего и не надо было говорить.

– И у нас секса не было уже очень давно. А я, между прочим, могу такое творить, что мало не покажется.

– А ты хочешь с ним секса? Тебе самой нравится секс с ним?

Она как-то, видимо, не ожидала такого вопроса, сомневаюсь, что она и сама об этом думала раньше.

– Что ты?! Нет, конечно.

– Так зачем же тебе это нужно? – не поняла я.

– Ну как?

Дальше она описывала какие-то их сцены и ссоры, но мне не очень хотелось слушать, потому что я работаю каждый день с ее мужем и мне казалось нечестным вникать в такие подробности его жизни.

А через еще какое-то время я увидела ее хохочущей в объятиях молодого и красивого бармена, а Николя на это смотрел откуда-то из угла. Закончился этот вечер для Анжелики тем, что она схватила пожилого Евгения и стала рыдать у него на плече, рассказывая, какой негодяй Николя, как она не знает, как же ей развестись, ведь работы у нее нет, идти некуда. В конце концов прибежал сам Николя и набросился на бедного Евгения с криками: «Почему она плачет? Что ты сделал моей жене?» Я не стала ждать, чем это закончится, и поехала домой.

* * *

На следующий день Карин пригласила меня пойти с ней и с Гаэль в хамам. Это такое местное развлечение, впрочем не вполне понятное мне. Надо раздеться, надеть купальник и всем вместе проходить водно-массажные процедуры. Это традиционное времяпрепровождение французских подружек. Не знаю, занимаются ли подобным мужчины и как они проводят совместный досуг, но дамы поступают именно так. Рядом с нами на лежанках в восточном стиле валялись еще несколько женских компаний.

Мы зашли в довольно нарядный холл, тоже оформленный в восточном стиле, все, как и положено в таких местах, было нарочито спокойно и хорошо пахло. Потом мы прошли в раздевалку и стали переодеваться в купальники.

– Ничего себе, у тебя классная жопа! – восхитилась Гаэль.

– Да у нее и сиськи офигенные, – поддержала Карин.

Я не знала, что ответить. Не скажешь же: у вас тоже, особенно если это не так.

Потом разговор перешел на мужиков. Карин рассказывала, как почти закрутила с Дерреком, тем самым парнем с работы. Во время новогодней вечеринки она и Лоранс наконец смогли нормально пофлиртовать с намеченными мужиками. В ответ на подробный рассказ о том, как тот на нее посмотрел и что сказал, Гаэль простодушно заявила:

– Это все потому, что ты не любишь своего парня. Если бы ты его любила, тебя бы это не интересовало.

– Ну не знаю, не все так просто. А ты почему ни с кем не закрутила? – спросила Карин меня.

– Да не знаю, я не в теме, я же замужем вроде как.

Я и сама подумала о том, почему я не смотрю на мужчин вокруг, и пришла к выводу, что вот уже черт знает сколько времени чувствую себя непривлекательной и старой. Мне казалось, что ни один мужчина не может быть во мне заинтересован, а тем более – элегантные стильные французы, рядом с которыми я себя чувствовала замарашкой.

– Слушай, а как там твой этот парень, с которым ты встречалась, Гаэль? Ну тот, с маленьким членом? – поинтересовалась Карин.

– Он классный, на самом деле, но женат.

– Фууу, мне бы никогда не понравился мужик с маленьким членом, – засмеялась Карин.

– А Жоффруа как? Одарен в этом плане?

– Нормально, – пробормотала я.

По дороге домой мы обсуждали, как по-французски называют половые органы, было довольно забавно. Смешно, что член по-французски женского рода, а вагина – мужского.

* * *

Жоффруа был очень доволен своей новой работой, без конца говорил о ней и рассказывал, как патрон приглашает его работать на частные приемы. Он не сомневался, что скоро откроется новый филиал и тогда его непременно сделают начальником этого филиала. Он утверждал, что патрон намекал ему на это. Я говорила:

– Это прекрасно, просто здорово, ты молодец.

Но между ним, мной и Роми ничего не менялось. Он только все больше наглел. Однажды он мне позвонил в середине рабочего дня:

– Слушай, я не понимаю, почему хозяйка магазина все время цепляется ко мне.

До этого он с восторгом рассказывал, как за просто так съедает здоровенные куски дорогущей сдобы. Я много раз уточняла, попросил ли он разрешение и уверен ли, что так можно поступать. Он меня заверял, что, конечно, можно и все так делают.

– Ты уверен, что не слишком увлекся с едой там?

– Да нет же, я тебе говорю.

– Ты пришел накуренный или выходил и курил траву во время рабочего дня?

– Да нет же, клянусь тебе.

– Ну не знаю тогда.

Когда я вернулась с работы, он прислал мне эсэмэс, что его уволили.

Он пришел домой очень растерянный, и мне даже стало его жалко. Правда, после увольнения Жоффруа решил, что он теперь в депрессии, и больше даже не пытался вести себя как нормальный человек. Нужно было что-то делать, и я все же решила обратиться к психологу Карин. Мы пришли к ней втроем, потому что нам не с кем было оставить Роми.

Жоффруа начал жаловаться на то, что Роми плохая, что все его проблемы в жизни из-за нее, а эта дура психолог сидела и хлопала глазами, повторяя:

– Mais oui, дети должны спать по ночам, слушаться взрослых, и им нужно ставить границы.

Мы стали обсуждать ссору из-за того, что он решил позвать Эву, не спросив меня, а потом обвинил меня в том, что я недостаточно вкладываюсь в его дочерей. Возможно, он ждал, что я буду еще и платить за него алименты, я не знаю. И тут он заявил:

– Я вовсе не хотел сказать, что она приедет, я сказал, что она приехала бы, это ты просто плохо понимаешь французский!

– Тогда зачем же ты затеял ссору, если видел, что я тебя неправильно поняла?

Он промолчал. Потом мы обсуждали недавний случай, когда, как он заявил, Роми дала ему пощечину. А вот что вышло. В Израиле он часто играл с Роми в зомби, но это было не так, чтобы она боялась, а просто смешно. В этот раз, когда она попросила поиграть в зомби, он скорчил реально страшную рожу и пошел на нее. Она сказала, что боится, и попросила, чтобы он перестал. Я тоже сказала, чтобы он прекратил пугать ребенка, но он продолжал к ней приближаться, и тогда она инстинктивно дала ему пощечину. Он немедленно разобиделся. Я сказала, что мне очень жаль, но не нужно было пугать ее, и мы обе просили его прекратить.

Психолог эта снова глупо похлопала глазами и начала тоже объяснять, что, видимо, ребенок не нарочно, а так получилось. В конце концов мне это надоело, и я спросила Жоффруа, нет ли, по его мнению, других проблем в нашей семье. Не думает ли он, что мне надоело его содержать, не считает ли он своим долгом делать хоть что-то по дому, не хочет ли перестать обкуриваться, да еще брать мою машину без спроса и вместе с ребенком ехать покупать себе за мои деньги траву? Он молчал как пень, психолог тоже. Больше мы к психологу не ходили.

К этому времени я уже перестала стесняться и честно говорила родителям и подругам в Израиле, что дела совсем плохи и я больше не могу его терпеть. Пик всего этого дерьма пришелся на Новый год. В Рождество, на которое мне наплевать, конечно, мы устроили у себя ужин. У нас была очень красивая живая елка, купленная впервые за мою взрослую жизнь. До этого мы с Роми с восторгом выбирали самые изысканные елочные игрушки. Такие красивые и сказочные, что даже не верилось. Мы позвали Гая, он почему-то был один дома без своей подруги. Дети были с Карин в Марселе у ее матери и должны были вернуться к Новому году.

Ужин получился не очень веселым, но хотя бы был Гай. Роми, правда, радовалась. Я купила ей настоящие фигурные коньки, о которых она давно мечтала, и положила под елку. Ханука в тот год выпала прямо на Рождество, и Роми зажигала ханукальные свечи, связавшись со своим отцом по скайпу.

Наутро мы поехали в Пале-Рояль на Елисейских По лях кататься на коньках. Роми была счастлива, а я – совсем нет. В отличие от меня, Роми обладает прекрасным даром всегда радоваться и находить хорошее даже в плохом.

Самое обидное, что я взяла отпуск на первую неделю новогодних каникул и очень хотела отдохнуть. Я ведь не была в отпуске уже несколько лет подряд. Но вместо отдыха мне приходилось проводить время в компании какого-то злобного идиота, и компания эта тяготила меня все больше. Мы ездили в Париж, чтобы подняться на Эйфелеву башню, и он снова увязался за нами. При этом все время был, как обычно, мрачнее тучи. Мы за каким-то чертом простояли почти весь световой день в очереди, чтобы подняться на эту, будь она неладна, башню, замерзли до слез, а Жоффруа презрительно смотрел на нас, фыркал и не говорил ни слова. Когда я спросила его, зачем же он с нами поехал и ездит все время, если мы его так раздражаем, он заявил, что так можно сделать отличные фотографии. Фотографиями своими он занимался бесконечно, и они, действительно, были очень хороши. Но я не собиралась оплачивать его творчество своими деньгами и нервами.

А денег, кстати, все время не хватало, что было довольно странно. Даже на троих, особенно если не делать глупостей, их вроде бы должно было хватать. Помню, за неделю до Рождества мы отвезли Роми в Марэ на встречу с ее семьей – они как раз приехали в Париж, – а сами пошли прогуляться. Настроение у Жоффруа снова было плохое, на этот раз я была виновата в том, что во Франции бывает зима и плохая погода. Оказалось, что это я его сюда притащила, и вообще – все женщины тащат его куда-то, куда он совсем не хочет.

Потом мы зашли в торговый центр, и он забежал в первый попавшийся дорогой магазин и на все деньги, которые ему заплатили за работу в кафе, купил себе дорогущую зимнюю куртку и какой-то гаджет для фотоаппарата. Таким образом, денег на подарок на Новый год мне и его дочке Эве, не говоря уже о Роми, не осталось. Не осталось и просто на еду, и мы доедали последние макароны, оставшиеся в доме. Когда я получила зарплату, он сразу же потребовал оплатить его рождественский подарок, а мне, естественно, ничего не подарил.

Новый год

Близился Новый год. В конце каждого года я обычно подвожу его итоги и пишу их в социальных сетях. Надо признать, что из года в год они очень похожи – нашла работу, потеряла работу; повстречалась с мужчиной, рассталась с мужчиной; переехала в новую квартиру или не переезжала. И так каждый раз. В этом году я даже не позволяла себе думать ни о чем таком. Я по-прежнему не считала, что переезд во Францию был ошибкой, я была уверена, что так было нужно. Мне, несмотря ни на что, было понятно, что я поступила правильно, и совершенно не хотелось возвращаться в Израиль.

Я очень ждала Нового года. В Израиле этот праздник – камень преткновения. Русские с каким-то почти религиозным упорством сохранили его для себя. Об этом очень много написано, да это и понятно. Ведь для советских людей Новый год был единственным праздником, который можно было почувствовать: город был украшен, пусть даже убогими, разноцветными лампочками; в пустых серых витринах магазинов появлялись кособокие елочки, посыпанные ватой, – и в этом все равно было что-то сказочное, что-то человеческое и не кастрированное красными знаменами и словами: «слава», «съезд», «кпсс», «леонидильич». Это был островок чистой радости в серой, неестественной тоске. В Израиле мы столкнулись с подобным же, но жарким, восточным, крикливым и грязным. Истории про Авраама, Ицхака и товарищей лично на меня наводили такую же тоску и были так же беспросветно лишены жизни и сексуальности, как политика партии и какой-то там съезд КПСС. Но людям же нужно хоть чему-то радоваться. Израильтяне спрашивали нас:

– Неужели вас так радует, что на календаре меняется год? Это же просто написано в календаре и все, к тому же христианском, а мы – не христиане, если вдруг кто забыл.

– А чему же нам радоваться? – парировали мы. – Вашим россказням про белого бычка с Моисеем и Египтом? А уж чепуха про Хануку сродни чуду, что в смартфоне батарейки хватило на дольше, чем рассчитывали. Так хотя бы год в самом деле меняется, это видно, хоть он христианский, хоть нет. И вообще, так весь мир живет. А еще у нас оливье и селедка под шубой, елочка, подарки. А у вас что? Маца и гефилте фиш?

Израильтяне заявляли, что мы язычники и не евреи никакие, а первое января – день рождения какого-то Сильвестра, который был антисемитом и убивал наших соплеменников. Мы же говорили, что из Сильвестров знаем только Сталлоне, а он ничего подобного не делал, и пусть не придумывают чепухи. И спор этот был бесконечным, но русские в нем победили.

Никто не сделал, конечно, первое января выходным, но во всех фирмах знали, что на русских работников в этот день можно не рассчитывать. Израильтяне, особенно молодые, устраивали в Тель-Авиве новогодние вечеринки, и в город в этот вечер было не пробиться. Правда, нарочно было устроено множество полицейских засад, призванных ловить подвыпивших водителей. Интересно, что в Песах, когда по традиции надо выпить как минимум четыре бокала вина, полиция никого не ловит. Как и все в Израиле, Новый год проходит с бучей, кучей споров вокруг, но на сегодняшний день есть много шансов встретить его в Тель-Авиве веселее, чем где-либо. Это я сейчас понимаю. В любом случае нам всегда казалось, что атмосферы праздника-то и нет, а настоящий Новый год – он там: в России, в Европе, в Штатах, в большом мире. А у нас так – огрызки какие-то.

А я думаю, что настоящий праздник там, где друзья и родные, ничего здесь не поделаешь. Я была на Новый год в Европе и в Нью-Йорке, волшебства не случилось. Было очень холодно и одиноко, ну украшено красиво – это да.

Но здесь же был Париж, самый красивый и нарядный на свете город. И маленькие сказочные городки неподалеку от нас. И я же никуда не еду. Просто иду на работу, а вокруг елки и красота. И я радовалась этому как могла. Но могла не очень, конечно.

Карин с детьми ездили на Рождество к ее матери в Марсель, а под Новый год возвращались в Буасси, и мы должны были встретить его вместе. Мы договорились, что я все приготовлю и принесу. Я и Жоара. Это был уже не первый праздник у Карин, где готовили только я и Жоара. Я вообще чувствовала, что мы с Жоарой как бы в одном статусе. И статус этот бедной родственницы, прислуги, того, кого осчастливили, но он должен помнить свое место. Это, конечно, не произносилось вслух, но чувствовалось во всем. Да и просто с человеком, которого считаешь ровней, уж точно не станешь так разговаривать – отчитывать за не вовремя смененную в его же доме постель.

Вечером перед Новым годом мы с Роми и Жоффруа отправились в торговый центр, чтобы купить продуктов и подарки Карин, Мике и детям. Походы в магазин за продуктами были таким же кошмаром, как и поездки в Париж. Роми любила бегать по супермаркету и в восторге рассматривать елочные игрушки или просто выбирать себе йогурты, которые она любит или хочет попробовать. Это приводило в ярость Жоффруа, а он, в свою очередь, приводил в ярость меня. Этот раз был каким-то рекордным, а мои нервы уже никак не выдерживали. Роми увидела на прилавке хурму и попросила купить ей. Жоффруа разъяренно схватил эту хурму и начал трясти ей у нее перед носом:

– Я тоже есть… ты понять? – заорал он на ломаном иврите, имея в виду, что Роми все съедает, не оставляя ему ни кусочка.

– Ты понять? – снова орал он.

Роми растерянно смотрела на меня.

– Отойди от нее немедленно! – в бешенстве сказала я.

Дальше он уже по обычному сценарию, с чувством полного удовлетворения, скорчил оскорбленную, презрительную мину и начал пыхтеть. На стоянке он в бешенстве швырял вещи в багажник. Потом он позвонил Марли и начал с ней ворковать, как будто на земле не было отца нежнее, чем он. Мы зашли домой. Он схватил ключи от машины и направился к двери.

– Куда это ты собираешься?

– Поеду в Пунтуаз, куплю себе травы.

– Никуда ты не поедешь на моей машине! Ты забыл, о чем мы говорили?

Дело в том, что за несколько дней до этого он решил сделать Жоаре одолжение и подвезти ее в аэропорт. В результате он заблудился, Жоара пропустила свой самолет, а он еще и устроил аварию, в которой основательно покорежил автомобиль. Он врезался в другую машину. Чтобы водитель другой машины согласился не звать полицию и не обращаться в страховую компанию, Жоффруа дал ему моих денег. Виноват в аварии, конечно, был тот водитель. Жоффруа еще ни разу не был ни в чем виноват.

– Да что ж, блин, такое, – завыл он. – Тогда я ухожу.

– Сделай одолжение!

Он хлопнул дверью и ушел. Я, конечно, не верила, что он и правда ушел. Это было бы слишком хорошо. Но я вдруг поняла: ни за что на свете я не могу больше терпеть его в своем доме. Нам с Роми стало так хорошо и свободно, что мы просто не могли надышаться.

– Мама, а вдруг он там замерзнет? – спрашивала Роми.

– Ну значит, одним уродом будет меньше, но черта лысого он замерзнет.

И действительно, через пару часов он вернулся. Воздух в доме снова стал тяжелым, а неприязнь и «нерадость» были такими густыми, что можно было задохнуться. Это было какое-то совершенно физическое ощущение.

Я пошла к Гаэль поздравить ее с наступающим Новым годом. Гаэль была в курсе наших отношений с Жоффруа. Я рассказала ей, что случилось, и она сказала мне:

– Слушай, хватит. Выстави его к черту. Скажи ему, что тебе нужно какое-то время передохнуть.

– Так и сделаю. Да пусть катится вообще, с меня хватит.

– Боюсь, что так быстро ты от него не избавишься, вы же женаты.

– Вылетит как пуля.

Я вернулась домой и сказала ласково как могла:

– Так не может продолжаться. Я больше не могу. Тебе нужно уехать на какое-то время.

– Я поеду в Бордо, повидаю Эву.

– Отлично, поезжай.

– Я, наверное, не пойду сегодня вечером к Карин, – сказал он.

– Да уж, пожалуй, не стоит.

Под вечер мы с Роми приоделись, сложили всю еду и подарки в машину и поехали к Карин. В доме было тихо, стояла огромная нарядная елка, но не было никаких гостей, не было веселья, не было стола, не было музыки. Все были в обычной домашней одежде.

Мы с Роми сложили под елку свои подарки, которые Роми старательно завернула в нарядную оберточную бумагу. Все просто сидели на диване и ничего не происходило. Потом они стали открывать подарки, для нас подарков не было. Только какая-то чудовищная детская сумочка для Роми, которую купила Жоара. А мы купили весьма стоящие подарки всем.

Карин и Мика включили какую-то музыку на ютьюбе, и все стали играть в музыкальные стулья и в лимбо. Было весьма тоскливо. Потом стали играть в какую-то игру типа «Замри», и Карин, оказавшись рядом со мной, сверлила меня каким-то странным, нездоровым взглядом, от которого мне делалось не по себе. Ее дом был очень уютным, но в нем всегда была напряженная атмосфера. В какой-то момент я всегда обнаруживала, что сижу, сжавшись в комок, и как будто стараюсь занять как можно меньше места. Мне не хотелось двигаться, не хотелось ничего говорить и уж точно не хотелось играть в дурацкие пионерские игры. Но я все делала – играла, пыталась улыбаться. В Новый год мне уже было немного легче оттого, что Жоффруа завтра уедет. Мы поели то, что я принесла, ровно в полночь подняли бокалы и все – нам с Роми нужно было отправляться домой. Роми помнила, какие веселые вечеринки мы устраивали на Новый год в Рамат-Гане, и была очень разочарована.

– Это нечестно, мама, что мы им купили такие красивые подарки, а они нам – совсем ничего.

– Не страшно, зайчик.

Честно говоря, я тоже удивилась. Причем никто не сказал чего-то вроде:

– Ой, а мы вам ничего не приготовили, так неудобно.

Нет, все деловито открывали наши подарки, как будто это нормально. Получалось, что мы принесли подати, а не обменялись подарками.

Когда мы вернулись, Жоффруа уже давно был в кровати. Я не могла спать. Я все думала, что я полная идиотка. А вдруг он настоящий преступник, вдруг он сидел в тюрьме? Я поняла, что боюсь его, что не знаю, что за существо рядом со мной, что оно разговаривает как местная гопота, что в глазах его тупая злость и ярость, что оно, возможно, опасно. Я стала с ужасом искать его в гугле, боясь найти какое-нибудь заведенное дело. Но зря, конечно, такой мелкий шакал не будет нигде светиться.

Наутро я отправилась на работу, Роми осталась с Жоффруа, потому что школа еще не началась. Мы договорились, что он поедет в Бордо, а потом поживет у Гая. Я приехала на работу и поняла, что не могу работать и очень волнуюсь, что оставила с ним Роми. Я извинилась и поехала домой.

По дороге домой я позвонила Гаю. Мы долго говорили, Гай уверял, что Жоффруа очень меня любит. Я объяснила ему, что происходит на самом деле, как он бесконечно пытается затравить моего ребенка, я сказала ему, что очень благодарна за то, что он приютит у себя Жоффруа на несколько дней.

– А ты сегодня из дома работаешь? Я иду домой и слегка боюсь, – спросила я.

– Я из офиса сегодня, ты давай, не перегибай, но звони мне, если что.

– Окей. Значит, сегодня он поедет в Бордо, а потом вернется и поживет у тебя?

– Да, он мне очень помог, когда я валялся и не мог двинуться, так что я без проблем его приму. Давай, держись там.

Мы попрощались. Я не знаю, верны ли мои инстинкты, но я нутром чувствовала страх. Когда я пришла домой и с Роми все было в порядке, я немного успокоилась. Жоффруа собирал шмотки. Злоба прочитывалась в каждом его движении.

Следующее утро было серым и очень холодным. Я, как всегда, встала рано и отвела Роми в школу, но по дороге на вокзал поняла, что мне неспокойно и я хочу видеть, как он собирается и уезжает. И я вернулась домой. Да, вот до такой степени я не доверяла человеку, за которого меня угораздило выйти замуж. Я села работать. Дом наш, без окон в гостиной, с серым, ободранным, оставленным Карин обеденным столом, с белесым затянутым небом в окошках, вырезанных в крыше, не был уютным, ничто вокруг не было ни мило, ни красиво. Я считала секунды, чтобы он уже поскорее ушел. Я с трудом заставляла себя обменяться несколькими словами с ним.

Наконец он был одет и собран. Вид у него был обиженный и жалкий.

– Ну пока… – сказал он.

– Пока, – выдавила я из себя и попыталась посмотреть ободряюще.

Он вышел из дома, и я выдохнула. Я стала звонить родителям, которые были осведомлены о том, что происходит. Мама с папой уселись перед экраном:

– Ну что там у тебя? Ты вся серая!

– Ну все, я его выпроводила.

– И ладно, что ты такая расстроенная?

– Да я не расстроенная, просто все это было нелегко.

– Ну, Юля, что ты хочешь, – завелась мама, – вечно ты влезешь в какую-то халэпу!

Так мама называет неприятности, в которых человек сам виноват, уж не знаю, из идиша это или нет.

– Мама, это не то, что мне нужно сейчас услышать.

– А что я могу еще тебе сказать?

– На самом деле много чего, ну да ладно.

– А кроме Роми ему еще что-то не нравилось? – спросил папа.

– А этого недостаточно?! – вскинулись мы с мамой.

– Ты не расстраивайся, главное, работай хорошо, честно, старайся. Работа – это главное, – сказала мама.

И я пошла честно работать, хотя сосредоточиться было очень тяжело. Вечером нас позвал в гости Гай, он с детьми устраивал сауну. У него было большое джакузи, и можно было всем вместе париться. Это было здорово и весело. У Гая в доме было намного легче и веселее, чем у Карин. Дети смеялись, мы с Роми не чувствовали, что надо ходить по струнке, и могли разговаривать не только полушепотом и смеяться тоже. Я вдруг почувствовала, как соскучилась по израильтянам и по ивриту.

Когда мы вернулись домой, к нам зашла Карин. Она решила вымыть посуду.

– Да что ты? Не надо. Зачем? – сказала я.

– Я хочу что-то сделать для тебя.

– Спасибо.

– Вы были у Гая?

– Да, было очень мило. Он очень добр к нам.

Она взглянула на меня, как будто метнула молнию:

– Не ходи туда, он психопат!

Она имела в виду не просто поход в гости, а чтобы я не вздумала встречаться с Гаем.

– Не волнуйся, это все просто по-дружески.

Карин ушла домой. Мы с Роми хотели насладиться наконец нашей свободой. Но мне без перерыва звонили подружки из Израиля. О состоянии дел я более или менее сообщала в закрытой группе подруг на фейсбуке. Наверное, это неправильно – посвящать такое количество людей в свои дела, но мне это было нужно. Да и какая разница?

Следующим вечером Гаэль позвала нас на ужин. Это тоже было приятно. Ко мне как будто возвращалась жизнь. Я уже представляла, как живу в Буасси без Жоффруа, как общаюсь с Гаем, Гаэль и Карин и как мне будет хорошо и спокойно.

Утром Жоффруа позвонил мне и стал спрашивать, что я решила. Я сказала, что решила разойтись с ним.

– Тогда я должен немедленно подать на развод, – заявил он, – к тебе могут прийти из префектуры и проверить. Увидят, что мы с тобой вместе не живем, и обвинят нас в фиктивном браке. Тебя-то просто выставят из страны, а меня могут посадить в тюрьму.

– Не неси чепухи, хочешь – иди подавай на развод.

– Конечно, найди себе другого лоха, чтобы его использовать!

– Ты вообще уже охренел? Пока.

– Так все? Ты меня бросаешь?

– Ты сделал все возможное для этого. Мне лучше без тебя.

Он трагически молчал в трубку, и мне надоело. Обычно, если приходится расставаться по моей инициативе, мне всегда жалко человека, больно за него, но в этом случае я была совершенно спокойна и хладнокровна. Я отключила телефон и спокойно продолжила свой путь на работу.

Но уже через день Жоффруа позвонил и сказал, что возвращается в Буасси, потому что в Бордо ему негде ночевать. Я позвонила Гаю и переспросила, можно ли, чтобы Жоффруа пожил у него неделю. Он подтвердил, что согласен.

От мысли, что Жоффруа опять заявится, меня начинало трясти. Я начала бояться выйти на улицу с собакой, отвести ребенка в школу. Это было какое-то инстинктивное животное чувство. Он никогда не угрожал мне, не бил, не толкал, но я чувствовала, что этот человек опасен для меня, я даже не могу объяснить почему. Возможно, из-за того, что я видела в его глазах, возможно потому, что я поняла, что это не обычный человек, который живет по привычным человеческим законам. Он жил за мой счет, грабил меня – женщину, которая одна растит ребенка. А когда, как ему показалось, я стала беспомощной и осталась одна, он решил, что может еще и сломать меня. Возможно, он пытался это сделать, понимая, что кормушка долго работать не будет и единственный способ помешать мне сбросить ярмо – это запугать меня и сломать мою волю.

Так или иначе, но мне было страшно. Мне позвонила сестра. Моя сестра – социальный работник, она долгое время руководила центром помощи пострадавшим от семейного насилия. У нее была возможность понаблюдать нашу семейную жизнь изнутри, когда приехала на несколько дней навестить нас в октябре. Женя сказала:

– Когда отведешь Роми в школу, предупреди учителей, что Жоффруа не имеет права забирать ее, и Роми скажи, чтобы она не шла к нему, если увидит его на улице. Ты меня хорошо поняла? Это очень важно.

Я перепугалась еще больше, не могла спать. За окном был серый лед, меня трясло. Было чувство, что я одна с ребенком в темном оледеневшем мире, а под окнами может бродить хищный зверь, и мне было очень страшно. Я не знала, что мне сделать, чтобы почувствовать себя хоть немного лучше. И вдруг меня осенило. Я решила поехать на эту неделю к своим в Израиль – таким образом, я смогу не трястись от страха всю неделю. Я кинулась искать билеты, они оказались недорогими. Как только я это решила, я успокоилась и заснула. На работе я спросила Карин, могу ли я поработать неделю из Израиля. Она пошла посоветоваться с начальством и вскоре дала мне положительный ответ. Я немедленно заказала билеты. Мне немного полегчало. Я позвонила родителям и сказала, что приеду через два дня. Мама, конечно, начала голосить: а как же работа? Денег ведь жалко! Но для меня это был вопрос выживания. Я понимала, что в этом ледяном одиночестве и страхе я больше не смогу просуществовать ни секунды.

Все вроде налаживалось, но тут Карин ни с того ни с сего наорала на меня при Лоранс. Она послала нам какой-то мейл с организационным вопросом, но так как никто, видимо, не понял, что именно она имеет в виду, ей не ответили. Мы с Лоранс сидели за соседними столами, а Карин за столом через перегородку от нас.

– Мне так никто и не ответил на мой мейл, вы что думаете?

– Я правильно понимаю, что говорится о еженедельном докладе об имеющихся новых багах? – спросила я Лоранс.

– Ну да, я тоже так поняла, – ответила мне Лоранс.

– Мы можем назначить еженедельную встречу с ведущими инженерами по этому поводу, – предложила я.

Вдруг Карин вскочила с места и заорала:

– Боже, Юля, это кошмар какой-то! Да ты ничего ни в чем не понимаешь! Просто ужас!

Лоранс тихонько спустилась под стол. Меня затрясло от унижения и гнева. Карин выскочила из комнаты.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила я Лоранс.

– Это было совсем несправедливо, – сказала она – но ей, наверное, слишком все это напряжно, вы слишком близки, общаетесь и дома, и на работе.

Это, кстати, был любимый речитатив Карин. Она все время повторяла, что ей слишком тяжело заниматься моими бесконечными делами. Хотя я ее ни о чем не просила и постоянно говорила ей, что мне совершенно ни в чем не нужна ее помощь, кроме работы. «Работа – это то, что мне нужно, со всем остальным я справлюсь сама», – говорила я ей. Но каждый раз она зачем-то назначала мне время приема у врача, стоило мне просто попросить порекомендовать врача, а по работе, где мне было чему учиться, – ни слова. Теперь было ясно, что она и Лоранс жалуется, что я достаю ее и нагружаю своими проблемами.

– У нас нет никаких таких личных дел, я живу довольно далеко, и вовсе не вижусь с ней после работы, и ни о чем не прошу. Ну да ладно, забудь.

Так как подобные выходки со стороны Карин бывали и раньше, я решила начать как-то защищаться. Я написала ей в скайп:

– Послушай, я очень тебя люблю, но я не могу допустить, чтобы на меня орали. Я очень плохо себя от этого чувствую.

В ответ посыпалось:

– Ну так иди ищи себе другую работу! У меня тоже есть границы. Ты все время ничего не понимаешь.

– Ты могла просто повторить то же самое по-английски.

– Ты английский знаешь ничуть не лучше, скажешь нет?

Мне стало жаль, что я не умею плакать, настолько никчемной, зависимой и жалкой я себя ощутила. Я чувствовала себя как человек, который, весь израненный, попросил убежища, а ему дали еще и ногой под дых.

В конце рабочего дня, когда я уже собиралась выходить, Карин окликнула меня.

– Пойдем покурим.

– Ок.

– Слушай, я просто тоже за тебя переживаю, мне тяжело оттого, что это все с тобой происходит.

– Ты не хочешь со мной работать?

– Да нет. Я тебя никогда не уволю. Ты меня не знаешь, что ли?

– Ну если тебе так тяжело со мной работать…

– Послушай, я клянусь тебе головой своей матери, что никогда не уволю тебя с работы и не выгоню из своего дома, ты слышишь?

– Ок, спасибо за эти слова.

И я отправилась домой собирать чемоданы и организовывать отъезд. По дороге домой я брела на вокзал по красивой улице, мимо нарядных витрин, было очень холодно. Я видела сидевших под магазином бомжей, и меня неприятно царапнула мысль, что Жоффруа скоро может оказаться в их числе. Из поезда я позвонила Гаю и рассказала, что уезжаю в Израиль. Мы договорились, что он придет вместе с Жоффруа и они заберут его вещи.

Я встретила Роми из школы и рассказала ей, что мы едем в Израиль, она очень обрадовалась. Я договорилась с Гаэль, что она поживет у меня и посмотрит за животными, Жоара погуляет с Мишкой.

Через какое-то время Гай и Жоффруа зашли за вещами. У меня было такое ощущение, что Гай – социальный работник, который привел своего подопечного. Я, конечно, никогда не видела социальных работников, кроме своей сестры, и не была в такой ситуации, но мне представлялось это именно так. Кто-то добрый, терпеливый и сильный приходит в семью кретинов, какой в этом случае была моя, и следит, чтобы не случилось драки или еще какого-нибудь безобразия.

Жоффруа выглядел жалким, очень худым, бледным, заросшим, но никаких чувств, кроме отвращения и стыда, у меня не вызывал. Он с несчастным видом ходил и собирал свои шмотки в целлофановые мешки. Роми подавала ему его вещи, дружелюбно говоря: «Вот это твое и это». Я тоже взяла мешки и быстро и споро сложила в них его барахло. Мы с Роми держались приветливо и по-дружески, но было ясно, что он уже не часть нашей семьи.

Почти до утра я прибиралась в квартире, чтобы Гаэль не было противно у нас.

Визит домой

Рано утром мы встали, организованно собрались, без опоздания приехали в аэропорт. Мы вовремя прошли все контроли безопасности и паспортов, единственное, что меня смущало, так это то, что на посадочном билете не было указано ни точное время посадки, ни места. Я никогда раньше не летала лоукостами и не знала, как это работает. Мы бегали по магазинчикам дьютифри и пытались купить всем близким хотя бы маленькие подарки. Потом мы решили купить бутербродов, моя мама напугала меня, что в лоукостах не дают еды, а лететь пять часов. В киоске с бутербродами была совсем небольшая очередь, то есть за секунду до нас подошла дама. Наш полет уже объявили в громкоговорителе, я спросила даму, не уступит ли она нам очередь. Дама надменно подняла бровь и сказала, что она была раньше и все торопятся.

Я, конечно, слегка напрягалась, пока даме наливали кофе и вежливо с ней общались, но я не волновалась. В юности я работала в аэропорту и знала, что раз уж ты прошел контроль безопасности, то самолет без тебя не улетит. Такой закон. Я сама делала эти объявления на разных языках по сто раз, пока все охотники до удешевленной парфюмерии и сигарет не собирались наконец-то в самолете. А тут так ненастойчиво, негромко разок пробормотали, и все.

Мы схватили бутерброды и весело побежали на посадку, но возле выхода не было ни одного человека. Стюарды, однако, были на месте. Извиняясь, я подошла к стойке и вручила стюардессе наши посадочные билеты.

– Pardon, madame, – сказала мне стюардесса, – но посадка уже закончилась.

– Что значит закончилась? Вот же самолет внизу!

– Но двери уже закрыты.

– Да вы серьезно, что ли?! Ну так откройте!

– Это невозможно.

– Да как это невозможно?! Вы что, конечно, возможно! – вопила я.

Но все было бесполезно. Там, где в Израиле пошли бы навстречу, тут стояли горой, будь то обед чуть позже, чем подают в ресторане, или посадка на самолет. И моя маленькая дочка, заливающаяся слезами, не могла никого растрогать. А может, и правила изменились, а я была не в курсе. Когда я была студенткой и работала в аэропорту, не существовало «лоукостов». Я медленно сползла по стенке на идеально чистый блестящий пол.

Нас вернули в аэропорт, я поменяла билет на следующий день. Пришлось, конечно, позвонить своим и объяснить, в чем дело. Мама предложила мне оплатить разницу. Потом я позвонила Сандрин, чтобы предупредить о том, что мы приедем завтра.

– Послушай, не надо ехать домой, переночуйте в гостинице при аэропорте. Я заплачу, – сказала мне Сандрин.

Так мы и сделали. Роми мгновенно успокоилась и ста ла воспринимать происходящее как приключение. Когда мы зашли в маленький, безликий, лишенный какого-либо уюта гостиничный номер, Роми обрадовалась:

– А я ведь впервые в гостинице. Мне нравится наша квартирка, а тебе, мама?

– Ну обычный гостиничный номер, но я тоже считаю, что он отличный.

Нам предстояло провести здесь остаток дня, а в шесть часов утра вылететь наконец в Тель-Авив. Мы съели наконец свои самые дорогие на свете бутерброды, потом решили устроить марафон сериала «Друзья». После того как мы поели, нам стало веселей. Роми попросила включить свои любимые песни на ютьюбе. В моде у детей, кажется, были Майли Сайрус и Сиа. Мы включили веселую музыку, и Роми стала меня уговаривать потанцевать. Она стала прыгать на кровати, я хотела ей запретить, как всегда, но потом подумала, что это ведь гостиничная кровать, так что плевать. В результате мы обе прыгали на кровати под музыку, и, впервые за долгие месяцы, нам было очень весело. Ромины глаза загорелись сумасшедшим веселым огоньком, она высунула язык, как это делала всегда, когда была очень возбуждена или сосредоточена. Она весело хохотала, и я тоже. Оказалось, что прыгать на пружинистой кровати под веселую музыку – это здорово и полезно.

Вечером мы поужинали в гостиничном ресторане и чувствовали себя просто отлично. Я даже благодарна судьбе за то, что она нас заперла вдвоем в этом номере и мы смогли понять, что очень любим друг друга, что мы есть друг у друга и что жить весело. На следующий день мы без приключений добрались до Тель-Авива. С тех пор как я уехала во Францию, прошло полгода. Я не планировала возвращаться так рано, я хотела приехать в апреле и даже билеты заказала. Выйдя из самолета в аэропорту Бен-Гурион, я не испытала каких-то необычных чувств – наверное, я просто не успела соскучиться. Мама и папа приехали меня встречать. Мама всплакнула, обнимая нас. Они ужаснулись тому, как я исхудала, и потащили меня кормить домой.

Под вечер мы поехали в парк Леуми встретиться с Дафной и Сиван. Мы сидели в том самом кафе, где завтракали перед отъездом во Францию.

Дафне жилось тяжело, она переехала в мошав – израильскую деревню, чтобы быть поближе к семье друзей, но там она оказалась совсем одна. С мужчинами не получалось ничего, даже случайных романов. Местные жители держались подальше от нее и ее дочки, денег все время не хватало, если Дафна не хотела брать их у родителей. Ей все меньше было понятно, зачем она торчит одна с ребенком в Израиле. Казалось, что вернуться в Чили к родным вполне логично. Я рассказала, что произошло с Жоффруа, я и так иногда говорила с ней из Франции.

– Ты могла себе такое представить?

– Да, легко.

– Да ладно, ты разве не думала, что он хороший парень?

– Нет, мне всегда было ясно, что он гнилой, просто не хотелось тебе говорить.

– Почему?

– Ты бы все равно не поверила.

Все больше людей вдруг стали говорить мне о Жоффруа то же самое… Нинель призналась, что с самого начала была в ужасе от этой связи и моего решения выйти за него замуж, потому что понимала, что он подонок и ничтожество. Оказывается, даже начальник Жоффруа, давний мамин коллега, звонил моим родителям, чтобы сказать, что Жоффруа дрянной человек, который никогда не будет работать, и очень жаль, что я доверилась ему и уехала с ним. Мне и без того было жутко стыдно за свою глупость и слепоту, за то, что я так сильно хотела быть счастливой. Это ужасно, когда вдруг выясняется, что все вокруг всё видели, а только я ничего не понимала. Похоже на сон, когда обнаруживаешь себя голой посреди площади.

Вечером мы собрались за столом, правда, моя сестра не пришла.

– Ну что ты хочешь, она очень занята, – тут же бросилась на ее защиту мама, хотя я вовсе не нападала и не предъявляла претензий. Зато родители не могли удержаться от того, чтобы упрекнуть меня за пропущенный самолет, как будто я в жизни только и делала, что опаздывала на самолеты. Впрочем, в нашей семье не упрекают, у нас подкалывают. Считается, что все должны уметь смеяться над собой. Мама, правда, не должна. Но смеяться над собой – это, конечно, дело хорошее, только когда это ты над собой смеешься, а не другие над тобой. На сто пятьдесят восьмой раз я сказала:

– Мама, ты очень любишь рассказывать, как забыла меня в коляске на тридцатиградусном морозе. И ты считаешь меня безответственной, потому что я пропустила самолет и потеряла двести евро?

Мама не ожидала такого поворота беседы и растерялась. После этого мы больше не конфликтовали. Мы сидели за столом, пили чай с привезенным мной шоколадом, было хорошо и хоть чуть-чуть спокойно.

Ночью Жоффруа начал писать мне жалобные эсэмэски о том, как мы с Роми составляем его жизнь, как он устал плакать и все в таком духе. Я снова начала впадать в паническое состояние, от которого почти избавилась за последние дни, и не стала отвечать Жоффруа. Утром мне позвонил Гай:

– Слушай, я в полном шоке: он вообще кто? Как он жил? У него ни профессии, ни малейшего направления, что и где искать. Такое впечатление, что он никогда сам не снимал квартиру, не оплачивал счета, он говорит как маленький ребенок. Чем он занимался раньше? Что-то мне кажется, что он так и жил за счет женщин от одной к другой.

– Я не знаю, Гай, – мне было стыдно так, что хотелось провалиться сквозь землю. – Я только хочу, чтобы он исчез из моей жизни как можно быстрее.

– Я дал ему свое резюме, и он пишет свое, используя этот формат, мы с ним просмотрели рекрутинговые сайты, и он уже умеет ими пользоваться. Буду следить за тем, как он продвигается в поиске работы. Я ни в коем случае не согласен, чтобы он курил траву в моем доме. Ему нельзя курить вообще. Думаю, что это ему совсем скрутило крышу. Я знаю, сам когда-то много курил. Кроме того, я тоже не могу его содержать и не могу допустить, чтобы он здесь жил, хотя выгнать его на улицу в мороз я тоже не могу.

– Я все понимаю и очень благодарна тебе за помощь. И еще мне жутко стыдно.

– Да ладно, стыдно должно быть ему, а не тебе.

– Но это же я, вроде нормальный человек, притащила такое к себе в дом, а теперь он еще и у тебя.

– Брось, не парься. Пока, я тебе еще позвоню.

Я села работать, ведь я не в отпуск приехала. Мне тут же начала писать в скайп Карин.

– Как дела? Что с Жоффруа?

– Ничего, он мне все время пишет, и это раздражает.

– Ты понимаешь, что выгнала его на улицу в мороз? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

– Он не на улице, и что ты предлагаешь?

– Чтобы ты не вешала свои проблемы на нас – на меня, на Гая.

– Я не могу подвергать свою и Ромину жизнь какой-либо опасности. Гай предложил помощь сам, и ему ничего не угрожает.

– А меня ты можешь подвергать опасности?

– Прости, но я не понимаю, при чем здесь вообще ты.

– Он же у Гая, а там бывают мои дети!

– Ты же понимаешь, что он точно не опасен для Гая и твоих детей, да и для меня это опасность только в плане морального издевательства, которое я больше не могу терпеть и моя дочь тоже.

– Все вокруг только об этом со мной и говорят. Жоара только и говорит, что о тебе.

– Ну так поговорите с Жоарой о чем-нибудь другом.

– Да мне вообще все это надоело. Все.

– Ты хочешь, чтобы я вернулась в Израиль, что ли?

– Да нет, но это так тяжело.

– Слушай, он исчезнет, и все будет спокойно.

– Я очень надеюсь.

– Я тоже.

Теперь надо было еще успокаивать Карин, непонятно по какой причине. Я работала до вечера, сидя в мамином кабинете, солнце заливало квартиру. Иногда солнце – это все же приятно.

Я вышла в магазин за продуктами и поразилась разнице. Даже по сравнению с Рамат-Ганом супермаркет в Ганей-Авив был отстойным, а по сравнению с французскими торговыми центрами – просто третий мир. Совсем скудный выбор жутковатых продуктов, многие из которых стояли на полу. Помнится, что этот супермаркет казался мне вполне шикарным, когда я здесь жила двадцать лет назад, а теперь на это было больно смотреть. И ведь совсем ничего не изменилось.

Вечером я поехала в Рамат-Ган и встретилась с девчонками. Мы сидели в каком-то ободранном баре, пили интересный новый коктейль, девчонок становилось все больше, и нам было очень весело. Мы обсуждали, кто с кем развелся, кто подсел на антидепрессанты, какие в городе сплетни. Было здорово вдруг побывать в компании друзей, говорить на своем языке, быть душой компании, не быть иностранкой. Мы здорово поддали, и я пошла ночевать к Ольке. Было так хорошо сидеть у подружки в гостях и впервые за долгое время чувствовать себя на равных. Никто не презирал меня на работе, ребята ко мне хорошо относились, но я не всегда понимала, о чем говорят, не могла шутить или смеяться вместе со всеми. Близко я общалась только с Карин, а с ней общение было совсем не на равных, и его уж точно нельзя было назвать дружеским. Домой поехала на такси. Светило яркое израильское солнце, от которого я уже отвыкла. Я вернулась к родителям и села за работу. Заодно написала Гаэль, узнать, как там животные.

– Я там не ночевала, – сказала мне Гаэль.

– Как же так? А как же Мишка? Она же там одна.

– Она лаяла прошлой ночью, мне мешало, так что мне неохота там ночевать.

Я расстроилась, написала Карин, чтобы узнать, могу ли я попросить Жоару пожить у меня, посмотреть за собакой и кошками. Мне было противно просить у нее разрешения, но я не могла допустить, чтобы животные остались там совсем одни.

– У тебя там грязно и воняет, твой дом отвратителен, – заявила мне Карин. – Жоаре ни к чему там быть и незачем возиться с твоей собакой.

– Пожалуйста… Собака не может быть там совсем одна, собаки – они не как коты, им нужен кто-нибудь.

– Ладно, ты можешь попросить Жоару ее выводить.

Через пару часов мне стал писать Жоффруа, он зашел в квартиру, чтобы что-то взять. Он решил сообщить мне, как ужасно мерзко со мной жить, какая я грязная свинья и как он счастлив наконец расстаться со мной. И что как только он устроится, он обязательно заберет Мишку от нас. Я ответила, что Мишку он никуда не заберет. У меня не было сомнений, что он и не собирался ее забирать, а если бы забрал, то она оставалась бы с ним до ближайшего вокзала, на котором он бы бросил ее.

Также он мне сообщил, что он едет в Бордо, ему не нравится у Гая, и там его уже ждут. Вечером мне позвонил Гай и спросил, куда подевался Жоффруа.

– Он уехал в Бордо.

– Что за фигня? Он что, дурак?

– Не знаю, пусть едет куда хочет.

– Нет проблем, я только хочу, чтобы было ясно, что я его не выгонял. На улице очень холодно, и завтра будет еще холоднее.

– Гай, что мы можем сделать? Видимо, ему не понравилось, что ты не разрешаешь курить траву. Брось.

– Да, я не согласен, я не собираюсь держать и содержать его здесь пожизненно, а только при условии, что я вижу прогресс в поиске работы и что он не обдалбывается с утра до вечера.

– Я с тобой совершенно согласна, ты прав, не заморачивайся.

– Блин, идиот какой-то. Не люблю я эти мутные игры.

– Гай, он – не нормальный человек, как ты и я, мы не можем знать, что происходит в голове у таких людей.

– Ладно, фиг с ним. Как ты там?

– Я в порядке, насколько это возможно.

– Ну и хорошо, держись, увидимся.

– Да, спасибо тебе за все. Пока.

Вечер я провела со своим бывшим мужем. Мы обсуждали все, что случилось. Он был знаком с Жоффруа, насколько можно быть знакомым с человеком, который не говорит ни на одном известном тебе языке. В момент, когда Дима услышал, как Жоффруа относился к Роми, он сказал, что тут даже обсуждать нечего и его надо, конечно, выгнать нафиг.

После этого я была у своей сестры, мы долго обсуждали ситуацию, и я призналась, что отношения с Карин ненамного лучше. Я описала ей наше общение, и сестра сказала:

– Да, это мерзко, на самом деле. Попытайся держаться от нее подальше. Не ссорься, просто постарайся не напрягать своими проблемами и не делиться с ней. Может, ее это все напрягает.

Пока мы разговаривали, Жоффруа стал писать, что он извиняется за свои слова и на самом деле без нас с Роми он никто. В этом я была с ним совершенно согласна. Я не отвечала на сообщения, и тогда он стал звонить. Я ответила, несмотря на то, что мне совсем не хотелось с ним разговаривать. Он рыдал в трубку. Оказалось, что ему негде ночевать, и он остался на улице.

Я не чувствовала жалости и вообще ничего, кроме отвращения и недоумения. Ночью я не могла спать. Поездка в Израиль не помогла мне успокоиться, я была в таком же постоянном стрессе и не могла спать так же, как дома, но все же среди своих было легче.

Следующим вечером я встретилась со своей подругой Настей. Несколько лет назад в Настиной жизни случилась жуткая история – ее парень оказался психически нездоровым и очень любил наркотики и драмы. Когда Насте все это надоело и она предложила расстаться, парень начал преследовать ее. Настя не воспринимала эту ситуацию всерьез – не пряталась от него и не меняла квартиру, она была уверена в том, что рано или поздно он угомонится и отстанет от нее. Но вышло иначе: однажды он под каким-то предлогом зазвал ее к себе, а когда Настя зашла в его квартиру, то увидела его висящим на проводе под потолком. Настя долго не могла прийти в себя после всего этого, и с тех пор у нее на запястье татуировка с его именем.

Мы обсуждали мою нынешнюю жизнь, и Настя спросила, не хочу ли я быстро сменить квартиру, так, чтобы он нас не нашел. Я сказала, что это практически невозможно и что я не думаю, что настолько все страшно. Во время нашей беседы Жоффруа снова стал звонить. Он звучал довольно вменяемо.

– Я тут получил очень хорошее предложение о работе, и есть шанс, что меня туда примут, но только я не могу ночевать на улице все это время. Я очень хочу попасть на интервью. Можно мне вернуться домой? Я поживу у тебя до первой зарплаты и уеду, если меня туда примут, а если нет – уеду в Бордо. Я не буду мешать тебе и Роми. Пожалуйста.

Затем мне позвонил Гай и сказал, что Жоффруа снова просится к нему пожить.

– Смотри, если он там останется, есть шанс, что ты от него избавишься, потому что у него просто не будет денег сюда доехать, да и ему здесь нечего делать. Его дочки в Бордо. Но с другой стороны, если он останется на улице, он уже не выкарабкается. Работа, которую ему предлагают, находится очень далеко отсюда, так что он все равно уедет.

– Так это предложение о работе реальное? Не выдумка?

– Да нет, он мне переслал его по мейлу, выглядит и правда неплохо.

Я сказала, что подумаю и перезвоню. Тем временем Жоффруа переслал мне приглашение на собеседование в фирму. Искали техника в исследовательскую компанию, которая сотрудничала с самой крупной электрокомпанией во Франции. На секунду надежда на то, что мы сможем жить как нормальные люди снова затеплилась, но Настя выразительно посмотрела на меня. Не выдержав ее взгляда, я стала рассматривать происходящее вокруг… Мы сидели в кафешке в самом сердце Тель-Авива. Снять квартиру где-то неподалеку стоило бешеных денег. Вокруг сновали толпы молодых людей, они собирались стайками возле баров, шумели и веселились. Но какая же это помойка! Сидя на симпатичном балкончике за бокалами вина, мы упирались чуть ли не лбами в полуразрушенную измалеванную уродливыми граффити стену, асфальт был весь побит. Рядом торчала какая-то страшная бензоколонка. Все выглядело как после бомбежки. Совсем неподалеку находился более симпатичный район Керем Атейманим, его маленькие улочки и домики были похожи на европейские, во всяком случае, так могло показаться, если очень долго не бывать в Европе. Но Керем Атейманим – это всего несколько улиц, а основной фон – помойка.

– Решать тебе, – сказала Настя, – но я бы не пускала его домой, а смылась бы подальше. Я всю жизнь жалею, что не убралась подальше тогда и мне пришлось пережить все это.

– Я понимаю, но мне совсем никак не переехать. У меня же ребенок.

– Тем более.

На этом мы попрощались.

Мне было хорошо с друзьями и семьей, хотя я чувствовала себя как человек, вышедший из больницы, не совсем вменяемый и адекватный. Все вокруг относились ко мне тоже как к немного больной. Даже мама стала мягкой и доброй и почти не отпускала колкостей.

Я не могла решить, что мне делать. Мне было ясно, что возвращение Жоффруа к Гаю проблемы не решит. Я чувствовала вину и стыд за то, что притащила это отребье к своим друзьям, а теперь оно еще и будет доставать Гая у него дома. К тому же Гай совсем не заслуживал участи того, кому придется выставить на улицу человека в мороз. Ведь я и сама не могла решиться обречь Жоффруа на жизнь бомжа, каким бы он ни был дерьмом, тем более в такую погоду. Я позвонила Жоффруа и сказала, что он может вернуться домой на время.

– Спасибо, спасибо, ты очень добрая, – зачастил он униженно, точно так, как это делают попрошайки на улице, если дать им монетку. Меня чуть не стошнило.

Последнюю ночь в Израиле мы с Роми провели у Нинель. Ее просторная, экстравагантно и со вкусом обставленная квартира находилась на семнадцатом этаже новой высотки в Рамат-Гане. Нинель было очень непросто сохранить эту квартиру в личной собственности – пришлось преодолевать превратности судьбы вроде идиота мужа, который наделал долгов у нее за спиной, хлипких работ, ненадежных любовников. Мы сидели на балконе, пили чай, курили, девчонки играли в комнате Лин. Я даже не могла делиться впечатлениями от Франции и новой работы. Они у меня были, но все затмевала одна мысль: «Что же мне делать? Как мне избавиться от Жоффруа?»

– Понимаешь, – говорила я Нинель, – я не смогу там спать, я не могу жить с ним в одном доме.

– Я прекрасно понимаю, – отвечала она, закуривая тоненькую ментоловую сигарету.

Мы улеглись спать в одной кровати и решили перед сном посмотреть какое-нибудь кино, но никак не могли его выбрать, потому что любые сцены отношений или семейной жизни вызывали у меня буквально физическую тошноту.

Наутро мы с Роми вернулись к моим родителям, пора было улетать. Карин накануне писала мне, что предлагает нам с Роми пожить у нее, пока Жоффруа не съедет. Такой вариант меня абсолютно не устраивал по нескольким причинам. Во-первых, мне только еще не хватало для полного унижения жить у Карин, мало мне было ее пинков и колкостей на работе. Во-вторых, это получалось совсем как в сказке про Лису и Зайца, которая выгоняет Зайца из его же дома, где он ее приютил. И не существовало никакого конкретного срока, когда именно Жоффруа собирался съехать. Я позвонила Карин:

– Я только что была у вас и говорила с Жоффруа, он совершенно нормальный, очень грустный, но совершенно вменяемый. Я думаю, ты преувеличиваешь. Просто вы расстаетесь, и ему тяжелее, чем тебе. Так всегда бывает, когда расходишься с парнем, невольно стараешься его демонизировать, чтобы не было сомнений. Я так делаю с Гаем.

– Ладно, я вернусь и разберусь с ним.

– Ну да, вам нужно расстаться, но надо это сделать цивилизованно, чтобы никто не замерз на улице.

Мне было ясно, что деваться некуда и мне придется с ним пожить еще какое-то время. Я позвонила ему и сказала, что он может у меня остаться пока. Голос у него был совершенно такой, как когда-то, спокойный и добрый.

Мы собрались и поехали в аэропорт. Нас провожали родители. По дороге со мной случилась загадочная вещь. Я почему-то почувствовала невероятную жалость и нежность к Жоффруа, как будто тот человек, каким он был в Израиле, вернулся, а я по нему скучала. Не могу никак объяснить это, но, возможно, это какие-то защитные реакции психики. Раз у меня не было вариантов избавиться от него немедленно, то мозг решил включить какие-то теплые чувства к нему. Я уже не могла испытывать никаких иллюзий на его счет. Я виделась со своим психологом, и она мне объяснила, что он такое. Она сказала: «Это человек, который ведет образ жизни домашнего животного, он не может и не хочет жить своими силами. Таких мужчин держат обычно при себе состоятельные женщины постарше». Я спросила, почему он стал так стервозиться. Мне объяснили, что денег маловато, от него ждут каких-то действий, которые в его планы не входили, и вообще понятно – где сядешь, там и слезешь.

И несмотря на все это, я простила его, хотя у меня никто и не просил прощения, и уже в аэропорту снова надела обручальное кольцо.

Нинель говорила мне в трубку:

– Он никогда не сделает тебя счастливой, поверь мне. Это просто какой-то морок.

Я понимала все, что она говорит, но чувствовала иначе.

В самолете Роми много плакала, ей было тяжело расставаться с родными, и даже то, что ей разрешили посидеть в кабине пилота, ее не утешило. Было больно за нее.

Примирение

Жоффруа вышел нас встречать, помог донести чемоданы. Лицо у него было совсем такое, как раньше. Это был совсем не тот человек, с которым я прожила последние несколько месяцев, а тот, с которым я стала жить в Израиле и за которого вышла замуж. Разумеется, мы помирились. Точнее – договорились, что мы пробуем прожить вместе еще три месяца, но если мне не понравится, он съедет раньше.

На следующее утро я позвонила Гаю и сказала, что Жоффруа стал таким, каким был раньше. Гай очень удивился.

– Возможно, ночь на улице вправила ему мозги, а может, травы не было все это время. Это все марихуана, я тебе говорю.

Потом без звонка и без предупреждения к нам вдруг пришла Жоара. Она уселась за стол, налила себе кофе и непонятно к чему начала рассказывать, как плохо жили Карин и Гай. Отрицательным персонажем все время выходил Гай. Он никогда пальцем не пошевелил по дому, не делал вообще ничего. У него не было достаточной чувствительности к детям, он всегда был слишком строгим. Когда у них родилась вторая дочь, Лия, никто из родителей не хотел ею заниматься, оба продолжали любить только старшую девочку. А однажды Гай так сильно ударил трехлетнюю Лию, что у нее три дня оставался на лице след от его руки. В другой раз Карин пришла к Жоаре и показала синяки на руке, она сказала, что Гай избил ее каской от мотоцикла прямо при детях.

Я была в шоке, тем более, что история с каской мне что-то напоминала. Я помню, что Карин писала мне в скайпе, когда они еще жили в Париже, что по дороге с работы они с Гаем ужасно поругались. Они ехали домой на скутере, и Карин схватила каску и стала ею лупить по стене дома.

Потом Жоара совсем разошлась: говорила, как равнодушно Гай относился к детям, после того, как они с Карин разошлись. Как не считался с их надобностями, как слишком быстро привел в дом другую женщину и стал ее с ними знакомить. Я не отвечала ни слова, да, видимо, и не нужно было.

Первое время Жоффруа действительно вел себя как когда-то – он весело играл с Роми, когда мы всей семьей ездили в супермаркет за покупками, вместо того, чтобы орать на нее и пыхтеть. Но я чувствовала фальшь во всем. Карин очень переживала, что мы живем в квартире, записанной на ее имя. Испытательный срок на работе закончился, и я получила право снять квартиру на свое имя. Карин договорилась со своим приятелем Пьером, очень славным парнем, о том, что он сдаст нам свою квартиру, когда его бывшая жена найдет себе другое жилище в соседнем городе и съедет. И вот свершилось: Пьер позвал нас посмотреть квартиру.

Квартира эта располагалась в нашем же дворе, так что переезжать было недалеко. Карин говорила, что она намного больше и лучше уже хотя бы тем, что в гостиной есть окна. Но, побывав там, я была разочарована. В квартире было холодно, в ней не было ни капли уюта, все стены грязные, а на полу в гостиной – осточертевшая еще в Израиле керамическая плитка вместо паркета. Однако хуже всего был санузел – крошечная комнатка под крышей, где легко можно было удариться головой о потолок. И вообще квартира напоминала какую-то ночлежку бомжей. Мне было совершенно непонятно, как там могла жить женщина с двумя детьми. Но квартира действительно была почти в два раза просторней нашей, и с тремя кошками и большой собакой в ней было бы удобнее, к тому же там было на одну комнату больше, и мы могли бы свободно принимать гостей, которые, я надеялась, приедут из Израиля. Мы решили переезжать. Договорились с Пьером, что он не возьмет с нас плату за месяц, а мы за это отремонтируем квартиру.

Жоффруа по-прежнему не работал, но теперь он периодически ходил на собеседования. Собеседования в той самой компании, в которую он так хотел попасть, проходили хорошо, и его звали на следующие. Надежда была, а сам Жоффруа и вовсе был уверен, что дело в шляпе. Мы вроде бы снова неплохо жили, но я чувствовала, что это ненадолго.

В одну из пятниц мы ехали с Карин домой вместе и договорились, что в субботу я отвезу Лию и Роми на каток, а вечером мы придем к ним ужинать. Утром я заметила, что одна из моих кошек, старушка Шуба, хромает и жалобно мяукает, когда ей нужно ходить. Я позвонила ветеринару, прием был только в то самое время, когда нужно было вести девочек на каток. Я попросила Жоффруа побыть с ними на катке, пока я схожу с кошкой к ветеринару, а я заберу их, когда буду ехать домой.

Так мы и сделали, я запихнула Шубу в переноску, мы сели в машину, забрали Лию, и я нашла в Вейз каток. Я высадила их около катка, спросив Лию, точно ли каток здесь, Лия кивнула. И мы с Шубой отправились к ветеринару. Когда я заходила к врачу, мне позвонила Карин.

– Блин, что ты натворила?!

– Что случилось?

– Ты их привезла на каток, который давно закрыли, новый каток совсем в другом месте. Твой Жоффруа забыл дома телефон, и Лия мне позвонила из какого-то магазина.

Кошка тем временем начала вырываться, ветеринар выразительно на меня смотрел.

– Я не могу сейчас говорить, я могу за ними вернуться через полчаса.

Она бросила трубку. Шубу осмотрели, выдали лекарство. Я села в машину и написала Карин, чтобы узнать, что происходит.

«Мика уже съездил и отвез их куда надо», – ответила она. «Я сожалею, что так получилось, Вейз направил меня туда, я же не знаю, какой каток новый, а какой старый», – извинилась я. «Как же ты меня достала, – разъярилась Карин. Дальше последовало: – Надо уже прекратить спихивать на Вейз постоянно свою вину. Жоффруа отвез Жоару не в тот аэропорт, ты бросила детей черт знает где, и всегда у вас Вейз виноват».

У меня застучало в висках, я понимала, что терпение мое заканчивается и сейчас я пошлю ее на хуй. Но я сделала несколько глубоких вдохов и спросила, надо ли их забирать прямо сейчас. Договорились, что через два часа. Я вернулась домой, выпустила кошку, выкурила несколько сигарет подряд и поняла, что в гости к Карин я сегодня точно не пойду. Я разыскала новый каток и поехала за девочками и Жоффруа. Когда я приехала за ними, Роми с Лией весело катались. Я рассказала эту историю Жоффруа. Потом пришлось сказать девочкам, что вечером мы не придем. Гаэль с детьми тоже были приглашены, и Роми ужасно расстроилась, она очень хотела поиграть с друзьями. Я позвонила Карин и сказала, что, наверное, сегодня нам лучше остаться дома. «Как хочешь», – ответила она.

Роми легла спать, а мы с Жоффруа уселись на диван в салоне. Я была жутко подавлена и попросила его меня как-то поддержать. На что он мне сказал:

– Ты разве не понимаешь, что с тобой невозможно иметь дело? Вот даже твоя подруга тебя уже терпеть не может. Ты должна сделать выводы и посмотреть на себя со стороны.

– Ничего себе! Это же ты даже не взял с собой телефон. Ты мог мне позвонить, и я бы сразу вас забрала.

– Да это все из-за тебя, ты никогда ничего не соображаешь. Ты нас всюду позоришь. Ты сказала в школе, что я не могу больше забирать Роми, они же все здесь подумали, что я преступник.

То, что я попросила в школе, чтобы Жоффруа не забирал Роми, я ему рассказала сама и сама же потом в школе объяснила, что теперь он может ее забирать.

– Да, на тот момент ты так много курил и был невменяем, что же мне было делать?

– Вы меня тоже достали обе, ты и Роми.

– Ах так, ну тогда я тебя не задерживаю, и ты можешь сегодня спать на диване.

Я ушла в спальню, а он постелил себе в гостиной. Уснуть я не могла, это было слишком для меня – поссориться с ними обоими сейчас. Я, конечно, понимала, что это жуткая подлость с его стороны – добивать меня, когда он видит, как я расстроена и рассчитываю на его поддержку. Но тем не менее я поднялась к нему и помирилась с ним, хотя он совсем этого не заслужил.

На следующий день на работе Карин предложила мне пойти с ней на обед. За обедом мы стали обсуждать происшедшее.

– Мне кажется, что ты совсем не тот человек, которого я знала. Да, может, я и не знаю тебя вовсе. Мы были подругами двадцать лет назад, – сказала Карин. – Ты думаешь и говоришь всегда только о себе. Как ты могла отправить мою дочь с Жоффруа? Я же тебе ее доверила, не ему.

– Но он должен был просто побыть там, пока они катаются. Что уже такого должно было произойти? Да ведь ничего и не случилось, ну Мика подъехал за ними и отвез за пять минут ровно.

– Я доверила тебе ребенка, а мне звонят из какой-то лавки и говорят, что они на улице и толком не знают, где они.

– Прости, что так получилось, но они были в торговом центре, а не на улице. Я действительно подвела тебя. Но это очень грубо – говорить «ты меня достала» из-за такой ерунды.

– Не знаю, по-моему, ничего в этом такого нет.

– Возможно, я плохо понимаю французский, но мне это показалось очень грубым.

Так мы помирились. По дороге в офис я спросила ее, как я на работе. Есть ли что-то, что она могла бы мне сказать как начальник.

– Ты ведешь себя так, что складывается впечатление, что тебя совершенно не интересует работа. Ты не участвуешь в заседаниях, всегда молчишь, если тебя не спрашивают.

– Я просто чувствую себя очень неуверенно, вот и стараюсь не раскрывать рот лишний раз.

– Но это единственная претензия – в остальном ты можешь быть спокойна.

– Это самое для меня главное сейчас.

Затем Карин снова оседлала своего любимого конька и заговорила о том, как плохо ей жилось с Гаем, как ее мать всегда уговаривала ее промолчать в ответ на все его выпады, лишь бы не ссориться снова. Как после смерти ее отца Гай запретил теще делать на Рождество вертеп, как упрекал ее в том, что она совсем не знает еврейских обычаев и недостаточно еврейка для него. Она рассказывала, как хорошо теперь живет с Микой. Недавно приезжала ее мать, и они с Микой ни разу не поссорились, не то что когда они жили с Гаем.

Переезд на новую квартиру

Время шло, на работе у меня было все больше проектов, и я стала чувствовать себя увереннее. Я не поднимая головы работала с самого утра до конца дня, потом бежала на вокзал. Буквально пару раз мне довелось забежать на вечеринку в пабе, которую фирма устраивала раз в две недели для сотрудников. Там было весело и шумно. Можно было выпить пива и погрызть орешков за счет фирмы, завести полезные знакомства, поболтать с генеральным директором – веселым здоровенным американцем, который любил подшучивать над моим ростом, потому что я очень маленькая, точно как его жена. На этих вечеринках бывали симпатичные мужчины, но оставаться долго и флиртовать я не могла, надо было мчаться на поезд.

Жоффруа тем временем получил работу. Платить ему должны были немного, а офис находился в противоположной части города. Дорога в одну сторону занимала три часа. Приступать нужно было через месяц. Жизнь вроде бы налаживалась, только я чувствовала себя все хуже. Нужно было начинать ремонт. Жоффруа взялся за это с энтузиазмом и решил, что теперь он вправе с новыми силами начать хамить и дергать Роми. Все вернулось на круги своя. К тому же стало ясно, что наш договор о том, что он не курит и не покупает траву, нарушен. Роми мне рассказывала, что он ездит с ней куда-то, оставляет сидеть в машине, уходит, а потом возвращается. Как-то за ужином она задала вопрос:

– А куда ты ходил сегодня вечером, когда оставил меня в машине?

– Детям нечего задавать такие вопросы, это не твое дело, – заявил Жоффруа.

Роми позвала меня в свою комнату и сказала:

– Может, он идет покупать наркотики или к любовнице?

– Доченька, я выясню это, не волнуйся, – сказала я, а сама впала в панику.

Позже я сказала Жоффруа:

– Я прекрасно понимаю, что ты меня обманываешь…

– Нет, я тебя не обманываю и не курю больше, как мы договаривались.

– Ты готов поклясться жизнью своих дочерей?

– Да, без проблем.

Но уже через несколько дней я нашла окурки от косяков и предъявила ему.

– А что ты хочешь? Это все из-за тебя, с тобой и с Роми невозможно жить.

В день переезда у меня не было ни капли физических сил и энергии, с утра меня мучила жуткая мигрень. Карин, Мика и Гаэль вызвались нам помочь, и за день мы все вместе перетаскали вещи в квартиру в соседнем доме. Я была в старой квартире и подготавливала вещи к переноске, кошек закрыла в уже освободившейся спальне, чтобы они не сбежали. После того, как мы все перенесли, я зашла за кошками, но окно в спальне было раскрыто, и кошки Маши нигде не было. В квартире была только Карин.

– А почему окно раскрыто? – спросила я.

– Я открыла, чтобы проветрить.

Я побежала на улицу искать Машу, ее нигде не было.

– Ой, прости, – сказала Карин, – я не подумала.

– Ничего, я ее найду.

К счастью, Маша, как она это всегда любила делать, нашла щель в самой квартире и забилась в нее.

Карин пригласила нас поужинать. Пришли только я и Роми. Жоффруа взял машину, объяснив, что киоск в нашей деревне уже закрыт и ему надо съездить в соседний городок за сигаретами. За ужином, когда он так и не объявился, мы с Микой и Карин не стали скрывать друг от друга, что он, видимо, отправился купить травы. Я вздохнула, что мне уже все равно.

Жоффруа начал работать с понедельника. Я бежала домой, по пути заскочила в супермаркет. Забросила тяжеленные пакеты, и мне нужно было отправляться к Карин за Роми. Не успела я выйти из дому, как Карин прислала мне эсэмэску с требованием забирать Роми от нее и от Гая до 19:00. Это было практически невыполнимо. На работе у меня была куча проектов, и я не освобождалась раньше шести вечера, потом бежала на поезд, который шел домой час. Я подумала, что Гай передал эту просьбу Карин, и мне стало грустно от мысли, что моя дочь всем в тягость. Забрав Роми, я спросила Жоару, с которой договорилась, что она уберет в квартире после переезда – за деньги, конечно, – какие средства нужно ей туда принести для уборки. Перетащив в старую квартиру всякую утварь для уборки и собрав то, что там еще оставалось, я рухнула на диван совсем без сил. Квартира оставалась за нами до конца недели.

На следующий день Карин прислала мне эсэмэс, в котором писала, что она в полном шоке от того, в каком состоянии квартира, что я мерзкая грязная свинья, что она в жизни не видела ничего подобного. Я совершенно не могла понять, о чем она говорит, сбегала снова в квартиру, посмотреть, что там такое. Квартира была практически чистой, но Жоара ее не закончила убирать.

Я ответила, что не понимаю, о чем она, и, вообще, как можно так хамить и обижать другого человека, и что квартира пока за мной, я за нее плачу и не понимаю, почему она туда ходит без меня. На что она продолжала сыпать оскорблениями, заодно заявив, что Роми жаловалась ей на то, что она чувствует себя неуютно в собственном доме, настолько там мерзко.

Я спросила Роми, о чем она говорила с Карин. Роми объяснила мне, что на вопрос, как ей новый дом, ответила, что он еще не уютный и она не чувствует себя дома. Карин, проведя три года в Израиле и четырнадцать лет с израильтянином, так же, как и Жоффруа, совершенно не понимала иврита и не умела на нем говорить, но думала, что умеет и понимает. Я обняла Роми и сказала:

– Зайка, теперь вечером ты будешь ходить на продленку, а не к Карин и Гаю.

– Ну мама, ты что? Я не хочу, я не привыкла.

– Тебе там понравится, вот увидишь. Ты уже хорошо понимаешь и говоришь по-французски.

– Это из-за того, что я сказала Карин что-то не то?

– Нет, просто так всем будет удобнее и тебе веселее.

– А можно я тогда буду продолжать ходить к Гаю? У него так весело.

– Я спрошу у него, и, если он не против – то да.

Карин все продолжала и продолжала мне писать о том, что я должна заглянуть вглубь себя и понять, какое я на деле чудовище, что моя дочь несчастна. В какой-то момент я просто перестала читать и отвечать. Хуже всего было то, что на следующий день она должна была дать годовую оценку моей работы. Когда Жоффруа вернулся домой и я показала ему все, что она мне написала, как и следовало ожидать, он принял ее сторону и тоже стал оскорблять меня и Роми, заявляя, что мы с ней две мерзкие свиньи и нет ничего удивительного в том, что даже моя подруга не может нас больше терпеть.

– Вообще-то, ты сидел дома, пока я работала, и мог бы убирать.

На это он просто отвернулся, бормоча, что за такими свиньями и не уберешь.

Утром я ехала в поезде вместе с Гаэль.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Да… Так…

Наконец я не выдержала и спросила ее:

– Слушай… А Карин… Она как вообще? С ней все нормально?

– В каком смысле?

И я показала ей всю переписку.

– Какой кошмар! Да ведь я была в этой квартире, там вообще ничего такого нет. И какие злобные, страшные слова! Послушай, с Карин уже давно никто в деревне не общается. Она жутко агрессивная и обидела кучу людей, и меня в том числе. Все меня постоянно спрашивают, как я с ней общаюсь, но я просто не злопамятная. Помнишь, я тебе рассказывала, что мы с подругами поехали вместе в Испанию и там все рассорились?

– Да.

– Это Карин со всеми рассорилась, наговорила всем кучу гадостей, а мне так вообще.

– Оооокееей, – сказала я, – а она должна оценить мою работу за год сегодня.

– Ну ты просто пропускай мимо ушей то, что она будет говорить, не принимай близко к сердцу.

Придя на работу, я первым делом встретила Карин. Она вела себя как ни в чем не бывало. Я решила поступать так же. Во время эвалюации она дала мне далеко не лучшую оценку, но и не самую плохую, она сказала, что все свои задачи я выполнила хорошо, но я не подаю новых идей и не помогаю фирме двигаться вперед. Я не была согласна с тем, что заслуживаю такой низкой оценки из-за того, что «не двигаю фирму вперед», но мы подписали документ, что компания отправит меня на курсы (так делают раз в год в любой французской компании), и я немного успокоилась, хотя подумала, что душевное здоровье у нее явно не в порядке. Я решила, что буду держаться как можно дальше и общаться по минимуму. Наконец-то пришла весна, стало намного светлее и теплее, деревья зацвели белым и розовым. Мы с Карин вместе ехали с работы.

– Знаешь, Роми не будет больше к тебе ходить по вечерам, я ее записала на продленку, – сказала я.

– Почему?

– Мне кажется, так будет лучше, я тебя не буду напрягать, и она тоже.

– Она мне не мешает. И вообще, я должна тебе сказать одну вещь, иначе я не смогу с тобой общаться. Я могу?

– Ну хорошо, что ты хотя бы спрашиваешь. Ну давай, – согласилась я, не сомневаясь, что сейчас услышу очередную гадость.

– Я говорила с Жоарой и с Лоранс, мы все думаем, что ты неправильно воспитываешь свою дочь. Вы с ней слишком привязаны друг другу. Ты должна отдалить ее немного, ничего страшного, если она поплачет немного и ей будет тяжело. Она не должна всегда получать то, что она хочет. Ей нужно поставить четкие границы. Она вообще невоспитанная, то есть у меня дома она хорошо себя ведет, но сразу видно, что у нее нет границ. Это дебильно, что ты ей позволяешь ложиться спать с айпадом.

– Ты знаешь, спасибо за мнение, но я буду воспитывать свою дочь так, как я нахожу нужным.

– Но так же думают и Жоара, и Лоранс.

– А меня не интересует, что они думают. Моей маме тоже всегда говорили в Советском Союзе, что детей надо бить ремнем, но она, слава богу, слушала себя.

– Я тебе такого не говорю, но она должна привыкнуть к рамкам, тебе все говорят.

– Я не спрашивала всех, и, к тому же, вы все французы, а мы с ней израильтянки, у нас другая ментальность, и вы не обязаны нас понимать.

– Тогда я не могу с тобой больше общаться вообще.

– Ты не обязана. Не хочешь, не общайся.

– Да ты сжираешь все мое жизненное пространство!!!

– Что? Как это?

– Ты повсюду, ты везде, я дышать не могу из-за тебя.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты просишь у меня делать всякие вещи, но так… Без того, чтобы попросить.

– Что ты хочешь сказать? Я ничего не понимаю, что это значит?

– Ну, например, ты помнишь, ты зашла ко мне с собакой?

– Да, зашла на минутку, и что?

– Ты стояла и смотрела на нее через окно.

– Ну и что?

– Это чтобы я впустила ее в дом, ты это нарочно. Ты знаешь, что я не разрешаю впускать ее, и нарочно так смотришь, чтобы мне было совестно.

– Что это за чушь вообще? Я смотрю, не нагадила ли она у тебя в саду, чтобы убрать и вообще…

– Да, конечно, рассказывай. Я все знаю!

– То есть ты знаешь точно, о чем я думаю и что происходит у меня в голове?

– Конечно, знаю.

– Ок, мне все понятно.

Она вздернула голову и ушла, не прощаясь. Я вернулась домой, открыла на кухне окно и закурила. Теперь у меня было окно с красивым видом на лес и гору. У меня тряслись руки, и я позвонила Карин:

– Послушай, я могу рассчитывать на эту работу?

– Ну да, я же тебе сказала. Ты такого обо мне мнения, да? – тут же нашла она повод обидеться.

– Раз тебе так плохо от моего присутствия, я уже сомневаюсь, да. А мне нужно знать.

– Ну я же пообещала.

– Мне не нужна благотворительность, я стараюсь хорошо работать.

– Я знаю.

Я зашла к Гаю за Роми. Он очень настаивал на том, что ему приятно, когда Роми приходит из школы вместе с его детьми и он не хотел бы, чтобы она ходила на продленку в ту неделю, когда дети у него.

– Как у тебя дела? – спросил он, когда мы закурили на крылечке.

– Да так… ты знаешь, я уже не помню, когда я в последний раз смеялась.

– Ой, это ужасно грустно. Что у вас происходит?

И я рассказала ему, что я уже совсем не люблю Жоффруа и что надо с ним разойтись, но я боюсь быть здесь совсем одна.

– Но у тебя же здесь есть хорошая подруга, да и я всегда рад тебе и Роми.

– Ты про Карин? Тоже мне подруга, – не удержалась я.

– Не понял – вы не подруги больше?

И я рассказала ему про весь последний год и недавний разговор.

– Боже, бедная! Какой кошмар! Похоже, она совсем с ума сошла. Когда я с ней жил, такого все-таки не было. Она, конечно, очень вспыльчивая и грубая и рассорилась с кучей людей, особенно с теми, у кого когда-либо работала Жоара. Каждый раз, когда кто-то нанимал ее, Карин затевала с этими людьми страшную ссору, потому что ей казалось, что Жоару эксплуатируют и она слишком тяжело работает. В результате у Жоары нет никакой другой работы. Но так она себя еще не вела.

Он рассказал еще многое об их совместной жизни, и картина, которая была у меня в голове, сильно поменялась. По его словам, он постоянно чувствовал себя как будто он все время в чем-то виноват, и вообще дурак, и ничего не понимает. Мне это очень напоминало мои ощущения последнего года. Я живо себе представила, каково это – жить с подобным ощущением на протяжении четырнадцати лет. Впервые я слышала эту историю с другой стороны. Еще он рассказал, что Карин была агрессивной и частенько просто распускала руки. А он жил и думал, что так нужно, и каждый вечер, придя с работы, уходил в свой угол у камина и накуривался.

Вечером я поделилась этим с Жоффруа.

– Ты не говорила бы с Гаэль и с Гаем о Карин, они ведь ей все расскажут, – посоветовал он.

А сам Жоффруа становился все невыносимее. В выходной мы поехали в мебельный магазин за кроватью для Роми. И сидя в машине, ни с того ни с сего, он начал говорить, что у Роми дерьмовый характер и она вообще дрянь. Роми заплакала.

– Если бы здесь был мой папа, он бы ему так дал. А я еще жалела его и просила тебя не выгонять его на улицу.

– Ты зачем это все сейчас сказал? – спросила я Жоффруа.

– Да потому, что это правда. Да, Роми, у тебя дерьмовый характер!

– Немедленно извинись перед ней.

Он посмотрел на меня глазами полного олигофрена и издал губами отвратительный звук, словно пукнул.

– Все, ты уходишь.

– Никуда я не пойду, я в этой квартире работал, я там ремонт сделал, никуда не пойду.

– Ты два года на моей шее просидел, так что, если ты две недели поработал, ничего страшного не случилось. Тебе здесь нечего делать, твоя работа очень далеко. Ты убираешься, понятно?

– Никуда не пойду, ты не имеешь права меня выгонять, я твой муж. Если ты меня выставишь снова на улицу, я пойду в полицию, и они тебя заставят пустить меня домой. Им очень понравится, что с такой зарплатой ты выгоняешь человека на улицу. Они все про тебя поймут.

– Что ты несешь?

Я обернулась к Роми:

– Роми, он уходит, – сказала я ей по-русски. – Я прогнала его за то, что он тебя обидел.

Доехав до торговой зоны, мы с Роми носились между магазинами под дождем, промокнув до нитки, потому что я забыла дома зонт. Жоффруа все это время просидел в машине.

По дороге домой он пытался что-то говорить мне под руку, но я не обращала на него больше никакого внимания. Приехав домой, я попыталась поговорить по-хорошему:

– Жоффруа, тебе же совершенно не нужна такая большая квартира, которая находится в трех часах езды от твоей работы. Ты же понимаешь, что я не могу снова переезжать с ребенком и всеми животными, правда?

– Тогда мы будем жить как соседи, меня эта квартира полностью устраивает.

– Нет, этого не будет. Тебе придется съехать. Я тебя не гоню, поищи себе жилье и давай расстанемся по-хорошему.

В тот же вечер к нам зашли Карин и Мика и я сообщила им, что решение принято окончательно.

Утром мы снова ехали с Карин на работу. Она спросила меня, не собираюсь ли я возвращаться в Израиль.

– Нет, я не хочу.

– Но почему? Что тебе здесь делать? У тебя же вся семья там.

– Ну и что? У меня нет там работы, и я хочу жить здесь.

– Во Франции ты другую работу не найдешь. Да и вообще, ты ничуть не лучше, чем Жоффруа, тебе просто повезло, что я тебя устроила на эту работу, иначе бы ты сидела без работы точно так же, как он.

– Я бы не приехала сюда, если бы у меня не было работы, но я тебе очень благодарна, конечно.

Вечером Жоффруа заявился домой после работы и сразу стал накуриваться, не таясь.

– Ты знаешь, – заявил мне он, – я буду тут жить еще как минимум три месяца, пока не закончу на работе испытательный срок.

– У тебя же он только месяц.

– Ну и что? Мне нужно присмотреть себе хорошую квартиру, не пойду я в какую-то дыру. И я здесь ни за что не собираюсь платить.

– Это еще почему?

– Ну ты же у меня все забираешь, а мне тоже надо квартиру обставить, у меня же ничего нет.

– Ты не офонарел?

– Нет, я так сказал, и так оно и будет.

– Нет, так оно не будет.

– Ты не сможешь меня выгнать из квартиры, я твой муж.

– Это мы еще посмотрим.

Спать он уже перебрался в свободную комнату на верхнем этаже. Эту комнату он покрасил первой и все время повторял, что это будет его кабинетом, а Роми и животным будет запрещено туда заходить. Теперь комната стала похожа на кладовку. Прямо посреди коробок и бардака он кинул матрац, а вокруг него разбросал свои вещи – настоящее логово бомжа. Кроме того, у него появилась привычка удаляться в санузел на весь вечер и курить косяки, сидя в ванне.

Наутро он прислал мне длинный мейл, написанный с кучей грамматических ошибок, в котором, стараясь выражаться официальным языком, он сообщал мне, что я буду содержать его как минимум на протяжении ближайших трех месяцев или пока он не найдет себе достойную квартиру. В случае, если я посмею ему изменять, он заявит, что наш брак фиктивный и меня посадят в тюрьму. Завершал он свое довольно длинное послание словами: parce que c’est comme ça.

На работе Карин поинтересовалась моими делами, я показала ей этот мейл.

– Он действительно какой-то гад. Но, послушай, отдай ему все, что он хочет, пусть живет свои три месяца и уходит.

– Ты смеешься, что ли? Он мало высосал из меня денег и крови? И кто знает, когда он вообще соизволит уйти?

Карин пожала плечами, и стало ясно, что больше у нее идей нет.

Я позвонила Пьеру, хозяину квартиры, чтобы попросить его сказать в полиции, если таковую придется вызвать, что Жоффруа не имеет права жить в квартире, контракт еще не был подписан по просьбе самого Пьера. Он начал уклончиво объяснять, что он здесь ни при чем и не может помочь и, кроме того, Жоффруа неплохой парень, ему тяжело из-за расставания, и он, конечно, съедет, он ему, Пьеру, сам пообещал.

У меня было чувство, что я попала в западню. Выгнать здорового дядьку из дома, когда ты одна с маленькой девочкой и нет никого вокруг, очень страшно и почти невозможно чисто физически. Полиция не станет мне помогать, если я не буду врать, что он меня бьет, а мне не хотелось впутываться еще и в такую разборку.

Я пошла в банк и заказала новую кредитку, так как у него были данные моей карточки, также я рассказала в банке о своей ситуации и предупредила, что никакие переводы не делаются без моего подтверждения. Красивенький аккуратный мальчик из банка, мой финансовый советник, сочувственно на меня смотрел и заверил, что я могу не волноваться.

Когда я ехала домой, мне позвонил Гай. Он сказал, что слышал от Жоффруа, что мы окончательно расходимся. Я рассказала ему, что Жоффруа собирается жить в моей квартире за мой счет неопределенное время.

– Что?!!! Это еще что за фигня?! Ну нет, этого я не допущу ни в коем случае.

– Правда? Ты мне поможешь? – спросила я.

– Ты можешь на меня рассчитывать. Завтра он должен зайти ко мне в гости, я ему объясню, что и как. Меня он послушает. Я поговорю с ним мирно, но ты не переживай, я умею манипулировать, если мне надо. И не забудь, что я всегда твой друг и, если тебе что-то нужно, я всегда рядом.

– Спасибо тебе.

Мне стало немного лучше от мысли, что кто-то защитит меня, и подумалось, что мы, израильтяне, все же не чужие друг другу.

Гай

В субботу мы завтракали вместе, да-да, я пыталась как могла не обострять обстановку.

– Ты был у Гая вчера?

– Да.

– Ну как, ты собираешься платить за квартиру или нет? – спросила я.

– Конечно, я никогда и не говорил иначе, – зачастил Жоффруа, как шакал.

– Серьезно?

– Подожди, так это он из-за тебя все?! Вот предатель!

И Жоффруа побежал строчить Гаю гневную эсэмэску, в которой изобличал его в предательстве и подлости. Это я знаю, потому что через несколько минут мне позвонил Гай и все рассказал.

– Ну ты могла бы как-то не палить меня.

– Наоборот, я хочу, чтобы он думал, что меня кто-то защитит здесь. Он тебе очень дорог как друг?

– Да нет, конечно. Ничего страшного.

Весна тем временем набирала силу. Все пышнее цвели белые яблони и розовые сакуры. Помню, мы ехали с Гаэль на работу, я смотрела в окно.

– Смотри, как красиво!

– Где?

– Ну вот, все цветет же.

– А… это.

– Ты что, даже не замечаешь этого?

– Не-а, совершенно.

«Надо же, как у людей глаз замыливается, когда вокруг всегда красиво. Мы в Израиле увидим что-нибудь красивое и радуемся, как дети, фотографируем по сто раз, в фейсбук вешаем. На цветения всякие ездим в выходные семьями смотреть, а человек едет вот на работу, смотрит в окошко, там красивейший пейзаж, очаровательные старинные домики утопают в цветущих яблонях, а он смотрит сквозь это и не видит даже. Интересно, стану ли я когда-нибудь такой?» – думала я.

Я снова записалась в «Тиндер». То самое знаменитое приложение, которое и привело меня в Париж. В Париже в «Тиндере» был просто Диснейленд, конечно. Красивых стильных мужчин плюс-минус моего возраста было полным-полно. Мое настроение улучшилось. С тех пор как я объявила Жоффруа о том, что мы больше не пара, мне стало легче, хотя теперь нужно было как-то избавиться от его присутствия. Оказывается, одна из самых ужасных вещей в жизни – это остаться жить в одном доме с человеком после того, как уже фактически расстались. Возможно, это бывает по-разному, но мне кажется, это в любом случае мучительно. Либо вы все еще любите человека, а он от вас уходит и вот теперь мельтешит перед глазами, но уже далекий, либо, как в моем случае, вы просто чувствуете, что в вашем доме живет кто-то чужой, враждебный и очень неприятный. И это ощущается как физическая помеха. Раньше у меня никогда не было таких проблем, стоило сказать: «Между нами все кончено», – и человек исчезал из моей жизни более или менее навсегда. Даже мой первый муж Дима, с которым мы прожили четырнадцать лет, ушел за один-единственный вечер. Каким-то образом получалось, что Жоффруа в стране, где он родился, вырос и прожил всю жизнь, где у него есть двое родных братьев, совершенно некуда идти.

Сам же Жоффруа, заявляясь каждый вечер домой, скручивал себе косяк, раскрывал в кухне окно, хотя и было довольно холодно, звонил Ришару и начинал визгливо и очень громко с ним что-то обсуждать и хохотать, как гиена. Он, хохоча, бесконечно выпускал дым прямо в квартиру, вместо того, чтобы выпускать его в окно. Мы с Роми сидели в гостиной и чувствовали себя как на сходке гопников. Теперь я стала понимать, о чем говорил старенький мамин начальник в Израиле, когда жаловался, что Жоффруа бесконечно очень громко говорит по телефону, сам не работает и всем мешает. Наверное, именно так он себя и вел там, на работе. В общем, я просто мечтала от него избавиться.

Я вернулась с работы, зашла к Гаю за Роми, все вокруг цвело робким весенним цветением, я подстригла челку и купила новый плащ. После зимнего сезона я чувствовала себя легкой и красивой, впервые за все это время. Гай сидел в саду вместе с Жоффруа и пил пиво.

– Хммм. Вы помирились, что ли? – спросила я Гая на иврите.

– Ну не то чтобы мы очень ссорились. Но он мне тут рассказал, что он ехал в поезде с Карин и говорил с ней о тебе. Мне это что-то не нравится. Она ему сказала, что у тебя проблемы на работе. Вот же идиотка. Нашла кому говорить.

На следующий день на работе Карин вдруг спросила меня каким-то особенно мерзким голосом, как спрашивает злая учительница ненавистного ребенка:

– Ты передала Флорьяну информацию по проекту?

– Нет еще, но я помню, просто занята другими вещами.

– Помнишь ты, как же, – зашипела она, точно змея. Лицо ее побледнело от злости, глаза сузились за толстыми линзами очков, и мне показалось, что она меня вот-вот ударит. И она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Позже, в течение дня, она поручила мне заняться расчетом выплат, которыми мы никогда в фирме ранее не занимались, не говоря уже о том, что я не занималась этим никогда в своей жизни.

– Лоранс тебе поможет.

Лоранс уже довольно давно отдалилась от меня, они обедали с Карин вместе и не звали меня, да я и не хотела. В компании других ребят мне было намного веселее.

Мы стали разбираться с Лоранс, было очень сложно и непонятно. Лоранс тоже вдруг стала довольно недоброжелательно отвечать на любой вопрос:

– Ну вот же, черным по белому написано. Ты делай вот так, как я, и продолжай так же.

Я провозилась с этим целый день, было очень сложно, цифры путались. К концу дня я кое-как закончила и решила послать Карин результаты. Был вечер пятницы, мы с ребятами собирались пойти в тот самый кабачок, который фирма оплачивала раз в две недели.

Я стояла рядом с Карин, пока она смотрела на мой расчет.

– Ну вот, ни хрена не сходится! Ты потратила на это целый день, и ничего не сходится. Это же элементарная работа для идиотов. Тебе объясняют по сто раз, а ты ничего не понимаешь. Ты не стоишь тех денег, которые тебе платят. Можешь идти и жаловаться теперь всем на свете на меня, какая я злая, а ты бедненькая!

– О чем ты говоришь вообще?

– Ты думаешь, я не знаю, что ты наговорила обо мне Гаэль и Гаю?! Я все знаю! И это люди, которых я очень люблю.

В офисе было немало народу, и все просто вылетели из кабинета. Сита, мой приятель, остался на своем месте и все видел и слышал.

Я прямо почувствовала, как бледнею.

– О чем ты говоришь? Кто тебе и что сказал? Жоффруа?

– Они мне сами позвонили. И твоя дочь!

– Моя дочь?!

– Да, ты же всем с ней делишься, вот она и говорит всем все подряд. Мне даже мои дети говорят: «Мама, почему ты такая злая по отношению к Юле?», и я им должна объяснять, что это не их дело. Я даже на минуту засомневалась… Я засомневалась в себе!

– Роми здесь ни при чем.

Но Карин уже несло. Разозлившись, она уже не могла остановиться.

– Ты, – кричала она, – ты опасна для своей дочери! А я не могу смотреть на это спокойно.

– Конечно, ты же всегда лучше всех все знаешь, – меня уже трясло от злости. – Я буду всегда и во всем виновата, как бы оно ни было. Ко мне не будет ни на секунду сочувствия, никогда. Подруга, тоже мне!

Мне было непросто говорить по-французски в таком состоянии, слова путались.

– А ты вообще заткнись! Слышишь, заткнись! – продолжала шипеть она угрожающе.

– Ты мне не будешь говорить «заткнись»! Я не прошу твоего разрешения говорить. Ты думаешь, я твоя рабыня, что ли?

– Я знаю все, все! – уже почти орала она. – Ты ходишь и валяешь мое имя в грязи повсюду. Все это знают! И ты мне еще смеешь морали читать о том, как я с тобой разговариваю, когда я недовольна состоянием квартиры?!

– О чем ты говоришь вообще? Я даже не знаю здесь никого! И что это за фигня с квартирой? Зачем ты пошла ее смотреть, пока она была за мной и я за нее платила?

– Потому что иначе ты ничего не сделаешь! С тобой иначе нельзя! Все, все вокруг говорят это, все видят, какая ты! Какая ты мать! Все это говорят!

– Нет никаких «всех». Это все в твоей голове, – сказала я и ушла.

По дороге домой я уже даже не задыхалась от панической атаки. Мне уже было ясно: что бы я ни сделала, как ни старалась, все всегда обернется против меня. Без сомнения, это Жоффруа рассказал ей, что я говорила с Гаем и с Гаэль. Мне не было жаль, что я поделилась с ними, и мне не верилось, что кто-то из них, тем более Гай, ей позвонил. Гай сказал мне, что он с ней никогда не разговаривает, только пишет мейлы и эсэмэски.

Вечером я пришла к Гаю за Роми, мы поужинали все вместе. Выпили немного пива, и я рассказала, что случилось на работе, когда мы остались с ним вдвоем.

– Блин, какой кошмар! Я не звонил ей, я с ней вообще не разговариваю. Это твой муженек, не иначе. Но ты подожди, она скоро остынет и снова захочет быть твоей подругой.

– К сожалению, мои ресурсы терпеть ее издевательства заканчиваются. Боюсь, она меня теперь обязательно уволит.

– Она не имеет такого права.

– Как это?

– Вот так, ты во Франции, а не в Израиле или в Америке. Если ты прошла испытательный срок и у тебя подписан контракт, чтобы тебя уволить, надо иметь очень веские причины вроде кражи, отказа выполнять свои прямые обязанности или намеренное нанесение вреда компании. Она недавно дала тебе нормальную оценку, она не имеет права тебя теперь уволить, но она опасная тварь.

– Мне нужно переделать этот расчет, а у меня ничего не получается.

– Я тебе помогу завтра.

– Спасибо. Что бы я без тебя делала?

– Для этого на свете и есть друзья, нет?

Тут в дверь позвонил Жоффруа, он уже вернулся с работы, а ключа у него не было. Пьер дал нам только два ключа, и я оставила один из них Жоаре, чтобы она выводила собаку. По понятным причинам, мне совсем не хотелось давать Жоффруа ключ. Мы пошли с ним вместе домой, но, придя домой, обнаружили, что у нас отключено электричество. Мы вышли во двор, посмотреть, не выбило ли пробки.

– Не приближайся к электрошкафу, ты пьяная, от тебя пивом разит, – злобно сказал мне Жоффруа.

Я не обращала на него никакого внимания.

Пробки не выбило, и мы стали звонить в электрокомпанию. Там сказали, что контракт с нами не был подписан и поэтому электричество отключили. Контракт подписывал, конечно же, Жоффруа, который утверждал, что он все нормально подписал. Я снова стала звонить в электрокомпанию, зная, что Жоффруа ни с кем никогда не спорит в таких вещах.

– Ты ни хрена не соображаешь, че ты лезешь ваще? – заорал он мне.

Я не собиралась отвечать. Я снова позвонила в электрокомпанию, он забрал у меня трубку и сказал представителю:

– Мадам, объясните, пожалуйста, моей жене, которая ни хрена не соображает, что электричества не будет.

Мне объяснили, что, вопреки утверждениям Жоффруа, контракт не подписан, не указан счет в банке, откуда брать деньги, и, так как это не поломка, то никто срочно не приедет.

– Но ведь сейчас холодно, а у нас только электрический обогрев.

– Мне очень жаль, мадам. До свидания.

На улице был март, в доме было холодно и совершенно темно. Мобильный разрядился, пока я вызванивала электрокомпанию. Я взяла Роми за руку, на ощупь нашла какие-то домашние вещи, и мы пошли к Гаю.

Мы, как нищенки, стояли у него на пороге с сумками и позвонили в дверь. Гай открыл нам.

– У нас электричества нет, – смеясь, сказала я.

– Проходите, оставайтесь у меня, конечно.

Мы стали смотреть фильм, сидя с детишками у камина, укрывшись пледами. Мне, наверное, впервые с моего прибытия во Францию, стало хорошо, хотя меня все еще трясло от произошедшего за сегодняшний день. После того, как мы уложили детей, мы остались посидеть у камина вдвоем. Мы стали говорить по душам, он рассказал мне, как именно они расстались с Карин. Она встретила своего любовника на работе и долгое время переписывалась с ним, сохраняя его номер под моим именем. И каждый раз, когда она с ним переписывалась, говорила, что переписывается со мной. Пока в какой-то момент Гай не увидел превью эсэмэски «от меня», но содержание совсем не соответствовало. Он уже давно подозревал, что у Карин кто-то есть, потому что она очень изменилась, и спрашивал ее об этом. Но она бесконечно убеждала его в том, что он больной псих, параноик и ему надо лечиться. Когда он увидел это сообщение и оказалось, что все его подозрения верны, он предложил расстаться. Но Карин уговорила его попробовать все наладить, присылала романтические песни, клялась в вечной любви.

Гай согласился, но она не прекратила встречаться с любовником. Тогда Гай объявил ей, что они разводятся. Карин уехала к своей матери в Марсель, а потом съехала и полгода не появлялась. Полгода он был совершенно один с детьми, а Карин начинала новую жизнь, ходила на вечеринки и присылала фотографии своих сисек Мике или как она пьяная веселится на вечеринках, и все это автоматически появлялось в их семейном дропбоксе, и Гай на это смотрел.

Все это он мне рассказал довольно спокойно, не злясь, но я могла только представить себе, как ему было больно.

– Боже, как же тебе было тяжело, – сказала я.

– Все в прошлом. Уже не болит. А ты прямо железная, даже ни разу не заплакала за все это время.

– Я просто не умею плакать. Я бы и рада поплакать, да не получается.

– Может, если я тебя обниму, тебе станет лучше? Чисто по-дружески…

– Ну давай.

Он обнял меня, и я сразу поняла, что между нами все не закончится просто дружбой. От него пахло хорошо выстиранной одеждой, и я хоть на минуту почувствовала себя в его объятиях спокойно и тепло.

Потом мы распрощались, и я пошла спать в гостевую комнату, которая находилась в дальнем конце дома.

Утром мы вместе сходили в булочную – там по выходным видятся все односельчане. Потом мы все вместе позавтракали. Было очень уютно, весело и хорошо.

Затем мы стали разбираться с электрокомпанией и выяснили, что электричества не будет еще четыре дня.

– Ну, я даже рад этому, – сказал Гай, – мне приятно, что вы здесь.

Карин стала присылать мне эсэмэски о том, что она плохо спала и видела меня во сне. Я не знала, что ей ответить.

– Вот, она пытается помириться, – объяснил мне Гай. – Это ее способ.

– С меня, пожалуй, хватит.

Мириться мне больше не хотелось, просить у нее прощения и унижаться дополнительно я больше не собиралась.

Я написала Карин, что этой ночью тоже плохо спала, чтобы не объявлять совсем уж войну. К тому же это была правда. Я проснулась среди ночи от панической атаки и спать уже не смогла.

Потом, сидя рядышком на залитой дневным светом кухне за светлым деревянным столом, стоящим против окна, выходящего на фиговое дерево, мы стали разбираться с рабочими контрактами и расчетами, из-за которых Карин устроила скандал.

– Блин, это один из наиболее сложных контрактов, с которыми мне приходилось иметь дело за всю свою карьеру, а я уже десять лет руковожу проектами. И она тебе сказала, что ты дебилка, из-за того, что ты за день с этим не справилась? Круто. Да и какой смысл делать это таким сложным образом, когда деньги такие небольшие? Ну да ладно. Давай сделаем.

И мы вместе разобрались с заковыристым контрактом и платежами. Дети тем временем отлично играли в гостиной. Дом был таким большим, что никто никому не мешал.

Я сходила посмотреть, что творится в моей квартире, проведать кошек, погулять с собакой. Дома было холодно, но не настолько, чтобы это повредило зверям. Жоффруа был там, он курил у окна. Мы равнодушно поздоровались. Я все-таки спросила, как дела. Стандартный ответ «нормально» был воспринят мной так, будто и правда могло быть нормально в ситуации, когда человек даже не может разогреть себе еды или чаю. Плита в доме тоже была электрическая. Было очень грязно и тоскливо.

Во время ремонта мы бесконечно спорили из-за цвета стен. Жоффруа был слегка дальтоником, например, он не отличал темно-зеленый цвет от салатового, но тем не менее был не согласен покрасить гостиную в бежево-сливочный теплый цвет, к которому я привыкла, утверждая, что он грязно-белый. Возможно, он так это видел. Я к тому времени уже так устала с ним спорить из-за всего, что сдалась в таком важном для меня вопросе, как цвет стен.

Дело в том, что у меня свои отношения с цветом. Во-первых, я очень хорошо различаю оттенки и цвета, во-вторых, не тот оттенок создает совсем другую атмосферу и настроение. Плохие сочетания цветов мешают мне буквально на физиологическом уровне. Я не люблю все эти истории про «цветотип пыльной зимы» или как там его называют на просторах интернета всякие «профессиональные стилисты». Я просто вижу, что, надев на себя вещь определенного цвета, можно стать живой, теплой, притягательной или совсем наоборот. То же самое и с интерьером. Внутри неприятного цвета не хочется жить.

Так вот, по настоянию Жоффруа, мы купили краску какого-то якобы модного серого цвета, и он закрасил ею огромную совершенно пустую стену, тогда как я просила хотя бы покрасить стену с проемами. На фоне огромной серой стены стояла черная тумба с телевизором, а перед тумбой остался торчать огромный хозяйский кофейный стол коричневого цвета и серый уже довольно ободранный и в шерсти диван. Все это при том, что пол устлан бежевого цвета плиткой. Бежевый с серым выглядят отвратительно. В сочетании с пасмурной погодой и общей неприбранностью квартира производила совершенно удручающее впечатление. Находиться в ней не хотелось ни минуты.

Я с радостью вернулась к Гаю. Только я зашла в дом, как без звонка и предупреждения пришла Жоара. На лице ее, как и всегда, сияла радостная улыбка, как будто она очень рада нас видеть. Я не знаю, научилась ли она делать такое лицо при встрече с людьми нарочно или это было естественно, но это работало, и верилось, что она и правда искренне рада каждому человеку. Было ясно, что пришла она на разведку, и ее подослала Карин. Гай назвал ее полицией нравов. Он угостил Жоару кофе, и она, поняв, что ничего интересного для Карин больше узнать не удастся, отправилась восвояси.

Потом Гай с детьми отправился в бассейн, Роми поехала с ними, а я попросила разрешения остаться дома, так как не нахожу никакого удовольствия в закрытых бассейнах зимой. Для меня бассейн и любое другое купание, кроме мытья, может быть приятным только в качестве спасения от жары. Бассейн или пляж – это когда жарко и можно загорать, иначе – это бултыхание в прохладной воде, а на улице и без того холодно.

Они ушли, и я осталась одна в этом прекрасном старинном доме. Я набрала себе ванну, и, впервые за все это время, лежа в горячей воде, глядя в окно на серое небо, я почувствовала себя расслабленно. Я думала, как странно складывается жизнь. О том, что четыре года назад, когда я впервые посетила этот дом, я ни за что бы не поверила в то, что происходит со мной сейчас. Тогда дом Карин и Гая казался мне совершенно нереальным, как будто я попала в декорацию какого-то французского фильма. Мне представлялось, как корчится в злобе сейчас Карин, как ее бесит мое вторжение в ее дом. Ее дом, который она выбирала и декорировала. Это был дом ее мечты, дом, который она покинула, но всегда любила. Я представляла себе, как ревнует она Гая, как ей черно и злобно. Но я ничего не могла поделать. Мне нужно было выживать, жить, отогреться, побыть в тепле во всех смыслах. Я так устала от бесконечной травли, от навязанного мне чувства вины просто за факт моего существования и присутствия здесь, в этой деревне, в офисе, во Франции.

Потом вернулся Гай с детьми, и мы вместе приготовили ужин. Вечер провели у камина, глядя какой-то фильм по огромному телевизору. И хотя мне совершенно не нравился фильм, мне было очень хорошо и уютно. Роми тоже была счастлива, это было видно по ее сияющим глазам. К тому же в гостях у Гая мы с ней всегда спали вместе, а она все еще это очень любила.

Когда дети пошли спать, мы вдвоем, как и вчера, снова остались у камина. Мы проболтали до двух часов ночи обо всем на свете. Ведь на самом деле мы мало что знали друг о друге, и у каждого в голове был созданный из общих впечатлений и со слов той же Карин расплывчатый образ другого. Теперь мы с интересом знакомились. Нам было весело, Гай радовался моему чувству юмора и непосредственности. Я видела и чувствовала, как мы все больше нравимся друг другу. Как раскрываемся навстречу друг другу, как зарождается между нами что-то теплое и близкое, как мы отогреваемся друг о друга, словно замерзшие животные, которые долго бродили до этого по зимнему темному, страшному лесу в одиночестве. Как тихо рад каждый из нас этому теплу, как недоверчиво, но с надеждой тянется из наших сердец то самое, живое, нежное, ранимое, то, чему так нужна ответная нежность, то, что жаждет, чтобы его приняли, обняли, согрели. Мне было очень хорошо впервые за долгое время.

Гай рассказывал о восьми годах армии, о боях, о том, что он командовал сотней солдат, но все это совсем без хвастовства, наоборот, как-то нехотя. Он говорил, что никогда не пошел бы на это сейчас. Так же, как я, он больше не верит системам, которые используют людей для своих целей. Он рассказал и о внезапной смерти отца, который умер в возрасте 29 лет буквально на глазах у него, тогда шестилетнего мальчика, и его матери. Как все его детство прошло под знаком этой трагедии. Как он не смог подружиться с отчимом. Рассказал, что пошел в военные только для того, чтобы быть как папа. О том, каким разочарованным оказался после службы, обнаружив, что теперь он опять никто и надо начинать жизнь с нуля. Как тяжело было снова начать учиться, как не было совершенно никакой помощи от государства, которому он столько отдал, и приходилось по ночам работать в отделе безопасности аэропорта.

В ответ я рассказала, что тоже работала в аэропорту в студенческие годы, и мы посмеялись над тем, что, пожалуй, работали там одновременно, так как были одногодками. Я рассказала немного о своей жизни, об эмиграции из Советского Союза, о работах кем угодно и где угодно, о своей молодости, о том, что произошло с моим первым браком, о моей жизни в Израиле.

Забавно, что это был честный, откровенный разговор между русской и коренным израильтянином, который никогда не происходит между русскими и израильтянами в Израиле. Мы так и остаемся чужими и довольствуемся стереотипами. И только на чужбине можно понять, насколько мы все-таки близки и понимаем друг друга. Хотя и есть между нами одна большая разница. Гай не был доволен тем, что его занесло во Францию, он никогда не собирался жить в чужой стране. И его как бы затащили сюда, а теперь бросили одного.

– Но ведь здесь хорошо, и ты никогда не жил бы так в Израиле, – спорила я.

– Здесь я чувствую себя меньшинством, а я никогда не хотел принадлежать к экзотическому меньшинству. Я уверен, что мой акцент и происхождение препятствуют развитию моей карьеры, я достиг стеклянного потолка, хотя жизнь моя совсем неплоха. Я не жалуюсь, но никогда у меня не будет таких хороших друзей и такого общения, какое было там.

– А я вот родилась в меньшинстве и нигде и никогда не была равной среди равных. На Украине – еврейка, в Израиле – русская, здесь – вообще неизвестный науке зверь. Но мне наплевать, я на свете живу, и я ни к кому уже себя не отношу. Я – это я, а другие люди – это каждый отдельный другой человек, такой, какой он есть.

Так же, как и вчера, мы распрощались на ночь, и каждый пошел спать в свою комнату. Воскресенье мы провели дома с детьми. Когда за ужином Гай настоял на том, что хочет сидеть рядом со мной, Роми спросила меня по-русски:

– Мама, ты что, влюбилась в Гая?

– Нет, что ты, мы просто друзья.

Вечером у камина мы говорили уже на более личные темы о том, какие в жизни каждого были любови. Говорили мы, не отрывая друг от друга глаз.

Гай рассказал, что до встречи с Карин у него было совсем немного отношений с девушками, слишком он был занят учебой и работой. А потом появилась Карин, и он был скорее поражен ее готовностью все бросить ради него, чем влюблен, и тем, что уже через три месяца после знакомства она переехала из Парижа и жила с ним в Тель-Авиве. Он говорил, что их жизнь не была одним бесконечным скандалом, как это мне кажется. Бывало и хорошо, но он никогда не был по-настоящему счастлив, он не думал, что может быть иначе, просто жил. А сейчас ему гораздо лучше, он нашел баланс и хочет продолжать жить один, сегодня ему важны только его дети и он сам.

– Погоди, а как же твоя девушка Лейла? Почему ты все время один?

– Да… как-то совсем все сдохло с Лейлой, она какой-то асексуальный человек, ей это совершенно неинтересно, а я очень люблю секс, и мне это нужно. И я уже не вижу в ней больше ничего, кроме ее недостатков. Это совсем не то, да и общаемся мы с ней совсем мало. Помнишь, я валялся здесь с позвоночной грыжей совсем один? Да, я знаю, что в этот самый период у нее заболела мать и она просто не могла приехать, но потом было Рождество и я тоже был один, а она не позвала меня на ужин в свою семью. Тогда-то я и понял, что между нами толком ничего и нет. Да мне и хорошо одному.

– Послушай, никому на свете не хорошо одному. Это просто посттравматический период. Ты живой человек, как и все, и ты тоже оживешь и захочешь быть счастливым.

– Не знаю… пока что мне хорошо так.

– Я тоже на данный момент точно знаю, что не хочу больше ни за кого выходить замуж. Это, видимо, не для меня. Не хочу, чтобы кто-то указывал мне, сколько держать собак и кошек, где что класть. Но я хочу кого-то любить. Я вот не знаю, может, мне в Израиль вернуться? Как-то ни черта толком не получается здесь. Она же выживет меня с работы, я уверена.

– Погоди, не спеши никуда возвращаться. Останься здесь. Я хочу, чтобы ты была здесь со мной.

Я только улыбнулась, а он притянул меня к себе. Когда мне нравится мужчина, я обожаю уткнуться носом в его кожу на стыке плеча и шеи. Это было дико приятно.

– Даже если они тебя уволят, они будут платить как минимум еще три месяца, и тебе положено пособие по безработице. Не паникуй, в крайнем случае у тебя будет время разобраться.

Он обнял меня на прощание, он очень высокий, и мне пришлось приподняться на цыпочки. И снова мы разошлись по своим спальням. Утром я проснулась и поняла, что у меня в душе что-то сдвинулось. Это было уже хорошо знакомое, легко узнаваемое чувство. В народе оно называется «запала». Утром нам нужно было вести детей в школу и собираться на работу. Мы встретились за завтраком и отправились по своим делам. Мне было ясно, я иду на войну, но что-то меня очень грело и подбадривало.

В офисе Карин подошла ко мне и, глядя на меня сузившимися от ненависти глазами, сказала:

– И сейчас ты не лезешь в мою жизнь и в мое жизненное пространство? Да?

– Это уже два года как не твое жизненное пространство. И я никуда не лезу, я не могла оставаться в темноте и в холоде с ребенком, чтобы тебе было приятно. Уж извини.

– Ты – тварь!

Я ничего не отвечала и продолжала смотреть в экран компьютера, а она стояла надо мной и смотрела на меня с ненавистью, потом вышла и хлопнула дверью.

В ушах у меня шумело, сердце колотилось, буквы на экране компьютера расплывались. Прошло немало времени, прежде чем я смогла успокоиться и сосредоточиться на работе.

Вечером я вернулась к Гаю. Я, конечно, заходила домой, выгуливала собаку, гладила и кормила кошек и брала с собой сменную одежду. Когда мы с Роми уже были дома, а Гай – еще на работе, дети перебирались к Карин. Они живут неделю с Гаем, неделю – с Карин. Почему-то они не захотели иметь в каждом доме отдельный набор вещей и каждый раз таскаются с чемоданами. Шел дождь, к довольно высокому крыльцу подъехала машина Карин, она вышла и стала вместе с Жоарой загружать чемоданы детей в багажник. Дождь лил ей на голову, а она принимала чемоданы с крыльца, высоко поднимая руки над головой. Я сидела в кухне напротив входа в дом, и мне было неловко, что я сижу в ее доме, в который она приглашала меня когда-то как подругу, а теперь она не имеет права даже войти и мокнет под дождем.

Вечером Гай был занят, насколько я поняла, он встречался со своей подругой Лейлой. А я позвала к себе Гаэль на стакан вина. Мы с ней спустились к камину.

– Блин… давненько я здесь не была, – сказала она. – Ну ты как?

– Я в порядке, – я невольно улыбнулась.

– Ты запала на Гая?

– Ну я не знаю, – пробормотала я смущенно.

– Да я же вижу, у тебя глаза блестят. Я бы и сама его трахнула, ты же знаешь, но мне перед Карин было неудобно.

Гаэль и правда частенько говорила о том, как она не прочь переспать с Гаем, но Карин, наверное, будет неприятно.

– Я так понимаю, что он у своей подруги Лейлы сейчас.

– Правда? – Гаэль слегка запнулась.

Потом мы еще поболтали, и она рассказала, как Карин всегда говорила ей, что ей надо переспать с Гаем, у него большой член и он хорош. И тогда Гаэль сказала ей:

– Ты действительно этого хочешь? Ну вот представь себе, что это происходит и я так стою.

Она встала и нагнулась, положив одну руку на диван, стала двигаться, изображая секс, хлопая себя по заднице и постанывая.

– А он тут сзади! – продолжала Гаэль. – Ты как? Тебе нормально?

И Карин сказала мне, прикрывая глаза: «Ой нет! Ужасно!» Ну вот я и не стала.

На следующий день электричество подключили, и мы с Роми вернулись домой. Помогая нам отнести сумки, Гай сказал:

– Мне даже жаль, что вам уже включили электричество. Что бы вам еще там такого сломать? Мне было очень хорошо с вами здесь.

– Мне тоже, я буквально ожила у тебя в доме. Спасибо тебе за все.

– Всегда пожалуйста, и запомни, я твой друг, я никогда тебя не брошу и не оставлю здесь одну.

– Спасибо, Гай.

Мы вернулись, и я начала ликвидировать разруху, которую устроил там Жоффруа. Помойное ведро почему-то было изогнуто, как будто по нему сильно пнули ногой. Но главная проблема заключалась в том, что Жоффруа никуда не делся. Несмотря на то, что мы с Гаем и приглашали его поужинать несколько раз, его озлобленность никуда не пропала. Он выпрашивал у меня деньги на еду и сигареты, обещая вернуть с первой зарплаты, и я давала, хоть и не сомневалась, что он их никогда не вернет. На вопрос, как продвигается поиск квартиры, он грубо отвечал, что меня это не касается. У меня были билеты в Израиль на первое апреля, на дворе был март, и мне совершенно не хотелось оставлять его в своей квартире на две недели. Да и не было понятно, собирается ли он вообще съезжать.

На работе стало совсем тяжко: каждый раз, когда я приходила, Карин хватала свой ноутбук и демонстративно выходила из комнаты. Сотрудники смущенно утыкались в компьютеры. Коллеги много раз спрашивали меня, что произошло между нами. К их чести надо сказать, что они не стали сторониться меня и продолжали со мной общаться. Лоранс чувствовала себя очень неловко, ведь раньше она дружила с нами обеими. Но Карин начала перекрывать мне кислород на всех проектах. Единственный инженер, который должен был со мной работать, голубоглазый Жером, все время получал от нее задания на других проектах, а мои простаивали, и клиенты жаловались.

Карин постоянно писала мне недовольные мейлы и заодно всегда приплетала Жюльена, парня, которого она всегда не любила, непонятно за что. Таким образом, это не выглядело как намеренная травля только меня.

В середине марта ко мне приехала моя любимая подруга Ирка из Москвы. Это было как глоток свежего воздуха – немного побыть с подругой, поездить по окрестностям, погулять по Парижу. Мы это делали втроем, вместе с Роми, которая деловито к нам обращалась:

– Девочки, а давайте устроим девичник!

У Ирки недавно умер отец, которого она очень любила, и мы с ней как могли поддерживали друг друга в беде. Ирка – просто мастер путешествий, знает, как правильно собраться, чтобы без лишнего, где найти билеты за копейки, как лучше всего устроиться на ночлег. Она веселый и добрый человек, у нее друзья по всему миру, хотя жизнь у нее самой нелегкая. Мы познакомились, когда она приехала туристкой в Израиль и я пригласила ее к себе пожить, а до этого мы общались в интернете. С тех пор прошло больше восьми лет, но мы никогда не терялись. Ездили как-то вместе отдыхать в Испанию и всегда были в курсе дел друг дружки.

Мы ездили втроем в музей Моне, расположенный в прекрасном саду, бродили по Парижу, гуляли в Люксембургском саду. Вечером мы возвращались домой, а Жоффруа так же продолжал торчать в гостиной и голосить в телефон. Он даже не мог нам дать спокойно побыть вдвоем, хотя у него была отдельная комната. В один из вечеров нас пригласил в гости Гай. Мы сидели у камина, пили вино, Гай с Иркой играли по очереди на гитаре. Гай очень увлекался гитарой в последние несколько лет.

В другой вечер я решила зайти к Гаю за нашими с Роми зубными щетками и расческами, которые мы у него забыли. Ирка осталась дома с Роми играть в настольную игру. Жоффруа еще не вернулся с работы.

Мы снова оказались вместе у камина. В этот раз у каждого из нас в глазах прыгали веселые черти. Он улыбался, и у него на щеках появились очень симпатичные ямочки. Мы не так уж долго болтали, а просто стали обниматься и целоваться. А потом я вскочила, стянула с себя свитер и джинсы и забралась под плед. Я не могу сказать, что первый раз был прямо волшебным, но было совершенно ясно, что у нас будет прекрасный секс.

Откуда мы, люди, знаем, что такое хороший или плохой секс? Откуда мы знаем, что кто-то нам подходит для этого или нет? Это всегда какая-то необъяснимая загадка на стыке животного и человеческого, на стыке эфемерного и физического, на стыке эмоции и простого чувственного физического удовольствия, на стыке гормонов и чувств, на стыке фантазии и реальности, на стыке красоты и пошлости. Мы ведь не можем объяснить, что вот мы почувствовали зов феромонов и идем на него, но, возможно, как-то так это и происходит. Для того чтобы честно сказать, что это прекрасный секс, недостаточно только чувств, нужны самые грубые и приземленные физические данные. Нужно быть достаточно взрослым, чтобы признать их важность, а не отрицать, кокетничая и стесняясь.

Да, в нашем случае два идеально подходящих друг другу с физической, эмоциональной и интеллектуальной точек зрения человеческих существа нашли друг друга. Мы не были одинаковыми и похожими людьми, скорее, наоборот. Но было между нами что-то настолько общее и драгоценное, что невозможно сразу не оценить, невозможно сразу не заметить и не прижать к сердцу, как необыкновенный прекрасный дар. Раз заметив его, ты никогда его не выпустишь из рук, и в твоем сердце всегда будет тихая радость от того, что ты им обладаешь. И да, у него был совершенно идеальный член и идеальное крепкое гладкое тело, от него великолепно ничем не пахло, но чувствовался неуловимый аромат тех самых феромонов, что ли, эфемерный и прекрасный.

«Вау! – сказали мы оба, едва отдышавшись. – Вот это да!»

И тут у меня зазвонил телефон. Звонил Жоффруа, он проехал свою станцию и просил, чтобы я заехала за ним в соседний городок.

– Мне надо идти, – сказала я и объяснила, что случилось.

– Господи, какой же он дегенерат все-таки. И где ты его нашла?

– Ну я хотя бы не прожила с ним четырнадцать лет.

Было ясно, что этот прикол останется с нами навсегда. Каждому было стыдно за своего бывшего партнера.

На следующий день Ирка уезжала домой и на прощанье сказала, что надо поскорее избавиться от Жоффруа: это никуда не годится, это жутко – иметь в доме бесконечно обсаженное существо, которое ни за что не платит, загаживает всю квартиру, съедает мою еду, обдалбывается и орет в телефон.

Как-то я работала из дома. Пока я шла забирать Роми из кружка, Карин написала мне в скайпе, что я должна ей тысячу двести евро за электричество и чтобы я выплатила это немедленно.

– Как так? Я же тебе платила каждый месяц.

– Это разница, которую высчитывают в конце года.

– Тысяча двести евро за электричество в маленькой квартирке, когда я платила тебе около 200 евро каждый месяц?!

– А что ты хочешь, если никогда не выключать обогреватели, то так и получается.

И она понеслась объяснять мне, какая я дура и ничего не понимаю ни в чем. Тот факт, что в квартире все это время безвылазно торчал Жоффруа и даже не мог выключить обогреватели в спальнях, ее не смущал. Во всем, как всегда, была виновата я.

Я написала Жоффруа, что надо поделить этот счет пополам. Он мне ответил, что не собирается ни за что платить и что все это из-за нас с Роми, которые никогда не выключали обогрев и вообще ничего не соображаем.

– Тогда не возвращайся больше домой, ты понял?

– Че это? Если ты закроешь дверь, я вызову полицию, они тебя заставят меня впустить.

– Давай зови.

– А с работы тебя скоро уволят, они уже не знают, что с тобой делать, такая ты тупая. Вот увидишь, подожди немножко. Они все скоро узнают, кто ты такая на самом деле.

– Угу, тебя забыли спросить.

Я позвонила Гаю и рассказала о случившемся.

– Закрой дверь и не пускай его домой, пусть спит на улице, тварь такая.

– Я боюсь, приди, пожалуйста.

– Хорошо, я скоро буду у тебя.

Роми сидела рядом со мной, и у нее горели глаза, она, видимо, решила, что мы с ней участвуем в фильме жанра экшн.

Гай пришел, и я налила ему тарелку супа, мы стали ужинать, и, пока болтали, Жоффруа открыл дверь, которую мы тупо забыли запереть. Жоффруа был очень мрачен. Поздоровался с Гаем и сказал:

– Пойдем покурим, и я тебе кое-что объясню, – так, как будто я была здесь совершенно ни при чем.

Они пробыли во дворе какое-то время и вернулись.

– Ну? – спросила я у Жоффруа. – Когда ты собираешься платить свою половину?

– Я не собираюсь, я вот Гаю объяснил.

– Мне как-то пофигу, что ты ему объяснил, это мои деньги, и я не принимаю никакие твои объяснения, ты уже достаточно высосал из меня денег.

– Ты заткнись вообще, ты ни хера не понимаешь!

Глаза у Гая потемнели, он до сих пор не представлял, что Жоффруа смеет так со мной разговаривать, и только сейчас он увидел, почему я его боюсь и о чем на самом деле говорю.

– Я не понял, – сказал он, – ты считаешь, что ты не должен платить по счетам, и пусть женщина с маленьким ребенком помрет с голоду в чужой стране и платит за тебя? Ты подумал, как она будет?

– Ну я же тебе объяснил только что.

– Что ты мне объяснил? Что тебя ищут префекты, потому что ты не платишь алименты своей дочке? И что? Это Юлина вина?

– Я не собираюсь ни за что платить! – завизжал Жоффруа. – Вы вообще ничего не понимаете!

– Конечно, где уж нам, никто ничего не понимает, один ты у нас умный, – взбесился Гай.

– Хочешь пойдем-выйдем? – сказал Жоффруа остервенело, забрасывая при этом белье в стиральную машину.

– Да не буду я об тебя руки пачкать, – сказал Гай.

– Я сейчас полицию вызову, – огрызался Жоффруа.

– Нет, это мы ее вызовем, – вступила я.

– Давай, звони в полицию, – сказал мне Гай на иврите.

– Думаешь сказать им, что он агрессивный и обкуренный?

– Да ну нафиг, он же может сказать, что у меня тоже трава есть.

Я набрала полицию, впервые в своей жизни не для того, чтобы пожаловаться, что кто-то слишком громко слушает музыку. Женщине на другом конце провода я объяснила, что муж, с которым я рассталась, не хочет уходить из моей квартиры и ведет себя агрессивно.

– Он вас бьет, мадам?

– Нет, но он кричит, а у меня маленький ребенок, и я боюсь.

– На чье имя записана эта квартира, мадам?

– У нас еще нет контракта на руках, владелец квартиры должен будет его сделать в ближайшем месяце.

– Ну тогда мы не можем вам ничем помочь, мадам, делайте контракт на съем на ваше имя, и тогда мы сможем его выдворить.

Гай и Жоффруа слушали мой разговор с полицейской.

– Бери Роми, пойдемте ко мне, я не оставлю вас с этой тварью наедине.

Мы с Роми собрали рюкзак и ушли. Из дома Гай позвонил Пьеру, хозяину квартиры. Они были старыми приятелями.

– Гай, ты лучше не вмешивайся в это все, заботься о своих детях и о себе. Какое тебе дело до всех остальных? – сказал ему Пьер. – Я не хочу возиться с полицией и вот этим вот всем. Он съедет, он мне обещал.

На этой неделе дети жили у Карин, поэтому Роми была одна. Она быстро свалилась спать. А мы пошли в нашу любимую комнату с камином.

Там мы налили чаю, закурили и стали успокаиваться. Начали снова болтать, но болтать слишком долго, конечно, не получилось – очень уж сильно нас тянуло друг к другу. Не терпелось заново пережить это: касаться, знакомиться, пробовать на вкус. Это было словно полет в космос и обратно, вдвоем и наедине с собой.

Когда все закончилось и мы лежали, прижавшись друг к другу и чувствуя кожу друг друга, я сказала:

– Ты знаешь, ты мне всегда нравился, даже когда ты еще был мужем Карин.

– Ты мне тоже, когда ты приезжала в гости и мы с тобой остались здесь вдвоем, я представлял себе секс с тобой, но я не посмел, конечно. Я был ей верен все эти четырнадцать лет.

Я точно знала, что Карин не была ему верна, но ничего не сказала.

– Я бы тоже ни за что не стала, муж подруги – это табу.

Он, видимо заметив мой взгляд, сказал:

– Только, пожалуйста, не говори, что она мне изменяла, даже если ты что-то знаешь. Я не хочу думать, что прожил всю жизнь во лжи.

– Нет, конечно, я не собираюсь ничего об этом говорить.

Мы еще долго оставались возле камина, осиновые дрова потрескивали и наполняли комнату приятным запахом. Мы обнимались, смеялись, курили.

– Знаешь, ты можешь наладить с Карин отношения. Ты, видимо, была ее проект, как Жоара или тот бомж, которому она помогала, помнишь? Если ты позвонишь ей, начнешь на меня жаловаться (я, ей-богу, не обижусь), будешь вся такая несчастная, она снова примется тебя опекать.

– Ты серьезно?

– Ну да, я ее хорошо знаю.

– Нет, спасибо, у меня тоже есть границы, и я не проект.

– Ну смотри, я бы не обиделся.

– Перестань, пожалуйста, даже не думай.

– Это сработает с ней.

– Но не со мной.

– Ну как знаешь.

– И, кстати, про электричество, за которое она хочет денег. Этого не может быть. Я за весь этот дом в три этажа и девять комнат в самые холодные месяцы платил максимум триста евро. Попроси у нее распечатку.

– Я уж как-то заплачу, я понимаю, что она не даст никакую распечатку. Она хочет мне за что-то отомстить.

Избавление

На следующий день на работе Карин опять подскочила ко мне:

– Какого черта я должна знать, что вы там между собой не поделили, ты, Гай и Жоффруа? Какое мне дело до вас, чертово отребье?!

– Я не знаю, какое тебе дело до нас.

– А какого хрена мне звонит Жоффруа с жалобами на вас?

– Зачем ты с ним разговариваешь? Кстати, есть какая-то распечатка подробного счета за электричество, за тот период, за который ты хочешь денег?

– Что?! Только посмей мне не заплатить! Ты мне заплатишь все, тебе понятно?!

– Почему ты так разговариваешь со мной вообще? По какому праву?

– С тобой иначе нельзя.

Я, конечно, могла ей сказать, что меня не интересует ее мнение, как со мной можно или нельзя, и как раз она, как мой официальный начальник, и не имеет права разговаривать со мной таким тоном. Но я думала, что, может, она со временем успокоится и не надо обострять. Сейчас я понимаю, насколько в принципе неверно было так считать. Но, возможно, инстинкт самосохранения подсказывает нам единственно правильное поведение.

Днем мне позвонил Жоффруа и с явной угрозой в голосе заявил, что вчера он заходил в полицейский участок. Там он якобы сказал, что его хотят выгнать из дома, а ему, конечно, ответили, что ни за что этого не допустят.

– Так что только попробуй не открыть мне дверь!

– Ага, я очень боюсь.

В перерыве я позвонила Пьеру и объяснила, что мне нужен контракт на квартиру только на мое имя и сделать его нужно срочно. Пьер сказал, что все понимает, и мы договорились на завтра.

Когда я шла домой, мне позвонила Карин:

– Подтверди мне, что ты заплатишь за квартиру моему другу Пьеру и не впутаешь его в свое дерьмо!

– А я кому-то что-то не заплатила?

– Мне всякое говорили. Так ты будешь ему платить?

– Конечно.

– «Конечно» – твое любимое словечко, – заявила она и отключилась.

На следующий день я работала из дома, и Пьер приехал ко мне. Мы быстро подписали контракт на квартиру. Договорились, что первого апреля, когда контракт войдет в силу, я сменю замок и выставлю вещи Жоффруа. Дни, остававшиеся до конца марта, мы с Роми провели у Гая. Под конец месяца, в день зарплаты, я перевела Карин деньги и послала ей по скайпу копию перевода. В ответ она мне написала:

– С кем ты переспала за эти деньги?

– Что?!

Она заткнулась, а я сохранила копию этого послания. Я переслала его Гаю, и он сказал, что ему ужасно стыдно за нее и за то, что он прожил с ней так много лет и это мать его детей.

Дома у Гая мы вместе все думали, что мы будем делать, если Жоффруа заявится с полицией искать меня и требовать пустить его домой. В конце концов мне позвонила моя сестра и посоветовала обратиться в полицию первой.

– Тут, понимаешь, кто первый встал, того и тапки. Всегда слушают того, кто первым пожаловался. Пойди прямо в участок, скажи, что вы разошлись, а он попросился «типа водички попить» и вот уже два месяца как не уходит.

Первого апреля я нашла ближайший участок полиции и, трясясь, ждала, пока он откроется. Наконец меня впустили, хотя и пытались через интерфон выяснить, что мне нужно. Орать на всю улицу не хотелось, и я как-то уговорила позволить мне войти. Я объяснила все, как мне велела сестра, и даже пыталась показать свой контракт на квартиру, полицейский отреагировал очень вежливо:

– Мадам, это ваша квартира, и вы имеете полное право его оттуда выставить. Если он будет нам звонить, мы никуда не поедем.

По дороге домой я заехала в «Леруа Мерлен» и купила новый замок. Поменять его оказалось проще простого. Потом я собрала почти все вещи Жоффруа, которые сама ему купила, в большие продуктовые мешки и выставила за дверь. В этот момент Карин написала мне в скайпе:

– Ты считаешь нормальным, что ты сидишь дома, а твоя дочь ошивается у меня?

– Что она делает у тебя? Она не должна быть у тебя.

– Ты ничего не соображаешь. Дети сегодня у меня, а ей некуда было идти.

– Она знает, что я дома, она должна была пойти домой, я думала, что она у Гая. В любом случае я сейчас ее заберу.

– Ты никогда ничего не соображаешь. Тебе наплевать на меня, ты строишь планы на Гая. Я все знаю! Ноги твоей не будет в моем доме!

Я поехала за Роми, на дороге я увидела Роми и Жоару. Я посадила их в машину и спросила, что произошло. Жоара, лучезарно улыбаясь, сказала мне, что все в порядке. Роми по-русски сказала мне, что после школы хотела пойти домой, но Жоара позвонила Карин, и та сказала ей вести Роми к ней.

– Жоара, что бы ни случилось, ни при каких обстоятельствах не нужно вести Роми к Карин больше, хорошо? Во всяком случае, не обсудив это со мной.

– Хорошо, – согласилась она.

Вечером мы с Роми снова отправились ночевать к Гаю, меня и его заметно потряхивало, мы были уверены, что Жоффруа придет стучаться и разбираться. После того как Роми отправилась спать, мы спустились в комнату у камина. Мы оба нервничали, и нам было как-то не до секса. Часа в два ночи мы решили подойти к моему дому, посмотреть, что происходит. Жоффруа сидел возле дома, обхватив голову руками. Все было тихо. Мы посмотрели на него издалека и вернулись домой.

– У него поза как у бомжа, – отметил Гай. – Он уже не в первый раз ночует на улице, судя по всему.

Следующий день был выходным. Прямо с утра в дверь кто-то позвонил. Мы с Роми к тому времени уже встали, а Гай еще спал. Я отбежала от стеклянной двери, завешенной занавеской, Роми отодвинула краешек занавески и побежала ко мне:

– Это Жоффруа! – прошептала она, и мы стали прятаться в гостиной.

Роми хихикала, как делают дети, когда играют в прятки и у них зашкаливает адреналин. В дверь позвонили снова. Едва проснувшийся Гай спустился из своей спальни и открыл дверь. На пороге стоял вовсе не Жоффруа, а садовник, которого Гай пригласил неделю назад. Мы с Роми захохотали, к вящему удивлению месье садовника.

После завтрака Гай проводил нас в наконец освобожденную квартиру. У Роми скоро должен был быть день рождения, который мы собирались отмечать в Израиле. Гай подарил ей здоровенный гимнастический мяч, такой, на каких любят сидеть беременные женщины. У Гая был такой же мяч, и каждый раз, приходя в гости, Роми не могла перестать на нем скакать.

Все вещи Жоффруа, кроме фотокамеры, так и стояли в мешках под дверью. В квартире я нашла мой рабочий телефон, которым он пользовался. Как я и потребовала накануне, он оставил его. Я зарядила телефон, и на него стали приходить сообщения. Сначала, как порядочный человек, я не собиралась читать чужую переписку, но когда увидела сообщение от Карин, не смогла удержаться и ознакомилась.

Оказалось, что они уже давно переписываются. Жоффруа сообщал ей, что я наверняка сплю с Гаем, задолго до того, как что-то подобное началось. Что мои вещи пахнут парфюмом Гая, и это было совсем уж нелепо – Гай не пользуется духами. Жоффруа писал все это с конкретной целью – раздраконить Карин и настроить против меня. Так же он настраивал против меня и хозяина квартиры Пьера. Но только дура Карин так велась на его разводку. Она спрашивала Жоффруа, заплачу ли я ей за электричество, по его мнению. Он отвечал, что хоть он совсем меня не узнает больше и я теперь кажусь ему уродиной и дурой, но он не сомневается, что я заплачу. Карин поддерживала беседу сообщением, что она вообще меня не знает. Вот так – мы дружили почти двадцать лет, а она меня и не знала. На самом деле, это я ее не знала. До сих пор ума не приложу, чего же она от меня ждала.

Потом я стала читать переписку Жоффруа с его братом Ришаром, в ней он совсем не рассуждал, сплю я с Гаем или нет, его это явно не интересовало. Ришару он писал, как собирается выжимать из меня деньги и использовать тот факт, что мы женаты, столько, сколько сможет. И рассказывал он ему это еще зимой, когда я вернулась домой из Израиля, и мы помирились. Он даже написал Сандрин – единственному человеку, с которым он мог говорить в Израиле, – что я рассорилась со всеми вокруг и сошла с ума, а Роми ходит грязная и запущенная и скоро ее выгонят из школы, потому что она слишком дикая.

«Госсподи, пенек обрыганный», – только и подумала я, вспомнив фильм моей юности «В городе Сочи темные ночи». Было еще множество переписок с женщинами, на всех возможных сайтах знакомств. Видимо, он судорожно искал новую кормушку.

Я показала эти сообщения Гаю, и он написал Карин, что требует прекратить общаться с Жоффруа и категорически не согласен, чтобы Жоффруа приходил к ней в дом. Она ему ответила, что и не собирается приглашать его в дом, а «Юля разыграет из себя жертву в любых обстоятельствах».

Знаете, как чувствует себя человек, который действительно стал жертвой кого-то или чего-то, а его обвиняют в том, что он «изображает жертву»? У него едет крыша. Вот как. Он правда начинает думать, что в чем-то виноват, и не может избавиться от этого чувства. Я замечала, что слышу за спиной издевательские голоса Карин или Жоффруа, исполняя самые простые функции вроде загрузки тарелок в посудомойку. Даже в такие моменты, например, Жоффруа подскакивал ко мне и говорил:

– Ну что ты делаешь?! Ты не можешь даже посуду в машину загрузить!

Я ему отвечала, конечно, но такие вещи потихоньку вгрызаются в мозг, как термиты в дерево, и выгрызают из него уверенность, силу и радость жизни. Ты сама себя перестаешь узнавать. Все, в чем ты считала себя сильной, вдруг оказывается неправдой. В какой-то момент ты чувствуешь, что не знаешь и не умеешь абсолютно ничего, и даже то, что раньше любила и умела делать, вдруг перестает получаться. Все реально валится из рук. Когда Гай предложил мне пожить у него четыре дня, я первым делом позвонила своему психологу Вере и спросила совета, как мне себя вести, чтобы он не выгнал меня, не перестал дружить и не возненавидел. Я уже не сомневалась, что иначе ко мне относиться не сможет никто. А я ведь всегда считала себя гением общения и человеком, способным подружиться даже с камнем.

Передышка в Израиле и возвращение во Францию

Буквально на следующий день после возвращения домой мы улетали в Израиль. Перед отъездом мы зашли в торговый центр, и я купила себе копеечных летних шмоток в «Манго». Раньше я никогда не покупала одежду в таких магазинах, считая ее слишком массовой и неинтересной, но в последние годы даже белые джинсы и голубые летние блузки из «Манго» стали казаться мне роскошью, особенно если учесть, что пришлось выплатить довольно большую сумму Карин.

Мы с Роми весело собирали чемоданы, хотя я все еще чувствовала себя измученной, запуганной и опустошенной. Мне было стыдно ехать в Израиль без копейки денег, ведь я вроде бы уезжала за материальными благами, а где же они – эти самые блага? И вообще все худшие прогнозы моей мамы не просто сбылись, а даже хуже того. Того, что случилось с Жоффруа, не предполагала даже моя мама. Но я старалась не прогонять в своей голове все эти штампы о людях, которые возвращаются в родную деревню поджав хвост. Или о тех, кто, наоборот, ни за что не согласен вернуться и опозориться, пока не добьются успеха. Мне было плевать на все мнения, мне нужны были только тепло и поддержка близких людей, мне хотелось весело болтать с подругами на родном языке и рассказывать друзьям обо всем том безумии, в которое я попала в последнее время.

На этот раз долетели мы благополучно, нам были рады, и я чувствовала себя победительницей, хотя было ясно, что главный бой еще впереди и победить в нем у меня нет шансов. В ходе одной из наших бессчетных бесед с Нинель мы одновременно пришли к одному и тому же выводу: чтобы быть счастливой во Франции, мне нужно избавиться от них обоих.

Имелись в виду Жоффруа и Карин – люди, которых я считала близкими, а они оказались оборотнями, как в ужастиках. Так вот Карин все еще была там, и возможности избавиться от нее и сохранить работу не было и не предвиделось.

Апрель – самый лучший месяц в Израиле: еще не жарко, погода отличная, можно даже сходить на пляж. Повсюду пахнет цветущими цитрусовыми деревьями. Все две недели в Израиле я моталась от одной тусовки к другой, я встречалась с целыми компаниями подруг или с некоторыми друзьями по отдельности в кафешке у моря. Я проводила время с родителями и с Роми, мы даже съездили на выходные на север Израиля, пожили в кибуце. Погуляли по белым меловым пещерам Рош Аникра, полюбовались на синие волны, бьющиеся о белые как снег скалы. В последний раз я была здесь, когда мне было девятнадцать лет. Мы бродили по старому арабскому рынку в Акко и катались на прогулочном моторном катерке по бирюзовому морю. Роми стояла на самом носу и, когда лодка подпрыгивала, – хохотала от счастья. Восточная экзотика мне очень нравилась – теперь, когда я чувствовала себя туристкой и знала, что скоро вернусь в свою французскую деревушку.

Родители, казалось, были немного смущены тем, что мы вместе проводим время, обычно они ездят в такие места со своими друзьями, и им было странно и непривычно со мной и Роми. Дело в том, что поездку эту предложила я, и поехать должны были моя сестра с мужем, но они оба заболели и не смогли. Мама все время давала понять, что не понимает, зачем это вообще нужно, и, не удержавшись, начала со мной ссориться. Мы говорили о том, что за такие деньги, какие мы заплатили, сервис и комнаты в кибуце отвратительные. То самое классическое для Израиля несоответствие цены и качества.

– Это потому, что у израильтян слишком много денег. Люди стали просто слишком богатыми.

– Мам, ну что ты такое говоришь? – не выдержала я.

– Ты уехала, так молчи. Я тебе не позволю хаять Израиль! Дай бог, чтобы ты стоила Франции меньше, чем Израилю.

У меня аж глаза вылезли на лоб от удивления и возмущения, и поначалу я даже стала возражать что-то насчет несправедливости подобного заявления и предложила посчитать, сколько налогов я заплатила за свою жизнь. Но в какой-то момент я поняла, что нет никакого смысла в этом споре, что заводит она его, потому что ей тревожно, и эта тревога очень тяготит ее. Неприятные чувства вызывают злость, а так как я и есть причина злости, то на кого же ее выплеснуть, как не на меня. В следующий раз, когда мама снова попыталась меня спровоцировать на что-то подобное, я просто сказала:

– Если тебе нравится, ты можешь продолжать так думать.

И на этом наши споры прекратились. Мама даже поддерживала меня, убеждала расслабиться и отпустить ситуацию с Карин. Мы пили чай по вечерам, когда я не слишком поздно возвращалась домой. Мы отметили Ромин день рождения в парке с ее и моими друзьями, так же, как мы делали все годы, что жили в Израиле. Только ощущение финансовой ямы конкретно в этот момент и страх грядущих неприятностей с работой, засевший возле солнечного сплетения, омрачал мою радость. Было ясно, что Карин отомстит мне. Кроме того, мне снова стал писать Жоффруа. Он посылал длинные письма мне на мейл, где писал, что я самый мерзкий человек на земле и что скоро меня обязательно уволят. Как только я вернусь, я сразу увижу, что все на работе понимают, кто я такая, все уже все знают. Я ответила ему очень коротко, что в его письмах я вижу угрозу и, если он мне как-то навредит, эти письма будут иметь значение для полиции.

Гай довольно часто писал, спрашивал, как у нас дела. Он сообщил, что поговорил с Карин впервые после их развода и попросил ее оставить меня в покое, надавив на феминистские чувства, которыми она всегда так бахвалилась. Сказал, что она фактически травит женщину, живущую в чужой стране с ребенком. Карин пообещала ему оставить меня в покое, но уже на следующий день я увидела рабочий мейл, в котором она предъявляла мне совершенно необоснованные, высосанные из пальца претензии, и мне стало ясно, что никогда она меня не оставит в покое и работу я скоро потеряю.

Пришел день нашего возвращения домой. Роми проплакала почти весь полет. У меня разрывалось сердце, и я пыталась утешить ее как могла. Дома я стала наводить порядок, кошки всегда не очень хорошо переносят наш отъезд, потом забрала Мишку от добродушных соседей, которые согласились ее подержать. В общем, разобралась с домашними делами и стала ждать весточки от Гая. Он – единственное, что помогало мне держаться на плаву. Хотя и не было ясно, в каких же мы отношениях, пара мы теперь или нет.

Я четко понимала, что не нужно ничего форсировать. После того, как я убедилась, что ничего не понимаю в людях, я не спешила доверять никому. Понятно было одно: жизненно важно сохранить дружбу с Гаем. Ведь здесь он был моим единственным другом, и он в полном смысле слова спас меня. Все подружки предупреждали, что влюбляться в Гая сейчас – не самая лучшая идея, потому что ситуация слишком сложная, а дружеские отношения очень важны. Но кто и когда мог контролировать это самое «влюбляться»? Это какое-то волшебство или проклятье, которое происходит само по себе. И мы не можем выбирать, к кому и когда мы это чувствуем или нет. Так же, как и магическая химия секса, это мистическая, полуживотная вещь, над которой мы не властны. Мы можем только проклинать себя или радоваться, что это случилось снова и мы все еще живы.

Гай пригласил нас в гости в дни еврейской Пасхи. У него гостили мать и сестра с дочками. Гай, его мать и старшая дочка Эмили выглядели как разные вариации одного и того же человека: пожилая женщина, пятнадцатилетняя девочка и мужчина. У всех у них был нетипичный для евреев вздернутый нос, характерного изгиба брови и одинаковый разрез больших, обрамленных длинными ресницами глаз. Я не ожидала, что мать Гая и его сестра будут такими утонченными интеллигентными женщинами, потому что Карин описывала их как крикливых, надоедливых израильтянок. Я представляла себе таких типичных израильских тетушек, которые повсюду суют свой нос, бесконечно создают шум, обсуждая всякую дребедень типа кулинарных рецептов. Но они были совсем не такими.

Мы с Гаем вышли на крылечко покурить, вокруг уже вовсю цвела сирень. За те две недели, что мы были в Израиле, во Франции наступила настоящая весна. После отъезда из Киева я скучала по запаху сирени. Я уткнулась носом в махровые ветки сирени и стала вдыхать их запах. Пахло началом летних каникул, киевским двором, детством, ожиданием прекрасной жизни.

Я посмотрела на Гая, я так соскучилась. Он улыбался, но нельзя было понять, соскучился он или просто рад мне. А может быть, это у него просто улыбка такая. У обаятельных людей всегда такая улыбка, как будто именно тебе они очень рады. У меня и у самой такая. Я хотела обнять его, но он сказал, что тут дети и не стоит афишировать. Мне стало все понятно, но ведь чувства не остановишь: стой, раз-два. Так не работает.

Потом мы попрощались и пошли с Роми в лес погулять с собакой. В лесу я сорвала отцветший одуванчик и, как это часто делает Роми, да и я сама в детстве, загадала желание и подула на него. Если все пушинки разлетятся – желание сбудется. Я загадала, чтобы Карин унялась и мы с Гаем стали парой. Почти все пушинки остались на месте. Мне стало грустно.

Пока я шла, у меня вдруг закружилась голова, и я почувствовала, что сейчас упаду в обморок. Я облокотилась на древнюю каменную стену и стала глубоко дышать. Стало лучше.

– Ты в порядке, мама? – спросила Роми.

– Да, зайка. Но если со мной что-нибудь когда-нибудь случится, ты пойдешь к Гаю, поняла?

– Да, конечно, мама.

Так я поняла, что на данный момент у меня больше здесь никого нет, и дело не только в любви, есть вещи и поважнее. Утром я сидела на перроне и ждала поезда, чтобы ехать в офис. Мне было грустно. Вдруг дзинькнул вотсап. Гай спрашивал, хочу ли я увидеться сегодня вечером. На душе сразу потеплело.

Впоследствии мы с Гаем разработали систему, как нам встречаться для того, чтобы заняться сексом. Когда у него не было детей, после того, как Роми засыпала, я посылала ему эсэмэску, что можно приходить. Секс становился с каждым разом каким-то все более волшебным, и я влюблялась все крепче. Мы оба с удивлением признавали, что так здорово ни с кем никогда не было.

– А ведь тебе есть с чем сравнить, – говорил он. – Я-то был кучу лет женат, а до этого служил в армии и учился. Но ты точно знаешь, о чем говоришь, после стольких свободных лет в Тель-Авиве. Многие мужчины готовы были бы на все, чтобы услышать такие слова от тебя.

Когда дети были у него, он звал нас на ужин, в пятницу и субботу мы вместе проводили вечера: дети играли, а мы болтали в саду, валялись на одеялах прямо на траве, обнимались, а потом все вместе смотрели фильм у камина. Но иногда в свободные выходные он не звонил и никуда не звал нас с Роми, и мы проводили время вдвоем. В такие дни мне было очень грустно.

Месть

Первые две недели на работе прошли нормально, без эксцессов, разве что мне и моим сотрудникам бесконечно приходили от Жоффруа запросы дружбы на линкедин. Это было неприятно.

Однако довольно скоро после моего возвращения меня позвал наш босс Педро, добродушный, немного грустный человек лет пятидесяти. Никакой интеракции, кроме «привет, как дела?», у меня с ним почти никогда не было. В те редкие моменты, когда нам приходилось вместе работать, он вел себя со мной очень доброжелательно.

– Я бы хотел поговорить с тобой об эвалюации, которую тебе дала Карин. Мне она не кажется хорошей, и я хочу понять, как ты оцениваешь то, что происходит у тебя на проектах.

Я сразу смекнула, куда дует ветер. Дело в том, что, когда я рассказывала о поведении Карин своим подругам в Израиле, все мне советовали не жевать сопли, а идти и жаловаться на нее первой, до того, как она успеет нагадить. Показать все скриншоты с ее оскорблениями и сказать, что она меня терроризирует на личной почве. Но я все же не пошла жаловаться в надежде, что Карин как-то перебесится и оставит меня в покое. И зря. Теперь я понимала, что зря. Даже сейчас мне как-то не хватало подлости выносить весь этот мусор и жаловаться на нее.

Я рассказала Педро обо всех существующих сложностях на моих проектах и вообще в компании; объяснила, что именно еще недостаточно организованно. Сообщила, что я собираюсь предпринять, чтобы лучше справляться с такими вещами. Педро согласно кивал и говорил:

– Да, конечно, ты абсолютно права, это нужно сделать так, как ты говоришь.

Я вышла из кабинета начальника со странным чувством. Я знала, что я права, что ни в чем не налажала, что хорошо знаю свою работу, что доказала ему это, но это ничему не поможет.

Вечером я пересказала Гаю наш разговор с Педро.

– Блин… хреново, – прокомментировал он.

– Нифига эта тварь не успокоилась, как я и думала.

Мы долго обсуждали все нюансы этой беседы, не было никаких явных признаков и поводов для увольнения, но было ясно, что все это неспроста и какой-то процесс пошел.

И с тех пор тучи стали сгущаться над моей головой. Хотя, конечно, нельзя сказать, что до этого было ясно. Но я очень старалась на этой работе, не позволяла себе оставить непонятой или незамеченной ни одной мелочи. Я так хотела, чтобы моя жизнь наладилась, я так хотела доказать себе, что могу жить как все нормальные люди: работать, растить дочь, купить себе дом. Пусть далеко от родных и друзей, но свой дом, дом, который останется моей дочке. Хоть что-то останется ей после меня на этой земле. Ради этой мечты я бросила все, я распродала или отдала все, что у меня было. Да, это не были несметные богатства, а всего лишь мебель из «Икеи», но я подбирала ее с любовью, она была новая и красивая, у меня была отличная машина, которую я очень любила. Я все это бросила без сожалений, чтобы исполнить свою мечту. Мечта моя была вовсе не жить в прекрасной Франции, как все вокруг считали, а просто быть как все. И вот все рушилось у меня на глазах. На моих проектах все простаивало, ни один инженер не мог на них работать, Карин давала всем другие задачи, я металась как белка в колесе, но все было бесполезно.

В этом месяце в Париж приезжала моя любимая группа «Ленинград». Пойти мне было не с кем, те немногочисленные знакомые, что у меня были, не смогли. Гая я даже не хотела приглашать. Кому интересно слушать песни на тарабарщине, которую не понимаешь? Я решила впервые в жизни пойти на концерт одна. Я договорилась с бебиситтером побыть с Роми и пошла на концерт. Роми просилась пойти со мной, она любит эту группу, хотя в сих песнях много матерных слов. Перед выходом из дома у меня зазвонил телефон с местным номером, обозначившимся на дисплее.

– Привет, Юля, это Мари, – сказал телефон по-французски.

Мари была нашей кадровичкой и отвечала за все контракты. Мари – мировая тетка лет пятидесяти: настоящая француженка, элегантная, красивая и веселая, она растила одна двоих детей от разных отцов без малейшей помощи с их стороны и проходила тяжелейшую радиотерапию от рака мозга. Карин приятельствовала с ней, поэтому я знала такие подробности, иначе я бы никогда в жизни не предположила такого. При любой встрече Мари была очень приветлива и добра ко мне, но сейчас ее звонок не значил ничего хорошего.

– Привет, Мари.

– Послушай, нам нужно встретиться.

– Зачем?

– Надо обсудить ваш разговор с Педро. Я хочу понять, что происходит.

Сердце привычно сорвалось со своего места и стало куда-то падать, в глазах потемнело.

– Хорошо, – еле выдавила я. – Когда?

– Давай на следующей неделе.

– Нет, давай завтра, я не хочу переживать все выходные. Ты знаешь, как я дорожу этой работой.

– Да, конечно, я понимаю, но завтра никак не смогу. Но я постараюсь. До связи.

Я поехала на концерт «Ленинграда». Мне удалось уговорить себя ни о чем не думать и получать удовольствие. Было интересно, как проходят такие концерты в Париже. У нас в Израиле это проводилось в больших весьма ободранных ангарах, народу – тьма, всегда можно было встретить кучу друзей. Но несмотря на то, что «Ленинград» приезжал к нам много раз, я как-то ни разу не собралась на их концерт. Мне также было интересно, какие в Париже живут русские, что это за люди, как они одеваются и ведут себя. Ведь я совсем не знала настоящих россиян, кроме Ирки. Я нашла зал и встала в очередь у входа.

Помещение было просто великолепным – с шикарными люстрами, со стенами, обитыми красным бархатом. Публика выглядела очень симпатично – молодые и не очень, одетые совершенно по-парижски люди вели себя по-европейски. Мне стало стыдно, что я заранее решила, что все русские здесь наверняка какие-то привозные жены вроде этой Анжелики, жены Николя, или разбогатевшее жлобье. Многие зрители тоже пришли в одиночку и жались к стене, ожидая начала концерта. Я подошла к стоявшей неподалеку девушке и поинтересовалась, одна ли она. Она ответила, что да, и мы решили провести концерт вместе. Между делом общались. Она рассказала, что живет в Париже с детства, у нее двое детей и как раз сейчас она разводится и не знает, чем заняться в жизни.

Мы плясали и скакали под разухабистые и смешные песни группы «Ленинград». Впервые за долгое время мне было по-настоящему весело. Ребята выкладывались на все сто и заводили публику по максимуму. Иногда у меня в голове возникала противная мысль: вот же талантливые люди и умеют работать, а я – бессмысленная и жалкая бестолочь, потребляю плоды их труда, и никуда не гожусь, и ничего на свете этом не умею.

Домой я вернулась поздно, Гай предложил встретиться, но я отказалась, слишком устала. Я это отмечаю здесь лишь потому, что это был едва ли не единственный раз, когда я отказалась от встречи с ним. Он-то отказывался от моих приглашений гораздо чаще.

Мари все-таки назначила встречу в понедельник, так что в выходные мы с Гаем обсуждали, как мне нужно с ней держаться и что именно говорить.

– Может быть, она и милая, но она вовсе не хочет тебе добра, ей плевать, – объяснял Гай.

– Да, я знаю. Я думаю, что я ей все расскажу про Карин и весь этот бардак. До сих пор я надеялась, что она не будет мне мстить и поэтому не хотела разводить эту грязь, все же она очень много сделала для меня. Мне совесть не позволяла, а теперь уже терять нечего.

– Да, ты совершенно права.

В понедельник Мари спросила меня:

– Я хочу прояснить, как прошла твоя встреча с Педро, что ты поняла из вашего разговора.

Я рассказала Мари, как прошла встреча и что я из этого ровно ничегошеньки не поняла. Объяснила, что работа по моим проектам постоянно откладывается, видимо потому, что они не так важны, как другие.

– Педро сказал, что о тебе плохие отзывы.

– Что это значит – «плохие отзывы»? – не поняла я.

– Я не могу сказать от кого. Я хочу разобраться, что, собственно, произошло. Ведь все было так хорошо, как до этого дошло?

И мне пришлось рассказать все, что произошло с Карин, включая оскорбительные сообщения, сохраненные у меня в телефоне.

– Я знаю, что вы больше не подруги, – сказала Мари. – Дай мне время, я изучу ситуацию, и мы посмотрим, можем ли мы как-то реорганизоваться, чтобы вы не работали вместе. Кроме того, мне нужно будет спросить о тебе у Лоранс.

Я вернулась в офис, рассказала Лоранс о беседе с Мари и предупредила ее, что ей предстоит беседа обо мне. Бедняга Лоранс не знала, куда себя девать.

Вечером я пришла забирать Роми от Гая. На улице было по-весеннему светло. Мы сидели на крылечке и курили.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – сказал он.

– Давай.

– До того как мы с тобой начали встречаться, я переспал с Гаэль.

– ?

– Я знаю, что я дурак. Я совсем не горжусь этим.

– Ну ладно, ты мне ничего не должен, и это было раньше.

– Наверное, не надо, чтобы она знала, что происходит между нами. Она расскажет Карин и будет только хуже.

– Ты со всеми подругами своей бывшей жены переспал? Так, для справки интересуюсь.

– Нет, ну перестань. Я с тобой ничего не начинал, пока думал, что вы подруги. Заметь, когда ты здесь была из-за отключенного электричества – тоже.

– Да ладно. Проехали. Я не буду ей говорить.

Но Гаэль выпытывала у меня информацию о Гае каждый раз, когда мы ехали на работу. Однажды я сказала ей, что у меня сильно задерживаются месячные. Она скорчила хитрое лицо и сказала, что все понимает. Я соврала, что это было еще в Израиле, когда я ездила в отпуск, но она мне не поверила.

На работе мы пошли обедать вместе с Лоранс. Я видела, что ей как-то не по себе.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Да… послушай… мне кажется, тебе нужно искать другую работу.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я говорила с Мари.

– И она так сказала?

– Нет, но я чувствую… Она попросила меня написать о тебе, но только отрицательные вещи.

– Понятно.

Аппетит у меня сразу пропал.

Когда мы вернулись в офис, от Гая пришла эсэмэска: «Зря ты все рассказала Гаэль».

Я перепугалась, что теперь и он не станет со мной общаться и я останусь совсем одна, и ответила: «Я не понимаю, о чем ты». «Неважно, я сам виноват».

Вечером я пришла к нему за Роми, и мы вышли на крыльцо:

– В чем дело вообще? – спросила я.

– Гаэль позвонила мне сегодня и стала говорить, что это отвратительно, что я потерял в ее лице прекрасную женщину и ей очень неприятно теперь.

– А ты ей что сказал?

– Что она ошибается, и между мной и тобой ничего нет.

– А что было между ней и тобой? Не будет же она вот так кипятиться из-за одного раза.

– Ну неважно… Просто это задело ее чувства, а она действительно очень хороший человек.

– Ну заебись теперь! А ты в курсе, что я тоже живой человек и, можешь себе представить, у меня тоже есть чувства?! Или вы тут белые господа с чувствами, а я – чернавка, которую себе можно спокойно ебать, потом ебать других, но чувств у меня быть не может? Охуеть просто! – я встала и собралась уходить. – Да, и пока вы тут занимаетесь своими важными проблемами и разбираетесь, кто кого ебал в чувства, меня увольняют и я уезжаю в Израиль. Идите вы все на хер.

– Стой, подожди, – он схватил меня за руку, пытаясь удержать, – не уходи. Я идиот, я не хотел тебя обидеть. Ты права совершенно, это я дебил и всех вокруг раню. Не уходи, пожалуйста.

– Ладно, – сказала я и осталась.

– Что там с работой?

Я пересказала ему разговор с Лоранс.

– Да, дело плохо.

Мы стали выяснять, каковы мои права в этой ситуации, и думать, что делать.

– Как бы ни было, их невозможно заставить работать с тобой, если они этого не хотят. Надо предложить им заплатить тебе компенсацию – не три зарплаты, как положено по минимуму, а шесть. Иначе ты пойдешь в суд, но, учти, суд может длиться долго, поэтому лучше попытаться договориться.

– Я схожу к адвокату по правам трудящихся.

– Ты как вообще? Очень переживаешь?

– Да, мне очень страшно, и я даже не знаю, как вернуться домой. У меня там ничего нет и работы тоже нет.

– Как-то все решится, подожди немного. Ты знаешь, ты самый сильный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

– Я часто это слышу, наверное, это такое утешение для неудачников и для больных неизлечимой болезнью людей. Я не знаю, в чем это выражается. Я боюсь, и мне очень больно, так же, как и слабым. И меня бросает в панику, когда я думаю о том, как переезжать обратно со всем этим зверинцем.

– Я тебе помогу. Не бойся.

– А ты думаешь, что мне стоит вернуться?

– Если бы у меня не было здесь троих детей, которых я не могу забрать от матери, я бы вернулся завтра.

– Ну ты другое дело, ты не хотел уезжать, Израиль действительно твоя страна. А я приехала сюда не только для того, чтобы жить с Жоффруа и дружить с Карин. На них не заканчивается Франция.

– Тебе будет непросто найти другую работу, я менял работу всего несколько раз, и это был кошмар. Они не любят брать на работу иностранцев.

– Да ладно, у нас полно иностранцев работает. Посмотрим.

Через неделю Мари снова назначила мне встречу. Наверное, один из самых больших кошмаров нашего времени – это ожидание вот таких встреч. Я думаю, что хуже этого только ожидание врачебного диагноза. Меня трясло от страха, я не представляла себе, что я буду делать, оказавшись без работы в чужой стране с ребенком. Я с ужасом думала о том, что мамин сценарий «с котами и собаками на голову» претворяется в жизнь. Я просыпалась среди ночи с мыслью: «Боже, как же мне теперь вернуться домой? Что я здесь делаю совсем одна?»

Наконец, настал день этой самой встречи. Мари сделала то самое скорбное лицо, так хорошо знакомое мне, и у меня внутри все упало.

– У меня плохая новость для тебя.

– Я уже вижу.

К нам присоединился Педро, и я прошла с ними, как под конвоем, по коридорам офиса. Сотрудники вопросительно смотрели на меня, многие меня знали и любили.

Мы зашли в какой-то кабинет, они предложили мне сесть и закрыли дверь. Они спросили меня, знаю ли я трудовой кодекс Франции, и я ответила, что пока ничего не читала на эту тему. Они стали объяснять мне, что со всех сторон на меня поступают жалобы.

– У вас есть что-то конкретное? Какое-то конкретное письмо?

– Нет. Я не могу указать на какую-то конкретную промашку, но мы не можем продолжать с тобой работать, – сказал мне Педро. – Мы предлагаем тебе подумать о том, как нам лучше расторгнуть контракт.

Он и Мари говорили еще что-то официальным бюрократическим языком, но я довольно плохо понимала из-за шокового состояния, да и просто потому, что не знала терминологии.

– Ок. Мне нужно понять, могу ли я продлить визу, так как я развожусь и вы об этом знаете. Чтобы разобраться со всем и вернуться домой, мне нужно время. Я не могу катапультироваться, у меня в Израиле ничего нет. Возможно, мне понадобится ваша помощь в получении рабочей визы.

– Давай договоримся так, – предложила Мари, – ты выясни, что тебе нужно для получения рабочей визы, и скажи нам. Никому в офисе пока ничего не говори. В любом случае ты можешь отработать еще три месяца или прекратить работать и получить три зарплаты. В это время ты имеешь право встать на учет в бирже труда, чтобы получать пособие по безработице.

– Хорошо.

Мари спустилась со мной покурить.

– Это несправедливо, ты же понимаешь, что это все из-за Карин, – сказала я.

– Да, это ужасная несправедливость, и ты просто забудь это, как страшный сон. А вообще, ты ведь такой талантливый человек, ты знаешь пять языков, и, по-моему, тебе нужно писать книги или переводить, а не работать в этой области.

– Я бы с радостью, но кто же будет за это платить? Я так старалась здесь.

После этого я пошла домой, и все у меня перед глазами плыло. Должно ли это было быть таким сюрпризом и таким ударом для меня? Ведь это было и так ясно. Если честно, то я не жаловалась на Карин из-за того, что думала, что, может, она просто ревнует к Гаю. Я думала: «А вдруг она успокоится и отстанет от меня, а тут я пойду и буду все это рассказывать про нее на работе, а ведь она столько сделала для меня, и это будет ужасная подлость».

Доплетясь домой, я все рассказала Гаю.

– Блин… как мне жаль. Послушай, они должны тебе заплатить компенсацию, кроме этих трех месяцев. Они знают, что поступают незаконно. Предложи им заплатить тебе шесть окладов, и вы разойдетесь.

Я не могла себе представить, что какая-то фирма может заплатить шесть окладов компенсации за неполный год работы, а потом еще и можно получать пособие по безработице в размере 60 % от грязной зарплаты в течение почти года. Все это по сравнению с условиями труда в Израиле звучало как немыслимая сказка. Но я все равно была в ужасе по двум причинам: во-первых, от теории до реальных денег – довольно далеко, и, чтобы вернуться домой, снять квартиру, все в нее купить и пожить какое-то время, пока найдешь работу, их все равно не хватит, во-вторых, очередной провал, обвал мечты, за которой я собственно и приехала – мечты выскочить из колеса сансары и зажить спокойной, благополучной жизнью. Крушение мечты справляться с этой жизнью, как другие люди. Просто работать, делать то, что нужно другим, и не быть изгнанной.

Да, на свете есть еще масса дорог, работ и профессий, но как же я найду свою, когда мне уже сорок четыре и когда каждый месяц нужно платить за квартиру? Ведь чтобы переучиться и все начать с нуля, нужно на что-то жить. И к тому же мне не хотелось возвращаться в Израиль. Не потому, что я так «облажалась» и теперь мне стыдно, не потому даже, что «к маме на голову». А просто потому, что я уже все там знаю. Знаю с точностью до дней и месяцев, что меня там ждет до конца жизни, и сценарий этот совсем не радужный. Все, что мне светило – скитаться до старости по все более дешевым и запущенным съемным квартирам, а потом, старухой, стать обладательницей половины квартиры в Ганей-Авив. А где и как работать, когда в тестинг не берут уже после сорока, и вовсе не ясно. Зачем мне возвращаться? Чтобы жить в своей стране?

В последний год я много думала о том, что значит любить страну или быть евреем, французом, русским. Я думаю, что это совершенно ничего не значит. Да, есть язык, культура и самоидентификация, но все это вещи, которые мы приобретаем и можем потерять или изменить. Они и сами меняются, хотим мы того или нет. И они не часть нас, это просто истории, которые нам рассказывали в детстве и в течение нашей жизни, они не имеют лично ни к одному из нас никакого отношения. Какая связь между мной и какой-нибудь украинской еврейкой, пережившей погромы в прошлом веке? Ну да, я ей сочувствую больше, потому что мне сказали, что во мне ее гены. Но ведь если бы мне этого не говорили, а рассказывали бы что-то другое, я бы чувствовала принадлежность и сочувствие к другим людям. Возможно, что во мне есть и гены украинского насильника-погромщика. Почему бы не ассоциировать себя с ним тоже? Я верю, что все мы люди, носители всяких разных генов, черт характера, талантов и всего этого адского месива плоти и страстей. Мы живем на планете Земля, и было бы хорошо, если бы каждый из нас мог выбирать себе место и дело по душе. Ведь любой человек на самом деле любит что-то делать, просто не всегда знает об этом и живет, думая, что он любит только смотреть телевизор.

Больше всего меня мучил страх остаться без денег. Это очень страшно. Это не дает спать по ночам, это душит. Не знаю, как жили древние люди, которые каждый день могли погибнуть или потерять кого-то из близких, как они не волновались. Как они переносили постоянные перемещения? Возможно, эта постоянная тревога и есть наш инстинкт выживания, ведь они жили так несколько миллионов лет, а мы живем в цивилизованном мире всего чуть-чуть. Но это нехороший способ выживания. Постоянная тревога, постоянный страх. Мне кажется, так не жили мои родители и их друзья, они не боялись остаться на улице. Я же и мои подруги всю жизнь боимся. В моей жизни нет ничего постоянного, кроме этой самой тревоги. Когда я работаю, я постоянно боюсь, что меня выгонят, а когда я не работаю, я боюсь не найти работу или не иметь средств заплатить по счетам. С этим постоянным страхом я живу всю жизнь. Намного ли лучше обитателя пещеры я живу? Да, обычно мне не холодно, не больно и я не голодная, так же как и моя дочь. И это немало, но страх, который со мной постоянно, не дает дышать спокойно и разрушает всю радость жизни.

Когда я пришла на работу, Карин вскочила и позвала всех сотрудников, кроме меня, в зал заседаний. Через какое-то время ребята вышли с растерянными лицами и сказали мне, что Карин им сообщила, что я уволена. Это было явное нарушение рабочей этики. Жюльен позвал меня пообедать и рассказал о своей личной драме, связанной с одной из сотрудниц, которая металась от него к его другу и коллеге, тоже Жюльену. Бедняга был совершенно подавлен.

– А что случилось? Почему тебя уволили? – спросил Жюльен. – Я был в полном шоке. Спросил Карин почему, но она мне сказала: «Оставь, это личное, я не могу об этом говорить».

– Мы с ней поссорились на личной почве, и теперь она решила от меня избавиться.

– Но это же не по закону. Она меня тоже не любит, я знаю, ну да черт с ней.

И началась моя борьба за рабочее место: я просила аудиенции с нашим директором-американцем, я созванивалась с аккаунт-менеджером, тем самым пожилым Евгением, с которым мы очень хорошо сработались, и просила замолвить за меня слово. Он сказал, что был очень удивлен и раздосадован, когда ему сообщили, что меня – русскоязычного начальника проектов – снимают с большого русского проекта, который как раз набирает силу, обещал поговорить лично с директором. Все было бесполезно. Я бегала к адвокатам по труду и иммиграции, чтобы понять свои права. Когда в конце концов я сдалась и попросила выплатить мне увеличенную компенсацию, мне сказали, что слишком поздно и ничего поделать нельзя.

Все это время нужно было продолжать ходить на работу, хотя уже было совершенно непонятно зачем. Спать и есть я совсем не могла. Ночи напролет я смотрела какие-то сериалы, в которых нет ничего тяжелого или жуткого. Я ненадолго засыпала, проглотив несколько таблеток успокоительного, и снова просыпалась. Лицо мое посерело, я буквально чувствовала, как мне сводит скулы в бесконечной гримасе плача, но плакать при этом не получалось.

А с Гаем у нас установились своеобразные отношения. Мы виделись довольно часто, занимались сексом, когда он приходил по вечерам, – и это была единственная моя положительная эмоция. Впрочем, он всегда подчеркивал, что не готов к тому, чтобы мы стали парой, и более того – дети ничего не должны знать о наших отношениях. Все мои друзья были далеко, и только верные Ирка и Нинель оставались со мной на связи. Появилась и еще одна подружка, с которой мы были знакомы в Израиле, но там практически не общались. Она тоже была в полном жизненном раздрае: разошлась с мужем, потеряла работу, была в каких-то мучительных, неровных отношениях – и нас с ней как-то сплотили похожие переживания.

Вокруг была прекрасная парижская весна, стало совсем тепло, но мне было серо и страшно. Ясно было, что эти походы в офис меня доконают, но нельзя было не приходить, иначе они могли сказать, что я нарушила правила поведения на работе, и не дать мне зарплату за следующие три месяца.

Наступило лето, мы с Роми часто ходили в гости к Гаю, Роми играла с его детьми, мы болтали в саду. Иногда по вечерам мы разжигали костер.

Я очень любила Гая, это было то самое ощущение, буквально физическое, про которое просто знаешь, что оно есть. Если на вопрос, любишь ты кого-то или нет, ты начинаешь думать, то сразу ясно, что нет. Но когда есть вот это самое чувство, где-то в области сердца или даже солнечного сплетения, ошибиться невозможно. Однако со стороны Гая все было не так просто. Мы были очень близкими друзьями, мы обсуждали все на свете – философские вопросы, будущее человечества, человеческие отношения и еще много всего. Мы не во всем сходились – восемь лет армейской службы оставили свой след, он верил в то, что система нужна. Я же наоборот часто не могла понять, зачем детям в школе нужно запоминать таблицу умножения или выводить письменные буквы. Если мы не занимались сексом, то мы почти не обнимались и не целовались, и меня это расстраивало. В те выходные, когда он пропадал, я грустила и старалась не думать о нем. На душе все равно было тоскливо. Ох, как же хорошо известна мне эта тоска, когда я люблю мужчину больше, чем он меня. Но в основном мы виделись очень часто, пили по утрам вместе кофе, если он работал из дома, проводили вечера вместе с детьми или я звала его к нам вечером на ужин, когда его дети были у Карин. Потом он уходил и возвращался, когда Роми уже спала.

Однажды, когда мы в очередной раз лежали голыми в обнимку после секса, он сказал, что ему совсем неохота устраивать у себя прием, который он обещал своей сотруднице. Он уже не раз говорил мне об этой вечеринке, куда его сотрудница должна была привести своего парня из Турции, при этом меня он на эту вечеринку не приглашал.

– У меня вопрос, – не выдержала я, – а почему, пока я была с Жоффруа, ты приглашал нас на подобные мероприятия, а теперь нет?

– Ну потому, что там будет Лейла. Ты хочешь прийти? Приходи, конечно.

– Что, блядь?! Ты все еще встречаешься с Лейлой?

– Ну да.

– Офигеть. Я и забыла о ней. И что же ты с ней делаешь такого, раз ты мне говорил, что секс у вас давно сдох и в ваших отношениях уже ничего нет?

– Ну смотрю фильмы, езжу, гуляю, все, что я не могу делать с тобой, потому что у тебя ребенок.

– Просто здорово, – сказала я и отодвинулась от него.

– А что же ты хочешь, чтобы я взял тебя жить в свой дом вместе с твоими котами и собаками? Зачем мне расставаться с Лейлой, если ты, может быть, скоро уедешь в Израиль? Я не могу взять на себя ответственность за тебя.

– Я ни у кого и никогда не просила брать за меня ответственность, и я не собираюсь больше ни с кем жить, и с тобой в том числе, но вот это все мне противно.

Повисла тяжелая пауза. Он лежал, глядя в потолок, и тяжело дышал. Я встала, накинула халат и вышла в кухню покурить. Он присоединился ко мне.

– Я надеюсь, что мы сможем оставаться друзьями. Я очень тебя ценю и не хочу тебя терять, – сказал он, обнимая меня.

– Мне тоже нужен друг. Но мы останемся только друзьями с этих пор, – сказала я, убирая его руки со своих бедер. – Ты выбрал Лейлу, на здоровье.

– Ой… ну не говори так.

Он отправился домой, а я провалилась в черную дыру отчаяния. Я и раньше просыпалась с паническими атаками, и у меня постоянно болело что-то в груди, но теперь я совсем не могла встать с постели, меня буквально не держали ноги. Я пошла к врачу и попросила больничный на неделю и антидепрессанты. До сих пор я не принимала антидепрессанты и очень боялась этого. Но я понимала, что я уже совсем не могу функционировать, что моя дочка сидит все время в гостиной одна и смотрит чепуху на ютьюбе, а я отсиживаюсь в спальне и не включаю свет, говорю с подругами по телефону и не могу даже стоять на ногах.

Однажды в выходной день, после того как Роми долго ругалась и просила меня встать, мы выбрались в ближайший торговый центр, чтобы помыть машину и сделать какие-то дела. Пока машину мыли, мы зашли в H&M, там продавали совсем дешевые летние вещи, а мне было абсолютно нечего носить, до неприличия. Мы набрали много симпатичных платьишек и пошли в примерочную. Я перемеряла все, выбрала пару славных платьев и пошла в очередь к кассе. Была пора распродаж, и очередь в кассу стояла довольно длинная. Я вдруг поняла, что совершенно не могу больше ждать, что, если мы не уйдем немедленно, я умру на месте. У меня совсем не осталось сил, как будто из моих вен вытекла вся кровь. И мы ушли, бросив платья.

Я с ужасом смотрела на свое отражение в витринах. Я была не накрашена, в какой-то полудомашней одежде, с жуткой прической из довольно грязных волос, а вокруг были тщательно одетые и накрашенные женщины, элегантные мужчины, и все это в городке Сержи, где проживает весьма бедное население. Мне вдруг стало так стыдно, словно я внезапно обнаружила себя в пижаме и в тапочках на балу. Мы зашли в кафешку купить Роми сок и шоколадную слойку.

– Боже, почему же я не привела себя хоть немного в порядок? – сказала я Роми. – Посмотри, какая я страшная, а все женщины такие ухоженные.

– Ну не знаю, мама, почему ты так пошла. Ты в последнее время только и делаешь, что сидишь в своей комнате и говоришь по телефону, а я целый день в выходные одна с айпадом. Я уже начала сама с собой разговаривать.

– Прости, ты права, просто у меня сейчас тяжелый период.

– С тех пор как мы здесь, у тебя все время тяжелый период. Ты постоянно грустная, как осел Иа.

– Ты права. Возможно, скоро мы вернемся в Израиль, меня увольняют.

– Из-за Карин?

– Да.

– Какая же она злая ведьма! Она тебя увольняет, потому что я ей сказала, что не очень хорошо себя чувствую в новой квартире?

– Нет, зайка, она просто злобная чокнутая баба, а ты тут совсем ни при чем.

– Мама, посмотри на свою жизнь. Муж оказался кретин, подруга тебя бросила. Ты приехала сюда, чтобы твоя жизнь стала лучше, а она ничуть не лучше. Только хуже, ты тут совсем одна, друзей нет, скоро все твои друзья в Израиле тебя забудут, я без папы и без сестрички, братика и бабушки.

– Ну очень может быть, что мы вернемся. Ты довольна?

– Ну нет! – насупилась она. – А как же мои подружки здесь? Им же будет грустно. И Анна меня пригласила на свой день рождения в сентябре. Она единственная девочка, которая пригласила меня на день рождения, я не могу это пропустить.

– Может, тебе все-таки нравится Франция?

– Ну да. Мы ездили в такой красивый замок на экскурсию, не то что наши походы в Музей Рамат-Гана все время один и тот же. Я даже не знаю, что мне решить.

– Успокойся, дочка, решать буду я. Мы поживем и посмотрим, что у нас получится. Может, я найду другую работу. Давай пока посмотрим, но ты обязательно поедешь летом в Израиль к бабушке и папе.

Антидепрессанты действовали своеобразно. Через какое-то время я почувствовала, что плачущая гримаса, стягивающая мое лицо, исчезла, но вместо этого меня не переставая накрывали панические атаки и тошнило. Вдруг мне стал писать Жоффруа. Я не хотела отвечать, но он настойчиво звонил.

– Чего тебе нужно? – наконец спросила я.

– Я хотел тебе сказать, что если ты и Роми… Если вы хотите остаться во Франции, то я не против вам помочь. Могу сходить с тобой в префектуру, если нужно.

– Ок, спасибо, я скажу тебе, если будет нужно.

Я осторожно поинтересовалась, в честь чего такая доброта, ведь до этого он слал мне по почте проклятия, написанные совершенно детским языком, на которые я просто не отвечала.

– Так тогда я был зол, это нормально.

– Ок. Спасибо.

Вскоре я и правда отправилась в префектуру, чтобы получить вид на жительство. Для этого нужно было прийти туда в шесть утра и простоять в очереди три часа снаружи, а потом еще несколько часов ждать своей очереди внутри. Я никогда не была настоящим эмигрантом с административной точки зрения. Моя эмиграция в Израиль была адски тяжела морально, да и физически, я скучала по дому. Каждую ночь мне снился Киев. Я ненавидела все и всех вокруг, но я никогда не торчала в каких-то очередях, чтобы получить бумаги, всегда имела такие же права, как местные жители.

Стоять три часа в очереди под стеночкой, когда тошнит от антидепрессантов и зарубает паническая атака – удовольствие ниже среднего. В этот день я попросилась ночевать к Гаю, чтобы мне встать очень рано и уйти, а Роми пойти в школу вместе с его детьми. Я встала на рассвете, оделась потеплее – хоть на улице было лето, ночью было прохладно. Я припарковалась у черта на рогах, хотя потом обнаружила, что в шесть утра проблем с парковкой нет.

Под серым мрачным зданием префектуры уже стояло много народу, очередь была метров на 60. Люди вели какой-то список и были очень вежливы и корректны. Большинство составляли мужчины – в основном арабы и африканцы. Надо бы поставить в эту очередь моих русскоязычных знакомых израильтян и не только. Русскоязычные по всему свету почему-то позволяют себе говорить об африканцах и арабах, не стесняясь в выражениях. Они совершенно спокойно называют их черножопыми, ленивыми обезьянами и все в таком духе, хотя себя они не называют «жидовскими мордами» или «вонючими русскими свиньями». Кроме того, они совершенно уверены, что имеют намного больше прав на проживание в Европе или в Штатах, чем «все эти черножопые обезьяны». Так вот, не мешало бы им увидеть, как эти люди, совершенно без всяких представителей власти поблизости, соблюдают идеальный порядок в очереди и предельно вежливы друг к другу. А ведь мужчины могли бы оттеснить женщин в сторону, например, да и вообще устроить любой беспредел.

Наконец мы зашли в здание, и там уже можно было ждать сидя на стульчике. В результате мне не хватило одной из бумажек, и нужно было принести оригинальное удостоверение личности Жоффруа. Я была уверена, что он мне его не даст, и стала жутко паниковать. Но, к моему удивлению, он не поленился принести мне документ на вокзал Сен-Лазар, в другой конец города. Со второго раза у меня получилось пройти этот кошмар, и я почувствовала себя спокойнее. И вот настал день, когда на работе мне должны были предъявить все претензии. Это было похоже на казнь. Мы зашли в кабинет, со мной был парнишка-венесуэлец, которого недавно выбрали в профсоюз. Он должен был представлять мои интересы, но по факту не очень-то он их представлял. Мари и Педро стали говорить, какой я была никчемной, что мои проекты велись сами собой, и клиент, с которым я работала, с самого начала постоянно на меня жаловался. Я возразила, что мы очень хорошо сотрудничали с этим клиентом, но они ответили:

– Людям просто неудобно высказывать претензии напрямую. Я лично видела эти мейлы, там все написано.

Убедить меня в том, что я полный ноль и дерьмо, никому и никогда не составляло труда. Я была так подавлена и мне было так стыдно, что я даже забыла сказать про постоянные оскорбления Карин. Когда я наконец смогла ввернуть про это хоть слово, они мне заявили:

– Нас совершенно не касаются твои личные отношения с Карин.

– Но, может быть, они касаются суда, я уверена, что в соответствии с французским законодательством начальник не имеет права так обращаться с подчиненным.

Услышав про суд, они совсем разозлились. Мне сказали, что я скоро получу письмо об увольнении и после этого могу больше не приходить в офис. На этом мы разошлись.

Когда мы вышли из здания, Кристиан (молодой венесуэлец) сказал мне:

– Слушай, они тебе точно не дадут ничего, кроме этих трех месяцев. Если тебе еще придется ходить в офис, это тебя убьет.

– Еще посмотрим, – ответила я то ли ему, то ли самой себе.

Финал, который на самом деле совсем не финал

По дороге домой в жарком вагоне поезда я звонила адвокату. Адвокат хотел еще денег. Было ощущение, что меня окружили со всех сторон. Казалось, что надо проскочить какое-то игольное ушко эволюции, чтобы остаться сейчас во Франции. Фактически у меня не было на это никаких законных оснований – сюда я приехала с мужем-французом, потому что получила здесь работу, а теперь ни того ни другого у меня не было.

Хотела ли я во что бы то ни стало жить во Франции? Вариант возвращения в Израиль не был таким уж страшным, ведь я – не беженец из Судана. Но его было не так легко воплотить в жизнь чисто технически. Возникала масса вопросов. Где жить? Где работать? Как переехать? Да и что там будет? Я ведь уже знаю. Да, мне хотелось остаться, если получится. Остаться и вернуться, если захочу сама.

Когда мне выдали временный вид на жительство, я собралась с силами и серьезно поговорила с Мари. Я объяснила ей, что я во Франции одна с дочкой, что в Израиле я все продала и мне очень нужны деньги либо на возвращение, либо на попытку найти новую работу здесь. И она сказала, что выбьет мне увеличенную компенсацию. К тому же в офис можно было больше не ходить.

С Гаем мы не переставали видеться, и мой план оставаться только друзьями провалился, потому что мы не смогли, или, вернее, я не смогла отказаться от секса с ним. Я не помню за собой подобной одержимости именно сексом с кем-либо. Я просыпалась и думала о том, что я хочу, чтобы он был рядом, и это немедленно заводило во мне совершенно физиологические механизмы, и весь мой день проходил на фоне этого желания. Прямо как пишут в идиотских порнорассказах, которые всегда смешили меня. Не знаю, была ли это какая-то компенсация организма за отрицательные эмоции, пережитые в этот период, но мне она была очень нужна. И несмотря на то что он все еще не расстался с Лейлой и она мельтешила где-то на фонах, мы проводили вместе почти все время и занимались сексом в любой удобный момент.

Я рассылала резюме, мне даже приходили ответы. Настроение потихоньку приходило в норму, я бросила антидепрессанты и не заметила никакого дискомфорта. Жизнь начала как-то раскрашиваться. Настала пора детских спектаклей в честь окончания учебного года. Жоара сказала мне, что Гай и его дети выступают в нашем деревенском клубе. Мы с Роми пошли их поддержать. По дороге Гай осторожно предупредил, что там будет Карин. Я сказала, что мне на это глубоко наплевать.

В небольшом светлом зале стояло пианино, а за ним рядами были расставлены стулья для слушателей. Мы с Роми сели в сторонке, но через некоторое время зал заполнился, и Гай с детьми оказались рядом с нами. Карин сидела в другом конце зала и злобно зыркала. Я смотрела на нее спокойно. На мне было красивое летнее платье, я была подкрашена, волосы лежали отлично. Я наконец могла не бояться ее, и мне было даже приятно смотреть на ее позеленевшее от злобы лицо. Потом начался концерт. Руководитель клуба весьма торжественно объявлял каждого исполнителя, а люди хлопали и слушали в полной тишине. Гай тоже выступал, он играл на гитаре. Он вдруг жутко разволновался, у него покраснела шея. Я прямо чувствовала напряжение.

– Эй, ты чего? Это всего лишь концерт в деревенском клубе. Все будет отлично.

– Да я сам не понимаю, отчего так переживаю. Я смотрю, я единственный взрослый из выступающих.

– Ну нет, вон та дама играет на пианино.

Потом бедняга Гай пошел на сцену, и у него получалось не очень, или это так и должно быть, когда играют на гитаре, я не знаю. Так как всех играющих снимали на видео, я решила снять его тоже. Я встала и стала снимать его, и, хотя в какой-то момент место на телефоне у меня кончилось, я делала вид, что снимаю дальше. Я просто физически чувствовала, как корежит от этого Карин. И, ей-богу, это самое меньшее из того, что она заслужила.

Потом мы вместе с преподавателем гитары отправились к Гаю в сад ужинать. Было весело, мы все по очереди играли на гитаре, даже я попробовала. Это оказалось пренеприятно и больно. Гай рассказывал:

– Я так переволновался, что просто ничего не видел перед собой. А ведь я был на линии огня, в меня стреляли, и я так не боялся.

Я расхохоталась:

– Неужели под вражеским огнем не так страшно?

– Ну там я как-то привык.

Потом мы ходили на летнюю вечеринку-концерт, которую устраивали приятели Гая: пара пожилых интеллектуалов жила этим летним праздником в течение всего года. Там стояла настоящая сцена и выступали три группы. Огромный сад был заставлен палатками с угощением, которое принесли сами гости. Было много людей всех возрастов: молодежь в сторонке курила траву, пожилые налегали на вино и пироги, дети играли в нижней части сада. Роми и Адам, правда, частенько прибегали к нам жаловаться друг на друга. Под конец вечеринки я разговорилась с двумя немолодыми парижанами – типичными французскими старичками с аккуратно повязанными шейными платками. В семидесятые они были корреспондентами Le Monde в Израиле и утверждали, что помнят, что такое «мошав»:

– Это наскоро построенные солдатами домики, такие военные поселения посреди лесов.

– Нет же, – смеялась я, – это уже совсем не так. Это буржуазные поселки, вроде вот этого, где живут горожане, которым надоела городская суета.

Но старики со мной не соглашались…

В конце вечера зажгли гигантский костер, и мало что на свете так красиво, как летящие в темно-синее летнее ночное небо яркие огненные искры.

Гай помог мне исправить резюме и обучил меня азам классического ведения проектов. Вакансий в Париже и округе было очень много. Довольно скоро одна из компаний заинтересовалась мной. Сидя в бассейне или в саду, мы с Гаем разыгрывали по ролям предстоящее собеседование. Мы отработали собеседование по-английски, по-французски, проговорили все детали. Было забавно, когда он изображал нанимающего меня босса. Должна сказать, что, если в чем я и достигла настоящего профессионализма, так это в поиске работы и прохождении собеседований. Однако по-французски мне этого делать еще не приходилось.

Итак, я поехала на собеседование. Оно ничем не отличалось от собеседований, которые я проходила в Израиле. В течение часа играть роль уверенной в себе профессионалки не составило для меня труда. Я даже сама удивлялась тому, как складно я говорю.

Вскоре мне прислали довольно сложный тест на английском, а потом назначили еще одно собеседование по скайпу, на этот раз на английском языке. Я пошла к Гаю, чтобы говорить с потенциальными работодателями из его кабинета – не хотелось, чтобы Мишка залаяла посреди делового разговора. Собеседование с кадровичкой из Штатов длилось бесконечно долго, прежде чем, лучезарно улыбаясь, она сообщила мне, что я прошла.

Когда собеседование наконец закончилось, я побежала, стянула платье и, оставшись в купальнике, прыгнула в бассейн к Гаю.

– Я прошла! Ты представляешь?! Спасибо тебе за помощь!

Он посмотрел на меня как-то очень внимательно.

– Ты понимаешь, что ты крутая? Да ты просто суперски сильная и мегакрутая! Ты пережила такой жуткий кризис совсем одна и так мужественно!

– Ну не одна, если бы не ты, Ирка и Нинель, я бы точно сдохла.

– Ты супермолодец, поверь мне.

А потом меня позвали на последнее собеседование, и, похоже, дело было в шляпе, оставалось только услышать окончательный ответ.

После этого я отправила Роми в Израиль, Гай с детьми уехали в Испанию, а новая приятельница пригласила отдохнуть в свой домик в Трувиль. Целыми днями я валялась под желтым полосатым пляжным зонтом, наблюдая отлив такого непривычного для меня холодного моря. Я бродила по узким улочкам, слушая бесконечные жалобы чаек. Невозможно было прекратить любоваться каждым уголком этого игрушечного городка. Я мечтала, как поселюсь в одном из домиков и стану писать книги. Как бы это было прекрасно. Леля, моя новая подруга, правда, сказала, что зимой здесь очень тоскливо и никого нет, но мне казалось, что зимой даже лучше. Я так и видела себя бредущей по этим узким живописным улочкам с багетами под мышкой, укутанной в шарф и теплую куртку. Я бы наверняка со всеми познакомилась и здоровалась.

Я смотрела на людей вокруг и думала о том, как отличается их жизнь от моей, ведь между нами пропасть. Я думала о том, что я советская девочка, которая читала о подобных местах в заграничных книжках и никогда бы не поверила, что сама когда-нибудь буду ходить по этим местам.

В роскошную гостиницу у моря вошла стройная загорелая женщина лет тридцати пяти. На ней было красивое, весьма сдержанное платье. Она была аккуратно причесана и не накрашена. Она поправляла волосы, придерживая дверь. Все эти короткие движения было сделаны ею не то чтобы нервно, но слегка озабоченно. Она явно думала о своем. Было видно, что для нее это рутина, что отдыхать в этом очень дорогом отеле в таком красивом месте для нее самое обычное дело, и она не обращает на все это никакого внимания. Я только представила себе на минуту, какой разной была ее и моя жизнь. Я, конечно, не знаю этой женщины, и, возможно, она совсем не та, за кого я ее принимаю. Но, скорее всего, она была француженкой из зажиточной буржуазной семьи, которая с детства ездит сюда отдыхать в середине лета, потом перемещается в Италию, а зимой – на горнолыжный курорт. В ее жизни, несомненно, тоже есть трудности, там возможны развод и непослушные дети, но все же между нами пропасть. Она наверняка никогда не мучается по ночам мыслями о том, чем заплатит за квартиру через месяц, если не найдет работу.

А вот две женщины в хиджабах и длинных платьях поверх брюк стоят по колено в воде и зовут своих шестилетних сыновей, которые имеют право наслаждаться купанием в море, в отличие от своих матерей. Прилипшая к телу мокрая одежда наверняка очень противная, видно, как она мешает женщинам ходить, как им жарко. У них тоже совсем другая жизнь. Мы все находимся в считаных метрах друг от друга, а между нами пропасти. Но если бы мы сели вместе попить кофе, то, скорее всего, оказалось бы, что никаких глобальных различий и нет. И мы прекрасно понимаем друг друга.

Я провела в Нормандии три замечательных дня, дни – за прогулками, вечера – за разговорами и вином в маленьком уютном домишке. А затем я вернулась в свою деревню совершенно одна. Мне предстояло пробыть в одиночестве около трех недель. Никогда в своей жизни я не была так долго наедине с собой. Такое впечатление, что судьба усадила меня на стул и сказала: «А теперь отдохни и хорошенько подумай обо всем».

Я боялась, что впаду в депрессию, особенно в день рождения. Мне предстояло в одиночестве отметить свои сорок пять. Потом вместе с Нинель и Лин должна была вернуться Роми, а за день до них Гай и его дети. Я очень ждала их, но и в одиночестве ничуть не грустила. На каждом окне моей квартиры ласточки свили по два гнезда и сновали туда-сюда. Я посадила алую герань на каждом подоконнике и каждый день видела с утра синее небо, красные цветы герани, ласточек и увитый крупными розами старинный дом напротив.

Вскоре я позвонила в компанию, с которой вела переговоры, и мне сообщили, что я принята и могу приступать к работе в конце августа. Я вскочила, как была, голая, с кровати и стала прыгать по квартире и орать:

– Кто молодец? Я молодец! Я молодец!

Затем я, конечно, всех обзвонила, чтобы сообщить им радостную новость. И потянулись мои свободные дни. Я не могла позволить себе просто отдыхать, а спланировала свое время так, чтобы заниматься французским и английским и изучать управление проектами. Но все равно свободного времени было много. Один за другим в моей жизни вдруг возникли новые знакомые. С кем-то меня свели мои израильские друзья, с кем-то я познакомилась сама. Среди них были и русские жители Парижа. Все, с кем свела меня судьба, были совершенно очаровательными людьми с отличным чувством юмора. С одной из новых приятельниц я и провела свой день рождения.

Я часто ездила в Париж, а в непогожие дни с удовольствием оставалась дома, начала наконец писать. Мои статьи стали публиковать в израильском русскоязычном журнале. Мне это очень льстило. Я даже втянулась и привыкла к этой тишине, одиночеству и спокойному творчеству. Впервые в жизни я почувствовала доброту и сочувствие к самой себе. И только серая стена в моей гостиной и некрасивая разнокалиберная мебель все еще удручали меня. Если в Израиле мне мешало отсутствие красивого за пределами моей квартиры, то здесь было все наоборот. Красиво было везде, кроме моего дома.

Так шли мои свободные одинокие дни, я много гуляла по вечернему летнему Парижу с кем-нибудь из новых друзей и не могла поверить своему счастью. Париж, лето, и не надо никуда уезжать и возвращаться. Я здесь живу.

В какой-то момент Гай, который совсем пропал на время отпуска, написал мне, что очень скучает. Ему это было совершенно несвойственно. Я написала, что скучаю тоже, но это была неправда. Мне было так хорошо, что я ни по чему и ни по кому не скучала. Вскоре он вернулся с детьми. Вместе с ним вернулись секс, ревность, споры, разговоры о том, как он не может никому доверять и связывать себя какими-либо обязательствами. Я злилась на себя за то, что этот разговор вообще произошел. Мне было так мирно и интересно с собой самой, и я недоумевала, зачем же мне понадобилось выяснять отношения. Следующей ночью я поехала забирать девчонок из аэропорта. Помню, с каким удовольствием я надела летние светло-розовые брюки, бордовые лаковые мокасины, тельняшку и легкий темно-синий пиджак. В Израиле не существует погоды, когда можно так одеться: летом слишком жарко, зимой слишком холодно. Наутро мы с Роми и собакой Мишкой гордо показывали Нинель и Лин свою деревню, лес и озера. Потом мы с Нинель начали готовиться к моему дню рождения, который уговорено было праздновать у Гая. Гай и Нинель отлично спелись, они весело и споро колдовали на кухне, потом приехала Леля с мужем, дети играли в саду, и все в этот вечер было идеально. Я видела, что моим друзьям симпатичен Гай, что он радушный и обаятельный и нравится мне все больше и больше. Я четко осознавала, что совершенно счастлива.

Было нелегко снова привыкнуть к людям дома. К тому же нас вдруг стало четверо. Дети иногда ссорились, но постепенно притерлись. У Нинель все было четко спланировано. Она из тех путешественников, которые составляют четкий план и покупают всюду билеты заранее, проштудировав предварительно горы текста в интернете. Я же из тех путешественников, которые за несколько дней до поездки еще не знают, что они куда-то едут. Так мы и сосуществовали. Мы заказали билеты заранее в Версаль и в парк Астерикс, и в оба эти дня дождь шел не переставая. Но поездка в Версаль все равно была хорошей. Мы поехали с девчонками и с Гаем, Нинель, правда, переживала о том, что Гай не сможет туда попасть без заказанных заранее билетов, но билеты покупались ровно за две минуты в автоматической кассе, которыми давно снабдили все большие музеи Парижа. Я пыталась объяснить это Нинель раньше, но, когда она в организационном запале, спорить с ней бесполезно.

Мы гуляли под зонтами по парку перед замком, Нинель рассказывала девочкам про королей и королев от Людовика XIV до принцессы Дианы. Мы с Гаем уединялись в маленьких аллейках, целовались и болтали о своем. В какой-то момент, уж не помню к чему, я сказала, что очень люблю Барселону.

– Может, нам поехать куда-нибудь вместе? Вот в Барселону, например? – предложил Гай.

Как говорила моя любимая Керри Брэдшоу, маленький шаг для человечества, большой шаг для Гая.

– Ну давай, а когда? Роми должна будет провести неделю со своим отцом в октябре.

– Я проверю, как у меня получается с детьми.

– Хорошо.

Мы планировали остаться в Версальском дворце до вечера и посмотреть салют, но устали от дождя и отправились домой. Устроили вечер устриц и морепродуктов. Для любого туриста из Израиля это обязательная программа, и уж точно для такого гурмана, как Нинель. Было очень уютно сидеть в просторной столовой, выходящей окнами в сад, слушать шум летнего дождя за отличным ужином, который найдешь не во всяком ресторане. Мы все трое любим готовить, и получилось очень вкусно. Поздно вечером я улизнула ночевать к Гаю.

Потом мы вернулись в Нормандию, но уже вчетвером, и снова были чайки, море, солнце, полосатые пляжные зонты и нарядные домики, устрицы, белое вино, болтовня, смех. После возвращения в Париж мы исколесили окрестности вокруг нашей деревни в долине Вексан и, конечно же, обошли все достопримечательности Парижа. Мы очень сроднились за это время.

Через пару недель Нинель и Лин вернулись в Израиль. Я вышла на работу. Меня хорошо приняли в маленькой фирме, все сотрудники которой как будто соскочили с экрана французской комедии, настолько типичными французами все они были. У меня был ворох прекрасных нарядов, которые мне по дешевке продала Леля. После переезда из Израиля у нее случился приступ шопомании, потому что, как и все новоприбывшие, она постоянно чувствовала себя неуместно или не по погоде одетой. А сейчас она успокоилась и многие вещи решила продать. Кроме того, она стала веганкой и решила избавиться от всех вещей из кожи. Как я ни убеждала ее, что корова уже не склеится назад, она была непреклонна. Теперь одеваться утром на работу было особенным удовольствием.

Наступило первое сентября, и Роми вернулась в школу. Я провожала ее, одетая в дорогущее шелковое черное платье с кожаными вставками. Мне было приятно перехватывать на себе взгляды других родителей и особенно пап. Мы шли вместе с Гаем и детьми и, конечно же, встретили Карин, злобно зыркающую из-под толстенных очков. Мы прошли мимо нее, делая вид, что незнакомы.

Роми зашла в школьный двор, и со всех концов двора к ней бросились ребята с криками: «Роми, ура! Роми, как здорово, что ты не уехала в Израиль! Мы так волновались, что ты не придешь!» Девочки бросились ее обнимать. Скажу честно, что здесь я слегка прослезилась.

Я получила обещанную компенсацию от фирмы, из которой меня выжила Карин. На часть этих денег я обставила квартиру по своему вкусу и избавилась от серой стены. Я наконец полюбила свой дом. Через два месяца мы с Гаем съездили на неделю в Лондон вместо Барселоны. Я впервые в жизни ехала на скоростном поезде под Ла-Маншем, это было здорово. В Лондоне мы ходили по всяким модным ресторанам, которые, должна отметить, намного разнообразнее парижских. Лондон показался мне совсем не таким красивым, как двадцать лет назад. Да и как будешь восхищаться каким-либо городом, если живешь в Париже?

Нам было хорошо. Между нами нет пафоса молодой влюбленной пары, да и вообще Гай – военный парень и израильтянин до мозга костей. Романтика ему чужда, но мы оба остроумны и нам очень интересно вместе. Мы бродили по Сохо и по Ноттинг-хиллу, заходили в пабы, болтали, обнимались, проводили прекрасные ночи. Для людей, которые никогда не проводили наедине больше двух-трех часов, мы на удивление слаженно и хорошо провели целую неделю. А потом мы вернулись и с удовольствием разошлись по домам, благо расстояние между ними около сотни метров. Да, забыла сказать, что даже не заметила, в какой момент из жизни Гая окончательно исчезла Лейла.

Сегодня самая обыкновенная пятница. Мы с Роми встали рано и отправились по своим делам: я – на поезд, она – в школу. На улице еще темно, потому что скоро зима. Я вышагиваю по серой улице, мимо домов с ажурными балконными решетками. На мне мягкое пальто модного в этом сезоне цвета охры. Цвет такой теплый, что кажется, что пальто от этого греет еще больше. На ногах у меня новые темно-синие ботинки, высокие каблуки приятно стучат по асфальту. Я чувствую себя идеальной парижанкой.

На работе я здороваюсь со всеми по очереди, у меня есть офисный друг Наджеро, молодой красавчик мулат, который ежедневно делает мне комплименты. Я отшучиваюсь. Потом созваниваюсь с программерами из Питера, мы вместе решаем всякие задачи. Народ в офисе разный: есть молоденькая красавица Агата – с ней я дружу и хожу курить, она явно спит с директором, импозантным дядькой пятидесяти лет, есть бессменная активистка-крикуха Мелани, с нее писали персонаж Шурочки из «Служебного романа», у них даже похожие прически, есть смешной очкарик Хозе, француз испанского происхождения, который мнит себя мачо. Есть прокуренный француз за пятьдесят по имени Пьер, он из тех, кто, здороваясь, действительно целует в щеку. В каждом французском офисе есть один такой, обычно престарелый и не очень привлекательный мужик, который использует французское традиционное приветствие в таких вот корыстных целях. Есть злобный дурак канадец – начальник технического отдела, он никак не может заставить работать своих французских подчиненных, которым свобода, равенство и братство, а также французские контракты не позволяют перенапрягаться. Есть немолодой гей, который всегда хитро посмеивается и всех оставляет в дураках. Так и живем.

Вечером мы с Роми идем к Гаю на ужин, который будем готовить вместе, обнимаясь потихоньку. Потом позовем детей накрывать на стол. За ужином все будут весело болтать и смеяться, особенно Роми. А после ужина мы посидим вдвоем за чаем с сигаретой у камина, дети будут играть наверху. Попозже мы все вместе усядемся на диван возле камина и будем смотреть фильм, закутавшись в пледы. Под пледами мы с Гаем потихоньку засунем руки друг другу под свитера, и я шепну ему, что я счастлива сейчас. Очень.

Чего я хочу? Я хочу, чтобы ничего не менялось. Но я знаю, что так не бывает и все обязательно изменится. Важно только понимать, что такие моменты – это подарки судьбы и, когда что-то изменится, не нужно горевать. Всегда будет другой подарок.

Content

Юлия Краковская
Всё сложно

Белка в колесе сансары

Больница

Работа

Совместная жизнь

Решение

Роми и ее отец

Моя семья

Отъезд

Красные лампочки

Франция

Карин & Жоффруа

Зима

Новый год

Визит домой

Примирение

Переезд на новую квартиру

Гай

Избавление

Передышка в Израиле и возвращение во Францию

Месть

Финал, который на самом деле совсем не финал